Аньес Мартен-Люган

Отель «Дача»

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Éditions Michel Lafon, 2021, La Datcha

© Pauline Darley, Le Crime Productions SAS, cover photo

© Н. Добробабенко, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО «Издательство Аст», 2022

Издательство CORPUS ®

* * *

Автор бестселлера «Счастливые люди читают книжки и пьют кофе» Аньес Мартен-Люган неизменно входит в десятку самых читаемых французских авторов. «Отель «Дача» – роман о том, как человек может сам построить свое счастье. Двадцатилетняя Эрмина, выросшая в детском доме, после долгих мытарств поступает на работу в провансальский отель с русским названием «Дача». Здесь ей предстоит узнать, что такое семья, человеческое тепло и всепоглощающая любовь.

* * *

Аньес Мартен-Люган – мастер возвращать людей к жизни.

Lire

Романистка необычайно тонко и умело ведет рассказ о преодолении психологической травмы и обретения веры в себя.

La Parisien

«Дача» родилась из моей потребности в ней, из моей неотступной мечты в тревожное время, которое нам всем выпало пережить. Я долго искала и наконец нашла место, где могла бы вновь обрести все, чего мне остро не хватало, в окружении моих персонажей, которых я так люблю, с их силой и слабостями, горестями и испытаниями. Место, где можно предаться ностальгии и вполне насладиться ею. Место, где люди обнимаются и танцуют, где свободно выплескивается радость.

Аньес Мартен-Люган

* * *

Гийому, Симону-Адероу и Реми-Тарику:

не важно, где я, – пока вы со мной, я дома.

Дача – загородный дом, обычно для летнего отдыха.

Толковый словарь русского языка С. И. Ожегова

Тогда началась волшебная сказка, и во мне впервые пробудилась та любовь, которой суждено было длиться всю мою жизнь[1].

Marcel Pagnol

La Gloire de mon père

От автора

«Дача» родилась из моей потребности в ней, из моей неотступной мечты в тревожное время, которое нам всем выпало пережить (и которое для нас еще не закончилось).

Прошлой весной резкий упадок сил из-за сложившейся ситуации едва не парализовал меня, но, главное, мне не удавалось воспользоваться этим вынужденным перерывом и начать писать. Поэтому я принялась размышлять. О том, чем хотела бы поделиться, об истории, которую расскажу в следующем романе. В романе о том, что будет «после». Или, если получится, в «романе-встрече» после разлуки…

Я долго искала и нашла убежище, место, где могла бы вновь обрести все, чего мне остро не хватало, в окружении моих персонажей, которых я так люблю, с их силой и слабостями, горестями и испытаниями. Место, где можно предаться ностальгии и вволю насладиться ею. Место, где люди обнимаются и танцуют, где свободно выплескивается радость.

Когда я впервые переступила порог «Дачи», мне показалось, будто я «распахнула ставни», вырвалась из ночной тьмы…

Представьте себе летнее утро, вы просыпаетесь, вокруг легкий полумрак, вы догадываетесь, что солнце поднялось, а на улице довольно жарко – не слишком, но вам уже понятно, что день будет прекрасным. Вы встаете, открываете ставни, и свет окутывает вас нежным сиянием, вы улыбаетесь, и вы живете… Да, в такие минуты я улыбаюсь, я счастлива, и я снова живу…

Желаю вам приятно провести время в отеле «Дача»… Пусть оно будет таким же радостным и волнующим, как у меня.

Аньес Мартен-Люган

Пролог

Я вконец устала и насквозь промерзла. Очередная ночь на улице. Вообще-то я уже три года как перестала вести счет таким ночам. Что я, интересно, вообразила? Что стоит мне пересечь Францию, голосуя на дорогах, и все мои проблемы уладятся как по мановению волшебной палочки, потому что я сменю регион? Верить в это очень хотелось, и я цеплялась за любой, самый крошечный намек на надежду. За любую мелочь, едва различимую крупинку, благодаря которой снова захочу сражаться, снова захочу жить. Однако, надо заметить, я не была наивной невинной овечкой, отнюдь. В двадцать один год я уже чувствовала себя старой и сломленной. Когда я достигла совершеннолетия, меня озарила блистательная идея: чтобы отыскать мать, я ускользнула от внимания социальных служб. Скрыться-то я скрылась, а толку? С тех пор я была предоставлена самой себе и справлялась, как могла. На меня сыпались удары, я отбивалась, когда требовалось. Постоянная готовность дать отпор вошла у меня в привычку едва ли не с самого рождения.

Чтобы поесть и не каждую ночь проводить на улице, я не гнушалась ничем, лезла в любую грязь и все меньше уважала свое тело. Шло время, и ситуация, в которую я попала, делалась все опаснее. Наступил момент, когда необходимость где-то отсидеться стала вопросом выживания. Я надеялась, что еще не слишком поздно. Сработал инстинкт самосохранения.

Он-то и велел мне зайти в первую попавшуюся забегаловку, оказавшуюся на моем пути. Мне срочно надо было согреться. Нескольких монет у меня в кармане хватало на чашку кофе. Я выбрала стол, с которого просматривался зал, попросила принести кофе и стала ждать. Я любила слушать разговоры в кафе, это меня успокаивало и позволяло мечтать о других жизнях, не таких, как моя, даже если зачастую они тоже не были такими уж развеселыми. Преимущество фантазий заключалось в том, что, пока они длились, я не думала о своем положении и была не такой одинокой. Чтобы выпутаться, мне постоянно приходилось быть начеку. Накануне вечером меня высадили у вокзала в Кавайоне. Я похвалила себя за то, что в школе не была совсем никчемной ученицей и сумела примерно сориентироваться по карте. Однако до меня почти сразу дошло, что здесь мне ловить нечего. Я попала в бистро, куда приходили местные, деревенские жители, чей язык точно не был мне знаком. Обычно я имела дело с мелкой шпаной, они корчили из себя уголовных авторитетов, которыми, вполне возможно, станут в будущем, причем даже в ближайшем. А эти мужчины и немногочисленные женщины вели себя просто и искренне, к чему я не привыкла. Хуже того, я чувствовала себя беспомощной перед их доброжелательностью. Ведь я привыкла всегда и ко всем относиться с подозрением. Моя жалкая личность, в свою очередь, привлекла внимание местных. Наверняка они тоже выдумывали всякие истории про меня. Я, конечно, старалась выглядеть прилично – у меня все же сохранились остатки достоинства, – однако мой внешний вид говорил сам за себя. Я куталась в большое черное пальто, которое заодно служило мне одеялом и не очень согревало, сапоги – несколько лет назад они упали с проезжавшего мимо грузовика, и я подобрала их – с гордостью демонстрировали свою долгую службу на пройденных дорогах, мое лицо было не слишком чистым, глаза так устали, что краснота заползала на голубизну радужки, грязные темно-русые волосы были небрежно собраны в пучок. Не стану уж описывать рюкзак, который я прислонила к ногам, как самое ценное имущество, каковым он, безусловно, являлся: в нем было все, чем я владела. Я ненавидела вызывать жалость. Но что заслужил, то и получаешь. В данный момент мне требовалось только одно: найти решение, чтобы не застрять здесь.

Допив кофе, я направилась к стойке с последними монетами, зажатыми в кулаке.

– Извините, не подскажете, кто-нибудь собирается ехать в Марсель, Тулон или Ниццу? – спросила я хозяйку как можно более вежливо. – Все равно куда, я только хочу попасть в большой город, чтобы найти работу.

И крышу над головой… Но об этой мелочи я предпочла умолчать.

– Ищешь работу? – неожиданно обратился ко мне мужчина лет шестидесяти с хриплым голосом.

– Ой, Джо, привет! А я тебя не заметила, – воскликнула хозяйка.

Он кивнул в ответ, продолжая изучать меня. Его мощное сложение и искореженная физиономия боксера произвели на меня впечатление, но я постаралась скрыть это.

– Сколько тебе лет, девчонка?

– Двадцать один.

Он вздрогнул, я не поняла почему.

– Действительно хочешь поработать? По первому впечатлению, сил у тебя немного, ты похожа на кролика, ослепленного светом фар.

Я сдержалась и не послала его. Надо оставаться учтивой.

– Зависит от того, что вы мне предложите.

– Мне нужна горничная в гостиницу.

Я ни на что особенное не претендовала. Для меня это была непозволительная роскошь. Мой приоритет – выжить. Интуиция подсказывала, что этот мужчина не даст мне возможности взвесить все за и против. Надо было как-то выиграть время, успеть поразмыслить, оценить его. Мое доверие не завоевывалось одним щелчком пальцев.

– А где она, эта ваша гостиница?

– За городом, километрах в двадцати отсюда, ты вряд ли знаешь это место.

Он был прав, но иногда нахальство становилось единственным доступным мне оружием. Я вздернула подбородок:

– Вы все же скажите.

– В Гульте.

– В Гульте есть где переночевать?

– У нас ты получишь постель, еду и душ.

Спорить с такими убедительными аргументами я не могла. Кровать, место, где я буду в безопасности, не буду голодать и смогу помыться.

– А что я должна буду делать за это?

На его лице проступила ироническая ухмылка, не лишенная оттенка грусти. Может, я его обидела, намекнув, что от меня, наверное, ждут чего-то еще? Выходило, что мы все-таки живем в разных мирах.

– Честно вкалывать и не жаловаться на сверхурочные.

– И все? Никакой подставы, ничего такого…

– И все. Не беспокойся, от тебя потребуется только быть честной и работать.

Настанет день, когда мне придется заплатить за эти щедроты. В реальной жизни щедрых людей не бывает.

– Когда вы хотите, чтобы я начала?

– Завтра. Поедешь сейчас со мной, устроишься, помоешься, выспишься, поешь, а потом будешь полгода вкалывать. Если справишься, естественно…

– Мне приходилось заниматься вещами и похуже, чем уборка.

– Охотно верю.

Мы с вызовом уставились друг на друга. Его предложение было более чем странным, оно должно было меня напугать. Нельзя идти за невесть откуда взявшимся мужчиной, предложившим тебе работу в своей гостинице. Все, абсолютно все, было подозрительным. Но в самой глубине души я чувствовала, что могу или даже должна довериться ему. Несмотря на изрезанное морщинами лицо и жесткий взгляд – на таких я в своей жизни насмотрелась, – в нем было что-то обнадеживающее.

– Я пойду с вами.

По его лицу как будто промелькнула тень облегчения, но это произошло так быстро, что я не была уверена, правильно ли поняла. Я даже не успела среагировать и уж тем более уяснить, на что согласилась, как он хлопнул в ладоши, давая сигнал к уходу, и сгреб мой рюкзак, причем так, словно тот ничего не весил. Кивнул хозяйке за стойкой и направился к выходу.

– Беги, – поторопила меня женщина. – Джо не отличается терпением.

Я побежала за незнакомцем, который уводил меня неизвестно куда. Он перешел через дорогу, не проверяя, следую ли я за ним. С другой стороны, моя жизнь была в его руках, так что он догадывался, что я не отстану от него ни на шаг. Подойдя к огромному пыльному внедорожнику, он небрежно швырнул эту мою жизнь на заднее сиденье и сел в машину, по-прежнему не обращая на меня внимания. Возле автомобиля я на мгновение заколебалась. У меня оставался последний шанс схватить рюкзак и умчаться со всех ног.

– Это не ловушка, – сообщил он, не удостоив меня взглядом и уже взявшись за руль.

– Я вас не знаю.

Он как-то удрученно посмотрел на меня:

– Поехали, и если тебе у нас не понравится, обещаю отвезти тебя, куда захочешь. Только куда ты пойдешь в этих больших городах, о которых говоришь? Голову на отсечение даю, что ты там никогда не была. Тебя там кто-то ждет? Там тебе найдется где спать? Я для тебя не больший незнакомец, чем те, на кого ты наткнешься в большом городе.

– Подъезжаем.

Я задремала от усталости и оттого что мы всю дорогу молчали. Интересно, который час? Он весь день возил меня с места на место и только просил оставаться в машине, когда выходил из нее. Единственный раз он обратился ко мне, протягивая сэндвич, и заодно объяснил, что еще не сезон и гостиница закрыта – весна только начиналась, – поэтому нужно будет все привести в порядок к приезду клиентов, которые ожидаются меньше чем через неделю. Солнце уже висело низко и просвечивало сквозь голые пока ветви деревьев. Он свернул с шоссе. Дома были разбросаны по безлюдным окрестностям, насколько хватало глаз. Этого-то я и опасалась. Я буду отрезана от всего. И доказательство тому – пришедшее в запустение селение, попавшееся нам по пути. А потом машина съехала на узкий ухабистый проселок. Не заметь я вдали огромное строение, подумала бы, что он сейчас завезет меня вглубь леса и разрежет на куски.

– Мы в горах! – вырвалось у меня помимо воли, когда я запаниковала из-за открывшейся передо мной картины.

Он расхохотался, искренне и бесхитростно.

– Так ты, девчонка, не представляешь, где находишься?! Вон там, на севере, – он махнул в сторону высившейся вдали безлесной, покрытой снегом вершины, – гора Ванту, «Гигант Прованса», и Воклюзские горы. А на юге Люберон. Я тебе как-нибудь покажу.

Вообще-то мои географические познания были весьма скудными. Я только усвоила, что мы находимся в Провансе. А он больше не обращал на меня внимания и сосредоточился на дороге. Мы въехали в кипарисовую аллею, и он резко сбавил скорость, уставившись перед собой и как-то вдруг погрузившись в свои мысли. Вдали, по обе стороны от нас тянулись поля лаванды и оливковые рощи, мелькали виноградники. Я была потрясена. Никогда бы не поверила, что это так красиво и так успокаивает. Я ожидала, что деревенский пейзаж покажется мне пугающим, а сейчас я была бы рада, если бы он остановил машину и позволил мне прогуляться на природе, которая всегда была для меня чужой. Мы проехали вдоль стены, сложенной из камня, со старым дорожным указателем. Этот человек не обманул меня. Он действительно был владельцем отеля, причем немаленького, судя по открывшейся перед нами монументальной аллее. Мы въехали в огромные ворота из кованого железа и покатили к дому, а навстречу нам то и дело попадались грузовички рабочих и садовников. Он опустил стекло и всякий раз притормаживал, чтобы поприветствовать каждого и спросить, успевает ли тот к сроку. Все разговаривали с ним весело, но уважительно, повторяя «без проблем, до завтра, хозяин». Еще через несколько минут он остановился на парковке и выпрыгнул из автомобиля. Я последовала его примеру, не дожидаясь разрешения. Ноги затекли, ведь я несколько часов кряду просидела в одной и той же позе.

– Подожди здесь, попробую найти жену. Она займется тобой.

Я даже не успела ничего сообразить, а он уже вытащил мой рюкзак и шел с ним по двору. Потом вошел в гостиницу через большую деревянную дверь и исчез из моего поля зрения. Я застыла на месте, настороженно озираясь, и вдруг почувствовала себя будто под гипнозом, не понимая, грозит ли мне что-то или же я в полной безопасности. Такое со мной случалось не часто, и я была под сильным впечатлением. Прежде всего, должна признать, от этого мужчины, но и от гостиницы тоже. Я больше привыкла к обшарпанным домам и к хозяевам размещенных в них ночлежек. А этот человек привез меня в какое-то фантастическое место, такого я никогда в жизни не видела, да что там, я даже не подозревала о существовании чего-то подобного. Сам по себе отель был импозантным, величественным: каменные блоки, большие ставни, огромные платаны вокруг всего двора, фонтан, казавшийся сказочным благодаря покрывавшему его мху. Я и двух дней здесь не продержусь, это место не для меня. Должна ли я прямо сразу сбежать, вернуться к своей бродячей жизни, чьи правила я выучила наизусть и в которой умею выживать? А может, надо остаться и использовать свой шанс в этом мире – чужом и незнакомом, но полном такой неожиданной и неодолимой притягательности?

– Девчонка! – позвал он. – Иди сюда.

Я подчинилась.

– Шагай в холл. Через несколько минут к тебе выйдет моя жена. Я отнес рюкзак к тебе в комнату.

Он не оставил мне возможности сбежать, и он уже уходил.

– Подождите!

Зачем я его остановила? Он недоуменно обернулся и терпеливо ждал, пока я открою рот.

– Спасибо, – с усилием выговорила я и сама удивилась, насколько искренне это прозвучало.

Он кивнул, слегка усмехнувшись, и ушел. Я проследила за ним: он двинулся к ресторану, расположенному в строении, которое когда-то давно было, по всей вероятности, амбаром, прошел вдоль террасы и исчез за углом. Я обернулась к отелю и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы набраться храбрости.

А потом я словно бросилась в пропасть: пересекла большой двор, поднялась на несколько ступенек крыльца, обрамленного цветущими олеандрами, и вошла – наконец-то – внутрь.

Холл был огромным. На стойке из светлого дерева, покрытого патиной времени, мне бросилась в глаза старинная лампа под абажуром с бахромой. Затем мое внимание привлек золотой блеск ключей в настенном шкафчике. Да, я действительно была в отеле, причем в таком, который не имел ничего общего с теми, что я знала до сих пор. Каменная лестница вела на этажи. Одна зона холла служила, наверное, гостиной для клиентов: кресла и диваны навевали мысли об отдыхе и покое, и я бы с удовольствием прилегла на один из них. Но с учетом моего невезения приглашения я вряд ли дождусь. С того места, где я стояла, мне была видна столовая, ее большие стеклянные двери вели в сад, казавшийся бесконечным.

– Сейчас-сейчас! Уже иду! – раздалось вдалеке.

Я завертела головой, пытаясь угадать, с какой стороны слышится голос. А потом из коридора, которого я до сих пор не замечала, вышла женщина в элегантном темно-синем платье. Она была красива холодной и довольно необычной красотой, черные волосы собраны в пучок, надо лбом выразительная седая прядь. Половину очень бледного лица занимали огромные золотисто-зеленые глаза. От нее веяло печалью, которая не могла не найти у меня отклика. Несоответствие между этой женщиной с ее отелем и мной потрясло меня. Я не привыкла иметь дело с такими людьми. Впечатлил и контраст между ней и ее угрюмым мужем, бывшим боксером, как я предположила. Если поразмыслить, мне он был все же ближе, чем она, хотя мы с ним едва обменялись тремя словами. Но ей-то я уж точно не ровня – и никогда не буду. И все же какая-то сила толкала меня к ней. Возможно, из-за того, что она смотрела на меня, не осуждая и не оценивая, мне больше не лезли в голову мысли, что я какой-то диковинный зверь, никак не вписывающийся в ее мир.

– Я Маша, жена Джо.

В ее нежном, но энергичном голосе проскакивал едва различимый странный акцент.

– Здравствуйте, – ответила я, робея, что было совсем на меня не похоже.

Я всегда оборонялась, притворяясь более сильной и взрослой, чем на самом деле. Но сейчас это бы не прошло.

– Джо не сумел даже сообщить мне, как тебя зовут, а ведь ты будешь работать с нами.

С нами? А разве не на нас?

– Эрмина.

– Какое красивое имя. И редкое…

У меня вырвался ироничный смешок. Реальность возвращалась на всех парах.

– Его выбрали не за красоту. Моя мать не могла ничего придумать и потому справилась в календаре. И прочла, что я родилась в день святой Эрмины.

Она с подозрением покосилась на меня. Я сболтнула лишнее. Я снова замкнулась, восстанавливая надежные защитные укрепления. Она не стала расспрашивать, только улыбнулась, причем так ласково, что я ответила на ее улыбку, сама того не желая.

– Добро пожаловать в отель «Дача».

Глава первая

Двадцать лет спустя

«А ты храбрая, девчонка…» Вовсе нет, ответила бы я Джо в эту минуту, когда стояла в прихожей, уставившись на свое отражение в зеркале. Я не узнавала себя в этом черном наряде, купленном в спешке. В «Даче» черное не носили. В «Даче» носили белое, светло-желтое, розовое, зеленое, голубое. В «Даче» одевались в цвета радости. Я бы хотела быть храброй и демонстративно явиться в цветном льняном платье. Но горе не позволило мне такую выходку. Простит ли он меня за это? Посмеется ли надо мной? Поймет ли мой гнев? Я на это надеялась, потому что в нем всегда таилось такое же негодование. Я сунула в карман черновик своего текста. Я злилась на весь свет за то, что должна была писать его и страдать, складывая слова и фразы в рассказ о его жизни. Я не хотела слышать свой ослабевший голос, когда через несколько часов буду их произносить. Но я все равно это сделаю. Ради него. Ради нее. Ради них. Ради той жизни, которая была моей и которой я обязана им.

Я захлопнула дверь своей маслобойни и пошла в сторону двора, так плотно заставленного автомобилями, что они почти загораживали фонтан. В другое время я бы безумно радовалась: отель заполнен. Только причина аншлага была плохой, неправильной. Хотя… Не будь их сейчас здесь, я бы впала в неистовую ярость. На самом деле у них у всех был правильный повод присутствовать здесь. Клиенты съехались с разных концов страны. Самые первые заняли последние свободные номера – стояла середина весны, сезон только начинался, – всех, кто появился позже, бесплатно расселили в соседние гостиницы и сдаваемые комнаты. Поди пойми, каким образом разлетелась новость. Ни у кого из нас не нашлось времени сообщить всем. Оставалось вообразить, что весть разнесли почтовые голуби…

Я кивала тем, кого встречала по пути. Никто не решался подойти ко мне, мой мрачный вид всех отпугивал. Еще рано. Мне оставалось проверить, все ли готово для того, что будет потом, хоть я в этом и не сомневалась. Пустая отговорка, я хотела выиграть время. Замедлить его. Остановить. Я проскользнула в потайной служебный переход между отелем и рестораном. Толкнула тяжелую дверь и зашла в кухню. Шарль, наш шеф-повар, не заметил моего появления, по крайней мере, не показал, что заметил. По всей вероятности, он занимался готовкой всю ночь, не смыкая глаз и не появляясь дома. Амели, его жена, наверняка ждала Шарля и тоже не спала. Я подошла к нему и накрыла ладонью его дрожащую руку.

– Шарли, – мягко произнесла я, – по-моему, уже всего достаточно… Тебе пора переодеться.

– Ага…

Он отставил сковородку и погасил огонь. Потом схватил меня за плечи, и мы одновременно всхлипнули. Мы были знакомы уже двадцать лет. Когда-то давно различия между нами бросались в глаза, однако мы вместе прошли боевое крещение здесь, в «Даче», поддерживая, ободряя и мотивируя друг друга, и теперь слова нам были не нужны. Мы долго простояли обнявшись, и я черпала в этом объятии мужество, необходимое, чтобы продолжить путь.

– До скорой встречи, – прошептала я, отходя от него.

В тот момент, когда я собралась переступить порог «Дачи», голоса за спиной успокоили лихорадочный стук моего сердца.

– Мама!

Я обернулась и сбежала с крыльца, чтобы поймать в объятия Александра и Роми. Мой двенадцатилетний сын прильнул ко мне, как делал это в раннем детстве. Он словно бы за несколько дней опять стал восьмилетним и сравнялся по возрасту с сестрой. Я встретила обеспокоенный взгляд Самюэля, их отца, на чьем попечении они были в данный момент. Он присоединился к нам и непринужденно поцеловал меня в волосы. Мы с ним расстались, но смогли сохранить нежность и взаимопонимание. Не отпуская детей, я разгладила воображаемую складку на его пиджаке. Самюэль, выступающий в таком торжественном наряде, позабавил меня, несмотря на ситуацию.

– Ты сегодня красивый, – шепнула я.

Он засмеялся и заправил за ухо непокорную прядь моих волос.

– Не думала, что однажды это скажу, но предпочла бы обойтись без этого комплимента.

Я поцеловала его в свежевыбритую щеку:

– Пойдем?

Мы уже давно не выступали все четверо единым фронтом. В душе я была благодарна Самюэлю за то, что в нужный момент он приехал. Возможно, мне удастся пережить церемонию с достоинством. Холл был забит друзьями, клиентами, соседями, жителями деревни. Но его отсутствие было почти осязаемым. Объятия, слова поддержки шепотом, тихий плач, звуки грустного смеха. Кто-то спрашивал, в котором часу двинется траурный кортеж. Все ждали сигнала от меня – вопреки моему желанию, меня наделили на сегодняшний день ролью главного распорядителя.

– Где Маша? – спросил Самюэль, отведя меня в сторону.

– В библиотеке.

Я покосилась на часы: пора. Поцеловала детей, попросила хорошо себя вести и не отходить от папы. Большие черные глаза дочки, такие же, как у ее отца, наполнились слезами, я погладила ее по щеке, разрываясь между желанием успокоить, взять на руки и убежать вместе с ней – и моим долгом.

– Мне страшно, мама.

– Понимаю, мне тоже.

– Пойдем, Роми, – позвал ее брат.

Он увел ее, пресекая все возражения. Я следила за ними, пока они не скрылись в толпе гостей, с большинством которых были знакомы. Здесь они не потеряются, всегда найдется кто-то, кто, если понадобится, займется ими. Да, теперь они жили в «Даче» только каждую вторую неделю, но они здесь выросли.

– Я пошла.

– Эрмина, – остановил меня Самюэль.

Я повернулась к нему вполоборота и увидела на его лице все ту же полную нежности улыбку.

– Ты справишься?

– Ну конечно, ты же меня знаешь… Встретимся позже.

Он кивнул.

Перед закрытой дверью библиотеки я судорожно втянула воздух. Каждый уголок этой комнаты был мне знаком. Я прочла здесь столько книг благодаря Маше, особенно русской литературы, дорогой ее сердцу. Сколько раз Джо находил меня тут на рассвете уснувшей на диване? О моем появлении сообщил скрип дверных петель, но никакой реакции не последовало. Я бесшумно двигалась к ним, они неудержимо притягивали меня, их последнее свидание трогало до глубины души. Маша сидела возле своего Джо на неудобном стуле и ласково гладила гроб. Она тихонько выпевала для него русские слова любви, повторяла и повторяла шепотом dusha moya. Когда она перевела мне эти слова двадцать лет назад, я беззвучно заплакала, а ведь я тогда была кремень. Мне ничего не было известно о любви, и я в нее не верила. «Душа моя» ударила меня в самое сердце.

Я была уверена, что Маша здесь с самого рассвета. Она, несомненно, проснулась в свое обычное время, в полшестого. На ней было темно-синее платье с запáхом, ее траурное платье сегодня. Она зашла на свою кухню, сварила кофе и, наверное, заставила себя проглотить завтрак. Потом направилась к мужу, как делала это каждый день в последние пятьдесят пять лет. Попала через сад в библиотеку. За несколько часов Маша постарела на добрый десяток лет. Волосы, как всегда собранные в пучок на затылке, стали абсолютно белыми, хотя до сих пор седые перемежались с черными. Седина, тронувшая единственную прядь надо лбом и запомнившаяся мне так ярко в нашу первую встречу, за одну ночь воцарилась безраздельно. Джо покинул ее, и только тогда старость завладела ею. Слишком много горя. Слишком много слез. Одиночество, которое ей не удастся ничем заполнить.

– Подойди, golubka, – едва слышно выговорила она, протягивая ко мне руку.

Когда она впервые назвала меня голубкой на своем языке, я почувствовала, что стала ей родной, что она подарила мне свою привязанность. Свою любовь. С Машей и Джо я открыла для себя любовь. Любовь, которая приносит добро, которая лечит, восстанавливает, помогает расти. Я поцеловала ее ладонь, продолжая смотреть на Джо, и погладила дерево гроба. Сейчас мне придется еще больнее ранить эту женщину, которую я так любила. Как решиться на это? Я цеплялась за гроб и сжимала ее такую хрупкую и в то же время такую сильную ладонь. Я растворялась в последнем объятии этих двоих, сделавших меня такой, какой я стала, и пыталась преодолеть дрожь и остановить подступающие слезы.

– Уже пора? – спросила она каким-то чужим жалким голоском.

– Прости, Маша.

Ее рвущееся дыхание окончательно сдавило мне сердце, которое и без того плохо справлялось со своей работой. Она поцеловала мое запястье в знак того, что прощает.

– Скоро Джо покинет «Дачу». Свою «Дачу»… Я должна была уйти первой… Позови их, голубка.

Спотыкаясь, я вышла из библиотеки. Едва я открыла дверь, передо мной вырос Самюэль.

– Где дети?

– Не волнуйся, они с Амели.

– Сходишь за остальными?

Он на несколько секунд прикрыл глаза, его челюсть дрожала. Через пять минут он вернулся с Шарли, с Габи – нашим легендарным старым поваром – и с работником похоронного бюро, потому что нужны четверо, чтобы нести гроб. Мы молча вошли в библиотеку. Маша обняла Джо, свою единственную любовь, в последний раз. Мы ждали, не проронив ни слова. Потом она поднялась и отступила на несколько шагов. Это послужило сигналом. Мужчины должны были приступить к исполнению своей печальной обязанности, и я тронула Самюэля за локоть и взглядом подбодрила его. Он тряхнул головой, с трудом справляясь с волнением. Смерть Джо потрясла его гораздо сильнее, чем я могла себе представить. Все, за исключением гробовщика, с почтением поцеловали Машу в щеку и заняли свои места, как им указал человек из похоронного бюро. Потом все вместе подняли гроб, в котором покоился Джо. Я обратила внимание на напрягшиеся бицепсы молодых, которые несли тело очень близкого человека, почти приемного отца, и на руки Габи – он нес тело спутника всей своей жизни и безутешно рыдал. Они шли торжественным, почти военным шагом. Самюэль и Шарль упорно смотрели прямо перед собой, ничего не различая, их лица почернели от горя. Я отодвинулась, чтобы не мешать им пройти. Маша замыкала процессию, держась с поразительным достоинством. Возле меня она замедлила шаг и улыбнулась.

– Иди за мной, голубка, и возьми своих малышей, – велела она.

На мгновение она предстала передо мной такой, какой была двадцать лет назад, одновременно решительной, нежной и властной, а еще всегда гордой. Джо, сопровождаемый женой, проследовал по «Даче» в последний раз, между двух рядов почетного караула, под взглядами своих друзей, жителей деревни, клиентов и верных сезонных работников. Всех, кто так или иначе был связан с «Дачей». Маша остановилась на крыльце, я встала справа от нее, Александр и Роми крепко держались за мою руку. Полные слез золотисто-зеленые глаза Маши не отрывались от Джо.

– Все кончено, Джо ушел.

На кладбище было не протолкнуться, все хотели проводить Джо; некоторые пробирались поближе, протискиваясь между могилами, родители поднимали детей на каменный кладбищенский забор. На много километров вокруг его знали все. Деревенский священник пробормотал молитвы, благословил усопшего и, не утерпев, добавил несколько не предусмотренных ритуалом слов. Джо никогда не переступал порог церкви, опасался, как бы его не поразила молния, однако уважал религиозные представления, пришедшие из старых времен, в частности страх гнева Господня, и любил спорить, вести переговоры с представителем Всевышнего. Священник поведал нам об их нескончаемых беседах за стопкой пастиса в «Кафе у почты», которые они неизменно вели в базарные дни, поглощая айоли. Он сообщил нам, что Джо не верил, будто ему удастся получить прощение за все свои грехи, но говорил об этом со смехом и тут же заказывал очередную порцию выпивки. Одной стопкой он не обходился, уточнил кюре. Среди собравшихся раздались смешки, даже Маша засмеялась.

– Друг мой, не беспокойся, Господь в бесконечной доброте своей все прощает таким, как ты.

Несколько минут прошло в молчании, а потом он сделал мне знак. Я нежно поцеловала Машу в щеку и вышла вперед.

– Джо, я приготовила речь, но ты речи ненавидишь, поэтому пусть она остается у меня в кармане. Я не собираюсь пересказывать твою жизнь, ведь ты не любил о ней говорить. Ты сдержан, как все, кто вырос без семьи, и я избавлю тебя от неловкости – я такая же, как ты. Ты научил меня гордиться этим, благодаря тебе я примирилась со своим прошлым. Как бы я хотела, чтобы ты увидел всех пришедших к тебе: все они любят тебя и собрались вокруг тебя и вокруг Маши. «Дача» полным-полна, Джо, она живет во имя тебя и всегда будет жить во имя тебя. Через несколько часов в ней будет шумно, зазвучит цыганская музыка, которую ты так любишь, мы будем жить, мы будем пить, мы будем танцевать, как ты это всегда делал. Можешь на нас положиться: мы сохраним все традиции. У каждого из нас есть общие с тобой воспоминания, а у самых везучих – общий отрезок жизни. Пусть каждый погрузится в свою память и с трепетом вспомнит время, проведенное рядом тобой. Мой, наш с тобой, кусок жизни навсегда изменил меня, сделал той женщиной, которой я стала теперь. Ты открыл мне дверь своего дома, хоть и не знал меня, ты не судил меня, а протянул мне руку. Ты научил меня надежде, работе, я поняла, что такое семья… Я стала сильной и гордой благодаря тому, что ты мне подарил, не ожидая ничего взамен. Я считала тебя бессмертным, Джо, но я ошиблась и злюсь на тебя за это. Ужасно злюсь. Впервые за все время нашего знакомства я готова победить свою робость и наброситься на тебя, наорать, наорать еще громче, чем это делаешь ты. Теперь ты представляешь себе силу моей ярости. Ты не имел права покидать нас так быстро, за несколько часов, не дав нам подготовиться к твоему отсутствию…

Мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Потом я продолжила:

– И все же я счастлива, что ты нас покинул именно так, на террасе своего ресторана, в окружении твоих клиентов, после того, как налил всем «на посошок» крепкого красного вина, которым обожал нас спаивать. Теперь ты встретился со своим ангелом. Скажи ей, что я хотела бы с ней познакомиться, сочла бы за честь. Но вам обоим, тебе и ей, не надо беспокоиться, я останусь здесь, рядом с Машей, и всегда буду заботиться о ней.

Я осмелилась поднять глаза на Машу, она мне улыбнулась, и я снова задышала полной грудью.

– Джо… я благодарна тебе за то, что ты ни разу не назвал меня по имени. Спасибо, что всегда звал меня девчонкой… Это так важно для меня, а ведь мы никогда об этом не говорили… Наша с тобой сдержанность помешала мне сказать тебе… но надеюсь, тебе и так все известно…

Я послала ему воздушный поцелуй, в последний раз ласково погладила дерево гроба, а потом снова встала на свое место, понурившись, стараясь проглотить комок в горле. Маша обхватила мое лицо ладонями, поцеловала в лоб и заглянула в глаза.

– Верь, голубка, он знает. Джо знает…

«Дача» бурлила. Прием организовали в главном здании, там, где все начиналось. Ресторан был закрыт. Дети – мои, Шарля и Амели и все остальные – носились по саду, вокруг бассейна, проталкивались между гостями, хохотали, забегали в дом и выскакивали во двор, чтобы стащить пирожное или палочку шашлыка. Они дарили веселье присутствующим. Мангалы разожгли, факелы пылали, гирлянды лампочек освещали беседку, цыгане, верные друзья Джо, играли свою музыку – печальную, влекущую и околдовывавшую. Маша сидела на диване и терпеливо, любезно, вежливо и снисходительно выслушивала слова соболезнования. Я не теряла ее из виду, но все время перемещалась из столовой на террасу и обратно, проверяла холл, следила, чтобы у всех все было, старалась обменяться парой слов с каждым, чтобы никто не чувствовал себя обойденным. Да, мы оплакивали Джо, но это должен был быть праздник. Те, кто работал в отеле, пусть хоть один день, чтобы устранить какую-нибудь поломку, теперь участвовали в обслуживании гостей. Я заметила, как Самюэль и Маша тихонько о чем-то переговариваются. Он грустно усмехался. Через несколько минут он возник у меня за спиной.

– От Маши.

Самюэль протянул над моим плечом стопку водки. Я отказалась, мотнув головой. Маша была другого мнения, и взгляд, который она мне послала с противоположного конца террасы, гипнотизировал, приказывая выпить.

– Пожалуйста, выпей, Эрмина, сбрось напряжение, – шепнул мне на ухо Самюэль. – Джо бы это понравилось.

Я зажмурилась и одним духом выпила до дна. Горло обожгло. Тело прошил электрический разряд.

– Спасибо, – сказала я, отдавая ему стопку.

Потом я вернулась к своим обязанностям. Которые обязанностями не были, как бы их ни воспринимал Самюэль. Я все это делала, потому что хотела. Мне было нужно, чтобы, несмотря на печаль и вопреки причине нашего собрания, все были счастливы. Мне хотелось, чтобы Маше было легче от того, что ее Джо ушел так же, как жил, в атмосфере радушия и под музыку. Счастье клиентов, друзей и семьи – вот все, что было для него важно, все, что в восемьдесят с лишним лет поднимало его с постели затемно. И еще я не могла не признать, что суматоха помогала мне справиться. Жизнь, кипевшая в «Даче», позволяла мне выстоять. Благодаря этим хлопотам я могла уважать себя. Быть гордой. Как они меня научили.

Меня осаждали галлюцинации, и я была этому рада: мне повсюду мерещился Джо, я слышала его громкий искренний смех, звук его поцелуев на Машиных щеках, когда он думал, что никто на них не смотрит, щелчки его любимой зажигалки «Зиппо», когда он закуривал по вечерам свои сигариллы «Кафе крем». Совсем стемнело, музыка стала громче, танцующие пары заполнили импровизированный танцпол на террасе перед музыкантами. Те, кто постарше и пришел с Габи, другом детства, собрались за одним столом, чтобы играть в карты и вспоминать проделки своего приятеля. Я даже едва не заулыбалась. Самюэль отыскал меня – Маша хотела со мной поговорить. Я бросила то, чем занималась, и быстро подошла к ней. На ее лице проступили следы усталости.

– Как ты? – спросила я.

– Не беспокойся, со мной все в порядке. Все вокруг меня прыгают, стараются накормить, приносят выпивку. Джо счастлив, что у нас тут такой праздник.

Маша всегда будет говорить о Джо в настоящем времени.

– Только есть одно «но», – продолжила она.

– Скажи мне, в чем дело.

Она взяла меня за запястье и нежно улыбнулась:

– Потанцуй, голубка.

Я попыталась высвободиться, но она неожиданно удержала меня железной хваткой.

– Нет, ты не должна меня об этом просить… я не могу… я…

– С того момента, как ты здесь появилась, ты всегда танцевала на праздниках «Дачи». Вспомни свой самый первый раз… Тот вечер был прекрасным, согласна?

Я растерялась и не ответила.

– Не стану обижать тебя и просить станцевать ради него. Ему бы не понравилось, что я тебя шантажирую, и он был бы прав. Хочу, чтобы ты это сделала ради себя самой. Не позволяй горю поглотить тебя… Прочувствуй и проживи его, а потом оставь в сегодняшнем вечере, а иначе будет поздно, поверь мне… Это приказ.

– Ладно, – сдалась я.

Ее улыбка была одновременно довольной и грустной. Потом она взяла со стола стоящую перед ней бутылку водки, налила в две стопки и протянула одну из них мне.

– Пусть душа Джо навсегда останется в «Даче», и не важно, что будет потом. И моя смерть не имеет значения. Мы будем жить вечно в этих стенах. Пусть никогда не исчезнет то, что он создал.

В свои восемьдесят она, не поморщившись, выпила водку залпом. Я сделала то же самое, подтверждая согласие с тем, за что она выпила.

– Давай, голубка. Иди, танцуй.

Я поцеловала ее и направилась к танцполу. Нашла по пути Александра и Роми, обняла и увлекла за собой. Они умели танцевать с самого детства – участвовали в отельных вечеринках с соской во рту. Они с восторгом присоединились к танцу. Их улыбки чуть ослабили не отпускавшее меня напряжение. Но я чувствовала, что этого недостаточно. Маша запустила процесс, который я обязана довести до конца.

– Папа! – весело позвала Роми.

Он присоединился к нам, взял ее за талию, поднял и закружил. Вскоре она потребовала, чтобы он остановился, и ускакала. Александр чмокнул меня:

– Можно уйти, мама?

– Беги, любимый.

Он умчался, я не шелохнулась. Самюэль тоже не сдвинулся с места.

– Не спорю, не нужно бы этого делать, – заявила я. – Но ради наших воспоминаний об этом месте и о Джо, ради воспоминаний о наших счастливых моментах – ведь они же были, – и чтобы поверить, что все наладится, чтобы надеяться на это, станцуй со мной, Самюэль. И главное, не останавливайся.

Он ничего не ответил, но сдавил мой локоть и повел меня в центр танцпола. Нам освободили место, а музыканты заиграли музыку, которую я знала наизусть, и им это было известно. Мне пришло на ум, что Маша попросила их дождаться нужного момента и тогда исполнить ее. Я пела во все горло, я выпевала слова чужого языка, которые когда-то мне перевела Маша. Слова, рассказывающие историю не моего народа. Слова страдания и надежды. А потом я как будто перестала касаться земли, с Самюэлем я словно куда-то уплывала, и он мог танцевать со мной сколько угодно. Быстро, еще быстрее, слезы заструились по моим щекам, но я не говорила «стоп», а Самюэль не сбавлял темп. Оглушить себя. Освободиться. Жить. Я топила горе, доводя себя до изнеможения, в объятиях отца моих детей, мужчины, которого я когда-то любила, в моих рыданиях были не только слезы, но еще и пот, смех, пары алкоголя, боль из-за утраты отца, которого у меня никогда не было. Самюэль наблюдал за мной, чтобы поймать момент, когда я сдамся. Но до этого еще было далеко.

Я действительно не могла запросить пощады. Я все осознавала, но была как в тумане. Опьянела от плача, горя, усталости. Вокруг оставались только самые близкие. Самюэлю пришлось крепко держать меня, не то я бы свалилась. Он отвел меня к Маше.

– Я горжусь тобой, – промолвила она. – Завтра все будет лучше. Ложись спать.

Она обняла меня.

– Маша, я… я…

Она разжала руки и, не дав мне закончить фразу, ушла к себе, сохраняя достоинство до самого конца этого дня.

Еще через несколько минут мы с Самюэлем покинули «Дачу». Мы молча дошли до бывшей маслобойни, придавленные навалившейся реальностью. Перед дверью моего дома я кое-как собралась с мыслями и решилась заговорить:

– Извини меня за сегодняшний вечер.

– Мне это тоже было нужно. И… мы так давно с тобой не танцевали.

Я растроганно кивнула. Нас накрыла тишина, пронизанная воспоминаниями. Самюэль явно прокручивал в мыслях все наши вечеринки в «Даче», в моем же воображении возникла самая первая, упомянутая Машей, на которой его не было.

– Я могу тебя оставить? – спросил он. – Дети едва стоят на ногах, мне нужно отвезти их домой.

Я притянула его к себе, уткнулась носом в шею.

– Спасибо. Спокойной ночи, Самюэль.

Он поцеловал мои волосы, развернулся и ушел.

Десять минут спустя я упала на кровать. Завтра у меня будет чудовищно болеть голова. Если бы Джо увидел меня в таком состоянии, он бы пришел в восторг. Поминки по Джо были соразмерны его масштабу, ломающему все рамки, мы чествовали его красиво и с размахом. Последнее, что промелькнуло в моем сознании, перед тем как я провалилась в сон, был Машин тост, после которого я дала себе волю: «Пусть душа Джо навсегда останется в «Даче», и не важно, что будет потом. И моя смерть не имеет значения. Мы будем жить вечно в этих стенах. Пусть никогда не исчезнет то, что он создал».

В этом она могла на меня положиться.

Глава вторая

Сверлящая боль буравила череп. Я осторожно разлепила веки. Занавески оставались открытыми всю ночь, и это было хорошо. В висках пульсировало, что не помешало мне насладиться зрелищем зарождающегося утра, нежного рассветного солнца, проникавшего в мою спальню и освещавшего ряды олив за окном. Утро как утро. Как множество других. Все изменилось, и ничего не изменилось. Ужасной нереальности последних дней пора завершиться. Рана, естественно, не зарубцуется, но действительность заново вступала в свои права. Меня ждала работа. Душ окончательно меня разбудил. Перед тем как нырнуть в этот день, я дала себе немного времени, чтобы выпить крепкого кофе, разгуливая по своему дому. Однажды фортуна мне улыбнулась: у меня было собственное пристанище в тихой гавани.

Джо и Маша предложили мне там поселиться года через два после моего появления у них. До этого я жила в комнатушке на последнем этаже «Дачи». В дальнем конце коридора незаметная дверь вела в крыло сезонных рабочих, которого теперь не существовало: мы перестроили эти помещения, превратив их в просторный семейный номер, пользовавшийся большим успехом у гостей. Мы с Шарли были последними, кто там жил. Он быстро нашел себе дом в деревне, как только узнал, что остается в гостинице на постоянную работу. Я же какое-то время сопротивлялась. Я любила эту комнатенку, ледяную зимой и плавившуюся от жары летом. Она стала воплощением моей мечты об убежище, где я впервые в жизни могла отдохнуть. После двух лет того, что можно назвать выздоровлением, я стала более открытой, начала куда-то выходить, хотя не скажу, что в нашем деревенском захолустье Прованса это были безумные и беспутные ночи. Именно то, что мне тогда нужно было, в самый раз. Я открывала для себя нормальную юность, с друзьями, с которыми мы просто веселились. Смеялись, танцевали, жили.

Джо хохотал как сумасшедший, когда я приезжала в шесть утра на грохочущем «ситроене-мехари», тем не менее ему это надоело. То еще зрелище: я выхожу из машины с виноватым видом, с потекшей косметикой, под насмешливым взглядом хозяина, изображающего строгого наставника. И дело было не столько в моем опоздании к началу рабочего дня, сколько в том, что громыхание двигателя могло разбудить гостей. Этот предлог придумали для меня Джо и Маша, но я догадалась, к чему они на самом деле стремились: им хотелось подтолкнуть меня, заставить двигаться вперед. Джо не утерпел и буркнул:

– Не сомневаюсь, однажды ты притащишь сюда какого-нибудь типа, и я предпочитаю, чтобы ты обделывала свои делишки не под моей крышей.

Маша оскорбилась и с притворным возмущением хлопнула его по ладони, я покраснела так густо, как никогда не краснела в жизни… а они предложили мне поселиться в бывшей маслобойне.

Имелась в виду постройка на территории «Дачи», где в период, когда здесь еще была ферма, находились мельница для оливок и маслобойный пресс. Джо с Машей восстановили это строение, чтобы оно не разрушилось со временем. Несколько лет назад бывшая маслобойня была жилым помещением. Мой предшественник уехал вскоре после моего появления и не планировал возвращаться. Я приняла предложение с волнением и смутным страхом: ведь я до некоторой степени уходила из-под их опеки. Маслобойня стояла в сотне метров от основного здания и имела прямой выезд на дорогу. У меня появилась возможность в нерабочее время жить своей жизнью, о которой им ничего не было известно. Как будто я собиралась скрытничать! Вопрос о том, чтобы я доплачивала за свое новое жилье, даже не обсуждался – Джо и Маша не хотели ничего слышать. Я должна была оплачивать только уход за помещением – эта обязанность отошла ко мне, что логично. Вздумай я затеять ремонт или переоборудовать жилье по своему вкусу и для своего удобства, никто бы мне не запретил, при условии, что я это делаю за свой счет и не меняю внешний облик здания. Когда я в первый раз вставила ключ в замочную скважину – вообще-то я впервые в жизни обзавелась собственными ключами, – я почувствовала, что прочнее укоренилась здесь, как будто корни, которых мне недоставало до сих пор, разветвились и ушли чуть глубже в прованскую почву. Я жила на маслобойне, и она постепенно менялась. Вначале я ограничилась обустройством главной комнаты и спальни. Потом в мою жизнь вошел Самюэль. Он долго противился, но в конце концов перенес ко мне свои вещи. Позднее мы отремонтировали две новые комнаты – детскую Александра, потом детскую Роми. Теперь я жила здесь одну неделю из двух в одиночестве, а вторую вместе с обоими детьми, и мне было хорошо. Я была счастлива, можно и так сказать. Маслобойня была моим домом восемнадцать лет, если не считать нескольких месяцев, когда Самюэль пытался заставить меня жить в другом месте. Но об этой части истории я не хотела вспоминать…

В полседьмого я переступила порог «Дачи», оставив большую деревянную дверь открытой. Дом должен наполняться свежим воздухом. Это была привычка, ритуал, которому мы следовали, если позволяла погода. Дверь всегда должна быть открыта для проходящего мимо путешественника. Завтраки подавались в столовой или на террасе у бассейна, но никогда в ресторане Шарля и неизменно готовились на кухне Джо и Маши.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от остальных… Кофе уже варился. Я не удивилась, увидев Машу в темно-синем платье, с безупречным пучком на затылке, суетящуюся у большого деревянного стола.

– Булочник все еще не явился, голубка.

– Что ты тут делаешь? Сегодня тебе надо бы отдохнуть.

Я подошла к ней, стала за спиной, обняла за плечи, а она погладила мои руки.

– Если всю жизнь вставала в полшестого, трудно менять привычку.

Для Маши всегда было делом чести приготовить завтрак для гостей и подносы, которые относили тем, кто завтракал в номере, до десяти утра, занимаясь при этом и всеми остальными делами. Ранние, на рассвете, отъезды, претензии, опоздания работников, букеты цветов, которые нужно расставить по всему отелю, бронирование номеров. Она научила меня с улыбкой переходить от одного дела к другому, независимо от времени суток.

– Ладно, но ты все же будь осторожна.

Она поцеловала меня в щеку и нетерпеливо махнула, отправляя из кухни, чтобы я переговорила с булочником. Уже через пару минут я была в маленьком кабинете, примыкающем к ресепшену, и набросилась на беднягу по телефону. У него были самые лучшие намерения, он полагал, что, «учитывая обстоятельства»… Последние слова были лишними.

– Отель заполнен под завязку! – заорала я. – Так что поторопитесь!

И тут же разозлилась на себя.

– Простите, я не должна была на вас кричать.

– Все нормально, Эрмина, я не в обиде.

Я повесила трубку и помчалась в столовую. Там я нос к носу столкнулась с Амели, женой Шарли, нашим старшим менеджером, занимающейся буквально всем. У нее был тот же настрой, что и у меня. Работать. Вести себя так, будто…

– Привет. – Я обняла ее. – Спасибо, что пришла так рано.

– Ты поспала?

– Достаточно, чтобы продержаться до вечера.

– А это кто такие? – спросила она, указывая на двух молодых ребят, которые расставляли столы.

– Я их наняла на сегодня. Похоже, я была убедительна, раз они явились вовремя!

– Ты все спланировала…

– В последнее время мы немного разболтались, качество обслуживания снизилось. И я не уверена, что наши гости будут снисходительны вечно…

– Ты думаешь?

– Возможно, я преувеличиваю, но… предпочитаю не давать им повода даже заподозрить признаки расхлябанности.

Она нахмурилась, что-то учуяв.

– Что тебя беспокоит, Эрмина?

– Ничего! Все в порядке… правда.

Она слишком хорошо меня знала и потому не поверила ни единому моему слову. Я пошла посмотреть, как там на террасе, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Смерть Джо, когда я беспристрастно оценивала ее с объективной точки зрения, абстрагируясь от нашего горя и нашей всеобщей любви к нему, означала конец целой эпохи. Окончание очередного жизненного цикла «Дачи». Причем весьма важного или даже самого важного. Джо был душой этого курортного места, праздников, отдыха, легкости. Я проработала здесь уже двадцать лет, наблюдая и учась, и я была знакома с гостями отеля, его постоянными клиентами. Они, конечно, приезжали ради красоты пейзажа, качества обслуживания, из любви к здешним местам, климату, комфортной жизни. Но многие из них стремились сюда ради самих хозяев. Чтобы побыть рядом с Джо и Машей, напоминавшими идеальную супружескую пару из какого-нибудь культового кинофильма. Благодаря чутью Джо они первыми открыли гостиницу в этом уголке Франции и сделали все, чтобы гости ее полюбили. И вот теперь эта пара смертельно ранена. Ее больше нет. Продолжат ли наши постоянные клиенты проводить здесь отпуск и длинные выходные? Не будут ли опасаться, что из-за смерти Джо «Дача» утратит то, что их влекло сюда? И этим опасениям вряд ли помешают и наша усердная работа, и их уважение к «нашим боссам» и тому, что они создали. И хотя в последние годы Джо и Маша уже не с таким рвением занимались гостиницей, как раньше, и переложили на меня почти все свои обязанности, тем не менее в восприятии гостей они были вечными. Легендарные хозяева «Дачи» продолжали присутствовать в ней: Джо каждый вечер заходил в ресторан, чтобы угостить клиентов последней рюмкой, у Маши всегда находилось время поболтать с гостями, открыть им двери своей библиотеки, очаровать мужчин, не замечающих ее возраста, к вящему удовольствию мужа, который всегда бросал на нее гордые взгляды собственника. Все это было частью связанных с отелем мифов. И все это прервалось – резко и бесповоротно… До сих пор я никогда об этом не задумывалась, я тоже считала «Дачу», Джо и Машу бессмертными. Вот что стало мне абсолютно ясно, когда я увидела, как искренне, по-дружески ведут себя клиенты, приехавшие отдать последний долг Джо. И я не сумела прогнать мысль о том, что они здесь ради того, чтобы прожить финальный момент своих долгих отношений с этим местом.

Я воспользовалась относительным затишьем второй половины дня: те, кому пора было возвращаться к обычной жизни, уже уехали, а новые гости, незнакомцы, ожидались ближе к вечеру. Сидя в кабинете, я просматривала заявки на бронирование, поступившие за последнюю неделю. Впервые после того, как это стало одной из моих обязанностей, я не обработала их вовремя. Если не отвечаешь оперативно на запрос, теряешь клиентов – по их мнению, ты их недостаточно уважаешь. Это был один из первых полученных и усвоенных мной уроков.

Я почти наверстала упущенное, как вдруг в дверном проеме вырос Самюэль. Он сменил костюм на рабочую одежду.

– Зачем ты пришел? Ты же сегодня не должен был.

– В саду побывала уйма народа, и я подумал, что не мешает там прибрать.

Самюэль был ландшафтным дизайнером и возглавлял фирму с полутора десятками садовников. Когда мы познакомились, его только что наняла контора, которая отвечала за благоустройство территории «Дачи». Он был трудолюбив, безусловно талантлив и умел экономить, поэтому пять лет назад сумел выкупить целиком долю своего хозяина, когда тот вышел на пенсию. Он не ограничился активной работой в ландшафтном дизайне, а занялся еще и разведением олив. Купил несколько гектаров земли с деревьями и стал ухаживать за ними, чтобы производить собственное оливковое масло. Самюэль любил землю, любил заботиться о ней и заставлять ее приносить плоды и при этом следовал традициям. Вопреки нашим конфликтам, нам прекрасно удавалось избегать разногласий по работе. Когда речь шла о работе, я не была для Самюэля Эрминой, женщиной, которую он когда-то любил, матерью его детей, с которой он расстался. И для меня он не был мужчиной, которого я когда-то любила, отцом моих детей, а был ответственным за внешнюю территорию отеля.

– Большое спасибо, – ответила я, откидываясь на спинку кресла. – О саде-то я забыла… Ты наверняка запустил свои дела в последние дни, мне жаль, что ты посчитал себя обязанным прийти…

Он отмел мои извинения взмахом руки.

– Где Маша? Хочу обнять ее, перед тем как приступить к работе.

– Наверное, в саду, пойдем к ней.

Мы вышли на террасу и увидели вдали ее силуэт. Она сидела на качелях, закутавшись в шаль. Сиротливая и такая хрупкая. Накануне она, наперекор трауру, была сильной, гордой, верной себе, такой, какой я ее всегда знала. И все сегодняшнее утро она не сдавалась, провожала каждого гостя, тепло благодарила за то, что не поленился, приехал, чтобы сказать последнее прости Джо, не показывала, как ей больно. Тишина, воцарившаяся в ее отеле, лишившемся хриплого голоса Джо, неожиданно придавила ее. Повседневная жизнь стремительно возвращалась, вступая заново в свои права, и каждая минута напоминала Маше, что Джо больше нет. Не станет ли его смерть невыносимым испытанием? Испытанием, после которого Маша не поднимется. Ей уже довелось пережить худшее, самое ужасное для матери.

За несколько месяцев до моего приезда Джо и Маша потеряли дочку, Эмму. Эмма родилась с пороком сердца. Для них с самого начала не было тайной, что она, с большой вероятностью, будет лишена долгой спокойной жизни. К несчастью, их опасения оправдались, дочка угасла в возрасте двадцати одного года. «Наш ангел» – так ее назвала Маша в тот день, когда я узнала об Эммином существовании. Я долго преодолевала робость, мешавшую спросить, кто эта девушка на множестве семейных снимков. Это был один из редких случаев, когда она упомянула Эмму.

Говоря о дочке, Маша произнесла: «Нам посчастливилось, что она была в нашей жизни, она подарила нам свою силу и свою улыбку, и так было до самого конца». Эмма была вылитая Маша, но насколько Маша была печальной, настолько же Эмма шаловливой и солнечной. Каждая ее фотография лучилась радостью жизни, как будто Эмме надо было успеть всем насладиться, полностью использовать отмеренное время. Рассматривая снимки, хотелось любить ее, не расставаться с ее ласковой улыбчивостью. Я тогда не могла по-настоящему оценить физическую боль от потери ребенка, которую Маша терпела изо дня в день. Но после рождения Алекса я чуяла ее нутром и даже боялась представить себе, что она должна была испытывать тогда и что она испытывала сегодня, понимая, что ее дочери больше нет. А теперь она лишилась и Джо…

– С тобой все в порядке? – забеспокоился Самюэль, когда я, подавленная Машиными одиночеством и горем, застыла на месте, не в состоянии сделать ни шагу.

– Мне сейчас некогда об этом думать… Как дети сегодня утром? Я им не позвонила… я…

Он выразительно поджал губы, демонстрируя озабоченность, и я тут же замолчала, заметив, что мы опять входим в роль разбежавшихся родителей…

– Они попросили, чтобы я отвез их в школу, а ты сама можешь представить, на кого они были похожи, проснувшись… При этом я был готов взять их с собой, но с них уже достаточно… Они хотят вернуться к нормальной жизни, к своим друзьям. Заодно хочу предупредить, чтобы ты была готова: они боятся приезжать сюда на выходные.

– Почему?

С каких пор мои дети боятся «Дачи»?

– Прикинь сама, Эрмина, они все время без тебя, две недели подряд они со мной, ты им редко звонила и практически запретила приезжать сюда до похорон. Ты для них как будто куда-то исчезла.

Я тут же заняла оборонительную позицию и подняла руку, чтобы прервать его.

– Я делала что могла.

Я позволила себе погрузиться в хлопоты последних дней, поскольку была уверена, что они в безопасности и отец заботится о них. Однако этого было недостаточно, в чем я отдавала себе отчет. Но он не имел права на меня нападать. Самюэль нередко пытался поучать меня и временами вел себя со мной как с ребенком. Ему, конечно, пришлось иметь дело с моими страхами, отгонять их и приручать меня, но, на мой вкус, он играл на них излишне часто. Позволял себе сомневаться в моих способностях, чтобы выпятить свою незаменимость, доказать свою правоту по всем позициям и упрекнуть меня в неправильной расстановке приоритетов. Обычно меня это бесило, но смерть Джо не должна была стать причиной нашей ссоры. Ему бы это не понравилось. Я отвела взгляд, чтобы совладать с эмоциями, не поставить Самюэля на место, не взорваться. Тем более что он хранил олимпийское спокойствие.

– Я с этим не спорю. Просто сообщаю, что они очень грустят. Они ведь тоже потеряли Джо, ты и сама знаешь, что он был для них как дедушка…

У него дрогнул голос. Когда он успел сделаться таким впечатлительным?

– Ну да, конечно. Я не услышала от тебя ничего нового. – Мой голос дрожал от раздражения и печали, с которыми мне трудно было справляться.

Неожиданно Самюэль заключил меня в объятия и нежно погладил по волосам. Теперь он пытается получить прощение.

– Эрмина, я тебя ни в чем не упрекаю. Вовсе нет, поверь, просто ты должна учитывать, что Алекс и Роми волнуются за тебя. Вчера они наблюдали, как ты боролась, а потом сломалась… Они беспокоятся и за Машу тоже и опасаются встречи с ней…

Он что, считает, будто я об этом не задумывалась, что мысль о переживаниях моих детей не будила меня посреди ночи в последнее время? Самюэль не жил здесь уже три года, он не наблюдал за тем, как Алекс и Роми росли и взрослели рядом с Джо и Машей. Он даже не представлял себе всю глубину привязанности между ними, он вообще предпочитал не замечать ее, не принимать в расчет. Какое право он имел теребить сегодня эту болезненную для меня струну? Оживлять ужасный страх, затаившийся в глубине моего естества. Выпускать на волю демонов, которые и так грозились вырваться при любой возможности.

– Я в курсе, что мне надо делать, Самюэль.

Он тяжело вздохнул и сильнее стиснул меня в объятиях.

