Мегха Маджумдар

Сожжение

Моим отцу и матери, которые сделали все возможное.

Megha Majumdar

A BURNING

Copyright © 2020 by Megha Majumdar

© Левин М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

· Дживан ·

– От тебя пахнет дымом, – сказала мне мать.

И я стала тереть себе волосы овальным бруском мыла и вылила на себя целое ведро воды, пока сосед не пожаловался, что я трачу утренний привоз.

В тот день был комендантский час. По главной улице каждые полчаса медленно проезжал полицейский джип. Поденщики, вынужденные идти на работу, возвращались домой с поднятыми руками, показывая, что у них нет оружия.

В кровати, разметав мокрые волосы по подушке, я взяла свой новый телефон – купленный на собственные деньги, еще защитную пленку с экрана не сняла.

В соцсети обсуждали только одну тему.

Эти террористы напали не на тот район

#НападениеНаПоездКолабаган #Непобедимые

Друзья, если у кого есть пятьдесят рупий, обойдитесь сегодня без самосы и пожертвуйте их…

Чем дальше я листала ленту, тем больше рассказывалось.

В новостном ролике, снятом специально для 24-часового шоу, показывают как… Бдение при свечах в…

Накануне вечером я была на станции, туда от моего дома не больше пятнадцати минут пешком. Я должна была видеть людей, которые заглядывали в открытые окна и бросали в остановившийся поезд горящие факелы, но видела я только вагоны – они горели, двери у них были заперты снаружи, горячие – не дотронуться. Огонь перекинулся на домишки рядом со станцией, их обитателей стал душить дым. Погибло более ста человек. Правительство обещало семьям погибших компенсации – восемьдесят тысяч рупий! – которые… ну, правительство много чего обещает. На видеозаписи премьер-министр – ему в подбородок уткнулось не меньше дюжины микрофонов – говорил: «Пусть соответствующие органы проведут расследование». Кто-то вставил в это видео перебивку: полицейские чешут в затылке. Получилось смешно.

Меня восхищали эти незнакомцы в сотсети, которые что хотят, то и говорят. И не боятся шутить. Хоть полиция, хоть министры, они над всеми смеются, и разве не это называется свободой? Я надеялась, что после еще нескольких зарплатных чеков, когда я дослужусь до старшего продавца в «Панталунз», я тоже буду в этом смысле свободна.

Ниже на той же странице – видеоклип. На переднем плане женщина: волосы растрепаны, черная струйка из носа стекает на губы, глаза налиты кровью. Она стоит на наклонной платформе нашей маленькой станции и кричит в микрофон: «Там стоял полный джип полицейских; спросите их, чего они стояли и смотрели, когда мой муж горел. Он пытался открыть дверь, спасти нашу дочь, пытался, пытался…»

Этим видео я поделилась и добавила заголовок: «Оплачиваемые правительством полицейские смотрели и ничего не делали, а эта женщина потеряла все».

Так я написала.

Потом я положила телефон рядом с собой и задремала, от жары слипались глаза. А когда проснулась и проверила телефон – там было всего два лайка. Посмотрела через полчаса – те же два лайка.

А потом какая-то женщина, я ее не знаю, откомментила: «Откуда ты знаешь, что она не врет? Может, внимания хочет!»

Тут я села. Я что, с этой теткой во френдах? На фото в профиле она позировала в ванной.

«Ты вообще смотрела видео?» – ответила я.

Слова этой бессердечной женщины не шли из головы. Да, они вызвали у меня раздражение, но и еще как-то зацепили, вывели из равновесия, завели. Но не так, как заводишься, когда нет воды в муниципальной колонке или вырубают свет в самую жаркую ночь. Может быть, это все из-за праздности, душевное волнение от безделья?

Для меня этот день был в конце концов выходным. Мать приготовила рыбную мелочь – мы ели ее с костями и хвостами. Отец грелся на солнышке, боль в спине у него на время отступила.

Я листала ленту и видела, как посты о нападении на поезд зарабатывают пятьдесят, сто, триста лайков. А мой не лайкал никто.

И тогда я на маленьком светящемся экранчике написала глупость. Написала опасную вещь – те слова, которые даже думать нельзя, не то что писать.

Прости, мам.

Если полиция не помогает простым людям вроде вас и меня, если полиция смотрит, как они гибнут, не значит ли это, – написала я в соцсети — что само правительство – тоже террорист?

На улице медленно крутил педали велорикша. Единственным пассажиром была его маленькая дочка, и клаксон радостно бибикал, приводя ее в восторг.

· Лавли ·

Воскресное утро! Пора на урок актерского мастерства. Покачивая бедрами так и этак, прохожу мимо продавца гуавы.

– Брат! – окликаю я его. – Сколько времени?

– Половина девятого, – бурчит он. Ему неохота делиться со мной показаниями своих наручных часов. Бог с ним. Оставив свою стильную походку, припускаю лошадиной рысью к железнодорожной станции. И уже в поезде, когда я прикасаюсь к груди и ко лбу, произнося молитву за тех бедняг, что недавно погибли на этой самой станции…

– Кто там толкается? – кричит какая-то тетка. – Прекратите!

– Этой хиджре [1] обязательно в нашем вагоне чухаться? – шипит продавец арахиса, будто у меня ушей нет.

Для таких, как я, все непросто, даже какой-то час в поезде. Мои груди – из тряпок. Ну и что? Найдите во всем городе хоть одну женщину, чтобы была настолько женщиной, как я.

Сквозь толпу пробирается безногий нищий на доске с колесами, едет прямо по ногам.

– Подайте монетку, – ноет он. На него орут:

– Куда прешь?

– Слепой, что ли?

– Куда мне встать, тебе на голову?

Наконец он огрызается:

– Давай я тебе ноги отрежу, посмотрим, как ты запрыгаешь!

Все это вызывает у меня совершенно неудержимый смех. Вот за что я люблю местные поезда. Можно сжечь целый поезд, но нам все равно надо добираться до работы, до учебы, до семьи – если таковая имеется. Каждый местный поезд – он как кино. В вагоне я смотрю на лица, жесты, слушаю голоса, перебранки. Благодаря им учатся такие, как я. Когда поезд раскачивается, набирая скорость, ветер треплет мне волосы, я хватаюсь пальцами за потолок, выпрямляюсь и делаю растяжку, чтобы подготовиться к занятиям у мистера Дебната.

* * *

Мистер Дебнат сидит в кресле, пьет чай из блюдца. Так чай остывает быстрее, и не приходится на него дуть.

Мне рассказывали о преподавателях актерского мастерства, которые своих учеников используют. Но мистер Дебнат не такой. У него принципы. В юные годы у него был шанс самому снять фильм, но шанс этот был в Бомбее. Пришлось бы туда ехать на полгода как минимум, а у него в это время старуха-мать лежала в больнице. Это ж кем надо быть, чтобы в погоне за мечтой бросить мать? Он пожертвовал мечтой и остался с матерью. Рассказывая нам эту грустную историю, он плакал – единственный раз я такое видела.

У ног мистера Дебната сидят шестеро других учеников. Бриджеш, он работает электриком, Румели – продает волшебную мазь от сыпи, Пеонджи – клерк в страховой компании, Радха – учится на медсестру, и Джоита, счетовод отцовской лавочки по перезарядке фломастеров. Чем занимается Кумар, никто точно не знает, потому что он только смеется в ответ на все вопросы.

Все мы экономим, экономим и сдаем на каждом занятии по пятьдесят рупий.

Сегодня в гостиной – это наша сцена – мы сдвигаем в сторону обеденный стол и разыгрываем этюд: муж подозревает свою жену. После нескольких, скажем так, не самых блестящих выступлений настает моя очередь. Я пристраиваю на полу телефон – записать себя, чтобы было потом, что разбирать, – выхожу на середину комнаты и поворачиваю голову слева направо и справа налево. Покойные родители мистера Дебната, вечная им память, строго смотрят на меня со стен. Мне становится жарко, хотя вентилятор работает на полную мощность.

Пора выступать! На сей раз мой партнер – Бриджеш, электрик. Согласно сценарию, который нам дает мистер Дебнат, Бриджеш – точнее, подозрительный муж – должен схватить меня за плечи сильно и злобно. Но он едва прикасается ко мне. Приходится выйти из роли:

– Не так! – говорю я. – Ты меня держишь, будто я нежный цветочек, какие уж тут сильные чувства? Я должна их ощутить – твой гнев, бешенство! Давай!

Мистер Дебнат такое одобряет. Если ты сам этого не чувствуешь, всегда говорит он, как это почувствует твой зритель?

Так что я бью Бриджеша по плечу, слегка бью, чтобы хоть немного разозлился, чтоб вел себя со мной по-мужски. Он что-то бормочет себе под нос, и я говорю:

– Не поняла! Вслух скажи!

Бриджеш продолжает что-то мямлить, а потом выдает:

– Уфф… Лавли, не заставляй меня это говорить. Не могу я изображать семейную сцену с человеком, который наполовину мужчина.

Тут часы бьют одиннадцать раз, и мы все их молча слушаем. У меня щеки горят. Нет, я давно к такому привыкла – на дороге, в поезде, в магазине. Но на занятиях по мастерству? От Бриджеша?

Так что я просто отбрасываю его оскорбление в сторону. Как мусор.

– Слушай, Бриджеш, – говорю я ему. – Ты мне как брат. Если я могу играть с тобой романтику, то и ты со мной можешь!

– Вот да, – подтверждает мистер Дебнат. – Если относишься к фильму серьезно, то надо погружаться в роль целиком…

Мистер Дебнат читает Бриджешу целую лекцию. Когда он делает паузы, слышно, как тикают часы на стене.

И наконец Бриджеш по предложению мистера Дебната складывает ладони, прося у меня прощения, а у меня уже тоже слезы стоят в глазах. Румели сморкается в дупатту [2]. Мистер Дебнат хлопает в ладоши и говорит:

– Вложите эти свои эмоции в этюд!

Момент очень напряженный. Все откладывают мобильники, а я рычу:

– Ты посмел ударить мать!

Я чувствую гнев персонажа у себя в груди. Эта гостиная с креслом и задвинутым в угол столом, с ящиком, полным пыльных плюшевых игрушек, на самом деле – сцена в Бомбее. Лампочка светит ярко, как направленный на меня прожектор. По улице идет набивщик подушек, играя на своем рабочем инструменте, как на арфе. От безликой уличной массы меня отделяют лишь тонкие шторы на окнах.

И я, сдерживая эмоции, понизив голос, даю следующую реплику:

– Разве не из чрева матери ты вышел?

Бриджеш: Ха! Можно подумать, ты достойна считаться матерью! Думаешь, я ничего не знаю?

Я: Клянусь, это не то что ты думаешь. Позволь мне объяснить. Прошу тебя, дай я все объясню.

Бриджеш (с каменным лицом смотрит в воображаемое окно).

Я: Не хотела тебе рассказывать о своем прошлом, но ты меня вынуждаешь, и я раскрою свою тайну. Это не я была с тем человеком. Это моя сестра-близнец.

Боже, что за диалог! Конец этюда.

У меня ладони в холодном поту, но сердце взмывает, как воздушный змей. В комнате – громоподобное молчание. И даже уборщица стоит в дверях, застыв с веником и совком в руках, отвесив челюсть. При виде ее меня так и подмывает улыбнуться. Наконец я схожу со сцены и возвращаюсь в комнату.

У мистера Дебната слегка безумный вид.

– Вот как это делается! – шепчет он, и глаза у него раскрыты шире обычного. Мистер Дебнат пытается надеть сандалии и встать с кресла, но одна сандалия все время отодвигается, когда он в нее всовывает ногу. Тем не менее вид у него очень серьезен.

– Дети мои, заметили, как она голосом работает? – говорит он. – Заметили, как она это чувствует и как это чувство передается вам?

У него изо рта фонтаном брызжет слюна, капельки оседают на головах слушателей.

Радха, сидящая прямо под ним, отрывает уголок лежащей на полу газеты и вытирает себе волосы.

Почти год назад я впервые пришла к мистеру Дебнату. Он предложил провести собеседование на улице. Потому что – так он объяснил – дом сейчас красят, так что сесть негде.

Чушь, конечно. Где ж были все эти маляры, кисти, ведра, лестницы?

Правда заключалась в том, что миссис Дебнат не желала видеть в своем доме хиджру.

Так что я стояла на улице, то и дело уклоняясь от рикш – чтоб не въехали мне в зад. А мистер Дебнат спрашивал:

– Почему вы так зациклены на актерском ремесле? Это же очень трудное дело!