– Прости, я не должен был на тебя давить.

Странно, но его объятие, которое было теперь вроде как неуместным, оказалось полезным, мне нужно было, чтобы ко мне прикоснулись, чтобы меня покрепче стиснули. Я подняла глаза и встретилась взглядом со смотревшей на меня издали Машей.

– Пошли, она нас увидела, – позвала я Самюэля.

Мы пересекли большой газон, Маша встретила нас грустной улыбкой. Она протянула руки Самюэлю, он схватил их.

– Милый Самюэль, как я рада тебе.

– А я тебе, Маша.

Они нежно расцеловались.

– Пройдешься со мной по саду? Обопрись на меня.

Ну как на него сердиться, если он не пожалел своего рабочего времени для пожилой дамы, только что потерявшей мужа? Их отношения обычно были уважительными и доброжелательными. Тем не менее между ними всегда оставалась некоторая необъяснимая для меня дистанция.

– С удовольствием. Ты мне расскажешь, как там ваши малыши. Грустят, наверное? Я не смогла вчера с ними поговорить, и мне очень жаль.

Она довольно легко поднялась, но не отвергла помощь Самюэля. Хорошо, что Самюэль поделится с ней переживаниями детей. Прекрасно зная Машу, я была уверена, что она сумеет их успокоить, придать им уверенность. И от этого ей самой станет немного легче, по крайней мере, я на это надеялась. Мои дети относились к Джо и Маше как к дедушке и бабушке, а Джо и Маша подарили Алексу и Роми место внуков, которых у них не было.

Маша угасала словно свеча. Я должна была постараться оживить ее пламя, пусть хоть чуть-чуть. Нужно было снова открыть библиотеку – для Машиного блага, для блага отеля и меня самой. Ее закрыли представители похоронной службы, как только отбыл траурный кортеж. С тех пор никто ее не открывал. Никто не входил в библиотеку, после того как ее покинул Джо. Я перешагнула через порог и притворила за собой дверь. Зажмурившись, прислонилась к деревянным полкам, чтобы подготовиться и убедить себя, что можно стереть из памяти последние дни. Потом я открыла глаза. Пустота. Зияющая пустота посреди комнаты. Диван и кушетку, предназначавшиеся для читателей, в спешке придвинули вплотную к книжным полкам, большой низкий деревянный стол втиснули в угол, в другом углу стоял свернутый в рулон белый шерстяной ковер. Я видела только помещение, в котором Джо провел свои последние часы, и стул, на котором бесконечно долго сидела Маша. Однако не эта комната была ближе всего Джо. Он проводил целые дни в саду, на террасе, в ресторане. Но оставить там его тело было немыслимо. Даже непристойно. Маша сразу предложила библиотеку – свою библиотеку, – я попыталась ее разубедить, подозревая, что потом ей будет трудно там находиться. Она не хотела ничего слышать. Объяснение было предельно простым: это детище Джо, он соорудил для библиотеки громадные, от пола до потолка, стеллажи и сделал это только для Маши, для ее книг, для ее русской литературы – в оригинале и в переводе. Я призывала на помощь свои воспоминания, чтобы заново ощутить власть, которую имела надо мной эта комната. Моя жизнь по-настоящему началась в библиотеке двадцать лет назад.

Полгода, о которых говорил Джо, когда подобрал меня в кафе Кавайона, близились к концу. В конце октября в гостинице было уже совсем немного постояльцев, и «Дача» спокойно переходила к зимней спячке. Мне вот-вот придется ее покинуть, а ведь я уже начала любить ее и чувствовала себя в ней в безопасности. Впервые в жизни мне захотелось где-то остаться. Я сердилась на себя за то, что расслабилась, потеряла бдительность, забыла подготовиться к тому, что будет потом. Единственное утешение: я не потратила ничего из заработанных денег, и значит, проблемы начнутся у меня не сразу. Тем не менее я не представляла ни что делать, ни куда идти, потому что отказывалась думать об этом, живя только сегодняшним днем. Большой город теперь пугал меня, а здесь моя всегдашняя настороженность испарилась, я привыкла к деревенскому спокойствию и комфортному существованию с собственной кроватью, душем, сытной едой и смутным ощущением тепла домашнего очага. Встречаясь с Джо или Машей в гостинице, я вжималась в стенку, боясь, что на мою голову обрушится меч и они скажут, что сегодня я здесь последний день. И все же момент, которого я боялась, настал.

Был понедельник, вторая половина дня, сразу после окончания школьных каникул на День Всех Святых. Я только что окончательно законсервировала на зиму несколько номеров, весеннее открытие которых уже не увижу, и тут пришла Маша и позвала за собой. Я подчинилась с тяжелым сердцем, но вдруг сообразила, что отчаяние – практически незнакомое мне чувство, такую прочную броню от ударов судьбы я себе создала. Я всегда старательно запрещала себе привязываться к кому-то или чему-то, окружала себя надежными стенами. Привязываться слишком опасно, а я избегала страданий. Но магия этого места сделала меня уязвимой. Полгода, проведенные здесь, смягчили меня, а заодно и обезоружили. И мне придется очень дорого заплатить за это.

Маша повела меня в библиотеку, куда раньше я заходила, только чтобы убрать, пусть она и была открыта для всех – и гостей, и сотрудников. Эта комната притягивала меня словно магнит, но одновременно пугала, как сам отель, когда я только появилась в нем. Я мечтала провести в ней долгие часы, желая многому научиться, много читать, чего я до тех пор никогда не делала, но я не считала, что имею на это право, не для меня это и никогда для меня не будет. Маша предложила мне сесть на кушетку. Я присела на самый краешек и вдруг подметила на ее лице ласковую улыбку. Самим своим присутствием она как будто возвышала меня и дарила мне тепло. Когда она мне улыбалась, меня будто укутывали в мягкое одеяло, согревающее и успокаивающее. Она спросила, нравится ли мне работать у них, нравится ли жить в гостинице и обслуживать людей, приехавших отдыхать, не раздражает ли это меня. Мне едва удалось обуздать свой энтузиазм. Я, конечно, в этом совсем не разбиралась, но сразу полюбила саму атмосферу отеля, полюбила доставлять удовольствие гостям, радовать их отличным приемом, хотя моей обязанностью тогда была только уборка. Я была ошеломлена, когда меня впервые горячо поблагодарили за состояние номера после уборки и оставили чаевые. Я открыла для себя, что тоже участвую в создании комфорта, в организации благополучного отдыха, а ведь я даже не знала, что это такое, я же ничему не училась, не получила образования в отличие от всех этих людей. Я была основательно потрепана жизнью, и работа действовала на меня благотворно. Я впервые ощутила, что меня уважают. Единственный раз, когда клиент повел себя неподобающим образом, его сразу же резко осадили.

Маша не собиралась расспрашивать меня о моих планах на будущее. Она просто объявила, что они с Джо хотели бы, чтобы я осталась и помогала им. Они были готовы учить меня, заниматься моей профессиональной подготовкой. Она предупредила, что мне придется много работать, быть старательной и активной и на мое обучение потребуется несколько лет. Я только кивала, не в состоянии выдавить ни слова, отказываясь верить. Правильно истолковав мое молчание, она уточнила:

– Мы были бы рады, чтобы ты оставалась с нами столько, сколько захочешь.

Я пристально смотрела на Машу, пока ее фигура не скрылась за пеленой слез. Я была кому-то нужна, кто-то хотел, чтобы я находилась рядом, кто-то был готов открыть мне свой дом и оставить у себя. Маша встала, обошла стол и села рядом со мной, впервые обняла меня и, прижав к груди, принялась баюкать. Долгие-долгие минуты я плакала от облегчения и счастья, на которое, как я полагала, не могу рассчитывать. Я рыдала так, как не рыдала ни разу с тех пор, как мне исполнилось восемь лет. С этими слезами выплеснулось все пережитое – долго скрываемая печаль, удары судьбы, злость, разочарования, рухнувшие надежды, неверие в благородство и бесконечную доброту Джо и Маши. Они протягивали мне руку помощи, увлекали за собой, они защищали меня так, как никто до этого не защищал. Они дарили мне покой. Они принимали меня без оговорок, без осуждения, такой, какой я была.

С той поры библиотека «Дачи» стала моим убежищем, территорией безмятежности, увлекательных переживаний, любви. Я обязана была вернуть ей магнетическую власть и силу, воздать почести за то, что она побывала последним пристанищем Джо.

Старательно работая, я сбрасывала накопленное напряжение. «Дача» возвращалась в мое владение, я больше не следовала пассивно за событиями. Остаток дня я переставляла мебель и широко распахивала окна, чтобы солнце и воздух ворвались в комнату. Я натирала воском резьбу на мебели, как меня научила Маша. Я этого уже очень давно не делала. Я приводила в порядок стеллажи, чтобы каждый предмет занял свое место. В какой-то момент я притормозила. «Опинель» Джо куда-то подевался. Им он отрезал кусок хлеба или колбасы, рассекал веревку, отделял от ветки спелую инжирину, выстругивал из дерева зверюшек для Алекса и Роми, когда они были маленькими. В общем, Джо никогда не расставался со своим складным ножом, причем, как утверждала Маша, так было всегда. Мы с Шарли вынули все из его карманов, когда ему стало плохо: зажигалку «Зиппо», сигариллы «Кафе крем» и «Опинель». Мы с трепетом поместили вещи, которые ему принадлежали, на Машин столик на одной ножке возле прекрасного портрета Джо, на видном месте, чтобы они сразу бросались в глаза каждому, кто приходил с Джо прощаться. Я обследовала всю комнату, проверила каждый закуток, вставала на четвереньки, чтобы удостовериться, что он не упал и никуда не завалился. Ножа нигде не было. Я прекрасно помнила, что видела его, когда сидела рядом с телом Джо в начале ночи, я же сама отнесла его к фотографии Джо. Но день похорон – черная дыра в моей памяти. Эмоции тех минут затопили меня, и я о ноже не думала, у меня были другие заботы. Так что невозможно вспомнить, был ли он тогда в библиотеке. Я последняя, кто заходил в эту комнату вечером, а Маша первой вошла в нее утром в день похорон и покинула ее вместе с траурным кортежем. Наверное, она и забрала нож. Я спрятала зажигалку и сигариллы в ящик столика.

Фотографии Джо пора было занять свое место на стене воспоминаний. Джо и Маша увековечили на прямоугольниках глянцевой бумаги историю «Дачи», неразрывно связанную с историей их семьи. Я не помнила, когда останавливалась в последний раз возле этой стены. Я сознавала, как мне повезло, что они вошли в мою жизнь и раскрыли мне свою историю. Когда вам такое рассказывают, трудно поверить, что подобные люди могут существовать в действительности.

Эта история не была предметом их гордости, они не хвалились ею, притом что их успех вызывал уважение и безграничный восторг. Триумфаторами они были скромными, несмотря на свое происхождение и первые шаги в жизни, которые оба делали в атмосфере страданий и нищеты.

Глава третья

Маша родилась в Германии в 1944 году. Ее мать, белорусскую девушку, угнали немцы из родной деревни, и она батрачила на ферме в Германии. В трудовом лагере, куда ее сначала поместили, Машина мать познакомилась с молодым инженером из Киева, избежавшим смерти в концлагере благодаря тому, что отлично разбирался в сельскохозяйственной технике. И посреди ужасов войны эти двое полюбили друг друга, а плодом их любви стала Маша. Ее родители сумели остаться вместе до самого конца войны, а потом побоялись возвращаться в Советский Союз, опасаясь репрессий. После долгих и тяжелых скитаний, пройдя пешком сотни километров, они нашли прибежище на юге Франции. Машу воспитывали, следуя строгим моральным принципам, в уважении русских традиций и культуры, которую ее родители категорически отказывались забывать и старательно передавали дочери. С малых лет Маша умела читать и писать по-русски. В первые годы жизни она слышала только родной язык и только на нем говорила, потому что родители прибились к местному сообществу выходцев из СССР. Она начала по-настоящему учить французский только в возрасте десяти лет, поэтому говорила с акцентом, от которого не собиралась избавляться, а, напротив, всегда гордилась им.

Что до Джо, он родился в 1940 году и не знал ни своего отца, ни своей фамилии. Он был просто Джо. Женщина, которая произвела его на свет, доверила сына соседям, а те, в свою очередь, выставили его за дверь, как только он достиг возраста, когда мог красть и удирать. Он рос в порту Марселя, среди разновозрастных беспризорников, оказавшихся в том же положении, что и он. Он не часто ел досыта, терпел побои, спал на улице, познакомился с холодом и страхом. Условия, в которых он родился и вырос, сделали из него жесткого парня, хитрого и ловкого, умеющего в случае необходимости прибегнуть к кулакам, чтобы выпутаться из щекотливой ситуации. Он был не лишен авантюрной жилки и самоуверенности, никого и ничего не боялся и напропалую соблазнял девушек, пряча за победительным поведением свою боль и тоску по отсутствующей любви. При этом он всегда стремился выбиться в люди и оставить судьбу в дураках.

Маша очень любила и уважала родителей, но по духу была бунтаркой. Ее учили вести себя скромно и тихо, но в ней бурлила энергия. Она была красавицей, хорошо это понимала и хотела жить своей жизнью, добиваться успеха, встречать новых людей, блистать. Она убегала из дома, чтобы побыть с подружками, обожала развлекаться. Когда она впервые увидела этого высокого брюнета, такого соблазнительного и дерзкого, с выдубленной морским ветром кожей и грубо вылепленным лицом, ее неудержимо потянуло к нему. А Джо, в первый раз встретив золотисто-зеленый Машин взгляд, остолбенел и мгновенно утратил свою легендарную язвительность, чем спровоцировал насмешки оболтусов, с которыми тусовался. Впрочем, он быстро справился с собой, научился подавлять волнение и больше не терялся при встречах с ней. Потому что выбрал ее раз и навсегда и знал наверняка, что она будет его женой. Правда, будущая жена не собиралась так легко соглашаться, ей нужно было, чтобы он приполз на коленях. Она была надменной гордячкой и не хотела, чтобы ее желали и любили лишь наполовину. И она своего добилась. Какое-то время она царственно игнорировала Джо, потом он был удостоен еле заметного высокомерного внимания. Продолжая играть в порту роль опасного авторитета, рядом со своей красавицей Джо превращался в нежного ягненка. Однако настал день, когда, утратив терпение, он страстно поцеловал ее прямо посреди улицы. И Маша не устояла. Все было бы прекрасно, если бы Машин отец не прознал о сомнительном приятеле дочери. По мнению этого образованного человека, пережившего войну, лишения и мечтавшего о самом лучшем будущем для своей единственной дочери, Джо явно не соответствовал образу идеального зятя. Маша была заперта на замок в семейной квартире. В течение долгих дней ее родной квартал жил под непрекращающиеся вопли и русские проклятия Маши, которая обернулась разъяренной львицей. Готовый на все Джо лез из кожи вон и даже постарался завязать с прошлым. Для начала он вложился в новый костюм, правда, немного слишком кричащий, потом нашел работу, которая могла сойти за приличную, если не слишком глубоко копать. Все напрасно: Машин отец, для которого Джо все равно был шпаной, недостойной доверия и уж тем более недостойной его дочери, оставался глух к мольбам поклонника.

Но Джо не сдался, совсем наоборот – не мог же он отказаться от Маши, – и занялся поисками пристанища для их любви. Он отправился в провансальскую глубинку, в которой незадолго до этого отсиживался после одной неприятной истории. Он не выносил бездействия и попробовал себя – правда, без особого успеха – на сельскохозяйственном поприще. А заодно наладил кое-какие связи. Ему, в частности, встретился старый крестьянин, бездетный холостяк, которому он оказал услугу. Джо умел все: починить крышу или трактор, выпить за компанию и, главное, обратить в бегство воров. Фермер пообещал отблагодарить его, если вдруг Джо будет нуждаться в его помощи. К нему-то Джо и направился и открыл старику сердце влюбленного хулигана, а тот предложил сделку: он отпишет ферму Джо и его «цыпочке», если они дадут ему «спокойно подохнуть» в родном доме. Джо и Маша могли делать с фермой все что угодно, только не ломать ее; взамен «русская краля» будет ему готовить, а после смерти старика они похоронят его в саду. Необходимость уйти в тень не напугала Джо, и он ни секунды не сомневался в Машином согласии, поэтому они скрепили уговор несколькими стопками фруктового самогона, и Джо вернулся в Марсель. Там он попросил друзей-цыган помочь с похищением Маши. Это была последняя авантюра Джо. Зато какая!

Когда они приехали на ферму, старик не стал терять времени даром и тут же отвез их к нотариусу, чтобы выправить официальные бумаги. Джо настаивал на своем: у него нет фамилии, он хочет, чтобы в договоре указали фамилию жены. Ересь, по тем временам. Но он не отступал. Документы были успешно оформлены благодаря его знакомствам, Джо и Маша поженились, и жених вышел из мэрии с русской фамилией. У Джо по-прежнему не было ни малейшего желания становиться крестьянином, и он ломал голову, что бы им с Машей сделать из этой фермы. Днем и ночью бродил он по ее десяти гектарам, часами слонялся по главному дому и многочисленным амбарам и сараям. Он искал «фишку», такую идею, от которой у Маши заблестят глаза – он хотел для нее самого красивого, самого яркого. Хотел, чтобы она им восхищалась, хотел достичь успеха, сделаться уважаемым человеком, чтобы в один прекрасный день предстать перед своим тестем и заявить: «Теперь вы видите, что я кое-чего стою!»

Как-то летней ночью, когда Джо сидел на ступеньках крыльца в отчаянии от того, что решение никак не находилось, к нему в ночной рубашке вышла Маша, твердо намереваясь увести мужа в постель. Она села рядом с ним, запрокинула голову и принялась блаженно любоваться звездами. Она прошептала, что судьба улыбнулась им, поместив в такой рай, и как жаль, что они не могут его ни с кем разделить. Джо ответил, что люди с радостью заплатят за возможность побывать здесь. Ночь была у них бессонной.

Сеть гостиниц, как ни странно, была почти не развита в этом краю артистов, художников и писателей. Джо нашел свою идею. Однако ферма, когда-то, вероятно, процветавшая, пришла в жалкое состояние. Но ремонтные работы стоили больших денег. Джо отыскал выход: он сдал землю в аренду местным крестьянам и бросил клич среди своих товарищей по давним аферам. Маша засучила рукава, взяла малярную кисть, иголку с ниткой, столярные и слесарные инструменты. Оказалось, что в сутках больше двадцати четырех часов. Для начала они привели в порядок три комнаты. Джо разъезжал по окрестным дорогам, наведывался в Марсель, превратившись в рекламного агента, распространявшего информацию о своем отеле. Он постановил, что уважающей себя гостинице обязательно нужен ресторан – мегаломания Джо не имела границ. Поэтому он разыскал своего друга детства Габи, узнав, что тот стал поваром во второразрядном ресторанчике. Джо предложил ему приехать вместе с женой и детьми и поселиться на ферме. Габи принял план друга не раздумывая, взял расчет и отправился в Люберон, чтобы присоединиться к затее Джо.

Вскоре гостинице потребовалось название. Настоящее. Красивое. Джо снова старательно думал, ни с кем не делясь своими терзаниями. Маша сумела научить его нескольким русским словам. Одно из них он твердо запомнил, и на него-то и пал выбор. Однажды вечером Джо зашел на кухню к Маше, готовившей ужин для них и для старого крестьянина, поймал ее за руку, вывел во двор, заставил пройти всю подъездную аллею, закрыл ей ладонями глаза и поставил жену перед вывеской, которую он по секрету заказал местному кузнецу. Когда он убрал ладони, Маша прочла: La Datcha. Теперь у Маши был свой дом с названием на ее родном языке, вписанный в ее родную культуру. «Дача» должна была стать домом для любого, кто постучит в дверь.

Старик умер вскоре после появления первых клиентов и был похоронен, как и хотел, в глубине фруктового сада. Все последующие годы Маша и Джо работали как каторжные. Им понадобилось десять лет, чтобы прийти к результату, о котором они мечтали. Маша распоряжалась внутри отеля, Джо – в саду. «Дача» стала гостиницей на восемнадцать номеров и постепенно завоевывала престиж благодаря радушному приему, вежливости и обаянию Маши, бассейну, сооруженному Джо и его приятелями, местной кухне Габи и цыганам-музыкантам, создававшим нужный настрой.

Но время бежало, они это понимали и не хотели, чтобы воплощенная ими мечта стала однажды никому не нужной. Поэтому Джо и Маша перестали осторожничать, и совсем скоро Машин живот округлился. Тогда Джо посадил в автомобиль жену и «своего сына, потому что это может быть только мальчик», поехал в Марсель и предстал перед Машиными родителями. Бедная Маша едва не потеряла сознание, увидев, как постарели мама с папой. Было много слез, возгласов радости, поцелуев, и за этой сценой молча наблюдал Джо, не разбиравший ни слова в потоке русских фраз, произносимых на бешеной скорости. Когда ему удалось открыть рот и, главное, когда его согласились услышать, Джо предъявил последний козырь, чтобы дополнительно утвердить статус мужа и отца, который достойно играет свою роль, полностью обеспечивая семью. Он объявил, что отказался от собственной фамилии, чтобы дать наследников русской семье жены. Внук продолжит их род. Так после нескольких стопок водки Джо превратился в русского национального героя.

А немного времени спустя, когда Маша еще кормила ребенка грудью, случилось событие, которое окончательно возвеличило «Дачу». Итальянский спортивный автомобиль не вписался в поворот рядом с аллеей, ведущей в отель. Джо помог незадачливому водителю, в душе смеясь над жалкой физиономией «очередного ловкача, который захотел срезать путь, выезжая с шоссе RN 7». Естественно, Джо предложил ему номер в своем отеле. И вот они с новым клиентом, охотно согласившимся переночевать здесь, поскольку ничего другого ему не оставалось, появились в холле. Джо озадачила реакция жены, которая едва не упала в обморок. В отличие от супруга Маша сразу узнала тогдашнюю знаменитость. Это стало самым большим секретом «Дачи». Теперь, когда Джо умер, только Маше и Габи было известно его имя. А они никого не выдадут, это уж точно. Действительно, Джо и Маша всячески охраняли тайну своего почетного гостя, и только те, кто тогда был в гостинице, догадывались о его присутствии. Никто не проболтался, потому что Джо грозил страшными карами. А когда Джо грозил, его слушались. Зато знаменитость не забыла своего пребывания в отеле, задержавшись в нем еще на несколько дней, и потом пела дифирамбы «Даче» и ее потрясающим владельцам – загадочной русской красавице и ее мужу, бывшему боксеру и прирожденному соблазнителю. Так родилась легенда Джо и Маши. Гость был в восторге и от вечеров под открытым небом под звуки цыганской музыки. В результате посыпались заявки на бронирование, а во дворе все чаще стояли дорогие автомобили. Клиенты передавали друг другу координаты «Дачи», словно секретный, предназначенный для избранных адрес – как если бы необходим был пароль и тайные знаки, чтобы пожить здесь в условиях полной конфиденциальности. Джо и Маша сумели сохранить баланс между престижной клиентурой и более простыми, не такими богатыми гостями, так что в их гостиницу приезжали разные люди. Номера были доступны для любого кошелька, и всех гостей принимали с одинаковыми теплотой и уважением. Джо и Маша не забыли, с чего они начинали и как всего добились, они нанимали на работу только местных жителей и готовы были протянуть руку помощи каждому, кто в ней нуждался. Им не было равных в организации незабываемых вечеринок, где все веселились вместе, танцевали, пели и пили – естественно, чуть больше, чем следовало бы.

Гимном Джо была песня La Belle Vie. Он напевал этот хит Сашá Дистеля даже на закате своей жизни, вспоминая о самых славных годах в истории «Дачи». И пусть сейчас это время прошло, ничто не отменит его успеха, которого он добился наперекор всем горестям и драмам. Он, мальчишка из марсельского порта, стал уважаемым человеком и супругом блистательной женщины, из-за которой мужчины до сих пор ему завидовали, и эту женщину он завоевал, чтобы жить с ней в их общем раю, в их доме. Их «Даче».

Глава четвертая

Вечером следующей пятницы, через неделю после того, как Джо нас покинул, подошла моя очередь забирать Алекса с Роми. Я поехала за ними в школу, и это окончательно вернуло меня в реальную жизнь. Я снова обрела энергию и впервые за последнюю неделю широко и искренне улыбнулась, увидев, как они бегут ко мне.

Как сомнения в силе моего материнского инстинкта могли так долго удерживать меня от рождения детей? Все дело в том, что тогда мое сердце было на замке… Я чувствовала, что не способна подпустить к себе крошечного человечка, ведь я сама в детстве была напрочь лишена любви. Боязнь воспроизвести схему собственной жизни начисто уничтожала желание стать матерью. Когда Самюэль предложил завести детей, я категорически отказалась. Обрушила на него рассказ о своем детстве и впала в истерику, напуганная мыслью, что могу стать плохой матерью и причинить страдания маленькому существу, которое не просило, чтобы его произвели на свет. Самюэль не стал настаивать, он постепенно приручал меня, успокаивал, давал выговориться и избавиться от страхов – из этого и складывалась история нашей семьи. Он проявил терпение и сумел научить меня верить в себя, к тому же Самюэль не уставал напоминать, что он всегда будет рядом и поможет мне. Ему было нелегко, но он сумел победить мои страхи. Я стала матерью, и мои дети росли счастливыми – во всяком случае, так мне это виделось. Одного взгляда хватало, чтобы заметить их детскую радость жизни, ту, которая никогда не проступала на моем лице, когда я была девочкой.

Часто с наступлением хорошей погоды я брала старый Машин «ситроен-мехари», на котором научилась водить. Джо сначала дал мне несколько уроков в своей манере, а потом отправил сдавать экзамен на права. По его разумению, тот, кто водил «мехари», мог водить всё. Он был не совсем неправ, потому что, когда он вручил мне ключи от «тойоты», своего внедорожника, я вполне успешно справилась! Маша теперь почти никогда не садилась за руль, она делала это крайне редко и если уж очень хотелось. Но ей, как и Джо, нравилось, когда я занимала водительское сиденье. Они как будто заново проживали свою молодость, наблюдая за тем, как мы едем в поисках развлечений. Дети были, естественно, без ума от этой светло-зеленой машинки, которая стрекотала как газонокосилка и у которой мы убирали верх при всяком удобном случае, даже невзирая на холод! Она была их домом на колесах, в котором знаком каждый уголок. Летом, по четвергам, они утром ездили на ней с Машей на рынок.

Забрав Роми из школы Гульта, я свернула на дорогу в городок. Заметив это, Роми захлопала в ладоши, а Алекс пробормотал «Йес!». Мне захотелось соблюсти один из наших ритуалов. Припарковавшись на площади у церкви, я оценила настроение детей, чтобы убедиться в правильности своего намерения. Их улыбки были словно бальзам для моего сердца. Мы прошли по всему городку, каждые несколько шагов нас останавливали, чтобы с любовью и от души расцеловать, поинтересоваться, как там Маша, повторить «так неожиданно, какое горе…». Я их всех знала, всех ценила или даже любила, но тем не менее постаралась максимально сократить общение. Нельзя же, чтобы дети бесконечно выслушивали пятнадцатиминутные выражения соболезнования, моя задача – показать им, что вопреки всему жизнь продолжается, что наша жизнь, та, которую мы выстроили, никуда не исчезла, несмотря на смерть Джо. Узкие извилистые улочки вели к самой верхней точке городка. Двадцать лет подряд я ходила по ним, но ноги все так же болели от подъема. Мы обошли замок, проверяя, есть ли корм в мисках для бездомных кошек.

Добравшись до самого высокого места в городке, мы переглянулись и, не говоря ни слова, перешагнули через низкую стенку, окружавшую «Иерусалимскую мельницу». Вот мы и в нашем любимом заведении. Я начала приходить сюда с Алексом на полдник, когда ему было четыре года, и мы продолжали это делать, даже когда Роми была младенцем. Мне нравилось здесь, меня убаюкивала нежная воркотня диких голубей, гнездившихся на мельнице, и радовала глаз панорама Малого и Большого Люберона, царивших над городком, который благодаря Маше и Джо принял меня и сделал своей. Мне нравилось думать, что даже без бинокля я различаю вдали «Дачу». Сидя, как обычно, между детьми, я передала слойку с шоколадом одному, слойку с изюмом другой и запустила руку в пакет с «лодочками»[2]. Мы спокойно ели, перед нами расстилался ландшафт, который мне никогда не надоест. Алекс все время вздыхал от удовольствия, а его сестра щебетала, как и положено маленькой болтушке, пересказывая все великие приключения, которые у нее случились за день. Когда Алексу удавалось вставить слово, он задавал Роми вопросы об открывающейся перед нами панораме – он делал это здесь всякий раз. Алекс считал, что в ее возрасте она должна уметь перечислить все города и деревни в поле зрения и назвать стороны света. Мой сын был еще большим патриотом Гульта, чем его отец и Джо, вместе взятые. Только чрезвычайные обстоятельства могли бы заставить его поехать куда-нибудь севернее Ванту или южнее Дюранса. Роми заработала девять из десяти баллов, как всегда перепутав Сеньон и Апт, и тут я рискнула все испортить. Поскольку я почувствовала, что у них достаточно сил, я решила, что можно перестать прятаться от разговора о Джо и Маше. Я взяла их за руки и привлекла к себе. Они мгновенно замолчали. Роми съежилась, а Алекс натянулся как тетива.

– Я позвала Машу к нам на ужин сегодня вечером. Она будет рада повидаться с вами. Что скажете?

Я смотрела поочередно то на сына, то на дочь, читая на их лицах печаль.

– Представляю, как вам тяжело. Вы вроде бы не хотели возвращаться в «Дачу»?

– Хотели, конечно! – занервничал Алекс. – Зачем он так? Мы говорили совсем другое, мама, на самом деле…

Он тряхнул волосами, как бы не желая все выкладывать, и постарался высвободить ладонь, но я не отпускала. Не хотела, чтобы он ускользнул от меня, отдалился. Я поняла, насколько мне не хватало физического контакта с ними все последние дни. Сразу после рождения детей я боялась к ним прикасаться, особенно к Алексу, а когда появилась Роми, я была уже более зрелой. А теперь я испытывала почти животную потребность гладить их, вдыхать их запах, я пьянела от любого прикосновения к ним.

– Я не знаю, что ей сказать, – признался мой сын. – Боюсь еще больше огорчить ее… В тот день ее глаза меня напугали, она была не здесь, мама… Мне показалось, будто она тоже умерла…

Я наклонилась и крепко поцеловала его в висок. Значит, он тоже это почувствовал…

– Она здесь, не волнуйся… и ты же ее знаешь, она никогда на тебя не рассердится… Она слишком тебя любит. Постарайся вести себя с ней, как раньше…

Он уткнулся лбом в мое плечо, я снова поцеловала его. Как бы я хотела этим поцелуем наделить его необходимой волей, чтобы расти и становиться сильным, передать ему эту силу своими губами. К сожалению, это было лишь началом испытаний, через которые ему придется пройти в жизни.

– А ты, птичка? – спросила я у Роми, которая продолжала молчать.

Она быстро взбрыкнула ногами в пустоте, как будто раскачивалась на качелях.

– А я буду плакать, – неожиданно заявила она. – И потом, я хочу, чтобы Джо тоже пришел к нам на маслобойню сегодня вечером, как раньше…

Чтобы успокоить ее, я ласково потерлась щекой о ее волосы. Постепенно ее ноги стали двигаться медленнее, потом остановились. Она была готова меня выслушать.

– Не волнуйся, ты можешь поделиться с Машей, она поймет… и не бойся поплакать вместе с ней… Ты имеешь право, и ей это известно, не сомневайся. Я уверена, что она захочет приласкать тебя.

Алекс предложил зайти за Машей, пока не стемнело, – я могла гордиться сыном. Ожидая их, Роми накрыла на стол, украсив его блестками и цветами из разноцветной жатой бумаги, которые сделала в честь Машиного прихода. Роми настояла на том, чтобы поставить тарелку и для Джо, я не возражала. Поскольку вечер был прохладным, я разожгла огонь в дровяной печи. Чиркая спичкой, я вдруг услышала слова Джо, впервые зашедшего на обновленную маслобойню: «Придется выгнать тебя, чтобы селить сюда гостей». Я тогда очень себя зауважала и по сей день продолжала радоваться заслуженной похвале. Джо был прав, маслобойню можно было предлагать клиентам за самую высокую цену! «Это наш маленький секрет», – предупредил он меня в тот вечер, перед тем как пожелать сладких снов.

Переехав, я принялась отчищать старый плиточный пол от густого слоя грязи и въевшейся пыли. Мне хотелось восстановить красоту плиток, и мне это удалось. Одной каменной стене я сохранила ее первозданный облик, остальные побелила. Когда-то давно они были серыми, но я все перекрасила, снова поселившись на маслобойне после расставания с Самюэлем, а заодно избавилась от мебели, заменила ее, чтобы начать новую жизнь без него. Но одну вещь я все же сберегла – главный предмет интерьера гостиной, старую барную стойку, которую я раскопала в Л’Иль-сюр-ла-Сорг. Она принадлежала мне, а Самюэль ее ненавидел. Она отделяла открытую кухню от остальной части гостиной. По утрам в январе, когда отель был закрыт, я очень любила разжечь огонь, усесться на деревянный табурет и пить за стойкой горячий кофе, наблюдая, как за окном рассеивается туман.

Дверь гостиной распахнулась, и вошла Маша под руку с Алексом. Он перерос ее несколько месяцев назад. Его сходство с отцом стало еще заметнее. Увидев вспухшие от слез веки сына, я бросилась к нему. Маша покачала головой, давая понять, что я могу не беспокоиться и лучше его сейчас не трогать, и что-то зашептала ему на ухо, а он поцеловал ее в щеку.

– Маша! Маша! – пропела Роми и побежала к ней.

– Как я рада тебе, solnyshko!

Роми тоже получила собственное ласковое русское прозвище, став Машиным солнышком.

– Пойдем. – Дочка потащила Машу за собой. – Я не забыла поставить тарелку для Джо.

Маша широко улыбнулась, хотя в глазах у нее стояли слезы, подошла вместе с Роми к столу, искренне похвалила плоды ее творчества и не преминула подчеркнуть, что Джо счастлив быть вместе с нами. Лед был сломан. Роми и Алекс с удовольствием общались со своей названой бабушкой, и вечер затянулся, несмотря на то что детям давно пора было спать. Я растроганно наблюдала за ними и тоже чувствовала себя спокойно. Каждое мгновение, проведенное вместе, было для них теперь на вес золота. Внутренний голос нашептывал мне, что долго это не продлится.

Я объявила отбой, когда Роми стала капризничать.

– Чистите зубы и ложитесь, а я провожу Машу, вернусь и пожелаю вам спокойной ночи. Я быстро – туда и обратно.

– Я могу сама дойти, голубка.

– Нет, Маша, мама тебя проводит, а скоро это буду делать я, – заявил Алекс.

Она отвела глаза. Да, я была права, Маша утратила вкус к жизни. Она быстро взяла себя в руки, обняла детей и предложила возобновить уроки русского на следующей неделе. Может, я и ошибаюсь. Я надела плотную шерстяную куртку и взяла карманный фонарик, который двадцать лет назад мне подарили, чтобы ориентироваться в кромешной тьме «Дачи». Это был один из древних фонариков 1980-х годов: их делали из разноцветного металла – мой был оранжевым, – с большой лампочкой, которая могла и ослепить на несколько минут, если луч попадет в глаза. Я всегда его брала за металлическую ручку, и хотя мне действовал на нервы и царапал пальцы капризный выключатель на боковой стороне, я бы ни за что на свете не променяла свой фонарик ни на какой другой. Я получила его в мой самый первый вечер здесь и готова была ехать хоть на край света, если он требовал починки.

Желтый свет фонарика освещал нас, пока мы медленно и молча шли от маслобойни к «Даче». Маша держала меня под руку.

– Тебе понравилось сегодня? – спросила я, когда мы оказались в холле.

Она похлопала меня по руке:

– Голубка, мне так хорошо с тобой и твоими детьми.

Мы подошли к двери в то крыло, где она жила. Джо и Маша оставили себе номер с маленькой гостиной на первом этаже. Чтобы попасть туда, надо было пройти через кухню.

– Пожалуйста, не меняй свой распорядок на эти выходные, мне помощь не понадобится, я легко все сделаю сама.

По субботам и воскресеньям, когда дети были со мной, я не работала, подключаясь только во время авралов или в разгар сезона. После того как я рассталась с их отцом, мне пришлось перекроить свое расписание, поскольку я больше не могла находиться в отеле двадцать четыре часа в сутки. С согласия Джо и Маши я наняла работника на выходные и отдельные вечера. Мне очень не хотелось, но что поделаешь – пришлось поделиться частью своей территории, чтобы избежать бесконечных тягостных споров с Самюэлем и, главное, чтобы наверстать упущенное с Алексом и Роми… На самом деле я пыталась вообще не заходить в гостиницу во время таких семейных выходных. Правда, возникала одна проблема: дети рвались туда!

Маша крепко зажала мои ладони в своих. В ее взгляде светилась решимость и море грусти. И она была настороже, даже как будто на грани паники.

– Пообещай мне, голубка.

Ее голос звучал настойчиво.

– Все, что ты хочешь.

– Твои дети растут, не позволяй времени украсть их у тебя… Никогда не известно, что может случиться… Но в конце концов они всегда уходят, чтобы зажить собственной жизнью или…

Я не сомневалась, что воспоминания об Эмме снова всплывут и будут еще более горестными. Что осталось от созданной Джо и Машей семьи?

– Обещаю, Маша.

Она привычно взяла мое лицо в ладони и поцеловала в лоб.

– Постарайся уснуть, – шепнула я.

Наш разговор прервал зазвонивший в гостиной телефон. Я напряглась, что не прошло незамеченным. Все же это было сильнее меня.

– Возьми трубку, Маша, не пропусти его звонок.

Я прекрасно знала, кто хочет поговорить с ней в столь позднее время. Ее призраки снова зашевелились…

– Он терпелив, – успокоила она меня. – Будет названивать, пока я не отвечу.

Я поджала губы. Маша погладила меня по щеке, притянула к себе, и я сдалась. Она мне ласково улыбнулась:

– Я же тебе объясняла, голубка, он не виноват, он просто подчинился матери…

– Извини, но это…

– Я запретила ему приезжать всего на два дня, я бы совсем сломалась после его отъезда, а он, к сожалению, не мог побыть подольше… Джо бы не понравилось, если бы он бросил работу из-за него.

Она взглядом умоляла извинить, нет, простить его.

– Не сомневаюсь. – Я натянуто улыбнулась. – Не заставляй его ждать, Маша, он наверняка хочет услышать твой голос.

Она в последний раз меня поцеловала и скрылась у себя. Я приложила ухо к двери, услышала, как прекратились звонки, а Маша заговорила по-русски с еще одним отсутствующим в ее жизни человеком. С Василием, своим старшим сыном.

Василий. Или вернее, загадка по имени Василий. До сего времени у меня не было никаких причин злиться на него за что бы то ни было. Но после его блистательного отсутствия на прошлой неделе мое отношение к нему изменилось. Я не знала или почти не знала Василия. Он покинул «Дачу» через три месяца после моего приезда и за двадцать лет ни разу не был здесь, как и вообще во Франции. Я так и не выяснила почему. Джо и Маша становились скрытными, если о нем заходила речь. Зимой, когда гостиница не принимала гостей, они уезжали к нему на два месяца. Они много где побывали благодаря сыну, который не реже чем раз в пять лет переезжал по работе с места на место. Сейчас он жил в Сингапуре. Когда они возвращались домой, я спрашивала о нем, а они отвечали, что им было хорошо с ним, что он жив-здоров, но, как всегда, занят: едва завершив один проект, переходит к следующему. Джо и Маша очень гордились им. Он часто звонил родителям, и расстояние вроде бы не мешало им сохранять прочную связь. За эти два десятилетия мы несколько раз поговорили по телефону, когда он не мог до них дозвониться и обращался напрямую на ресепшен. Без его последнего звонка я бы легко обошлась.

Вечером того дня, когда умер Джо, Маша десятки раз пыталась с ним связаться, Василий не отвечал, а она повторяла, что он наверняка уже на работе. Она была без сил, едва держалась на ногах, и я настояла, чтобы она прилегла. В конце концов она задремала на диване в гостиной, а я осталась с ней. Была глубокая ночь, когда зазвонил телефон. Она его не услышала, а я собралась с духом и взяла трубку.

– Алло, – неуверенно произнесла я.

– Эрмина? – удивился он.

– Василий… не знаю, как…

Наступило молчание, я слышала его прерывистое дыхание. Он понял, что все серьезно.

– Отец?

– Да…

Опять бесконечно долгое молчание, которое я все-таки не побоялась прервать.

– Маша только что заснула, сейчас я ее разбужу.

– Да, пожалуйста, – едва слышно согласился он.

Я осторожно погладила Машу по плечу.

– Голубка? – пробормотала она.

– Василий звонит.

Она захотела встать, я ей помогла, потом протянула трубку и оставила их наедине.

Я была уверена, что он прыгнет в ближайший самолет, чтобы как можно быстрее появиться здесь. Я глубоко заблуждалась. Вопреки всем Машиным объяснениям, вопреки ее стараниям оправдать его отсутствие, я не могла с ним смириться. В свои сорок пять лет он был достаточно взрослым, чтобы не послушаться матери, приехать на похороны отца и остаться потом разделить с ней горе. Никогда еще она в нем так не нуждалась. Василий был последним членом семьи, который у нее остался. И какое значение могла иметь его работа или что уж там еще?

Глава пятая

Три следующие недели прошли спокойно, в обычных каждодневных делах – начали съезжаться туристы. Поток был еще не таким, как в разгар сезона, но мы уже к этому шли. Я воспользовалась относительной тишиной, чтобы нанять временных работников в помощь постоянным, двух горничных для Амели и двоих официантов в ресторан. Теперь команда была в полном составе. Не спросясь у Маши, я пригласила цыган-музыкантов, друзей Джо, на несколько вечеров – нарушать традицию было немыслимо. Я даже начала подготовку к нашему большому летнему празднику. Вопреки моим опасениям, сезон стартовал достаточно хорошо: как я и предполагала, мы столкнулись с отменой бронирования некоторыми завсегдатаями, о чем я не говорила Маше, потому что нам повезло и освободившиеся номера заказали новые гости. В течение нескольких недель отель будет заполнен на сто процентов. Сезон спасен. Еще один сезон.

Скажу честно, когда Алекс и Роми бывали у Самюэля, я с головой погружалась в работу, чтобы забыться. Но это не очень-то получалось: каждый день у меня щемило сердце, а иногда я по привычке искала Джо, собираясь что-то ему сообщить. Или даже направлялась к его мастерской в гараже, чтобы поделиться какой-нибудь шуткой или пересказать очередную безумную просьбу клиента. Время суток, которого я боялась больше всего, – утро, когда я дежурила на ресепшене. Джо всегда подходил к стойке ближе к одиннадцати, приносил мне кофе, ворчал без всякого повода, удовольствия ради, я протягивала ему лист бумаги, на котором за несколько минут до его появления записала сведения обо всех заездах и отъездах на сегодняшний день и о номерах, в которые вселятся вечером. Через несколько минут он отдавал мне листок, говорил «Отлично, девчонка» и, насвистывая, уходил.

Когда освобождалось время, я использовала его, чтобы побыть с Машей: шла в библиотеку, где она проводила большую часть дня, или к ней на кухню – просила заварить мне крепкий русский чай. Она с таким усердием его готовила, что мне не хватало духу признаться, что я его ненавижу. Если Маши не было ни там, ни там, я находила ее в саду. Пока был жив Джо, она держала под контролем территорию отеля, присматривала за фруктовыми деревьями, с секатором в руке, готовая немедленно срезать подсохшую ветку, вырвать сорняк или сделать суровый выговор садовнику, который, как она считала, портит ее олеандры. Теперь же она просто сидела на качелях, уставившись в пустоту, укутанная в разноцветную шаль, подчеркивавшую красоту ее темно-синего платья.

Часто она не замечала, что я подошла к ней, и продолжала говорить сама с собой на родном языке. Не трудно догадаться, к кому она мысленно обращалась. Она и раньше довольно часто заговаривала с ним по-русски, хотя познания Джо в ее языке были более чем приблизительными. Он не возражал, и через какое-то время она сама спохватывалась. Когда я садилась рядом с ней на качели, она слабо улыбалась и брала меня за руку:

– Ты пришла, голубка…

Она вздыхала и уходила обратно в свой внутренний мир, населенный воспоминаниями. Маша превратилась в собственную тень.

Вечером я сидела в кабинете и обновляла сайт отеля. Я давно выучила его содержание наизусть: именно я надавила на Джо и Машу в середине 2000-х, когда стало очевидно, что интернет завоевывает нашу жизнь. Они совсем не разбирались в этом, и Джо предоставил мне свободу действий со словами «Можешь забавляться своей дурацкой игрушкой». Через какое-то время Маша тоже увлеклась, а потом и Джо обратил на компьютер внимание, и интернет из «дурацкой игрушки» превратился для него в «дьявольский механизм соблазнения клиентов».

В дверь постучали, и я подняла голову от экрана. Шарли, успевший снять фартук, насмешливо смотрел на меня.

– Ужин закончился?

– Эрмина, ты в курсе, который час?

– Ммм… нет…

Он засмеялся:

– Уже полдвенадцатого… все легли. Кроме…

– Нас, – перебила я и тоже засмеялась.

– Выключай свою шарманку и пошли на кухню, выпьем вина.

Я не стала спорить и с удовольствием последовала за ним. До сих пор мы с ним толком и не поговорили. Я могла только гадать, как он справляется со свалившимся на нас горем. С Амели я пересекалась чаще, чем с Шарли, у которого после смерти Джо появилась скверная привычка отсиживаться у себя в ресторане. Я вошла на кухню, и в мозгу вспыхнуло воспоминание об ужине в вечер моего приезда двадцать лет назад.

Тогда Маша встретила меня в холле, отвела в комнату на последнем этаже, включила отопление, дала простыни и полотенца. Потом она ушла, сообщив, что я могу поужинать в ресторане, хотя он, как и сама гостиница, пока закрыт. Я бесконечно долго стояла посреди комнаты, пытаясь сообразить, не снится ли мне сон, который вот-вот неизбежно превратится в кошмар. Но я слишком устала, чтобы размышлять, и потому с наслаждением взялась стелить постель: белье приятно пахло свежестью, оно было мягким, я даже потрясенно погладила его. Потом я приняла душ. Горячая вода, душистое мыло едва не заставили меня расплакаться, но я тогда была слишком жесткой, чтобы впасть в сантименты. Я брала то, что мне давали. Пока это мне ничего не стоило. Правда, я хорошо осознавала, что рано или поздно настанет день, когда мне выставят счет и придется расплачиваться. Пользуясь возможностью, я постирала кое-что из одежды, потом надела то, что сочла наиболее подходящим. Когда я снова спустилась вниз, свет был повсюду выключен – и в холле, и снаружи. На улице ни души, в ресторане тоже темно. У меня снова возникло ощущение, что и сам отель, и люди в нем весьма подозрительны. Я забеспокоилась, тьма ночи и полная тишина пугали сильнее, чем городские джунгли. Я уже собралась развернуться и подняться к себе в комнату – отсутствие ужина было для меня делом привычным, – как вдруг вышел парень чуть постарше меня и спросил, не я ли новая сезонная горничная. Он проводил меня на кухню. Назавтра я узнала, что это Василий, сын Джо и Маши. Он оставил меня с Габи, отказавшись от его предложения поужинать. Я тут же выбросила этого парня из головы. Габи властно обнял меня за плечи и подвел к круглому барному столику:

– Сейчас ты у меня взбодришься!

Казалось, он безумно обрадовался возможности накормить меня. Его удовольствие было заразительным и подействовало даже на такую разочарованную и усталую девицу, как я. Он сам себя спросил, чем бы таким вкусным меня угостить, а я предложила ему «не заморачиваться».

– Видишь меня? – спросил он, похлопав себя по животу. – Кухня – мое царство, я люблю вкусное, некоторые говорят, что у меня блюда слишком жирные, а порции слишком большие, но я таких посылаю к черту. Я люблю есть и люблю кормить. Мое чревоугодие безгранично. Поэтому, чтоб ты не сомневалась, у Габи не едят что попало!

Последняя фраза завершилась громогласным смехом. А потом, оглядевшись, я оценила кухню. Значительно позже мне стали известны детали этого грандиозного замысла. Джо хотел, чтобы здесь у Габи было все самое красивое, самое большое и вообще самое лучшее. За исключением некоторых деталей, можно было решить, что ты очутился в кухне ресторана с мишленовскими звездами. Большие плиты, огромные наборы медных кастрюль, как если бы каждый вечер нужно было готовить больше чем на сто человек, холодильная камера, где поместился бы запас продуктов на целый год. Габи подал мне самый потрясающий омлет, какой я когда-либо ела, с толстым ломтем деревенского хлеба и бокалом красного вина. Ничего настолько вкусного, изысканного, ароматного я никогда в жизни не пробовала. Габи едва не подавился, когда я поинтересовалась, что он добавил к яйцам.

– Трюфели, дорогая моя. Наши места ими славятся.

– Рискую показаться дурой, но что это?

Он широко и снисходительно улыбнулся:

– С тобой придется повозиться… Ешь. И не забудь выпить!

Он налил бокал и себе и поднял его, обращаясь ко мне:

– Добро пожаловать в нашу «Дачу»!

Габи заставил меня доесть все, что было в тарелке, но этим не ограничился: мне еще полагался его новый шоколадный фондан для меню предстоящего сезона. Он хотел услышать мое мнение, а я с трудом устояла, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Как будто в те времена я разбиралась в тонкостях кулинарии! Потом он велел мне идти спать, потому что я выглядела утомленной. По сей день помню усталость вперемешку с блаженством, которые накрыли меня после той еды. Никогда еще меня не окружали такой заботой. А если по правде, то забота вообще не была мне знакома. Я захотела отблагодарить его – так, как умела.

– Сначала я помогу вам убрать. В конце концов, я здесь для этого. И потом, это такая мелочь, вы ведь остались после работы, чтобы меня накормить.

Он бросил на меня теплый взгляд:

– Ты славная девочка.

Услышь я от кого бы то ни было «славная девочка», я бы возмутилась. Но те же самые слова, обращенные ко мне Габи, милым, щедрым толстяком, были мне приятны. С тех пор я полюбила совать нос на кухню. Тем более что теперь в ней безраздельно царил Шарли.

Не сговариваясь, мы устроились за маленьким круглым столиком Джо, который обожал есть на кухне. Я рухнула на деревянный стул, а мой лучший друг пошел за бокалами и бутылкой кот-дю-ванту. Он открыл вино, разлил его, тут же опять ушел, а через несколько минут явился с тарелкой и прибором. На тарелке стоял горшочек с равиоли в соусе песто, к которым полагалась местная ветчина. Я иронически вздернула бровь, а он проворчал:

– Ладно-ладно, когда-нибудь я все-таки обновлю меню! Ты же не ужинала, правда?

– Нет…

Мы отлично знали друг друга. Шарль, которого я вскоре начала называть Шарли, появился в гостинице через несколько дней после меня. Джо нанял его помощником шеф-повара, не предупредив Габи. И если Габи был настоящим чревоугодником – «достаточно посмотреть на мой живот, чтобы все понять», любил он повторять, прогуливаясь по кухне с целью убедиться, что его преемник достойно справляется, – то Шарль, наоборот, был худым и бледным. По крайней мере, таким он сюда явился. С тех пор он окреп и налился соком. Следует признать, что его шеф не оставил ему выбора: Габи быстро излечил его от пристрастия к молекулярной кухне и сыроедению. На самом деле в худобе Шарля были повинны стресс и низкая самооценка. Хоть и по разным причинам, но мы оба с ним одинаково нуждались тогда в убежище.

Шарль рос в суровой консервативной семье, которая не одобряла желания старшего сына стать поваром: его готовили к военной карьере. Для такого скромного и не уверенного в себе человека, как он, армия стала сущим адом. То, что ему там довелось пережить, смахивало на настоящий трагикомический фильм. Как же он должен был страдать… Втайне от родителей он принялся искать работу в ресторанной сфере и с энтузиазмом ответил на объявление Джо, отправив ему очень искреннее письмо. Это было скорее не резюме, а эмоциональный рассказ о своей жизни. Джо увлекла идея приютить дезертира, и он дал ему шанс. Так в двадцать два года Шарль покинул армию, был лишен наследства и заявился сюда этаким «аристократом», как я его тогда в шутку называла. Мы подбадривали и выручали друг друга и помогали друг другу расти. Я никогда раньше не встречала таких парней, как Шарль, а он не подозревал, что существуют такие девушки, как я. Позже он признался, что вначале побаивался меня. Я была «чуть-чуть» озлобленной и настороженной, тогда как он олицетворял робость и неловкость. Сегодня Шарли был моим лучшим другом, братом, которого мне хотелось бы иметь.

Поэтому я беспокоилась за Шарли. Продолжая есть, я осторожно наблюдала за ним. Он грустно потягивал вино, погрузившись в свои мысли.

– Ты как? – спросила я.

– А ты?

– Прекрати! Нечего мне зубы заговаривать, как твоя жена! Хоть бы кто-то ответил мне честно.

– Н-да, вы, мадемуазель, мастерица ускользать от ответа на вопрос, что слышно! Спросишь – и как ветром сдуло!

Я засмеялась и пихнула его локтем:

– Ладно-ладно! Только сначала ты!

Его протяжный вздох пробудил бы мертвого.

– Все ужасно, – провозгласил он. – На кухне тоска, все молчат, я ничего не хочу и чувствую себя одиноко без Джо. Ты только представь себе! За все эти двадцать лет не было ни дня, чтобы я не видел его на этом самом стуле. Утром с чашкой кофе, в полдень и вечером с аперитивом. Когда Маша сажала его на диету, он всегда находил способ обмануть ее бдительность и прийти сюда, чтобы что-то пожевать или выпить.

Я снова засмеялась, но на сей раз сквозь слезы. Я представила себе, как Джо скрывается от Маши ради этих маленьких радостей, а Маша притворяется, что сердится на него.

– Не берусь даже вообразить, что переживаешь ты, – продолжал он. – Амели совершенно выбита из колеи. Маша не дает ей больше никаких советов по хозяйству, никаких указаний, вообще ничего. Она каждый вечер повторяет, что все бы отдала, лишь бы Маша ее то и дело доставала, как раньше.

Сколько раз я наблюдала, как Амели собирается взять расчет из-за Маши, продолжавшей учить ее профессии после более чем пятнадцатилетней службы! Куда же подевалась та Маша, властная женщина, правившая своим королевством железной рукой в бархатной перчатке?

– Могла бы мне сказать…

– Думаешь, ты умнее нас? – рассмеялся он. – А теперь давай, выкладывай.

Я заговорила, ни секунды не колеблясь. С какой стати ходить вокруг да около?!

– Я растеряна, Шарли. Делаю свою работу, как раньше… Нельзя допустить, чтобы «Дача» развалилась… У меня все так же, как у тебя, мне мучительно недостает Джо, я все время думаю о нем… но… Маши мне тоже не хватает… Я постоянно вижу ее, она по-прежнему занимается русским с Алексом и Роми, приходит на маслобойню поужинать с нами, я встречаюсь с ней на кухне за утренним кофе… но она теперь молчит, блуждает взглядом где-то далеко, здесь только ее тело, но не душа, как если бы она улетела вместе с Джо… Мне кажется, что она…

Невозможно закончить фразу.

– Что ей остается, без ее Джо?

Шарли снова наполнил наши бокалы и откинулся на спинку стула.

– Мы в заднице, – мрачно констатировал он.

А я, напротив, резко выпрямилась. Мне срочно требовалась небольшая доза легкомыслия.

– Как можно, Шарль, – манерно выговорила я. – Это неприемлемо! Столь грубые слова недопустимы в этом доме.

Это стало нашей общей шуткой едва ли не с момента знакомства. Так я насмехалась когда-то над его напыщенной манерой речи. Мы помогли друг другу и в этом тоже: я избавила его от зажатости, а он отучил меня от ругательств, которыми я пересыпала каждую фразу.

Мы немного посмеялись, а потом нас снова придавила печаль.

– Что мы можем сделать, Эрмина?

– Ни малейшей идеи…

– Но ты лучше нас всех ее знаешь…

Спасибо большое, Шарли, ткнул меня носом в мое бессилие…

– Сезон вот-вот начнется… Встречи с людьми, общение с клиентами, с довольными туристами пойдут ей на пользу… Честно говоря, это наш единственный шанс снова вернуть ее к нам…

Глава шестая

Спустя два дня ко мне в кабинет влетела Амели:

– Тебя Маша зовет!

Я тут же вскочила из-за стола, чтобы мчаться к ней.

– Что-то случилось? Где она?

Амели поймала меня за плечи и вонзила в меня взгляд своих хитрых черных бусин.

– Нет, нет, не волнуйся. Она в библиотеке. Вид у нее получше, даже спросила меня, распорядилась ли я постирать шторы из семейного номера!

Мы обменялись улыбками – гора с плеч.

– Не заставляй ее ждать. Похоже, что-то важное, потому что она не велела беспокоить вас ни под каким предлогом.

Я смачно поцеловала Амели в щеку и бегом пересекла холл. Перед двойной дверью я на секунду застыла, размеренно подышала и скрестила пальцы, чтобы надежды не оказались напрасными.

Тихонько постучавшись два раза, я вошла. Маша стояла перед стеной с фотографиями. Я приблизилась к ней, мне почудилось, что я поймала ее улыбку, и я обняла ее, уткнулась носом ей в плечо.

– Ты не заставила себя ждать, – едва слышно произнесла она.

– Ты позвала, я явилась.

– Пойдем сядем на кушетку.

Мы удобно устроились, она взяла мою ладонь и держала, рассеянно поглаживая. Я наслаждалась моментом и не решалась заговорить, чтобы не разрушить магию. Все было так, будто ничего не изменилось, а мы просто болтаем в свободную минутку, как часто делали это, когда Джо еще был с нами. Я и забыла, точнее, запретила себе думать, насколько мне тоскливо без таких минут. Эти перерывы в работе всегда были краткими, но ничто меня так не успокаивало и не помогало собраться, как они.

– Расскажи мне, как начинается сезон, голубка. Как у нас дела?

Я едва удержалась, чтобы не повиснуть у нее на шее. Маша вернулась, взгляд ее больше не был пустым, она слушала меня со всем вниманием. Целый час я ей все описывала: кто отменил бронирование, кто зарезервировал номера, кого наняли на работу, доставку каких заказов мы ждем, когда будут работать бригады Самюэля и когда откроется бассейн, какие музыкальные вечера организуются в ресторане, каким планируется большой летний праздник и какие предприятия арендовали «Дачу» под свои семинары в сентябре. Она часто кивала, соглашаясь, а несколько раз прерывала меня, прося что-нибудь уточнить, и я с готовностью это делала.

– Как ты считаешь, все хорошо? – спросила я, закончив рассказ.

– Все идеально, голубка, как всегда.

Какое счастье! Какое облегчение! Я широко ей улыбнулась, на что не решалась после смерти Джо.

– Какой же путь ты прошла с тех пор, как появилась здесь! Помнишь, как ты впервые убрала комнату?

– Не так уж плохо у меня получилось! – засмеялась я.

– Ну да, ты, конечно, оставила всюду понемногу пыли, зато у нас еще никогда не было номера, который бы так мощно пах моющим средством!

Мы обменялись понимающими улыбками.

– Ты столько работала и столькому научилась. Ты никогда не позволяла себе пасть духом или поддаться унынию. Ты хотела во всем разобраться, тебе все было интересно. Ты была так увлечена работой… Джо очень гордился тем, какой ты стала. Он всегда помнил вашу встречу. Как, впрочем, и я: ты появилась здесь в отчаянном положении, но полная яростного желания выстоять.

Почему она заговорила со мной о том времени? К чему она клонит? По мере того как мой энтузиазм ослабевал, ее глаза заволакивались пеленой. И я вдруг испугалась странного оборота, который принимал наш разговор.

– Он очень тебя любил, и я тебя очень люблю… Ты отлично управишься летом, – добавила она, гладя меня по щеке.

Меня окончательно обуял страх. Я попыталась высвободиться, но она не отпустила.

– Ты о чем, Маша? Мы же летом вместе будем заниматься «Дачей». Мы воздадим должное памяти Джо все вместе, с тобой. А ты как будто…

– Голубка… Я уеду на некоторое время к Василию.

– Нет! Как это на некоторое время? Но не сейчас же! Поедешь к нему в конце сезона, как каждый год.

Она покачала головой:

– Я улетаю через четыре дня.

– Да ты что? Это невозможно!

Я выдернула ладонь, наверное, излишне резко и вскочила:

– Ты не можешь нас бросить! Ты не можешь меня…

Мой голос надломился. Я отшатнулась, не в состоянии смотреть на нее.