У меня размазалась тушь, а помада осталась на какой-то чайной чашке. От подмышек воняло, волосы нагревались на солнце так, что болела голова. Но на такой вопрос я всегда могла ответить.

– Я играю всю жизнь. Я играла в поездах и на дорогах, я играла радость и восторг, я играла божественное откровение. – А сейчас, – сказала я мистеру Дебнату, – дайте поработать на камеру.

И вот сегодня я стою, складывая ладони. Кланяюсь. А что еще делать, когда тебе так хлопают? Хлопают и хлопают, поклонники мои. Поклонник-счетовод, поклонник – продавец мази, поклонник – страховой агент. И даже когда я машу рукой, улыбаясь чересчур широко, и говорю «перестаньте», они все хлопают и хлопают.

· Дживан ·

Через несколько дней раздался стук в дверь. Было поздно, часа два-три ночи, когда от любого звука сердце к горлу подпрыгивает.

– Проснись, проснись! – кричала мать.

Из темноты высунулась рука и потащила меня из постели прямо в ночнушке. Я орала и отбивалась, уверенная, что это какой-то мужчина хочет сделать то, что мужчины делают. Но это была женщина-полицейский.

Отец – на полу, больная спина напряглась и застыла, – попытался что-то сказать и не смог. Ночь превратила его в младенца.

Потом я оказалась в кузове полицейского фургона и через проволочную сетку смотрела на дорогу, оранжевую от уличных фонарей. Я уже устала допытываться у сидящих передо мной женщины и двоих мужчин – та самая полицейская и еще двое:

– Сестра, что случилось-то? Я же никогда никаких дел с полицией не имела! Я простая девушка, работаю в «Панталунз».

Они молчали. Время от времени неразборчиво трещала рация впереди, на приборной доске.

В какой-то момент машину заполнили голоса спешащих мимо ребят, радостные возгласы, улюлюканье. Они шли из ночного клуба, и виляющий полицейский фургон для них ничего не значил. Они не убавили шагу и не испугались. Их отцы знакомы с комиссаром полиции, с депутатами законодательного собрания, с людьми, для которых не существует проблем. А я – как мне из этого выбраться? Я с кем знакома?

· Лавли ·

Вечером, после актерского мастерства, я лежу в постели с Азадом – это мой муж. Он бизнесмен, покупает и продает электронику «Сансунг» и наручные часы «Тони Хилфигер» с китайских кораблей, причаленных в Алмазной гавани. Я показываю ему учебное видео с сегодняшнего занятия, и он говорит:

– Я ж тебе сто раз говорил: есть в тебе тот материал, из которого делаются звезды!

Он щиплет меня за щеку, и я смеюсь, хотя мне и больно. Настроение у меня мирное, будто этот блин-матрасик на полу – наша роскошная постель в пятизвездочном отеле. В этой комнате есть все, что мне нужно. Кувшин с питьевой водой, тарелки, маленькая керосинка и полка для моих вещей и украшений. На стене – благословляющие меня каждый день Приянка Чопра и Шахрух Хан. Оглядываясь, я вижу эти красивые лица, и часть их удачи летит на меня брызгами.

* * *

– Азад, – говорю я в этот вечер. Его лицо совсем рядом с моим, будто в романтической сцене из блокбастера. – Обещай, что не рассердишься, если я тебе кое-что скажу?

Я замолкаю, глядя в его смуглое лицо. Из бровей торчат несколько длинных волосков – как будто замышляют побег. Мне нелегко смотреть ему в глаза, когда я говорю следующие суровые слова:

– Ты совсем, – говорю я наконец, – не думаешь о семье? Мы не так молоды, чтобы…

Азад меня перебивает, как всегда:

– Опять? Мой брат сюда приходил?

– Нет!

– Это он тебе такой чушью голову заморочил?

– Нет, говорю тебе!

Почему Азад обвиняет меня в таких вещах?

– Все знают, что так на свете повелось, Азад, – говорю я. – Да, мир старомоден, мир – глупец. Но твои родные хотят, чтобы ты женился на хорошей девушке, завел детей. А теперь посмотри на меня: я тебе такого будущего дать не смогу.

И тут же я жалею о своих словах. Огромная, чудовищная ошибка. Я хочу быть с Азадом всегда – зачем же я тогда его отталкиваю?

* * *

Вообще-то Азад прав. Его брат приходил как-то раз ночью, до рассвета, звонил в звонок, колотил кулаком в дверь. Такой шум поднял, что уличные псы залились лаем.

Когда я наконец вылезла из кровати и открыла дверь, брат Азада заорал мне прямо в лицо:

– Что за порчу ты на него навела, ведьма!

– Тсс! – говорила я. – Не шуми, ночь же! Люди спят!

– Ты не указывай, что мне делать, ведьма! – орал он, грозя пальцем.

Прохожий, писающий в канаву, посмотрел на него, потом на меня, потом снова на него и на меня. А в остальном было темно и тихо, но наверняка все всё слышали.

– Ты его в капкане держишь! – орал этот брат. – Отпусти его! Пусть женится, как нормальный человек!

Я просто стояла, держа открытую дверь.

– Утихни, – сказала я спокойно. – А то тебя удар хватит.

Я была в ночнушке, уши у меня горели. Вся округа оказалась в курсе моих дел. И сейчас я от этого злилась. Кто дал право этому негодному братцу орать на меня при соседях? Тут живет трудовой народ – водители рикш, продавцы фруктов, набивщики матрасов, уборщицы, охранники магазинов. Им нужно спать ночью, так как же я теперь в их глазах буду выглядеть?

В общем, я наконец сама стала ругаться. Мне об этом даже вспоминать неприятно.

* * *

– Ну, да, – признаюсь я теперь Азаду. – Ладно, приходил твой брат. Сказал мне: «Лавли, я знаю, что ты любишь его по-настоящему. И брат мой даже отказывается от еды, если тебя нет рядом. Но прошу тебя, умоляю, поговори с ним о браке и о детях. Ради наших с ним престарелых родителей».

Азад глядит на меня:

– Мой брат? Он так сказал?

Азад ушам своим не верит.

– Да, твой собственный брат, – отвечаю я. – И теперь я думаю об этом.

В окно вползает паук на тонких коричневых ножках и сразу всеми этими ножками начинает исследовать стену. Мы смотрим на него. Азад встает и примеривается прихлопнуть паука ботинком, и я говорю:

– Не надо, оставь его.

Зачем обязательно рушить чужую жизнь?

– Ну нет! – говорит Азад. – Не буду я подчиняться таким дурацким правилам. И женюсь я – на тебе!

· Дживан ·

На следующее утро возле здания суда полицейские прокладывают мне путь через толпу людей, так радостно возбужденных, будто они приветствуют успех команды на крикетном стадионе. Мне солнце светит в глаза, я смотрю вниз.

– Дживан, Дживан, посмотри сюда! – орут репортеры с камерами на плечах или над головой. Некоторые лезут вперед, чтобы ткнуть мне микрофон в лицо, но полицейские их отталкивают. Репортеры кричат:

– Как террористы на тебя вышли?

– Когда ты запланировала теракт?

Я обретаю голос и кричу, но мой крик резко обрывается, как петушиный:

– Я ни в чем не виновата! Я ничего не знаю про…

Я иду, выпрямившись, хотя все цвета у меня в глазах очень уж яркие: зелень деревьев светится, как рудная жила, а земля под ногами состоит из разноцветных частиц. Ноги подкашиваются, но женщина-полицейский успевает меня подхватить. В толпе орут, а самое доброе, что сейчас есть, – хватка полицейской на моей руке.

Внутри, за дверью, тихо, шум остается снаружи, и можно рухнуть на стул.

Появляется адвокат – мне его назначили. Он молод, чуть старше меня, но у него пузцо преуспевающего человека.

– Вас кормили сегодня? – спрашивает он первым делом.

Я смотрю на своих конвоирок, но ничего не могу вспомнить. И киваю.

– Меня зовут Гобинд, – говорит он. – Ваш назначенный судом адвокат. Вы знаете, что такое адвокат? Это человек, который…

– Сэр! – перебиваю я его. – Я знаю это слово. Я училась в школе. Я продавщица в «Панталунз», знаете этот магазин? Вы можете сказать, за что меня арестовали? Ну, да, я глупость запостила в соцсети, но я ничего не знаю про поезд.

Адвокат глядит не на меня, а на папку, которую держит в руках. Лизнув палец, переворачивает страницу.

– Это правда? – спрашивает он. – В соцсети нашли запись вашего чата с вербовщиком террористов.

– Вот все мне это говорят, но я просто болтала в сети с этим парнем! Мы были виртуальными друзьями, – объясняю молящим тоном, чтобы поверили. – Я ж не знала, кто он такой.

У меня над головой шумит вентилятор, за спиной слышны голоса входящих в зал посетителей. А передо мной – тетушка за пишущей машинкой. Из пучка на затылке выбиваются волосы, стелются по шее.

– У меня много френдов в соцсети, и этот тоже, он из другой страны. То есть это он мне так сказал, – объясняю я Гобинду. – Он меня расспрашивал, как я живу, что чувствую. Я ему смайлики посылала, чтобы поздороваться. А теперь мне говорят, что он – известный вербовщик террористов. Кому известный? Я ничего об этом не знала.

Гобинд смотрит на меня. Я из тех, кому никогда не верят.

– А пропитанные керосином тряпки, которые у вас нашли? – спрашивает он, помолчав. – Очень похожи на те керосиновые факелы, что бросали в поезд. Что вы на это скажете?

– Это… – я тяжело задумываюсь… – наверное, тряпки, которые мать для чистки использует. Чтоб керосином жирное оттирать… Я не знаю! Впервые их увидела.

Они говорят, что я помогала террористам поджечь поезд. У них есть не только записи чата с человеком, который, как я теперь знаю, вербовщик, у них еще и свидетели, которые видели, как я иду к станции с каким-то пакетом. Там был керосин, наверное, говорят они. И тряпки или дерево для факелов. А другие свидетели видели, как я бегу от поезда, уже без пакета. Хотя рядом со мной никого не видели, но свидетели утверждают, что я провела этих людей – террористов, врагов нации, – по безымянным переулкам наших трущоб к станции, где ждал обреченный поезд.

Когда я настаиваю, что ни в чем не виновата, они тычут мне в лицо той моей подрывной записью в соцсети, где я свое собственное правительство называю террористом – и тем самым, говорят они, показываю полное отсутствие лояльности государству. Это что, преступление – написать пару слов в соцсети?

Гобинд показывает мне документ, который я подписала в полицейском участке. Он говорит, что я во всем созналась.

– Да кто этому поверит? – выпаливаю я. – Меня заставили подписать. Они меня били.

Я поворачиваюсь к залу заседаний, мне хочется, что там были мать и отец, чтобы меня утешили, погладили по голове, и в то же время я не хочу, чтобы они меня здесь видели. Они этого не вынесут.

Тут входит судья и зачитывает список обвинений.

– Преступления против государства, – говорит он. – Подрывная деятельность.

Я слышу эти слова, поднимаю руку, показываю жестом – нет, нет, нет!

– Я несла книги, мои школьные учебники. – Это – правда, но почему она звучит так жалко? – Они и были у меня в пакете. Я их несла одному человеку в трущобах. Я учу ее английскому, уже несколько месяцев, спросите у нее. Ее зовут Лавли.

Презрительный голос из дальних рядов:

– Ты это газетчикам расскажи, сожрут. Террорист-благотворитель – история на первую полосу!

Судья угрожает удалить говорящего из зала.

– Меня заставили подписать признание, – говорю я чуть позже судье. Поднимаю спереди рубашку – показать синяки на животе, и слышу, как за мной шевельнулась публика.

На этот раз судья слушает, приподняв брови.

Через несколько дней я увижу в газете рисунок художника, изобразившего меня в суде тем утром. Там на рисунке женщина, ее волосы заплетены в косу, руки скованы, но подняты перед собой как в мольбе – или молитве. Но это ошибка, думаю я. Я же не была в наручниках. Или была? Все остальные контуры тела набросаны наспех – и расплываются.

· Мать и отец Дживан ·

Не прошло и часа после ареста Дживан, как репортер, отыскавший этот дом в трущобах, постучал в дверь. Дверь – кусок жести, не запертая – распахнулась. Мать Дживан сидела на кровати рядом с отцом Дживан и обмахивала его сложенной газетой.

При виде репортера она встала и направилась к двери.

– Вы кто такой? – спросила она сурово. – Из полиции?

Репортер, держа диктофон на почтительном расстоянии, ответил:

– «Дейли бикон». Меня зовут Пурненду Саркар. – Он распахнул бумажник – показать удостоверение, – и тут же спрятал его в задний карман. – Вы знаете, что вашу дочь арестовали?

– Они пришлют полисмена нас проинформировать с информацией – так нам сказали. Куда они отвезли Дживан?

Мамаша сбита с толку, понял репортер. И ничего не знает.

Он вздохнул, выключил диктофон и рассказал этой женщине то, что знал сам.

– Мать, – сказал он, закончив речь. – Ты поняла, что я сказал?

– Отчего бы не понять? – ответила она. – Я же ее мать!

И она обернулась к мужу, отцу Дживан. Он сидел на кровати, напряженно выпрямившись. Он уже понял, давно понял, что случился какой-то ужас.

– Они что-то говорят про Дживан! – зарыдала мать. – Иди послушай, что они там говорят?

Но ее муж лишь поднял голову, учуяв испуганное беспокойство в ночи. Шевельнул сухими губами, собираясь говорить – и не стал. Подбородок у него дрожал, рука, поднятая вверх от локтя, звала кого-то на помощь.

От группы игроков в карром [3] отделилась какая-то фигура. Это был сосед, Калу, с выступающей опухолью на шее. К тому времени приехали другие репортеры, возле дома собралась толпа зевак, и эта толпа со страхом и отвращением расступилась перед Калу. Он закрыл за собой дверь, и репортеры завопили, протестуя.

– Мать, – сказал он, – ты поела? Поедем тогда. Эти люди говорят, что знают, где Дживан.

И он отвез ее на заднем сиденье своего мотоцикла (ноги у нее болтались, как у школьницы) к полицейскому участку, про который сказали репортеры. Когда мать Дживан слезла с мотоцикла, в руках у нее был только сильно помятый конверт, а в нем – свидетельство о рождении дочери, свидетельство об окончании школы, рецепт на капли-вакцину против полиомиелита, потому что только документы у нее и остались, – небо становилось из черного синим.

Мать Дживан дошла до входа в участок, в котором, как ей сказали, держат ее дочь. И здесь тоже собралась толпа репортеров, со светом и камерами. Одна журналистка красила губы, другой журналист давил сигарету подошвой. У входа стояли два охранника с автоматами на спине. Время от времени они орали на журналистов, чтобы сдали назад. А остальное время стояли, привалившись к дверному проему, и трепались.

Оба охранника уставились на сгорбленную женщину, идущую прямо к ним, обутую в шлепанцы для ванной.

– Стоп-стоп-стоп, – сказал один. – Куда это вы собрались? Не видите, это полицейский участок?

Мать Дживан им ответила, что хочет видеть своего ребенка.

– Как зовут вашего сына? – раздраженно спросил один охранник, а его товарищ лениво отодвинулся.

– Дочь. Ее зовут Дживан.

У охранника отвисла челюсть. Вот так-так – мать террористки!

– Не сейчас, – ответил он наконец. – В изоляторе посещения не разрешены.

Был дан приказ, запрещающий все контакты с террористкой, поэтому охранник не пропустил мать к дочери.

· Дживан ·

Как-то рано поутру возле моей камеры появляется человек с листом бумаги в руках.

– Подсудимые! – рявкает он.

Выстраивается цепочка из грязных людей. Все мужчины, в стоптанных шлепанцах, куртки липнут к пропотевшей груди. Кто-то один выкрикивает:

– Очередь за омлетами, что ли?

Некоторые смеются, но невесело. Другие ничего не говорят, рассматривая меня в моей камере как экспонат. Мне надлежит сидеть в тюрьме до суда еще год.

Человек со списком отпирает решетку и засовывает голову:

– Эй, мадам! Тебе особое приглашение?

Так что я с трудом встаю с пола и вместе с десятком других заключенных влезаю в полицейский фургон. Один тянется скованными руками к моей груди, я их отбрасываю ударом ладони.

– Руки не распускай! – кричу я.

Водитель кричит на меня, чтоб тихо себя вела.

Вот так меня и транспортируют из временного изолятора в эту тюрьму, где я теперь живу.

· Физрук ·

Игровая площадка – бетонный прямоугольник, огороженный сперва тонкой шеренгой вянущих под солнцем деревьев, потом – пятиэтажным зданием школы. Учитель физкультуры в рубашке с воротником и в отглаженных брюках, с сапожной щеткой густых усов и сверкающей лысиной, стоит на солнцепеке и командует классом, задавая ритм маршировки. Рука вскинута в приветствии, ноги крепко упираются в землю.

Девочки, его ученицы, все тринадцатилетние, юбки у них до колена, бретельки лифчиков сползают с плеч, носки устало скатываются с голеней. Многие почистили белые спортивные туфли мелом для доски. Все они сутулятся, руки болтаются, а должны быть твердыми, как сабли.

– Вы видали по телевизору, – выговаривает Физрук, проходя вдоль рядов, – как идет строй солдат? Вот именно так вы должны выглядеть!

Приближается День Республики – национальный праздник, день конституции страны, и так дело не пойдет. Парад учениц, самое патриотическое выступление по этому патриотическому поводу – и за него отвечает Физрук. Единственный момент за весь учебный год, когда он, странный какой-то учитель, преподающий не математику, или географию, или какую-нибудь химию, даже не домоводство, показывает свою работу лицом. Ну, да, думает он про себя со злостью, это не то, что все разы, когда он выходит на собрании починить забарахливший микрофон, – единственный мужчина в школе для девочек, потому его и дергают для такой работы.

– Тишина! – брюзжит он, чтобы прекратить болтовню девочек. – Серьезнее надо быть!

Класс умолкает. Девчонки пялятся в землю, подавляя рвущийся наружу смех.

В сторонке в тени дерева сидят две девочки и хихикают. Перед началом занятия они подошли к Физруку и каждая шепнула на ухо:

– Сэр, у меня эти дни. Можно мне сегодня не заниматься?

Физрук вспоминает, хотя и не уверен, что вроде бы у них эти дни были неделю назад. Хмурится, достает из нагрудного кармана платок и вытирает пот с головы, лба, носа. А что ему остается?

* * *

Через несколько дней вечером по телевизору мелькают буквы: ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ! ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ!

Ведущий с авторучкой в руке идет по коридорам редакции новостей и рассказывает на камеру, что в связи с нападением на поезд арестована молодая женщина. Ее имя Дживан, фамилия в настоящий момент неизвестна.

Физрук шлепает тарелку с послеобеденными сластями на стол и хватает пульт. На звук появляется жена из кухни:

– Что случилось?

Физрук подносит палец к губам и прибавляет громкости, пока звук не заполняет всю комнату. Физрук наклоняется вперед и почти прилипает к экрану. А там повторяют и повторяют все тот же сюжет: в окружении полисменов и репортеров – это лицо, эта плохо заплетенная коса, шрам на подбородке – приметы человека, которого он, Физрук, знает – или знал. Девушка держится рукой за поясницу, как пожилая дама, у которой спина болит. У Физрука усы чуть не падают с лица.

– Ты посмотри на это, – шепчет он жене. – Только посмотри.

– Ты ее знаешь? – спрашивает жена. – Откуда?

– Эта молодая женщина двадцати двух лет, – выкрикивает репортер посреди улицы, и любопытные прохожие лезут в кадр, – была арестована в трущобном районе, где я сейчас нахожусь. Да, район Колабаган, верно, трущобы Колабаган рядом со станцией Колабаган, где шесть дней назад произошло нападение на поезд и погибли сто двенадцать человек. В этом нападении, как теперь нам известно…

Физрук нажимает кнопку, канал меняется. Снова появляется Дживан, камера берет лицо крупным планом.

– Эта мусульманка обвиняется в помощи террористам, спланировавшим это чудовищное нападение…

– Она обвиняется в очень серьезных преступлениях против государства и в подрывной деятельности, что весьма необычно…

– Она, предположительно, вступила в контакт в соцсети с известным вербовщиком террористической организации…

Физрук нажимает кнопку, и снова меняется канал.

– Откуда в ее сердце столько ненависти к ее родной стране? К нам присоединяется профессор социологии Пракаш Мехра для разговора об отчужденной молодости и о том, как интернет…

Физрук смотрит во все глаза. Смотрит все до последнего кадра и слушает все комментарии. На улице завывают автомобильные сигналы.

* * *

Не так уж давно Дживан у него училась. Сначала она была одной из бесплатных учениц, как их бестактно называли, и понятия не имела о том, что такое баскетбол. Но правила игры просты и понятны, играла она энергично, ноги не скованны, руки свободны, успевала даже смеяться. Остальных она пугала. Агрессивная игра «кабадди» [4] шла у нее естественно, и, наверное, только она из всех учениц была разочарована, когда он предложил им более мягкую игру с мячом – «вышибалы».

По той ярости, с которой она играла, по тому, как реагировала на похвалы, улыбаясь сомкнутыми губами, Физрук понял, что ей эти занятия нужны куда больше, чем другим девочкам. И он прощал ей грязную юбку и старые туфли. Однажды, когда она упала в обморок на жаркой площадке, он воспользовался этой возможностью и предложил ей банан. После этого он время от времени скармливал ей сэндвич или яблоко из своего ланча. Как-то раз это был пакет чипсов. Он подозревал, что она недоедает. И не мог допустить, чтобы его лучшая ученица свалилась с болезнью. Он уже наметил ее на церемониальный школьный парад, планировал тренировать для баскетбола или даже футбола на городском уровне. Она может вырасти спортсменкой, как он сам. Ни разу до Дживан ему еще не попадались ученики столь в этом смысле перспективные.

Но после экзаменов, в десятом классе, она ушла из школы. Он так и не узнал, почему. Понимал, что тут мог быть вопрос с платой за учение. Но она ему ничего не объяснила и ни разу не дала понять, что видит, как он ее поддерживает. Мелочь, но он был задет.

Мелочь ли?

Когда он об этом думает, вспыхивает старая злость. Он-то начал думать о ней как об ученице, но она не считала его наставником. Считала, возможно, не более чем периодическим источником бесплатной еды. Обдурила она его.

Телевизор продолжает работать, безразличный к усталости своего зрителя.

– Что же такое произошло, что обычная молодая женщина по имени Дживан стала террористкой? Что заставило ее ступить на путь антинародной деятельности, привело в террористическую группу, в антиправительственный заговор? После перерыва…

Он не может поверить, что она все это сделала.

Нервы гудят. В его жизни ничего не изменилось, и все же близость катастрофы подстегивает, как электричество.

Теперь он понимает: было в Дживан что-то не то все это время. Какое-то отклонение. Иначе бы она никогда не ушла, не сказав ему, учителю, который о ней заботился, ни до свидания, ни спасибо.

· Дживан ·

Утром, когда нас разбудила мадам Ума – главная надзирательница женской тюрьмы, – я вижу во дворе Яшви. Ту самую Яшви, которая ограбила десять или двенадцать домов. В одном из них она так крепко связала старика, что он задохнулся. Но она славная девушка и всегда улыбается. И одета в веселенький желтый шальвар-камиз [5].

Яшви качает для меня насос колонки, подпрыгивая и пото´м налегая всем весом на рычаг, – и вода камнем падает в мои подставленные ладони. Этой холодной водой, добытой из-под земли, с минеральным вкусом, я умываюсь.

Теперь, когда глаза чистые, а взгляд свежий, мы вливаемся в толпу на другой стороне двора, встаем в очередь за пайкой хлеба. Сверху кладется черпак картошки размером с кулак и еще дают чай, зачерпнутый из ведра. Я ем, отойдя чуть в сторонку, глядя, не получил ли кто больше, чем я. Такое бывало. И я готова драться, если будет опять.

Но все женщины в полусонной одури, небо только-только становится утренним, под ногами – сырая зеленая плесень. Мирно, насколько может быть мирно в клетке.

После завтрака мы собираемся в комнате с телевизором. Рядом со мной сидит Нирманди, обернув голову дупаттой, зажав уголок в зубах. Она посасывает ткань, как младенец грудь. В наружном мире она работала поварихой, пока за двадцать тысяч рупий не положила в семейный обед крысиный яд. Прямо за мной – одноглазая Калкиди. У нее половина лица сгорела. Она тяжело смеется, когда я оборачиваюсь, и зияют дыры между зубами. Муж плеснул в Калкиди кислотой, но в тюрьме почему-то оказалась она. Такое бывает, если ты женщина.

Тут ходят разные слухи. Про одну говорят, что задушила ребенка в кровати, про другую – что перерезала глотку мужу, который ее бил. Кое-что я знаю, кое-чего не хочу знать.

По телевизору – наша любимая передача «Почему свекровь меня не любит?».