– Пожалуйста, голубка… вернись ко мне.

Она протянула ко мне руку. Я как можно шире распахнула глаза, чтобы помешать рвущимся наружу слезам. Меня пронзила боль, прятавшаяся где-то глубоко-глубоко внутри. Животная боль. Та боль, которая определила всю мою жизнь. Но я все же покорно села рядом с Машей, ведь она была еще здесь. Меня знобило, я дрожала, ломала пальцы.

– Посмотри на меня, – настойчиво попросила она.

Я снова подчинилась. Ее лицо было грустным, но спокойным. Она приняла окончательное решение.

– Но почему? – прошептала я.

– Мне необходимо повидаться с сыном.

– Это ясно, но разве он не может приехать?

– Если я попрошу, он приедет, наплевав на все сложности. Уверяю тебя.

– Тогда попроси его… пожалуйста… умоляю…

– Нет. Слишком трудно оставаться здесь без Джо. Ты беспокоишься обо мне, я знаю. Все беспокоятся, но я никогда не была бесполезным грузом и отказываюсь им становиться.

– Не говори так! И потом, у меня без тебя не получится, Маша, ты мне нужна здесь.

– Нет, голубка, ты ошибаешься. Ты много лет все делаешь сама, без нашей помощи. Мы с Джо давно уже только статисты, и тебе это известно, как и всем остальным.

– Но вы были здесь!

– «Дача» – это мы, не забывай. И ты здесь у себя дома.

Четыре дня пролетели, а я так ничего и не придумала. Похоже, время вело со мной нечестную игру. Маша подолгу разговаривала с каждым, объясняя причины своего отъезда, убеждая, что все пройдет хорошо, что я буду рядом, что они могут на меня рассчитывать, а она гордится ими и уверена, что «Дача» в хороших руках, в руках всех, кто в ней трудится. Когда очередной работник выходил после встречи с ней в библиотеке, он врывался ко мне в кабинет, чтобы спросить, нельзя ли что-нибудь сделать или хотя бы попробовать, но мое молчание означало ответ, и, поникнув, каждый неизменно произносил: «Ты прекрасно со всем справишься, мы верим в тебя».

Накануне отъезда Маша вышла в холл и взяла ключи от «мехари».

– Не волнуйся, голубка, – остановила она меня, не дав раскрыть рот. – Я заеду к Эмме и Джо и через час буду обратно.

Я оставалась за стойкой и смотрела, как она уходит. Сумочка элегантно висела у нее на запястье, а шаг был на удивление уверенным. Она окончательно определилась, и для нее все стало ясно. Она готовила свой отъезд тщательно, не забыв побывать на кладбище и попрощаться.

Тем же вечером Шарли распорядился накрыть стол в ресторане на всех, включая своих и моих детей и Самюэля, который тоже был приглашен. Я подозревала, что наш шеф-повар аннулировал все заказы столиков и настоятельно советовал гостям отеля поужинать сегодня в другом месте. Вечером в ресторане были только мы. Мы сами подавали блюда, а Шарли курсировал между своей кухней и ресторанным залом. Маша сидела во главе большого и красивого стола. Вопреки скрытой грусти, слышался смех, звучали забавные истории и шутки, Джо незримо присутствовал среди нас, воспоминания о нем витали в воздухе. Я была, наверное, самой молчаливой и не отрывала глаз от Маши. Я видела только ее, продолжая отыскивать хоть какой-нибудь способ ее удержать, не отпустить к этому блудному сыну, который не появлялся здесь уже двадцать лет, тогда как я… Мое дыхание ускорилось, набежали слезы, кулаки сжались сами собой. Сидевший рядом Самюэль взял меня за запястье, погладил большим пальцем, и я изо всех сил постаралась переключиться на него, на его шершавую руку. Он наклонился ко мне и проговорил на ухо:

– Тсс, Эрмина… все уладится…

Я кивнула. Самюэлю были знакомы все мои демоны, все мои слабости. Я с усилием сглотнула, заставляя себя держаться, повернулась к нему и молча поблагодарила. Как часто я цеплялась за него, словно утопающая. Его поддержка была моим спасательным кругом. Я улыбнулась и снова присоединилась к разговорам за столом:

– А помните, как я вломилась в номер к гостям, считая, что они уже уехали, и застала их в постели в самый разгар?

Все разразились хохотом, а я встретила печальный Машин взгляд.

Ужин продолжался, мы не хотели, чтобы он заканчивался. Но в какой-то момент Маша все же поднялась:

– Веселитесь, ребята, и дальше, а я пойду спать.

– Тебя проводят, – предложила я.

– Позволь мне вернуться самостоятельно. Я найду дорогу с закрытыми глазами.

Она поцеловала каждого из нас, обняла детей. Обменялась с Алексом и Роми пожеланиями спокойной ночи по-русски. Свой обход она закончила на мне и поцеловала меня в лоб:

– До завтра, голубка.

Все стали из-за стола. И все как один дошли с ней до террасы. Самюэль приблизился ко мне сзади, обнял, а я прижала его руки к себе. Маша спокойно пересекла двор, поднялась по ступенькам крыльца, снова спустилась, чтобы сорвать увядший цветок олеандра у входа, и исчезла в темноте холла. Потом зажегся свет. Маша включила ночник на стойке, как делала это по вечерам в последние пятьдесят с лишним лет. На террасе ресторана стояла мертвая тишина.

– Поможете мне убрать? – спросил Шарль севшим голосом.

Не успела я ответить, как он уже убежал к себе на кухню. Мы с Амели печально переглянулись. Она последовала за мужем. Пока мы прибирали в ресторане, не было произнесено ни слова, лишь время от времени слышались дружеские, ободряющие хлопки по спине. Мы пожелали друг другу сладких снов, сами себе не веря.

Самюэль проводил нас с детьми до маслобойни. Он предложил остаться на ночь.

– Я лягу на диване, – уточнил он.

Нам удалось засмеяться. Всю дорогу он нес Роми, а теперь поставил ее на пол.

– Идите ложитесь, дети, – велела я.

Они охотно послушались.

– Спокойной ночи, папа.

Я проследила за ними, а потом переключила внимание на Самюэля. Подошла к нему, положила ладонь ему на грудь и встала на цыпочки.

– Нет, лучше не надо, – ответила я на предложение Самюэля, коснувшись поцелуем его щеки.

Он усмехнулся:

– Завтра утром приеду, чтобы попрощаться с Машей. И чтобы быть рядом с тобой.

– Ей будет приятно… Спасибо тебе за все, Самюэль.

Когда я утром поворачивала ключ в зажигании внедорожника Джо, меня била дрожь. Машина не покидала гараж с тех пор, как он ее туда поставил в последний раз за несколько часов до смерти. Не обращая внимания на стукающиеся друг о дружку колени, я все же смогла доехать до середины двора. До аэропорта полтора часа езды, так что я обязана взять себя в руки. Приехал Самюэль, вошел вслед за мной в холл, взял Машин кожаный чемоданчик и отнес в багажник. Она собралась пробыть у сына несколько месяцев, но взяла с собой совсем мало вещей. Мне это не понравилось. Маша провела кончиками пальцев по дереву стойки, переложила несколько бумаг. Уставившись себе под ноги, я побрела во двор и стала ждать ее возле машины. Начали выходить сотрудники. Клиенты гостиницы, наблюдавшие за нами, не понимали, что происходит. Потом на пороге появилась Маша, а на крыльце «Дачи» в два ряда выстроился почетный караул. Это было великолепное и одновременно пугающее зрелище. Слишком мало времени миновало с прошлого почетного караула. Разница заключалась в том, что Маша была жива и собрались только самые близкие, чтобы попрощаться с ней перед отъездом. Как и накануне вечером, она нашла доброе слово для каждого. Я была рада, что дети в школе: не хотелось, чтобы они переживали эту сцену. Она медленно проследовала по двору с безучастной улыбкой на губах, ее внимание ненадолго зацепила мастерская Джо, потом ресторан, и она двинулась дальше. У машины она остановилась, обежала взглядом в последний раз фасад здания, задерживаясь на каждом окне, припоминая каждый уголок номеров, скрывающихся за стеклами, затем подняла лицо к небу, к кронам высоченных каменных деревьев Прованса, которые очень любила и в тени которых так хорошо жаркими летними днями. Она старалась сохранить в памяти детали, очертания, игру света, лучи солнца. Я отвернулась, ее прощание с «Дачей» было невыносимым. На самом деле даже не «прощание», а скорее «последнее прости».

– Самюэль, дорогой, – услышала я.

Я возвратилась к действительности. Маша ласково улыбалась Самюэлю.

– Ни о чем не беспокойся, – произнес он. – Приходи в форму и приезжай, мы тебя ждем.

Это прозвучало фальшиво. Не то чтобы его пожелания не были искренними, просто он тоже в них не верил. Мы с ним это не обсуждали. Хотел ли он защитить меня от своих догадок? Избегал ли подтверждать мои? Они обнялись и долго простояли так, к моему большому удивлению, – оба крайне редко позволяли себе проявление чувств. Маша прошептала Самюэлю несколько фраз, которые я не расслышала. Он покосился на меня, что-то причинило ему боль. Что именно? Неизвестно. Наплывало так много разных мыслей и эмоций…

– Пора, голубка.

Она помахала в последний раз и с помощью Самюэля забралась в машину. Я села за руль, вставила ключ в зажигание и застыла.

– Ты действительно хочешь уехать? – еле слышно спросила я.

– Поедем, пожалуйста.

Ее голос звучал мягко и устало. Она смотрела прямо перед собой, и в ее больших глазах застыли слезы. В данный момент моей главной задачей было ускорить отъезд. Я тронулась с места и поехала по аллее быстрее обычного. В боковом зеркале отразились обнявшиеся Шарли и Амели.

Всю дорогу до аэропорта я не нарушала заданный Машей режим молчания. Она отвернулась к окну. Что ее там привлекало? Пейзаж вдоль дорог, которые она знала наизусть, потому что проезжала здесь на своей «мехари» бессчетное число раз? А может, она была уже далеко отсюда? О чем размышляла? Прокручивала ли в мыслях свою жизнь? Я неожиданно отдала себе отчет в том, сколько ей лет. Маша состарилась, и никто не заметил, как это случилось. А ведь она оставалась красавицей, возраст щадил ее красоту. Машина элегантность сохранилась нетронутой, а траур сделал ее еще более впечатляющей. Машины морщины были летописью ее радостей и страданий, глубоких страданий и ужасного горя. Как я буду жить без нее? Я никогда об этом не задумывалась и никогда не задавалась таким вопросом. Моя душа, мое сердце отвергали его. Однако мне бы следовало приготовиться к нему сразу после смерти Джо.

Мы припарковались, и она сразу распахнула дверцу, я даже не успела среагировать. Я быстро присоединилась к ней и теперь уже, не оставив ей выбора, сама взяла ее чемодан. Она избегала моего взгляда, но согласилась опереться на меня и крепко ухватилась за мою руку. Без единой мысли в голове, я прильнула щекой к ее щеке, чтобы еще немножко побыть с ней рядом. Слезы текли из моих глаз на ее щеки. Я вспоминала все случаи, когда привозила их с Джо в аэропорт перед отлетом в большое зимнее путешествие к сыну. Я никогда не плакала. И никогда мы не ехали до аэропорта в полном молчании. Джо вел машину по дороге туда, я на обратном пути. Мы все трое были веселыми, оживленными, то и дело хохотали. На пути туда я сидела на заднем сиденье, как и подобает девчонке, которой я была для них. Это были каникулы, время отдыха. Я за них не беспокоилась. Я доверяла Василию, не сомневалась, что он позаботится о родителях. Тем более что через два месяца я приеду их встречать, заберу в аэропорту и они снова станут моими. Целиком и полностью моими. А теперь все кончено. Джо ушел далеко, очень далеко. И Маша тоже уходила. Она улетала, а обратный рейс не планировался. Я так боялась ее ответа, что тянула, не задавала ей вопрос. И никто другой его не задал.

Избавившись от своего чемоданчика, она протянула мне руку, и я стиснула ее так, будто вся моя жизнь от нее зависела. Я была маленькой заблудившейся девочкой, которую бросили одну… Это ощущение дежавю, повтора ситуации, когда-то уже пережитой, лишило меня голоса. Я слишком боялась заговорить, слишком боялась прокричать о своем отчаянии.

– Голубка, я не люблю долгие прощания, ты это знаешь. Не хочу, чтобы мы причиняли друг другу боль…

Я кивнула. С силой, которой я в ней не подозревала, она увлекла меня к зоне контроля безопасности. Там она принялась рыться в сумке и достала что-то, зажав это в кулаке.

– Протяни ладонь.

Я подчинилась. Она поднесла кулак к моей ладони, подняла на меня затуманившийся взгляд и улыбнулась. Потом разжала кулак, и на мою ладонь упала связка ключей. Я инстинктивно сомкнула пальцы.

– Вручаю тебе свои ключи от «Дачи».

Я отчаянно замотала головой:

– Не хочу, Маша, забери их.

Я пыталась заново зарядить ее энергией. Тщетно. Она раскрыла объятия, и я бросилась к ней, она стиснула меня крепко-крепко, притянула к себе, словно хотела, чтобы я осталась в ней навсегда.

– Голубка… будь храброй… какой ты всегда была…

– Возвращайся, Маша… Пообещай, что вернешься… Пожалуйста…

Долгие секунды я ждала ее ответа, но не дождалась. Я обняла ее еще крепче. Я вдыхала ее аромат, упивалась им, хотела сохранить частичку до конца своих дней. Запечатлеть его в памяти, чтобы он поддерживал меня, придавал уверенности. Это был запах материнской нежности, которой я не знала, и мое тело должно было запомнить его, пропитаться им.

– Спасибо, голубка, что пошла в тот день за Джо, спасибо, что доверилась ему, не имея для этого никаких оснований… Ты вернула нам вкус к жизни, ты спасла нас.

– Нет, нет, это вы меня спасли.

– Ты была нашим солнцем… я всегда буду любить тебя. Ya ochen’ liubliu tebia dochen’ka… Не забывай об этом. Мой отъезд ничего не меняет в моей бесконечной любви к тебе.

– Маша, я… я…

– Я знаю… не волнуйся, я знаю все слова, которые ты не в состоянии произнести.

Она вздохнула и медленно разжала объятие. В последний раз обхватила ладонями мое лицо и поцеловала в лоб. Я вытерла мокрые щеки и поцеловала ее руки.

– Иди, голубка, возвращайся домой, «Дача» тебя ждет.

Она отошла от меня, первые шаги ее были неуверенными, потом она овладела собой и подала на контроле документы. Я смотрела ей вслед не отрываясь, пока она не скрылась из виду. Она ни разу не обернулась. Маша ушла.

Маша ушла от меня, как до нее ушла другая женщина.

Глава седьмая

На обратном пути меня трясло, дрожь не прекращалась, я с трудом различала дорогу, не могла справиться с собой и сконцентрироваться. Я остановилась на обочине, чтобы успокоиться, совладать с тем, что поднималось на поверхность. Четыре дня я боролась с этими воспоминаниями. Они вдруг ожили после внезапного объявления Маши о своем отъезде, завладели мной, накрыли лавиной, и я никак не могла их прогнать. Это было как неожиданная тяжелая пощечина: от нее столбенеешь, щеку долго саднит, и даже когда проходит боль, неизгладимый след остается. До сих пор у меня получалось управлять ими, не подпускать слишком близко. Они принадлежали кому-то другому, уж точно не мне. Это были воспоминания восьмилетней девочки, которую я похоронила, упрятала как можно глубже. Я больше не хотела слышать ее голос, он причинял мне слишком острую боль, разрывал в клочья сердце, кожу, тело.

Эта восьмилетняя девочка хотела думать, что она такая же, как все, она часто мечтала об этом и придумывала разные истории. Это были вовсе не волшебные сказки, так много она не просила, ей просто хотелось иметь счастливую маму, неизменно добрую, которая бы всегда помнила о ней, не бросала одну в темноте, причесывала ее и пекла ей печенье, как матери ее школьных подружек. Часто по вечерам, после продленки, она видела этих красивых женщин, приходивших за своими детьми. Иногда они запаздывали и тогда бежали бегом, улыбались, извинялись и осыпали своих детей поцелуями. Конечно, они бывали раздраженными или усталыми, но в их глазах всегда светилась любовь. Девочка наблюдала за ними, забившись в угол; временами ей хотелось, чтобы они забрали ее, хотелось оказаться в их доме, где должно быть тепло, но она тут же говорила себе «нет», пусть за ней придет ее мама, которую девочка очень любила. Она знала только эту маму и считала, что у нее только одна мама и о ней надо заботиться. Дело в том, что ее мама не была похожа на мам ее подружек. Когда ее мама наконец-то приходила за ней, было уже совсем поздно, девочка ждала на улице вместе с учительницей, которая возмущалась и говорила, что если такое повторится, она вызовет полицию. Мама приходила с криком и тянула девочку за собой, чтобы та шла побыстрее, и при этом осыпала ругательствами весь белый свет.

Мама была такая: она могла громко смеяться, а потом часами рыдать, и она орала на дочку, даже когда та ничего плохого не делала. Впрочем, девочка всегда вела себя хорошо, так как боялась шуметь или кого-нибудь побеспокоить, особенно если мама слишком много выпила или когда девочка оставалась дома одна на всю ночь. Она тогда свертывалась клубочком под одеялом, стараясь спрятаться, чтобы было не так страшно, но страх не уходил, и даже воображаемые друзья, которых она себе придумывала, не могли утешить ее. Иногда мама появлялась дома с каким-нибудь мужчиной – они всегда были разными – и запирала девочку на ключ у нее в комнате со словами «Сиди тихо, иначе получишь». Тогда девочка затыкала уши, чтобы не слышать странные крики и шум.

Однажды к девочке и ее маме пришли люди, которые задавали вопросы; одна из женщин захотела поиграть с ней, она показалась девочке доброй, у нее был ласковый голос, и она хотела выяснить, как мама заботится о девочке. Но мама запретила ей разговаривать с этой женщиной, она, как всегда, оттащила ее в сторону и рявкнула: «Заткнись, они плохие, они хотят, чтобы ты оставила меня совсем одну». Девочка очень испугалась, она плакала – беззвучно, как всегда. Люди стали наведываться чаще и чаще. Мама перестала на них кричать, она хмуро выслушивала их и больше не обращала внимания на девочку, когда женщина задавала ей вопросы. Но девочка хорошо помнила мамины слова, она не хотела уходить, а хотела остаться с мамой, поэтому она молчала, зажмуривалась и затыкала уши.

Через какое-то время мама приготовила девочке маленькую сумку с вещами и сообщила, что они отправляются в путешествие. Девочка не поверила своим ушам, она была счастлива: они поедут с мамой и будут все время вдвоем, станут веселиться, а противных мужчин и людей, которые хотят причинить им зло, больше не будет. В автобусе, который вез их в путешествие, девочка улыбалась. Они вышли на остановке, потом шли по незнакомым девочке улицам. Наконец, они вошли в большой дом, девочка услышала вдалеке детские крики и забеспокоилась. Куда она попала? А потом появились люди, которые приходили к ним домой, она посмотрела на маму, а та отворачивалась от нее. Девочка тянула маму за руку, дергала за нее, но ничего не могла добиться: мама не отвечала. Тут девочке сделалось очень страшно. Люди отвели их в комнату с большим окном, выходящим в коридор, стены там были выкрашены в зеленый цвет, который сразу не понравился девочке. В комнате стояли диваны, кресла, стеллажи с книгами и коробки с игрушками. Она прижалась к маме. Она слушала, как мама говорит, что отправляется в путешествие и не может взять с собой девочку и потому оставляет ее им – ведь они этого хотели. Пусть скажут судье, что ей больше не нужен этот ребенок и она не намерена им заниматься, у нее есть дела поинтереснее. Надоели ей все эти заморочки. Мама встала, девочка вцепилась в нее еще крепче. Мама велела: «Отпусти меня, отстань, я ухожу!» Мама была сильнее, так что она высвободилась, открыла дверь комнаты с зелеными стенами и ушла не обернувшись. Девочка принялась кричать: раньше она и не знала, что умеет так кричать. Она так громко звала маму, что у нее заболело горло, а голова едва не лопнула от воплей и рыданий. Кто-то из тех, кто был в комнате, поднял ее, прижал к груди, чтобы успокоить, девочка отбивалась изо всех сил, она молотила ногами, кулаками, кусалась, царапалась. Они должны ее отпустить, чтобы она побежала за мамой. Мама не хотела, чтобы их разлучали, она придет и заберет ее. Девочка рыдала и билась несколько часов, а потом свалилась на пол, вся в слезах и соплях. Тогда люди подняли девочку и повели показывать ее комнату и знакомить с другими девочками, вместе с которыми она будет там жить. Девочке было наплевать, она для себя решила, что мама скоро, очень скоро опять будет здесь, что это какая-то ошибка. Она села на кровать – ей сказали, что это теперь ее кровать, – и отказывалась разговаривать с девочками, это не были ее школьные подружки, а новые ей были не нужны. Девочку заставили умыться и надеть чужие вещи. Она услышала, как взрослые, открыв сумку, которую оставила мама, говорят: «Все это надо выбросить».

Долгие недели девочка ждала маминого возвращения, часами простаивая у окна, чтобы не пропустить ее. Она знала, что другие встречаются с родными в комнате с зелеными стенами, вот и она в один прекрасный день увидит свою маму в комнате с зелеными стенами. Но ее мама так и не появилась в комнате с зелеными стенами. Милая дама, которая бывала у них дома до того, как мама ушла, встретившись с ней, сказала: «Эрмина, перестань ждать, если она придет, тебя позовут».

Так девочка стала Эрминой.

Мама никогда не называла меня по имени. А я никогда не переставала ее ждать. Я искала ее, покинув приют, как только мне исполнилось восемнадцать, но она исчезла, растворилась, улетучилась, как будто ее никогда не существовало. И напротив, та девочка так никогда и не исчезла, она по-прежнему пряталась в где-то глубине моей души. Подросток, а потом женщина, в которую я превратилась, заключили с девочкой соглашение, что та будет молчать. Машин отъезд доказал, что она не замолчит никогда, будет вечно напоминать мне, что моя мать ушла и оставила меня одну, без нее. Но с тех пор я выросла, у меня были и другие разочарования, я получала новые удары, но вопреки всему сумела выпутаться. Маша не была моей мамой, и Маша сказала, что любит меня. Моя мать никогда мне этого не говорила, даже в ответ. Вот почему я больше никогда этих слов не произносила. В моих устах они могли быть обращены только к детям. После молчания матери ни один взрослый человек, даже если он говорил мне это, не услышал от меня «я тебя люблю» – я боялась вымолвить эти слова и не получить ответа. И Самюэль ни разу их от меня не добился. Я пользовалась всякими уловками, и он в конце концов смирился.

Машино «я тебя люблю» было моим самым драгоценным сокровищем. И Маша не бросила меня в неизвестном месте с чужими людьми, которые пытались заставить меня заговорить. Нет, Маша оставила меня в своем доме и назвала его моим домом. Слова «я тебя люблю» и «ты у себя дома» немного успокоили восьмилетнюю девочку. Она теперь кричала чуть менее громко. Впервые я наблюдала, как она едва ли не просияла. Я слышала, как она умоляет меня поверить в эти слова. Ради нас обеих. Ради нее и ради себя я это сделаю, я распрямлю спину ради нас двоих, я выстою.

Я снова включила зажигание в машине Джо и поехала к «Даче».

Глава восьмая

Середина июня. «Дача» готовилась к летнему наплыву гостей. Не время расслабляться. Хочешь не хочешь, придется пока забыть о печали из-за Машиного отъезда и о невозможности смириться с пустотой, образовавшейся после смерти Джо. Лучшего момента, чтобы заставить нас отвлечься от переживаний, Маше было не выбрать. Мне всегда нравился период, когда машина начинает работать на полную катушку. Затишье восстановится только через много недель, когда листья, высушенные тяжелым летним зноем, начнут слишком рано падать на землю.

Я бы ни с кем этим не поделилась, боясь, что меня примут за свихнувшуюся на мистике, но иногда я чувствовала, как стены «Дачи» возбужденно вибрируют в предвкушении бурной жизни высокого сезона. Сердце гостиницы билось так же нетерпеливо, как и мое. Дом был живым существом, и когда в нем собиралось много народу, его подпитывала бесконечная смена гостей, которые приезжали, уезжали, купались в бассейне, ели, развлекались, отдыхали. И мы, те, кто заботились об этом живом царстве, должны были дарить заботу и нашим гостям тоже, радушно принимать их, не поддаваясь усталости, всегда улыбаясь. Мне нравился этот вызов, повторявшийся каждый год. И каждый год это было как в первый раз. Хотя «Дача» была открыта десять месяцев из двенадцати, ключевыми были четыре таких коротких и вместе с тем таких длинных месяца. Мы, конечно, не сбавляли обороты и не снижали уровень обслуживания, если клиенты приезжали в разгар осени или в начале весны, но тогда мы не находились под постоянным давлением. Что до меня, то вечное отсутствие времени, как и необходимость носиться туда-сюда, держать в памяти тысячи мелочей, следить, чтобы все было безупречно, идеально и все на своем месте, меня устраивало. В свой первый сезон я была совершенно сбита с толку завладевшей «Дачей» лихорадкой, в которую сама была втянута, недоумевая, как со всем управиться. Никогда не забуду ощущение неожиданной пустоты, когда все вдруг остановилось. В тот день я утром проснулась и Маша объявила мне, что вечером отель не будет целиком заполнен и, значит, я могу не торопиться с уборкой номеров. «Дача» заговорила постепенно стихающим голосом, ею завладевала тишина, помещения пустели, терраса засыпала, листья опадали, света становилось все меньше. Лето закончилось.

Поэтому я надеялась на помощь летнего кипения и бурления, чтобы любой ценой продержаться и успешно довести до конца этот сезон, наперекор всем бедам и тяжелому горю последних месяцев. Маша была права: они с Джо оставались в этих стенах, их души слились с этим местом. «Дача» жила ими и дышала их дыханием. На меня была возложена миссия, и я надеялась выполнить ее, превзойдя их ожидания. Маша передала «Дачу» под мою опеку.

Маша… Ее сын проявил чуткость – что явилось для меня сюрпризом – и прислал мне сообщение по электронной почте:

Дорогая Эрмина!

Мама приехала усталая, но спокойная, потому что «Дача» под твоим присмотром, а мама тебе полностью доверяет.

Она попросила предупредить тебя, что позвонит или напишет, как только почувствует, что готова. Пока для нее все слишком свежо – смерть моего отца и ее отъезд. Думаю, ей понадобится время.

Желаю удачно справиться с сезоном, и до скорого.

Василий

Это письмо подтвердило худшие мои опасения: Маша уехала навсегда. Я выполняла ее просьбу: не давала о себе знать и не пыталась выйти с ней на связь. Хотя чего уж проще – позвонить ее сыну и попросить дать трубку Маше. Но она этого не хотела, не могла. Да я и сама не была уверена, что мне хочется разговаривать с ней на таком расстоянии, в особенности после того, что мы сказали друг другу в аэропорту. После этого любое слово было бы пустым и не имеющим никакой ценности. Я бы не вынесла пауз в телефонном обмене репликами, полное молчание было, пожалуй, лучше.

Нас затягивало в круговорот лета. Клиенты были в восторге и чаще, чем обычно, говорили нам разные приятные слова. Стояла великолепная погода: никаких гроз, рискующих испортить прекрасные ужины на террасе ресторана, где каждый вечер не было ни одного пустующего столика. Ни дня с мистралем, заставлявшим замолчать цикад. И я скрещивала пальцы, прося высшие силы, чтобы все так же шло и дальше и чтобы никто не отменял бронирование в последнюю минуту. В суматохе начала лета я радовалась постоянному – и приятному, должна признать, – присутствию Самюэля. Он приезжал в отель через день под тем предлогом, что нужно проследить за состоянием сада и работой его бригады. Раньше он обходился без таких проверок, а это означало, что сейчас он волнуется за меня, о чем можно было догадаться и по его внимательным взглядам. Он приезжал, мы болтали несколько минут о том о сем, о детях (и он ни в чем меня не упрекал), о его бизнесе, о «Даче». Иногда, и даже часто, мы смеялись. Это мне нравилось, после таких неожиданных пауз я чувствовала себя лучше.

В тот день я обслуживала гостей за стойкой, и вдруг в дверном проеме возник Самюэль. Он чуть качнул головой, показывая, что подождет меня во дворе. В такой одежде и вообще в таком виде он не мог войти в отель, не нарушая приличия, и я с трудом подавила смех. Я-то привыкла к нему вспотевшему, заляпанному землей, с темными очками на носу, в шортах и рабочих башмаках, с пыльными ладонями. А вот семидесятилетняя, слегка манерная супружеская пара наверняка поджала бы губы, если б Самюэль облокотился рядом с ними на стойку, дожидаясь, пока я освобожусь. Некоторые туристы никак не могли уразуметь, что требуется множество мужчин и женщин с их кропотливым трудом, чтобы Люберон, каким хотят его видеть отпускники, соответствовал их ожиданиям и запросам. В это даже как-то не верится, но часто туристов приходится вразумлять, напоминать им, что нельзя мешать разным мастерам выполнять свои обязанности, если они, туристы, хотят получать удовольствие от ухоженных садов, безупречно чистых бассейнов, сухой каменной кладки красивых стен, на фоне которых они так любят фотографироваться, и от букетиков сухой лаванды, за которые они платят заоблачные цены на рынках Прованса. Джо не выносил такого отношения и мог указать на дверь любому клиенту, жалующемуся, что его раздражает шум из-за мелкого ремонта или других работ, проводимых днем. Мы, естественно, делали все, чтобы не беспокоить гостей, но иногда у нас не было выхода. В общем, Самюэль старался вести себя деликатно и не подходил к стойке в испачканной одежде.

Мне понадобилось довольно много времени, чтобы познакомить эту пару с расписанием ресторана и других служб, объяснить, как включать вайфай и чем может быть полезен отдел обслуживания. Гости были очень милы, однако со слухом у них было неважно. Я повторила им всю информацию много раз, почти по слогам, и только после этого уверилась в том, что они все усвоили, и выдала им ключ.

– Ваши вещи уже отнесли в номер, хорошего дня, мадам и месье. – Я широко улыбнулась им. – Если что-то понадобится, смело набирайте девятку на телефоне, и вам обязательно ответят.

Ну, все-таки не так, чтоб уж сразу…

Самюэль терпеливо ждал меня с бутылкой воды, прислонившись к своему пикапу.

– Не подходи, я грязный.

– Я заметила, – хихикнула я.

– У тебя все в порядке?

Я кивнула.

– Я хотел тебя спросить, не будешь ли ты против, если на следующей неделе я уеду с детьми на несколько дней.

Начинались летние каникулы.

– Они же все равно с тобой.

Для Александра и Роми с папой – ландшафтным дизайнером и мамой, работающей в отеле, июль и август никогда не были синонимами семейных поездок. До того как мы с Самюэлем расстались, мы всегда проводили вместе зимние каникулы. Так было и сейчас, только теперь мы с ним по очереди ездили с детьми, которые по этому случаю пропускали школу, чтобы ни Самюэль, ни я не лишались путешествий с ними. Поэтому ничего странного, что вопрос Самюэля удивил меня.

– А как же ты? Как твоя работа?

У него было довольное лицо.

– Преимущество хозяина! Я сумел укрепить бригады. Не волнуйся за «Дачу», я отправил сюда лучших.

– Я тебе доверяю… Дети сойдут с ума от счастья!

– Я подумал, что после всего случившегося им это необходимо. – Он подошел ко мне ближе. – Я бы с удовольствием пригласил и тебя. Судя по всему, тебе это тоже нужно… – Неожиданно для меня он осторожно провел ладонью по моей щеке. – Бывало, ты выглядела получше.

Я положила руку на его ладонь, мне это ощущение понравилось, и я так постояла несколько секунд, потом нехотя отодвинулась, спрашивая себя, в какие игры мы играем.

– Я загораю зимой! Ты забыл?! Но спасибо за предложение.

– Я не питал никаких иллюзий… – мягко улыбнулся он. – «Дача» в тебе нуждается.

– Я потихоньку соберу их вещи, ты им сделаешь сюрприз.

Меня позвали. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку:

– До скорого.

Я побежала к крыльцу, но не удержалась и обернулась – Самюэль не отводил от меня глаз.

Я была спокойна за детей и рада за них, а заодно смогла удвоить старания и еще больше времени проводить в отеле. Тело начало проявлять первые симптомы летней усталости: настойчивая боль в спине, ломота мышц по утрам, впечатление, будто суставы заржавели. Я даже была довольна – это означало, что все идет как каждый год, как раньше. Я тосковала по Маше и не пыталась скрыть это от себя – она должна быть здесь, рядом со мной, – но топила тоску в работе. Мне хотелось, чтобы она знала: ничего не изменилось, а некоторые клиенты уже забронировали номер на следующий год. Было бы хорошо, чтобы она меня подбодрила, чтобы она думала о «Даче» и думала обо мне. Но все-таки, хоть и прошел месяц, я не нарушала данный нами друг другу обет молчания.

Я проснулась с ощущением, что у меня сводит живот от беспричинной тревоги. На следующий день дети должны были вернуться с моря, где они были с Самюэлем. Они присылали мне фотографии своих счастливых минут, и я как идиотка смеялась в одиночестве, догадавшись, что дочка все же задурила голову Самюэлю, раз он купил ей огромный плавательный круг в виде единорога. Я скучала по Алексу и Роми. По Самюэлю тоже. Как ни крути. Когда он был где-то поблизости, мое одиночество было не таким беспросветным. В его присутствии мне хотелось улыбаться, ко мне возвращалась легкость. Он успокаивал меня и держал моих призраков на расстоянии. Я не просила его ни о чем, он приходил сам, а я его не отталкивала, совсем наоборот. Его отъезд помог мне признаться себе в этом. С другой стороны, мы играли с огнем. Были ли мои чувства к нему столь однозначными, как я полагала до сих пор? А ведь я была в них уверена. А что с его чувствами? Чего он на самом деле хочет? Просто беспокоится за меня? Или у него что-то другое на уме? Мы расстались не из-за чьей-то измены и не оттого что возненавидели друг друга. Мы выбрали разные дороги, ни один из нас не был готов к компромиссу, что и привело к разрыву. Хотя я все же рискнула бы допустить, что между нами сохранилось немного любви. Можно ли говорить о полном разрыве, если мы встречаемся по несколько раз в неделю? Если мы зачастую одинаково мыслим и у нас бывают минуты нежности? Щека, которую он погладил несколько дней назад, еще помнила его прикосновение. Пожалуй, я должна была оттолкнуть его. Ни он, ни я не завели новые отношения после расставания два года назад. У меня, во всяком случае, не было никакой любовной истории, никакой интрижки. Не хотелось. Не хотелось страданий. Я отваживала тех редких мужчин, которые пытались со мной сблизиться. И до меня ни разу не доносились слухи о появлении женщины в жизни Самюэля. И дети мне ни о чем таком не рассказывали. Конечно, Самюэль не делился со мной подробностями своих знакомств, что вполне естественно. Однако будь у него что-то серьезное, до меня бы это очень быстро дошло. Нас тут знали все, и мы знали всех. Я свыклась с этой мыслью и приняла ее. Мне хотелось, чтобы мужчина, сделавший мне столько хорошего, был счастлив, пусть и не со мной. У Самюэля было все, чтобы нравиться женщинам и чтобы быть любимым. И он умел любить в ответ.

По утрам, когда Алекс и Роми жили не со мной, я всегда готовила завтраки. Так было и сегодня. Меня убаюкивал шум кофеварок, я чистила фрукты и взбивала творог. Большой деревянный стол был полностью накрыт, оставалось поставить еду на шведский стол. Было еще рано, поэтому я позволила себе выпить кофе. Я оперлась о косяк стеклянной двери, выходившей на террасу, и держала горячую чашку обеими руками. Я не могла отвести взгляд от Машиных качелей, они гипнотизировали меня, пустые и одинокие в центре большой лужайки. Никто не решался садиться на них после ее отъезда. Словно невидимый барьер никого не подпускал к ним. Это было ее место, пусть она его и покинула…

Утреннюю тишину пробуждающейся природы нарушил телефонный звонок. У меня перехватило дыхание. Полседьмого, кто может звонить так рано? Вообще-то я боялась этого звонка уже целый месяц. Готовилась к нему. Вопреки всем моим стараниям, я так и не сумела прогнать предчувствие, что он вот-вот раздастся. Неужели она каким-то образом послала мне сигнал в тот самый момент, когда я созерцала ее опустевшее место, и сделала это в утреннее время, всегда принадлежавшее ей? Я грустно улыбнулась, вспомнив Машины слова. Он и впрямь терпелив. Я замешкалась, отхлебнула еще кофе, почему – не представляю, наверное, чтобы хоть ненадолго сохранить иллюзии. Потом сняла трубку, куда денешься.

– Эрмина?

Я не ошиблась. Этот голос. Я услышала его во второй раз за последние три месяца. Как и тогда, его дыхание было неровным. Василий.

– Извини, что звоню так рано…

Я знала. Я поняла. Мои пальцы плотнее сомкнулись на чашке. Теперь для меня имело значение только одно:

– Она страдала?

– Она… она заснула… разговаривая с моим отцом.

Маша не могла жить без Джо, несмотря на всю любовь тех, кто ее окружал. И вот они снова вместе. Она попрощалась с нами, попрощалась с «Дачей», попрощалась с сыном. Я стерла покатившуюся по щеке слезу.

– Значит, она ушла тихо.

– Да, – выдохнул он. – Я буду информировать тебя о дальнейшем…

– Крепись.

– Ты тоже.

В трубке раздались короткие гудки.

Следующие часы я провела, натянув маску лучезарного счастья, наложив табу на все мысли, не относящиеся к работе, и разрываясь между столовой, террасой и холлом. Я улыбалась, предлагала гостям налить еще кофе, советовала, чем стоит заняться сегодня, где погулять в такую чудесную, хоть и жаркую погоду, и тщательно избегала Амели. Сейчас не время, я еще не готова. Я дождалась десяти утра, чтобы сообщить Самюэлю. Он шумно вздохнул и пробормотал несколько выразительных ругательств. Вдалеке раздавались голоса детей, они смеялись, это будет тяжелая новость для них… Маленькие мои, как бы я хотела избавить вас от этого.

– Я пока ничего не скажу детям, – заверил меня Самюэль. – Мы будем в отеле после обеда. Я сам им все объясню, не беспокойся.

– Мне очень жаль, что я испортила тебе последний день отпуска.

Когда я была готова поделиться новостью, я отправилась искать Амели. Быстро нашла ее и позвала за собой. Она отдала необходимые распоряжения и догнала меня. Она была заметно напряжена. Мы молча пошли по служебному переходу в кухню. Мы не часто туда заявлялись вдвоем, поэтому Шарли сразу догадался, что дело серьезное, и отправил своего помощника погулять, прибавив:

– И не возвращайся, пока не позову.

Парнишка такому повороту дела обрадовался и тут же умчался. Амели подошла к мужу и прижалась к нему, они настороженно смотрели на меня.

– Догадываетесь, что я должна вам сообщить?

Они покивали – грустно, но в то же время и с облегчением. Напряженное ожидание, о котором нельзя было говорить, подошло к концу. Прощаясь с ней, все мы в глубине души были почти уверены, что живой ее не увидим.

– Недолго она протянула без Джо, – прошептала Амели.

– Едва три месяца, – уточнил Шарли.

– Даже «Дача» не смогла ничего сделать для нее, – печально констатировала я.

Мы долго стояли, не произнося ни слова, просто обмениваясь взглядами, полными грусти, паники, растерянности. Рушился целый мир.

– Хочу попросить тебя сообщить остальным, – обратилась я к Шарли. – Признаюсь, мне недостает смелости.

– Сделаю, мы же все здесь, чтобы помогать тебе, Эрмина. Мы – сплоченная команда. Ты и так всем занимаешься, но мы всегда поддержим.

– Извини за грубый вопрос, – вмешалась Амели, – но что будет теперь… когда Маша…

Я призвала на помощь всю свою любовь к Амели и прикусила язык. Что она подразумевает? Что мы все разбежимся, сверкая пятками, на том основании, что Маши нет? Ее здесь нет уже больше месяца, и мы пока прекрасно справляемся, о чем наверняка было заранее известно Маше, иначе она бы не уехала. К тому же я сейчас отказывалась думать о будущем, то есть задумываться о нем по-настоящему. Еще слишком рано, я даже не была уверена, что осознала произошедшее.

– Мы продолжим работать. Мы отвечаем за «Дачу».

Ближе к вечеру во дворе зазвучали гудки автомобиля. Только они могли себе позволить такое шумное появление. Клиенты перебьются, а дети в разгар этого печального дня везли нам веселье. Я тут же вышла из-за стойки в холл. Алекс и Роми прыгнули мне на шею, я крепко расцеловала обоих, чуть их не проглотив.

– Какие вы красивые! Как загорели! – Я погладила их личики.

– Папа не мажется кремом, – донесла Роми.

– Как это, папа не мажется кремом?! И где он, папа?

– Он здесь, – услышала я.

Он вошел в холл с сумками детей, едва заметно улыбаясь. Поцеловал меня в голову, а я прикрыла глаза, неожиданно почувствовав покой.

– Мы зашли только поздороваться и оставить вещи и сразу уедем.

Я растерянно уставилась на него:

– Уедете? Я считала, что…

Он подошел и прижал мне палец к губам. У меня заколотилось сердце.

– Купим все, что надо, и я займусь ужином. Не бросим же мы тебя в одиночестве на весь вечер!

– Спасибо.

Он ласково мне улыбнулся, а я потихоньку кивнула на детей.

– Как они? – прошептала я.

– С ними все в порядке, они тоже были готовы. И я попросил их быть внимательными к тебе. Поехали, ребята!

Когда я вернулась к себе, Самюэль с детьми хлопотали на террасе нашего дома. Она располагалась с той стороны, с которой «Дача» не просматривалась, это было наше личное, семейное, защищенное пространство. Стол был накрыт на четверых. Как раньше… В начале июля солнце в это время еще горячее. Я расцеловала всех троих. Самюэль не смог скрыть удивление этим импульсивным проявлением нежности. Я и сама ему удивилась и тут же отругала себя.

– Пойду в душ, буду через пять минут.

– Не торопись.

Я послушалась и долго стояла под прохладной водой, стараясь разобраться в своих мыслях и эмоциях. Меня убивала мысль, что я никогда больше не увижу Машу, не услышу ее голос, ее такой особенный акцент, ее обороты речи. Не будет больше «голубки». Никто больше меня так не назовет. И тем не менее ее смерть оставалась какой-то нереальной, даже абстрактной: я видела, как обмяк Джо, а ее последний вздох я не слышала. Единственное свидетельство ее смерти – телефонный звонок и прерывающийся голос сына, потерявшего мать. Не то чтобы я подвергала сомнению случившееся, но оно казалось мне очень далеким. Как если бы Маша могла умереть только здесь, у себя в «Даче». Почему она выбрала смерть вдали от дома? Вопреки всем вопросам, которые я себе задавала, вопреки моей неуверенности, я все же радовалась, что дети вечером будут со мной. Маша заставила меня пообещать, что я буду использовать каждое мгновение рядом с ними, не позволю времени и жизни украсть их у меня. Я и сейчас слышала, как она просит меня об этом. Сегодня Александр и Роми будут еще счастливее, потому что за столом будет и их отец. Я тоже была довольна, что он здесь. Довольна, но обескуражена. Мне хотелось, чтобы все было хорошо, хотелось забыть остальное. Получать удовольствие от того, что мне дано. Я быстро надела платье и пошла к ним.

– Птичка, – позвала я Роми, – расчешешь мне волосы?

Я редко предлагала ей побыть моим парикмахером, обычно у меня на это не было времени. Поэтому она обрадовалась и быстро схватила щетку.

Вечер был, с одной стороны, нормальным, но с другой – приводил в замешательство. За время аперитива я потеряла половину волос. Меня переполняли счастьем возгласы Роми и шутки ее старшего брата и отца насчет немыслимых причесок, которые она мне сооружала. За ужином я услышала рассказ на три голоса об их приключениях, о купании в Средиземном море до захода солнца, о рыбе с гриля и пан банья[3] в порту, о возведении песочных замков и вечернем мороженом после чистки зубов.

– Ну, ты выложился по полной! Тебя не переплюнешь! – подмигнула я Самюэлю.

– Я умею быть незаменимым, – хитро усмехнулся он.

Я отвернулась, почувствовав, что мне весело, и все-таки я была смущена. Не основывалась ли радость детей на иллюзии? Мы не должны внушать им несбыточные надежды. Наше расставание было для Алекса и Роми как гром среди ясного неба, но и до него они наверняка обращали внимание на царившую в доме мрачную атмосферу, грусть и замкнутость родителей. Мы обходились без криков и скандалов – или их минимумом. Никогда не старались сделать друг другу больно. Но при этом мы с Самюэлем больше не разговаривали, не смотрели друг на друга и друг друга не видели, мы просто пересекались, да и то… Никаких поцелуев украдкой, никаких прикосновений, вроде бы машинальных, но более откровенных, чем тысячи слов. Ночью постель казалась мне пустой и холодной. Когда я возвращалась из отеля, Самюэль уже спал. Когда он вставал спозаранку, чтобы поработать, пока не жарко, еще спала я. Если покопаться в памяти, вечер, похожий на сегодняшний, был большой редкостью в последний период нашей семейной жизни.

За десертом Роми забралась мне на колени и свернулась клубком; нежный взгляд Самюэля смутил меня, поэтому я сосредоточилась на дочке и стала ласково поглаживать ее по щеке.

– Мама, ты думаешь о Маше?

Мы не могли избегать этой темы до бесконечности. Хотя молчание позволяло мне убеждать себя, что тот утренний звонок был в дурном сне.

– Роми! – занервничал ее брат. – Папа предупреждал нас, что мы не должны…

– Алекс, об этом можно говорить, об этом нужно говорить, – мягко прервала я сына. – Даже если нам грустно. Да, птичка, да, я думаю о Маше, я много думаю о ней, я скучаю и всегда буду скучать по ней, как и вы…

– Послушай, а я не грущу, – ответила она.

– Да ну? Тебе бы не хотелось, чтобы она пришла?

– Конечно, хотелось бы… но зато теперь Джо не совсем один.

Я с трудом сглотнула, стараясь не заплакать, и улыбнулась сквозь слезы дочке, ее непосредственности и беззаботности. Девочке, жившей во мне, так и не представилась возможность побыть беззаботной. В глазах той девочки никогда не сверкали звезды. Впрочем, ее мама все равно не обратила бы на них внимания и упустила бы ту невыразимую радость, которая разливается от них по сердцу.

– Ты права, Джо и Маша снова вместе. Как по-твоему, что он сказал, когда увидел, что Маша пришла к нему?

Она прищурилась, чтобы сконцентрироваться, и вдруг ее глаза широко распахнулись.

– А вот и самая прекрасная женщина на свете, – ответила Роми, подражая голосу Джо.

Я сдержала печальный смех. Джо всегда называл ее самой прекрасной женщиной на свете, даже когда ему перевалило за восемьдесят. Даже в этом возрасте Джо сходил с ума от Маши и хотел, чтобы об этом знали все. Это было так красиво. А Роми, увлеченную историями принцесс, такая верная любовь зачаровывала.

– А как там девчонка, – подхватил ее брат почти басом, – ты оставила ее на ресепшене?

– Dusha moya, – подала реплику Роми тонким голоском и с русским акцентом, – не беспокойся, голубка, хранительница «Дачи».

Эти два необыкновенных человека, однажды открывших их маме дверь в свой дом, навечно оставят след в душах моих детей. Им повезло, что первые годы жизни они провели рядом с Машей и Джо. Да, Маши и Джо больше нет, но дети навсегда сохранили их улыбки и любовь. Алекс встал, зашел мне за спину, обнял за шею.

– Наверное, Джо и Маша хохочут, наблюдая, как классно вы им подражаете, – уверенно заявила я. – Они бы гордились вами. Я уж точно вами горжусь. Пообещайте мне, что продолжите говорить по-русски в память о Маше, хотя она уже не с нами и не может вас учить. Не забывайте ее уроки.

– Мы обещаем, мама, – ответил Алекс.

Я осыпала поцелуями их щеки, шеи. Покосившись на Самюэля, я прочла на его лице немой вопрос: он интересовался, как я себя чувствую. В ответ я искренне улыбнулась.

Я ощутила тяжесть головы Роми на своем плече, Алекс зевал, едва не свихивая челюсть.

– Пора спать, хотя сейчас и каникулы.

Они для порядка посопротивлялись.

– Скажите папе спасибо за поездку.

Они по очереди подошли поцеловать его, а он попросил их хорошо себя вести и слушаться меня. Дети переглянулись, и я догадалась, что они с отцом заключили тайный договор.

– Когда мы тебя увидим? – поинтересовался Алекс.

– Скоро, малыш. Очень скоро.

– Отлично.

Роми, спотыкаясь, добрела до меня, подняла с дивана и потащила за собой, чтобы я ее уложила. Самюэль тихонько засмеялся и знаком попросил не беспокоиться о нем.

Укладывание принцессы затянулось, мне не удалось уйти, пока она не заснула. Потом я заглянула к Алексу, который уже блаженно спал, и вышла к Самюэлю. Он сидел на диване на террасе.

– Не стоило убирать со стола, я могла это сделать завтра.

– Надо же было чем-то заняться в ожидании, – со смехом возразил он.

Я села рядом с ним, допивая свое вино.

– Мне трудно поверить, что это правда и ее больше не будет…

Я откинулась на спинку дивана, Самюэль поднял руку, и я привалилась к нему. Он ласково погладил меня по голове.

– А я, Эрмина, не могу поверить в твое спокойствие…

– Я держусь, клянусь тебе. Я была к этому готова… как и все.

– Наверное, ты права, но я же понимаю, кем была для тебя Маша…

– Смерть Джо заставила меня повзрослеть… Не обещаю, что потом не сработает эффект бумеранга, но… пока приступ отчаяния мне не грозит.

Он тяжело вздохнул, явно сомневаясь в искренности моих слов – хотя они таковыми были или, по крайней мере, мне хотелось так думать, – а я выпрямилась, сообразив, насколько тесно прижалась к нему, однако отодвигаться не стала.

– Самюэль, посмотри на меня.

После секундной паузы он подчинился.

– Ты должен мне верить, прошу тебя…

Он кивнул.

– И… перестань беспокоиться обо мне. Я большая девочка… Я вовсе не та, какой была раньше… И я не хочу, чтобы из-за меня ты запрещал себе жить… Мы и так уже принесли друг другу достаточно страданий, ты не находишь?

Он отвел глаза, протянул руку к моему лбу, убрал за ухо прядь волос, всячески стараясь уйти от разговора.

– Себя не переделаешь… И я боюсь, что…

– Чего ты боишься?

Он снова внимательно всмотрелся в меня:

– Да ничего… мне просто кажется, что в последнее время мы слишком часто оказываемся вместе.

Получается, мы оба пришли к такому выводу, но не могли при этом оторваться друг от друга.

– Я тоже так считаю. Мы ворошим прошлое и…

Он обнял меня крепче, наши лица опасно сблизились.

– А мы не должны, ты это хочешь до меня донести? – еле слышно спросил он.

– Не должны, – прошептала я неубежденно и неубедительно.

Его дыхание, как и мое, ускорилось. Я была растеряна: я не должна быть в объятиях Самюэля, Маша умерла, и я чувствую себя бесконечно одинокой. Все смешалось в моем мозгу и в моем теле: горе, тоска, страх и желание. На лице Самюэля отражалась борьба, которую он вел с самим собой. Ни разу за два года нас так не заносило, ни разу мы не доходили до точки невозврата. Мы настолько отдалились друг от друга, что я не помнила, когда мы в последний раз занимались любовью и даже когда я в последний раз его хотела. Так почему сейчас?

– Сегодня вечером все по-другому, – с трудом выговорила я.

Его ладонь скользнула вдоль моей спины, легла на затылок, я зажмурилась и запрокинула голову. Еще через мгновение его губы впились в мою шею.

– Дети спят?

Вместо ответа я просунула ладони под его футболку. Он взял меня на руки и понес через всю маслобойню в спальню. Осторожно опустив меня на кровать, он лег сверху, но я не ощутила его веса, потому что Самюэль все помнил. Он заглянул мне в лицо, как будто в последний раз спрашивая разрешения. Он всегда соблюдал массу предосторожностей.

– Поцелуй меня, Самюэль, пожалуйста, поцелуй меня.

Наши губы встретились, и я вспомнила их вкус – вкус губ, которые открыли мне, что я женщина. До него меня никогда не целовали как женщину, а только как предмет. До Самюэля ни желание, ни наслаждение не были мне знакомы. Я была куклой, позволявшей попользоваться своим телом. Самюэль приручил его – с любовью, терпеливо, не осуждая, отказываясь от собственного удовольствия. Иногда он так злился на себя за неумение примирить меня с моим телом, что мне хотелось расстаться с мужем, чтобы мое прошлое не заставляло его страдать, мешая его счастью и благополучию. Но Самюэль не сдался. А ведь когда я призналась ему, что расплачивалась собой за еду или безопасный ночлег и что тяжесть других мужчин навсегда оставила отпечаток на моем теле, можно было предположить, что он с отвращением сбежит подальше от такой женщины. Но он выстоял, он верил, что наша любовь победит моих демонов.

Поэтому когда, отодвинув в тень смерть Маши, на меня нахлынуло наслаждение, я вспомнила первый в своей жизни оргазм, подаренный Самюэлем: я тогда заплакала, а он объявил, что любит меня. Сегодня вечером никаких признаний, как и безграничного счастья, не было. Только невыразимая печаль и сожаление, что поддалась своей жажде нежности.

Мне хотелось еще ненадолго остаться в непроницаемом коконе блаженства: дети спят глубоким сном, мне пока удается не подпускать к себе горе и страх перед будущим, я подремываю, прильнув к телу Самюэля, знакомому, как мое собственное, но мне уже не принадлежащему.

– И что теперь будет с «Дачей»? – нарушил он молчание. – Как Маша и Джо распорядились насчет тебя и всех остальных?

Моя иллюзорная безмятежность разлетелась вдребезги. Как он посмел? Почему не дает мне перевести дух? Лишает даже намека на спокойствие, пусть и мнимое? Все мое существо взбунтовалось, но я стерпела, нельзя было взорваться, заорать, нельзя, чтобы дети слышали наш скандал, присутствовали при нем. Как я могла позволить себе заняться с ним любовью? Слишком много нехороших воспоминаний, слишком много горечи сразу всплывало, а это мне сейчас совсем ни к чему. Я медленно высвободилась из его объятий, я больше не хотела прикасаться к нему. Он все правильно истолковал и не пытался меня удержать. Я выбралась из постели, обхватила себя руками, чтобы не стоять перед ним обнаженной, открыла шкаф, достала шорты и майку и натянула их, заставляя себя дышать как можно размереннее. Я услышала, как он саркастично фыркнул.

– Ну блин, – пробормотал он.

Я развернулась: не побоюсь же я, в самом деле, дать ему отпор. Он отшвырнул простыню и подушки и стал не спеша одеваться. Я его достаточно хорошо знала, чтобы догадаться, что он тоже старается успокоиться. А потом он с негодованием уставился на меня:

– Тебе ничего не известно! Ты ни о чем не спрашивала, ты упустила время! А теперь они оба умерли! Черт побери, Эрмина!

– Замолчи!

Нельзя было допустить, чтобы он разбудил Алекса и Роми, но главное, не могло быть и речи о том, чтобы выслушивать его тирады, слишком хорошо мне знакомые.

– Как я могу успокоиться? Я тебя предупреждал, а ты отказывалась прислушаться! Вот уже двадцать лет тебя используют, этот чертов отель, который даже не принадлежит тебе, вытягивает из тебя все соки! Нужно было свалить уже давным-давно!

– Я никогда отсюда не уеду!

– До тебя так и не дошло, что тебе тут нечего ловить! Как они могли так с тобой поступить?! Воспользовались твоей беззащитностью, тем, что ты, жалкая, потерянная сирота, появилась у них как раз тогда, когда была им нужна!

Он как будто на мгновение отвлекся на некое воспоминание, о котором я даже не подозревала. Но быстро спохватился, вперив в меня агрессивный взгляд.

– Они делали с тобой, что хотели, ты была рабыней, стоило им свистнуть, и ты мчалась со всех ног.

– Ты соображаешь, что за ужасные вещи несешь?! Джо и Маша тебя обожали.

Его передернуло, он не мог отрицать, что я права.

– Возможно, они меня ценили, но это еще не повод. Кстати, так еще труднее простить, потому что я тоже их любил. Но, выходит, они отпетые мерзавцы, если загнали тебя в такую ситуацию. У тебя нет ничего, Эрмина. Совсем ничего! Совсем скоро ты опять очутишься на улице!

Он перешел все границы и знал это, но был готов отвечать за свои слова. Он не боялся моего возмущения и не отводил взгляд, прямой и жесткий. Он был уверен в правильности своих утверждений и готов к бурной реакции, которую они могли спровоцировать. Нет, я не доставлю ему такого удовольствия. Сколько времени он копил злость, подбирал эти слова? Неужели он выжидал удобный момент, чтобы швырнуть их мне в лицо? Неужели полагал, что, размягченная любовью, я проглочу их без возражений? Что я не буду защищаться?

– Убирайся! Вали из моего дома! – заорала я.

– Эрмина, ты не у себя дома, этот дом никогда не был твоим… Ты живешь в помещении, которое твои хозяева, ныне покойные, милостиво позволили тебе занять.

Я подбежала к нему и стала исступленно выталкивать из своей спальни. Он пятился до самой террасы.

– Чтоб ноги твоей здесь не было!

Он поднял руки, сдаваясь:

– Не переживай… я тебя не побеспокою, не могу больше изводиться из-за тебя, терпение кончилось. Не выношу этот отель. Теперь ты меня увидишь, только когда я буду забирать или привозить детей.

– По-твоему, без тебя не обойтись? Я тебя ни о чем не просила. Ты сам пришел, сам цеплялся за меня! Ты все время учишь меня, что я должна делать и чего не должна! Я не нуждаюсь в тебе, Самюэль! Когда-нибудь тебе придется это принять! Я прекрасно со всем справляюсь после нашего расставания!

Он покачал головой, как человек, чьи воздушные замки рассыпались в прах.

– Я и впрямь полный мудак: пытался поверить, что мы еще можем быть вместе, старался себя в этом убедить. Я полагал, что со временем жизнь тебя научит и ты поймешь, что я всегда был и буду рядом, а ты должна прожить свою жизнь со мной. Вдали от этого места, которое окончательно искорежило мое существование… Как жаль…

Он пошел к выходу, а я наблюдала за ним, пока он открывал и закрывал за собой стеклянную дверь террасы. Он удалялся от маслобойни, не оглядываясь. Возможно, я сама на это нарвалась, но факт остается фактом: только что Самюэль оставил меня навсегда. Для меня это было очевидно. Не получится отмотать пленку назад после всего, что мы друг другу наговорили. Я стояла сгорбившись, раздавленная, такая одинокая, какой уже давно не была.

– Мама? – позвал меня Алекс.

Я вздрогнула, стерла невесть откуда взявшиеся слезы.

– Я услышал шум, – объяснил сын.

Я взяла себя в руки и обернулась:

– Ударилась ногой о столик, было больно, я не вытерпела и вскрикнула. Извини, что разбудила. Иди к себе и ложись, все в порядке.

Он что-то пробурчал, не до конца поверив, но послушался и пошел к себе. Я дотащилась до спальни, свалилась на кровать и закуталась в простыню, пропитавшуюся запахом Самюэля. У меня не было сил заменить ее, я устала, от всего устала. В таком состоянии я себе не нравилась. Я не хотела воспоминаний. Однако в последние недели они только и делали, что посещали меня…

Глава девятая

Несмотря на тяжелую усталость, ночью я почти не спала. Начинала засыпать, потом просыпалась, разбуженная дурным сном, который возвращал меня в прошлое.