В первый мой день, когда шел очередной выпуск этой бесконечной передачи, я задала вопрос: «Сестры, слушайте, вы себе оставили назначенного судом адвоката или нашли получше? А как платить за своего собственного?»

Ни одно лицо не повернулось, будто я и не говорила ничего. Все впились взглядом в экран.

Это здесь так принято?

– Я невиновна, клянусь…

Несколько женщин обернулись ко мне. Их лица – с торчащими зубами, со щелями в мочках ушей от многолетнего ношения тяжелых серег, такие человеческие лица, но все чужие – вызвали у меня ощущение, что я никого во всем мире не знаю.

Я заплакала. Я была как младенец.

Все перестали смотреть телевизор и обернулись ко мне. Женщина с пятнистой – темные и светлые пятна – кожей, вроде как лидер в этой тюрьме, это я уже знала, встала с пола (она сидела прямо, уткнувшись лицом в экран) и подошла ко мне вразвалочку. Я слыхала, что это она устроила замену черно-белого телевизора на цветной. Американди – «американская сестра» – ее так назвали за розовую кожу – взяла меня рукой за подбородок. Ласково, как мать ребенка. Мне сразу стало легче, появилась уверенность, высохли слезы. А она мне влепила пощечину. Рука, твердая, как шкура, стукнула по уху так, что оно зазвенело.

– Слепая, что ли? – спросила женщина. – Не видишь, мы телевизор смотрим?

Сейчас и я, как другие, смотрю его, отвесив челюсть. Я вижу не передачу – я вижу мир. Светофор, зонтик, капли дождя на подоконнике. Просто свобода перейти через улицу.

* * *

До того как я здесь оказалась, я была работающей женщиной. У меня была работа в большом магазине, где мы продавали одежду – индийскую и западную, – а еще чемоданы, духи, часы и даже книги, которые покупатели небрежно листали и опять возвращали на полки. День за днем я выстаивала свои долгие смены, следя, чтобы все вещи были аккуратно сложены. Я таскала разные размеры дамам, орущим из примерочной. Когда они не видели, я их разглядывала – блестящие волосы, ноги с педикюром. Сумочки с пластиковыми карточками, неиссякаемыми источниками денег. Я тоже так хотела.

Утверждают, что вербовщик предложил мне деньги, много денег за то, чтобы я провела людей с керосином к поезду по неразмеченным дорогам наших трущоб.

Я живу… жила в Колабаганских трущобах, возле станции Колабаган, с отцом и матерью. Наш дом – одна комната с двумя стенами из кирпича и еще двумя из жести и парусины – стоял за помойкой, такой огромной и заселенной таким количеством каркающих с рассвета до ночи ворон, что она была знаменитой. Я говорила: «Живу в доме за помойкой», и все меня понимали. Можно сказать, я жила в доме-ориентире.

Хиджра по имени Лавли, которая ходила благословлять детей и новобрачных, тоже жила в Колабаганских трущобах, и я иногда учила ее по вечерам английскому. Началось это в рамках обязательной школьной программы, когда каждый ученик должен был обучить азбуке одного неграмотного. Но мы продолжили и после того, как я отучилась в школе: Лавли верила, что когда-нибудь ее жизнь станет лучше. Я о своей думала так же. И дорога начиналась с алфавита. a b c d. Cat, bat, rat [6]. Язык современного мира – английский. Разве можно без него в жизни продвинуться? И мы продолжали учебу. Что из того, если я жила в доме, кирпичном лишь наполовину? Я уже ела не капусту, а курятину. У меня был смартфон с большим экраном, купленный на заработанные деньги. Простейший смартфон, купленный в рассрочку, с прыгающим экраном, и кредит я выплачивала, когда могла. Зато я была на связи с миром куда более широким, чем мой район.

* * *

По дороге в кухню, где я работаю, заглядываю в дверь маринадной – там шесть женщин маринуют лайм и лук на продажу. Много лет здесь был обычный склад всякого поломанного барахла, пока Американди, наш местный предприниматель, не оборудовала тут это заведение, на котором тюрьма зарабатывает кое-какие денежки. Сейчас помещение отремонтировано, проведен свет, на столах вплотную стоят банки, пахнет горчицей. Увидев меня, Монализа снимает перчатку и дает мне треугольник лаймовой кожуры, темный и кислый. Несколько дней назад я помогла ее дочери учить бенгальский алфавит: по, фо, бо, бхо, мо.

От аромата маринованного лайма рот наполняется слюной. Соленое и кислое играет на языке, а потом исчезает.

· Физрук ·

В конце учебного дня, когда брюки заляпаны грязью, Физрук выходит из здания с портфелем под мышкой. Узкая дорога запружена уходящими школьницами. То одна, то другая говорят ему: «Добрый день, сэр!»

Физрук кивает в ответ. Эти девушки, которых он несколько часов назад учил физическим упражнениям, подобрали юбки и уложили волосы в пучок. Пальцы у них липкие от маринованных фруктов, девочки беседуют о мальчиках. И Физрук их теперь не понимает – если вообще хоть когда-то понимал.

Дорожка выводит на магистраль, и мимо Физрука с ревом проносится колонна грузовиков, три, четыре, пять. В открытых кузовах сидят молодые люди с худощавыми усатыми лицами и размахивают шафрановыми флагами пламенного национализма. Один закладывает пальцы в рот и пронзительно свистит.

* * *

Физрук стоит на железнодорожной платформе, на своем ежедневном месте, примерно рассчитав, где окажется дверь вагона второго класса. Он вытягивает шею, чтобы углядеть поезд, и тут из динамиков звучит объявление. Поезд опаздывает на тридцать минут.

– Тридцать минут – это значит час как минимум! – сетует другой пассажир, вздыхает, поворачивается и идет прочь. Физрук вынимает телефон – большой, прямоугольный, сделанный в Китае, – и звонит жене.

– Слушай, – говорит он, – поезд опаздывает.

– Чего? – кричит она.

– Опаздывает! – орет он в ответ. – Поезд! Ты там оглохла?

Нападение террористов случилось считаные недели назад, и слово «поезд» ее пугает.

– Что там случилось? – спрашивает она. – Все в порядке?

– Да, да, все нормально! Объявили «по техническим причинам».

Физрук держит телефон возле уха и смотрит перед собой. Прибегают, запыхавшись, пассажиры, узнают про опоздание и растекаются прочь. Тем, кто расстилает на полу газету и устраивается отдыхать, разносчица продает нарезанные и посоленные огурцы. Из телефона возле уха слышится голос жены:

– Ну и хорошо тогда. Привезешь полкило помидоров? Там рыночек прямо рядом со станцией.

Жена всегда лучше знает, как человеку время провести. Нельзя было нормально выпить чашку чая и посидеть на платформе?

Физрук идет искать помидоры. За станцией на дороге, где обычно гудят и ругаются таксисты и водители автобусов, едва не задевая друг друга зеркалами, движение встало. Мотоциклисты пробираются вперед, отталкиваясь от земли ногами. От человека, растирающего в руке табак, Физрук узнает, что рядом на поле идет митинг партии Джана Кальян («Благополучие для всех!») – самой крупной оппозиционной партии штата. И на митинге выступает Кэти Бэнерджи.

Кэти Бэнерджи! Физрук раздумывает, что лучше: потратить двадцать минут на покупку помидоров или глянуть на знаменитую Кэти? Помидоры где хочешь можно купить. Даже в десяти минутах ходьбы от дома на местном рынке – и чего жена туда не ходит?

И он идет по улице, выводящей к полю с притоптанной травой. Толпа – человек с тысячу, не меньше, машет знакомыми шафрановыми флагами. Свистят и хлопают. Какие-то люди сгрудились около предприимчивого уличного торговца, уже продающего хрустящие лепешки с начинкой из картофеля с приправами. Стоит густой запах кориандра и лука. У всех, и даже у торговца, на лбу мазок красной пасты – символ почтения к богу, к стране. Отмеченные божественной меткой люди одеты в штаны до самой земли – даже слегка ходить мешают, – и время от времени эти люди подпрыгивают – посмотреть, что происходит. Сцена-помост очень далеко.

– Брат! – говорит Физрук какому-то молодому человеку, сам удивляясь своему дружелюбному тону, – брат, это правда там Кэти Бэнерджи?

Молодой человек кидает на него быстрый взгляд, из магазинного пакета, полного партийных флажков, достает один и зовет кого-то:

– Сюда, дуй сюда! – кричит он.

И тот, кому кричали, быстро подбегает, держа в руках тарелку с красной пастой. Макает в нее большой палец и проводит им по лбу Физрука. Физруку остается лишь принять эту помету – красную полосу от брови до линии волос – как дитя принимает благословение от старшего.

С меткой на лбу и с флажком в руке Физрук идет вперед, чтобы лучше слышать. Да, на сцене действительно Кэти Бэнерджи, одетая в накрахмаленное хлопковое сари. Ее лба тоже коснулась священная красная паста, замечает Физрук. Ее речь звучит проникновенно, она поднимает руки, делая намасте [7].

– Все вы приехали из дальних округов штата, – говорит она. – И я благодарю вас за это. Возвращайтесь домой осторожно, да минует вас опасность.

Микрофон трещит, публика ревет.

Звезда уходит со сцены, и ее место у микрофона занимает второе лицо в партии. Бимала Пал, ростом не больше пяти футов двух дюймов [8], выходит в простом сари, стальной браслет часов бликует на солнце белым. Публика затихает, чтобы услышать ее речь. Физрук держит над головой флаг, прикрываясь от солнца, но потом заменяет его своей кожаной сумкой – она прикрывает лучше.

Бимала Пал кричит в микрофон, и слова ее резонируют в динамиках:

– Мы добьемся справедливости… ивости! За тех, кто погиб в этом подлом нападении… адени…на мирный поезд… оезд… Я обещаю… щаю…

После минуты молчания в память погибших она продолжает свою речь, делая паузы, чтобы переждать эхо.

– В то время как теперешнее правительство неспособно накормить народ, партия Джана Кальян – трудовая оппозиция вашему ленивому правлению – снабдила четырнадцать округов рисом по цене три рупии за кило! Мы приглашаем в наш штат заводы по производству пластика и автомобилей, которые обеспечат не менее пятнадцати тысяч рабочих мест…

На глазах у Физрука человек в белой майке залезает – или это толпа его выдавила – на капот стоящего далеко впереди джипа. Физрук до сих пор этого джипа не замечал, но вот он – стоит посреди поля, на приличном все же расстоянии от сцены. Человек выпрямляется во весь рост, оглядывая воздетые вверх руки и открытые рты с гнилыми зубами. Потом залезает на крышу машины – автомобиль раскачивается от толчков толпы, от ее ярости и смеха, захлестывающего полированный кузов.

– Пятнадцать тысяч рабочих мест! – распевает толпа. – Пятнадцать тысяч рабочих мест!

Завелись они по-настоящему или же следуют указаниям координаторов – трудно сказать. Но несколько телекамер наверняка это все снимут.

– Мы знаем, что вы каждый день приносите себя в жертву! – кричит в микрофон Бимала Пал. – А ради чего? Разве не заслужили вы больше возможностей, чем сейчас? Наша партия вместе с вами борется за эти рабочие места, за каждую рупию принадлежащего вам дохода, за каждый школьный день для ваших детей!

Бимала Пал выбрасывает вверх кулак.

Физрук смотрит на все это, и его вопреки собственной воле пронизывает то же электричество. Здесь перед ним во плоти – люди из глубинки, которых он только в телевизоре раньше видал. Кое-что он о них знает: у них в деревне не только работы нет, но даже мощеной дороги не найти! Не только завод закрылся, но еще и нанятый компанией охранник не дает продать металлолом!

– Помните, что эта страна принадлежит вам! Не горстке богачей из небоскребов, не владельцам компаний в шикарных машинах, – вам! – заканчивает речь Бимала Пал. – Ванде Матарам! [9]Да здравствует Родина!

Человек на крыше автомобиля повторяет, надсаживая голос:

– Ванде Матарам!

Физрук мог бы подумать, что этого человека и сотни других людей привезли сюда из деревни, что пустое брюхо манила миска бесплатного риса с курятиной – их сегодняшний энтузиазм куплен этой ценой. Мог бы подумать, что для безработных митинг играет роль разовой работы на сегодня. Их кормит партия, когда не кормит рынок.

Но от крика этого человека у Физрука волоски на руках шевелятся и разве это фальшь?

Человек на крыше машины задирает рубаху, и видно, что за поясом штанов у него торчит кинжал, завернутый в кусок материи. Схватив за рукоять, человек вскидывает кинжал в воздух, лезвие блестит на солнце. Под ним, возле машины, кто-то начинает танцевать, другой подхватывает, еще один, еще один… неуклюжий танец от всей души.

Кинжал пылает над ними, сам по себе солнце, и Физрук глядит на него, застыв в тревоге и возбуждении. Как воодушевлен этот человек, забравшийся на джип как персонаж фильма, с кинжалом, в танце. Как непохож он на всех школьных учителей, знакомых Физрука, как свободен!

* * *

Но люди начинают уставать, и кто-то из координаторов объявляет:

– Братья и сестры, вас ждут автобусы, чтобы отвезти домой! Пожалуйста, не торопитесь! Пожалуйста, не устраивайте давку! Всех отвезут домой бесплатно!

Физрук возвращается на станцию. Опоздавший поезд он пропустил, и когда приходит следующий, Физрук находит место возле прохода – втискивает свою задницу, уже пятую, на сиденье, рассчитанное на троих. Ноют подошвы, напоминая хозяину, что они сегодня таскали его вес почти весь день. Кто-то протискивается мимо, волочит мешок по ногам Физрука и скрывается прежде, чем он успевает отреагировать. Рядом стоит женщина, ее живот почти упирается в ухо Физрука, сумка того и гляди хлопнет его по лицу. И еще в этой толпе пробирается мури валла – продавец воздушного риса.

– Мури, мури! – кричит он.

Вагон стонет.

– Вот именно сегодня надо было! – громко раздается над головой голос той толстой тетки. – Сперва опоздание, теперь даже встать негде, а тебе вот прямо сейчас надо мури продавать?

– Харасмент, вот это что, – говорит голос за спиной Физрука. – Поездки с работы да на работу – ежедневный харасмент!

– Да ладно вам, – возражает кто-то. – Мури валла, сюда две порции.

– И сюда одну! – кричит кто-то издали.

Мури валла смешивает в жестянке горчичное масло, нарезанные помидоры и огурцы, пряные чечевичные палочки и воздушный рис. Трясет, перевернув, банку со специями. И выкладывает мури в миску, сделанную из газетной бумаги.

У Физрука урчит в животе. Он приподнимается, чтобы достать бумажник.

– И сюда еще! – кричит он. – Сколько с меня?

Мури валла делает ему большую миску, с верхом.

– Не беспокойтесь, – говорит он, протягивая еду. – Для вас бесплатно.

– Бесплатно? – переспрашивает Физрук.

Он смеется с миской в руках, будто сомневается, что она в самом деле для него и что он сейчас будет есть. Потом вспоминает: красная метка на лбу, партийный флажок на коленях. Ловит на себе взгляды других пассажиров. Наверняка они думают: а что это за важная персона?

* * *

Дома, после ужина, Физрук снова в своем кресле, жирные от подливки руки дочищают тарелку, и он говорит жене:

– Странные вещи сегодня были. Ты слушаешь?

Жена у него худая, низкорослая, волосы заплетены так, что можно не прихватывать резинкой. Она смотрит на него со своего стула, и по лицу ее видно – она простила ему забытые помидоры.

В школе что-то случилось, думает она. Мужчина преподает физкультуру группе девочек, у них у всех растут груди, животы болят во время менструаций, на юбках то и дело пятна. Обязательно какая-нибудь гадость да произойдет.

– Что случилось? – спрашивает испуганно.

– На поле за станцией был митинг партии Джана Кальян, – начинает он, – и один человек забрался на крышу машины – понимаешь? Залез на крышу машины – и вытащил… ну-ка, угадай что?

– Откуда мне знать? – говорит она. Прикусывает молочную вафлю, крошки падают на тарелку. – Пистолет, что ли?

– Кинжал! – отвечает он, несколько разочарованный. Истина всегда выглядит скромно. Он продолжает: – Но еще там была Кэти Бэнерджи…

– Кэти Бэнерджи!

– И Бимала Пал. Говори про нее что хочешь, но оратор она отличный. И, знаешь, кое-что она правильно говорила. Хорошее было выступление.

Лицо жены становится кислым. Она отодвигается вместе со стулом, его ножки скребут по полу.

– Ага, выступление, – говорит она. – Заигрывает со всеми этими безработными, потому-то наша страна никуда и не движется.

– Они много народу кормят уцененным рисом, – отвечает муж. – И они хотят за два года провести электричество в двести деревень. Двести!

– А ты, – говорит жена, – всему веришь.

Физрук ей отвечает улыбкой. Жена скрывается в кухне, а он встает и отмывает с рук куркумовый соус и вытирает их полотенцем, когда-то белым.

Чувства своей жены он понимает. Если только смотреть новости по телевизору, их легко воспринимать скептически. Но что такого уж плохого, если простые люди беспокоятся о своей работе, своей зарплате, своей земле? И что плохого, если он сам будет делать что-то еще, кроме своей учительской работы? Сегодня он участвовал в событии патриотическом, значимом, в работе поважнее, чем сторожить школьниц, так оно и было, он знает – и лежит без сна, и в голове его гудят возбужденные мысли.

· Дживан ·

В газетах, которые приходят в тюрьму с опозданием на несколько дней, печатают разные версии моей жизни. Сообщается, что я росла в Силде, в Салпуре, в Хобигрэме. У моего отца, пишут там, был полиомиелит, рак, ему ампутировали конечность. Он был поваром в отеле, нет, муниципальным служащим, нет, на самом деле он служил в электрической компании и снимал показания счетчиков. О предприятии с завтраками моей матери они не знают, поэтому пишут, что она домохозяйка – если вообще о ней вспоминают.

– Смотри, – говорю я Американди, с которой мы соседки по камере, потому что, как выяснилось, она потребовала, чтобы ее поместили со знаменитой террористкой. – «Дешер Потрика» говорит, что я работала в кол-центре, и чьи-то фотографии напечатали! Девушка на заднем сиденье мотоцикла, с мужчиной. Я вообще никогда на мотоцикле не ездила.

Разговор происходит в полдень, после душа, моя соседка подняла сари до бедер и делает себе массаж, перебирая пальцами вверх и вниз по икрам. Вены у нее искривлены, как переполнившиеся реки.

– Репортеры что хочешь напишут, – говорит она. – Вот в моем деле, когда я сказала…

Но мне не интересно про нее.

– Они что услышат на улице, то и записывают, – говорю я.

– Так у них же сроки, – отвечает она. – Не уложишься в срок – уволят. У кого тут будет время вопросы задавать?

– А еще тут сказано, послушай, – продолжаю я. – Оператор интернет-кафе в том районе говорил, что Дживан часто звонит на пакистанские номера. Зачем они про меня врут?

Американди смотрит на меня.

– Знаешь, многие люди тебе не верят. Я лично слышала всякое. У тебя в доме нашли керосин. Ты была на станции. У тебя во френдах вербовщик. Так сделала ты это или нет? – Она вздыхает. – Но почему-то я не считаю тебя плохим человеком.

У меня в горле застревает всхлип.

– Послушай, – говорит она. – Я не должна тебе говорить, но ты знаешь, что репортеры стучатся в ворота, хотят взять у тебя интервью?

Я вытираю глаза, сморкаюсь.

– Какой газеты? – спрашиваю я.

– «Таймс оф Индия»! «Хиндустан таймс»! «Стейтсмен»! Да любую назови, – говорит она. – Все предлагают деньги, ох какие деньжищи, за одно интервью с тобой. Так я слышала. Но мадам Ума вынуждена им отказывать. На нее сверху давят.

– У меня есть право с ними говорить! – кричу я.

Американди замахивается, будто хочет дать мне пощечину.

– Голос не повышай! – шипит она. – Вот поэтому и нельзя ни с кем по-хорошему в этой крысиной норе.

Она берет верхнее сари из четырех, которые я для нее выстирала и сложила стопкой. Оборачивается им. Расправляет складки.

– Говоришь, у тебя есть право? – переспрашивает она, шевеля ногами, чтобы сари не морщило.

И улыбается так, словно в этой улыбке все, что она хотела сказать.

– Я хочу с ними поговорить, – произношу я тихо. – Гобинд вообще чем занимается? Я его целую вечность не видела. Даже не позвонил мне ни разу.

Если бы только мне удалось поговорить с газетным репортером или на камеру телевидения, меня бы поняли, правда ведь? Я каждый день в этом темном коридоре – с шорохом крыльев насекомых, с капелью протечки, сообщающей о дожде, со штукатуркой на потолке, разбухающей, как облако. Дни превращаются в недели, а я все на коленях возле канавы, стираю вручную ночнушки Американди. Там, где все мы отстирываем наши месячные тряпки, пахнет горячим утюгом. Дура я была, что ждала от Гобинда помощи, теперь-то понимаю. Он – назначенный судом юрист, но не мой адвокат.

Вот почему, думаю я, все мы тут. Например, Американди. Она толкнула человека, пытавшегося сорвать с нее ожерелье на улице. Тот упал, ударился головой о мостовую и впал в кому. Суд обвинил Американди, и вот она в тюрьме, на десять лет или больше, в заключении, которое никак не кончится. Если бы ей дали возможность рассказать свою историю, как могла бы сложиться ее жизнь?

* * *

На следующее утро Американди берет свое тонкое полотенце, шершавое как пемза, и бутылку душистого жидкого мыла, которое бережет как зеницу ока. И уходит принимать ванну.

– Послушай, – говорю я, пока день только начался и Американди еще никто не успел испортить настроения. – Сделаешь для меня одну вещь? – Я поднимаю газету, которую листала: – Передашь словечко этому репортеру? – Разворачиваю газету «Дейли бикон» и нахожу имя: Пурненду Саркар. – Попросишь Пурненду Саркара прийти сюда? Моя мать говорила, что он к ней приходил и хотел помочь.

Американди ищет взглядом свои шлепанцы для душа.

– Отличный план! – говорит она насмешливо. – А мне-то это зачем?

Она ждет, поворачивается ко мне. У меня секунда ее внимания, не больше.

– Деньги, – отвечаю я. – Те, что они предлагают за интервью. Ты же сейчас сказала, что они предлагают кучу денег? Возьмешь все себе. Что может сделать суд, если пресса не…

– Ох и любишь ты проповедовать, – говорит Американди. – Ты сказала, все деньги?

– До последней рупии.

– И когда это ты так разбогатела? – говорит она.

· Физрук ·

От полиции хорошего не жди. Это всякий знает. Если поймаешь вора, лучше отлупи его как следует, напугай до смерти и потом отпусти.

Но это же не просто вор. Это женщина, которая подожгла поезд, полный народу. Она убила – прямо или косвенно – больше сотни людей. Теперь, как говорят телеканалы, она в тюрьме и молчит. Ее не допрашивают, она не сообщила никаких подробностей, и вообще, кроме признания – которое, как она утверждает, ее вынудили подписать, – никакой информации не дает. Протестует, заявляя о своей невиновности.

Полиция, пытаясь хоть чего-то добиться, попросила выступить друзей и знакомых Дживан. Никого не будут преследовать, обещали полицейские. Они просто ищут какой-то ключ к характеру террористки, ищут любую зацепку, которая позволит раскрыть дело. Мужчины, участвовавшие в нем, давно сбежали за границу, и единственная надежда – это Дживан.

Поэтому однажды утром, с одобрения жены, Физрук в чистой одежде, с тщательно расчесанными редкими волосами и плотным завтраком в животе берет трубку и звонит в местный полицейский участок. И когда дежурный суперинтендант – человек, упорно говорящий по-английски, – настойчиво приглашает его прийти в участок прямо сейчас, Физрук так и делает. Он поглощен своими мыслями и лишь на полпути замечает, что по-прежнему обут в домашние тапочки.

· Дживан ·

Когда моя мать в первый раз пришла меня навестить, она со слезами отдала охранникам контейнер с домашней едой. Она делала это и после – снова и снова надеясь, что еда до меня однажды дойдет. Тогда я ее спросила: «Зачем ты кормишь охранников?» И смотрела, как она плачет. А у меня глаза были сухими.

Сегодня она по моей просьбе принесла не домашнюю еду, а небольшой пакет с густой золотистой массой. Это гхи – топленое масло из молока буйволицы.

– Что ты с ним будешь делать? – спрашивает она.

Я отвечаю.

Потом она уходит, и все матери уходят, а мы проводим остаток дня. Во дворе подрались три женщины – оскаленные зубы, растрепанные волосы. Что-то орут про украденную конфету.