Начало конца нашего брака ознаменовалось нежеланием Самюэля жить на маслобойне. Я должна была догадаться, что когда-нибудь это случится, судя по его изначальному отказу переезжать. Он жаловался на отсутствие приватности у нашей семьи, на то, что я все время работаю и пропадаю в отеле. Он был, в общем-то, прав… Странно только, что для него это внезапно стало откровением… Мы же с ним познакомились здесь, здесь и влюбились, он видел, что я вкалываю как каторжная и больше всего на свете люблю свою работу и место, где мы живем. И вдруг Самюэля стало тяготить то, что мы, как он считал, квартируем у Маши и Джо. Сначала я предпочитала не реагировать, говорила себе, что у него это пройдет. У меня не было ни малейшего желания куда-то переезжать: мы жили в нашем маленьком раю на маслобойне, и детям здесь очень нравилось. Но в конце концов мне пришлось переменить свою точку зрения, потому что Самюэль все больше мрачнел и постоянно был на нервах, чего раньше почти не случалось. Мы отдалялись друг от друга: не шутили и не смеялись, почти ничем не делились друг с другом, и я скучала по Самюэлю, но в то же время как бы и не скучала. В редкие минуты, когда я была дома одна, я не вспоминала о нем и не ждала его. Мне казалось, что тот, кого я когда-то полюбила, тот отец моих детей, которого я знала, исчез. Значит, если я хочу, чтобы он возвратился и мы снова были вместе, то нужно согласиться на переезд, я должна дать нам шанс, наплевав на все трудности, которые это за собой повлечет. Оценив, насколько ему тяжело жить в теперешних условиях, я объявила, что готова сделать шаг навстречу. Он нашел нам дом в деревне возле Руссийона, причем быстро, даже подозрительно быстро – как будто подготовился заранее и выжидал момент, когда я сдамся. Дом был довольно большим, окна выходили на Люберон и Бонньё. Нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести его в приличное состояние, потому что он пустовал более десяти лет, но Самюэль был готов работать, ему это даже нравилось. К сожалению, наше новое жилье, которое мне никак не удавалось назвать своим, не сблизило нас. Мне было в нем неуютно, что-то мешало чувствовать себя по-настоящему дома. К тому же чуть ли не вся моя жизнь проходила в дороге: я всегда уезжала из отеля в последнюю минуту, гнала как сумасшедшая, боясь приехать слишком поздно, меня мучила мысль, что я теперь вижу детей еще реже, чем раньше. Джо и Маша не упрекали меня за то, что я теперь работала по расписанию, но я сама не могла к этому привыкнуть. Уходить в строго определенное время, бросать начатую работу недоделанной. Не иметь возможности, когда захочется, забежать на минутку и проверить, все ли идет как надо. Но я терпела – ради Самюэля, ради детей, которые начали обживаться дома, хотя часто рвались к Джо и Маше. Однако Самюэль не стал веселее и все равно не включился в жизнь семьи. Случилось скорее обратное: он чаще бывал погружен в собственные мысли, наверняка малоприятные, если судить по его постоянной подавленности. Смех, любовь, взаимопонимание, семейная гармония не вернулись к нам. Мы больше не прикасались друг к другу, а когда ложились спать, поворачивались друг к другу спиной. Больше ничто нас не сближало.

И в один прекрасный день для меня перестало быть тайной, почему Самюэль вдруг возненавидел нашу жизнь в маслобойне. У него была на то своя причина. Как-то вечером он пришел домой невероятно возбужденным, каким, по-моему, давно не был, сгреб меня в объятия, поднял, закружил. Его неожиданная радость была заразительной. В моей душе зажглась надежда, что он снова станет таким, как раньше: улыбчивым, легким на подъем, ласковым и нежным.

– Да в чем дело?

– Я нашел оливковую плантацию! Подписываем документы на следующей неделе.

Моя радость была недолгой.

– Поставь меня, пожалуйста. И объясни все по порядку!

Следующие полчаса я в подробностях выслушивала про то, как он наконец-то нашел плантацию, которую искал годами. Хотя Самюэль работал ландшафтным дизайнером, он с детства мечтал продолжить семейную традицию выращивания оливковых деревьев. Мне это было известно, но я представить себе не могла, что он пойдет до конца. У него и так было безумно много заказов. Тем не менее он только что дал согласие взять на себя еще двадцать гектаров, засаженных оливами, и, как выяснилось, не собирался на этом останавливаться. А потом он добил меня:

– Мы откроем нашу собственную маслобойню и магазин, так что работа найдется и для тебя.

– Ты о чем?

– То, как ты вкалываешь в отеле, – это не жизнь, мы почти не видимся, дети едва успевают словом с тобой перемолвиться, ты все время без сил. Представь себе, когда ты начнешь работать со мной, по вечерам мы будем вместе, сможем ездить в отпуск, как все, приглашать гостей, у тебя будет нормальный рабочий день…

У меня земля ушла из-под ног.

– Стоп, Самюэль! Но я не хочу этого!

– Ты не хочешь – чего?

– Не хочу бросать «Дачу». Откуда у тебя эта бредовая идея?

– Бредовая идея, я правильно услышал? Для тебя это недостаточно хорошо?

– Пожалуйста, не начинай!

Еще одно проявление комплекса неполноценности по отношению к Джо и Маше. Это было смешно и необъяснимо. Джо и Маша восхищались им. А с учетом моей истории его поведение было на грани приличия.

– Конечно, завести маслобойню – это потрясающе, – заговорила я более спокойно и вполне искренне. – Так здорово принимать людей, собиравших вместе с детьми оливки, наблюдать за их возбужденным ожиданием вердикта: сумели ли они набрать эти чертовы пятьдесят кило, необходимые, чтоб их урожай выжимали отдельно. Мне это не в новинку, я уже проходила такое с тобой. И я не сомневаюсь, что иметь собственную лавку – это супер. Дело не в том, что мне это не интересно, просто, Самюэль, мне нравится то, что я делаю, и я люблю «Дачу».

– Любишь ее больше, чем меня? – взвизгнул он.

– Что за вопрос? Ты хоть понимаешь, что говоришь?

Судя по его негодующему лицу, он не собирался брать свои слова обратно. Совсем наоборот, он стал развивать тему:

– Поразмысли, Эрмина, хорошенько поразмысли о своем ответе.

Он сверлил меня жестким, злым взглядом, таким своего мужа я никогда не видела. Я испугалась, так как была вынуждена признать, что передо мной вдруг возник чужой человек.

– Хочется надеяться, что ты не ставишь мне ультиматум?

На лице Самюэля промелькнула ироническая ухмылка, и мне захотелось влепить ему пощечину.

– В точку… Если ты не присоединишься к моему проекту, если продолжишь упрямо цепляться за свою «Дачу», не вижу смысла в том, чтобы нам оставаться вместе…

Меня замутило.

– Ты приставил мне нож к горлу! Как ты можешь…

– А у меня нет выбора! Джо, Маша и этот отель важнее для тебя, чем я!

Он все смешал в кучу и доказывал мне, что между нами действительно не осталось ничего общего.

– Я просто сказала, что если бы ты меня любил, ты бы не требовал, чтобы я бросила работу, которую обожаю, и занялась твоим проектом. Ты как будто забыл, чем я им обязана и что они для меня сделали.

– Перестань тыкать мне в нос свое прошлое! Мне надоело, что оно определяет всю нашу жизнь!

Я задыхалась, Самюэль это заметил и сообразил, что зашел слишком далеко. Он направился ко мне, но я выставила вперед ладонь, веля ему оставаться на месте, и стиснула зубы, чтобы остыть и не усугублять ситуацию.

– До меня только сейчас дошло, – заговорила я после нескольких минут пугающего молчания, – что, переезжая сюда, ты хотел отдалить меня от «Дачи», от Джо и Маши. Тебе бы хотелось, чтобы я изгнала их из своей жизни.

– Да, ты права, хочу! Меня достали они и их заведение, вся эта история плохо кончится, я это знаю, предвижу. Однажды Джо и Маши не станет, и что тогда будет с тобой?

– Как тебе не стыдно!

– Эрмина, я хочу вернуть тебя, ты не должна меня за это упрекать.

– Хватит! Ради того, чтобы ты был доволен и мы сблизились, я попыталась меньше работать, я хотела верить, что это поможет, я старалась изо всех сил ради тебя, ради нас, но тебя это как будто не касалось… Где ты был все это время, эти последние месяцы, после того как мы стали жить здесь? Проблемы начались гораздо раньше, мы потеряли друг друга в пути, и «Дача» тут ни при чем! У нас больше нет общих интересов, Самюэль, и переезд ничего не изменил. А после того, чем ты мне пригрозил, я с тобой полностью согласна: все кончено.

Мы не стали тратить время на официальное оформление развода. Всего через неделю я снова поселилась на маслобойне, встреченная грустными взглядами Джо и Маши. Мы с Самюэлем сразу договорились о детях, задвинув подальше взаимные претензии, чтобы для Роми и Александра все прошло как можно легче. В действительности мы уже давно расстались, и наша последняя попытка была бессмысленной. Разве что мы получили право сказать, что все перепробовали, а заодно сделали себе еще больнее.

Самюэль целиком погрузился в свой проект, я опять с головой ушла в работу. Мы оба быстро восстановили душевное равновесие и вскоре научились не избегать друг друга и спокойно общаться. Моя испарившаяся любовь превратилась в теплое отношение к нему.

Смерть Джо все изменила, Самюэль стал чаще приходить, проявлял внимание ко мне и моему горю, больше не демонстрировал неприязнь к «Даче». Он проскальзывал в любую щель, выкладывал свои карты по одной, а в конце концов открыл каре тузов. Чего он добивался прошлой ночью? Я ужасно злилась на него, ненавидела его за то, что он сыграл на моих чувствах и скрыл, что рассчитывал на мое возвращение. С другой стороны, я признавала, что с самого начала нашего сближения не оттолкнула его и тем самым, возможно, подала ему иллюзорную надежду. И я занялась любовью с ним, поскольку хотела этого, а потом сильно сожалела. В общем, я проявила слабость и непоследовательность.

С чего он взял, что смерть Джо и Маши оборвет мою привязанность к «Даче»?

С виду жизнь вошла в свою колею после смерти Маши. У меня не оставалось ни одной свободной минуты, и это было хорошо – не позволяло свихнуться и погрузиться в пучину страха, поддаться впечатлению, будто все вокруг меня разваливается. Я делала свою работу, улыбалась клиентам, проживала дни час за часом, производя привычные действия, была одновременно всюду и получала от этого удовольствие, как обычно. На этот раз я взяла к себе детей на каникулы, не проклиная все на свете, хоть они теперь сидели дома круглые сутки. Я не хотела, чтобы они весь день болтались в гостинице, надо было найти им какие-то занятия. Они посещали летние школы, я их отвозила по утрам и забирала во второй половине дня. Им все нравилось, а их улыбки и воодушевление обеспечивали мне желанную поддержку и дарили иллюзию, что моя жизнь не окончательно сломалась. Я оставляла Алекса в конном клубе с привычным страхом в душе. Мой сын занимался конным спортом с трех лет. Самюэль отвел его туда на пробу. Не могу забыть свой ужас, когда я впервые увидела, как его лошадь поскакала галопом. С тех пор я так и не привыкла. К счастью, с Роми я могла купаться в море грации и нежности. Она, как многие девочки, выбрала танцы. Мне нравилось, что Роми получает то, чего я была лишена в детстве. Когда я наблюдала за ней, мне казалось, что я вижу детей, которым в ее возрасте завидовала, и мне хотелось быть такой, как идеальные мамы моих подружек, но главное, я мечтала сделать дочь счастливой. Роми весь год ходила в танцевальную школу и так полюбила свою учительницу и танцы, что попросила записать ее на летние курсы. Меня это устраивало: я оставляла ее на занятиях и уходила спокойно, зная, что она в хорошем месте.

Я старалась, чтобы никто ничего не заметил, но мыслями бывала далеко. Они слишком часто ускользали из-под контроля. Отсутствие Джо и Маши тяготило меня все сильнее. Мне не просто их не хватало, я не просто горевала, но и ориентиры мои рушились один за другим, словно карточный домик. Я прожила с Машей и Джо двадцать лет, каждый мой день проходил рядом с ними, у меня сформировались определенные привычки, ритуалы. Я никогда не бывала одинокой, потому что мы постоянно встречались, обменивались взглядами, болтали. Когда я приехала сюда, мое существование определялось одним словом – «крах». Я восстановила себя – на самом деле отстроила заново – благодаря им, благодаря стабильности, которую они мне подарили, благодаря их терпению и любви. Я брала на себя всю работу в отеле, но они всегда оставались рядом, верные и любящие. Их присутствие давало мне уверенность, человеческое тепло, в котором я отчаянно нуждалась. Сегодня я снова была одна, но теперь я отказывалась считать себя потерянной. Разве женщина, которой я стала, могла согласиться с тем, что по щелчку пальцев исчезнет все выстроенное ею с таким трудом из жгучего желания встать на ноги, забыть пережитые испытания? Я готова была сражаться, чтобы сохранить завоеванное в нелегкой борьбе. Но мое будущее было крайне неопределенным. Что станет с «Дачей»? Мне, конечно, следовало задать себе этот вопрос гораздо раньше. У меня, у моих детей все было в порядке, и я отказывалась задумываться даже гипотетически об уходе Джо и Маши. Я говорила себе, что еще есть время. Я не собиралась создавать себе дополнительные заботы, я хотела – нет, я должна была – наслаждаться своей тихой жизнью. Ведь я добрела сюда издалека и теперь мстила своему прошлому. Так зачем думать о плохом? Зачем причинять себе боль, если все хорошо, ты вроде бы нашла свою точку равновесия, жизнь твоя устроена, а ты сама счастлива? Что ж, теперь я понимала, что мое легкомыслие меня подвело, что, защищаясь от реальности, я просто от нее пряталась.

Самое неприятное в этой ситуации было то, что Самюэль оказался прав, он предупреждал меня, и я была вынуждена это признать. Но я не могла ни стерпеть, ни простить его жестокость. Я все время заново переживала нашу ссору, его слова всплывали в моей памяти и словно били наотмашь. Временами это становилось нестерпимо, я буквально теряла голову. Мне хотелось вопить, молотить кулаками, уничтожать все, что попадалось на глаза, чтобы выплеснуть сжигавший меня гнев. И чтобы стереть саму реальность случившегося. Подло было использовать мой самый главный страх – страх остаться без ничего, с пустыми руками, быть вынужденной отдать ему детей, поскольку я не смогу растить их должным образом. Допустить, чтобы меня разлучили с Алексом и Роми из-за моей собственной беспомощности. Не могу же я уподобиться своей матери, повторить сделанное ею, бросить детей. В отличие от нее, я знала, что это меня убьет и что пока я жива, никто у меня их не отберет. И все же только я одна виновата в том, что попала в такую ситуацию. Но как я могла предположить, что Джо и Маша об этом не позаботятся? Наверняка они предусмотрели какое-то решение и для меня, и для всех, кто здесь работает! Каждый вечер я твердила это, как мантру, чтобы ухитриться заснуть. Я доверяла им. Я обязана была доверять им.

Утром, когда я собиралась отвезти детей на занятия, меня ждал неприятный сюрприз. Возле «мехари», прислонившись к капоту, стоял Шарли. Я усердно избегала встреч с ним и Амели, зная, что они тоже паникуют, гадая, что им готовит будущее. Оба они работали в «Даче», растили троих детей, а ремонт их прекрасного дома требовал изрядных затрат. Но я опасалась обсуждать это с ними, поскольку мне нечего было им сказать. Я по-прежнему отказывалась брать на себя ответственность – притом что все рассчитывали именно на меня. Алекс и Роми поцеловали Шарля и забрались в машину.

– Мне некогда, Шарли, сам видишь!

– Ничего, я ненадолго, мне хватит пары минут.

Он не отступится, он готов был поехать за мной на машине или дожидаться моего возвращения на крыльце. Что ж, он прав, я злоупотребляла его терпением. Я опустила голову в знак капитуляции и жестом предложила отойти в сторону – не хотела, чтобы дети слышали наш разговор, точнее, быстрый обмен репликами.

– Чего ты хочешь?

– Ты что-нибудь выяснила?

– Нет, иначе я бы поставила тебя в известность.

– Ты ему звонила?

– Нет.

– Почему, Эрмина?

– Почему! Потому что он пообещал держать меня в курсе. Не могу же я его доставать!

Мое лицемерие не имело границ, мне было стыдно.

– Кто говорит о том, чтобы доставать? Ты ведь даже не попыталась связаться с ним хоть раз за всю неделю!

– Я займусь этим в конце сезона!

Лицо Шарли исказилось.

– Извини, ты о чем?! Ты свихнулась?! Тянуть до конца сезона! Нам нужно представлять себе, что нас ждет! И прямо сейчас! Речь о нашем будущем!

Я изо всех сил сдавила виски, опасаясь, что вот-вот взорвусь, из глаз брызнули злые слезы, которые я успешно сдерживала уже несколько дней. Как же тяжело было бороться с тем, что накипело у меня на душе.

– Эрмина? – обеспокоенно спросил он. – Да что происходит? Нам ясно, что ты не в себе после Машиной смерти. Поговори с нами.

Я еще больше съежилась, дыхание зачастило. Он властно притянул меня к себе и погладил по спине, стараясь успокоить. Сам он дышал преувеличенно медленно и ровно, пытаясь всеми способами вернуть меня в нормальное состояние.

– Я больше не могу, Шарли, – с трудом выдавила я после долгого молчания. – Ты абсолютно прав, но я в полном ужасе.

– Я так и думал…

– Именно поэтому я каждый день оттягиваю момент, когда придется звонить Василию. Все ответы известны только ему, но мы же его не знаем, а он не знает нас. Ты даже не догадываешься, как я переживаю, что ни разу не набралась смелости спросить Джо и Машу… Извини меня… Конечно, я была обязана это сделать…

– Я не сержусь на тебя, и никто на тебя не сердится. Хочешь верь, хочешь нет, но на твоем месте я тоже не смог бы их спросить. Ты же видишь, я, как и ты, не говорил с ними об этом, хотя мне ничто не мешало… Мы не желали отдавать себе отчет в том, что они стареют.

– Мне так тяжело смириться с тем, что ее больше нет…

– Конечно, Эрмина…

Я отодвинулась от него, начав понемногу приходить в себя.

– Есть еще что-то, что тебя беспокоит? – спросил он. – Ты как будто совсем выбита из колеи. Мы здесь все не слепые, не сомневайся…

Я втянула голову в плечи, потому что догадывалась, о чем он сейчас заговорит. Он вцепился в меня мертвой хваткой и не оставит в покое, пока не добьется своего. Надо было быть осторожнее с ним…

– В последнее время Самюэль не появляется, – продолжил он.

Они всё замечают.

– Пора тебе к этому привыкнуть. – Я по-прежнему отводила взгляд. – В вечер Машиной смерти мы с ним окончательно разругались…

– Да что ты? А нам казалось, что вы сблизились?

Я сделала глубокий вдох, чтобы набраться мужества, и посмотрела ему прямо в глаза:

– Это было ошибкой… у нас разные представления… Самюэль никогда не поймет моей глубочайшей привязанности к «Даче». Тема закрыта.

Я не собиралась подробно излагать причины нашего окончательного и бесповоротного разрыва. Если Шарли нужны подробности, пусть обращается к Самюэлю: насколько я знала бывшего мужа, он не озаботится выбором слов и охотно выложит все, проявив себя не лучшим образом. Ну вот, я докатилась до того, что желаю ему зла, что совсем на меня не похоже.

– Мне пора.

Шарль проводил меня до «мехари», в которой послушно дожидались дети, расспросил их о лошадях и танцах и пожелал весело провести время. Я в душе поблагодарила его за то, что он сменил тему, позволив мне окончательно взять себя в руки. Я почувствовала себя уверенно и одарила лучшего друга признательным взглядом:

– Спасибо, что ты есть.

– Не за что! Но не сиди одна, мы с Амели готовы тебе помочь, хотя бы выпьем вместе красного вина на кухне!

– Тогда уж с твоими равиоли, договорились?

Смех немного ослабил железные тиски, сдавившие мне грудь.

– И обещаю, Шарли: если до конца недели Василий не объявится, позвоню и спрошу его о планах.

После целого дня занятий дети вернулись вконец уставшими. Ужин прошел спокойно и весело, и я смогла отвлечься от своих забот. Я рассчитывала выспаться этой ночью, отдохнуть, шестичасовой сон был бы очень кстати, а на большее я не рассчитывала. Разговор с Шарли принес мне некоторое облегчение. Около десяти вечера Алекс и Роми отправились в объятия Морфея, а я устроилась на террасе с ноутбуком, чтобы наверстать упущенное за день. Слишком много времени у меня ушло на пережевывание мрачных мыслей, а счета поставщиков дожидались оплаты. Только я открыла первый счет, пришло электронное письмо. Внутри все оборвалось, когда я прочла имя отправителя. Василий. Зато, по крайней мере, смогу бросить кость Шарли. Но мне было страшно приступать к чтению.

Дорогая Эрмина!

Пишу тебе в последнюю минуту, прости, пожалуйста. Мне некогда позвонить и все объяснить по телефону. Я наконец-то получил документы, необходимые для транспортировки тела матери. Буду здесь через двое суток. Я все устроил, чтобы пробыть во Франции несколько недель и заняться тем, что должно быть урегулировано на месте.

Василий

Я несколько раз перечитала письмо, чтобы удостовериться, что все правильно уловила. По спине тек пот. Я запаниковала. После двадцатилетнего отсутствия Василий летит к нам с телом Маши, причем в разгар сезона. Не раздумывая, я позвонила на кухню. Шарли ответил.

– Приходи с бутылкой на маслобойню сразу после работы. Срочное дело!

– Настолько срочное?

– А ты как думаешь?

– Буду максимум через полчаса.

В ожидании Шарли я нервно расхаживала по террасе, жалея, что десять лет назад бросила курить и не приберегла заначку на крайний случай. Я не хотела того, что на нас надвигалось. Не хотела видеть Машин гроб, не хотела, чтобы Василий приезжал и решал нашу судьбу, не хотела, чтобы он оценивал мою работу и работу всего персонала, не хотела с ним встречаться после его двадцатилетнего отсутствия.

– Это серьезно, – прокомментировал Шарль, оценив мое состояние. – Возьму вино и предупрежу Амели, что пока не иду домой.

Через пять минут он был у меня.

– Что стряслось?

– Послезавтра приезжает Василий.

Он одним духом проглотил свое вино.

– Что ж, плюс в том, что тебе не придется ему звонить, он будет под рукой, ты сможешь в любой момент поговорить с ним о будущем…

– Все бы тебе шутить! Не хочу, чтобы он приезжал!

– Успокойся, Эрмина. Все обойдется. Он едет сюда, просто чтобы похоронить мать, подписать пару бумаг у нотариуса и убраться восвояси! А мы наконец-то узнаем, под каким соусом он собирается нас сжевать. Не представляю себе, чтобы Джо и Маша не оставили распоряжений на наш счет.

– Я тоже. Но ты догадываешься, что он будет за всем наблюдать, все осматривать, всюду встревать, а у нас пик сезона!

– Не спорю, но какие у него основания усомниться в нас? «Дача» забита под завязку, клиенты довольны, в ресторане каждый вечер заняты все столики. Мы можем встретить его с гордо поднятой головой, в особенности ты.

– Ты как будто забыл, кто он такой?

– Знакома с методом Куэ[4]?

Он бы нам пригодился…

Василий не просто имел полное право сунуть нос в любые закоулки «Дачи», будучи сыном Джо и Маши, у него были все основания для этого и в силу профессии. Василий впитал гостиничное дело с молоком матери. Оно было у него в крови, он родился и вырос в отеле и вдобавок окончил школу гостиничного менеджмента в Лозанне, лучшее учебное заведение в этой сфере, самое престижное, готовящее директоров и других топ-менеджеров для отелей высшего уровня. Легенда гласила, что он там блистал, причем настолько ярко, что по окончании учебы его пригласили в одну из ведущих международных гостиничных сетей. Он принял предложение и уехал ровно через три месяца после моего появления здесь. Впоследствии Маша и Джо лаконично, но с гордостью информировали нас обо всех шагах его головокружительного продвижения – он быстро преодолел все ступени карьерной лестницы в своей компании. Теперь он отвечал за открытие и реновацию отелей, приобретаемых его сетью в разных концах света. Эти отели не имели ничего общего с тем, что он когда-то видел здесь: его мир был застроен современными, стерильными башнями из стекла и стали в сто этажей, где останавливались бизнесмены, а не туристы, и в его подчинении была добрая сотня человек.

– Я его мало знаю, но у меня о нем скорее хорошие воспоминания, Эрмина, – заговорил Шарли. – Не сомневайся в себе, ты управляешь «Дачей» многие годы, а если он начнет придираться, мы сумеем ему напомнить, что всем здесь занималась ты, а он болтался неизвестно где, пока его родители старели.

– Спасибо, Шарли. Но я его боюсь и не могу совладать с этим страхом. Вот представь себе на минуту, что Джо и Маша никак не распорядились на наш счет… И как он поступит?

Я не спала ночь, составляя в уме список того, что должна сделать, чтобы все было идеально. Утром я отвезла детей на занятия, приехала в отель и доработала этот список с помощью Амели, которой Шарли все рассказал, возвратившись домой. Она тоже так и не заснула и успела за ночь подготовить полный план действий для своей команды. В отличие от меня, едва не слетевшей с катушек, Амели вела себя четко, рационально, прагматично.

– Не беспокойся, я их проинструктировала, проверяю каждый номер после уборки, они предупреждены, что все должно быть выполнено безупречно! И завтра я все повторю – нам же не известно, в котором часу он приезжает?

Я кивнула, подтверждая ее правоту.

– Сама я займусь местами общего пользования и библиотекой, – продолжила она. – А Шарль может сколько угодно твердить, что спокоен как слон, только он всю ночь придумывал, как бы изменить меню, чтобы пустить Василию пыль в глаза.

Я расхохоталась, и мне сразу стало легче.

– Спасибо! – поблагодарила я Амели.

Потом я поспешила в кабинет, поскольку мне предстояло сделать звонок, который я откладывала, пока могла. Самюэлю. Выбора у меня не было, поэтому приходилось спрятать подальше мысли о нашей ссоре. Он опять заявит, что «Дача» для меня важнее всего, и будет прав. Я звонила не Самюэлю, а ландшафтному дизайнеру, отвечающему за состояние территории отеля.

– Здравствуй, Эрмина.

Он ответил сухо, торопливо. Я тоже не собиралась быть особо любезной – буду профессиональной и краткой.

– Здравствуй, Самюэль, сможешь приехать сегодня проинспектировать все и убедиться, что сад и остальное в идеальном порядке?

– Что, какая-то проблема? – взвился он. – Тебя не удовлетворяет работа бригады?

– Что ты, что ты, все отлично, но… Но сейчас нужно, чтобы территория была действительно супер.

– Может, объяснишь, в чем дело, если тебя и так все устраивает?

– Завтра приезжает Василий.

Воцарилось молчание. Самюэль судорожно глотнул воздух, будто пытаясь справиться с эмоциями.

– Возвращение блудного сына.

– Он приезжает, чтобы похоронить Машу.

Снова молчание.

– Извини, пожалуйста, я представляю себе, как тебе тяжело, но для тебя не секрет, чтó я об этом думаю.

– Послушай, сейчас не время.

– Ты права, разумнее помолчать. Жди меня сегодня во второй половине дня.

Не поблагодарив, я повесила трубку.

Когда я вернулась в гостиницу, забрав детей после занятий, Самюэль уже собирался уходить. Приехав, он не зашел со мной поздороваться. Алекс и Роми побежали к нему. Я подошла как можно медленнее, Самюэль старательно избегал смотреть на меня.

– Поужинаешь сегодня на маслобойне, папа? – поинтересовалась Роми.

Это мы во всем виноваты, она наверняка воображала, что радостные семейные встречи будут происходить каждый раз, когда отец появится здесь. Как же я злилась на себя! Часть ответственности за дочкины обманутые надежды лежала на мне. Самюэль погладил ее по щеке, натянув на лицо неискреннюю улыбку.

– Нет, я не могу.

Она надула губы. Он присел перед ней на корточки:

– Завтра я вас заберу, Роми. Ты пойми, в прошлый раз это был исключительный случай.

– Жаль. Было хорошо.

– Возможно, но тут уж ничего не поделаешь.

– Отправляйтесь на маслобойню, дети, я приду через пять минут, – прервала я их обмен репликами.

Кто ведает, откуда они берут энергию, но умчались они вприпрыжку. Их жизненная энергия растрогала меня. Самюэль без единого слова направился к машине.

– Подожди! – попросила я.

Он резко остановился и после секундного колебания обернулся ко мне:

– Все в порядке, я проверил. Можешь не беспокоиться за свой сад.

– Я хотела это услышать от тебя.

– Сообщи о похоронах Маши, я собираюсь быть на них.

Он сел в свой пикап и рванул с места в клубах пыли. Вот, оказывается, что такое отношения между разведенными родителями, у которых не осталось ничего общего, кроме опеки над детьми. Холодные, натянутые, сдержанные, сведенные к необходимому минимуму общения. Придется к ним приспособиться. Я больше никогда не буду смеяться вместе с Самюэлем, разговаривать с ним, прикасаться к нему. С этим покончено раз и навсегда. Слова, которые мы бросили друг другу, всегда будут стоять между нами. Самюэль присутствовал в моей жизни лишь на два года меньше, чем Джо и Маша, почти наравне с ними, и вот он покинул ее так же резко.

Глава десятая

День Д. Я лежала в кровати в ожидании звонка будильника. Чтобы сбросить напряжение, мне было недостаточно пейзажа с оливковыми деревьями, купающимися в рассветном солнце, и небом такой синевы, какой нет больше нигде. Еще одна бессонная ночь. Когда я все же ненадолго заснула, на меня навалился кошмар, и после пробуждения горечь от него еще долго сохранялась во рту.

Я блуждала в тумане, одна, закутавшись в свое длинное черное пальто, то самое, в котором явилась когда-то сюда, и тот же рюкзак опять был при мне; я совсем обессилела и волочила его за собой по земле. Я брела по узким темным улочкам, а издалека меня звали голоса Роми и Алекса. Я искала их, но не могла найти, я бросалась бежать, падала, поднималась и снова их искала, но голоса удалялись и удалялись. Я на бегу стучала во все двери, но никто не открывал мне и не откликался. Потом голоса детей смолкли, а туман сгустился, окутал меня так плотно, что я ничего не различала. Я выкрикивала их имена. Меня разбудили собственные рыдания. Вся в поту, я тряслась от холода, а сердце выпрыгивало из груди.

Как отдохнуть, когда на горизонте сплошная неизвестность? Когда через несколько часов или несколько дней меня, возможно, лишат последней опоры моего существования, единственной надежной стены, охраняющей мою жизнь? Я в тысячный раз прокрутила все в уме, безостановочно проверяя организацию работы гостиницы, управление персоналом, тарифы, рекламу и коммуникации, сотрудничество с сайтами бронирования и т. д. Я пыталась отыскать хоть какой-то прокол, но не находила, тогда как Василий – специалист другого уровня и сразу все заметит. И значит, все годы моего труда и преданности пойдут насмарку, а он укажет мне на дверь.

А еще Маша… Я старалась заглушить эту боль, и работа пока помогала мне. Но сколько простоит плотина, сдерживающая мое горе? В самой глубине души я была по-прежнему убеждена, что ее смерть – просто страшный кошмар, мы в тот раз простились не навсегда, и она вернется, наши разговоры возобновятся, а на рассвете она снова будет готовить завтрак, я подойду к ней, она, как всегда, поцелует меня в лоб и прошепчет «голубка», а еще посоветует в сотый раз перечитать «Белые ночи» Достоевского.

Я собиралась, как делала это каждый день, не более и не менее тщательно. Не буду я наряжаться или ярко краситься, а то вдруг почувствую себя не в своей тарелке. Я должна любой ценой оставаться собой. Поэтому я надела одно из своих всегдашних льняных платьев-рубашек средней длины – сегодняшнее было белым, завтрашнее будет розовым, желтым или в цветочек. Сероватый цвет моей кожи послужит доказательством того, что я не принимала солнечные ванны вместо работы. Мне пришлось надавить на Алекса и Роми, чтобы они хоть немного поели перед уходом. Как обычно в конце недели, дети разрывались между радостью новой встречи с отцом и огорчением из-за расставания со мной. Их обеспокоенные взгляды все чаще останавливались на мне, особенно напряженным был сын. В последние дни на них многое свалилось. Накануне вечером их не могла не расстроить неожиданная холодность отца. Как и глубокая пропасть между нашим вчерашним поведением и семейным ужином на маслобойне, когда мы выглядели почти влюбленными – по крайней мере, такими должно было нарисовать нас детское воображение. А тут мы разговаривали друг с другом сквозь зубы, и они перестали что-либо понимать. Я уж молчу о моем взвинченном состоянии и недостатке внимания к ним. Поэтому я старалась явить им образ счастливой мамы – не хотела, чтобы они уехали на неделю, сохранив в памяти мое грустное и испуганное лицо.

Чтобы избежать незапланированной реакции и неожиданных вопросов, я объяснила детям, что произойдет во время их отсутствия. Они ошалели. Ну да, они, конечно, слышали от Джо и Маши о Василии, но он был для них абсолютно нереальным персонажем. Сообщение о его скором приезде вызвало взрыв энтузиазма и любопытства: через Василия они как будто снова прикоснутся к Джо и Маше.

– Почему его никогда здесь не было? – спросил Алекс.

Хотела бы я знать…

– Представления не имею, возможно, у него много работы.

– Он такой же добрый, как Джо? – заволновалась Роми.

– Надеюсь.

Я не торопясь обняла и расцеловала обоих, я вдыхала их запах, дотрагивалась до них, гладила, чтобы наполниться энергией и спокойствием. Я черпала в своих детях силу и твердость для встречи с тем, что меня ожидало.

К счастью, сегодня пятница, день накануне чехарды гостей: нам повезло, что еще находились клиенты, постоянные в большинстве своем, которые останавливались у нас на всю неделю. Некоторые из уезжавших в субботу предпочитали оплатить счет накануне и пользовались затишьем на ресепшене, чтобы поболтать со мной о том, как они отдохнули и как планируют продолжить отпуск, даже не догадываясь, что дарят мне передышку. День был похож на все другие. Ближе к вечеру я пошла в кабинет, чтобы закончить бумажную работу, которая все еще копилась: не хватало, чтобы у нас были задержки с оплатой. Из-за стеклянной двери у меня за спиной доносились звуки бассейна: прыжки в воду, громкий смех и обрывки разговоров. Разливали первые аперитивы. Абсолютная обыденность этого начинающегося вечера позволила мне окончательно расслабиться и восстановить концентрацию.

– Мне очень жаль, но мне действительно пора идти, я не могу больше ждать.

Это объявилась Амели, которая, как считала я, уже ушла какое-то время назад.

– Иди. Еще насмотришься на него!

Я смогла засмеяться, она тоже.

Шарли наверняка выступил в роли вестника, а Амели умела быть деликатной, когда это требовалось. Она не приставала ко мне с вопросами о Самюэле, а ограничилась поцелуем в щеку, улыбкой и ободряющим подмигиванием.

– Я нашла, на кого оставить детей, – сообщила она. – Завтра утром буду на месте.

– Ты не обязана, у тебя выходные.

Она закатила глаза к небу, возмущаясь моей тупостью.

– Ладно! Давай, беги!

– Удачи сегодня вечером.

Я опять занялась счетами, и вечер начался. SMS от Алекса сообщало о том, что они встретились с отцом и едут на выходные к его родителям. Я подозревала, что Самюэль решил оставить Алекса и Роми у родителей на бóльшую часть недели. Почему бы нет? Дети смогут поплавать в бассейне и пообщаться с бабушкой и дедушкой.

Кто-то постучался в дверь, хотя она была открыта.

Я медленно оторвалась от экрана, четко понимая, что сейчас мир разделится на «до» и «после». Я его мгновенно узнала – он сохранил эту трудноуловимую смесь черт Джо и Маши: смуглая кожа и суховатое телосложение отца и глаза матери. В свои сорок пять он прекрасно выглядел. В последний раз, двадцать лет назад, на нем были джинсы, майка и кроссовки. Сегодня он пришел в темно-синем костюме и слегка помятой белой рубашке, пиджак он небрежно придерживал, перекинув через плечо. Он пристально смотрел на меня, расшифровать выражение его лица не получалось. Я не могла выдавить ни слова. После нескольких секунд молчания, показавшихся мне вечностью, он решился открыть рот:

– Здравствуй, Эрмина.

Я вздохнула поглубже, набираясь смелости.

– Василий… Я уже не ждала тебя.

В конце концов я встала и пошла к нему, но резко остановилась. Как я должна себя вести с ним? Мы так давно не общались, прошло двадцать лет, почти целая жизнь. Поэтому я сохранила нейтральную дистанцию, не протянула ему руку и не подставила щеку для поцелуя. Он не удивился и тоже остался на месте.

– Хорошо доехал? – спросила я из вежливости и не находя, о чем еще спросить.

– Да, спасибо.

Я вспомнила этот низкий голос, который произвел на меня такое впечатление при первой встрече. Оказывается, телефон размывал его тембр. Кабинет снова заполнился смущенным молчанием.

– Извини, что приехал так поздно, но формальности, необходимые, чтобы доставить тело матери в похоронное бюро Апта, заняли больше времени, чем я предполагал.

Я на секунду опустила веки, чтобы принять удар, нанесенный этими словами, которые зафиксировали реальность, словно выбив их на мраморной доске.

– Ты не захотел привезти ее сюда? Мы бы приготовили…

– Нет… и она не хотела.

Почему Маша отказалась вернуться к нам? Непонятно. Я все же кивнула. Должна ли я поделиться своим мнением? Скорее нет. Я отвела взгляд, чтобы скрыть обиду, увидела в холле клиентов и воспользовалась их появлением как предлогом.

– Извини, пришли люди.

Он тоже заметил их и кивнул:

– Иди, конечно, не хочу отвлекать тебя от работы.

Он отступил в сторону, пропуская меня, а я натянула на лицо улыбку и вышла в холл, чтобы встретить семью, которая только что приехала. Следующие пятнадцать минут я провела на своем месте, играя роль администратора и стараясь по возможности не думать о том, что меньше чем в пяти метрах находится Василий. Не то чтобы я ощущала на себе его взгляд, но я не сомневалась, что он тут и слышит всё: все вопросы клиентов и мои ответы. Но я делала свое дело, которое любила и в котором разбиралась до мельчайших тонкостей, я перечисляла и расхваливала великолепные условия «Дачи», и это помогало расслабиться и возвести защитный барьер, не подпускавший вихрь эмоций.

Новые гости захотели заказать столик в ресторане. Я поискала список бронирования на стойке, но его забыли принести. Я стерпела это нарушение, не устроила разнос, сейчас не время. Вместо этого я позвонила на кухню, заставляя себя оставаться спокойной и вежливой. Я же не позволю себе растеряться. Трубку взял Шарли, хотя теоретически он должен был стоять у плиты.

– Он здесь?

– Скажи, у тебя остался столик на четверых? Эти гости только что приехали. И мне, между прочим, никто не принес список бронирования столиков.

– У нас все заполнено, но мы решим вопрос, я собирался как раз сегодня вечером открыть террасу возле бассейна, чтобы…

Я еле удержалась от раздраженного жеста: все ясно – он хочет произвести впечатление на нашего гостя.

– Поступай, как считаешь нужным.

– Погоди! Ну так что?

Я демонстративно повернулась спиной к кабинету, прошептала, прижавшись губами к трубке, что да, он появился несколько минут назад, и нажала на отбой, помешав ему задать вопросы. Потом я снова преувеличенно широко улыбнулась нашим клиентам:

– Ваш столик ждет вас на террасе. Желаю хорошо устроиться в номере.

Я сняла ключ с крючка, запретила себе заглядывать в кабинет и проводила клиентов до лестницы, желая выиграть несколько минут. А после этого – все, отговорок больше не осталось, и нужно было идти туда, где меня ждал Василий, поставивший дорожную сумку на пол рядом с собой. И тут я сообразила, что забыла нечто важное. Как я могла упустить это?

– Вот и я, – обратилась я к нему, продолжавшему стоять, погрузившись в свои мысли.

Он любовался садом через открытое окно. Хотела бы я угадать, что он чувствует, заново знакомясь с «Дачей» после стольких лет отсутствия. Узнаёт ли ее? Находит ли изменившейся? Какое впечатление она на него производит? Я с удовольствием задала бы ему все эти вопросы, но боялась ответов. Он обернулся, и я увидела большие черные круги у него под глазами. Я воспользовалась шансом уладить только что возникшую проблему и заодно избавиться от него…

– Ты наверняка устал. Как ты догадываешься, отель заполнен…

– В конце июля – самое то, – весело, но без малейшей иронии ответил он.

– Ты не против остановиться в апартаментах родителей?

Куда еще я могла поселить его, кроме как в номер Джо и Маши? На мгновение выражение его лица стало замкнутым, но он очень быстро овладел собой.

– Я так и предполагал, не занимать же номер в разгар сезона. Клиенты в приоритете.

– Возьму ключ и провожу тебя.

Я нашла ключ у себя в ящике стола, где он хранился в последнее время: крыло Маши и Джо было заперто на замок, и никто, включая меня, туда не заходил. Эти комнаты были священными, их нужно было защищать от любого вторжения. У меня не было сил видеть их опустевшими, без хозяев. Василий шел рядом, вежливо здороваясь вслед за мной с каждым, кого мы встречали. На пороге родительской кухни он на секунду застыл.

– Может, хочешь сначала осмотреть «Дачу»?

Я скрестила пальцы, молясь, чтобы он отказался: я еще не готова. В глазах его была грусть.

– Нет, я никуда не тороплюсь.

Я протянула ему ключ, он молча взял его, вставил в замочную скважину, потянул на себя дверь, и она заскрипела, открываясь.

– Я распоряжусь, чтобы тебе принесли все, что нужно.

– Спасибо… Сегодня вечером тебе надо быть с детьми?

Он проявляет вежливость? Или ему действительно интересно?

– Ммм, нет… они у отца. Я буду допоздна на ресепшене или еще где-то в гостинице, так что обращайся, если надо.

Он еще раз окинул меня внимательным взглядом, развернулся и скрылся за дверью с сумкой через плечо. В моем воображении всплыла картинка двадцатилетней давности. Василий садится в «тойоту» своего отца с той же дорожной сумкой из ткани, вытертой временем.

Василий покинул «Дачу» на рассвете, назавтра после праздника с музыкой и танцами до полуночи. Я проснулась очень рано и напряглась, услышав шум внизу. Я встала с постели и открыла окно моей комнатки на последнем этаже. Оно выходило во двор. Сверху я могла следить за всем, что делается внизу, и всеми, кто приходит и уходит. Василий с сумкой через плечо вышел из дверей «Дачи», прошел с десяток метров, потом остановился, огляделся и несколько минут напряженно изучал фасад, останавливаясь на каждой мельчайшей детали. Я сообразила, что видела подобную сцену еще раз: его взгляд двадцать лет назад был таким же, как у Маши, когда она навсегда уезжала из дома. Думал ли он тогда, что не появится здесь в течение двух десятилетий? Тем утром солнце только-только приподнялось над горизонтом, но он заметил в окне меня, облокотившуюся на подоконник. Я застыла на месте, не в силах отступить назад, сбежать, спрятаться от него. Я отлично помнила, что мне захотелось увидеть его в последний раз, поскольку в тот момент я не представляла себе, что пробуду здесь дольше чем полгода. Я ему помахала, он в ответ тряхнул головой, смысл этого жеста я не расшифровала, а он сел в машину Джо, которая тут же тронулась с места. Я следила за внедорожником, пока он не скрылся за поворотом.

Спасибо большое, Шарли, за суперидею открыть сегодня к ужину вторую террасу! Зачем я ему это позволила? В результате народ все прибывал, и официанты окончательно сбились с ног. Мне пришлось помогать им, продолжая при этом выполнять работу администратора. Я не заметила, как пролетел вечер. Когда ажиотаж немного спал, я направилась на кухню, чтобы попросить Шарли придумать какую-нибудь разумную схему обслуживания, если он намерен и дальше принимать вечером такое количество клиентов. Он хочет произвести на Василия впечатление? Очень мило, но тогда надо это организовать. У нас лежало достаточно резюме официантов, так что с задачей можно было справиться быстро, при условии, что кухня выдержит такой ритм до конца. Я открыла дверь и застыла на пороге: на меня пока не обратили внимание, и меня это устроило. От двери просматривался стол Джо. За ним сидели Шарли и Василий, занявший место отца. Из-за безумного наплыва клиентов я почти забыла о нем. Зато если он намеревался встретиться или поговорить со мной, то мог оценить, насколько я занята.

Было странно, что он здесь, как будто время повернуло вспять. И больно. Как можно притвориться, будто он никогда не уезжал, а его отец столько лет не садился за этот стол без него? Я хорошо помнила, как еще долго после отъезда сына Джо за этим самым столом уходил глубоко в себя, погружался в свои мысли. Джо чувствовал, что сын никогда не вернется, теперь я была в этом убеждена.

Василий, по всей видимости, зашел поздороваться с Шарли, который не нашел ничего лучше, как подсунуть ему свои равиоли. Интересно, Шарли забыл о наших тревогах, пока разговаривал с ним и так же непринужденно подавал ему ужин, как делал это, когда кормил меня после сложного вечера? Я предпочла оставить их наедине, чтобы не мешать их встрече, которая задела меня сильнее, чем я могла вообразить. И все же мне хотелось бы поговорить с Шарли, спросить, что он обо всем думает, хотелось, чтобы мой лучший друг вспомнил обо мне, пришел ко мне.

Пробуждение было ужасным. Неудивительно, что я немного тормозила в разгар сезона, после двух практически бессонных ночей, когда я сходила с ума из-за приезда Василия, окончательного разрыва с Самюэлем и более чем напряженного вечера в ресторане. Но сейчас не время расслабляться. Я вошла в отель все еще сонная, несмотря на ледяной душ, с опухшими от усталости глазами и с трудом подавляя зевоту. До того, как зайти на кухню, я на мгновение остановилась. Что за нелепая идея – поселить его у Джо и Маши! Теперь, когда я готовлю завтрак, он будет совсем рядом и я лишусь одиночества и безмятежности, которые так люблю, – придется стараться не шуметь и удвоить бдительность. Открыв дверь, я окончательно распростилась с едва тлевшей надеждой на спокойствие. В кухне витал аромат кофе. Полный кофейник на столе радушно звал к себе. Но я знала, кому этим обязана… Дверь в сад была широко распахнута, свежий утренний воздух добрался до меня и поманил на террасу. Василий сидел за столом, перед ним стояли компьютер и дымящаяся чашка. Почувствовав мое присутствие, он оторвался от экрана:

– Доброе утро, Эрмина.

– Ты так рано встаешь?

– Разница во времени.

Завязать разговор у меня не получалось. Мы молча изучали друг друга. Я хотела бы быть храброй, задать ему вопросы о Маше и ее похоронах, о том, что он планирует сделать с «Дачей». Я пристально смотрела на него и вспоминала юношу – усердного труженика, внимательного наблюдателя, довольно сумрачного и молчаливого, с которым была знакома всего лишь несколько недель. Тогда я воспринимала его как сына хозяев, каковыми считала Джо и Машу, и не могла представить себе, что все еще буду здесь двадцать лет спустя. А что приходило в голову ему, когда я стояла перед ним? Какие у него сохранились воспоминания о диковатой девушке, не слишком хорошо воспитанной, всегда настороженной и совершенно не разбиравшейся в гостиничных делах? Наши отношения изменились после того, как он встал на мою защиту в споре с недовольным клиентом. Я тогда испугалась, что они подерутся. Мне понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя и поблагодарить его. С того момента мы стали проводить больше времени вместе. Не особо много разговаривая и не распахивая душу, мы, однако, искали встреч, но при этом каждый из нас хранил свои тайны и скрывал свои темные стороны.

Сейчас нас разделяло всего несколько метров, но это не отменяло пропасти между нами, дистанции, которую я ощущала, неловкой суховатости реакций. Словно какая-то тяжесть придавила нас – смерть Джо и Маши, груз недомолвок и неразделенных воспоминаний. У него были свои – из того времени, пока я еще не появилась здесь, – у меня свои, накопившиеся после его отъезда. Как заполнить эту пустоту? О чем нам говорить? Мы были чужими друг другу.

– Извини, мне надо работать, – сказала я.

Я быстро отошла, скрылась на кухне и бросилась к кофейнику. Он был мне срочно нужен по двум причинам: чтобы окончательно проснуться и чтобы сохранить самообладание. Я накрывала столы, принимала доставку от булочника и благодаря этому отвлекалась от присутствия Василия. Мне было неловко, я не знала, как себя с ним вести. Он облегчил мне задачу, не зайдя на кухню ни разу за все утро.

Выходные прошли практически без напряженных моментов. Василий почти все время проводил в крыле Джо и Маши. Где он спал? В их спальне или в гостиной на диване, накрытом разноцветными пледами, которые обожала Маша? Временами я видела, как он проходит по саду. Он был сама тактичность. Мы с ним не разговаривали, лишь изредка обменивались ничего не значащими вежливыми фразами. Если наши взгляды встречались, мы тут же отводили глаза. Но когда он не догадывался, что я за ним наблюдаю – по крайней мере, я на это надеялась, – меня поражала его всегдашняя озабоченность. Ситуация угнетала меня, но я все равно не могла подойти к нему и потребовать все обсудить. В том ли я положении, чтобы чего-то требовать? Тем не менее я все время задавалась вопросами об истинных причинах его приезда. Что он намерен делать? Какие решения примет? Меня все сбивало с толку – он был здесь, но как бы и не был. Это напомнило мне недели после смерти Джо. Маша тоже была здесь, но как будто отсутствовала.

Я быстро уладила с Шарли проблему официантов. Он не оценил в полной мере, что влечет за собой его инициатива. Но новая терраса имела большой успех, и посыпались заказы столиков. Значит, ужин у бассейна будет подаваться до середины сентября. Все выходные Шарли приставал ко мне, чтобы я наконец-то выяснила у Василия, какие у того планы насчет нас. Всякий раз я ему отвечала, что он сам может его спросить, если он такой смелый и нетерпеливый, потому что он каждый вечер кормит Василия ужином за столиком Джо. Шарли отвечал, что делает это, чтобы усыпить его бдительность, продемонстрировать, что в «Даче» все окей, а мы – продуктивная команда. Они говорят о всякой ерунде, и их обмен репликами касается только кухни. За кухню я была спокойна, уверенная, что Шарли делает все наилучшим образом. Но обсуждать принципиальные вопросы была обязана я, ответственность лежала на мне.

В понедельник утром я была в кабинете, когда, к моему глубокому изумлению, туда вошел Василий. Он снова надел темно-синий костюм, с которым расстался на выходных, и он был серьезен. Мне сразу стало неуютно.

– Можешь сегодня утром освободиться и поехать со мной, Эрмина? Ты мне нужна.

Нечего раздумывать, я обязана идти с ним, подталкивал меня внутренний голос, хотя все во мне противилось, поскольку я слишком хорошо понимала, что меня ждет. Это висело над нами с момента его появления в отеле.

– Дашь мне пару минут?

– Жду тебя на улице.

Он выскочил из кабинета. Я вызвала Амели и попросила подменить меня на время моего отсутствия. Она поинтересовалась, когда я буду обратно, я ответила, что не имею ни малейшего представления и пусть она притормозит с вопросами. Я схватила сумку и умчалась, забывая даже здороваться с попадавшимися по пути клиентами. Василий ждал меня у арендованной машины. Как только я вышла из отеля, он сел за руль, я села рядом. Он надел темные очки и тронулся с места без единого слова. Я не хотела, чтобы он ехал этой дорогой, но машина покатилась именно по ней, а он с осунувшимся лицом уставился прямо перед собой. За двадцать лет он не забыл, куда ехать. Часовня Сен-Веран. Мост через Калавон. Люмьер. Подъем к Гульту. Он ни секунды не колебался, знал, где свернуть, а где сбросить скорость. Через десять минут мы были на месте. Все так же молча он вышел из машины, с усилием вздохнул и двинулся вперед. Я шла в нескольких метрах позади него. Ворота были открыты. На кладбище были только мы и трое работников похоронного бюро, ожидавшие нас. Я сделала несколько шагов по аллее и остановилась, обнаружив впереди Машин гроб. Я замерла, ноги подкосились. Я отказывалась признавать, что все кончено. Она должна была приехать, должна была назвать меня голубкой. Василий обо всем догадался, когда стих скрип гравия. Он подошел ко мне. Я не обращала на него внимания, я, словно в гипнотическом трансе, видела только Машу. Она была одна. Рядом с ней никого. Никто не провожал ее. Маша не может уйти вот так, в тишине и одиночестве. Это на нее не похоже.

– Прошу тебя, Эрмина, пойдем… Она хотела, чтобы ты была… Я ей это обещал.

– Почему? – спросила я совсем жалким голосом и не глядя на Василия. – Почему так, Василий? Она заслужила большего, самого прекрасного.

– Она не хотела ничего большего… она ушла с моим отцом.

Маша умерла вместе с Джо, я не желала этого замечать или, точнее, не желала принимать. Я сделала первый шаг, потом второй. Мы прошли всю аллею плечом к плечу. Она нас ждала. Значит, это правда, Маша умерла. Умерла. Я никогда больше ее не увижу. Наконец-то я это осознала и должна буду принять. Моя рука инстинктивно потянулась к гробу, но в последнюю минуту я ее отдернула. Нет, я не могла прикоснуться к холодному дереву.

Я съежилась, заплакала беззвучно и, если вдуматься, впервые после ее смерти. Низкий голос Василия тихо произносил какие-то русские слова. Я не понимала, что он говорит, но его интонации, сам ритм слов, их звучание разрывали душу. Он не отводил глаз от матери, но видел и разверстую могилу, где уже покоились его отец и сестра. Его одиночество поразило меня в самое сердце. Джо и Маша создали семью, и вот от нее не осталось никого, кроме него. Что он мог чувствовать в этот момент? Его любили мать, отец и, конечно же, младшая сестра, а теперь их всех больше нет. Он кивнул мужчинам, стоявшим вокруг могилы, а я запаниковала. Они пропустили веревки под Машин гроб. Я мысленно кричала: «Нет, нет, не надо еще, не надо прямо сейчас». Но их ничто не останавливало. Они начали медленно опускать гроб, дерево скрипело, противилось. Я закрыла рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос – не позволю же я себе проявить горе, когда рядом со мной Василий хоронит мать. Имела ли я вообще право участвовать в этом торжественном семейном ритуале? В ритуале семьи, частью которой я не была. Эта мысль больно ранила меня, тем более что я никогда об этом не забывала. Не совладав с собой, я отступила на несколько шагов и приготовилась сбежать. Василий удержал меня, обняв за плечи:

– Останься.

Я сопротивлялась. Он надавил сильнее, и я, не задумываясь, положила ему на грудь мокрое от слез лицо. Я слышала, как с безумной скоростью колотится его сердце. Маша исчезла в могиле. Все было кончено. Мужчины в черном отошли в сторону. Мы долго стояли не двигаясь.

– Я оставлю тебя на несколько минут, – прошептала я.

Он отстранился с тяжелым вздохом:

– Подожди меня за воротами.

Перед тем как покинуть кладбище, я обернулась. Василий стоял вытянувшись перед семейной могилой, его фигура была внушительной и скорбной. Скажи мне кто-нибудь, что мужчина, будь то он или кто-то другой, стоящий в одиночестве, в темном костюме, посреди кладбища, залитого горячим солнцем, под стрекот цикад, может произвести такое мощное впечатление, я бы ни за что не поверила. Никогда не забуду это зрелище, оно будет преследовать меня всю жизнь. Он задрал подбородок к небу и оставался в такой позе довольно долго. Потоптался на месте, устало провел ладонью по лбу, а потом решительно пошел к выходу, больше не оборачиваясь. Подойдя ко мне, он попытался улыбнуться, но у него не получилось.

– Тебе холодно? – озабоченно поинтересовался он.

Я действительно дрожала, сама того не замечая, и не могла справиться с дрожью.

– Нет… да… не знаю, на самом деле…

Мы не отрывали друг от друга глаз, как мне почудилось, целую вечность. Я была не в силах отвести взгляд.

– Давай вернемся.

Его ладонь легла мне на спину, он снова надел темные очки, и мы двинулись к автомобилю.

На обратном пути мы опять молчали, пересекли двор плечом к плечу, потом неожиданно для меня Василий ускорил шаг, взбежал на крыльцо, направился к библиотеке и заперся в ней. В подавленном состоянии я подошла к стойке и поймала озадаченный взгляд Амели. Я мотнула головой, показывая, что сейчас не время для разговоров, взяла небольшую доску, на которой мы информировали гостей об услугах в нашем отеле, и крупными буквами написала, что библиотека закрыта на неопределенное время. Затем я сообщила об этом обслуживающему персоналу и попросила предупредить клиентов, что одно помещение «Дачи» будет пока закрыто. Я никому не позволила задавать вопросы. Придя снова в холл, я нашла там Шарли. Я двинулась прямиком в кабинет и, дрожа, упала на стул, потрясенная и морально измотанная. Шарли с Амели последовали за мной.

– Эрмина! Что произошло? Мы видели, как вы с Василием уехали, а потом возвратились. Где вы были?

Я сжала ладонями виски, пробуя заговорить, но у меня не получалось. Амели присела передо мной на корточки и тронула мое запястье, успокаивая.

– Объясни нам. – Голос Шарли был ласковым.

Я собралась с духом, постаралась успокоить нервы и найти в себе достаточно храбрости. Они испуганно смотрели на меня.

– Василий попросил меня поехать с ним на похороны Маши.

Амели вскочила, Шарли побелел и ударил кулаком по столу:

– Но почему? Как ты могла не сказать нам? Мы тоже должны были быть там. Как ты позволила Маше уйти вот так, в одиночестве, без нас? Это отвратительно!

– Замолчите! – Я тоже разозлилась и вскочила на ноги, обливаясь слезами. – Это ее последняя воля, как я выяснила сегодня утром.

Шарль раздраженно скривился, отметая мое объяснение:

– Где он? Я хочу с ним поговорить, пусть он повторит это мне в лицо!

Он уже выходил из кабинета, когда я догнала его и схватила за руку:

– Шарль, не трогай его, оставь его в покое.

– Он в библиотеке?

– Да, но ты не пойдешь к нему.

– Так, теперь ты его защищаешь? – со злостью упрекнул он.

– Нет… но он только что стоял над гробом матери и могилой отца и сестры… Честное слово, на твоем месте я бы тоже впала в бешенство, кинулась все крушить и набросилась на него с кулаками. Мне в некотором роде повезло, что я там была. Но можешь мне поверить, было очень тяжело, и это еще мягко сказано. Так что давай на время оставим Василия одного, пока он сам не выйдет из библиотеки.

День закончился, но он так и не вышел. Я выполняла свою работу словно окутанная ватным туманом. Мое тело двигалось, губы улыбались клиентам, голос оживленно отвечал на их вопросы, но я действовала как робот… Мое сердце и мысли были не здесь, они были далеко, затерялись в воспоминаниях и постоянно обращались к библиотеке. «Дача», которую я знала, похоронена, она ушла вместе с Джо и Машей. Я только что попрощалась с ней навсегда и без возможности дать задний ход, вернуться к тому, что составляло мою жизнь последние двадцать лет. Однако я не забывала своих обещаний: «Дача» доверена мне, мой долг – сохранять в неприкосновенности ее душу.

Время близилось к полуночи. Никогда еще я не задерживалась так поздно. Но я не могла сдвинуться с места в ожидании каких-то признаков жизни из библиотеки. После долгих колебаний, уяснив, что невозможно прождать всю ночь, я собралась с духом и пошла туда. Бесшумно открыла и закрыла за собой дверь. Никакой реакции. Горела только лампа на Машином столике. В воздухе плавал хорошо мне знакомый запах сигарилл Джо. Я сделала еще несколько шагов и увидела спящего на диване Василия. На кофейном столике – пустые бутылки из личных запасов Джо, которые он прятал в библиотеке жены, переполненная пепельница, коробка «Кафе крем», в которой оставалась единственная сигарилла – последняя для Джо? – и стопка альбомов с фотографиями. Одну из них он зажал в руке, и я решилась взглянуть на нее. Это было семейное фото, когда все четверо были живы и несчастье еще не обрушилось на них. Маша, элегантно меланхоличная, такая, какой я ее всегда знала. И Джо тоже такой же, с ухмылкой на губах, веселый, яркий. Эмма, которая пожирала брата влюбленными глазами, была восхитительна и излучала ослепительный свет. И для меня стало открытием, что у Василия могла быть такая жизнерадостная улыбка. Они были необыкновенно красивыми и счастливыми, эти четверо, картинка идеальной семьи, любящей и добившейся успеха благодаря усердному труду. Что от них осталось? Одинокий, скрытный мужчина, которому «Дача» стала чужой.

Он вдруг заворочался во сне, и я отошла подальше, испугавшись, что разбудила его. Он что-то говорил, я не могла разобрать что, но, судя по его исказившемуся лицу, он страдал. Я выключила лампу, надеясь, что это его успокоит. Перед тем как выйти из библиотеки, я посмотрела на него в последний раз: он тяжело перекатился на другой бок, не просыпаясь, снова что-то пробормотал, шумно вздохнул. Я неслышно закрыла дверь и вытерла мокрые щеки. Я была раздавлена усталостью… Пора идти домой, на маслобойню, и забыть этот день.