Весь остаток дня мы буквально умираем оттого, что знаем, но не можем сказать никому – тем более нашим матерям. Знаем, что тюрьма – место, куда не достучаться. Что из того, что тут есть двор, сад, комната с телевизором? Нам охранники твердят, что мы живем хорошо, куда лучше, чем пропащие души в мужской тюрьме. Но мы все равно чувствуем, будто живем на дне колодца. Лягушки мы. Все, что мы можем, это говорить матерям: «Все нормально, все хорошо».

Мы им говорим: «Я гуляю в саду».

«Я смотрю телевизор».

«Ты не волнуйся, у меня все хорошо».

* * *

В кухне, где я работаю – готовлю роти [10], – стоит большой гриль. На нем можно печь лепешки сразу по десять штук. Одна женщина месит тесто, другая отрывает от него комки и расплющивает, еще несколько дальше раскатывают их в тонкие кружки, а я слежу за лепешками на гриле. Когда они готовы, я беру их длинными щипцами и шлепаю на каменную поверхность рядом с грилем. Там еще пара женщин смахивает с лепешек муку и складывает в стопки.

Сделав сто двадцать роти, я выливаю гхи на гриль. Роскошный аромат! Все равно как, наверное, спать на пуховой постели или принимать молочную ванну, – так делали знатные дамы нашей страны в давние времена. Одной рукой шлепаю тесто в лужицу расплавленного масла, и оно покрывается по краям хрустящей корочкой. Хлеб поднимается, на нем теперь поджаристые пятна корочки.

Когда я приношу тарелку мадам Уме, она восседает на пластиковом стуле во дворе, нарядная, как королева нищих. Вокруг, сидя стройными рядами, едят заключенные. Принимая тарелку, мадам Ума смотрит на меня и хитро улыбается:

– Это еще к чему? – спрашивает она. – Чего тебе нужно?

Она не сердится.

Я делаю шаг назад, смотрю, как она ест. Слышу хруст корочки – или это мне, может быть, кажется. Мадам Ума складывает лепешку, добавляет овощное пюре и подносит ко рту. Я смотрю шакальими глазами, в животе у меня урчит.

В ряду сидящих арестанток и их детей плачет маленькая девочка. Какой-то мальчик выпрашивает еду, хотя только что поел. Детям дают через день вареное яйцо и молоко. Других уступок их растущим телам, их наливающимся мышцам не делают: дети едят то же застывшее карри, что и мы все. Матери по этому поводу возмущаются, но кто их станет слушать?

Мадам Ума разворачивается в кресле, замечает меня и показывает большой палец. Поднимает тарелку, чтобы я видела. Она съела все до крошки.

Встав перед ней на колени, я принимаю пустую тарелку. Чувствую под коленями сырую плесень.

– Ну, – говорит она, языком очищая изнутри зубы, – так зачем это было?

– У меня есть брат, – говорю я. – Он хочет меня навестить. Можете внести его имя в список моих посетителей? Его зовут Пурненду Саркар.

Я пытаюсь улыбнуться. Губы с этой работой справляются.

– Брат, значит, – говорит мадам Ума. – Ты про него раньше не говорила. Он что, до сих пор в пещере жил?

– Нет, просто он работал все время за городом…

Мадам Ума встает, ставит руки на пояс, выгибает спину, потягивается. Щурится в небо. И поворачивается ко мне с выражением величайшей скуки на лице:

– Чем меньше станешь врать, тем тебе лучше будет. Бог один знает, сколько раз на дню ты врешь.

Затем она уходит, а я остаюсь с тарелкой в руке. На ней малюсенькая крошечка, едва заметная пушинка. Муху не накормить.

Я подцепляю крошечку пальцами и сую в рот.

· Лавли ·

Даже будущей кинозвезде приходится зарабатывать. Одним прекрасным утром мы с сестрами брызгаем подмышки розовой водой, заплетаем волосы в косы, надеваем на руки браслеты и все вместе идем благословлять новорожденного. Публика думает, будто у нас, хиджр, для связи с богом выделенная линия, так что, если мы благословляем, это вроде как благословение прямиком от бога. Я трясу дверь счастливого семейства, задвижка глухо лязгает.

– Открой нам, мать! – взываем мы. Наши голоса должны быть слышны в самой глубине большого дома, но никто не выходит. Я отступаю и заглядываю в окно, закрытое кружевной занавеской.

– Мать! – зову я. – Покажи нам ребенка, выходи!

Наконец дверь открывается, и выходит мать, одетая в коротковатую ночнушку. Сальные волосы липнут к черепу, глаза – как будто она только что видела битву. На руках младенец. Зевает эта бедная женщина, как гиппопотам. У меня чувство, что я смогу заставить эту мать воспрянуть духом – вместе с младенцем.

И я беру дитя на руки, вдыхаю молочный аромат его кожи. Глаза мои сразу влюбляются в эти мягкие складочки на запястьях, в перетяжки на пухленьких ножках. Сестры хлопают над ним в ладоши и поют: «Боже, дай этому дитяти долгую жизнь, да пусть никогда не укусит его муравей! Боже, дай этому дитяти счастливую жизнь, пусть никогда не знает он нехватки зерна!»

Ребенок удивлен, смотрит большими глазами. Может быть, он никогда еще не был на улице, никогда не ощущал ни дыма, ни пыли. И уж точно он никогда не видел группу хиджр в их лучшей одежде! Он вопит, ротик открывается, видны розовые десны и розовый язычок, и он вопит у меня на руках, маленький зверек. Мы смеемся. У него все будет хорошо, думаю я, потому что нет у него дефектов, как вот у меня.

У матери вид встревоженный, и она уносит младенца в дом. Мы ждем, что стукнет открываемый отцом или матерью ящик, зашелестят купюры. Но что это? Мать уходит в другую комнату, открывает кран с водой. И я отсюда, поверх всех уличных звуков, отчетливо слышу: она моет руки. Отмывает руки после нас.

Но тут выходит отец и выдает матушке Арджуни, нашей гуру-хиджре, целых три тысячи рупий. Он сдвигает очки на кончик носа, смотрит на нас поверх них, и одна из моих сестер с ним заигрывает, спрашивает про старую микроволновку или старый телевизор. Но он делает несчастный вид:

– Откуда у меня столько денег, сестра? Ты на меня посмотри. Младенец вот только родился, и вообще…

А я лишь пытаюсь разглядеть, что там делает мать у него за спиной в темном коридоре, такими чистыми-чистыми руками.

* * *

Оно не ново, это оскорбление. Но оно и не старое.

Я покидаю сестер и спешу в лавочку сластей на той же улице. Там внутри тянется длинный застекленный прилавок, а под стеклом – подносы со сластями. Пирамиды сластей, есть сухие, есть сочные, и все они меня искушают. Есть тут коричневая пантуа [11], поджаренная в сиропе, есть белый чомчом, такой сладкий, что язык соли запросит, а есть мое любимое – кхир кадам [12]. Я чую все запахи разом, едва войдя в лавку, можете мне поверить. Я ощущаю даже запах мух, гудящих над несвежими, скисающими в жаркий день сластями.

– Вот это сколько стоит? – спрашиваю я. – А вот это?

Человек за прилавком ворчит. Недоволен, я знаю, что приходится меня обслуживать. Наконец я беру маленькую расагуллу [13]за десять рупий. Продавец подает ее мне в тарелочке, сплетенной из сухих листьев. Я подношу тарелочку ко лбу – благодарю. Купить сладкое – дело немаленькое, на сегодня этого вполне хватит. Вот так и идет моя жизнь: оскорбление в лицо и сладость во рту.

Когда-нибудь я стану кинозвездой, и та мать пожалеет, что мыла после меня руки.

* * *

Вечером, когда сестры приходят ко мне в дом, одетые по такому случаю в нарядные сари, вместе с ними влетают довольные комары размером с птиц. Одна сестра спрашивает:

– Полиция тебя допрашивала?

Дживан учила меня английскому, так что полиция точно придет ко мне с вопросами. Как это они вообще до сих пор не заявились?

В углу комнаты на гвозде висит прядь кабелей. Одна из моих сестер вытягивает оттуда провод и вставляет в ящик старого телевизора на полу. Хлопает ладонью сверху, и телевизор просыпается. Начинается классический фильм: «Встреча, уготованная Богом».

Звучат песни, матушка Арджуни подносит ноутбук ближе к своим старым глазам и сообщает, сколько мы за неделю заработали. Пять тысяч за свадьбу, три тысячи за благословение младенца. Еще несколько сотен рупий из поезда.

Но мои мысли далеко. Кто любит полицию? Нет таких. Но я все-таки надеюсь, что они придут и я смогу им рассказать, что Дживан меня учила английскому. Немыслимо, чтобы Дживан была преступницей. Не может быть. И я хочу рассказать об этом полиции.

– Когда придут, – говорит мне позже матушка Арджуни, – держись с ними поосторожнее. Может, тебе лучше вообще уклониться.

Все мы знаем, что бывает с хиджрами, которые не угодили полицейским. Ладду, наша юная сестра-хиджра, ходила в полицию пожаловаться на приставания констебля, и ее закрыли. Закрыли на очень много-много дней. Когда-то давно я бы удивилась: как такое может быть? Но сейчас я знаю, что вопросы эти бесполезны. В жизни многое происходит совершенно без всяких причин. Можешь просить милостыню в поезде и получить кислотой в лицо. Можешь спрятаться в женском купе для безопасности, и дамы тебя оттуда вышибут.

Меня тоже один раз чуть не арестовали. Констебль по фамилии Четтерджи поймал меня, когда я просила милостыню возле светофора:

– Теперь ты собралась на моем участке этой фигней заниматься?

А я ему так с вызовом:

– А что такого? Уже на улице нельзя постоять?

Как героиня говорила. Просто я была новенькая и не знала, что все могло плохо кончиться. Но он был человек разумный и отпустил меня, когда я купила ему сигарету и поднесла зажигалку.

· Дживан ·

Главное занятие в тюрьме – ждать. Я жду, чтобы Американди получила подтверждение от журналиста и чтобы мадам Ума смотрела при этом в другую сторону. В непроглядно черной ночи я прикидываю, что еще можно сделать. Если бы у меня вместо рук были лопаты, я бы выкопала подземный ход – за стену, где мчатся автобусы, шляются нищие, где женщины в темных очках покупают на ужин отбивные.

Утром я стою в очереди за завтраком. Прошел слух, что Сонали Хан, знаменитая женщина-кинопродюсер, которую знают в каждом доме, была замечена в приемном. Все радуются. Интересно, что она сделала? – гадаем мы. Сбила кого-то машиной? Припрятала деньги в Швейцарии?

– Ничего вы не понимаете, – говорит Американди (она стоит передо мной в очереди). – Это из-за того носорога.

Однажды Сонали Хан прямо из окна автомобиля подстрелила носорога – угрожаемый вид. Вот призрак этого носорога ее и догнал, сейчас она будет за него наказана. Будет жить здесь с нами и рассказывать нам про кино.

– Теперь мы точно получим новый телевизор! – говорит Яшви.

– А этот чем плох? – рявкает на нее Американди. – Если он тебе не нравится, попробуй добыть новый для себя лично.

– Да нет, я…

Яшви опускает глаза к земле. Я знаю: она мечтает о телевизоре, где картинка не прыгает и пульт работает.

Комла, которая ограбила целую семью и отходила железным прутом мать семейства, оставшуюся парализованной, пускает слюну, гадая, какие блюда появятся теперь в тюремном меню.

– Куриное карри! – восклицает она, оглядывая всю очередь от начала к концу. – Точно теперь будет карри из курицы. – Она сует палец в ухо и безуспешно пытается достать там, где чешется. – А может, и баранина… Кто знает?

Я слушаю, но при этом я где-то не здесь.

Мы возвращаемся в камеры, мадам Ума совершает обход, я ловлю ее взгляд.

– Вы моего брата включили в список? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня пустыми глазами и идет дальше, позвякивая ключами на поясе. Но Американди, уже считающая своими те двести тысяч рупий, что «Дейли бикон» обещала за интервью со мной, вскакивает и бросается к решетке.

– Ума! – кричит она. – Иди-ка сюда!

Стихает вечный шум и лязг тюрьмы. Мадам Ума идет обратно в полной тишине.

– Ты как сказала? – ласково интересуется она. – Я тебе что, подружка? А ну-ка, говори учтиво!

В соседней камере кто-то присвистнул:

– Прям как по телевизору!

– Окей, мадам Ума, – говорит моя соседка. – Эта бедная девочка, – говорит она со слезой в голосе, но в то же время громко, чтобы ее слышно было в коридоре, – выпросила у матери гхи, чтобы приготовить для вас лепешку. И вы ей не дадите увидеться с братом? Стыд и срам! Каково будет ее бедной матери?

– Да пусть повидается с хахалем, ради бога! – смеется кто-то из соседок.

Мадам Ума стоит неподвижно. Я выглядываю из-за спины Американди.

– Никогда больше не прерывай мой обход, – тихо говорит мадам Ума.

И уходит.

* * *

Идут недели, но ничего не меняется. Сонали Хан во дворе так и не появилась. В телевизорной – все тот же старый ящик. Каждую неделю женщины возлагают свои надежды на какой-то день: ее точно сюда переведут в воскресенье или в следующий вторник. А потом до нас доходит весть, что Сонали Хан сидит под домашним арестом – то есть живет в своем доме, как прежде. Для богатых даже слово «тюрьма» имеет иное значение. Так можно ли меня осудить за желание стать даже не богатой, а всего лишь из среднего класса?

· Физрук ·

На втором митинге партии Джана Кальян Физрук оказывается близко к сцене.

– Вы своими глазами видите, – продолжает речь Бимала Пал, – что наша партия…

Микрофон начинает хрипеть. Бимала Пал делает шаг назад, публика ревет и размахивает флажками. Физрук тоже машет флажком, сохранившимся с прошлого митинга.

– Вот что наша партия дает всем округам штата, – говорит Бимала Пал. – Завод автозапчастей…

Микрофон вновь срывается в хрип. Кто-то в публике закрывает уши ладонями.

– На заводе найдут работу три! тысячи!..

Снова хрип. Госпожа Бимала со строгим лицом оглядывается в поисках техника. У нее за спиной снуют помощники, ищут звуковика, который, наверное, отошел покурить. Публика начинает скучать, перетаптываться.

В безумии решительности Физрук идет вперед, подняв руку.

– В сторону! – кричит он. – В сторону!

Взбегает через две ступеньки, заверяя телохранителей Бималы Пал, что хочет всего лишь починить микрофон. Дергает провод, проверяет разъем, отодвигает микрофон чуть подальше от оратора. Говорит в него:

– Раз, два, три. Раз, два, три.

Голос звенит над толпой чисто и резко.

Сердце у Физрука успокаивается, стучит медленнее.

Бимала Пал продолжает свою речь, а Физрук, сидя на пластиковом стуле, который ему дал кто-то в глубине сцены, смотрит на огромное количество собравшихся. Их тут несколько стадионов, головы как муравьи. Это тебе не избалованные ленивые ученицы, занимающие его дни, не тетки-училки, после работы ордой бросающиеся смотреть бенгальские детективы и есть китайскую лапшу. Разве был он хоть когда-нибудь среди такого огромного числа патриотов, людей, которые работают на развитие страны, которые сейчас слушают на улице умного оратора, а не дрыхнут дома под одеялом?

Закончив свою речь, Бимала Пал идет в глубину сцены благодарить Физрука. Он вскакивает, складывает руки в приветствии.

– Я всего лишь учитель. – Физрук зачем-то показывает в сторону дороги. – В школе для девочек С. Д. Гхоша.

Бимала Пал заинтересована:

– В той самой школе?

– Да, в той самой, – отвечает Физрук. В школе, где училась террористка. – Мне в школе приходится настраивать микрофоны, вот я и…

Они оба поворачиваются к микрофону. Он выключен, стоит молча на стойке. Кто-то повесил на него цветочную гирлянду.

– Что ж, господин учитель, – говорит Бимала Пал, – нам очень повезло, что вы сегодня пришли.

Жена Физрука вечером скажет: «Это же она тебя выбранила, что ты полез на сцену. Ты разве не знаешь, что политики всегда говорят совсем не то, что думают? Это называется «дипломатия».

Но Физрук радуется. Влиятельная известная фигура его заметила! Помощники за спиной Бималы Пал кивают и бормочут что-то одобрительное.

Бимала Пал закрепляет анчал [14]своего сари на плече и говорит:

– Нашей партии нужна поддержка таких образованных людей, как вы. Люди с образованием должны больше интересоваться происходящим в нашем штате, в нашей стране. Видеть на нашем митинге вас, учителя, – для меня радость.

Физрук открывает рот – надо же сказать, что он преподает физкультуру, что он не из тех учителей, о которых говорит Бимала Пал, а всего лишь…

Появляется мальчик с тарелкой самос, а потом всем раздают бирьяни [15]с курицей. Люди, которые пришли на митинг, тоже получают бирьяни вдали от пристальных взоров телекамеры. Берут свои коробки и тихо исчезают.

Но возникает проблема: в поле народу больше, чем коробок с бирьяни. Начинается толкотня. Раздатчик коробок тут же закрывает задние двери фургона. Бимала Пал и ее «шестерки» оборачиваются, и Физрук тоже на все это смотрит.

Недалеко от сцены один человек показывает пальцем на другого:

– Этот вот взял три коробки! Он их к себе в мешок спрятал!

Обвиненный вскидывается:

– Ты кто такой, что меня вором обзываешь?

Кто-то кому-то залепляет пощечину, кто-то кого-то бьет ногой.

Бимала Пал скрывается, прижимая к уху телефон и загораживая микрофон согнутой ладонью – у нее есть дела поважнее. Один из ее помощников оборачивается к Физруку и говорит в шутку:

– Вы только посмотрите, сэр, на этих скандальных детишек!

Другие помощники – молодые люди, каждый с двумя мобильниками, ждут, скрывая усмешку: что станет делать учитель.

Физрук чувствует направленные на него взгляды. Это давление трудно описать, но оно очень сильное.

Он шагает к краю сцены, опускается на колени, садясь на пятки, и взывает к народу:

– Братья мои! Еда эта – для всех! Зачем же вы деретесь, как дети?

Люди поворачиваются к нему.

– Вы же не дети, – продолжает Физрук, – так почему вы срываете собрание, устраивая вместо него драку? Вы хотите проявить неблагодарность к партии и собравшимся здесь старшим? И на глазах у стоящих вон там репортеров?

– Ты кто такой? – кричит ему кто-то в ответ. – Раскомандовался тут, что мне делать!

Но запал уже выдохся. Люди, ругаясь себе под нос, расходятся. Когда Физрук возвращается на свое место и снова берет коробку бирьяни, его останавливает один из помощников.

– Пожалуйста, секунду, – говорит он. – Рис уже остыл, погодите секунду. – Помощник зовет чайного мальчишку: «Уттам!» – и велит ему немедленно принести «ВИП-коробку», вот прямо сию секунду. И Уттам приносит господину Физруку коробку свежайшего горячего бирьяни с двумя кусками баранины.

* * *

– Я сегодня не голоден, – объявляет Физрук, прибыв домой. – Знаешь с кем я сегодня бирьяни ел? С Бималой Пал!

Жена поднимает глаза от телефона. Тихо, фоном, звучат из телевизора новости. Физрук тяжело садится на диван, берет пульт и прибавляет громкости. Репортер орет в микрофон:

– Предполагаемая террористка распространяла свои антинациональные взгляды весьма современным путем: выяснилось, как именно она использовала соцсеть…

На другом канале рассудительный ведущий сообщает негромко:

– А помимо швыряния факелов в поезд, дорогие телезрители, я вам еще скажу, что она свои антиправительственные взгляды распространяла в соцсети и никто пока не знает, где еще, многие годы…

– Ты поосторожнее, – говорит жене Физрук. – В смысле, с тем, что в соцсети делаешь. Там преступников полно.

– Это у тебя голова такими вещами забита, – парирует жена. – Я только кулинарные ролики смотрю, а это совсем другая часть соцсети. За границей люди такие вещи делают – яблочный пирог, например, с готовыми взбитыми сливками! Я такого никогда не видела. Сливки – из баллончика.

Когда Физрук с женой, ложась спать, забираются под москитную сетку, жена все еще восхищается историей, которую он рассказал.

– Представить себе только! – говорит она. – Ты спас положение!

Какой-то комар все-таки пролез под сетку и звенит возле уха, пока наконец жена не дожидается, чтобы он сел, и не прихлопывает его ладонью. На простыне появляется пятнышко крови, а жена берет труп комара, встает с кровати и выбрасывает его из окна.

Она закрывает окно, задергивает шторы, и только тогда говорит:

– Могу я тебе одну вещь сказать?

Он ждет.

– Я ничего не знаю про этих политиков, – говорит она. – Но в нашей стране политика – занятие для бандитов и грабителей, и ты это знаешь.

Физрук вздыхает. Жена продолжает:

– Если ты им полезен – ну, вот как ты им помог, когда их техник оказался не на месте, они тебе делают приятное. На сцене, на глазах у народа, кто не захочет почувствовать себя ВИП-персоной? Но связываться с этими людьми всерьез…

Это уже начинает раздражать Физрука. Он лежит головой на тонкой подушке и думает, почему жена не может вынести, когда у него в жизни происходит что-то интересное. Он чувствует ее обиду, что он уделил мало внимания приготовленной ею рыбе в йогурте. Ей обидно, что муж набил себе живот покупным бирьяни. Но он же мужчина! Он способен на более серьезные вещи, чем съедать приготовленный ею ужин!

– А что такое? – спрашивает он голосом настолько спокойным, насколько это получается. – Чего ты волнуешься? Я всего лишь сходил на митинг.

Она снова ложится в кровать, и молчание ее чем дальше, тем гуще.

– На два, – говорит она наконец. И после паузы продолжает: – Пожалуйста, прошу тебя, – говорит она. – Не ходи ты больше на эти митинги-шмитинги.

Физрук думает об этом еще часа четыре, пока не наступает глубокая ночь, в которой и привычная мебель незнакома, и слышно все – там скрип, здесь стук. Где-то тикают часы, и далеко отсюда воет сирена «Скорой».

· Дживан ·

В этот день посещений на скамейке меня ждет не мать, а какой-то бородатый мужчина. На коленях – матерчатая сумка, у ног пластиковый пакет, и он передает его мне. Прикосновение его мягких пальцев к моим – потрясение.

Пакет тяжелый. Внутри гроздь бананов и пачка печенья.

– Вы… – начинаю я.

– Пурненду, – отвечает он без «здравствуйте» или «добрый день». Но манера общения у него мягкая, мягче, чем у любого репортера из тех, что я до сих пор видела. – Как ваше здоровье?

– Хорошо, – отвечаю я.

И снова смотрю в пакет, на идеально желтые бананы без пятнышек. Мне хочется съесть их все прямо сейчас.

– Садитесь, – предлагает он, потому что я по-прежнему стою.

– Вам не разрешается делать заметки, – говорю я, показывая на карандаш в его руке. – Вам разве не сказали?

– А! – говорит он, глядя на карандаш так, будто только что заметил. Кладет его на скамью между нами. – Тогда это бесполезно, – улыбается он.

В его словах какая-то шутка, которая до меня не доходит. Он про карандаш или про что?

– Пожалуйста, не делайте ничего такого, чтобы вас выгнали, – говорю я. – Я хочу вам все рассказать, если вы обещаете напечатать правду. Другие газеты печатают мусор, вранье, они ничего про меня и мою историю не знают…

– Это моя работа, – говорит он, – доносить до людей правду. Вот зачем я здесь.

Он смотрит на настенные часы. Дежурный охранник стоит в дальнем углу и смотрит на нас.

– Расскажите мне вашу историю, – говорит Пурненду.

* * *

– В детстве я жила… поверьте мне, вы должны знать о моем детстве, чтобы понять, кто я такая и почему вот это все со мной происходит.

– Скажите мне сперва одну вещь, – перебивает Пурненду. – Вы это сделали?

Я облизываю губы. Стараюсь смотреть ему прямо в глаза. И мотаю головой.

* * *

…Я жила в деревне, у нас в завитках ушей откладывалась угольная пыль, и, когда мы сморкались, отходило черное. Не было ни коров, ни посевов. Были одни лишь проклятые ямы, куда мать спускалась с лопатой и поднималась с корзиной черных камней на голове.

– Вы видели, как она работает? – спрашивает Пурненду.

– Один раз, – отвечаю я. – И с тех пор никогда.

Мне страшно было смотреть, как она работает. Ночью я держала ее за руку, и линии у нее на ладонях – их называют линии жизни – были единственным местом, где кожа не почернела.

* * *

Я много дней ходила в школу ради бесплатного обеда из чечевицы и риса. Ходили слухи, что в сезон фестиваля нам дадут курятину. Кто-то говорил, что видел, как в сторону нашей школы ехал человек на велосипеде, груженном курами, и у них ноги были связаны, они висели на ручках руля вверх ногами; эти белые куры молчали и лишь моргали, глядя на бегущую навстречу дорогу. Но тот велосипед, предмет надежд и мечтаний, так и не приехал.