Глава одиннадцатая

Придя в «Дачу» следующим утром, я несколько минут колебалась, а потом все же заглянула в библиотеку. К моему удивлению, дверь уже не была заперта, и я на цыпочках прошла вглубь. Все следы пребывания Василия исчезли: ни пустых бутылок, ни переполненной пепельницы, ни разбросанных фотоальбомов. В широко распахнутые окна врывался свежий воздух, и запах табака Джо тоже улетучился. Как будто вчера здесь ничего не происходило. Как если бы сцена, при которой я присутствовала, была плодом моего воображения. Сегодня обстановка в библиотеке была почти волшебной: свет, лежащий на поверхностях мелкими мазками, ароматы природы, порхающие золотистые блестки пыли, Машины книги с загнутыми уголками и пожелтевшей бумагой, фотографии, рассказывающие историю здешних мест. И тишина… успокаивающая, умиротворяющая. Библиотека вернула себе власть надо мной, я снова чувствовала себя здесь хорошо, чего не случалось с того момента, как я вошла сюда впервые после смерти Джо. Что тут изменилось за последние сутки? Как бы я хотела, чтобы все случившееся было только дурным сном, ночным кошмаром.

Я пошла на кухню, ожидая встретить там Василия, борющегося с похмельем. Между прочим, у меня оно тоже было, хотя, в отличие от Василия, я вчера не выпила ни глотка алкоголя в надежде смягчить боль. Его не было ни на кухне, ни на террасе. Зато на столе меня ожидал полный кофейник. За него следовало благодарить Василия, вне всяких сомнений. Ушел ли он в апартаменты родителей? Досыпал ли там на диване? Маловероятно. С другой стороны, вряд ли он был сейчас за пределами гостиничной территории. Не будь здесь горячего кофе, я могла бы подумать, что он не заходил на кухню или сбежал среди ночи, не предупредив нас. Кстати, разве не этого я хотела? Чтобы он уехал и ничего не менялось…

Ближе к полудню я вышла на крыльцо постоять на солнце. Чудеса да и только: я полюбила жару, мощные, обжигающие лучи, придающие коже ни с чем не сравнимый аромат, притом что я никогда специально не загорала. Маша часто повторяла, что это преступление – не пользоваться тем, как легко и быстро я загораю, тогда как ей приходится тщательно беречь свою фарфоровую кожу. Я подкалывала ее, утверждая, что у меня совсем нет времени, я слишком много работаю. Она вспыхивала и каждый раз приказывала мне сделать перерыв. Если бы она была с нами, я бы не стояла сейчас на крыльце, а взяла бы ее под руку и потащила к ее любимым качелям, где она бы устроилась в тени, а я бы растянулась рядом с ней на траве. Она бы запрещала мне ложиться в траву, повторяя «Голубка, тебя кто-нибудь укусит!», а я бы отвечала «Не беспокойся, насекомые меня не любят!». Я посвятила ей эту маленькую передышку и оборвала несколько увядших лепестков с ее олеандров.

Во двор въехал автомобиль. Василий. Откуда он? Чем занимался, после того как покинул библиотеку? Я спустилась по ступенькам вниз. Он опять прятал глаза за темными стеклами очков, и угадать его настроение не было возможности. Он возводил барьер, удерживал дистанцию между собой и нами. Так не могло продолжаться. Если наши взаимоотношения не будут развиваться, я никогда не осмелюсь что-либо выспросить о его будущих планах. И в то же время могла ли я упрекнуть его за эту дистанцию? Я-то сама что сделала? Я его толком не встретила, избегала его, почти с ним не разговаривала. В его присутствии становилась холодной и молчаливой. Такой же нелюбезной и настороженной, как двадцать лет назад. Причем я – единственная, кто так себя вел: Шарль принимал его каждый вечер на кухне, приветливо улыбающаяся Амели при каждой встрече интересовалась, как у него дела. Оба они делали все, чтобы Василию было здесь хорошо. По крайней мере, до вчерашнего дня. Я же вела себя так, будто его не существует, потому что меня осаждали разного рода опасения и я боялась оказаться не на высоте. Стремясь продемонстрировать идеальное управление отелем, я постепенно утрачивала радость жизни и становилась высокомерной, что совершенно мне несвойственно. Машины похороны должны были хоть что-то изменить в наших отношениях. Он ведь мог не взять меня с собой вопреки Машиному желанию, и я бы никогда этого не узнала. Однако он выполнил свое обещание, хотя для него я была никем и он не обладал никакими конкретными доказательствами уз, соединявших меня с Машей. Он никогда не слышал, как его мать называла меня голубкой.

Так что не мне ли следует сделать первый шаг? Будь я на его месте – даже если оставить за скобками все мои страхи, – я чувствовала бы себя не слишком уютно, очутившись в доме родителей – умерших – после моего двадцатилетнего отсутствия. Меня бы более чем смутило, что какие-то чужие люди – а для него все мы были посторонними – управляют родительским отелем, в котором он вырос, и все, а особенно я, ведут себя здесь как в собственном доме. Такая «Дача» ему незнакома, и, наверное, по его ощущениям, он вроде как у себя и в то же время в непривычном месте. Его жизнь в определенном смысле изменилась гораздо сильнее нашей. Он так долго жил на другом конце света, в постоянной, как я полагала, суматохе, в окружении персонала, работающего под его началом. И вдруг очутился в деревне, которую не узнаёт, хотя он здесь родился и Прованс должен был так или иначе остаться у него в крови. Он прилетел один, с гробом матери, понимая, что в какой-то момент мы обрушим на него свои опасения за будущее и станем давить на него – мы выступим как сплоченная семья, тогда как ему не с кем даже поговорить. Накануне он топил свое горе в заначке отца. Его одиночество было полным, и я едва ли не впервые встретила более одинокого человека, чем я сама. Мне хватало проницательности, чтобы не хотеть оказаться на его месте.

Он направился ко мне:

– Здравствуй, Эрмина. Как дела?

– Все в порядке, сегодня утром довольно тихо.

Как всегда с момента его приезда, за словами вежливости последовало молчание. Я набралась сил и храбрости, чтобы растопить лед.

– Ты не говорил, сколько здесь пробудешь… Но… зачем тебе морочиться с арендой автомобиля… есть же машина Джо… и никто ею не пользуется.

Он покосился на гараж и криво усмехнулся:

– Неплохая идея.

– Подожди, сейчас принесу ключ.

Я поторопилась, пока он не передумал, и не успела представить себе, что почувствую, увидев его за рулем машины, с которой у меня столько всего связано.

Когда через несколько минут я вернулась, неся связку ключей, Василия во дворе не было. Он испарился. Я поискала его и услышала шум скользящей по рельсам большой деревянной двери гаража. Он уже был там, не стал терять время. Я подбежала к гаражу. Василий застыл на пороге, сдвинув на лоб темные очки, чтобы лучше вглядеться в полумрак мастерской Джо. Он тяжело дышал, и я не разобрала, борется ли он со слишком бурными эмоциями или же просто ошеломлен увиденным.

– А здесь все такой же бардак! – воскликнул он.

Я не сдержала смех. Атмосфера сразу чуть разрядилась. Веселье Василия передалось и мне. Гараж Джо представлял собой пещеру Али-Бабы с сокровищами для механика и мастера на все руки. Тут было множество самых разных инструментов и прочего инвентаря: разводные ключи, бидоны с маслом, канистры с бензином, старые корпуса каких-то машин, которые Джо планировал однажды отреставрировать, широкий выбор покрышек на все вкусы, мопед, на котором, скорее всего, не ездили последние лет сорок, дорожные знаки, которые можно бы продать по заоблачным ценам туристам – поклонникам винтажа и национальной трассы RN 7. Джо оборудовал под мастерскую один из амбаров, залил пол цементом, растрескавшимся сегодня в разных местах и заляпанным пятнами смазки. Дневной свет просачивался через маленькие окошки, потому что Джо не захотел прорубать большие окна – чтобы, как он говорил, «никто не доставал его здесь». В этом веселом бедламе ни один человек, кроме Джо, ничего не смог бы найти.

– А ведь он клялся, что навел порядок, – заговорил Василий.

– Только сейчас до меня дошло! – воскликнула я. – Уверяю тебя, он пытался. Всякий раз, приехав от тебя, он запирался здесь на целые дни… Боюсь тебя разочаровать, да ты и сам понимаешь: после этого становилось только хуже, поскольку Джо находил новые сокровища.

Он широко улыбнулся:

– Охотно тебе верю.

Он сделал несколько шагов, озираясь по сторонам, потом подошел к «тойоте», погладил ее помятый капот, и на его лице появилось растроганное выражение.

– Невероятно! Она все еще здесь, – прошептал он.

– После его смерти ее заводили только однажды…

– Когда ты отвозила маму в аэропорт. Ей было приятно ехать в ней в последний раз. – Он посмотрел мне в глаза. – Это точно, она сама мне сказала…

Теперь настала моя очередь искренне улыбнуться. Он обошел старый внедорожник, внимательно изучая его.

– Хорошо, что ты ездишь на «мехари», – заметил он через несколько минут.

Голос звучал абсолютно нейтрально, а лицо прятала от меня открытая крышка багажника. Я расслабилась, испытав удивительное облегчение, как если бы мне важно было получить его разрешение. Мне срочно требовалось отдалиться от него. Буду продвигаться мелкими шажками. Я бросила ключи на верстак:

– Оставляю тебя. Нельзя, чтобы за стойкой так долго никого не было.

Он не попросил меня остаться. Разговор помог нам немного продвинуться. Но уже выходя из гаража, я спохватилась. Я не могла притвориться, будто вчерашнего дня не было, как не было и множества последствий, которые он за собой повлек. Я обернулась и с удивлением констатировала, что он наблюдает за мной.

– Не уверена, Василий, что могу себе позволить…

Он с подозрением нахмурился, но я не дала сбить себя с намеченной цели. Возможно, он ждет момента, когда я, а точнее, мы перейдем в атаку?

– Хорошо бы ты объяснил Шарли последнюю волю Маши насчет похорон. Я вчера пыталась, но, боюсь, неудачно… это трудновато уяснить… особенно ему. Надеюсь, ты понимаешь. Это поможет ему принять произошедшее и не обвинять себя в том, что не отдал ей последний долг.

– Конечно.

Я грустно ему улыбнулась и наконец-то ушла.

Я больше не встречала Василия в тот день. Я лишь ненадолго выходила из-за стойки или из кабинета и постоянно следила за дверью, карауля его появление и вспоминая, как двадцатью годами раньше я тоже искала его глазами и пыталась выяснить, куда он девался. Ближе к вечеру я сдалась, вышла на крыльцо и оттуда окинула взглядом двор. Арендованная машина исчезла со стоянки, ее заменил автомобиль Джо, а дверь гаража по-прежнему оставалась открытой.

Когда стартовал ужин, я констатировала, что наши новые официанты не справляются. Их фиаско можно было оправдать только тем, что кухня и терраса у бассейна располагались с противоположных сторон здания и, значит, дорога между ними туда и обратно складывалась в километры. Чтобы обслужить клиентов, они шли по узенькому проходу между отелем и зоной ресторана, поднимались на крыльцо, пересекали холл и столовую, зачастую лавируя между гостями отеля. Выстроенная нами логистика хромала. Я помогала им, как могла, и была уверена, что через несколько часов свалюсь и усну. У меня не оставалось энергии, я не чуяла ног, спину ломило, веки жгло. Я двигалась как будто в трансе, умудряясь сохранять улыбку, ни разу не сорваться и быть предельно любезной со всеми.

К концу ужина, когда занятыми оставалось всего три столика, за которыми туристы пили кофе и дижестивы, официанты поблагодарили меня и уговорили уйти, хотя я готова была вместе с ними закончить обслуживание и убрать. Тем не менее я особо не сопротивлялась. Взяла свою сумку со стойки и пошла к маслобойне. А потом возвратилась, сообразив, что не успела поесть и повидать Шарли – за все время ужина я даже ни разу не пересеклась с ним, поскольку не было ни одной свободной минуты. В общем, за Шарли был ужин и бокал вина. К тому же я не смогу помогать официантам каждый вечер, так что нам нужно было вместе изобрести какой-то долгоиграющий план.

Я с грохотом распахнула двустворчатую дверь кухни, чтобы заявить о своем приходе.

– Шарли! В твоих интересах поживей принести мне свои равиоли и бокал ванту! Впрочем, заодно уж и себе налей! Как ты любишь выражаться, мы по уши в дерьме…

Произнеся свою тираду, я задохнулась, и мне стало стыдно. На меня с кривоватой усмешкой смотрел Василий. Шарль давился хохотом.

– Эээ… извините… я помешала.

– Вовсе нет! – возразил Василий. – Садись на мое место, я уже поел и оставлю вас, обсуждайте спокойно все, что нужно.

Он уже был на ногах.

– Нет-нет! Я не хочу тебя прогонять! Это я ворвалась сюда как безумная, тогда как…

– Ладно, кончайте расшаркиваться друг перед другом! – остановил нас веселый Шарли. – Место найдется обоим! Эрмина, садись и ешь, а ты, Василий, налей себе еще вина.

Он развернулся и пошел к плите.

Мы с Василием обменялись улыбками.

– Достойный наследник Габи, – заметил он.

– Ты абсолютно прав! Извини, мне надо сказать ему пару слов.

Я подошла к Шарли, встала на цыпочки и обвила рукой его плечи.

– Больше не сердишься за вчерашнее? – шепнула я ему на ухо.

Он подмигнул. Я чмокнула его в щеку.

– Это тебе я обязан объяснениями?

Я убрала руку и пожала плечами, притворившись, будто ничего не знаю.

Через пятнадцать минут мы уже сидели за столиком Джо втроем, в бутылке оставалось не так много ванту, а я объедалась равиоли с песто. Обстановка была на удивление естественной. Во всяком случае гораздо приятнее было чувствовать себя спокойной, а не настороженной. Как будто и усталость меньше давила на плечи. Василий, пожалуй, понемногу осваивался. Я исподтишка наблюдала за ним: в нем оставалось что-то загадочное. Он вроде был с нами, внимательно следил за общим разговором, впрочем, пустым и ни к чему не обязывающим, но одновременно у меня складывалось впечатление, что мыслями он далеко. Вот только где? Я опять молчала, еда служила для этого отличным предлогом.

– Хочется думать, я не нарушу атмосферу, – обратился к нам Шарли, – если предложу поднять бокал за Джо. Где бы он сейчас ни был, я надеюсь, что он радуется, видя нас сегодня вечером за его столом.

Он посмотрел на нас по очереди, а я не рискнула взглянуть на Василия. Я тоже подняла бокал, не могла же я позволить Шарли выпутываться одному. Он хотел как лучше, но со своей легендарной грацией в очередной раз выступил как слон в посудной лавке.

– За Джо.

Прошло несколько бесконечных секунд.

– За Джо, – произнес в конце концов Василий.

Шарли потихоньку перевел дух. Я тоже. Мы выпили по глотку вина.

– Если позволите, – продолжил Василий, – и за его умелую команду, как он привык называть вас двоих.

Вот опять Василий в своей манере, как будто невзначай, дал нам понять, что он в курсе всего и что родители рассказывали ему и о нас, и о «Даче». Он, конечно, еще не во всем тут разобрался, однако он у себя дома. Наверняка он уже составил мнение о каждом из нас.

– Ну, сегодня вечером он бы не очень-то гордился своей умелой командой, – кисло засмеялась я.

– Серьезная была запарка? – спросил Шарли.

– И не говори. – Я снова стала серьезной. – Невозможно и дальше так работать! В конце недели я заберу детей и уже не смогу помогать. Не получится быстро нанять еще одного официанта, да и в любом случае это проблему не решит.

– Я замахнулся на нечто неподъемное…

– Нет! Это прекрасная идея, каждый вечер полный аншлаг, вы с помощником отлично справляетесь на кухне, вся беда в подаче блюд. Честно говоря, сегодня вечером я пожалела, что у меня не было шагомера, чтобы посчитать, сколько километров я отмахала. При такой нагрузке нетрудно догадаться, что либо один из официантов свернет шею на ступеньках лестницы, либо другой сбежит в разгар ужина. Не говоря о том, что гостям отеля, собирающимся лечь спать, не очень приятно по дороге в номер сталкиваться с говяжьей грудинкой…

Раздосадованный Шарль подлил нам вина. Василий сделал глоток и откинулся на спинку стула, непринужденно закинув руки за голову, уставившись в потолок и погрузившись в свои мысли. Ну вот, я все выложила, ничего не утаивая и не приукрашивая. Мы с моим лучшим другом обменялись обеспокоенными взглядами. Не слишком ли мы расслабились?

– До сих пор вы не подавали ужин у бассейна? – вскоре заговорил Василий.

– Нет, – ответила я.

– То есть официанты перегружены из-за дороги между кухней и бассейном?

– Ты все правильно понял.

Он выпрямился, взял бокал, спокойно допил вино, а его глаза заблестели ярче.

– Ничего не обещаю, но, кажется, у меня есть идея.

– Ты о чем?! – вскинулась я.

Либо он гений, либо смеется над нами и, усыпив нашу бдительность, намерен всадить нож в спину.

– Дровяной сарай, там, сзади.

Это была пристройка к «Даче» слева от главного здания, и она мешала выходу на террасу бассейна из задних помещений ресторана.

– Стесняюсь напомнить тебе, что там каменная стена, и довольно толстая.

На его лице расцвела плутоватая ухмылка, похожая на ту, которую мы наблюдали у Джо, довольного какой-нибудь своей выдумкой, с той лишь разницей, что ухмылка Василия была более хищной.

– Доедай, и я вам покажу.

Я поспешно проглотила последние равиоли, отнесла тарелку, повесила на плечо свою холщовую сумку и вскочила.

На пороге Василий остановился:

– У вас есть фонарь? Иначе мы ничего не увидим.

Не раздумывая, я извлекла из сумки-мешка карманный фонарик. Василий уже готов был схватить его, но вдруг его рука застыла на полпути. Никаких сомнений – мы вспомнили одно и то же. Скачок на двадцать лет в прошлое. Он дал мне фонарик на том же самом месте в кухне, на пороге, в вечер моего приезда, после того как проводил меня к Габи.

– Извини, – произнесла я, слыша в собственном голосе волнение, – немножко задержалась с возвратом.

Он мягко улыбнулся мне:

– Судя по всему, теперь он твой… Неужели все еще работает?

Я засмеялась, слегка смутившись, но мои терзания на этом не закончились.

– Ты себе не представляешь, – воскликнул Шарли, – как она нас всех достает просьбами починить, когда он ломается! Всю «Дачу» ставит на уши.

Василий удивленно вскинул брови. Пора прервать этот крайне неловкий мини-спектакль, тем более что краска, проступившая на моем лице, становилась все ярче.

– Ладно! Продемонстрируй нам наконец свою идею!

Я сунула ему фонарик и, не оборачиваясь, направилась к сараю. Через несколько секунд мужчины последовали за мной, Василий обогнал меня и зашел внутрь. Сарай был большой, с высоким потолком, чтобы поместились огромные поленья для старых каминов «Дачи». Джо заказывал их доставку каждый год, не дожидаясь, пока запасы иссякнут, так что дров у нас всегда было более чем достаточно. Он регулярно приносил их и мне, предварительно наколов под маленькую печку на маслобойне. Василий, не глядя на меня, протянул мне фонарик:

– Посвети, пожалуйста.

Я послушалась. Он начал удивительно легко карабкаться на поленницу. Поднявшись на три четверти высоты, он стал брать дрова и отбрасывать их подальше, следя все же за тем, чтобы не угодить в нас. Шарли озадаченно косился на меня. Я тоже не понимала, что происходит. Двадцать лет назад меня бы не удивило то, что он делал, но сегодня это был чистый сюр. Сейчас трудно было представить себе Василия хозяином крупного отеля в мегаполисе.

– Эрмина, – позвал он, – забирайся ко мне. И ты, Шарль, тоже.

Он свихнулся?

– Да ладно, здесь все прочно! – успокоил он нас, наверняка прочитав на моем лице колебания. – Поленья пролежали на этом месте почти сорок лет. Они должны выдержать нас троих.

Я сдалась, не хотела, чтобы меня считали трусихой, – в конце концов, это всего лишь куча дров.

– Ты идешь, Шарли? – позвала я, когда почувствовала себя на поленнице более или менее устойчиво.

– Нет… я, пожалуй, здесь постою.

Я повернулась к нему: он был весь зеленый и даже не пытался залезть к нам. Я с трудом совладала с безумным смехом, но тут же сосредоточилась на попытке угадать смысл этого сеанса ночного восхождения.

– Ну и что? Где твое решение?

Василий улыбнулся мне, и я увидела его таким, каким он бывал в редких случаях двадцать лет назад: веселым, гордым собой, да просто счастливым.

– Вот посмотри туда, на стену, сразу за поленьями.

Я осторожно наклонилась и заметила что-то вроде деревянной доски в обрамлении камней.

– Это что такое?

– Дверь.

– Что-что?

Я удивилась, резко дернулась и едва не потеряла равновесие, он придержал меня, не позволив упасть навзничь, а я вцепилась в него.

Я до смерти испугалась. Василий немного подождал, пока уровень адреналина у меня снизится, и только потом продолжил объяснять, не убирая руку:

– Эта стена – не ровесница «Дачи». Ее сложил отец, когда ему надоело, что туристы, гуляющие по территории, заявляются без его позволения в ресторанную кухню или, что еще хуже, натыкаются на мусорные баки. Не спрашивай меня, зачем он это сделал, но перед тем, как уложить последние камни, он надумал поставить дверь, закрытую с другой стороны диким виноградом.

Я хорошо представляла себе, о чем речь, – это был единственный неухоженный уголок территории, никто его не видел, никто сюда не забредал. Кроме Джо. И я ни разу не заставала здесь Самюэля или кого-то из садовников.

– Я был ребенком, когда он ее построил, – сказал Василий. – Вот он, выход из ситуации. Опережая твой вопрос: да, дверь заперта, но я, по-моему, знаю, где отец прятал ключ!

Я не могла прийти в себя. Маленькое чудо. Настанет ли время, когда «Дача» раскроет все свои тайны?

– Спасибо, спасибо большое. Просто невероятно! Если бы не ты, мы никогда бы этого не узнали!

– Вы там еще долго будете торчать? – позвал нас Шарли.

– Уже спускаемся, – успокоил его Василий.

Мы аккуратно слезли вниз, но он так меня и не отпустил. Я безо всякого смущения воспользовалась его своевременной помощью. В двух словах я объяснила своему лучшему другу, что мы спасены.

– Спасибо тебе, Господи, – с восторгом воскликнул Шарли, а потом обратился ко мне: – Через несколько дней мы перестанем терзать наших официантов! Уже завтра вы с Самюэлем договоритесь, чтобы его парни как можно скорее приступили к работе, да?

– Я позвоню ему прямо с утра.

– Я сам займусь этим, у меня есть время, – прервал нас Василий. – Мне этот сарай хорошо знаком, так что у меня получится быстрее.

Представлял ли он, во что ввязывается?

– Ты уверен? Я могу попросить Самюэля помочь тебе…

– Нет, не беспокойся, я отлично справлюсь один.

Тон был безапелляционным, а властный взгляд, которым меня буравил, требовал, чтобы я не возражала. В конце концов, какое мне дело, я вовсе не собиралась перечить ему, тем более сейчас, когда мы только-только начали нормально общаться. Не говоря уж о том, что меня устраивала возможность не обращаться к Самюэлю за помощью.

– Как хочешь.

Он удовлетворенно кивнул.

– Ладно! Проблема решена, зайду в ресторан в последний раз и отправляюсь к жене! – объявил Шарли.

Он с улыбкой обменялся рукопожатием с нашим спасителем, обнял меня и, напевая, зашагал к себе на кухню. Мы с Василием, ни слова не говоря, пошли к «Даче». Возле крыльца я глянула на Василия, и его измученное и отстраненное лицо поразило меня. Воспоминания об отце? Или я чего-то не понимаю? Когда он стоял на поленнице, мне показалось, что ему радостно вспоминать Джо.

– Еще раз спасибо за помощь.

Он взмахом руки отмел мои благодарности, его взгляд терялся где-то вдали. Может, он уже жалел о сделанном?

– Ну хорошо… ладно, я пойду спать, – сообщила я. – До завтра.

Я направилась домой.

– Подожди!

Я удивленно обернулась: он протягивал мне фонарик, который забрал, чтобы мне было удобнее взбираться на поленницу.

– Тебе он больше пригодится. Я обратил внимание, что дорожка к маслобойне по-прежнему не освещается. Впрочем, это хорошо.

Он выдавил из себя улыбку, которая не дошла до глаз. Я заколебалась: могу ли я спросить, что с ним случилось. Почему он вдруг стал таким печальным? Мы что-то не то сказали? Я поймала себя на том, что напряженно изучаю его в поисках ответов на свои немые вопросы, и быстро отвернулась.

– Спокойной ночи, Эрмина.

Он поставил финальную точку в последнем на этот вечер обмене репликами, недвусмысленно обозначив, что больше я от него ничего не услышу.

– И тебе спокойной ночи.

Я пошла к дому, но не устояла и обернулась. Его уже не было на крыльце, холл был погружен в сумрак – от усталости я забыла включить Машин ночник. И вдруг загорелся свет. Василий зажег его. Я подумала о Маше. Как бы ей было приятно, что этим занимается ее сын.

Мне понадобилось меньше пятнадцати минут, чтобы дойти до дома, раздеться и лечь. Глаза слипались, и пришлось напрячься, чтобы включить будильник. Я все еще не разбирала, куда двигаюсь и какое будущее меня ожидает. Зато я отчасти примиралась с самой собой, потому что сделала шаг навстречу Василию и мы почти нормально поговорили. То есть я стала вести себя дружелюбно с сыном Джо и Маши и потому могла больше не чувствовать себя виноватой перед их памятью. Однако его поведение сбивало с толку. Василий наконец-то включился в жизнь «Дачи», вроде бы захотел вернуть ее себе, но не грубо и не отвергая наше участие, совсем наоборот. А с другой стороны, он вдруг опять забрался в свою скорлупу, как будто ему было мучительно тяжело находиться здесь, хотя ничто такой реакции не предвещало. Мне не стоило удивляться: он уже двадцать лет назад был странноватым парнем. Я и тогда не знала, как себя с ним вести. То он был приветливым и улыбчивым, то вдруг становился сдержанным, холодным, чтобы не сказать мрачным. Не изменилось и еще кое-что – в его взгляде был все тот же надлом. Я сообразила это в тот момент, когда наконец-то погружалась в сон.

Подходя утром к «Даче», я услышала шум в гараже. Там был Василий, он подбирал инструменты, рылся в ящиках. В пещеру Джо возвращалась жизнь, это меня взволновало и обрадовало.

– Доброе утро! – Я долго наблюдала за ним исподтишка, а потом все же осмелилась поздороваться.

Он обернулся улыбаясь. Это придало мне уверенности.

– Доброе утро, Эрмина. Как спалось?

– Хорошо. А тебе? Ты уже взялся за дело?

– Предпочитаю начать пораньше, к тому же я все равно проснулся. – Он обескураженно скривился.

– Сколько сейчас в Сингапуре? – поинтересовалась я.

Он посмотрел на часы и хихикнул:

– Полпервого.

– Тогда ты вроде вовремя встал.

– Ага. Через несколько дней сон наладится. По крайней мере, я надеюсь.

Мне пора было уходить, приступать к работе, но я хотела убедиться, что он не чувствует себя обязанным этим заниматься.

– Тебе точно не внапряг возиться в сарае? Вчера вечером ты как будто пожалел о своем предложении.

Он подошел совсем близко, а его твердый взгляд поймал мой. Я была не в силах отойти, не в силах реагировать. Обычно, когда на меня смотрели свысока, я делала шаг в сторону. А сейчас меня парализовало, но при этом не было ощущения опасности или дискомфорта.

– Эрмина, если я предложил, значит, хочу это сделать. Я себя не заставляю, мне в удовольствие заниматься «Дачей». Что же до вчерашнего вечера… я знаю, что мог показаться тебе странным, и мне очень жаль, просто у меня много проблем – не так просто уладить отсутствие на работе, как я полагал.

Он хочет, чтобы я ему поверила. Получится ли у меня? Вообще-то звучит логично. Вопреки не вполне рассеявшимся сомнениям, я кивнула. Он был доволен. Порывшись в кармане джинсов, он извлек старый ржавый ключ:

– Я его нашел!

– Ух ты… супер, – промямлила я. – Фантастика. Ну, тогда удачи тебе.

Я двинулась к выходу из гаража, запрещая себе оборачиваться, и даже ускорила шаг. Я уже потеряла достаточно времени. После этих нескольких минут, проведенных с ним, я была выбита из колеи не пойми почему.

У меня не было причин интересоваться, как идут дела в сарае, и было чем заняться. И все же время от времени я выходила на крыльцо и перегибалась через перила, пытаясь угадать, что там происходит. Заметив какое-то шевеление, я тут же скрывалась за дверью. Шарли пообещал держать меня в курсе. До и после обеда он забегал в холл, чтобы сообщить мне, что Василий быстро продвигается, что он сделал очень короткий перерыв на обед, а на жару ему, похоже, наплевать.

Ближе к вечеру нас ждал сюрприз в облике Габи. Тарахтение его дряхлого фургончика я бы узнала среди тысячи. Он с грохотом припарковался во дворе «Дачи», и я тут же выбежала ему навстречу. После Машиного отъезда он прекратил неожиданные визиты к Шарли, у него слишком саднило сердце, как он объяснил, когда мы общались по телефону. Наверное, Шарли сообщил ему о приезде Василия. Другого повода для его появления я не могла вообразить.

– Мелкая! – загремел он.

Я ошибалась. Судя по всему, он не в курсе и нагрянул по мою душу. Что я натворила, чтобы привести его в такое состояние? Я быстро спустилась с крыльца, чтобы клиенты не начали интересоваться, что происходит. Габи всегда шумно выражал горе и возмущение. Он с трудом выбрался из машины и похромал ко мне, сверля меня сердитым взглядом. Он тоже очень постарел.

– Я прямо с кладбища! – продолжал он вопить. – Там гробовщики ворошат могилу Джо, они утверждают, что там и Маша! Что это за бред?

Его глаза в обрамлении морщин были полны слез, он вытащил из кармана большой носовой платок и громко высморкался.

– Приплыли! Ты забыла своего Габи? Я теперь пустое место для тебя?

– Конечно нет! Просто все произошло так быстро, прости меня, но…

– Эрмина ни при чем.

Габи побледнел, услышав за моей спиной голос Василия. Он затрясся от волнения, а я шагнула в сторону, чтобы пропустить его. Я рискнула бросить на Василия мимолетный взгляд, и мое сердце пропустило удар. К его потемневшему от солнца лицу прилипла стружка, волосы разлохматились, и это опять был он, сын Джо, как если бы за эти несколько часов он заново пустил корни здесь, в «Даче». Они пошли навстречу друг другу. Очутившись рядом с Василием, Габи грубовато и нежно хлопнул его по спине:

– Скверный мальчишка! Ты вернулся.

Они трогательно обнялись и долго так простояли. Габи стискивал Василия изо всех сил, как будто опасался, что тот исчезнет так же стремительно, как появился. Василий напрягся, на его лице было написано страдание.

– Габи, ты здесь, ты все еще здесь, – пробормотал он.

– Не думай, что я не хочу присоединиться к твоим родителям!

– Догадываюсь.

Габи оторвался от него и схватил за плечи, наградив шутливым подзатыльником:

– Ты все такой же красавец, даже красивее своего отца!

Василий улыбнулся, разглядывая Габи. Тот внимательно оценил его вид, после чего зыркнул на меня:

– Ну что, мелкая уже припахала тебя? Она похлеще твоей матери, если речь идет о «Даче».

Василий искренне рассмеялся, как будто не находил в этом ничего странного.

– Кстати, мне пора, пойдешь со мной?

– Еще бы! Нам надо поговорить.

До того как последовать за Василием, Габи подошел ко мне и обнял:

– Не сердишься, что я набросился на тебя? Но эта история перевернула мне душу.

Я с любовью поцеловала его в щеку:

– Не переживай, Габи. И представь себе, Василий сейчас работает как раз для ресторана. Он сам тебе все объяснит, это его идея.

Они пошли к служебному проходу. Полуобернувшись, Василий бросил на меня благодарный и в то же время извиняющийся взгляд. Они ушли, а я осталась стоять столбом посреди двора. Через какое-то время я услышала, что Шарли вполголоса зовет меня из ресторана. Он наблюдал за этой сценой, притаившись за окном. Я, не раздумывая, направилась к нему, вошла и закрыла за собой дверь:

– Мог бы подойти.

– Побоялся.

– Ну ты и трус!

Я свихнулась, но это было сильнее меня. Пройдя через ресторан, потом через кухню, я добралась до приоткрытой двери, выходившей к дровяному сараю, и прилипла к стене. Шарли, последовавший за мной, сделал большие глаза, а я прижала палец к губам, веля ему молчать. Я сосредоточилась, чтобы поймать обрывки разговора, подозревая, что узнаю что-нибудь о нашем будущем и о Василии. Деликатность – не главное достоинство Габи, его голос будет слышен издалека. Пока Василий тянул время, растолковывая причины и суть того, чем он сейчас занят, Габи быстро потерял терпение и потребовал объяснить, почему Машу так хоронили.

– Видел бы ты, что устроили, когда ушел твой отец, это были поминки, достойные его. Как печально, что он на них не присутствовал, а про то, что тебя не было, не хочу даже говорить! Было так красиво. В тот вечер к «Даче» вернулось ее величие… И все это мелкая организовала…

Габи шумно высморкался, и у меня защемило сердце – из-за него и его невыносимого горя. Я прислушалась, ожидая реакции его собеседника.

– Мать мне рассказывала… И в этом все дело: по ее представлениям, она умерла тогда, это были и ее похороны. Так что я просто выполнил ее последнюю волю. Она согласилась с присутствием единственного человека, Эрмины, и я все так и сделал, Эрмина была со мной, когда мама воссоединилась с папой и Эммой.

Тут он яростно стукнул со всего размаху по какой-то поверхности в сарае. Может, дверь не поддавалась и он пытался справиться с ней?

– Бедный мой мальчик…

– Я не хочу об этом говорить! – прервал его Василий, повысив голос.

Я переглянулась с Шарли, безмолвно спрашивая, известно ли ему, о чем они. Он пожал плечами. За дверью все надолго смолкло, слышались только удары кирки, наверное, он вырывал дикий виноград по ту сторону стены.

– Ты приехал надолго? – спросил наш бывший шеф-повар.

Шарли подался вперед, чтобы лучше слышать. Его это волновало так же, как меня.

– Представления не имею. Все сложно. Меня уже вызывают обратно в Сингапур, но…

– А «Дача»?

Я напряглась, а Шарли взял меня за руку.

– Тебе придется принять решение, – настаивал Габи. – Они все беспокоятся, особенно мелкая… Она выкладывается ради «Дачи». Не забудь ее.

Спасибо, Габи…

– Я и не собираюсь. Я сделаю все, что смогу.

Что он подразумевает? Какой-то уклончивый ответ.

– Твои родители…

– Мои родители ничего не подготовили! – занервничал он. – Они считали, что у них полно времени. И вот результат! А свалилось все на меня!

Мы с Шарли обменялись взглядами, полными паники и отчаяния. После паузы – нескончаемой, надо заметить, – Габи, к моему изумлению, разразился хохотом, причем таким мощным, что стены затряслись. Что тут забавного? Похоже, я что-то пропустила.

– Вот так Джо и Маша! Ну они сильны! Ты заблуждаешься, сынок, твои родители все подготовили, как я раньше не допер…

– Тебе что-то известно?

Голос Василия не оставлял сомнений: он предельно насторожен и сбит с толку.

– Ты так и не догадался? И чему только тебя учили в твоей школе… Они знали, что это единственный способ заставить тебя приехать сюда и взять на себя ответственность. Их не волновало, как ты поступишь, они тебе всегда доверяли и не сомневались, что ты все сделаешь правильно. Но по-моему, главное, чего они хотели, – это чтобы ты смог наконец похоронить все остальное раз и навсегда.

– Они меня обыграли, – помолчав, севшим голосом произнес Василий. – Но я не могу, Габи, не могу, и тебе это известно…

Их обмен репликами не принес нам ничего нового, скорее наоборот, в нем было что-то мутное, обескураживающее, тревожное. Он совершенно не представлял себе, что делать с «Дачей» и с нами со всеми… Более того, возникло много новых вопросов. Почему Джо и Маша сознательно поставили нас в такое положение? Они забыли о нас… Но это всегда казалось мне невозможным. И даже ужасным.

– А как твоя семья, Габи? Как у них дела? – сменил тему Василий.

Разговор окончен. Они больше ничего нам не скажут. Я отпустила ладонь Шарли, которую до сих пор крутила и мяла, не отдавая себе в этом отчета, бросила на него извиняющийся взгляд и на цыпочках вышла из ресторана.

Я укрылась в кабинете, не в силах собраться с мыслями и отчаянно пытаясь проанализировать услышанное, разгадать недомолвки и прояснить темные зоны. Ответов на мои вопросы почти ни у кого нет, а те, кто мог бы ответить, умерли или хранят тайну. Зачем? Ради кого? Ради чего? Загадка. Да и плевать. Мне прекрасно жилось без этой тайны, о которой Василий не желал говорить и которую, как я поняла, ему следовало забыть. Это меня не касалось и не интересовало. Мне это было безразлично, я лишь хотела, очень хотела узнать, смогу ли работать в гостинице и останется ли «Дача» «Дачей». А еще, сумею ли я выполнить обещание, данное Маше. Вот только как смириться с тем, что Джо и Маша ничего не предусмотрели для нас, для меня? Я, конечно, никогда не заговаривала о будущем. Но ведь и они тоже. Ни разу они не затронули эту тему, не сделали ни малейшего намека на то, как все будет после них. Почему? Почему они бросили нас на произвол судьбы? Передали во власть сына, которому, понятное дело, доверяли, но могу ли доверять ему я? Я вскочила, прошлась туда-сюда по кабинету, застыла перед окном, обхватив себя руками – для объятий у меня теперь были только собственные руки, – и заставила себя размеренно подышать. Ни за что нельзя позволить моим страхам наброситься на меня и взять верх. Я должна быть сильной и не показывать свои эмоции, иначе все перестанут на меня полагаться.

– Не помешал?

Я отвернулась от окна и увидела стоящего в дверях Василия.

– Что-то не так? – задал он следующий вопрос, не дожидаясь ответа на первый.

Соберись, Эрмина. Соберись.

Последний глубокий вдох. Прикрыть глаза на пару секунд. И вернуться к исполнению своей роли.

– Вовсе нет, немного задумалась, вот и все.

Он усомнился в моей искренности, но не настаивал.

– Просто хотел тебе сообщить, что сегодня вечером тебе не придется помогать официантам.

Я мгновенно расслабилась, удивилась, обрадовалась и подошла к нему:

– Неужели ты это сделал?

– Достаточно для того, чтобы они могли пользоваться новым проходом уже сегодня за ужином, а в ближайшие дни я еще все усовершенствую. Но мне было важно, чтобы они побыстрее привыкли к новому маршруту и чтобы у тебя не было проблем, когда дети будут при тебе.

Я готова была повиснуть у него на шее, чтобы поблагодарить, и с трудом обуздала свой порыв. Удивленная собственной реакцией я отшатнулась.

– Спасибо, Василий… Габи уехал? – спросила я, торопясь сменить тему.

– Нет… он на кухне.

– Шарли должен быть на седьмом небе, ведь в последнее время Габи не приезжал… С другой стороны, готовься, ты, скорее всего, будешь присутствовать за ужином при выдающемся спектакле.

Он смущенно провел по волосам.

– Кстати, насчет ужина. Габи настаивает на том, чтобы мы собрались вечером на террасе. И когда я говорю «мы», я подразумеваю и тебя. Все трое, или все четверо, если Шарли сможет доверить часть обслуживания клиентов своему помощнику.

– Ничего не выйдет.

Он улыбнулся уголком губ:

– Я предпочитаю предупредить тебя, Эрмина. Он поручил мне передать сообщение: кавычки открываются, «Пусть мелкая не надеется спрятаться за своей стойкой. Не явится сама – за ней приду я!», кавычки закрываются. Он прекрасно знает, что у тебя всегда с собой мобильный телефон, на случай если тебе позвонят на ресепшен. С огорчением констатирую, что тебе этого ужина не избежать.

Я покачала головой, это было смешно и трогательно.

– Похоже, особых вариантов нет.

– Нет… Ладно, пойду приму душ и переоденусь.

– Покажешь мне новый проход и сарай до встречи с Габи?

– Я сам собирался тебе предложить.

Он испарился. А я осталась стоять с безвольно опущенными плечами, совершенно не понимая, что за каша у меня в мозгах. Пока он не появился в кабинете, я была само недоверие, думала лишь о том, как бы заполучить то, что, по моему разумению, важно для «Дачи», готовилась сражаться, была полна решимости не заморачиваться его проблемами и теми битвами, которые он вел с самим собой и смысл которых мне недоступен. Но вот он пришел, был очень мил, захотел помочь мне с рестораном и с детьми, и я почувствовала не только облегчение – что находила вполне нормальным, – но еще и прилив радости от того, что мы скоро снова увидимся. Неужели он угадал мою слабость и намерен на ней сыграть? Я сомневалась. Я устала постоянно быть начеку, запрещать себе доверять кому бы то ни было, следить за собой, умалчивать о том, что меня мучает. Приезд Василия растревожил меня гораздо больше, чем я готова была признать. На ум пришла Машина фраза, которую она произнесла вечером после похорон Джо. Она тогда приказала мне прожить свое горе и выплеснуть его. Меня это не удивило. Хоть Маша и была человеком сдержанным, она всегда считала, что нужно проживать свои эмоции и ощущения полностью, чтобы потом с ними примириться и сосуществовать, не позволяя им разъедать душу. Должна ли я ослабить контроль, дать событиям спокойно нести меня, а самой ждать, что будет дальше? Может быть. Наверняка. Я всегда выпутывалась из всех ситуаций, даже из самых скверных…

Двадцать минут спустя он появился снова:

– Готова?

Под ироничным взглядом Василия я зашла за стойку, чтобы взять мобильный телефон ресепшена.

– Я предупредил тех, кто обслуживает террасу у бассейна, что ты будешь в ресторане. И уточнил, что если им взбредет на ум тебя побеспокоить, они будут иметь дело с Габи.

Я засмеялась:

– Габи всегда боялись меньше, чем твоего отца, поэтому не уверена, что твои угрозы сработают.

– Я напомнил им на всякий случай, что я – сын Джо.

С каждой проведенной в отеле секундой представление о том, кто он такой, становилось у него все четче. Он был в джинсах и поло и как бы повторял наряд Джо, но на свой, более молодой, более динамичный и современный лад. Он повел меня к сараю. Меня поразило, как преобразилось это место. Запасы дров Василий разделил на три части, одна была сложена вдоль гаража, вторая оставалась в сарае, но вдоль стены, отделявшей нас от соседней фермы, а остальное – со стороны бассейна. Таким образом Василий смог частично сохранить дикий виноград, дающий прохладу. Я была уверена, что он сломает дверь, но ошиблась.

– Завтра закажу дубликаты ключа. Я предпочел сохранить дверь, она красивая, ее сделали специально для этого сарая, и мне пришло в голову, что так будет лучше, к тому же мы сможем запирать сарай на зиму…

Василий замолчал, удивившись, как и я, этому «мы», которое надолго повисло в воздухе. Потом он встрепенулся и продолжил объяснения. Оставалось только насыпать гравий, чтобы выровнять дорогу до террасы у бассейна.

– Я в восторге, у них теперь все будет по-другому… как и у меня, впрочем. Большое, большое тебе спасибо.

Он собрался ответить, но его перебили:

– Детишки! – заорал Габи.

Мы, не мешкая, подошли вдвоем к ресторану: наш круглый столик ожидал нас в углу. Я не сразу села, сначала обошла террасу, чтобы поприветствовать клиентов, как всегда, когда приходила ужинать с ними: я останавливалась, чтобы перекинуться с кем-то парой слов, посмеяться над их каникулярными историями, которые выучила наизусть, поинтересоваться у детей, достаточно ли теплая вода в бассейне. Потом я зашла поздороваться с официантами, с которыми сегодня еще не встречалась. Просунув голову в дверь кухни, я позвала Шарли. Он жестом дал понять, что у него все хорошо, я сделала то же самое, хоть и мало что понимала, и чем дальше, тем меньше.

Как только я приблизилась к нашему столику, Габи и Василий прервали разговор. Последний встал, отодвинул мне стул, и я села. Я не стала раздражаться из-за того, что они резко замолчали, не хотелось, чтобы сегодняшний вечер омрачался мелкими обидами. Габи щедро налил мне вина. Я узнала этикетку – любимый сорт Джо… За столом царила тишина, она не напрягала, совсем наоборот, и я почувствовала себя уютно. Как старый хозяин этих мест Габи был удовлетворен тем, что видит, и восхищался террасой. У него были мудрые глаза старого человека, прожившего тысячу жизней. Василий, который до этого ужинал только на кухне, внимательно, в деталях изучал обстановку: площадку с фонтаном и деревьями, одежду официантов, довольную реакцию клиентов. А я просто отдыхала, наслаждаясь минутами неожиданного и благотворного спокойствия.

Шарли присоединился к нам в сопровождении официанта. Меня обрадовало, что он сумел освободиться, пусть и ненадолго, что неудивительно. Не будь его с нами, я бы огорчилась – неправильно ему оставаться в стороне. Он на свой страх и риск приготовил для нас традиционное местное блюдо, фирменный рецепт Габи: баранью голяшку, запеченную с тимьяном и с гарниром из местной перловки. Его наставник с гордостью посмотрел на Шарли, который не отрывал от него напряженного взгляда. Никто не брался за вилки и ножи: пробовать первым – прерогатива шефа. Я обменялась понимающей улыбкой с Василием, захваченная этой сценой. Когда Василий уехал двадцать лет назад, Шарли был всего лишь неумелым и робким поваренком, которому шеф каждую минуту указывал, что он должен делать. Василий, скорее всего, не забыл, как Шарли тогда со всем соглашался и терпеливо сносил выговоры. В мозгу сами собой вспыхивали картинки. Василий часто подбадривал поваренка, уговаривал не сдаваться. Я даже однажды подслушала их разговор. Василий убеждал Шарли: «С какой стати тебе бояться Габи, если ты не побоялся сбежать из армии! Спорим, настанет день, когда он будет тобой гордиться?!»

– Мальчик мой, – сказал наконец Габи, – бывало, у меня получалось хуже, чем у тебя. Все твои блюда идеальны…

Габи действительно гордился достижениями своего духовного сына. Все, начиная с Шарли, облегченно выдохнули, а сам Шарли даже покраснел, что случалось с ним редко, и выпрямил спину. Ему понадобится время, чтобы переварить этот комплимент, который в действительности значил гораздо больше, чем просто похвала. Это были признание и любовь в чистом виде.

Атмосфера за ужином была благодушная, веселая, а для Габи ностальгическая. Он внимательно следил за тем, чтобы все хорошо ели и у всех было вино, и практически один за столом говорил: делился воспоминаниями об их с Джо хулиганских проделках в марсельском порту. Василий знал эти истории, как если бы сам в них участвовал, и подхватывал конец почти каждой фразы. Пару раз я чуть не подавилась, услышав, на что эти парни были способны. Габи хохотал, и тут же в уголках его глаз скапливались слезинки, а он промокал их огромным носовым платком. Никто его не перебивал, мы давали ему пережить свои воспоминания и старались не смутить его. Сам Габи и поток его слов, казалось, возвращали Джо и Машу за наш столик.

Стемнело, терраса постепенно пустела, Шарли реже убегал на кухню. На этот раз он вернулся с полными руками. Поставил на стол ликерные рюмки и бутылки дижестива. Габи выразил благодарность, хлопнув Шарли по спине, да так, что тот едва не улетел на другой конец стола. Я подавила смех, Василий тоже. Придя в себя, Шарли без единого слова налил своему шефу рюмку марка[5], который обычно пил и сам. Он был в курсе моих пристрастий и, ни о чем не спрашивая, налил мне фаригуль[6], потом жестом спросил Василия, что тот предпочитает.

– То же, что Эрмине, пожалуйста.

Шарли, удивленный его выбором, вздернул бровь. Я тоже недоумевала, и только Габи не реагировал. Ликер был сладким и менее крепким, чем марк.

– Я пью его в память об отце, – ответил Василий на наш немой вопрос. – Когда я был маленьким и болел зимой, он наливал мне глоток, утверждая, что тимьян меня вылечит! И между прочим, делал это при твоем пособничестве, Габи, и за спиной матери, которая, прознай она об этом, выпустила бы вам обоим кишки.

Мы все рассмеялись.

– Я счастлив, дети мои, – объявил Габи. – Сегодня вечером Джо и Маша сделали мне прекрасный подарок, перед тем как я уйду насовсем.

– Габи, перестань! – возмутился Василий.

– Не мешай мне наслаждаться тем, что я вижу вас всех вместе, – отмахнулся он. – Я на очереди следующий, вам пора к этому привыкнуть. Вы могли бы быть моими детьми, я всех вас одинаково люблю. Тебя, Василий, я помню новорожденным, я читал гордость в глазах твоего отца за то, что у него есть сын, я видел, как ты бегал с голой попкой по этому двору, и наблюдал за тем, как ты становишься мужчиной. И вот я снова тебя вижу, когда… Мой мальчик, мой партнер по кухне, – обратился он к Шарли, – ты безупречный мастер, талантливый, щедрый, о лучшем преемнике я и не мечтал, хотя я не многого ждал от тебя, когда ты только пришел. А ты, мелкая…

Он нежно улыбнулся мне, а я схватила его морщинистую руку.

– Я наблюдал, как ты выбираешься из своей скорлупы и становишься потрясающей красавицей. Ты вкалываешь, не жалея себя, зато ты возвращаешь «Даче» ее лучшие времена… Сегодня вечером я жалею только об одном.

– О чем, Габи, дорогой?

– О том, что нет музыки и я не увижу тебя танцующей с клиентами, как это до тебя делала Маша.

Он прижал меня к груди.

– Поскольку ты не собираешься оставить нас прямо сейчас, я рада пригласить тебя в следующую среду на большой летний праздник, который я решила устроить в память о Джо и Маше. На нем я станцую с тобой.

Он поцеловал меня в макушку и стиснул еще крепче. За столом все умолкли. Тишину нарушили вызывавшие меня клиенты. Я извинилась, встала, попрощалась с Габи, заставив его пообещать, что он приедет сюда через несколько дней, и направилась в холл легкой походкой и с улыбкой на губах. Мне понравился этот вечер, он согрел меня, несмотря на пронизанную ностальгией атмосферу. За столом недоставало Джо и Маши, но сам ужин был воплощением теплого гостеприимства «Дачи». И впервые после смерти Джо я тоже его ощутила.

Поговорив с клиентами, я осталась на ресепшене, чтобы разобрать бумаги и подготовить все на завтра. Я занималась этим с полчаса, когда пришел Василий. Он облокотился о стойку, включил – видимо, по привычке – ночник матери и надолго остановил на нем грустный взгляд.

– Шарль проводит Габи, так безопаснее.

– Классная идея, но наш Габи сегодня был в ударе, – ответила я с улыбкой. – Он получил настоящее удовольствие от того, что провел с тобой часть дня, и вечер удался. Давно мы не видели его таким веселым.

Он улыбнулся мне в ответ и устало провел по лицу:

– Помню, каким он был двадцать лет назад… Я не ожидал, что он настолько постареет.

– Его раздавила смерть твоего отца, – объяснила я и тут же разозлилась на себя, хоть это и было правдой.

– Ничего удивительного.

Тяжелая тишина продержалась несколько секунд, затем он усмехнулся:

– Сообщение о большом летнем празднике взбодрило его. Мама мне не говорила, что ты собираешься соблюсти традицию, невзирая на смерть отца и ее отъезд.

– Ты недоволен?

Моя реакция как будто удивила его.

– Вовсе нет! – искренне заверил он. – Я просто не думал, что когда-нибудь снова буду присутствовать на празднике «Дачи»… Как-то странно.

Произнеся эту загадочную фразу, он отошел от стойки:

– Ты еще остаешься?

– Нет, пора закрывать лавочку!

Он расплылся в улыбке, широкой на этот раз.

– Ты права. Спокойной ночи, Эрмина, и до завтра.

Он, не мешкая, направился в сторону родительского крыла, покачивая головой, словно продолжал беззвучный диалог с самим собой.

Глава двенадцатая

После недавних ярких событий обыденность последующих дней казалась даже странной: никаких неожиданных гостей, никаких новых работ на территории, никаких воспоминаний былых лет. Я радовалась спокойствию, которое, впрочем, сильно смахивало на затишье перед бурей. Василий мог ничего не говорить, я и так догадалась, что он успешно справился с разницей во времени. Когда я утром приходила на кухню, полный кофейник не ждал меня на столе.

Я вернулась к своим рабочим привычкам, но при этом меня не покидала мысль, что где-то по «Даче» бродит Василий. Он закончил последние переделки в дровяном сарае, заказал дубликаты ключа и принес их мне на стойку. Он проводил много времени в отцовском гараже, занимаясь большой уборкой, которую так и не сделал Джо. Я не пыталась понять, зачем ему это нужно. Он здоровался с гостями, беседовал с ними, отдавая едва заметное предпочтение иностранцам. Иногда, чаще по утрам, он заходил в отель с наушниками, разговаривая по телефону, и тут же закрывался в апартаментах Джо и Маши. Вечером мы пересекались на кухне у Шарли и часть ужина сидели за столом вместе. Он взял на себя ночник в холле, чтобы я могла из ресторана идти прямиком на маслобойню. Я привыкла к его присутствию, он снова вписался в мир «Дачи».

В тот день я делала свой обычный обход, проверяя, во всех ли вазах с цветами свежая вода, и столкнулась с Василием в коридоре последнего этажа. Его абсолютно не смутило, что я застала его за обследованием отеля. Он объяснил, что ему никогда не попадались фотографии ремонта на этом этаже и было любопытно, как все получилось. Я сказала, что без ключа ему не удастся оценить размах перемен. Я спустилась в холл, посмотрела, не ждут ли меня, после чего поднялась к нему с мастер-ключом. Открыв дверь, я пропустила его вперед. Он обошел помещение, изучая каждую деталь, и, судя по выражению его лица, был по-настоящему впечатлен, его восхищение было искренним.

– Я даже представить себе не мог такой потрясающий результат, просто не верится. Как вспомню, что тут было раньше!

– Классно тут было! – ответила я, как всегда почувствовав ностальгию по двум годам в своей голубятне.

Он посмеялся над моей явно неадекватной реакцией, которая, однако, была криком души. Любая критика в адрес моего убежища, моего рая, была мне нестерпима. Но он этого знать не мог.

– Твоя комната была здесь? – Василий указал правильное направление.

Я кивнула, меня тронуло, что он помнит. Он прошелся по номеру, открыл окно, выходящее во двор, и свесился вниз. Долго молчал, после чего повернулся ко мне, и я встретила его пронизывающий взгляд.

– Тебе было удобно следить за всеми, кто приходил и уходил.

– Ага, – пробормотала я.

– Тебя, наверное, часто будил булочник с его доставкой, правда?

Я была уверена, что ему хочется выяснить, помню ли я его отъезд.

– И не только булочник, – ответила я.

– Ты помнишь…

Василий снова стоял ко мне спиной, подняв лицо к небу и глубоко втягивая в себя воздух. А потом вдруг постучал костяшками пальцев по подоконнику:

– Не удивлюсь, если этот номер не часто пустует.

С улыбкой, словно и не было только что никаких намеков, он снова прошел по комнате к двери. Перерыв на воспоминания завершился, и я почувствовала облегчение, потому что мне не понравилось смятение, которое неизменно охватывало меня, если речь заходила о времени, когда он еще был здесь. Потом я долго приходила в себя.

– Прими мои поздравления! Я знаю, что за этот успех мы… «Дача» должна благодарить тебя. Завершай свой обход, отпускаю тебя. И спасибо за экскурсию.

– Пожалуйста.

Через несколько часов я снова увижу детей. Я была очень рада, хотя, честно говоря, не успела по ним соскучиться. Удачно, что приезд Василия пришелся на ту неделю, когда дети были с Самюэлем. Иначе вряд ли я бы все разрулила. А теперь я успела освоиться, скажем так…

Василий ворвался в холл. У меня округлились глаза от удивления, когда я увидела его в костюме, безупречно выглаженной рубашке, тщательно выбритого – только сейчас я заметила, что после приезда сюда он отпустил бороду, – с ноутбуком в руке и папками под мышкой.

– Эрмина, извини, пожалуйста, не можешь ли пустить меня в кабинет на час или два?

– Эээ… да… конечно… только заберу то, что может понадобиться.

– Спасибо.

Он прошел к столу, отодвинул мои бумаги и ручки, разбросанные как попало, и постарался максимально аккуратно сложить их в сторонке. Он был напряжен, явно торопился, и это резко контрастировало с той небрежностью, которая появилась у него в последние дни.

– Все в порядке?

Он раздосадовано улыбнулся:

– Через несколько минут у меня начинается совещание, а я, сказать по правде, начисто о нем забыл. Гостиная и кухня родителей – не самая подходящая обстановка, если я хочу убедить собравшихся, что я хоть и далеко, но по-прежнему крепко держу бразды правления.

Он был на пределе, его взвинченность бросалась в глаза, он сжимал и разжимал кулаки, стараясь сохранить невозмутимость. Таким я его не видела ни разу за всю эту неделю.

– Я прослежу, чтобы тебя не беспокоили. Удачи.

Следующие два часа я слышала, как Василий то и дело повышает голос и переходит с английского на другой, абсолютно неизвестный мне язык и обратно. Я не разбирала ни слова из того, что он говорил, но тон был резким, язвительным, временами даже агрессивным. Потом голос в кабинете умолк, но Василий еще долго оттуда не выходил. Такое мгновенное возвращение к профессиональной жизни ткнуло носом в реальность не только его, но заодно и меня. Как и он, я начала забывать, что его жизнь не здесь. Он приехал, чтобы уладить проблему с «Дачей», а затем снова уехать. Но в этом направлении мы не продвинулись ни на шаг…

Я уже перестала ждать Василия, когда ближе к вечеру он наконец появился. Красные глаза, усталое лицо осунулось и помрачнело, рукава рубашки закатаны. Я осторожно покосилась на распахнутую дверь кабинета: его ноутбук был еще открыт, вокруг разложены бумаги. Похоже, он еще не закончил работу. Василий подошел ко мне, вертя головой так, что похрустывали шейные позвонки, и облокотился на стойку напротив меня.

– Извини, Эрмина, я утратил представление о времени и забыл, что лишил тебя кабинета.

Он вяло помассировал виски и лоб и заявил, что, к его удивлению, привычка к вольной жизни на открытом воздухе вернулась очень быстро, и теперь ему трудно сидеть весь день взаперти в четырех стенах. Потом он надолго замолчал и вдруг стукнул кулаком по стойке и судорожно вздохнул, как будто пытался заглушить рвущийся наружу гнев.

– Все прошло не так, как тебе хотелось, или я не права? – Я искренне посочувствовала ему.

Он извинился за свою вспышку, которая напомнила мне те, что зачастую случались у Джо. После этого он начал объяснять, хоть я и не просила, что его группа в настоящее время работает над приобретением гостиничной сети в Азии, запуском которой он, скорее всего, займется в ближайшие месяцы. Пренебрегая недовольством акционеров, он взял «отпуск», чтобы проводить тело матери во Францию. Перед отъездом Василий напряженно трудился, чтобы согласовать как можно больше пунктов контракта, и пообещал продолжить работу на расстоянии. Руководство возложило на него частичную ответственность за проволочку с завершением сделки и посчитало, что он застрял в Провансе слишком надолго. Василий злился не только на себя – из-за укоров профессиональной совести, – но и на упреки начальства в отсутствии на рабочем месте. Заодно я узнала, что он никогда не брал отпуск или всего на пару-тройку дней, да и то только тогда, когда Маша и Джо приезжали к нему на два месяца. Значит, вся его жизнь сводилась к работе, и, если я правильно понимала, так было все эти годы после его отъезда из Прованса. Он не отрицал, что отлучиться сразу на несколько недель – некоторый перебор для его привычного графика, но полагал, что заслужил этот отпуск. До сегодняшнего дня он успешно действовал в интересах своей компании и дал им возможность много заработать, доходы его группы лились непрерывным потоком, и это в значительной мере было его заслугой.

– Ты приехал всего неделю назад, а они уже хотят, чтобы ты летел в Сингапур? – Я вдруг забеспокоилась.

Он горько усмехнулся:

– Да… но я выторговал немного времени, потому что не сделал… не урегулировал…

Василий погрузился в созерцание холла, рассматривая попеременно то пол, то потолок, затем подошел к двери. Отсюда были видны фонтан и терраса ресторана. Он расправил плечи, словно набираясь храбрости, а потом обернулся ко мне. На его лице была написана озабоченность. Он пытался мне что-то сообщить. Почему нам так тяжело говорить о «Даче»? Эта тема угнетала и его и меня. Мой рот раскрылся сам, помимо воли:

– Ты еще не решил…

Я не смогла закончить фразу.

– Нет… и…

– И что?

– Я не готов уехать…

Он поймал мой взгляд, а я не могла освободиться, вырваться – так же, как раньше в гараже Джо. Но тогда в нем не было твердости, Василий просто недоумевал. А я с каждой секундой теряла почву под ногами, не понимала, чего хочу и на каком я свете. У меня не получалось разобраться в собственных чувствах. И как это часто бывало в последние месяцы, всплыло воспоминание, даже не совсем воспоминание, а скорее ощущение дежавю, эхо какого-то давнего переживания. Двадцать лет назад я была совершенно обескуражена, когда узнала, что он уезжает, причем узнала не от него, а от кого-то другого, между делом, накануне его отъезда, через три месяца после моего появления здесь. Я огорчилась, рассердилась, впала в замешательство. Со временем я об этом забыла. Или просто не хотела еще раз об этом задумываться.

Я собралась спросить его, почему он все же решил задержаться, что было истинной причиной. Мне хотелось, чтобы он заговорил, чтобы мы с ним оба заговорили, чтобы перестали избегать некоторых тем. Поскольку мне все чаще приходило на ум, что дело отнюдь не только в будущем «Дачи».

– Мама!

Я как будто долго задерживала дыхание, а теперь снова задышала. Василий напрягся, но не шевельнулся, напротив, мне почудилось, что он изо всех сил цепляется за стойку, как будто борется с желанием сделать или сказать что-то. Что именно? Я вырвалась из-под его власти, встала, обогнула стойку, не осмеливаясь посмотреть на него, и сосредоточила все свое внимание на детях, которые приехали гораздо раньше, чем я их ждала. Роми промчалась по холлу и прыгнула в мои объятия. Я зарылась в ее волосы, и мне сразу стало лучше, я спустилась с небес на землю. Алекс подошел новой для него разболтанной походкой мальчишки на пороге переходного возраста, две сумки вещей, взятых на неделю, он не то чтобы нес, а скорее волочил за собой. Он рассеянно поцеловал меня, а я поставила дочку на пол.

– Где ваш папа? – спросила я.

– Он привез нас и сразу уехал.

– Что? – возмутилась я.

Я выбежала на крыльцо и успела увидеть, как исчезает пикап Самюэля. Итак, у нас возникли проблемы с общением, мы делали все, чтобы сократить наши встречи, и меня это не удивляло, я сама к этому стремилась. Общий смех, понятные обоим намеки, согласованность реакций расставшихся родителей – всему этому конец. Так и должно было быть, но в данном случае он перешел все границы. Я бы предпочла услышать из его уст, что неделя с детьми прошла хорошо и ничего особенного не случилось. Наш конфликт не отменял нормы если не любезности, то хотя бы общепринятой вежливости. Я ему все выскажу. Я двинулась вперед и приготовилась врезать Самюэлю по телефону, но моментально пригасила вспышку гнева. Алекс и Роми глазели на Василия, который тоже смотрел на них в упор, едва заметно улыбаясь. Я забыла их познакомить. Не успела я вернуться, как Роми уже сделала шаг к Василию.

– Джо и Маша – твои родители?

– Да… А ты Роми, ты – Александр.

Сын с подозрением кивнул. Я не называла их имен при Василии, в этом я была уверена.

– Джо и Маша много мне о вас рассказывали.

Мое сердце застучало быстрее, я окаменела и была неспособна как-то отреагировать или выдавить хоть слово.

– Правда? – с восторгом завопила дочка.

Он ей улыбнулся, на этот раз шире. Она рванулась к нему и обняла за талию. Он обалдел, растерявшись от бурного проявления эмоций Роми – в своем мире Василий вряд ли часто имел дело с детьми. Он неловко положил ладони Роми на плечи.

– Ты продолжишь учить меня русскому, как Маша, раз приехал!

Василий явно был растроган и ошарашен. Он не знал, что Маша учила моих детей своему языку. Я кивнула, подтверждая дочкины слова. Он на секунду прикрыл глаза. Потом взял себя в руки.

– Боюсь, я не такой талантливый, как моя мама, извини…

– Не страшно!

– Как она тебя называла?

– Solnyshko. А как тебя зовут?

– Вася. Но так меня уже давно не называли.

Его голос дрогнул. Пора было вмешаться.

– Все, Роми, отпусти Василия. Ему надо работать. Уроки русского начнутся не сегодня, он пробудет здесь еще несколько дней.

Я усердно избегала встречаться с ним взглядом. Роми нехотя послушалась, и я вздохнула с облегчением. Я взяла за стойкой ключи от дома и дала их Алексу, по-прежнему молчавшему и придирчиво наблюдавшему за незнакомым мужчиной, который так похож на Джо, но при этом не Джо.

– Дети, идите на маслобойню, разложите вещи, а я приду, как только смогу. Отец привез вас раньше, чем мы договорились, и у меня еще не закончился рабочий день, к сожалению.

Сын картинно закатил глаза. Не удивлюсь, если Самюэль накрутил его.

– Эрмина, пойди с ними, – предложил Василий. – Я останусь на ресепшене до прихода смены.

– Нет!

– Я все равно буду работать в кабинете, заодно разберусь, если что… Мне это в удовольствие, честное слово.

Я не хотела от него уходить, наш разговор не закончился, он был озабочен, и мне не нравилось видеть его таким, меня это задевало. Я вдруг осознала это и испугалась. В то же время я мечтала только о том, чтобы побыть с детьми, отдохнуть и обо всем забыть.

– Давай, прошу тебя.

Я сдалась, взяла вещи. Дети ждали меня. Я ненадолго остановилась возле Василия:

– Спасибо, и до завтра.

– Ни о чем не волнуйся, я присмотрю за домом.

У меня тоскливо екнуло сердце. Слово «дом» мучительно больно отозвалось во мне. Я заставила себя улыбнуться Василию и пошла к двери. Роми устроила из нашего ухода полноценный спектакль, повторив много раз по-русски «хорошего вечера», «до завтра» и «спокойной ночи», то есть, похоже, задействовав весь свой репертуар. Мы двинулись к маслобойне. На полпути я остановилась и оглянулась: прислонившись к дверному косяку, Василий внимательно смотрел нам вслед. Он помахал мне, а я в ответ улыбнулась.

Уикенд был горячим. В начале августа, в разгар высокого сезона, невозможно оставить «Дачу» даже ненадолго. Аврал затронул всех, и меня в первую очередь, хотя со мной и были дети. Они к этому привыкли. Если им гарантировались спокойные совместные завтраки и вечера, они мне прощали отсутствие в течение дня. Во всяком случае я разрешала себе в это верить. Я полагалась на их благоразумие, оставляя одних на маслобойне, и они быстро освоили независимость. Правда, ограниченную границами «Дачи», где все их знали и присматривали за ними на расстоянии. Они не были предоставлены самим себе, как та маленькая девочка, какой когда-то была я. Я всегда находилась неподалеку, и они могли найти меня в любой момент. Им позволялось купаться в бассейне, когда там было не слишком много народа и были другие ребята, которые шумели и брызгались. Я бы не допустила, чтобы мои дети мешали отдыхать гостям. Но сейчас главная трудность заключалась в том, что в придачу к управлению отелем я должна была караулить Роми, основным занятием которой было выслеживание Василия по всей территории «Дачи», что стало серьезным испытанием как для моих нервов, так и для нервов ее брата – от него она сбегала так же легко, как от меня. Обычно ее жизнь проходила на участке между маслобойней и бассейном, и я не слишком беспокоилась о ней. Но на этот раз все было по-другому: то она мчалась в одном направлении, то в другом, то носилась по «Даче», проскальзывая между людьми. Стоило мне отвернуться, как она исчезала. Я волновалась, но мне было трудно ее ругать: она стремилась через Василия возвратить себе Джо и Машу. Что же касается самого Василия, то он окончательно обосновался в кабинете, проводил в нем много времени, но при этом участвовал в жизни отеля. Он идеально разбирался в работе на любой позиции, отлично выполнял любые функции и не боялся испачкать руки. А ведь ясно, что он этим не занимался уже давно. Я даже не пыталась отговаривать его. Это было бы пустой тратой времени. Он брался за все, успевая одновременно выполнять свои служебные обязанности в Сингапуре и заниматься родительским отелем, что получалось у него совершенно естественно, словно и не было двадцатилетнего перерыва. Мы пересекались много раз на дню, но нам не удавалось поговорить дольше пары минут. А может, просто он, как и я, делал все возможное, чтобы не возобновлять наш обмен намеками. По крайней мере, с моей стороны так оно и было.

Воскресный день заканчивался, а мне никак не удавалось найти Роми. Василия не было ни в кабинете, ни на террасе, и интуиция подсказала мне, что надо навестить гараж. И точно. Роми сидела на верстаке Джо и щебетала по-русски, а Василий продолжал генеральную уборку. Я несколько минут терпеливо наблюдала за ними. Роми болтала без умолку, он отвечал ей тоже на русском. Роми не всегда улавливала смысл, начинала нервничать, сосредоточивалась, просила повторить, и он все проговаривал помедленнее. В итоге они понимали друг друга. Дочка заметила меня и что-то прокричала по-русски. Ее увлечение сведет меня с ума.

– Роми, я не говорю по-русски!

– Ты здесь столько прожила, пора бы уж получить хоть какое-то представление, – мягко усмехнулся Василий, подходя ко мне.

– Я знаю лишь несколько слов, но это не повод, чтобы моя собственная дочь отчитывала меня по-русски, у всего есть свои границы.

Он расхохотался.

– Она хорошо говорит, – объявил он. – Я потрясен, ей-богу.

– Ты ее осчастливил.

Роми ликовала и влюбленно таращилась на Василия.

– Маша долгое время говорила с ними только по-русски, – сказала я, – пока не убедилась, что они усвоили язык, и только потом стала время от времени переходить с ними на французский.

Его погрустневший взгляд затерялся где-то вдали.

– С моей сестрой и со мной она поступала так же.

До сих пор он ни разу не упоминал сестру, и было видно, что для него это мучительно. Мне захотелось сказать ему какие-то утешительные, ободряющие слова. Но у меня их не нашлось, я слишком мало знала об Эмме. Нас выручило неожиданное появление Алекса. Я переключила внимание на сына, вошедшего в гараж с коробкой. Он шагал весьма решительно и не отводил глаз от Василия. Тот почувствовал, что Алекс пришел к нему, и двинулся навстречу. Алекс поставил свою ношу на пол. Зачем он принес коллекционные машинки? Заглянув в коробку, Василий всплеснул руками. Алекс стиснул зубы, я догадывалась, что у него на душе кошки скребут. Да что с ним такое?

– Забирай, – объявил он Василию. – Они твои, мне Джо говорил.

Я открыла рот от изумления. Мне бы в голову не пришло, что сын помнит о происхождении этих машинок, я-то сама совершенно забыла.

– Теперь они твои, – ответил бывший владелец.

– Разве они тебе не нужны для твоих детей?

– У меня нет детей. А если бы и были, это бы ничего не меняло. Правильно сделал отец, отдав их тебе, они должны оставаться тут. Я очень рад, что они у тебя.

– Точно?

– Честное слово. По-моему, ты хорошо за ними следишь, они в отличном состоянии.

Истинная правда. Алекс берег свою коллекцию как зеницу ока: он больше в них не играл, но все равно старательно выстраивал по линеечке на стеллаже в своей комнате. Он получил их от Джо несколько лет назад. Еще одно мгновенное воспоминание, на этот раз плохое. Сразу после того, как Джо подарил нашему сыну машинки, мы с Самюэлем поссорились, потому что Самюэль вдруг ни с того ни с сего разозлился. Я и тогда была озадачена и до сих пор недоумевала, почему его так рассердил подарок Джо. Но в одном я уверена: именно с этого момента Самюэль загорелся идеей уехать из «Дачи».

Василий присел на корточки, порылся в коробке, достал машинку и стал ее вертеть с растроганной улыбкой на губах.

– Эту он обожал, но ты, я думаю, и сам это знаешь.

Алекс утвердительно кивнул. Василий спрятал машинку в коробку, закрыл ее и протянул моему сыну:

– Мне и впрямь очень приятно.

– Спасибо, Василий.

Достаточно эмоций на один день.

– Давайте, ребята, пошли на маслобойню, уже поздно!

Я мечтала лечь пораньше, впереди была напряженная неделя, к тому же дети будут целыми днями со мной – на этой неделе летние занятия отменены. Я пошла забирать Роми, которая все еще царственно восседала на верстаке, но дулась, поскольку в последние несколько минут перестала быть центром внимания.

– Khoroshego vechera, – пожелала я Василию.

Его так впечатлило мое пожелание на русском, что он даже ничего не ответил. Я была горда собой.

– Do zavtra, – не остановилась я на достигнутом.

Мы обменялись улыбками, и я покинула гараж в окружении детей.

Дождавшись утра понедельника, я наконец-то позвонила Самюэлю. Все выходные мне не хватало времени, желания да и смелости. Я ушла в глубь сада, чуть ли не спряталась за фруктовыми деревьями, чтобы меня никто не слышал.

– В пятницу ты так торопился, что не соизволил выйти из машины?

– Алекс достаточно большой, чтобы представить тебе отчет за неделю.

– Ради них мы должны как-то терпеть друг друга. Никогда больше так не делай.

Он театрально вздохнул. Я раздражала его, и это было взаимно.

– В любом случае тебе придется приехать. Они останутся здесь на всю неделю, у них не будет ни верховой езды, ни танцев.

– Черт! – заорал он. – Я забыл.

Он и впрямь кипел.

– Не рассчитывай, что я привезу их к тебе, – продолжила я. – У меня много работы.

– Ладно-ладно… я в курсе. Если ты больше ничего не хочешь сказать, я тебя оставлю. – В телефоне раздались гудки.

Пусть подавится своим ядом. Если так пойдет, однажды это с ним действительно случится. Лишь бы дети не страдали от его злобы, вот что важно.

Вечер среды, главный вечер лета, требовал серьезной подготовки. Мы всегда проводили наш традиционный праздник, кульминацию сезона, до 15 августа – меньше риска, что помешает гроза. Джо и Маша приглашали на него не только клиентов, но и своих друзей, соседей, торговцев из окрестных городков, и в этот вечер, словно по мановению волшебной палочки, терраса ресторана непонятно как увеличивалась в размерах. И хотя подготовка и проведение праздника отнимали у нас последние силы, вынуждая еще больше работать, зато на нем мы тоже чувствовали себя как на каникулах. Это был праздник не только для гостей, но и для всех, кто работал в отеле. Оформляя бронирование на этот день, мы всегда предупреждали клиентов, что они вряд ли рано лягут спать и тишина не гарантируется, так как вечеринка затянется надолго. В этом году мы подключаем и вторую террасу, а по отелю будет одновременно перемещаться много народу. И к гадалке не ходи: стремясь подойти поближе, чтобы лучше видеть и слышать музыкантов и певицу, гости посреди ужина покинут свои столики у бассейна. А некоторые обязательно попросят, чтобы их столики перенесли, пусть даже придется сидеть совсем рядом с парковкой – не важно, главное, находиться в центре событий. И нельзя было забывать тех клиентов отеля, которые будут ужинать не у Шарли: вернувшись, многие из них захотят выпить. Каждый год время для меня мчалось слишком быстро, и я боялась не успеть. Мы делали все возможное, чтобы ничто не омрачило этот вечер, даже если приходилось не спать несколько ночей кряду.

Сложно было не обращаться в мыслях к Джо и Маше, но все, включая Василия, трудились с радостью и в хорошем настроении. Он себя не жалел, всюду и всем помогал, выполняя при этом и свои сингапурские обязанности. Я регулярно замечала его в кабинете: он вел телефонные переговоры, отправлял электронные письма, работал с бумагами и все время был на взводе.

Вечер вторника. Дети поужинали на террасе ресторана, я что-то таскала с их тарелок, подбегая узнать, все ли у них в порядке, – до завтра дел еще было невпроворот, но я привыкла. Александр и Роми с восторгом поглощали неизменные равиоли Шарли. Потом я отвела их на маслобойню, чтобы уложить. Алекс пообещал позвонить на мобильный, если будут какие-то проблемы с сестрой, или если они испугаются, или какой-нибудь подозрительный шум помешает им уснуть.

Главная задача сегодняшнего вечера – установить и тщательно проверить дополнительное освещение. Мы не могли рисковать, что неожиданно окажемся в темноте. Днем вдоль дороги и в саду со стороны бассейна установили факелы. Все стационарные светильники были проинспектированы, перегоревшие лампочки заменены. Надо было еще развесить на деревьях несколько электрических гирлянд. Когда осталась одна последняя, я отослала временных работников по домам: завтра они должны быть в форме и четко отработать положенные восемь часов вечером и ночью. Они ушли в хорошем настроении, смеясь. Последние посетители ресторана тоже веселились, наблюдая за нашей подготовительной работой и бесконечным хождением туда-сюда. Я позволяла себе время от времени маленькую передышку в их компании, когда они настаивали на том, чтобы угостить меня вином. Большой праздник «Дачи» вышел на стартовую позицию, я была счастлива и вспоминала Джо, который обожал начинать летнюю вечеринку накануне. Я прошла хорошую школу.

Я забралась на стремянку, и мне никак не удавалось закрепить последнюю гирлянду. Ничего не выходило – она сваливалась, и лампочки вяло болтались в пустоте.

– Слезай, Эрмина, – распорядился Василий. – Ты слишком далеко от дерева.

Он смотрел на меня снизу вверх, засунув руки в карманы, и откровенно веселился. Судя по всему, он закончил свои дела на сегодняшний вечер, так что вполне мог расслабиться и позволить себе мило подшучивать надо мной.

– Обычно у меня все прекрасно получается, – обиженно пожаловалась я.

– Не сомневаюсь, – хихикнул он. – А теперь спускайся.

Я нехотя послушалась. Продолжая самодовольно ухмыляться, он сменил меня на лестнице, но не остановился на последней ступеньке, а вскарабкался на ветку каменного дерева. Я запрокинула голову и увидела, что он в восторге от того, что забрался так высоко. Как несколькими днями раньше на штабелях дров, он помолодел на глазах. Сколько раз он в былые времена залезал на это дерево, если сейчас проделал это так легко и быстро?

– Принесешь бечевку из гаража? Я на всякий случай оставил моток на верстаке…

Я снова послушалась, меня забавляла его манера отдавать распоряжения, как будто это в порядке вещей. К тому же его помощь была мне приятна. Я нашла то, о чем он меня просил, прибежала к дереву, снова поднялась на стремянку и протянула ему бечевку. Он взял ее и поблагодарил меня глазами.

– Чем это вы там занимаетесь? – В голосе Шарли сквозили панические нотки. – Вы совсем свихнулись?!

– Здесь совсем не страшно! – возразила я.

Он расхохотался:

– Я отправил последних клиентов спать и собираюсь последовать их примеру! И не вздумайте жаловаться, если завтра у вас не будет сил!

Я послала ему воздушный поцелуй, а Василий помахал. Шарли посмотрел на нас с широкой улыбкой, насмешливо помотал головой и ушел к своей машине. Я посмотрела на нашу гирлянду. Она больше не болталась в пустоте, а была прочно привязана к ветке.

– Ну и как? – спросил Василий.

– Супер!

– Тогда я режу веревку, и мы об этой гирлянде забываем.

Я быстро спустилась вниз. Василий еще ненадолго остался наверху, любуясь пейзажем. Хотя в полной темноте за «Дачей» ничего было не разобрать, он хорошо представлял себе, что ищет: гору Ванту, потом городок Гульт в направлении Лакоста и дальше Люберон.

Он набрал побольше воздуха в легкие, словно хотел надышаться давно покинутым им Провансом, чтобы вернуться к жизни. Спустившись наконец-то ко мне, Василий придирчиво оценил свою работу и задумался.

– Когда я был маленьким, – сказал он, – накануне большого летнего праздника, когда все уже было готово, а мы засыпали на ходу, отец усаживал нас с сестрой на ступеньки крыльца, а сам уходил и включал иллюминацию. Мать присоединялась к нам, и они вдвоем говорили о той ночи, когда родилась идея «Дачи».

Его глаза блестели, улыбка трогала до слез. Я молчала, чтобы не разрушить магию оживавшего прошлого. Много бы я отдала, чтобы у меня тоже сохранились в памяти подобные картинки из детства! После долгих секунд молчания он пристально всмотрелся в меня, хотя мыслями был где-то далеко.

– Выпьешь со мной на крыльце последний бокал?

Его предложение меня потрясло – он пригласил меня в свои воспоминания.

Через несколько минут я ждала его на ступеньках, и вдруг весь двор осветился. Я весело засмеялась, как ребенок при виде фейерверка. Желтые огни среди зеленой листвы напоминали светлячков, а белые и розовые Машины олеандры проступали легкими вкраплениями изысканных фантазий, тишину нарушал только шорох насекомых во тьме – я в конце концов научилась их не бояться, – нежное тепло воздуха ласкало кожу, а вокруг было роскошное, озаренное пространство «Дачи», принадлежавшее сейчас только нам, но наполненное всеми улыбками и смехом, которые оно впитало за эти годы, всей любовью, которая здесь жила. Сегодня вечером «Дача» была феерически красивой. Настоящая декорация для кинофильма. Она увлекала меня в мечты, в путешествия, в детство, которого у меня никогда не было. Почувствовав подступившие слезы радости, я обхватила руками колени, очарованная этой красотой. «Дача» всегда представлялась мне великолепной, но настолько великолепной – еще никогда.

Я попала в рай. В рай света, неги, сладкой ностальгии. Подумать только, я сидела на том самом месте, где Джо и Маша решили создать свою гостиницу. До сих пор я об этом не задумывалась. Как будто ждала, пока Василий пригласит меня сюда. Почему? Он вышел из холла, и я незаметно вытерла уголки глаз. Он протянул мне бокал с вином и сел рядом. Долго смотрел на меня с отрешенной улыбкой, я не шевелилась. Не смогла бы, даже если бы захотела. Я тонула в его взгляде, он у него был точь-в-точь как у матери. Такой же золотисто-зеленый, правда, более жесткий, более пронзительный. Мне показалось, что он хочет поговорить со мной, но у него не получается, он никак не может. А потом он разрушил волшебство и перевел дух, будто хотел проснуться, и стал молча любоваться двором.

– «Дача» по-прежнему такая же красивая… Не ожидал, что она так же завораживает, как и раньше.

– Ты не скучал по ней?

Его взгляд затерялся где-то вдали.

– Этот вопрос я предпочитаю себе не задавать.

– Почему? – прошептала я.

Мой вопрос раздосадовал его.

– Не люблю я всякие «почему», Эрмина. Не умею на них отвечать. И не хочу.

Он резко встал и заходил взад-вперед перед крыльцом, все больше нервничая.

– Не подумай, что я увиливаю… просто… приезд выбил меня из колеи гораздо сильнее, чем я себе представлял. Мне кажется, я счастлив, что я здесь… И не хочу, чтобы разные «почему» отравляли завтрашний день и большой летний праздник.

Он остановился возле меня, я подняла к нему глаза, он снова заглянул в них, и мое сердце забилось быстрее.

– Ты не обязана соглашаться, но позволь мне почувствовать себя счастливым еще несколько часов… А потом я попробую ответить на твои «почему». Хоть не уверен, что способен на это.

Я чуть наклонила голову, обещая выполнить его просьбу, но не сумела сформулировать причину, по которой так легко сдалась. Мне тоже не хотелось отравлять часы радости, которые нас ждали. И не только из-за «Дачи» и клиентов. Но еще и потому, что мне нравилось, как между нами устанавливается контакт, нравилась дистанция, которую мы держали, многозначительная и искушающая, подпитываемая взглядами и мимолетными улыбками, нравилась атмосфера, удивительно напоминавшая ту, что мы только начали создавать перед его отъездом. А еще мне нравилось, что Василий стал в последнее время раскованным и откровенно наслаждался «Дачей». Мне хотелось получить от всего этого удовольствие, тем более что он прозрачно намекнул: скоро все закончится. Он продолжил вышагивать перед крыльцом и, чтобы занять руки, стал рыться в карманах. Он отчаянно старался восстановить хладнокровие, после того как открылся передо мной так, как никогда прежде. Я присоединилась к нему, но ступала медленно и размеренно. И вдруг я увидела, что он вертит складной нож, открывая и закрывая его, и делает это так же ловко, как Джо. Я подошла к нему и поймала за запястье:

– Это у тебя нож отца?

Он недовольно пожал плечами и протянул его мне, не говоря ни слова. Я погладила нож: никаких сомнений, это «Опинель» Джо. Надрезы на деревянной ручке, ржавчина, навеки въевшаяся в механизм. Буква J[7], написанная шариковой ручкой. Я замерла.

– Гора с плеч! Значит, Маша нашла его! Когда я после похорон убирала библиотеку, он исчез. Я это скрыла от нее, чтобы не тревожить зря. Я могла бы догадаться, что она взяла его для тебя.

Я улыбнулась Василию, давясь комком в горле. Он изменился в лице.

– Ты ошибаешься, она мне его не отдавала. Я сам пришел за ним.

Я перестала что-либо понимать. Он провел дрожащими пальцами по волосам.

– Ты меня слышишь? И не спрашиваешь почему?

– Перетерплю, – невесело улыбнулась я, возвращая ему нож.

Ночью накануне похорон Джо Василий пробыл в «Даче» несколько часов. Мать не велела ему приезжать. Хотя Василий предпочел бы послушаться ее – «никаких «почему»», напомнил он, – он не смог не попрощаться с отцом. Он как будто услышал зов. Поэтому он сел в самолет, пересек полмира, арендовал машину и примчался сюда. Припарковался на дороге, в стороне от гостиницы, и несколько часов ждал, пока стемнеет. Потом дошел пешком до «Дачи». Прячась за деревьями, когда по аллее проезжал очередной автомобиль, он следил за тем, как один за другим гасли огни. Оттуда, где он стоял, были видны окна библиотеки. В конце концов только в них остался едва различимый свет. Тогда он подошел ближе и заметил размытую фигуру, идущую по двору в направлении маслобойни. Он не был уверен, но догадывался, что это я возвращаюсь, просидев у тела Джо допоздна. Когда Василий решил, что я уже дошла до дома, он залез в библиотеку через приоткрытое окно и провел у тела отца всю ночь, до половины шестого утра, когда всегда звонил Машин будильник. Тогда он ушел с ножом Джо в кармане так же, как пришел, через окно, притворив его за собой. Василий ни разу не остановился, чтобы полюбоваться «Дачей» при свете восходящего солнца. Это было выше его сил. Он сел в машину и поехал в аэропорт. Позднее он все же посвятил мать в свою тайну, за несколько часов до того, как ее не стало.

Вопреки всем звучавшим у меня в мозгу «почему», последние мелкие крохи возмущения, остававшиеся до сих пор, бесследно исчезли. По щеке сползла слеза. Василий стер ее большим пальцем, и его ладонь задержалась на моем лице. Мы смотрели друг на друга не отрываясь. Мое сердце стучало слишком быстро. Я как будто задыхалась, но это было приятно. Меня потрясло его признание, как и ладонь на моей щеке, как и огромная радость, которую я испытала сегодня ночью. Я парила над землей, теряла почву под ногами, переставала различать, чего хочу и чего не хочу.

– Спасибо, – прошептала я. – Спасибо, что приехал, чтобы в последний раз увидеть отца, и спасибо, что рассказал мне.

– Я не планировал делиться с тобой, но не жалею, что сделал это.

Мы постояли не шевелясь еще несколько минут, но я не призналась, что мне его не хватало. Зачем говорить? Я ведь и сама не могла объяснить себе это. А потом я все-таки нехотя отошла от него.

– Пожалуй, мне пора на маслобойню, надо проверить, спят ли дети.

Василий мягко улыбнулся. Он был спокоен, будто освободился от всех забот.

– Спокойной ночи.

Никакая сила не могла помешать мне поцеловать его в щеку. Его ладонь на мгновение легла на мою спину. Все произошло так быстро, что я засомневалась, было ли это на самом деле.

– До завтра, – едва слышно произнесла я.

– Да, до завтра.

Глава тринадцатая

«Дача» сияла. «Дача» жила. Все было готово, мы все успели. Солнце садилось, и его лучи, пробивавшиеся сквозь листву каменных деревьев, светили прямо на фасад. К счастью, мистраль поостерегся являться на наш праздник. Столы с белыми скатертями были накрыты. Свечи приготовлены, мы зажжем их, как только понадобится, гирлянды тоже. Музыканты, смеясь, заканчивали настраивать инструменты. Мое сердце обливалось кровью. Год назад здесь были Джо и Маша, живые и веселые. Сегодня я тосковала по ним еще больше, чем обычно, но они будут незримо витать над нами, оберегая наше застолье. Как бы они были рады, что Василий сейчас среди нас.

Утром я проснулась после прекрасного, ничем не потревоженного сна и испугалась, что между нами может возникнуть некая неловкость. Но я заблуждалась. Весь день мы провели бок о бок, заканчивая последние приготовления, я держала при себе свои «почему», чтобы наслаждаться каждым мгновением. Василий наверняка об этом догадывался, потому что часто одаривал меня взглядами полными благодарности. Однако иногда его улыбка снова становилась печальной и задумчивой. Я запрещала себе думать об ответах, которые от него услышу. Они могли относиться только к нашему будущему. Загрустив, он быстро справлялся с собой и снова бросался в водоворот безумного дня. Хорошее настроение возвращалось к нему и передавалось мне.

Ровно в шесть часов вечера клиенты, бездельничавшие до этого возле бассейна, дружно покинули террасу, а те, кто днем гулял по окрестностям, пришли пораньше, и, как каждый год в день большого летнего праздника, все гости отеля словно по волшебству скрылись в своих номерах. Я осталась одна в холле и посмеивалась про себя. Традиции оставались незыблемыми, и это внушало энтузиазм.

– Полное затишье, как по свистку! – бросил Василий, подходя к стойке. – Наступил час душа!

Я засмеялась, на сей раз в голос, – оказывается, он помнит.

– Отец все так же злился?

– В прошлом году мы боялись, что он отключит воду.

Тут и Василий расхохотался. Все клиенты начинали готовиться и наводить красоту одновременно, и Джо опасался за прочность бойлера. Он требовал от нас полной тишины, чтобы прислушаться к шуму в трубах. Существовал единственный способ отвлечь его от страхов – сделать традиционную фотографию сезона, чтобы пополнить коллекцию на стене воспоминаний.

– Кстати, – продолжила я, – сейчас как раз время фотосессии. Поможешь мне собрать команду?

Через пару минут мы все уже были на крыльце. Василий попытался сбежать, но я не позволила, да и не я одна, все потребовали, чтобы он был с нами. Но только я догадалась, насколько он взволнован, заметив, как он ерошит волосы. Амели подтолкнула его ко мне, и он подошел, глядя на меня в упор. Нас посетило общее воспоминание…

Накануне его отъезда была отельная вечеринка – не большой летний праздник, но все же праздник, – и Джо с Машей настояли на том, чтобы сделать в этот вечер фотографию очередного сезона. За три месяца я немного пообтесалась, но оставалась дикаркой и потому забилась в угол, чтобы обо мне забыли и, главное, чтобы не появляться на снимке. Василий с этим не согласился и пришел за мной. Не говоря ни слова, но строго глядя на меня, он взял меня за руку и вытащил на крыльцо. Я попыталась улизнуть, но он меня не отпустил и шепотом велел улыбнуться. И вот сегодня вечером мы снова рядом, только на сей раз пришла моя очередь заставлять его сниматься.

– Ну вот, все на месте, а теперь давайте быстро-быстро, – поторопил нас Шарли. – У меня и другие дела есть!

Обязанность увековечить этот особенный сезон взяла на себя певица музыкальной группы. Она попросила нас встать потеснее, чтобы все вошли в кадр. Я встала вплотную к Василию, и по моему телу пробежала такая же дрожь, как накануне, когда он стер слезу с моей щеки.

– Все в порядке? – прошептал он мне на ухо.

Я посмотрела на него, и время остановилось.

– Василий! Эрмина! Соберемся на пару секунд!

Не пытаясь скрыть смущение и волнение, мы обменялись улыбками и повернулись к объективу. Как только снимок был сделан, Шарли свистнул, снова бросая в бой свои войска: сегодня они будут на кухне вчетвером, чтобы справиться с готовкой на такое количество гостей. Вся команда снова заняла боевые позиции. И вечер начался. Первые автомобили въезжали на парковку, первые клиенты выходили из номеров.

Через полчаса праздник был в разгаре. Со всех сторон раздавались раскаты смеха. Приехал Габи и теперь восседал на террасе ресторана. Я порхала от группы к группе, чокалась с завсегдатаями, но не делала больше одного глотка – мудрый Машин совет – и краем глаза следила за нанятыми на сегодняшний вечер работниками, слегка ошарашенными обстановкой, в которую попали, а особенно предложениями клиентов выпить с ними. Я была особенно внимательна к гостям, впервые участвующим в празднике «Дачи». Им было чему удивиться! Василий встречал входящих, как раньше это делал Джо. Его непринужденность поражала. «Дача» была его стихией. Друзья его родителей и соседи старались завладеть им, что было неизбежно, так как он вырос на глазах этих людей. Новость разлетелась по округе не без помощи Габи… Здесь были все: Эдит из Шато де л’Анж, мясники из Бонньё и Гульта, владелица сырной лавки Леа, хозяин «Кафе у почты», в котором сегодня вечером наплыва клиентов не ожидалось, художники из мастерских в городке. Одни утверждали, что Василий с годами все больше становится похож на отца, другие интересовались, не вернулся ли он насовсем. От ответа на этот вопрос Василий уклонялся. Что до его сходства с Джо, то оно было очевидным: он так же раскатисто хохотал, сыпал шутками и дружески хлопал собеседников по спине. Он широкими шагами перемещался по двору и по террасе, скрывался в зале, выходил оттуда с очередной бутылкой, чтобы разлить вино, улыбался, каждый его жест был уверенным, и он ни на минуту не забывал держать в поле зрения весь двор, убеждаясь, что все в порядке и у всех все есть. Находясь по разные стороны двора, мы часто искали друг друга взглядом и, найдя, улыбались, после чего мне требовалось несколько секунд, чтобы снова включиться в разговор.

Начали подавать ужин. Музыканты играли медленный джаз. Темнело, освещение создавало теплую и веселую атмосферу. На кухне, в ресторанном зале и в проходе через дровяной сарай царила суматоха. Мы все подносили блюда, чтобы гости могли поужинать одновременно. Амели регулярно докладывала мне, как там наше потомство: был накрыт специальный стол на два десятка детей – ее, моих, детей клиентов и внуков Машиных с Джо друзей. А когда я забежала на кухню сказать Шарли, что можно подавать десерт, туда, как и следовало ожидать, явился Габи, чтобы поставить – или не поставить – высочайшую оценку замотанному Шарли. Наставник хлопнул его по плечу, Шарли с трудом сохранил равновесие, но при этом расплылся в широченной улыбке.

Ужин спокойно подходил к концу, музыка становилась громче, голос певицы звучал мощнее и звал пары на импровизированный танцпол. Никто не заставил себя упрашивать. Примчались и дети, словно туча насекомых на свет лампы. Роми сделала крюк, чтобы поцеловать меня, и помчалась обратно с радостными воплями. Теперь мы могли расслабиться. Даже Шарли вынырнул из ресторана. Он помахал мне, я подошла к нему, его руки легли мне на плечи, и мы долго молча с восхищением наблюдали за набирающим размах праздником.

– Сегодня волшебный вечер, Эрмина.

– Согласна.

– Скажи мне, он же не будет последним…

– Я надеюсь, Шарли, надеюсь…

Он следил за Василием, который обходил столы, следя за тем, чтобы все были довольны и никто ни в чем не нуждался.

– Не могу представить себе, чтобы он готовил нам какую-нибудь подлянку… Нет, ну ты посмотри на него, – не успокаивался мой лучший друг.

Я только это и делаю…

– Не хочу об этом думать сегодня вечером.

Он чуть крепче обнял меня:

– Ты права. Насладимся праздником по полной!

– Иди ко мне, мелкая! – крикнул Габи.

– Похоже, меня ждут!

Шарли засмеялся и пожелал мне отваги. Я чмокнула его в щеку и двинулась к Габи. Он похлопал по стулу, стоящему рядом с ним, налил вина в бокал и протянул его мне. Дождался, пока я сделаю несколько глотков. Я себе это позволила, поскольку все шло как по маслу, как я и мечтала. Улыбки на лицах приглашенных, взбодрившиеся завсегдатаи, получившие подтверждение, что «Дача» всегда будет дарить им радость и праздник.

– Как у тебя дела, мелкая? Ты сейчас посвежее, чем в прошлый раз!

– Все хорошо, Габи.

Он нахмурился:

– Он с тобой поговорил?

Не особо трудно понять, о ком он. Мое молчание стало ответом. Габи озабоченно покачал головой, потом подозвал официанта, попросил принести бутылку и налил нам еще вина. Мне не хотелось обижать его, но у меня не было ни его сытого желудка, ни тем более его плотного телосложения. Он чокнулся со мной, схватил мой локоть и знаком показал, что я должна выпить.

– Ты ему понадобишься.

Никаких «почему»… Никаких «почему»…

Необходимо побыстрее отвлечь его и сменить тему. Необходимо для моего душевного равновесия.

– Я не забыла свое обещание станцевать с тобой, Габи! Ты готов, надеюсь?

Он расхохотался:

– Будь я лет на тридцать моложе… Я слишком стар для тебя, мелкая.

– Эрмина будет танцевать со мной.

Габи одобрил идею Василия, широко улыбнувшись. Я повернулась к нему. Его пронзительный взгляд не допускал даже мысли об отказе. Он протянул мне руку, я вложила в нее ладонь. Он рывком поднял меня на ноги и повел за собой. Передо мной маячила его спина, а в воображении всплывали картинки двадцатилетней давности. Моя первая вечеринка здесь, она же последняя для него.

Я казалась себе неловкой, неуклюжей в своем наряде. Маша дала мне длинное разноцветное, воздушное платье. Сначала я отказалась брать: не нужна мне ее жалость. Всей одежды у меня было две пары джинсов и три футболки, и меня это устраивало. Она стала уговаривать, выдвигая один за другим веские аргументы. Она хотела, чтобы я соответствовала ее вечеринке и чувствовала себя красивой. Я уступила и сама удивилась тому, что мне захотелось сделать ей приятное. Я надела платье и в первый момент не узнала себя в нем. Когда обслуживание клиентов за столиками закончилось, я осталась в своем углу, оглушенная праздником: я на нем присутствовала, но он все равно был для меня будто из фильма про другую эпоху. Никогда в своей жизни я не видела ничего подобного. Меня захватило зрелище: люди пили, танцевали, пели, некоторые смахивали слезу, и все это под околдовывающую, чувственную и печальную музыку. А потом передо мной вырос Василий. Мы долго и напряженно изучали друг друга. Зажмурившись, я и сейчас могла бы услышать, как громко у меня стучало сердце. Он молча повел меня за собой на танцпол. Я танцевала только с ним, он танцевал только со мной. Я тогда боялась признаться себе в том, что переживала, что ощущало мое тело. Слишком я была изранена, слишком насторожена и закрыта, и все же для меня не было тайной, что со мной происходит. Я влюбилась. Раньше со мной такого никогда не случалось. Но назавтра он должен был уехать. Он покинет меня. И у него нет выбора, прошептал он мне на ухо.

Я, как тогда, положила руку ему на плечо и в тот же миг, двигаясь в гуще гостей, осознала, как отчаянно сражалась в последние годы с этим воспоминанием, на каждом празднике стараясь загнать его как можно глубже, потому что оно бы все смело. Вот почему я только рассеянно интересовалась новостями, когда Джо и Маша возвращались от Василия. Теперь мне было проще объяснить свой гнев, когда он не приехал попрощаться с Джо. В глубине души я мечтала встретиться с ним, хоть и боялась этого. В вечер похорон Маша напомнила мне об этом, намекнув на мой первый праздник в отеле. У меня ушах звучал ее голос: «Иди, голубка, иди танцуй». Возможно, она хотела бы, чтобы моим партнером был ее сын, а не Самюэль. Двадцатью годами раньше она видела, как мы танцуем. Все нас видели.

Василий обнял меня, властно положил ладонь на спину и поймал мой взгляд.

– Последний раз в жизни я танцевал с тобой, – сообщил он.

– Ты помнишь?

Его улыбка была невыносимо грустной.

– Помню ли я? Как тебе могло прийти в голову, что я забыл?

Он закружил меня, увлекая в танец, так неожиданно, что я не успела среагировать. Он направлял, вел меня. Он по-прежнему танцевал так же хорошо, с грубоватой чувственностью, не терпящей никакого сопротивления. Его жесты не были робкими, он не слегка касался меня, а уверенно обнимал, прижимал к себе. Ткань платья ласкала мои ноги, когда он кружил меня. Василий обретал власть над моим телом, над моим сердцем. Я была растеряна, я повиновалась, и мне это нравилось.

Музыка стала более медленной и томной. Теперь наши тела были единым целым, Василий баюкал нас, следуя ритму, а я покорно подчинялась.

– Вот почему я попросил тебя дать мне еще немного времени: хотел, чтобы несколько минут ты была только моей, как двадцать лет назад, – проговорил он мне на ухо.

Но тут нас призвали наши обязанности. Нас требовали и «Дача», и клиенты. Праздник завершался. Неужели это возможно?

Василий провожал родительских друзей, торговцев, соседей к их машинам, я занималась клиентами на крыльце – желала им спокойной ночи, отдавала ключи тем, кто побоялся потерять их на танцполе. Конечно, завтра «Дача» проснется позже обычного, но ведь она не будет спать весь день. Только немного передохнет. Во дворе временные работники суетились, разбирая столы и складывая штабелями стулья. Музыканты прятали инструменты. Шарли и его помощники приводили в порядок кухню. После отъезда последних гостей Василий тоже взялся за работу.

Когда двор был приведен в приемлемый вид, Шарли и Амели со своими детьми на руках подошли ко мне.

– Мы уезжаем, – объявили они, – и отвезем Габи.

– Он еще здесь? – удивилась я.

Мой лучший друг устало усмехнулся и кивнул. Габи был с Василием, они прощались, заключив друг друга в объятия.

– Он помогал нам на кухне. Можешь себе представить размеры бедствия.

– Алекс и Роми ждут тебя в холле, – сообщила Амели. – Я предложила проводить их до маслобойни, но они хотят дождаться тебя.

– Спасибо. Счастливого пути, и до завтра.

Шарли пошел забирать вконец растроганного Габи, который настоял на том, чтобы подойти ко мне попрощаться.

– Джо и Маша были бы счастливы, мелкая, видя, что вы с Василием пришли им на смену.

Я подмигнула своему лучшему другу, давая понять, что нашего бывшего повара понесло.

– Ты скоро приедешь опять?

Он улыбнулся мне со слезами на глазах и позволил Шарли увести себя. Василий отпустил временных работников домой и, как раньше это всегда делал Джо, сунул каждому купюру. Я заскочила в холл убедиться, что все в порядке, и увидела лежащих на диване детей. Роми была уже в объятиях Морфея, а Александр собирался вот-вот к ней присоединиться.

Когда я проверила, готова ли кухня к завтрашнему утру, и зашла в холл, свет там больше не горел. Только Машин ночник излучал покой и уют. Василий стоял возле детей, глядя на них, но погрузившись в свои мысли. Что же такое с нами происходит? Только что мое сердце выпрыгивало из груди, а тело снова вибрировало от его прикосновений, как будто не было этих двух долгих десятилетий. А что он? Неужели наши чувства, умершие, не успев родиться, возвращались и к нему, как возвращались они ко мне после его приезда?

– Остались только мы, – шепнул он, когда я подошла к нему.

– Пойду уложу их, пора.

Я осторожно потрясла Алекса за плечо, чтобы он встал. Сын с ворчанием поднялся на ноги. Однако Роми спала слишком крепко, придется мне отнести ее.

– Я тебе помогу, – предложил Василий и, не дожидаясь ответа, поднял Роми, тут же обнявшую его за шею.

– Папа? – пробормотала она.

Я застыла. Василий прикрыл глаза и с усилием глотнул воздух, как если бы получил удар кулаком под дых. Я хотела, я должна была произнести хоть что-то, не важно что, попытаться стереть из его памяти это слово, такое сильное, мощное и такое немыслимо неправильное. Но я была совершенно неспособна на это. Время остановилось, а потом он прошептал ей на ухо несколько русских слов. Роми во сне улыбнулась, выдохнула «Вася» и совсем расслабилась, уткнувшись носом ему в шею. Он чуть крепче обнял ее. Он нес мою дочку с такой осторожностью, так уверенно и так естественно, как если бы это был его собственный ребенок. Александр висел на мне, а его голова все время падала мне на плечо. Вчетвером, не произнеся больше ни слова, мы пошли к маслобойне. К моему дому, который когда-то был его домом. К маслобойне, в которой он жил до своего отъезда и где его сменила я. Во дворе еще горела иллюминация, но свет гирлянд показался мне грустным. Праздник окончен. Краткий уход от реальности завершился. Если бы я захотела его продлить, то представила бы себе, что мы все четверо идем к себе домой. Что у Василия нет секретов, что он никуда не уезжал, что он исцелил меня от всех моих мук и в моей жизни не было мужчины, кроме него, а Александр и Роми – его дети. Тогда «папа» Роми было бы совершенно уместным и не спровоцировало бы неловкость. Однако действительность не такова. И она окончательно вступила в свои права, когда я открыла стеклянную дверь. Алекс даже сумел пожелать нам спокойной ночи и, спотыкаясь, пошел спать. Я повернулась к Василию, старательно избегавшему смотреть внутрь моего жилища.

– Дай мне ее, – сказала я.

– Да, так будет лучше, я предпочитаю не заходить.

Я поймала его взгляд и прочитала в нем, что ничего не будет так, как в моей сказке. Иллюзия, которую он попросил меня вчера вечером не разрушать, подошла к концу. И вопреки всему, что говорили наши тела во время танца, ночь не подарит нам больше никакой магии. Я хотела забрать дочку, но Роми сопротивлялась, не желая расставаться с теплом его рук. Мы все трое стояли совсем близко, и только маленькое дочкино тельце отделяло меня от него. Продолжая всматриваться в меня, он снова заговорил с ней по-русски, я вроде бы различила слово «мама», она уступила и согласилась перебраться ко мне. Я отнесла ее на кровать, сняла с нее только юбку и накрыла одеялом. Я уже собралась оставить ее в стране снов, но она меня не отпустила. Я наклонилась, поцеловала ее. Мои дети – мой самый большой жизненный успех, мое самое большое счастье, а все остальное особого значения не имеет, и я не должна об этом забывать. Все не важно – кто был их отцом, а кто не был, кого я любила, кого хотела. Так распорядилась жизнь, и с этим я ничего не могла поделать.

– Мама, ты была очень красивой, когда танцевала с Васей. Как принцесса.

Ее сонная улыбка подкосила меня окончательно. Я осторожно погладила ее по голове:

– Спасибо, птичка.

Через несколько секунд она уже спала. И я попросила высшие силы сделать так, чтобы она завтра не вспомнила, что видела меня с ним.

Когда я снова вышла на террасу, Василий исчез. Я обняла себя за плечи, растерявшись оттого, что он скрылся без единого слова.

– Я здесь.

Я вздрогнула. Он ждал меня на дороге к «Даче», словно ему невыносимо было оставаться возле маслобойни. Я сделала несколько робких шагов к нему:

– Спасибо за Роми.

Он двинулся мне навстречу:

– Эрмина… мне очень жаль… я хотел бы…

Он сжал кулак, его одолевала почти неуправляемая ярость. И будто не устояв, он погладил кончиками пальцев мою щеку, потом губы, и его дыхание успокоилось. Я зажмурилась, чтобы насладиться прикосновением. Тепло его пальцев вызывало у меня дрожь по всему телу, и это меня пугало. Чувство было слишком сильным, всепоглощающим. Но мне не хотелось его подавлять и избавляться от впечатления, будто я балансирую на проволоке вместе с ним.

– Как ты могла подумать, что я забыл? – вернулся он к моему вопросу во время танца. – Я бредил тобой все последние двадцать лет.

Я открыла глаза. Он сдался. Значит, мы с ним пришли в одну точку.

– Лучше бы забыла ты, – вроде как упрекнул он меня. – Так было бы намного легче…

Не раздумывая, просто ради того, чтобы наконец-то все понять, я прильнула к нему. Он сомкнул пальцы на моей спине. Я очутилась на своем месте, на том самом, которого все время ждала, которое искала с Самюэлем, но так и не нашла по-настоящему. Самюэль излечил меня, он подарил мне детей, хоть я полагала, что их у меня никогда не будет. Но он не сумел сделать так, чтобы в его руках я ощутила себя на своем месте. И этот вакуум нам не удалось заполнить. Быть может, присутствие Василия в моем сердце, в чем я не отдавала себе отчета, было отчасти повинно в неудаче нашего брака? Я никогда не упоминала Василия при Самюэле. Мне было нечего сказать и не в чем каяться – не было ничего такого, что повлияло бы на наши с ним отношения. Только взгляды, один танец и безмолвные обещания – вот и все. По сравнению с тем, что я пережила раньше… ничего. Ничего, что могло бы лечь грузом на нашу с Самюэлем семейную жизнь.

– Я пыталась и верила, что мне удалось, – призналась я. – Но после твоего приезда это день за днем вспыхивает снова, набирает силу и не поддается контролю.

Его руки стали более настойчивыми, я удерживала его, не хотела, чтобы он снова ускользнул. Я потянулась к нему, его лицо было совсем рядом, дыхание ласкало мою кожу, губы. Он был сильным, уверенным в себе и в то же время невероятно подавленным. Почему признание в своих чувствах причиняло ему такие страдания?

– Когда двадцать лет назад я уехал, это был вопрос выживания… а сегодня вечером я опять должен отказаться от тебя…

У меня упало сердце, я чуть не задохнулась. Это было нестерпимо больно. Я едва прикоснулась кончиками пальцев к полному, абсолютному счастью, и у меня его тут же отобрали, не дав даже попробовать на вкус. Значит, Василий никогда не будет со мной? А я никогда не буду с ним?

– Из-за всех этих «почему»? – тоненьким голоском спросила я.

Василий тяжело вздохнул, он устал, устал бороться, сражаться с неведомыми мне призраками.

– Есть столько всего, чего ты не знаешь…

Но ведь то, чего я не знала, так или иначе касалось меня. И это было, по моему разумению, более чем странно. То, что он держал в тайне, боялся мне открыть, наверняка относилось ко времени, когда меня еще здесь не было. Не я же помешала ему вернуться, снова быть с родителями, снова быть со мной. Наши губы соприкасались, но не сливались. Необходимость бороться со своим желанием, с нашим желанием была невыносимой. Меня накрыла мощная волна, словно снизошло откровение. Я была готова, забыв свои страхи, предложить ему себя. Ему не понадобится вести себя осторожно, чтобы меня не спугнуть. Я хотела быть женщиной с ним, отдать себя в его полную власть. Василий страдальчески зажмурился и вырвался из моих объятий. Отступил на несколько шагов. Я дрожала, мне вдруг стало холодно.

– Прости меня.

– А какие у меня есть варианты, Василий? И как простить тебя за что-то, что мне неизвестно, чего я не понимаю?

– Как же тяжело заставлять тебя страдать… Я снова все разрушаю… И все-таки не жалею, что приехал и опять встретил тебя… Я ужасно эгоистичен, но это поможет мне как-то выживать, когда я уеду. Обещаю, что здесь, с «Дачей», все будет для тебя хорошо.

Страх его совсем близкого отъезда перечеркнул последние слова. В панике, в отчаянии я бросилась к нему, ухватилась и не отпускала, чтобы он не исчез.

– Ты же не уедешь утром, втихомолку? Еще не сейчас? И не так, умоляю тебя.

Он опять крепко обнял меня:

– Нет, обещаю, я еще пробуду несколько дней.

Облегчение, пусть и мимолетное, вынудило меня переступить черту: я обвила руками его шею, встала на цыпочки, прижалась к нему щекой, позволила себе поцеловать его в ямку над ключицей. У него на несколько секунд остановилось дыхание. Потом его пальцы пробежались по моей спине, помедлили на обнаженной коже, мне хотелось расплавиться в нем, и пусть время остановится навек. Мои дети мирно спали, «Дача» была еще прекраснее, чем всегда, а я была в объятиях мужчины, которого ждала двадцать лет. Впервые в жизни мне не нужны были слова любви, я и так была уверена, что он меня любит, я это чувствовала.

– Возвращайся домой, – распорядился он сдавленным голосом, – иначе у меня не хватит решимости отпустить тебя. Я не могу остаться. Ради тебя. Ради меня. Нельзя.

Наши лица соприкоснулись в последний раз, мы долго вдыхали друг друга. Ничего больше мы не могли себе позволить, разве что ценой еще более сильных страданий – так он утверждал. И я сделала то, о чем он просил. Да, для меня все это было загадкой, но я не хотела еще больше осложнять ситуацию.

Глава четырнадцатая

Я не слышала, как зазвонил будильник. Меня разбудила Роми, забравшаяся ко мне под простыню. Она привалилась ко мне и сообщила, что брат готовит нам завтрак. Мои ребята были спокойными, беззаботными и далекими от проблем, осаждавших взрослых. По крайней мере, я сумела дать им детство, которого сама была лишена. Им были знакомы только детские огорчения, а я позволяла им не слишком быстро взрослеть.

– Как красиво, мама, – прозвучал сонный дочкин голос.

Я наконец-то собралась с силами и разлепила веки. Она была права, это было очень красиво – контраст между зеленью оливковых деревьев, яркой голубизной неба и ослепительным сиянием солнца.

– Вчерашний праздник был шикарным, – продолжала Роми.

– Ты права, – искренне подтвердила я.

У меня разрывалось сердце, но я чувствовала себя умиротворенной. Умиротворенной – потому что имела право прокричать всему свету, что я люблю Василия и Василий любит меня. Однако по неизвестной причине мне нельзя прожить эту любовь, она для меня под запретом, у меня ее украли, ничего не объяснив.

– Я смогу сегодня поговорить с Васей по-русски?

Ну почему она так прикипела к нему?

– Я не знаю, надо будет у него спросить, но, боюсь, он скоро уедет.

– Он не останется с нами здесь навсегда?

– Нет… такой вариант не планируется. Роми, не приставай к нему с этим. Обещаешь?

– Ладно, – недовольно буркнула она.

После завтрака, за которым я постаралась быть как можно более нормальной и веселой, я пошла к «Даче», оставив детей на маслобойне. Последние следы большого летнего праздника исчезали на глазах. Можно было подумать, что вчера здесь ничего не происходило. Я тоже постаралась притвориться… Хотя бы потому, что мне надо было работать и играть свою роль. Я вошла уверенным шагом в холл и сразу же отправилась на террасу у бассейна, не пытаясь найти Василия. Я здоровалась с клиентами, вместе с ними посмеиваясь над их опухшими лицами; они лениво пили свой утренний кофе, наслаждаясь отпуском, который превратился в настоящий праздник. Они поблагодарили меня за вчерашнюю вечеринку, которая им очень понравилась. «Мы о ней будем долго вспоминать», – повторяли они. Ну а я вообще никогда ее не забуду.

Василий был в кабинете, чему я не удивилась. Он стоял у открытого окна, уйдя в свои мысли. Я бесшумно приблизилась.

– Здравствуй, – прошептала я.

Он обернулся, и его губы сложились в улыбку. Его глаза сказали мне, что за ночь не произошло никаких перемен. И что мне не приснился восхитительный сон, оставивший, однако, привкус горечи. Было видно, что он плохо спал, черты лица заострились, проступили черные круги.

– С тобой все в порядке? – В его голосе слышалось беспокойство.

Я пожала плечами:

– И да и нет. Выбери то, что тебе больше подойдет.

Не в силах устоять на месте, я нервно ходила по комнате.

Мой ответ, который таковым не был, разрядил атмосферу. Наш смех был грустным, но все же помог сбросить напряжение.

– Выбираю «да»…

Он снова стал серьезным – быстро, слишком быстро.

– Сможешь утром уделить мне время? Мы не можем и дальше избегать темы будущего «Дачи».

Перед лицом действительности эмоции должны отойти на второй план. Это было жестоко. Грубо. Неизбежно.

– Ты принял решение?

– Сегодня днем у меня будет несколько встреч.

– И это все, что мне надо знать, да?

Он задумался и принялся мерить шагами кабинет. Сейчас он натягивал свою другую кожу и переставал быть Василием из «Дачи». Я подметила у него такое выражение лица в последние дни, когда он работал на свою отельную сеть. В такие минуты он полностью закрывался от всего, что его окружало, становился непроницаемым: у него имелась цель, и он должен был отдавать распоряжения. Я не знала, как себя вести. При мысли о том, что меня ожидает, беспокойство мое росло. «Мы», конечно, существовали, но с этого момента не принимались в расчет. Я дышала очень медленно, глубоко и неслышно, пытаясь тоже войти в свою роль – роль временной управляющей «Дачей» – и при необходимости привести свои доводы.

– Мне от тебя понадобится общий обзор состояния дел. Как ты работаешь. Как управляешь гостиницей, рестораном, персоналом, вообще всем. Твои цели на следующий сезон. Твои планы, если они у тебя есть. Инвестиции…

Могла ли я после слов, прозвучавших этой ночью, предположить, что уже утром буду заново переживать все страхи, одолевавшие меня перед его приездом? Тогда мне было легче им сопротивляться. Сейчас я вдруг испугалась. Сознательно ли он это делал? Не играл ли? Сердце стучало так громко, что казалось, я его слышу и оно вот-вот выскочит из груди. Отсутствие реакции с моей стороны заставило его притормозить. Он перестал расхаживать по кабинету, как будто вспомнил о моем присутствии, его плечи опустились.

– Эрмина, прости меня. Я справляюсь, как могу, в бизнесе я всегда такой: говорю все прямо, без обиняков, и не всегда внимателен к тому, как мои слова подействуют на партнера. Извини, пожалуйста… Я не устраиваю тебе экзамен и совершенно не сомневаюсь ни в твоем профессионализме, ни в качестве твоей работы, скорее наоборот… Мне просто необходимо иметь под рукой все данные, чтобы лучше подготовить развитие ситуации для тебя и всех остальных…

Я кивнула и отвела глаза, потому что они наполнились слезами. Совсем недавно я считала себя умиротворенной, а теперь…

– Посмотри на меня, прошу.

Я послушалась. Боролась я изо всех сил, но все равно утонула в его взгляде.

– Я тебе обещал, что здесь у тебя все будет хорошо. Верь мне.

Я не могла сомневаться в его искренности. Я опять кивнула, все еще не овладев собой. В его вздохе было раздражение пополам с грустью.

– Если я тороплю события, то потому, что так будет лучше для нас обоих, иначе все станет невыносимо… Я сознаю, что много от тебя требую… но ты мне доверяешь?

А что еще мне остается? Совершенно ничего. И я вовсе не хотела ссориться с ним, это было бы совсем уж нелепо.

– Приступим?

Четверть часа спустя я сбегала на маслобойню предупредить Алекса и Роми, что мне нужно поработать с Василием и им придется побыть одним. Я объяснила, где меня найти, чем заняться и чего делать нельзя. После этого мы с Василием уселись за столик у бассейна, стоявший в стороне. Я разложила бумаги, включила свой ноутбук, а он свой. Мобильный телефон ресепшена лежал между нами. Мы были готовы… или почти… Василий сел напротив меня и тут же ушел на пару минут. Вернулся с полным кофейником и двумя чашками и молча налил нам кофе.

– Боишься уснуть? – мягко подколола я.

Он улыбнулся краешком губ:

– Такой опасности нет.

Я опустила голову, очарованная, покоренная, с ощущением неожиданной легкости. Она была мимолетной, на этот счет я не заблуждалась. Но почему бы не насладиться ею? Неужели я не имею права создавать себе новые воспоминания, которые смогу лелеять до бесконечности? Василий избавил меня от опасений, хотя и не сообщил о моем будущем, и для меня сейчас наступит момент, о котором я втайне мечтала долгие годы: мы будем работать вместе, я разделю с ним заботы о родительском отеле, докажу, что и у меня гостиничный бизнес в крови. Может, не до такой степени, как у него, но я тоже накрепко сжилась с ним. Джо и Маша подарили мне мое призвание.

Обсуждаемые темы сменяли одна другую. Я была уверена в себе, в своих выкладках, в своих цифрах. Он делал заметки, останавливал меня, прося развить идею, и какая-нибудь мелочь после его анализа обретала новое значение. У него действительно была золотая голова, его талант – не просто красивая легенда, сочиненная родителями… Несмотря ни на что, я не сомневалась в собственной компетентности и легко включалась в дискуссию после его замечаний, у меня всегда находились ответы на его вопросы. Я часто попадала в яблочко, и он тогда замолкал, смотрел в упор, но как будто сквозь меня и улыбался, словно говоря «она меня сделала». Это не вызывало в нем ревности, вовсе нет. Напротив, ему нравилось, когда я отправляла его в нокдаун. Я была в восторге от вызова, который мы спонтанно бросали друг другу.

Он сидел спиной к террасе и потому не видел того, что видела я: Амели, а вслед за ней и Шарль слали мне безмолвные вопросы, строя гримасы одна смешней другой. Они четко просекли, что праздник окончен и начинается нечто серьезное. Я исподтишка бросала на них многозначительные взгляды, стараясь донести, что сейчас не время. Естественно, это не ускользнуло от внимания Василия, и он обернулся, несколько секунд смотрел в упор на Шарли, и тот сразу стушевался, как бывало при знаменитых разносах Джо, и ретировался в столовую. У него была такая сконфуженная физиономия, что я едва не расхохоталась, но Василий приподнял бровь, требуя, чтобы я продолжала, и мне расхотелось смеяться. А он не мог усидеть на месте, вскочил, начал кружить вокруг стола. Я же оставалась на удивление спокойной и невозмутимо излагала свои соображения, продолжая при этом наблюдать за Василием. Он все время размышлял, переходил от идеи к идее, от задачи к задаче, не теряя при этом нити обсуждения. Когда его одолевали привычки руководителя бизнес-отелей, он хрустел шейными позвонками и насильно возвращал себя в мир «Дачи». Впрочем, у меня было подозрение, что он никогда не переставал им интересоваться. Это рабочее совещание настолько увлекло меня, что я почти забыла, кто такой Василий и ради чего мы с ним здесь. Невзирая на остроту поединка между нами, мы понимали и дополняли друг друга, и это было потрясающе. Но в то же время дезориентировало. А еще это было печально, потому что продолжение не последует. Я излагала ему свою систему управления бронированием, и тут он обогнул стол, остановился за мной и наклонился, опершись ладонями о столешницу по обе стороны от меня. Он внимательно прочел текст на экране компьютера, потом пролистал мой журнал записей. Я сбилась с мысли, наслаждаясь его близостью.

– Это что? Ты продолжаешь вести журнал моих родителей?

Его полунасмешливая, полуошеломленная интонация заставила меня спуститься на землю. Но я не шелохнулась.

– Это не сложно, они научили меня фиксировать бронирование таким способом. Когда я установила программу на все компьютеры «Дачи», они ничего не могли разобрать, твоя мать хотела учиться, а отец категорически возражал, он верил в старые добрые методы, и его невозможно было переубедить. Ты же его знаешь! Поэтому, оформляя бронирование через компьютер, я продолжала заполнять их журналы, что занимало у меня всего несколько минут в неделю. Они были довольны и могли и дальше принимать заказы на номера. Вот так все и вышло… Я привыкла и продолжаю это делать…

Я встретила его взволнованный взгляд и потрясенную улыбку. Неожиданно для себя он сообразил, что мы так близко друг к другу, но не отпрянул. Напротив, он почти сомкнул руки вокруг меня, и я как будто исчезла под ним.

– Эрмина… ты… ты…

Он ткнулся в мои волосы, а я инстинктивно забросила руку ему на шею, чтобы притянуть его еще ближе. Я хотела, чтобы он подольше так стоял около меня, вплотную ко мне. Он что-то проворчал, отодвинулся, а еще через мгновение его уже не было рядом. А я не успела прийти в себя, поскольку Алекс и Роми ухитрились явиться в этот самый момент, чтобы спросить, можно ли пойти в бассейн. Там никого не было, в отеле царило спокойствие, но мне не хватило строгости и тем более смелости, чтобы лишить их этого удовольствия. Они с разбегу бросились в воду. Я подошла к бассейну на подгибающихся ногах. Василий снова был около меня, он прижался к моей спине, его ладонь осторожно легла на мою талию. Мы не могли удержаться, не могли оставаться далеко друг от друга.

– Прости меня, – прошептал он.

За что он просил прощения? За то, что не устоял, или за невозможность позволить себе больше?

– Только не надо…

Дети увидели его и замахали, Василий поздоровался с ними и по-русски спросил, как у них дела. Роми ответила ему на том же языке.

– Они ладят?

– Ругаются из-за любой ерунды, но не могут друг без друга.

– Совсем как мы с сестрой… Твои дети пробуждают у меня много воспоминаний…

Он такой же, как его родители: смерть Эммы и для него тоже запретная тема. Мы об этом не говорили, потому что это было слишком больно. Малейшее слово о ней представляло собой драгоценное проявление доверия.

– А это тяжело?

– Да. – Он ностальгически улыбнулся. – Но не так тяжело, как я думал. «Дача» была бы скучной без детей… Давай работать.

Мы одновременно развернулись и пошли, Василий упирался ладонью в мою поясницу, словно подталкивая к нашему столу.

Мы усердно взялись за дело, хоть нам и приходилось отвлекаться на Роми, постоянно вьющуюся вокруг нас. Василий удивил меня своим терпением, ни разу не проявил раздражения. Когда моя дочка задавала ему вопросы о том, что он делает или что читает на своем компьютере, он всякий раз отвечал ей по-русски, что приводило ее в восторг, а мне действовало на нервы, потому что я ничего не понимала. Шарли по собственной инициативе отправил нам официанта с обедом. Держа в поле зрения детей, я ела и одновременно работала. Время от времени я словно покидала собственное тело, чтобы понаблюдать за этой сценой со стороны. Алекс и Роми поглощали свой обед вместе с нами, а я погружалась в иллюзорный, эфемерный мир, который просуществует совсем недолго. И молилась, чтобы это воспоминание продолжало греть мне сердце, когда все кончится. А это произойдет совсем скоро.

– Тебе пора? – Я заметила, как он покосился на часы.

Он посмотрел на Машины качели вдалеке и глубоко вздохнул. Это было его ответом. Я велела детям идти на маслобойню, пообещав, что позже они смогут вернуться к бассейну. Они подчинились, не споря. Роми поцеловала Василия в щеку, и я позавидовала дочкиной непосредственности.

– Теперь у тебя есть все необходимые данные? – забеспокоилась я.

– Раз в десять больше, чем требовалось… Вообще-то мы могли остановиться уже через пять минут после начала…

– У меня есть право на одно «почему»?

Он с удовольствием рассмеялся:

– В данном случае мне не трудно ответить… Потому что я давно мечтал о таком моменте…

Он снова вздохнул, набираясь храбрости, и взял свой ноутбук.

– Ладно, поеду. Боюсь, это надолго…

Я не могла поднять на него глаза. На меня накатывал страх. Я почувствовала, как он подошел, присел возле меня на корточки и, нарушая навязанные себе границы, схватил меня за руки.

– Эрмина, доверься мне.

– Хорошо…

Он погладил меня по щеке, встал и не оглядываясь ушел.

Нужно было идти на ресепшен и заниматься текущими делами, но я пока не могла. Я растерянно созерцала сад под палящим послеполуденным солнцем, которое жгло сильно, немилосердно, безжалостно. Клиенты старались спрятаться в тени, зонтики постоянно перемещались, словно по взмаху волшебной палочки. Меня всегда забавляли люди, которые стремились загореть любой ценой, но при этом плавились от жары и часто садились на ступеньки бассейна, чтобы охладиться.

Мое внимание привлекли Машины качели. В последние дни я редко ими любовалась. Как бы Маша реагировала на то, что происходит? Как бы она ко всему этому отнеслась, если бы узнала? Я никогда не говорила с ней о Василии. От застенчивости, от робости и еще оттого, что я всеми силами старалась спрятаться от воспоминаний о нем, о том, что он пробудил во мне тогда, когда я не верила в любовь. Зачем ворошить прошлое? Что сделано, то сделано. Я создала семью с Самюэлем, Василий живет на другом конце света. К тому же речь шла о Машином сыне… Да, я так никогда и не призналась ей, что Самюэль не первый, кто заставил биться мое сердце… Но к чему об этом сожалеть? Я была уверена, что она и так все знала, но предпочитала уважать мое молчание и мою тайну.

Внезапное появление Шарли прервало мои размышления. Он сел рядом и протянул мне стакан лимонада собственного изготовления.

– У тебя будет обезвоживание… давай пей!

Он был прав, я оцепенела от жары.

– Василий куда-то ушел?

– У него встреча по поводу «Дачи». Ничего больше не могу сказать – мне неизвестно, что он планирует.

– Наконец-то нам сообщат, что нас ждет… Если честно, я все меньше беспокоюсь. Сомневаюсь, чтобы он выставил нас за дверь.

– Я тоже, – улыбнулась я.

– Ладно, но я надеюсь, он не загонит нас какой-нибудь гостиничной сети. Можешь представить нас в фирменной униформе?

Серьезность темы не помешала нам расхохотаться. Поскольку ничего конкретного я не знала, то не стала говорить и про данное мне Василием обещание, что все будет хорошо. Само по себе оно мало что значило.

– Зачем он ждал, пока пройдет праздник?

– Не специально, по-моему. Просто ему скоро лететь в Сингапур, вот он и ускорил процесс.

Отчасти так оно и было.

– Ох… он уезжает… опять…

Я отвела взгляд. Он довольно долго что-то бормотал себе под нос, как будто боялся произнести это вслух. А потом все же решился:

– Вчера вечером я как будто совершил прыжок в прошлое, и, подозреваю, я там побывал не один.

Он нагнулся и вытянул ко мне шею, чтобы привлечь мое внимание. Я ему смущенно, почти робко улыбнулась.

– Сейчас я кое-что тебе открою, Эрмина. До сих пор у меня как-то не получалось… Когда я сюда приехал, по степени зажатости и наивности во всем, что связано с любовью, мне не было равных.

Я засмеялась. Я и сейчас прекрасно помнила Шарля с его угловатыми аристократическими манерами, терявшего дар речи, если надо было обратиться к девушке.

– Когда накануне его отъезда я увидел, как вы танцуете, я понял, что такое любовь и желание. От вас исходило сияние. Я был убежден, что он не уедет, останется ради тебя. Я ошибся, но еще долгое время думал, что он приедет за тобой и ты его дождешься… И снова ошибся… Но вчера вечером все смотрели только на вас. Вот почему я надеюсь, что на сей раз окажусь более прозорливым и он больше не уедет от тебя.

Признание лучшего друга перевернуло мне душу: чтобы выговорить эти слова, ему потребовались неимоверные усилия – Шарли так и остался застенчивым.

– Мне жаль тебя разочаровывать, дорогой Шарли, но вопреки всему, что ты видел и о чем догадался, и даже вопреки нашим с Василием чувствам, о которых ты с самого начала знал, он все равно уедет. Не спрашивай почему, у меня нет ответа. И не уверена, что когда-нибудь будет.

Мое серьезное и удрученное лицо убедило его, что я не шучу. Он притянул меня к себе:

– Я бы посоветовал тебе устроить ему хорошую взбучку, но не верю, что она принесет пользу.

Я расхохоталась. Какое счастье, что у меня есть Шарли, он навсегда мой свет в ночи.

Вторая половина дня прошла без Василия. Когда меня сменили на ресепшене, я забрала детей из бассейна. Они не упирались, радуясь, что мы немного побудем втроем. Неделя была напряженной и богатой событиями, а завтра вечером они уезжают к Самюэлю. Перед возвращением на маслобойню я зашла на кухню пожелать Шарли хорошего вечера и сообщить, что ничего нового нет. Проходя по двору, я наблюдала за дорогой, надеясь, что на ней появится автомобиль Джо. Зря я старалась идти как можно медленнее – чуда не произошло. Я ненадолго зажмурилась, поглубже вздохнула и велела себе отложить в сторону все, что не касалось Алекса и Роми. Мне нужно было зарядиться их присутствием на неделю. На маслобойне мы включили музыку, широко распахнули стеклянную дверь, и я постановила, что мы сядем с бутербродами на террасе – такие ужины обожали и они, и я. Это была наша маленькая тайна, которая никогда не должна была дойти до ушей Шарли. Ужин получился веселым, мы много смеялись, но не стали засиживаться допоздна. Им требовалось отоспаться после вчерашнего праздника – сегодняшняя ночь была короткой для всех.

Когда они легли, я вышла на террасу и устроилась на диване. Почти совсем стемнело. Я любовалась догорающим небом, следила за тем, как тьма по кусочку отвоевывает территорию. Через несколько минут наступит черная ночь. Я вспомнила первые вечера после моего переезда на маслобойню. Мне так никогда и не наскучило ошеломляющее зрелище стремительно исчезающего солнца.

– Терраса маслобойни – лучшее место, чтобы любоваться закатом, чувствуешь себя так, будто ты один в целом свете.

Я улыбнулась, не глядя на Василия, который вдруг волшебным образом материализовался рядом.

– Ровно то же мне говорил Джо.

Он подошел, я не шевелилась. Вчера он избегал заглядывать в маслобойню, а сейчас с любопытством всмотрелся внутрь.

– Отец нахваливал твой ремонт, но реальность превосходит его описания. Это настоящий рай.

– Спасибо… Я всегда опасалась, что ты будешь злиться на меня за то, что я приняла предложение Джо и Маши и перебралась сюда.

Он с раздражением закатил глаза:

– Когда я думал о тебе, я представлял тебя тут, в моем доме. Не скрою, было грустно, потому что я хотел быть вместе с тобой. Но я хотя бы знал, где ты находишься.

Он сел в кресло – ни совсем рядом, ни слишком далеко.

– В определенном смысле ты оставался здесь, – объявила я.

Он озадаченно нахмурился.

– Твои вещи, те, что ты не взял, уезжая… они так и лежат, аккуратно сложенные, и только я знаю, где они спрятаны.

Эта новость его поразила.

– Ты их не выбросила?

– Нет… Я сказала себе, что если ты однажды появишься, то, возможно, будешь рад забрать их. Ты счастливый – у тебя есть воспоминания…

Когда я нашла его вещи, я, конечно, не рылась в них, но все же заметила среди них талисманы, фотографии, письма, диски, книги, которые наверняка были дороги Василию, и тут я позавидовала ему, потому что у меня не было вообще ничего. Ничего, что напоминало бы о детских и подростковых годах. У меня и родителей не было. И дома тоже. А у него было все, но он по каким-то загадочным причинам отвернулся от этого. Я опять ужасно разозлилась на него за то, что он уехал. Джо и Маша очень мало рассказывали о сыне, а я не хотела их напрягать, стремилась оградить, защитить, не ковыряться в глубокой, так и не зажившей ране. После двухлетнего отсутствия он уже не приедет – все были в этом уверены. И все-таки я исходила из принципа, что памятные вещи бесценны, а потому спрятала их в коробки и отложила на всякий случай, а вдруг… Потом я о них забыла. Но иногда мое подсознание вдруг подавало мне знак, и я вспоминала, что они здесь, рядом. И тогда у меня щемило сердце. Я отгоняла эти мысли подальше, потому что они не имели никакого смысла.

– Можешь их выбросить, – предложил он.

– Воспоминания не относят на помойку, Василий! – Резкость моего ответа удивила его.

Я сразу смягчилась.

– В любом случае я на это не способна. Если хочешь, займись этим сам.

Он растянул губы в своей кривой усмешке, но вскоре снова стал серьезным. Я рассудила, что пора подтолкнуть его к разговору, хотя и чувствовала, как в горле стремительно образуется комок.

– Подозреваю, ты пришел ко мне в такое время не для того, чтобы поговорить о маслобойне и твоих вещах.

Он закрыл глаза и устало провел рукой по лицу.

– Ты права… лучше не тянуть и все тебе объяснить… Для начала придется поделиться некоторыми подробностями истории «Дачи».

Я спешно проглотила свое «почему», пока оно не выскочило изо рта.

– Я готова, слушаю тебя.

Он устроился поглубже в кресле, я инстинктивно съежилась. Сейчас передо мной откроется мое будущее и судьба «Дачи».

– Когда в пятницу пришли твои дети, я подменил тебя на ресепшене, и, вообрази, это оказалось более чем кстати – мне позвонили. Я бы без этого разговора обошелся, но в результате от него была польза, и очень важно, чтобы тебе это стало известно. Ты должна все знать. Позвонивший хотел купить «Дачу». Он предложил за нее очень большую сумму, потому что готов на все, лишь бы завладеть ею.

Я стиснула подлокотник, призывая на помощь всю свою волю, чтобы не взорваться, не завопить, не выкрикнуть свое возмущение несправедливостью. У меня мучительно заныло тело, сердце разрывалось, от меня по живому отдирали кусок. Кусок того, из чего я выросла. «Все будет хорошо», – издевательски заверил он. А теперь выясняется, что во владение «Дачей» вступит чужак. Василий продаст ее. Сбагрит, как надоевшую одежку. У меня защипало глаза, мне было нестерпимо больно. Убийственно. Василий же глаз не отводил, он принимал вызов. Но при этом испытывал такой же гнев, как я, и, как я, старался сохранить самообладание. Даже рассказ о случившемся выводил его из себя.

– Ты с ним знаком? – спросила я, сжав зубы.

Он кивнул, и презрение, отразившееся на его лице, настолько было на него не похоже, что даже шокировало меня.

– Сколько я себя помню, он всегда хотел «Дачу».

Этот человек был известен в здешних краях. Я никогда его не встречала, но мне было ясно, о ком говорит Василий, хоть я и не представляла себе, какое отношение он может иметь к «Даче». Ему принадлежало несколько отелей класса люкс, со временем их унаследуют трое его сыновей, а пока он всем руководил лично, как патриарх, как Джо. Вот почему он сам позвонил Василию. Этот выходец из семейства землевладельцев знал Джо с давних времен. Его семья имела виды на «Дачу», еще когда она была фермой. Этот человек так и не смирился с тем, что Джо стал ее хозяином – по его понятиям, «задаром». Потом он принялся подражать Джо и Маше, открыв собственные гостиницы. Он даже получал за них награды и премии на конкурсах, в которых, впрочем, Джо и Маша никогда не участвовали, потому что им было наплевать. И тем не менее он все еще горел желанием заполучить то, что создали Джо и Маша и что ему никогда не достанется – магию этого места. Успеху Джо и Маши завидовали многие. Благодаря своему исключительному расположению между Любероном и Ванту, «Дача» пользовалась известностью и признанием и обладала особой аурой. Невзирая на то что время шло, а гостиничный сектор испытывал трудности, «Дача» уверенно сохраняла свои позиции, она выстояла вопреки всему. Весть о смерти легендарной пары обошла все селения в округе и за ее пределами. Всем стало известно и о возвращении Василия в родные пенаты.

– Он регулярно наносил родителям визиты, далеко не всегда приятные, потому что главной его целью было надавить. Он считал и считает по сей день, что за деньги можно купить все. Тебе легко представить, как его принимал мой отец.

Все треволнения и роившиеся в моем мозгу вопросы не помешали мне рассмеяться, потому что я сразу нарисовала себе в воображении картину не самого любезного приема, который Джо оказал бы любому, кто осмелился претендовать на его «Дачу». Я бы с радостью поприсутствовала при такой сцене. Зрелище должно было быть увлекательным.

– Я никогда его не видела. Твои родители ни разу не упоминали о нем при мне.

Услышав это, он не стал скрывать своего одобрения и продолжал с иронией в голосе:

– Ничего удивительного… В последний раз мы с отцом сами поехали к нему, требуя, чтобы он раз и навсегда прекратил нас доставать. Он воспользовался смертью Эммы… Посмел заявиться на поминки. Я был слишком пьян, чтобы реагировать, а мать помешала отцу устроить скандал. При этом все понимали, зачем он здесь. Он по-хозяйски осматривался, как будто уже был в своих владениях. Он приезжал и назавтра после похорон, и в последующие дни. Был убежден, что родители сдадутся, не смогут оставаться в отеле после смерти сестры. – Он вскочил и заметался по террасе. – Отец предложил вместе отправиться к нему. В какой-то момент ситуация малость вышла из-под контроля…

То есть Джо познакомил сына со старым дедовским способом решения проблем – как пристало мужчинам, посредством кулаков. Василий рассказывал, а я не отрывала от него глаз. На его лице отражалась борьба, но он тем не менее держался прямо, уверенно, гордо и выглядел, возможно, еще более впечатляюще, чем его отец. Джо был воплощением необузданности в чистом виде. У Василия эта неистовая сила проявлялась более изощренно, он действовал более расчетливо, более обдуманно и, быть может, более опасно. Как он сумел отречься от того, чему его научили, от образа мыслей, внушенного с детства, и стать добропорядочным прагматичным бизнесменом на другом конце света? Что его побудило к этому? Когда я видела его таким, как сегодня вечером, да и вообще с тех пор, как он вошел в роль хозяина «Дачи», мне было трудно представить этого человека в нынешнем его окружении.

– Я по сей день испытываю некоторую гордость, хоть и не должен бы.

Ехидное удовлетворение, написанное на его лице, не оставляло сомнений в том, насколько ему понравилось случившееся.

– Я отделался несколькими сломанными ребрами и разбитой бровью, но гораздо серьезнее была пара пощечин, которые я схлопотал от матери, когда пришел домой… Именно они причинили мне самую большую боль. Она уже потеряла дочь и не хотела потерять еще и сына…

Мне не составило труда вообразить эту сцену: Маша устраивает разгромную выволочку сыну, которому вот-вот должно стукнуть двадцать пять.

– Спасибо тебе, теперь я знаю, что с тех пор они притихли… Но в последние дни опять зашевелились.

– Это и была твоя сегодняшняя встреча?

– Одна из встреч. И я никого не бил, если тебя это беспокоит… Я повзрослел, хотя не скажу, что у меня не чесались руки, но я с тех пор поумнел…

Он бросил на меня веселый и не лишенный самодовольства взгляд и вдруг умолк. Пауза долго не продлилась.

– Я хотел лишь посмотреть им в глаза и сказать, что им следует оставить нас в покое раз и навсегда.

Его поведение вдруг изменилось. Появилась некая торжественная серьезность. И волнение, которое я не сумела расшифровать. Он прикрыл глаза, словно хотел перестроиться или набраться храбрости. Я была в тупике, сердце колотилось как безумное; я потянулась к нему и положила руку на его ладонь. Он поднял голову и буквально пронзил меня напряженным взглядом. Я застыла.

– Если быть с тобой совсем честным – а я должен, – я объяснил им, что у «Дачи» уже есть новый владелец.

Я отпрянула, его слова обожгли меня.

– Ааа… ты продал ее кому-то другому.

Я заговорила быстро-быстро, молчание было недопустимо, иначе я сломаюсь. А я не хотела этого. Я сильнее. Обязана быть сильнее. Он притянул меня к себе и сжал в ладонях мое лицо.

– Эрмина, это ты… Ты новая владелица. Я поехал, чтобы объявить им это. А всю историю я тебе рассказал, чтобы ты не удивилась, если они вдруг заявятся сюда. Правда, я предупредил их, что ты опаснее моих отца и матери, вместе взятых, и будешь защищать «Дачу» как зверь.

Я старалась высвободиться, но не могла. Я боролась с подступающими рыданиями и злостью, на что уходили все мои последние силы.

– Ты не должен был им такое говорить! Это невозможно, Василий… Если бы я могла, ты догадываешься, что… Но у меня нет средств, даже если я влезу в долги на всю оставшуюся жизнь и повешу эти долги на своих детей и внуков, я все равно никогда не сумею выкупить у тебя «Дачу».

Он мягко улыбнулся:

– Плевать мне на деньги, они мне не нужны. Я обратился к доброму старичку нотариусу, который работал с моими родителями. Он уже несколько дней выясняет, как это лучше оформить. Я немало времени проторчал в твоем кабинете и нашел все твои деловые и банковские документы – надеюсь, ты простишь мне, что я рылся в твоих бумагах. Я все ему передал. Он сейчас готовит договор, чтобы это было бесплатно или почти бесплатно и абсолютно законно – мы постараемся обойтись без методов моего отца. Но если без них никак, мы и к ним прибегнем… Когда я уеду, ты будешь единственной владелицей «Дачи». Потом сможешь завещать ее Александру и Роми.

По моим щекам потекли слезы.

– «Дача» должна оставаться в твоей семье.

– Ты часть нашей семьи. Для моих родителей, для меня. И – я знаю, что могу говорить от ее имени, – ты была бы членом семьи и для моей сестры. Она бы согласилась со мной, я целиком и полностью убежден в этом.

Василий снова улыбнулся мне. Он был уверен в себе и в своем решении. Поток эмоций швырял меня из стороны в сторону, я боялась поверить. Неужели это действительно происходит со мной? Однако прикосновение его рук, его аромат, плавающий вокруг меня, ночные шумы и шорохи – все это было более чем реальным. Я действительно проживала этот момент наяву. Я существовала. У меня была семья, я была членом семьи. Я принадлежала к семье, к клану. Я стремилась к этому всю свою жизнь. И семья моей мечты приняла меня, сделала одной из своих.

– Ты как будто все еще не взяла в толк, что уже много лет «Дача» держится на тебе и ты бы не могла делать свою работу лучше, даже если бы родилась здесь. Она твоя. Ты – это она. Я понял это в день своего отъезда двадцать лет назад. Когда я увидел тебя у окна… Вы с ней уже тогда были единым целым, хотя ты и приехала совсем недавно.

Я еще боролась за то, чтобы избежать страдания, которое мне не по силам. Если я хоть на мгновение поверю, что я здесь у себя дома, что «Дача» моя, что никто не разлучит меня с ней, а потом окажется, что это не так, то я буду уничтожена. И уже не поднимусь.

– Сомневаюсь, Василий, что ты правильно оцениваешь эффект своих слов.

– Абсолютно правильно оцениваю, поверь мне. Я откровенен и искренен с тобой. Ты здесь у себя дома, Эрмина. «Дача» – это и есть твой дом.

Иными словами, он обо мне все знал. Маша выдала мои тайны… но я не сердилась на нее за это. И в выражении лица Василия не было даже намека на жалость, оно светилось любовью и доверием. Девочка, прятавшаяся в глубине моего существа, наконец-то была в безопасности, как и мои дети до конца их дней. У нее, у них, у меня, у всех у нас есть где-то корни. Все мои оборонительные сооружения рассыпались, я прижалась к нему, он крепко-крепко меня обнял. И позволил вволю выплакаться. Я плакала от облегчения, от счастья, от страха из-за свалившейся на меня ответственности, от сознания, что я существую, что я больше не пустое место, что я женщина и мать. И в то же время я чувствовала какую-то смутную, глухую, подспудную грусть, с которой не только не могла справиться, но даже толком не могла ее распознать. Откуда она взялась? Отчего она? Усталость, неуправляемые, мощные, сокрушительные эмоции мешали мне правильно проанализировать, что именно меня волнует, что на меня давит, не позволяет радоваться осуществлению мечты всей моей жизни. Что-то опять от меня ускользало. Но слабость подкосила меня, и я понемногу погружалась в мягкую туманную мглу. Ноги почти не слушались. Василий поднял меня и понес, моя голова упала ему на шею, я была в его руках словно тряпичная кукла, и мне едва удавалось удерживать глаза открытыми.

– Тебе нужно поспать, ты совсем вымоталась, – шепнул он.

Он вошел в маслобойню, постоял пару секунд на пороге, пробежал взглядом по комнате:

– Твоя спальня должна быть там.

Он без малейшего колебания двинулся в правильном направлении, уложил меня на кровать, накрыл простыней и долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Мне хотелось воспротивиться усталости, притянуть его к себе, потребовать, чтобы он остался со мной, но я с трудом смогла лишь уцепиться за его руку и переплести его пальцы со своими.

– Спи. Теперь все будет хорошо.

И перед тем как я окончательно провалилась в сон, мне почудилось, что я ощутила на губах его поцелуй.

Глава пятнадцатая

Назавтра я пришла на работу, по-прежнему не до конца все осознавая. Василий сидел на ступеньках крыльца, улыбался и ждал меня. По сравнению со вчерашним днем он выглядел отдохнувшим. Что это – облегчение, избавление от тяжкого бремени? Я села рядом с ним, как можно ближе, и запретила себе класть голову ему на плечо.

– Я уже в порядке, – объявила я.

Что не было полной правдой. Вопреки счастью – неоспоримому, – оттого, что меня не разлучат с «Дачей», я потеряла ориентиры в своей новой реальности. Имелся и более личный нюанс: мне трудно было совладать со смутным воспоминанием о его губах, касающихся моих.

– Ты мог бы вчера остаться со мной.

Он покосился на меня:

– Я очень хотел остаться. Поверь, уйти от тебя было пыткой.

Он еще чуть-чуть придвинулся ко мне, наши лица почти соприкасались. Не важно, что было вокруг и кто мог нас увидеть, застать врасплох, все равно каждый проведенный рядом миг делал наше желание еще более острым. Он погладил мою щеку, дотронулся до губ.

– Такой же пыткой, как сейчас, когда я не могу тебя поцеловать.

Он прикрыл глаза и задержал дыхание, стараясь совладать с собой, а мое дыхание участилось. Потом он резко встал.

– Давай сменим тему, если не возражаешь, – попросил он.

– Да, имеет смысл, – ответила я суше, чем намеревалась. – Я уже почти готова спросить тебя, почему… Или это по-прежнему под запретом?

То, что он делал для «Дачи», никак не устраняло сумеречные зоны, и я не была уверена, что долго вытерплю, не требуя ответов на свои вопросы. Он молчит, чтобы защитить нас, утверждал он, но защитить от чего?

– О чем ты собирался со мной говорить? – Я снова пошла в атаку через несколько секунд, которые понадобились мне, чтобы успокоиться.

Он неохотно улыбнулся.

– Надеюсь, ты не рассердишься, что я прекратил страдания Шарля, который только что был здесь. Бедняга почти боялся поздороваться со мной, ну, я и сообщил ему, что ты становишься хозяйкой этого места.

Я тоже встала, хотя у меня подгибались ноги.

– Ой… Значит, это все-таки правда?

Его лицо разгладилось, похоже, ситуация забавляла его.

– Да! Сегодня днем я снова поеду к нотариусу, чтобы ускорить дело.

– Уже?

– Я тебе говорил, что не стоит тянуть… и я по-прежнему так считаю, с каждой минутой мне даже хочется этого больше и больше, вопреки всему, что из этого вытекает.

Можно не уточнять. На моем прекрасном будущем расплылась жирная клякса – это будущее омрачалось его отъездом. Вот она, причина грусти: мое владение «Дачей» и его отъезд неразрывно связаны. Я решила, что неразумно следовать за переменами в настроении и предаваться печалям, застыв посреди двора.

– Извини, мне нужно к Шарли.

Я отступила на несколько шагов, но продолжала смотреть на него: он был огорчен. Я развернулась и убежала на кухню. Он не попытался меня догнать.

Я толкнула тяжелую дверь и проникла в логово своего лучшего друга.

– И что теперь, я должен называть тебя хозяйкой? – воскликнул Шарли.

– Не болтай глупости!

– Я так рад за тебя, ты заслужила. Но, не стану скрывать, я рад и за нас. Подозреваю, что ты не выставишь нас за дверь!

– Вы с Амели нужны мне, вы же всегда будете здесь? Не уйдете?

– Конечно нет! Мы вместе пришли, Эрмина, вместе и уйдем!

Я взволнованно обняла его:

– Спасибо, Шарли.

Дрожащий голос выдал меня.

– Да в чем дело?

– О, так много всего… Я все же побаиваюсь, что не справлюсь… и еще…

– Еще Василий? – спросил он шепотом, как будто опасаясь моей реакции.

– Да…

– Я уверен, что в конце концов у вас с ним все будет хорошо.

Я отпустила Шарли и нашла в себе силы улыбнуться ему. Не стану я отравлять его радость, такую понятную, естественную, которую я должна была бы полностью разделить с ним. Почему все так странно складывается?

– Ты прав! За работу!

– Слушаю и повинуюсь!

Я заставила себя засмеяться и сбежала с кухни.

Василия я нашла у бассейна, и мы, оба одинаково истерзанные, долго молчали, стоя рядом. А потом взялись за работу. Все утро нам было трудно разговаривать. Наш обмен обрывочными репликами касался только конкретных деловых вопросов. Чувствительных тем мы избегали. Его отъезд. Мы. Как и в дни, предшествовавшие большому летнему празднику, он курсировал между своей сингапурской работой в кабинете и управлением «Дачей» бок о бок со мной. Мне хотелось надавить на него, пусть скажет, что у него на душе, что он скрывает. Я сердилась, но не могла не наблюдать за ним исподтишка, и пока он был здесь, я наслаждалась его присутствием.

Ему доставляло удовольствие заниматься делами «Дачи». Почему он предпочел расстаться с родительской гостиницей? Он говорил, что она у меня в крови, но я не одна такая. У него она тоже в крови. Я это видела, видела собственными глазами с первой минуты его возвращения. «Дача» так же делала его счастливым, как и меня, он был здесь у себя дома. Все подталкивало его к тому, чтобы остаться, больше не уезжать. Целиком поглощенная новостью, которую услышала вчера вечером, и ее гипотетическими последствиями, я не успела задуматься о том, что такое для Василия продажа мне «Дачи». И дело не в том, что он отдавал ее именно мне, а в самом расставании с ней. Это означало потерю того, что связывало его с родителями, с сестрой, с прежней жизнью, со своей историей. Зачем такие крайние меры? Даже если он уедет, я могла бы и дальше управлять отелем для него, мне не нужно было становиться владелицей, он мог сохранить «Дачу» за собой, а заодно и связь со своей землей и корнями, раз уж ему посчастливилось их иметь. Но нет, он предпочел перерезать пуповину, соединявшую его с этим местом, к которому он был накрепко привязан несмотря на более чем двадцатилетнее отсутствие.

Около часа дня я услышала во дворе голоса Алекса и Роми. Я велела им прийти на террасу ресторана к обеду. Их пунктуальность или, вернее, их желудки, изнывавшие от голода, развеселили меня. Я взяла с собой мобильный телефон ресепшена и вышла к ним во двор. Отсутствие рядом со мной Василия явно не обрадовало дочку. Увидев, что я одна, она уперла руки в бока и нахмурилась:

– А Вася не будет с нами есть?

– Не знаю, сбегай предложи ему, если хочешь. Он в кабинете.

Она испарилась, не дав мне времени передумать, а через несколько минут победоносно вернулась, таща Василия за собой.

– Твоя дочка была настойчивой.

– Правильно сделала.

Он сбежал по ступенькам крыльца, Роми отпустила его и помчалась вперед, а он дотронулся ладонью до моей спины и наклонился ко мне:

– Прости, что мучаю тебя.

– Давай радоваться украденным минутам.

За весь обед я не проронила ни слова, потому что разговор шел на русском. Я не обижалась, поскольку даже Алекс преодолел свое недоверие к Василию и разговаривал на Машином языке, причем отлично, судя по восхищенной реакции собеседников. Я наслаждалась, слушая язык, говорить на котором не умела, но который давно полюбила: мне нравились его интонации и звучание, напоминавшие о Маше, а теперь еще навсегда связанные с Василием. Я смотрела на них троих, точнее, я пожирала их глазами. Хотела запечатлеть эту картину в памяти, в сердце. Привязанность моих детей к Джо и Маше с легкостью распространилась и на Василия, словно он был их частью – что, кстати, чистая правда. Комок стоял у меня в горле весь обед. Сидевший рядом Василий наверняка это заметил. Он несколько раз нарушал границы, которые сам для нас установил, и гладил под столом мою ногу – его жест был одновременно подбадривающим и властным. Я трепетала и пребывала в смятении.

А потом нам подали кофе, и тут Василий понял, что опаздывает.

– Надо идти, нотариус уже давно ждет меня.

– Тогда поторопись.

– Мы увидимся сегодня вечером? – Вопрос прозвучал почти робко.

Я ответила улыбкой и прочла на его лице облегчение. Он быстро вышел из-за стола и направился в кабинет за сумкой. В тот момент, когда он выбежал из отеля, я сообразила, что он, скорее всего, уже не встретится с детьми.

– Алекс, Роми, попрощайтесь с Василием. Его, возможно, еще не будет, когда вы уедете.

Мы все быстро вскочили, и я позвала его, когда он уже садился в машину Джо. Мы помчались к нему, он улыбался, наша бегущая троица его забавляла. А я в полной мере проживала эту утопическую сцену, которая, однако, оставляла на сердце рубцы.

– Подожди минутку, – попросила я. – Дети хотят с тобой попрощаться.

Он удивленно сдвинул брови.

– Ну да, папа скоро приедет за нами, – пояснила Роми.

Василий отшатнулся, его лицо замкнулось. Как будто он от полного счастья переместился в зону мучительной боли. Что с ним такое?

– Ты продолжишь учить нас русскому, когда мы на следующей неделе опять будем жить здесь? – спросила дочка.

Он с усилием сглотнул слюну и постарался заговорить.

– Niet, solnyshko, – ответил он, назвав ее тем же ласковым словом, что и Маша. – Когда вы вернетесь, я уже улечу.

Уже?

– Почему? Разве ты не остаешься здесь?

– Нет… я улетаю в Сингапур, я тебе уже объяснял, что живу там.

– Маме будет плохо без тебя. Но ты же еще приедешь?

Василий оставил ее вопрос без ответа. Она бросилась к нему, принялась целовать, изо всех сил цеплялась за него. Он ласково погладил ее по волосам, усердно стараясь не встречаться со мной взглядом, а потом переключил внимание на Алекса:

– Zabot’sia o mame, beregi mamu!

Я, естественно, ничего не поняла, но серьезность сына наводила на мысль, что Василий говорит обо мне, к тому же мне было знакомо русское слово мама.

– Dayu slovo, Vassia.

Скрепя сердце Роми отпустила Василия. Он сел в машину, надел темные очки, закрыл дверцу. Он снова забаррикадировался. Помахав детям в последний раз, он вымученно улыбнулся им и тронулся с места. Роми посылала ему воздушные поцелуи, пока внедорожник не скрылся.

– Я буду скучать по нему. – Ее голос дрожал.

Дочка прижалась ко мне.

– Я знаю, птичка… я тоже. Алекс, что он тебе сказал?

– Попросил заботиться о тебе, он хочет, чтобы я тебя берег.

– Ты и так уже это делаешь, родной мой.

Я обняла сына и держала его крепко-крепко, чтобы не расклеиться. Василий не ответил Роми, потому что не хотел ее огорчать, но мне вдруг все стало ясно. Только что я отдала себе отчет в главном смысле продажи «Дачи». Он продал мне гостиницу, чтобы разорвать все связи с ней. Он никогда не вернется. Ничто больше не держало его здесь, у него не осталось никаких причин для возвращения. Он избавился раз и навсегда от всего, что его мучило. Освободился. Потому что «Дача» наверняка его мучила, угнетала так или иначе, раз он принял такое решение. Скоро он окончательно распрощается с ней. И окончательно распрощается со мной. Через несколько дней он уедет, и я буду твердо знать, что больше никогда его не увижу.

Днем благодаря работе я не слишком активно пережевывала свои грустные мысли. Еще немного, и я бы забыла, что у нас сейчас пик сезона и надвигаются длинные выходные по случаю 15 августа[8]. Впрочем, на наших клиентов можно было положиться – они не преминули мне об этом напомнить, и я мысленно поблагодарила их за то, что теперь моя голова оказалась забита повседневными хлопотами.

Самюэль приехал около шести. Дети ожидали его на ресепшене, рядом со мной. Он был не в рабочей одежде, но все равно не вошел в холл. В последние недели он здесь не появлялся. Раньше такого не бывало, мы встречались гораздо чаще. Дети побежали к нему, Роми с криками восторга повисла у него на шее. Я взяла их сумки и спокойно подошла. Самюэль сразу же спустился по ступенькам крыльца с Роми на руках, как будто подчеркивал, что ноги его в отеле не будет.

– Здравствуй, – сказала я.

– Здравствуй, Эрмина.

Он тоже прятал глаза за темными очками. Однако пятнадцать лет совместной жизни помогли мне прочесть его настроение по лицу. И я поняла, что он нервничает. Поставив Роми на землю, Самюэль попросил детей забрать у меня вещи и отнести в пикап.

– Как прошла неделя?

Он говорил сухо, торопливо, показывая, что не намерен тратить время.

– Прекрасно. Правда, они немного устали, поздно ложились из-за большого летнего праздника.

Из безразличного его лицо сделалось злым.

– Похоже, в этом году он особенно удался, – колко и язвительно заметил он. – Вчера в полдень в «Кафе у почты» только его и обсуждали.

Откуда такая агрессивность? После нашего расставания он на этих праздниках не появлялся. В этом году у меня было еще меньше оснований приглашать его. Может, Самюэль услышал пересуды обо мне и о Василии? Было бы о чем судачить… Мне тут же пришел на ум его скорый отъезд, и я отвела глаза, чтобы скрыть тоску, но быстро взяла себя в руки.

– Клиенты и приглашенные были в восторге, а это главное. У нас все получилось, хоть и без Джо и Маши.

– Но их сын все еще здесь.

Это было утверждение. Я приподняла брови.

– Да, он пробудет еще несколько дней. Кстати, не удивляйся, если Роми заговорит по-русски. Она воспользовалась приездом Василия, чтобы продолжить занятия.

– Ты о чем? – едва не заорал Самюэль.

Он был вне себя.

– Чем это тебе мешает?

Он старательно подышал, чтобы успокоиться.

– Ничем. Абсолютно ничем. Ладно, если ты закончила свой отчет, попрощайся с детьми, поскольку я тороплюсь.

Я дошла с ним до автомобиля, не пытаясь анализировать его настроение. Долго целовала и обнимала Алекса и Роми, мне не хотелось их отпускать, мне было страшно оставаться без них. Они привязывали меня к реальной жизни, моей жизни, к тому, за что я сражалась.

– До следующей недели, – все же попрощалась я и собралась уходить.

Я не была уверена в том, что сейчас не заплачу, и совершенно не хотела грузить их своей обостренной сентиментальностью, необъяснимой для меня самой. Самюэль велел им садиться в пикап. Они усердно махали мне в окно. Я улыбалась им, как могла. Открывая дверь у водительского сиденья, их отец застыл на месте и уставился на дорогу, ведущую к «Даче». По ней ехала машина Джо. Самюэль, естественно, догадался, что это Василий. Он замешкался, не сел за руль. Самюэль столько слышал о Василии, что ему, надо полагать, было любопытно узнать, как он выглядит. Василий припарковался напротив и неторопливо вылез из внедорожника, а я стояла в стороне. Они сделали несколько шагов навстречу друг другу, вроде бы собираясь поздороваться. Однако остановились на некотором расстоянии. Это было странно. Несколько секунд, пока они всматривались друг в друга, как бы проверяя, кто не выдержит первым, превратились для меня в вечность. От них исходило необъяснимое напряжение. Потом они одновременно отвернулись. Василий пересек двор, не обращая на меня никакого внимания, а Самюэль сел в свой автомобиль и уехал. Что это сейчас было? Откуда такая враждебность?

Я не мешкая направилась к «Даче», твердо намереваясь все выяснить. Василий стоял в кабинете, опершись о стол, тяжело дыша и играя желваками. Мне показалось, что еще немного – и он начнет крушить все вокруг.

– Что с тобой?

Он вздрогнул, ненадолго прикрыл глаза, потом с деланым спокойствием обернулся ко мне:

– Все в порядке.

– Не морочь мне голову!

Его ладони медленно соскользнули со стола, он выпрямился и размеренным шагом подошел ко мне:

– Все нормально, клянусь тебе. Просто…

Он натянуто улыбнулся:

– В понедельник подписываем документы.

Я отшатнулась, моментально забыв о Самюэле.

– В понедельник утром. Рано утром, чтобы быть точным, – продолжил он. – Так что тебе надо договориться о подмене.

– Погоди, как-то все слишком быстро! Почему?

Глубокий вдох, чтобы набраться храбрости. На ногах я стояла твердо, но сердце колотилось.

– В среду мне надо быть в Сингапуре, последний срок. Сразу после подписания я уеду в Марсель, мне удалось подыскать пересадку в Париже, и я не могу на нее опоздать.

Он все подготовил. Все организовал. В понедельник. Он уезжает в понедельник. Меньше чем через три дня я попрощаюсь с ним навсегда. Но стану владелицей «Дачи». Почему же воплощение мечты всей моей жизни сопровождается такой безмерной печалью? В глубине души я надеялась, что он объявит, что передумал, и не уедет. Но у него там своя жизнь. Все призывало его в Сингапур, а через несколько лет он окажется где-то еще. Он дал себе передышку, освежил свои чувства, а теперь перевернет страницу. Я окончательно и бесповоротно лишена права получить все. Мирно и не опасаясь за завтрашний день, жить и работать здесь, и чтобы рядом со мной был человек, которого я люблю. Или я требую слишком многого? Судя по всему, да. Такова моя судьба – все, кого я полюбила, покидают меня. Мать. Самюэль. Джо и Маша. А теперь Василий. Наверное, на мне проклятие. Я резко развернулась – не хотела, чтобы он увидел мои слезы, которые мне было не под силу остановить. Он придержал меня, не дав сбежать, обнял за талию, прижался к моей спине, а я втянула голову в плечи, потому что мне было страшно. И это был глубинный страх, пришедший из далекого прошлого.

– Прошу тебя, Эрмина. Прости, у меня нет выбора.

Не хочу я больше слышать эту фразу. Нет выбора! Выбор есть всегда. Никто не заставлял его почти насильно продавать мне «Дачу». Никто не мешает ему любить меня. Никто – кроме него самого.

Он обнял меня еще крепче, он весь дрожал. Уткнулся носом мне в шею. Я сжала зубы, чтобы не заорать, и уставилась прямо перед собой неожиданно сухими глазами.

– Василий, отпусти меня, сейчас же отпусти. Мне надо работать. Я должна заниматься отелем.

Не сразу, но он все же сдался и медленно отодвинулся от меня.

Вечером все было так же, как утром. Зачем он с таким упорством продолжает выкладываться ради «Дачи»? Ему больше не нужно притворяться. К тому времени, когда пора было идти домой, я наконец решилась: не отпущу Василия, пока он не объяснит мне, что его гложет, что удерживает нас на расстоянии друг от друга. Единственный способ вынудить его признаться – приставить нож к горлу. Отель погрузился в сон, Шарли только что закрыл ресторан и ушел. Я слышала, как он прощался во дворе с Василием. Мы остались одни. Я включила Машин ночник, взяла сумку, где лежал мой фонарик, и вышла во двор, готовая выдать ему все, что накопилось, а потом уйти спать. Он метался как лев в клетке, но, увидев, что я спускаюсь с крыльца, резко затормозил. Я подошла к нему, мой настрой его обескуражил. Думаю, со стороны я выглядела сильной и гордой, однако внутри у меня бушевало настоящее землетрясение.

– Я не поеду в понедельник к нотариусу. Я этого не хочу.

Смысл заявления был для него ясен, но он отказывался принимать очевидное.

– Чего ты не хочешь?

Он не облегчал мне задачу.

Иди до конца, Эрмина, рискни.

– Я не хочу «Дачу». Оставь ее себе. Я не подпишу договор.

Василий, сильный мужчина, умеющий руководить и не приученный слышать отказы, дрогнул. Мне было тяжело причинять ему боль. Весь его облик буквально кричал о страдании. Но я не сдалась и сделала еще шаг к нему, стремясь показать, что отвечаю за свои слова и он не испугает меня. Я дотронулась до него, ощутив ладонью ткань его рубашки.

– Почему, Василий? Почему?

Я швырнула ему в лицо это «почему». Я поймала его взгляд и не отпускала, не оставляя сомнений в том, что нет такой силы, которая заставила бы меня выполнить его просьбу, его требование – позволить ему сбежать, не брать на себя ответственность. Мы надолго замолчали, он не признавал себя побежденным. Я с досадой пожала плечами и направилась к маслобойне. Я успела пройти не больше десяти метров, когда Василий схватил меня за руку.

– Ты хочешь знать? – выкрикнул он. – Ты действительно хочешь знать?

Теперь в ярости был он. Молча и грубо он потащил меня в библиотеку и закрыл за нами дверь. Кивком предложил сесть на кушетку. Стиснутые зубы, с трудом обуздываемый гнев – вот что я видела. Он открыл окно, вдохнул густой ночной воздух. Как выяснилось, в загашнике Джо еще оставались бутылки. Василий налил себе и выпил залпом, словно готовясь к бою.

– Ты уверена, что хочешь?

Я испугалась того, что сейчас услышу. Но поздно было раскаиваться в своем решении или бежать.

– Да.

Василий предпочел бы, чтобы я отказалась. Он надолго закрыл глаза, сосредоточился, заново погрузился в воспоминания, которыми не желал делиться.

– Он действительно ничего тебе не сказал?

– Ты о ком?

Он внимательно посмотрел на меня, и я догадалась, что любовь ко мне, в которой я не сомневалась, борется в нем с болью, глубоко въевшейся в его плоть и кровь. Очередной долгий вдох, чтобы собраться с духом.

– Самюэль.

– А он тут при чем?

– Последний раз, не считая сегодняшнего дня, я видел Самюэля на похоронах Эммы.

– Но это же невозможно!

Мне как будто затянули петлю на шее.

– Я все тебе расскажу, Эрмина, – пообещал Василий спокойным голосом, слишком спокойным, пожалуй. – Начиная с самого детства и включая события двадцатилетней давности. Я буду говорить об Эмме… Я не стану ничего сглаживать и не буду тебя обманывать. Было много счастья, но и столько же несуразностей… Я бы очень хотел избавить тебя от этого…

Я окончательно потерялась и перестала что-либо понимать. Я приготовилась погрузиться в неизвестную мне историю, в которой, однако, так или иначе сыграла какую-то роль, сама того не подозревая. Это была история отца моих детей, Джо и Маши – их я любила, как отца и мать, – Эммы, которую я никогда не видела, но которая всегда незримо присутствовала, и мужчины, в которого я была влюблена двадцать лет.

Глава шестнадцатая

Он расслабился, лицо его стало спокойным, он словно избавился от всего, что так долго держало его в тисках. Больше он не сбежит, не увильнет, потому что, потребовав от него ответа, я как будто предоставила ему карт-бланш – он получил от меня право выложить все без утайки. Все, что он скрывал до сих пор. К моему великому удивлению, Василий широко улыбнулся. Он был взволнован, взгляд терялся где-то вдали, в нем читалась знакомая Машина меланхолия. И ностальгия Джо.

– Мне, в отличие от тебя, повезло: у меня было чудесное детство. Чудесное, но не совсем обычное. Представь себе моих родителей, когда им было тридцать пять – сорок лет.

Он оживился. Я совсем растерялась, шок от того, что в эту историю был вовлечен Самюэль, еще не прошел, однако при мысли о молодых Джо и Маше я не удержалась от улыбки. Они наверняка были невероятно красивыми и совершенно не вписывались ни в какие каноны.

– Моей повседневной жизнью была «Дача», клиенты, праздники, – рассказывал Василий. – Здесь всегда толпился народ, и тусовка не прекращалась даже зимой, распорядка дня не существовало, все действия диктовались необходимостью обслуживания гостей и поддержания номеров в порядке. Усталость, бессонные ночи и похмелье никогда не мешали моей матери добросовестно выполнять свою работу. Появление ребенка не повлияло на их образ жизни. Я родился во время очередного праздника… Сколько раз родители забывали уложить меня спать?! Я засыпал на террасе, в ресторане, за стойкой ресепшена. Меня передавали из рук в руки, от стола к столу. Чтобы отправить меня на учебу, они дождались, когда возраст позволит мне пойти в коллеж[9], а до этого я полдня проводил, сидя на стойке и встречая гостей, и учил русский и французский одновременно. Если я был не с мамой, то сопровождал отца в его разъездах и за работой – там-то я и выучился считать. Или же путался в ногах у Габи на кухне. Для них школа жизни была гораздо важнее общеобразовательной… Я болтался по «Даче», я был свободен, им всегда было известно, где я, но они позволяли мне самому со всем разбираться. При условии, что я не буду совершать идиотские поступки, и я старался их не совершать, чтобы не навлечь на себя громы и молнии со стороны отца, у которого все же имелись некоторые принципы! Они хотели научить меня независимости, и это им удалось. Мама иногда присматривалась ко мне и констатировала, что я расту как на дрожжах. Я ими восхищался. С точки зрения маленького мальчика, каким я был, мои родители были потрясающими, необыкновенными, и они любили друг друга. Это был рай, волшебная сказка. Я очень быстро пришел к выводу, что хочу жить так же, как они. Это желание поселилось во мне и никогда меня не покидало.

Он вспоминал свое детство, и его глаза ярко блестели. Как несколько дней назад в сияющем огнями дворе, он готов был все отдать, лишь бы снова очутиться в том времени.

– Родилась моя сестра. Сначала я был слишком маленьким, чтобы отдавать себе отчет в серьезности ее болезни. Я воспринимал ее только как младшую сестричку, с которой можно разделить радости «Дачи». Она стала частью моего мира. Родители остепенились – ровно настолько, насколько необходимо, чтобы не подвергать ее опасности, но при этом хотели подарить ей такую же радость жизни, как и мне. Итак, мы продолжали жить, как раньше. Очень скоро мне захотелось им помогать, ведь они не могли быть сразу всюду, заботиться и об Эммином здоровье, и о «Даче». А я совершенно не желал, чтобы наша жизнь изменилась, я мечтал, чтобы всегда был праздник, гости, музыка и чтобы мои родители танцевали до упаду. В десять лет я уже знал, что делать, если у Эммы приступ: я потребовал, чтобы меня научили давать ей нужные лекарства, делать уколы и даже массаж сердца. К нему мне пришлось прибегнуть несколько раз… и я справился, у меня получилось…

Я никогда не задумывалась о влиянии Эмминой болезни на детство Василия. Мне это не приходило в голову. Но я и знала очень мало об Эмме и о нем. Об этой части своей истории Джо и Маша умалчивали… Какой же груз лежал на плечах маленького мальчика! Он тоже, как и я, повзрослел до срока, хоть и по другим причинам. У него были родители, но очень необычные… и он сделал заботу о сестре и ее здоровье своей обязанностью ради сохранения той жизни, которую любил.

– Александр и Роми так напоминают мне Эмму и меня! Твоя дочка кое в чем на нее похожа: Эмма так же болтала без остановки, как Роми, и, забывая о своем больном сердце, всюду носилась, танцевала, улыбалась, хохотала. Для меня сестра была крошечной нежной феей, которую я должен был защищать. У меня была только она. И мне этого хватало.

Его любовь к сестре бросалась в глаза. Когда он говорил о ней, у него менялось лицо, становилось открытым, но при этом очень грустным.

– Однако пришло время вести себя как все. Мои родители были вынуждены отправить меня в коллеж. Я туда не хотел. Утром первого учебного дня отцу пришлось лезть за мной на крышу, куда я забрался через чердак. Он за шкирку доволок меня до ворот коллежа и оставил там, чтобы я сам выпутывался, в качестве напутствия велев быть гордым и не бояться. Ты не представляешь себе, как долго тянулись первые недели. Я скучал, не видел никакой пользы от неподвижного сидения на стуле в классе, тогда как я мог сделать так много всего дома – побыть с Эммой, позаниматься с ней русским языком, если маме некогда, обслужить клиентов в баре у бассейна, привести в порядок номера. В результате я ничего не слушал и вел себя с учителями по-хамски. В наказание меня начали оставлять после уроков. Я просиживал в пустом классе часами, но скоро у меня появился товарищ…

Он замолчал и удрученно посмотрел на меня. Он огорчался не из-за себя, а из-за меня, я это чувствовала.

– Самюэль? – жалобным голоском пропищала я.

Он кивнул:

– Самюэль… мой единственный друг. Которого я вскоре стал считать братом. Тебе не нужно объяснять, кто он и как был воспитан.

Жестко, без капли фантазии, вот как его воспитывали. Я не могла говорить и просто кивнула.

– Однако вопреки различиям в нашем воспитании и образе жизни, мы очень быстро нашли точки соприкосновения. Он был веселым, всегда готовым к любым проделкам. Его все радовало, и он философски воспринимал родительскую требовательность.

Василий рассказал, как распахнул перед Самюэлем двери «Дачи», а Джо и Маша приняли его как родного и покрывали перед родителями. А Эмма, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте, повсюду следовала за приятелями. Джо и Маша не возражали, поскольку с этой парочкой Эмма была в безопасности. В моем мозгу мелькали разные картинки, и чаще всего в них фигурировал Александр, вылитый Самюэль в том возрасте, когда он познакомился с Василием.

– Мы вместе взрослели и открывали для себя жизнь: девушки, интрижки, попойки, драки. Никто никогда не видел нас поодиночке, друг без друга. Мы были как сиамские близнецы. За исключением высокого сезона, когда я вкалывал как псих здесь, а Самюэль работал садовником – уже тогда это было его страстью. Но даже это нас сближало. Нам было известно, что другие развлекаются, пока мы трудимся. Но нам было наплевать на других, потому что мы оба, и он и я, знали, чего хотим, и оба не сомневались, что делаем это ради нашего будущего, которое мысленно уже для себя выстроили. В этом смысле Самюэль добился своего, и я за него рад. У него все получилось. У него есть его оливковые деревья, его оливковое масло. Он мог часами рассказывать о своей мечте…

Грустная улыбка проступила на его лице, взгляд затуманился.

– А ты? – спросила я, хотя ответ был мне известен.

– Я… у меня была «Дача». Она была моей, для меня. Я буду владеть ею, когда родители покинут этот мир… Эмма никогда ее не хотела. Она ее, конечно, любила, но часто называла нас с мамой и папой сумасшедшими, вопила, что с нами нет никакого покоя. Это никак не было связано с ее слабым здоровьем, просто она мечтала о другом. Она очень рано расставила все точки над і, предупредив, чтобы мы не рассчитывали на ее работу в гостинице. Ей требовалась размеренная жизнь, как у всех, а главное, не как у нас.

Он засмеялся, заблудившись в своих воспоминаниях. Почему Джо и Маша никогда мне об этом не рассказывали? Еще одна загадка. Меня все сильнее трясло, я сжалась в комок, словно защищаясь от продолжения истории, о котором уже догадывалась. Но даже все понимая, я не могла в это поверить. Обман. Неужели все мои последние двадцать лет были сплошным обманом? Единственной правдой был стоящий напротив Василий, который, наконец-то заговорив, не собирался останавливаться. Он был весь в своей истории, в истории своей семьи. Я не отрывала от него глаз, он переходил от радостных воспоминаний о детстве, о взрослении рядом со своим лучшим другом Самюэлем – у меня это по-прежнему не укладывалось в голове – к отчаянию при мысли о том, что ему предстояло мне открыть. Сейчас подойдет черед катастрофы, которая неминуема.

– У меня было столько амбиций относительно «Дачи», – продолжал он, – что я прошел отбор в Школу гостиничного менеджмента Лозанны. Я метил высоко, чтобы отец мной гордился. Ты же знаешь, он никогда не учился в школе. Поэтому, до того как продолжить его дело здесь, я хотел предъявить ему нечто большее, чем аттестат о среднем образовании. Я усердно вкалывал в лозаннской Школе, да и развлекался тоже неслабо. Но главное, старался накопить как можно больше знаний, чтобы поднять «Дачу» на самый серьезный уровень. Сегодня для меня очевидно, что это смешно, что ей ничего больше не требуется… Она прекрасна такой, какая есть, а то, что ты делаешь, великолепно… Как только у меня появлялся хоть какой-то просвет в учебе, я приезжал сюда, потому что скучал по «Даче», по сестре, по родителям и Самюэлю. Эти четверо были моей жизнью. Я очень быстро заметил, что Самюэль все время проводит здесь, даже когда меня нет. Я попросил его заботиться об Эмме в мое отсутствие, и он с жаром это исполнял.

Василий замолчал и пристально посмотрел на меня. Он тянул с рассказом не ради создания напряжения, а чтобы пощадить меня. Я вытерла щеки, мокрые от беззвучных слез. С самого начала его истории, их общей истории, мои последние ориентиры рушились один за другим, и я догадалась, за которым сейчас очередь. Почему от меня всё скрывали? Почему никто не счел нужным рассказать мне о том, что всех их связывало? Я должна была задавать больше вопросов. Зачем я так скрупулезно соблюдала табу, окружавшее Эмму? Почему я ни разу не попыталась выяснить причину отчуждения между Самюэлем, с одной стороны, и Джо и Машей – с другой? Неужели я почуяла нечто, чего не смогу принять? Чего не вынесу? Неужели мне запрещал расспрашивать инстинкт самосохранения?

– Самюэль стал большой любовью Эммы, единственной, которая у нее в жизни была… Я всегда знал, что все кончится этим. Они были созданы друг для друга. Амбиции Самюэля всегда были проще моих, и я догадывался, что временами утомляю его, когда увлекаюсь, как мой отец… Он очень подходил Эмме: хорошо понимал ее, не боялся проблем с ее здоровьем, ему была известна ее уязвимость, и я не сомневался, что он будет заботиться о ней и оберегать ее. Я не торопил события – пусть созреют. Никогда не забуду день, когда Самюэль объявил, что Эмма – его любовь на всю жизнь. Он опасался, что я отвешу ему оплеуху. А я был счастлив за них, хоть и чувствовал себя бесконечно далеким от всяких там помолвок… С этого момента события развивались очень быстро, сестра не хотела терять время, которого у нее, возможно, оставалось не так много: она отдавала себе отчет в том, что ее жизнь может прерваться раньше, чем у других… Ни родители, ни я даже не думали останавливать их под тем предлогом, что Эмма еще слишком молода. Самюэль был членом нашей семьи… Они с Эммой собирались пожениться и создать собственную семью, если Эмме позволит здоровье. Когда я вернулся из Лозанны, отказавшись от всех предложений работы, Самюэль уже купил для них дом, который нужно было отремонтировать…

– В Руссийоне? – поперхнулась я.

– Да, Эрмина, руссийонский дом…

Все меня предали, обманули. Я им доверяла, и они этим воспользовались. Выходит, мне здесь больше нечего делать. Вот только мне сейчас недоставало сил, чтобы сбежать, забрать детей, крикнуть их отцу, что он лжец, и уехать так далеко, как только можно. Подальше от «Дачи». Но сначала я должна все узнать, даже если буду потом страдать.

– И что произошло?

Василий снова налил бренди и выпил одним глотком, как предыдущую порцию. Сжал виски, набираясь мужества. Конец истории был мне известен, смерть Эммы от меня не скрыли. Он поднял ко мне опустошенное лицо, но мне было так больно, что я не в состоянии была ему помочь. Мне хотелось обнять его, посоветовать обо всем забыть, пообещать, что все пройдет.

– Я был счастлив, Эрмина, ты себе не представляешь, как я был счастлив… Я жил здесь, мои родители гордились мной, Эмма и Самюэль купались в любви. Но сестричка беспокоилась о старшем брате.

Он подавил грустный смешок.

– Однажды она явилась сюда и пожаловалась, что мы видимся еще реже, чем когда я учился в Лозанне. Она хотела поехать погулять в Оппед-ле-Вье[10], и я согласился, хоть и ожидал, что буду подвергнут строгому допросу. Мы взяли отцовскую машину. С того момента, как папа пустил меня за руль – естественно без прав, – мы всегда ездили с ней выяснять отношения к церкви Нотр-Дам-д’Алидон над этой деревенькой. До нашего привычного места на горе надо было добираться пешком. Пока мы шли, Эмма не умолкала. Она была гораздо более зрелым человеком, чем я, и опасалась, что я в конце концов останусь в одиночестве в своем отеле. Поэтому она хотела, чтобы я познакомился с хорошей девушкой. Она говорила быстро-быстро по-русски: «Вася! Ты почувствуешь себя очень странно, когда это на тебя свалится. Готова поспорить, ты такой же, как папа: в твоей жизни будет одна женщина, единственная!» Она не ошиблась, Эрмина… Одна-единственная.

Я плохо видела его сквозь слезы, слезы сострадания и боли за него, слезы ужаса от того, что сейчас последует…

– Когда мы поднялись наверх, я заметил, какая она бледная, велел сесть, ругая себя, что не заставил ее идти помедленнее. Сначала она только рассмеялась… но… вдруг… ее лицо исказилось, стало как будто прозрачным. Я едва успел ее подхватить, не давая свалиться на землю. Я предпринял все хорошо мне известные действия, чтобы помочь ей дышать. Я кричал, звал на помощь, но по дороге нам не попалось ни одной живой души. Что за бред, идти туда в ноябре… Эммины глаза не отпускали меня, она уже была не совсем здесь, и она все понимала. Но не я. Я не мог. Я хотел помчаться за аптечкой, которую, как последний кретин, оставил в машине!

Его осаждали невыносимые картины, и он зажмурился, задышал быстрее, сжал кулаки. Я молчала, парализованная тем, что узнала. Почему Маша утаила это от меня? Василию понадобилось время, чтобы взять себя в руки и снова обратиться ко мне:

– Она не дала мне уйти к машине, боялась остаться одна… Она нашла в себе силы попросить меня поддержать Самюэля, помочь ему жить без нее. Я пообещал. Потом я поднял ее и понес вниз. За счет адреналина я добрался до машины не упав. Я говорил не умолкая, приказывал ей не покидать меня. Но было слишком поздно, и когда мы наконец очутились внизу, она уже ушла. Но я все равно старался, долго делал массаж сердца, хотел, чтобы она вернулась. Врачам скорой пришлось отрывать меня от Эммы…

Он встал, подошел к окну, подставил лицо ночному ветру и, все так же стоя спиной ко мне, продолжил рассказ. Он не мог остановиться, говорил и говорил. Выплескивал переполнявшие его эмоции. Ему нужно было дойти до конца. Ничто бы не заставило его замолчать, да и что я могла ему сказать? Какие слова в состоянии смягчить такое горе, утолить такую боль?

– Мой мир рухнул… После того как я потерял сестру, я потерял и Самюэля, которого считал братом. Для него я был единственным виновником смерти любимой. Он вычеркнул меня из своей жизни. Его горе было ужасающим, разрушительным. Он покинул наши края назавтра после похорон, не сказав мне ни слова. С тех пор и до сегодняшнего дня мы ни разу не виделись… А я все глубже проваливался. Я не смог спасти свою сестру и уничтожил жизнь Самюэля… Напрасно родители повторяли мне, что я ни в чем не виноват и что всем было известно: рано или поздно Эмма нас покинет. Я не хотел ничего слышать. Я много пил, пытаясь поспать ночью и отогнать кошмары, если все же удастся заснуть, но алкоголь не помогал, и я все равно видел горе матери и негодование отца, наблюдавших, в какое ничтожество я превращаюсь. Отец понимал, как мне плохо, он вообще все понимал и ужасно страдал от утраты дочери, но при этом сохранял достоинство и потому не мог взять в толк, отчего его собственный сын не способен распрямиться и принять действительность. Мне было стыдно, ох, как же мне было стыдно, но я не мог вырваться из порочного круга, в который сам себя загнал. И тогда я нашел единственно возможный выход – уехать. Я поклялся себе, что не появлюсь здесь, пока не почувствую себя достойным того, чтобы предстать перед ними, не причиняя им страданий. Несколько телефонных звонков, и все было улажено. Я нашел работу на другом конце света… Родители отпустили меня…

Он стоял ко мне спиной, но даже по ней я видела, как сильно он устал. Пережитое им испытание было гораздо тяжелее, чем я себе представляла. Он столько выстрадал, и его страдание никуда не делось – оно все время напоминало о себе. Он как будто научился жить с этой болью, запрятанной глубоко внутри. Он не создал семью, у него были только его работа и он сам, а вечной спутницей стала эта трагедия.

– А потом появилась ты, Эрмина… За три месяца до моего отъезда. В тот самый день, когда ты вечером вошла в отель, мне сообщили, что я принят на работу… Я едва не остался – из-за тебя, ради тебя…

Он обернулся, и мне бросилось в глаза, что он как-то вдруг осунулся.

– Зачем же ты уехал?

– Меня одолевала ярость, я погряз в саморазрушении, и, останься я здесь, я заодно все бы разрушил и вокруг себя. Я больше не владел собой. Вспомни клиента, который цеплялся к тебе.

Я грустно улыбнулась:

– Я подумала, что ты его ударишь.

– Ну, до такого я бы не дошел… Но ты избегала меня все последующие дни. Я сделал вывод, что напугал тебя… Ты была все время настороже, к тебе было трудно подступиться. Ты никому не доверяла.

– Меня просто потрясло, что ты меня защитил, потому что до тебя никто не вставал на мою защиту. И я избегала тебя, не понимая, что со мной происходит. Меня тянуло к тебе, и я не знала, что с этим делать.

– Мы оба были изранены… Но это ничего не меняло. Я не был достоин тебя.

Я досадливо тряхнула головой, перебирая все нагромождение несуразностей – недавно он употребил очень точное слово – в нашем поведении.

– Почему ты ни разу не объявлялся здесь с тех пор?

Он улыбнулся, как человек, давно лишившийся иллюзий.

– И опять же, я едва не приехал… После двух с лишним лет вдали от «Дачи» я снова обрел почву под ногами и почувствовал, что готов. Ты еще была здесь, и ты влюбилась в «Дачу», как я и предполагал. Родители очень часто рассказывали о твоей работе, и вскоре я начал ждать их звонков только ради новостей о тебе. Когда я звонил на ресепшен, я молил фортуну, чтобы трубку сняла ты. Звук твоего голоса помогал мне дышать… Если я из всего этого выбрался, то, конечно, ради родителей. Но и ради тебя тоже. Я цеплялся за надежду, что придет время и мы вдвоем будем управлять «Дачей», а она станет нашим домом.

Меня пронзила боль. Что же мы с ним наделали…

– Так почему ты все-таки не приехал? – настаивала я, борясь с подступающими рыданиями.

Он отвел глаза и устало помассировал лоб, собираясь с духом, чтобы продолжить. Я отчаянно боялась услышать наконец-то подлинную причину столь долгого отсутствия, я о ней догадывалась, и она казалась мне чудовищной. Он снова стал мерить шагами библиотеку.

– Самюэль опять жил в наших краях, он пошел работать к ландшафтному дизайнеру, который, как он выяснил в последнюю минуту, был новым мастером, обслуживающим «Дачу». И Самюэль приехал сюда. Родители приняли его, словно блудного сына, с распростертыми объятиями. Ничего удивительного: они считали, следуя своим принципам, что обязаны поддержать его. Но никто не мог предугадать, что в конце концов от Эммы его излечишь ты.

Он сел рядом со мной на кофейный столик и остановил на мне растерянный взгляд.

– Я должна была тебя дождаться, – прошептала я.

– Я тебя об этом не просил. И ты не могла предполагать, что однажды я все же приеду.

– То есть ты так и не вернулся из-за Самюэля и меня?

– По словам родителей, ты была с ним счастлива, и это главное. Я достаточно хорошо его знал, чтобы не сомневаться, что он будет о тебе заботиться. И я же пообещал сестре, что помогу Самюэлю прожить жизнь без нее. Отныне его жизнь была с тобой…

– А как же ты?

Он пожал плечами:

– Я… Это не важно.

Он пожертвовал собой ради Самюэля – из чувства вины, ради дружбы и любви. Кто другой был бы на такое способен? Лишить себя близких людей. Лишить себя дома. Отказаться от женщины, которую любишь.

– Нет, я не могу тебе позволить так думать. Представляешь ли ты, что значишь для меня?

Он погладил меня по щеке, мягко улыбаясь:

– Выходит, я не совсем все потерял.

Я накрыла ладонью его руку:

– Но сейчас ты бы мог остаться. Я больше не с Самюэлем. Я твоя, только твоя.

– Нет…

– Почему? – взвилась я.

– Слишком поздно… И я не могу с ним так поступить. Я отнял у него свою сестру.

– Нет! Прекрати! Ты тут ни при чем.

– Возможно, это так для тебя, для моих родителей, но с его точки зрения я не сумел ее спасти. Сегодня я прочел это в его взгляде. И даже если вы расстались и больше не любите друг друга, ты мать его детей и всегда будешь ею, поэтому он не вынесет того, что я здесь, живу с тобой, люблю тебя. Для него будет нестерпимой сама мысль, что его сын и дочь со мной. Это будет все время напоминать ему, что я отнял у него жизнь, о которой он мечтал. Я и так принес ему слишком много страданий.

– Он не имеет права лишать тебя твоей жизни…

– Эрмина, твои дети никогда не будут моими, они всегда останутся детьми Самюэля. Я их уже люблю, люблю потому, что они твои, но всякий раз, как я вспомню об их отце, я стану вспоминать и Эмму, у которой так никогда и не было ребенка от Самюэля. Вот какие противоречия меня терзают, понимаешь ты это?!

– А как же я? Я кого-нибудь волную? – Я оттолкнула его руку и встала. – Самюэль отказывается прощать тебя, ты сам не соглашаешься простить себя, а за все это должна расплачиваться я? Почему? Я ни в чем не виновата. Все мне врали, все, Василий! Зачем? Если бы я знала, мы бы не дошли до такого сегодня…

– Я не могу отвечать за них… Самюэль мог бы объяснить…

– Но сегодня твоих родителей уже нет. И это больнее всего. Джо и Маша… – Мой голос надломился.

Василий сделал шаг ко мне.

– Не прикасайся ко мне! Ты не знаешь, что такое не иметь родителей. Я любила Джо и Машу так, словно они были моими родными отцом и матерью, и мечтала, чтобы они были ими. А оказалось, что они предали меня так же, как моя собственная мать, когда бросила меня.

– Эрмина, я не пытаюсь их защищать, тем более что я всегда уговаривал их сказать тебе правду. Но если честно, я уверен, что все боялись травмировать тебя.

Он прошел вглубь библиотеки и порылся в ящике. Принес конверт и протянул мне. На нем было написано «Голубке».

– За несколько часов до того, как мама присоединилась к отцу, она сказала, что оставила тебе письмо. И попросила передать его, если тебе станет известна история Самюэля и Эммы.

Я гладила слова, написанные Машей, – с годами я научилась разбирать ее почерк. Мои пальцы дрожали. С этим письмом, с этими словами Маша только что вошла в библиотеку.

– Я сделал то, что должен был, – грустно произнес Василий. – В понедельник все будет кончено. А теперь я оставлю тебя с ее письмом. Ваша с мамой любовь меня не касается, это личное дело вас двоих.

Мне бы надо было удержать его рядом, не позволить бесшумно выйти из библиотеки после всего, в чем он только что мне признался и что сломало его жизнь. Надо было, но я не смогла. Маша звала меня. Я села на кушетку, на то самое место, где она сидела, когда предложила мне остаться с ними. И здесь же она объявила, что уезжает насовсем. Я злилась на Машу и одновременно радовалась, что она помнила обо мне до самого конца. Я боролась с нетерпением, мне хотелось как можно скорее прочесть эти строчки, но было ясно: когда я их прочту, все закончится раз и навсегда.

Голубка!

Я сижу в библиотеке, а ты только что ушла на маслобойню. Я следила в окно за тем, как вы – ты, дети и Самюэль – идете по двору. И, наблюдая за вами, я решила написать тебе и попросить прощения. Завтра мне не хватит смелости сделать это. Я не вернусь, я покидаю «Дачу» навсегда и подозреваю, в глубине души ты тоже об этом догадываешься. Василию придется приехать домой, хочет он того или нет. Я достаточно хорошо знаю тебя, голубка, чтобы не сомневаться, что раньше или позже ты заставишь его заговорить. Ты единственный человек, имеющий над ним власть. Поэтому сейчас ты негодуешь, растеряна, полагаешь, что тебя предали, а мой сын ужасно страдает. Мне нет прощения за то, о чем ты только что услышала, хочу лишь объяснить тебе, как получилось, что жизнь поймала нас в ловушку и поставила тебя в это невыносимое положение.

Самюэль не собирался появляться в гостинице, но в результате неудачного стечения обстоятельств его тогдашний хозяин отправил его к нам кое-что исправить. Когда Самюэль приехал и увидел нас, Джо испугался, что бедный парень лишится чувств. Самюэль сразу же предложил нам, что уедет, даже рискуя потерять работу. Мы не могли выставить его за дверь, он был нам дорог, Эмма была так счастлива с ним. И когда он приехал, он как бы немного возвратил нам Эмму, хоть и попросил никогда о ней не говорить, для него это было слишком тяжело, а он все же пытался двигаться вперед. Мы уважали его просьбу, и тебе известно, как нам было трудно вспоминать Эмму. Сегодня вечером я очень жалею, что так и не рассказала тебе, какой она была. От всего сердца надеюсь, что это возьмет на себя Василий. Вы бы с ней очень полюбили друг друга.

Самюэль продолжал приезжать по работе, никто не догадывался, кто он для нас, и наш добрый и благородный Габи тоже хранил тайну. А потом, через какое-то время, Самюэль увлекся тобой. Мы наблюдали за тем, как он оживает, а ты позволяешь ему приручить себя. То, что с вами происходило, было трогательно и красиво. Самюэль понемногу забывал Эмму, начинал соглашаться с тем, что у него есть будущее, а мы никогда на него за это не обижались. Этого хотела бы Эмма. А ты, голубка, перестала дожидаться Василия – для меня не секрет, что ты его ждала, – но я не сержусь на тебя за это. Ты не была готова принять его. Он тогда слишком ненавидел себя и не мог любить тебя так, как ты того заслуживала… С Самюэлем ты успокоилась, ты излучала счастье, безмятежность и душевный покой. Мы достаточно хорошо знали его, чтобы быть уверенными: он не будет давить на тебя и никогда не причинит тебе зла. Но мы знали еще и то, что, позволяя развиваться вашим отношениям, мы окончательно теряем сына. Я столько раз порывалась все тебе рассказать, мне было невыносимо лгать тебе. Но, раскрыв правду, мы тем самым убили бы Самюэля во второй раз. К тому же меня приводила в ужас мысль, что я могу тебя потерять. Как бы ты реагировала, услышав, кто для нас Самюэль, узнав, что человек, в которого ты влюбилась, был большой и единственной любовью нашей дочери? Прислушайся к своему сердцу, голубка, и задумайся. Что бы ты тогда сделала?

Я бы ушла. Побоялась неподъемного для моих плеч груза – занять место умершей. И я бы утратила ту малую толику уверенности в себе, которая у меня еще оставалась. Уверенности в себе и доверия к другим.

Я уже потеряла дочь, считала, что сын никогда не вернется, и тут наш с Джо выбор – поберечь счастье Самюэля или открыть тебе правду – никакой роли не играл. Василий ни за что не появился бы здесь, если бы ты отсюда уехала. Ты хорошо знаешь Джо, тебе известно, что ему было сложно говорить о подобных вещах, но он меня предупредил. Потому что представлял себе реакцию сына, который слеплен из того же теста, что и он сам, и прочел в глазах Василия, когда тот на тебя смотрел, такую же всепоглощающую любовь, как та, что Джо испытывал ко мне.

И тогда я сделала выбор. Не захотела терять своего последнего ребенка. Послушай, голубка, теперь, когда я готова совсем скоро встретиться с Джо, я могу это произнести: ты наша младшенькая, мы тебя любим так, как если бы в тебе текла наша кровь. Не то что ты заменила Эмму в нашем сердце, ты пришла и просто присоединилась к нам, заняла свое собственное, исключительно твое место, и принадлежало оно только тебе. Ты сделала нас счастливыми, мы гордимся тобой. Голубка, завтра мне будет тяжело покидать «Дачу», но эта тяжесть несравнима с безмерной печалью от того, что я оставляю тебя и не смогу больше тебя обнять, увидеть, как ты улыбаешься, смеешься, порхаешь по «Даче».

Я надеюсь, что ты простишь нас с Джо, потому что нами руководили только любовь и страх потерять всех наших детей. Не будь слишком суровой с Самюэлем, пожалуйста. Он этого не заслуживает. Он любил тебя, как умел… И не забывай, что между ним и «Дачей» ты выбрала «Дачу».

Доставь мне удовольствие, доставь нам удовольствие: если однажды Василий пригласит тебя на танец, прими его приглашение, голубка, иди и танцуй с ним. И тогда мы с Джо будем самыми счастливыми. Будь терпелива с ним…

Я люблю тебя, голубка.

Маша

Глава семнадцатая

Кто-то гладил меня по щеке, и я поглубже зарылась в подушку. Ласка была легкой как перышко, и она не прерывалась. Мои губы растянулись в блаженной улыбке. Я разлепила веки и встретилась взглядом с Василием. Я лежала на кушетке в библиотеке, погруженной в полутьму, шторы были задернуты, и через них робко сквозило солнце. Я была укрыта тонким пледом, подушку заменял диванный валик. Я проспала здесь всю ночь. Сон одолел меня так внезапно, что я даже не заметила. Письмо Маши в конверте лежало на кофейном столике.

– Который час? – спросила я охрипшим голосом.

Он мягко улыбнулся:

– Поздно, очень поздно…

– Завтраки!

Я стала подниматься, он тихонько толкнул меня назад, предлагая еще полежать.

– Я только что подал последний завтрак. Все прошло хорошо. Никто не возражал. Я им объяснил, что тебе надо отдохнуть, и это их не удивило.

Я протянула ему руку, Василий быстро поймал ее. Я замерла.

– Как ты? – обеспокоенно спросила я.

– Полегчало… Я надеюсь, теперь ты понимаешь мои решения и мои реакции…

– Понимаю, но не принимаю, – осторожно ответила я.

Машины слова успокоили меня, примирили с этой цепочкой событий, частью которых я была, сама того не желая. Но все мое существо восставало против такой несправедливости и невозможности для нас быть вместе. Но я не хотела отравлять это драгоценное мгновение нежности: Василий пока еще был рядом, гладил мою ладонь и смотрел на меня так, как никто и никогда не смотрел. Ни за что бы не подумала, что так сильно любить – невероятно сладко, но одновременно и больно. Я нормально жила без него двадцать лет кряду, а теперь мысль о его близком отъезде разрывала мне сердце.

– Это лучше, чем ничего…

В отличие от меня, Василий был благоразумен. А может, усвоил некоторые уроки и согласился довольствоваться малым.

– Вот если бы я попала сюда раньше… я бы познакомилась с Эммой, мне бы так хотелось пообщаться с ней, поговорить, и она бы рассказала мне о тебе…

Он улыбнулся почти застенчиво:

– Ты бы тогда наверняка сбежала…

Я засмеялась:

– Скорее нет… А ты-то уж во всяком случае не уехал бы.

– Это точно, по крайней мере, рискну в это поверить…

– Но тогда бы не было Алекса и Роми… А они – моя самая большая удача, и я никогда бы от них не отказалась.

Мы долго молчали, сплетя пальцы, которые легко скользили, поглаживая друг друга, и это выходило у них естественно, как если бы они всегда были вместе или наконец-то вновь встретились после разлуки.

– Я должна поговорить с Самюэлем, – неожиданно объявила я.

Он на мгновение зажмурился, чуть сильнее сдавил мою ладонь, а потом улыбнулся грустно и понимающе:

– Ну, конечно… Я займусь «Дачей», не торопись.

Самюэль, видимо, ждал моего звонка, потому что сразу ответил и не удивился, когда я спросила, могу ли приехать. Он предложил встретиться сразу после полудня. Мы с Василием пообедали вдвоем на террасе ресторана. Обед прошел в почти полном молчании. Похоже, у нас у обоих уже не осталось сил на разговоры. Нам просто хотелось быть вместе, украсть еще несколько минут, несколько часов наедине.

– Сегодня вечером меня не будет. Я сказал Габи, что улетаю в понедельник, и пообещал поужинать у него.

– Бедный Габи, он расстроится…

– Он надерет мне уши, как когда я был мальчишкой.

Я сумела улыбнуться:

– А ты ему позволишь, потому что это Габи.

Его смех пролил бальзам на мою душу.

– Поезжай, Самюэль будет ждать тебя. Если сможешь, поцелуй от меня Александра и Роми.

– Обещаю постараться.

Перед тем как уйти, я остановилась перед Василием, опустила ладонь на его щеку и осторожно поцеловала в другую. Я тоже пыталась удовольствоваться тем, на что имела право. Мне было этого мало, но я не хотела упускать случай хотя бы прикоснуться к нему, пока это возможно. Он едва слышно выдохнул мое имя и следил за мной, пока я садилась в «мехари».

Весь путь к Самюэлю, к купленному для Эммы дому, в котором он заставил меня жить, соврав, что это наш дом, я усердно старалась сохранять грустное спокойствие, подаренное мне Машиным письмом. Я там ни разу не была после того, как опять поселилась на маслобойне. Я погудела, сообщая о своем приезде. Прибежали Алекс и Роми в купальниках, и я их крепко обняла, запрещая себе плакать. Самюэль откашлялся, предупреждая, что подошел.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет… Не стой посреди двора, пойдем.

Он напомнил детям, что просил их не беспокоить нас. К моему удивлению, они не стали возражать. Я быстро поняла почему и рассмеялась:

– Ты соорудил бассейн? Я и не знала.

– Да, они только начали его осваивать в эти выходные. Я сделал его тайком, поставил забор, наплел им, что привожу в порядок территорию, и, как ни странно, Роми не совала туда свой нос.

Он смотрел на наших детей с такой любовью, что я отвела взгляд. Я робко сделала несколько шагов по саду. Этот дом был словно прекрасный ларец в гуще типичных сосен Руссийона, а вдали, в просветах между ними, виднелись пейзажи Бонньё. За два года Самюэль все достроил и отремонтировал. Проходя мимо, я заглянула в открытую дверь – внутри было очень красиво. Это был его дом – их дом, – но он бы никогда не стал моим. Я села в беседке, оплетенной вьющимися растениями, над моей головой носились насекомые. Мы долго молчали, пряча глаза. Меня поразили покой, безмятежность и тишина сада и дома, такие непривычные для меня, чувствующей себя как рыба в воде в постоянной суматохе «Дачи».

– Эмма была привязана к этому дому? – тихо спросила я.

– Она его обожала. – Глаза его заблестели.

– Ты любил меня, Самюэль?

– Не сомневайся…

– Но ты так и не забыл ее?

Он потупился:

– Нет, и я буду любить ее всю жизнь. Я думал, что умру от горя, когда ее не стало. Без тебя я бы никогда не справился… Ты помогла мне, сама того не подозревая. Ты нуждалась в защите, и это заставило меня жить… Но на этом мы продержались лишь какое-то время… Я не умел любить тебя по-другому. Но в какой-то момент ты перестала нуждаться в защите… А я хотел, чтобы у нас с тобой была жизнь, о которой я мечтал с Эммой.

– За одним незначительным исключением: я – не она…

– Нет, ты не Эмма. И это прекрасно. Ты чудесная именно такая, как есть… И все-таки я верил, что смогу оторвать тебя от «Дачи». Но ты хочешь там остаться так же, как она стремилась оттуда уйти.

Он горько усмехнулся.

– Почему ты так и не рассказал мне о ней?

– После ее смерти мне потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Когда я встретил тебя, я был еще слаб, боялся снова впасть в отчаяние и пытался убедить себя, что она была некой далекой мечтой. Я не хотел создавать проблемы Джо и Маше и лишать их тебя, тем более что я видел, насколько ты к ним привязана. А потом уже было слишком поздно, я любил тебя и не готов был потерять… А если бы я рассказал тебе об Эмме, мне бы пришлось говорить и о нем…

Теперь уже мне сделалось неловко и подошла моя очередь опустить голову.

– Эрмина, я его знаю – во всяком случае, знал – как облупленного. Василий был моим двойником, близнецом… Для меня очевидно, что, несмотря на свое тогдашнее состояние, он видел только тебя… А ты… ты старалась никогда не заговаривать о нем, но я замечал, что ты вздрагивала в тех редких случаях, когда Джо или Маша произносили при нас его имя. Неужели ты полагаешь, что за все годы, пока мы жили на маслобойне, я ни разу не наткнулся на его вещи? Я предпочел молчать, чтобы не спровоцировать катастрофу в нашей жизни…

Какая же я все-таки наивная: да, он, конечно, поселил меня в доме Эммы, но я-то долгое время заставляла его жить у Василия. Как же он страдал и с каким трудом обуздывал злость… Я была ни при чем, мне тогда ничего не было известно, но меня все равно накрыло чувство вины.

– Прости меня…

Он скептически пожал плечами.

– Что было между вами двадцать лет назад? Теперь я имею право спросить…

– Ничего, Самюэль, ничего, что могло бы изменить наши отношения, повлиять на то, кем ты был для меня, клянусь. Да, мое сердце забилось для него быстрее, Василий меня разбудил. Но он уехал, а я не была готова. Именно ты меня вылечил, исцелил мое тело. И мы с тобой произвели на свет наших детей. Алекс и Роми – самый прекрасный подарок, который мне когда-либо сделали. И обязана я им тебе и только тебе.

Он ощутил облегчение вперемешку с волнением, его глаза увлажнились. Мои тоже.

– Поверь мне, Самюэль, я ни о чем не жалею.

– Как и я…

Мы долго не отрывали друг от друга взгляд. Я совершенно искренне сказала, что ни о чем не жалею. Несмотря на то, что значил для меня Василий, несмотря на уверенность, что он мужчина всей моей жизни, я не могла отречься от Самюэля, от своей любви к нему и от того, чего он помог мне достичь.

– Как он распорядился «Дачей»?

Я повернула голову и сосредоточилась на пейзаже и на доносившихся до беседки криках детей, прыгающих в бассейн.

– Он ее оставляет мне, она уже почти моя… Не уверена, что соглашусь принять ее.

– В честь чего тебе отказываться? Ты же всегда мечтала о ней, Эрмина.

Я снова посмотрела на него, не желая скрывать правду – я должна отвечать за свои чувства и за их последствия.

– В честь чего, Самюэль? А в честь того, что, если я в понедельник подпишу договор, он уедет сразу после подписания, и я его больше никогда не увижу. Потому что вы оба не способны подвести черту под прошлым.

Самюэль все так же сидел с каменным лицом, и у меня заныло сердце.

– Он по-прежнему такой же принципиальный, – буркнул Самюэль себе под нос. – Ты заслужила «Дачу», а остальное не важно. Возьми ее. Ты выбрала это место раз и навсегда. Предпочла его нам с тобой. Даже самой себе. Если я сумел это принять, у тебя тоже должно получиться, надеюсь.

Тут я поднялась, пора было ехать. Меня ждала работа. Я передала детям поцелуи от Василия и попрощалась с ними, Самюэль не реагировал. Он проводил меня до машины. У меня оставался последний вопрос:

– Сможешь ли ты когда-нибудь простить его, чтобы он смог простить себя?

Лицо Самюэля замкнулась.

– У нас с тобой мирные отношения, хотя я не предполагал, что наступит день, когда это станет возможно. Их семья все дала мне и все у меня отняла, и главная пружина истории – Василий. Пока он находился на другом конце света, он как бы вообще не существовал. Вчера я увидел его после стольких лет, и мои воспоминания ожили, а моя рана открылась. Мне очень жаль, Эрмина, но понадобится время, чтобы я принял тот факт, что однажды он будет счастлив с тобой, с моими детьми, а я буду жить по соседству.

– Как по-твоему, ты сумеешь когда-нибудь с этим согласиться?

– Надеюсь… ради тебя.

Василий стоял за стойкой. Я приближалась к нему, а он сверлил меня взглядом, пытаясь угадать, как прошла встреча с Самюэлем. Надеялся ли он, что все как-то утряслось? Что между ними может установиться нечто напоминающее перемирие? А потом его накрыла волна грусти, и он кивнул, как бы говоря, что слишком хорошо знает Самюэля. Что ж, он был прав. Все доводы Самюэля Василий просчитал заранее. Двое моих главных мужчин изучили друг друга до мелочей, со всеми недостатками и достоинствами, и это меня обескураживало.

– Алекс и Роми шлют тебе поцелуи.

Он улыбнулся:

– Выходит, ты сумела передать им мои?

– А как же иначе? Я пока еще имею право общаться со своими детьми, как хочу. Нечего их впутывать в ваши сложные отношения, и они вправе привязаться к тебе. А если Самюэлю не нравится, это его дело. Ни ты, ни он ничего в данном случае не решаете.

Всю вторую половину дня мы не расставались, молча работали бок о бок, дотягивая до вечера, можно и так это назвать. Ужасно, но я не представляла себе, что еще ему сказать, и, по-моему, у него все было так же. Что тут добавишь? Ничего. Я получила ответы на свои «почему». Его приговор вынесен, и он неотменяем, Самюэль не сделает ни шага ему навстречу, так что изменить что-либо нельзя, разве что я откажусь подписывать договор, чтобы вынудить его остаться или приехать в ближайшее время. Если задуматься, я бы предпочла оставаться в неведении насчет точной даты его отъезда. Я вела бы себя более естественно, более непосредственно. Каждая утекающая минута, каждый час отдаляли нас друг от друга, и это меня сковывало. Я опасалась, что если буду наслаждаться его присутствием до самого конца, потом мне будет еще больнее, и вместе с тем боялась потерять хоть один драгоценный миг. Уезжая к Габи, он молча поцеловал меня в щеку. Проводив его до крыльца, я смотрела, как он садится в машину Джо, как она исчезает за поворотом. Вечер был странным, он напоминал мне о жизни до его приезда. Впрочем, это был первый вечер после возвращения Василия, который я проводила без него. Что ж, придется заново привыкать. Я больше не смогу искать его взглядом, прислушиваться к его шагам, ловить его голос.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я обошла и проверила столы в ресторане. Мои обязанности призывали меня к порядку. Теперь обязанностей будет еще больше, потому что они окончательно станут только моими. Отныне я должна постоянно оставаться на виду, быть лицом отеля, очаровывать и радовать клиентов, чтобы «Дача» показывала класс, как раньше, во времена Джо и Маши. Как мы делали бы это вдвоем с Василием, если бы его желание осуществилось. Чтобы «Дача» блистала так, как я всегда мечтала.

Я завершила свой хозяйский обход кратким посещением кухни. Шарли как будто удивился моему появлению.

– У тебя найдутся лишние равиоли?

– Для тебя – всегда.

Не обращая внимания на сильный жар от плиты, я села за столик Джо. Мой лучший друг появился через несколько минут со своим культовым блюдом и двумя бокалами ванту:

– Я ждал тебя только вечером.

– Уже вернулась.

– Я по тебе скучал, но говорил себе: это хорошо, что я тебя мало вижу, поскольку ты, значит, с Василием и счастлива. Сегодня он был не слишком разговорчив. Казался подавленным, но, странное дело, спокойным. Совсем как ты, между прочим.

– Все сложно, Шарли. Теперь у меня есть вся информация… Однажды я тебе расскажу, когда переварю ее и смирюсь с последствиями.

– Я никуда не спешу.

Василий еще был у Габи, и я сама включила Машин ночник на стойке в холле. Я легла спать, не дождавшись его.

Глава восемнадцатая

Сон помог мне забыть. Забыть о том, что нам остались всего лишь сутки. У меня болело сердце и ныло все тело, когда накатывали мысли о его отъезде. Хотелось забиться под простыню и не вылезать из постели, спрятавшись от всего, скрывшись от реальности. Тем не менее я торопливо собралась, чтобы не потерять ни минуты рядом с ним. В спешке приняла душ и оделась, выбежала с маслобойни, добежала до «Дачи» и влетела в кухню Джо и Маши. Кофейник ждал меня на деревянном столе, стеклянная дверь на террасу была распахнута, как в первые дни после приезда Василия. Через несколько минут он сам пришел из сада.

– Здравствуй, – мягко произнес он.

Я прислушалась к своему телу и своему сердцу, откликнулась на их призыв и, подбежав, прильнула к нему, он обнял меня и сомкнул руки на моей спине. Потом с усилием вдохнул, словно стремясь в каждой клеточке своего существа запечатлеть этот миг: мы стоим, прижавшись друг к другу.

– Ты боялся, что я просплю, как вчера? – спросила я.

– Немного, – засмеялся он. – Но я надеялся, что ты все же придешь и мы вдвоем займемся завтраками. Было бы классно.

Я справилась с печалью, поборола ее и подняла к нему улыбающееся лицо, убеждая себя, что смогу удовольствоваться тем, что он нам позволит. Василий коснулся губами уголка моих губ и отодвинулся.

Это был момент, когда время застыло. Теперь я всегда буду вспоминать о нем с острой тоской. Как и все последние две недели, мы действовали абсолютно согласованно, не мешая друг другу. Если чего-то недоставало на столе, нам хватало одного взгляда, чтобы кто-то из нас это исправил. Когда мне нужно было отнести поднос с завтраком в номер, Василий волшебным образом оказывался рядом, чтобы открыть мне дверь. Мы даже несколько раз успели в перерывах выпить вдвоем кофе на воздухе, наслаждаясь утренним солнцем. Но скоро, слишком скоро действительность вступила в свои права. После утренних отъездов, которыми занимался Василий, провожая покидающих отель клиентов и помогая относить к машине чемоданы, и после обеда, который мы вдвоем молча съели на террасе, Василий занялся уничтожением всех следов своего пребывания в кабинете. Для начала он забрал вещи со стола. Меньше получаса – и там ничего не осталось, он даже вытряхнул корзину для бумаг. Когда он вышел из кабинета, я туда забежала: все было так, как если бы он никогда не приходил туда работать. Потом он заперся в крыле Джо и Маши и просидел там почти до вечера. Я как бы примеривалась к его отсутствию и боролась со страхом, безжалостно нараставшим с начала его подготовки к отъезду. Когда Василий вышел из родительских апартаментов, этот страх достиг пика. Пройдя через холл, он бросил на меня страдальческий взгляд и направился во двор. Вскоре я услышала, как зарычал внедорожник Джо, и бросилась на крыльцо. Василий ставил машину в гараж, на то самое место, откуда забрал ее. Я терпеливо стояла, не двигаясь и не отрывая глаз от гаража: въехав внутрь, внедорожник еще долго пробыл там с включенным двигателем. Как будто Василий хотел запомнить шум отцовского автомобиля. Как будто ему было трудно в последний раз выключить в нем зажигание. А потом наступила тишина. Еще через несколько минут заскрипела по рельсам дверь гаража. Никогда не забуду этот звук двери, закрывающейся навсегда. Кто ее теперь откроет? Василий прошел по двору, ни разу не обернувшись, ссутулившись, но решительным шагом – только что он попрощался с мастерской своего отца – и присоединился ко мне на крыльце.

– Где оставить ключи? – спросил он.

– Не знаю… Можешь положить в ящик письменного стола.

Он кивнул и ушел. Появился он час спустя. На парковку доставили арендованную машину – на ней он уедет завтра. Он все методично подготовил, ничего не оставив на волю случая.

Вечер только начинался, когда он пришел за мной к стойке.

– Шарль ждет нас. Пойдем?

В голосе его слышалась мольба. Не говоря ни слова, я взяла протянутую им руку. В служебном проходе мы покосились на дровяной сарай: вечер, когда мы пришли туда в первый раз после его приезда, был, по моим ощущениям, в сотнях световых лет от сегодняшнего. Сколько открытий, волнений, счастливых минут было у нас с тех пор! Василий слабо улыбнулся. Шарли встретил нас как ни в чем не бывало, но его обеспокоенный взгляд то и дело останавливается на мне. Он подал нам ужин на столик Джо, как в первые вечера, и тоже что-то поклевал вместе с нами, прихлебывая ванту. Мы все старались говорить только о всякой ерунде. Как назло, клиенты будто сговорились и вызывали меня к стойке каждые пятнадцать минут. И чем чаще я отлучалась, тем больше теряла самообладание.

– Какая-то проблема? – спросил Василий, когда я вернулась в сто первый раз.

Мою озабоченность нельзя было не заметить. Я больше не могла притворяться. Я не села на место, потому что чувствовала, как он смотрит на меня, зовет, а я не могу ответить на его призыв. Это было слишком тяжело.

– Я возвращаюсь на маслобойню, – объявила я. – Ты сможешь выключить всюду свет и включить ночник? Я оставлю телефон, но вряд ли тебя потревожат, до конца смены полчаса, почти все клиенты уже в номерах, а у тех, кто еще в ресторане, есть свои ключи, я проверяла.

Я едва не швырнула телефон на стол. Василий встал, подошел ко мне, я инстинктивно отступила на шаг, сражаясь со слезами. Я избегала смотреть на него, а он пытался поймать мой взгляд.

– Эрмина? – позвал Шарли.

– Все в порядке, все хорошо. Не волнуйся за меня. Завтра поговорим, не думаю, что я пробуду у нотариуса долго. Полагаю, все закончится быстро. Так, во всяком случае, планируется. Спокойной ночи.

Я убежала.

Я летела по двору, ничего не видя вокруг, словно фонтан и деревья, на которых еще висели последние гирлянды лампочек, неожиданно исчезли. Я добралась до маслобойни запыхавшись, окончательно разбитая. Я устала. Неужели я не заслужила, чтобы меня любили без всяких условий, бросаний, расставаний? Неужели я не заслужила жизни без постоянного ощущения пустоты в сердце? Без всегдашнего одиночества, без страха, что вот-вот от меня кто-то уйдет? Боль была со мной все время. Я никогда не оправлюсь от самой первой утраты, когда меня бросила мама. Мы с той девочкой всегда будем бояться, всегда будем дрожать. И ничего с этим не сделать. Как только кто-то уходил из моей жизни, прошлое всплывало на поверхность, захлестывало меня, я тонула в нем. Я никогда не излечусь от поступка своей матери. Если даже ей я была не нужна, как я могу рассчитывать, что буду нужна кому-нибудь другому? Но все равно я продолжу бороться, собирая последние силы, чтобы меня больше не бросали, пусть это все зря, бесполезно, напрасно. Моя погоня за любовью никогда не прекратится. А боль не утихнет.

– Эрмина…

Я вздрогнула, услышав за спиной голос Василия. Обернулась и увидела, что он дошел за мной до маслобойни. Он был в смятении, такой же потерянный, как и я. Мы стояли, уставившись друг на друга, как мне показалось, целую вечность. Дыхание мое ускорилось, печаль душила меня. Я побежала к нему и бросилась в его объятия. Я удерживала его изо всех сил, чтобы он не исчез, я обнимала его за шею, гладила по волосам, вдыхала его запах, я буквально прилипла к нему, чтобы раствориться в нем, чтобы он забрал меня с собой, чтобы больше не быть одной.

– Не уезжай, пожалуйста, не уезжай.

Василий еще крепче обнял меня, его тело словно накрыло мое, отвечая на мой призыв. Потом он слегка меня отодвинул, обхватил ладонями мое лицо и впился в меня глазами. У него был взгляд сломленного человека, измученного грустью и виной.

– Если я останусь, Эрмина, мои демоны снова оживут, мои призраки будут терзать нас и принесут тебе больше страданий, чем счастья. Конечно, я мог бы обратиться к Самюэлю, потребовать отдать мне мою жизнь обратно, и, я его знаю, он бы в конце концов согласился, но две недели не в состоянии волшебным образом стереть двадцать лет гнева, тоски, непонимания.

Я попыталась высвободиться, он мне не позволил, его рука крепко придерживала меня за талию.

– Я не отпущу тебя. Ты не можешь требовать от меня подписи под смертным приговором для нас обоих.

Он притянул меня еще ближе:

– Эрмина, сейчас я не могу тебя любить так, как того хочу, но позволь мне подарить тебе «Дачу», как отец подарил ее матери.

– Твой отец не бросал твою мать. Он не мог жить без нее. Не сравнивай себя с ним, ведь ты собираешься меня бросить.

– Прошу тебя… для меня, ради моего выживания, ради нас… Ради нас, умоляю тебя.

– Как тебе могло прийти в голову, что твой отъезд – правильный, хороший для нас выход?

Он снова посмотрел мне в глаза, но сейчас в его взгляде не было сомнения.

– Потому что я хочу верить, что когда-нибудь все же вернусь. Мне необходимо полностью порвать с «Дачей», освободиться от нее. Это тяжелый груз, который я таскаю уже давно… Сама мысль о возвращении приводила меня в ужас все последние двадцать лет. Я всегда знал, что наступит день, когда у меня не будет другого выхода. И вот это случилось – я приехал, потому что у меня не было другого выхода. Моя мать умерла в Сингапуре, и похоронить ее вдали от Эммы и отца было немыслимо. Я должен был ее привезти. Она приготовила мне ловушку, это был своего рода шантаж, но я на нее не в обиде, она это задумала ради меня и ради тебя, из любви к нам обоим. Однако сути это не меняет: я вернулся, потому что меня к этому вынудили. Если бы родители были еще живы, если бы мама умерла здесь, если б они обеспечили будущее «Дачи», завещав ее тебе, о чем я мечтал, я бы не приехал. Никогда, Эрмина. Мы бы никогда больше не встретились. Прошу, позволь мне когда-нибудь вернуться по собственному горячему желанию. Когда я буду готов возвратиться по самой прекрасной из всех причин и остаться здесь навсегда. Я вернусь ради тебя…

Он был абсолютно уверен в себе и в том, что его возвращение рано или поздно состоится. Ему было тяжело оставлять меня, расставаться со мной, но в то же время он без колебаний шел на риск и был готов выдержать это испытание. И просил меня ему помочь, выдержать это вместе с ним.

– Мне бы так хотелось поверить, что в один прекрасный день ты приедешь, но боюсь, что мои надежды напрасны. Вся моя жизнь была сплошным ожиданием. Все меня бросают, и никто никогда не возвращается.

Он уткнулся лбом в мой лоб и заглянул мне в глаза:

– Дождись меня, Эрмина, дождись меня…

Слова, которые он не сумел произнести двадцать лет назад и которые, возможно, изменили бы все. И вот они прозвучали сейчас, когда я была способна услышать их и принять.

– Люби меня, Василий, люби меня.

Слова, которые я не смогла бы произнести двадцать лет назад.

Наши губы наконец-то нашли друг друга. Он решительно завладел ими, а вместе с ними и всем моим существом. Его губы, которых я так долго ждала, стерли воспоминания о других поцелуях – и о тех, что были для меня невыносимы, и о вылечивших меня поцелуях Самюэля. Наш с Василием поцелуй, наш первый поцелуй, был бесконечным. Едва оторвавшись друг от друга, мы сразу тонули в его продолжении, еще более жадном и требовательном. Теперь, когда мы уступили нашей любви, так долго сдерживаемой, подавляемой, ничто не могло его прервать. Я хотела больше, я хотела все, я хотела его всего, я хотела отдать ему всю себя. Я потянула его в дом, он не сопротивлялся. Когда мы вошли в спальню, я сделала то, на что, как всегда считала, была не способна – сбросила платье на пол. Я предлагала ему себя, безоглядно, беззастенчиво, как никогда и никому себя не предлагала. И Василий любил меня без всякой осмотрительности, целиком, страстно. Его ласки и поцелуи были властными, мои – ненасытными. Я ни разу в жизни не прикасалась к такому телу, как у него: его руки, его губы уносили меня на вершину неизведанного наслаждения. Отныне мне было известно, что такое абсолютная любовь, когда двое полностью отдаются друг другу. Я заново открывала себя и освобождалась от своих глубоко упрятанных страхов, которым всегда оставалось место в моих отношениях в Самюэлем.

А когда он вошел в меня, меня накрыло ощущение полноты жизни, я впилась в его плечи, позволяя ему всей тяжестью раздавить мое тело, мне это было нужно, я этого хотела. Я не боялась, что исчезну, что мне будет больно или что я ничего не почувствую, напротив, я хотела, чтобы он оставался во мне как можно дольше. И вдруг он остановился, я решила, что он собрался что-то сказать, но как будто не смог. Я гладила его лоб, щеки, подбородок, нежно целовала, чтобы успокоить.

– Эрмина, – выдохнул он. – Я люблю тебя… Я приеду к тебе, обязательно приеду. Верь мне.

Его глаза, как и мои, наполнились слезами. И слова, которые я умела говорить только своим детям и никому другому, вырвались у меня помимо моей воли:

– Я люблю тебя… И я буду тебя ждать.

Мы стремились насладиться каждой секундой этой ночи, которая была только моей и его. Наши тела требовали друг друга и не могли насытиться. Мы занимались любовью со сладостной болью, не торопясь, чтобы эти минуты навсегда изменили нас, чтобы запомнить наши чувства и наши обещания – вернуться и ждать.

Эпилог

Василий прислонился к косяку стеклянной двери на кухне своих родителей, в последний раз всматриваясь в качели матери. Я обняла его и уткнулась лицом в спину. Я наслаждалась его теплом, его ароматом. Время опять ненадолго притормозило. А потом пришла пора действовать. Я вышла на террасу, чтобы убедиться, что завтрак проходит нормально, и поздороваться с первыми клиентами. Василий ждал меня в холле с дорожной сумкой через плечо. Он протянул мне руку, я схватила ее. Он остановился на крыльце, зажмурился и изо всех сил вдохнул запахи «Дачи». Когда он снова вернулся к реальности, он поцеловал меня так же, как прошлой ночью, – словно это был вопрос жизни и смерти. Мы постояли, прижавшись лицами друг к другу, мои губы у его рта расплылись в улыбке, хотя по щекам текли слезы: я ощущала себя цельной, наполненной его любовью. Он проводил меня к «мехари». Его взгляд обежал «Дачу» за моей спиной: он хотел запечатлеть нас в памяти – меня и ее. Вместе.

– Какие вы обе красивые, вас нельзя разлучать, и я увожу вас обеих с собой.

Я поцеловала его.

– А мы оставляем тебя здесь, – прошептала я.

Теперь пришла его очередь улыбнуться, не отрываясь от моих губ. Он открыл дверцу арендованного автомобиля, а я села за руль Машиного. Я уехала первой по знакомой дороге в потоке счастливых воспоминаний, позволив Василию самому попрощаться со своим домом. «Он говорит ему до свидания, а не прощай», – повторяла я себе.

Нотариус принял нас, как только мы прибыли, и посадил по обе стороны стола, сразу разлучив. Все, уже ничто не остановит запущенный процесс. Пока славный старик читал документ, не догадываясь, что он означает для Василия, для меня, для нас, мы не отрывали друг от друга глаз. Только это нам и оставалось, чтобы напомнить о наших обещаниях и любовных клятвах. Мое сердце пропустило удар, когда нотариус дал Василию ручку. Все произошло очень быстро. Василий поставил свою подпись без колебаний, четким разборчивым почерком. Потом тихонько перевел дух – с облегчением, но в то же время с ностальгией и грустью. «Дача» перестала принадлежать ему, «Дача» больше не была Машиной и Джо. Дом его родителей, символ их волшебной любви, покинул семью Василия через пятьдесят пять лет. В данный момент он был ничьим. Одиноким, как я.

Василий протянул мне ручку, и я замешкалась, не сразу взяла ее. Нотариус придвинул договор ко мне. Строчки расплывались, руки дрожали. Недоставало моей подписи, чтобы Василий окончательно освободился от семейного бремени и открылась новая страница моей жизни – и его. Я должна была это сделать. Я посмотрела на него, и по моей щеке скатилась еще одна слезинка. Я безмолвно спрашивала, по-прежнему ли он этого хочет. Он печально улыбнулся. И вот теперь я, так искавшая любви, вынуждена была расстаться со своей, только что обретенной. Лучшее доказательство любви, какое я могла ему подарить, – отпустить его. Отъезд никак не повлияет на его чувства ко мне. Василий жил в моем сердце все последние двадцать лет, и он в нем останется. Он мог уехать, потому что он – это я, часть меня. Я была сильна любовью тех людей, которые, каждый на свой манер, помогли затянуться ранам, нанесенным бросившей меня матерью. Да, окончательно излечиться у меня не получится. Однако я поняла, что Самюэль, Джо и Маша не совершали того, что совершила моя мать, – они не бросали меня, нас просто разлучила жизнь. Вот и все. Они сделали меня такой, какой я стала сейчас. Женщиной достаточно сильной, чтобы отпустить Василия. Я зажмурилась на несколько секунд, а потом тоже поставила подпись. «Дача» защитит меня, пока я буду его ждать.

«Дача» – мой дом. И дом моих детей.

Слова благодарности

Дорогие читательницы и читатели!

Мы не встречались больше года, но вы никогда не покидали моих мыслей. Я, конечно, писала «Дачу» для себя, но все время представляла в ней вас.

Я не могу поставить финальную точку, не сказав вам, что:

«Дачи» не было бы без доверия Мишеля и Эльзы и без нашей с ними взаимной симпатии.

Вы не открыли бы ее для себя, если бы Маитэ не сопровождала меня от романа к роману – со страстью, пониманием и уважением.

Вы бы не держали сейчас в руках эту книгу без работы всей команды издательства Michel Lafon.

У нее бы не было этой великолепной обложки, если бы Полина, Сесс, Матье, Маитэ и Летиция не приложили – всегда с улыбкой – столько усилий, и если бы не теплый прием Эдит Мезар и Мариуса.

Маша бы лишилась своей русской истории, и они с Василием не заговорили бы на своем языке, если бы Наташа – Наталья Добробабенко, переводчица моих романов в России, – не отвечала на мои вопросы так любезно и терпеливо.

«Дача» не появилась бы на свет без мужчины всей моей жизни – он шепнул мне на ухо, чтобы я прислушалась к своему сердцу и написала эту историю.

«Дача» не распахнула бы передо мной свои двери, если бы Эрмина, Василий, Джо и Маша, Самюэль и Эмма не пришли за мной и не позвали, чтобы я улыбалась, плакала, танцевала, утоляла все печали вместе с ними. Я ждала их долго, и оно того стоило. Теперь я прощаюсь с ними со слезами на глазах, но не расстаюсь с безумной надеждой, что однажды они снова меня позовут…

Плейлист

Я могу писать только под музыку, поэтому предлагаю вам плейлист к «Даче». Он соответствует хронологии романа. Первая композиция – первая сцена. Последняя композиция – последняя сцена.

Пусть вас не удивляют повторы. Некоторые вещи я слушала по несколько раз в разное время. Вы найдете этот список также на стриминговых сервисах Spotify и Deezer.

Пользуюсь этими несколькими строчками, чтобы передать мою самую глубокую и сердечную благодарность всем замечательным музыкантам, которые, сами того не подозревая, вдохновляют, поддерживают и всюду сопровождают меня вместе с моими персонажами.

«Kozmic Blues», Janis Joplin, The Woodstock experience

«El Búho», Blanco White, Colder Heavens EP

«Broken Sword», The Talking Bugs, Viewofanonsense

«I Don’t Know Why», The Talking Bugs, Viewofanonsense

«Djelem Djelem», Barcelona Gipsy Klezmer Orchestra, Imbarca

«To The Dancers On The Ice», Émilie Simon, La Marche de l’Empereur (Bande originale de film)

«My Wounds», The Talking Bugs, Viewofanonsense

«Blackbird», Shake Shake Go, Homesick

«Empty Note (Acoustic)», Ghostly Kisses, Alone Together

«Golden Star (A&A)», Auguste Plantevin, Golden Star (A&A)

«The City Holds My Heart», Ghostly Kisses, The City Holds My Heart

«Bang Bang (My Baby Shot Me Down)», Nancy Sinatra, How Does That Grab You?

«Son Of A Preacher Man», Dusty Springfield, Dusty In Memphis

«Lady D’Arbanville», Yusuf / Cat Stevens, The Very Best Of Cat Stevens

«La belle vie», Sacha Distel, Sacha Distel: Crooner

«O Children», Nick Cave & The Bad Seeds, Abattoir Blues / The Lyre of Orpheus

«Try», ÄTNA, Made By Desire

«Mindless Town», Roman Lewis, Mindless Town

«Candles», Daughter, His Young Heart

«Bird Guhl», Antony and the Johnsons, I Am A Bird Now

«Experience», Ludovico Einaudi, In A Time Lapse

«Blackout», Freya Ridings, Blackout

«The Winner is – From «Little Miss Sunshine»», DeVotchKa, Fox Searchlight: 20th Anniversary Album

«By Night», Sophie Hutchings, Night Sky

«Under Water», AVEC, Heaven / Hell

«Sweet Disposition», The Temper Trap, Conditions

«Slow Dancing – Acoustic», Adam French, Slow Dancing – Acoustic

«Swedish Garden», Brice Davoli, Filmic Piano 2

«The Pursuit of Happiness», Beyries, Landing

«Waves – Acoustic», Dean Lewis, Waves (Acoustic)

«Till Forever Runs Out», Alex Vargas, Till Forever Runs Out

«Tie Up My Hands», Starsailor, Love Is Here

«Savant», Vivii, Vivii

«Left Behind», Lou Doillon, Lay Low

«Marathon (In Roses)», Gem Club, In Roses

«Splintered», Aisha Badru, Pendulum

«Send Me Away», Steve Tyssen, Send Me Away

«Never Quite Right», Kraków Loves Adana, Call Yourself New

«Portrait», Robyn Sherwell, Robyn Sherwell

«After Rain», Dermot Kennedy, After Rain

«September Song», Agnes Obel, Aventine (Deluxe version)

«This Bitter Earth / On The Nature Of Daylight», Clyde Otis, The Blue Notebooks (15 Years)

«Dorian», Agnes Obel, Aventine (Deluxe version)

«Try», ÄTNA, Made By Desire

«Stone», Agnes Obel, Citizen of Glass

«Do You Know Me By Heart», Cameron Avery, Ripe Dreams, Pipe Dreams

«The Lovers», The Talking Bugs, Viewofanonsense

«When the Night is Over», Lord Huron, Vide Noir

«Dreams», Caroline Glaser, Caroline Glaser

«Seven Hours», Little May, For The Company

«The Gypsy Faerie Queen», Marianne Faithfull, Negative Capability

«In a Black Out», Hamilton Leithauser, I Had a Dream That You Were Mine

«Mountains», Message To Bears, Folding Leaves

«he Man I Love – Unplugged», Hindi Zahra, Hand Made (New Version – Includes Bonus)

«Ederlezi», Barcelona Gipsy Klezmer Orchestra, Imbarca

«Downtown», Lilla Vargen, Hold On EP

«Landmarks», All The Luck In The World, A Blind Arcade

«Fade Into You», The Moth & The Flame, Fade Into You

«Wait By the River», Lord Huron, Vide Noir

«Valse», Evgeny Grinko, Ice for Aureliano Buendia (Deluxe Edition).

«Beautiful Tango – Remastered Version», Hinda Zahra, Handmade (New Version – Includes Bonus)

«L’amour, l’amour, l’amour», Bon Entendeur, Aller-retour

«Cigani Ljubiat Pesnji», Barcelona Gipsy Klezmer Orchestra, Imbarca.

«Particles», Ólafur Arnalds, Island Songs.

«Field», Evgeny Grinko, Silent Like Water

«Lullaby Love – Single Version», Roo Panes, Lullaby Love

«Skydive», Astronauts, Hollow Ponds

«Landfill», Daughter, His Young Heart

«To Be Alone With You», Sufjan Stevens, Seven Swans

«Owl», She Keeps Bees, Eight Houses

«You», Keaton Henson, Birthdays

«Exit», Black Atlass, Haunted Paradise

«Ice for Aureliano Buendia», Evgeny Grinko, Ice for Aureliano Buendia (Deluxe Edition)

«Saturn», Sleeping At Last, Atlas: I

«So Far», Ólafur Arnalds, Broadchurch (Music From The Original TV Series)

«Djelem Djelem», Barcelona Gipsy Klezmer Orchestra, Balkan Reunion

«Ederlezi», Barcelona Gipsy Klezmer Orchestra, Imbarca

«Echoes», Fragments, Imaginary Seas

«Parthian Shot», Breton, War Room Stories (Deluxe Edition)

«I Found – Acoustic», Amber Run, Pilot EP

«This Right Here», Markéta Irglová, Muna

«Petrichor» (feat. Ren Ford), Keaton Henson, Romantic Works

«Wait», M83, Hurry up, We’re Dreaming

«Another Night In», Tindersticks, Curtains

«Light a Fire», Mick Flannery, Mick Flannery

«Bright Horses», Nick Caves & The Bad Seeds, Ghosteen

«Happiness Does Not Wait», Ólafur Arnalds, Erased Tapes Collection V

«True Love Waits – Live in Oslo», Radiohead, I Might Be Wrong.

Примечания

1

Марсель Паньоль. Слава моего отца. Перевод Н. Гнединой. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

«Лодочки» – сухое ароматное печенье длиной 7–8 см, которое готовится каждый год на Сретение в память о том, как святой Лазарь, святая Мария Магдалина и святая Марфа причалили к берегам Прованса более двух тысяч лет назад.

3

Пан банья – традиционная еда в Ницце и ее окрестностях, сэндвичи из круглых булочек с начинкой, похожей на салат «Нисуаз».

4

Метод Куэ – метод сознательного самовнушения, разработанный французским психологом и фармацевтом Эмилем Куэ; основан на повторении мотивирующих фраз.

5

Марк – крепкий алкогольный напиток из выжимок винограда.

6

Фаригуль – тимьянный ликер, один из традиционных напитков Прованса.

7

Первая буква имени Джо.

8

15 августа – праздник Вознесения Девы Марии, во Франции нерабочий день.

9

Французские дети поступают в коллеж после начальной школы примерно в 11 лет.

10

Оппед-ле-Вье – одна из так называемых деревень на склоне, туристических мест, которыми богат Прованс. В начале XX века Оппед-ле-Вье покинули последние жители.

Content

Аньес Мартен-Люган
Отель «Дача»

От автора

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Эпилог

Слова благодарности

Плейлист

Примечания