Я сидела то в одном классе, то в другом – без разницы. Когда снова появилась преподавательница языка после долгого свадебного перерыва, она жевала паан [16]с лаймом и велела нам написать поверх тестовых заданий наши фамилии. Однажды она сказала: «Кто может, пусть вложит в тест пять рупий».

Тем, кто так делал, она решала тесты сама.

Вскоре в школу ходили одни только козы, оставляя на крыльце катышки.

* * *

– Скажите, – говорю я, – как вам эта история? Как вам видится моя стартовая позиция в жизни?

Пурненду глядит на меня с грустной улыбкой.

– Такая у нас страна, – говорит он.

* * *

А потом пришли полицейские нас выгонять. Компании понадобилось строить шахты на земле, где мы жили, – там было много угля. И как может компания позволить каким-то беднякам сидеть, мыться и спать на таких деньжищах?

Неделю мы собирали собственное дерьмо в пластиковые пакеты, закручивали их, а еще собирали мочу в бутылки от газировки и делали то, что мои родители назвали бомбами. А еще рикша, на которой иногда работал отец, перевозя шахтеров, стояла снаружи со сложенной крышей, и я молилась, чтобы над нами сжалились – куда же нам девать рикшу?

Мы ждали в хижинах, брезент хлопал на ветру, в горле у нас пересохло, но никто не желал уходить из дому к водоразборной колонке.

Полицейские опаздывали.

А когда они пришли, у них в руках были бамбуковые палки, за ними урчали бульдозеры, и я со страхом смотрела на них. Мать дала мне подзатыльник:

– Куда уставилась, рот разинув? Не слышишь, что я тебя зову?

Ударь меня еще раз, мать, думаю я сейчас. Я буду нести это как благословение.

А тогда я потерла голову и чуть открутила крышку на бутылке от газировки, чтобы она слетела на полдороге в воздухе и окатила полицейских. Я бросала в них мочевые бомбы, и следы жидкости оставались у меня на пальцах. И еще я раскручивала пластиковые пакеты и бросала твердые засохшие какашки, и мы чихали от пыли собственных отходов.

Полицейские хохотали над нашим жалким оружием, тряслись нависшие над ремнями животы. А сами они методично орудовали бамбуковыми палками, обрушивая наши асбестово-брезентовые крыши. Крякали от усердия. Один мягкосердечный полисмен выстраивал поблескивающие листы асбеста вдоль голых стен, будто кто-нибудь придет их забрать.

И вскоре наши дома стояли голыми под жгучим солнцем, остались известковые стены и потрескавшиеся углы. Как будто мы и не жили здесь никогда.

Вид наших домов, разрушенных с такой легкостью, меня поразил. Я знала, что это будет, но что вот так? Кухни, в которых мы ели при свете мигающих керосиновых ламп, комнаты, где мы друг другу волосы расчесывали, теперь без крыши, и скоро все это станет грудой кирпичей.

Новости о наших «бомбах» дошли до полицейского участка, прибыли еще полисмены, на этот раз в шлемах и с плетеными щитами от ножей и камней. Они услышали слово «бомбы», и ожидали бомб, и были очень злы. Но настоящего оружия у нас не было. Были лишь тела и голоса, а припасенные отходы давно кончились.

Когда полицейский занес бамбуковую палку, чтобы ударить мою мать, она заорала и бросилась на него, крича голосом одновременно придушенным и пронзительным, сари ее размоталось, выпачкалось в грязи, свободная рубаха сползла с плеч, а лицо почернело от ярости.

– Не трогайте наши дома! – кричала она. – Где мы жить будем?

До этой минуты я наивно верила, что материализуется какой-то другой дом, но искаженное лицо матери сказало мне правду: идти нам некуда.

Другой полисмен схватил ее за ноги и потащил, а я в ужасе смотрела, пока вдруг не почувствовала, как у меня поднимаются руки и отталкивают его, бьют по лицу, так что с него очки упали и кто-то на них наступил. Мать поднялась на ноги и отступила, выкрикивая проклятия, пока не сорвала голос. А тем временем кто-то изуродовал рикшу отца. Я смотрела, не понимая, на погнутые колеса, распоротые сиденья, и отец стоял на коленях, безнадежно пытаясь приделать к разрушенной рикше цепную передачу.

Падали дома, стены и крыши нашего убежища становились нам врагами, обломки летели на головы, крашеное дерево и кирпич лежали на земле кучами. Полисмены наконец успокоились, с бамбуковыми палками у пояса сбоку они казались испуганными. Может быть, эти дома были уж слишком похожи на их собственные. В самом конце один полисмен сказал извиняющимся тоном: «Приказы отдаются сверху, сестра. Что мне было делать?»

* * *

– Время, время! – объявляет охранница. Она широким шагом обходит комнату, стуча по каждой скамье дубинкой. Наш час окончился.

Мой брат Пурненду встает и закидывает матерчатую сумку на плечо.

– Через неделю, – говорит он. – И еще через неделю, и потом еще через неделю. Сколько времени понадобится, столько и будет.

Его слова играют у меня в ушах слаще флейты. Я смотрю ему вслед, а он выходит в волшебно открывшуюся перед ним дверь. Я поворачиваюсь. Какая-то женщина бьется головой об стену. Раньше мне тоже хотелось так, но не сейчас. Я теперь проплываю мимо, ее трудности – это ее трудности, никак не мои. Я встала на путь, ведущий наружу. Как только газета начнет печатать мою историю, дверь для меня приоткроется. Свобода появится не из постановлений и споров о законах, а из общенационального возмущения.

Я прохожу мимо женщины, бьющейся головой. Появляется охранница и скучающим тоном требует прекратить.

– Ты что это придумала? – бубнит охранница. – Прекрати немедленно!

Женщина останавливается, поворачивается – и бьет головой охранницу.

– Ох! – выдыхает весь коридор.

Вопящую женщину уводят – куда-то, где ее будут, как они это называют, лечить.

· Интерлюдия ·

ПОЛИСМЕН, УВОЛЕННЫЙ ЗА НЕОПРАВДАННОЕ ПРИМЕНЕНИЕ СИЛЫ ПРИ СНОСЕ ТРУЩОБ, НАШЕЛ СЕБЕ НОВОЕ ЗАНЯТИЕ

«Хайвей» – это просто слово модное. Дорога как дорога, идет прямо сквозь лес. Вымощена и в дождь покрыта лужами. Видите кучки красной земли? Термитники. Раньше здесь бывали олени, но мы за весь год ни одного не видели. Так что мы с друзьями приходим обычно ночью, ну да, регулярно, когда стемнеет. В десять вечера, в одиннадцать. Когда женщины и дети уже ушли спать.

Я лично, когда меня вышибли с работы после этого проклятого сноса трущоб, больше десяти лет назад, новую работу так и не нашел. Случайный заработок: там подай, тут принеси. Какие-нибудь перевозки, какой-то импорт-экспорт, где-то посредником заработать. Вот так и кручусь.

Ну вот, как я уже говорил, мы с друзьями вышли на этот хайвей, припарковались на обочине и ждем. В какой-то момент подошел к нам на заплетающихся ногах какой-то деревенский старик, может, даже сторож, и спрашивает:

– Сынки, у вас машина, что ли, поломалась?

А мы засмеялись.

– Дедуля, – мы сказали. – Ты видел эту машину? Иностранная же! Она не ломается.

– Ты иди, – сказали мы ему. – Иди дальше спи. Ну, давай.

Старик понял и ушел, а то у наших молодых братьев уже руки чесались заостренную мотыгу испробовать на чем-нибудь, кроме сорняков. Ну, вы меня понимаете?

И тут не спеша выехал грузовик. У него был один из главных признаков перевозки коров – жидкость сзади капала. Хорошо, может, это и вода, ладно. Но ведь на самом деле вполне могла быть коровья моча. А значит, в кузове коровы, священные коровы-матери, а их какие-то гады везут на бойню. Мы себе выбрали работу – бороться с бойней. Если не мы защитим нашу нацию, наш образ жизни, нашу священную корову – кто тогда?

И мы замахали фонариками, и водитель остановился.

Наши люди тут же окружили машину и стали стучать по кузову – бум-бум-бум! – чтобы коровы там, внутри, зашевелились. Вот так бы мы точно узнали, везет ли грузовик коров.

Мы ничего не услышали.

А водитель впереди орал:

– Вы что там делаете? Я только картошку везу! Везу картошку в овощехранилище!

– А вода откуда? – спросил его один из наших, подняв мотыгу.

– Дождь был! – выкрикнул водитель. – У вас тут не было, что ли?

Оказалось, он правду говорил. Так что мы грузовик отпустили.

У нас есть мораль. Мы – люди принципов.

Но я вам скажу, что есть люди, совершенно не уважающие наш народ. У них никакого уважения к матери-корове, они ее убивают ради говядины, ради кожи, ради еще всяких мерзостей. И в нашем обществе таким людям места нет, правда ведь?

· Физрук ·

Рано утром в день республики [17]небо затянуто грязной дымкой, а дети стоят с сонными глазами перед национальным флагом и поют гимн. Учителя, наслаждающиеся их пением, держат платки у носа, фильтруя смог и холод.

Когда наступает время парада, Физрук проходит вдоль строя школьниц, напоминая, что руку надо вскидывать высоко и салют отдавать четко. Проверяет форму: белые туфли чистые, ногти подстрижены.

И он уже почти заканчивает эту проверку, но тут происходит какое-то оживление у школьных ворот. Кто-то приехал.

Возглавляя небольшую группу, директриса показывает дорогу той, кто идет за ней. Физрук видит знакомый шафрановый шарф, свободно наброшенный на шею женщины в белом сари. Бимала Пал останавливает его восклицания.

– У меня тут работа была прямо рядом, я всего на две минуты, – говорит она.

Одна из школьниц быстро ставит складной стул, потом еще несколько – для помощников и телохранителей, идущих за Бималой Пал. Другую ученицу послали принести чай и свежевыпеченную шингару – пирог с картофелем, горохом и специями. Директриса, чересчур взволнованная, чтобы искать коробку с мелочью, дает ученице деньги из своего кошелька.

– Пожалуйста, не делайте для меня ничего особенного, я просто пришла вас навестить, хотя вот этот ваш преподаватель меня не приглашал!

Она смотрит на Физрука с добродушным упреком. Физрук прикусывает язык и мотает головой:

– Как я посмел бы вас пригласить на такое незначительное мероприятие?

Ряды учителей и учениц глазеют на ВИП-посетительницу, а ее телохранители стоят за ней стеной, глаза прикрыты темными очками. От предложенных пластиковых стульев они отказались.

И вот Бимала Пал сидит на стуле, перед ней тарелка с шингарой, у ее ног – глиняная кружка чая с молоком. Директриса сообщает:

– Господин Физрук – один из самых ценных наших учителей.

Физрук глядит на нее в изумлении.

– Его любят ученицы, – продолжает директриса. – И только его усердная работа сделала возможной такую церемонию.

Физрук благодарно улыбается этой лжи, а потом отходит – пора начинать парад. Девочки идут колонной «по одному», равняясь на Бималу Пал, они поднимают колени, голоса четко отсчитывают ритм:

– Раз-два-раз! Раз-два-раз!

Физрук смотрит, как спортплощадка наполняется школьницами. Спина у него прямая, как трость, авторучка удобно засунута в карман рубашки, и подбородок чуть выше обычного.

* * *

Дома жена предлагает Физруку панир-кебаб [18], приготовленный на плите.

– Не кривись, – говорит она. – Панир тебе на пользу. При твоем холестерине надо поменьше мяса есть.

И он ест эти кубики. Они чуть суховаты.

– Без тандыра хороший кебаб не сделаешь, – отвечает раздосадованная жена. – Не нравится – не ешь.

Но он ест. И за едой рассказывает жене о визите Бималы Пал. Второй человек в партии Джана Кальян явился к нему в школу, чтобы посмотреть организованную им церемонию.

– Как тебе легко польстить! – говорит жена. – Она приезжала посмотреть на школу, откуда вышла террористка. А ты что подумал?

* * *

Прошло чуть больше трех недель после этого укола по самолюбию Физрука, когда он возвращается из школы и находит в почтовом ящике письмо. Уже дома, на диване, разорвав конверт, он видит приглашение на бланке партии Джана Кальян. Физрук вскакивает и размахивает приглашением перед женой, а она сидит за обеденным столом и фарширует сыром куриные грудки.

– Смотри, что мне пришло! – говорит он. – Как они узнали мой адрес?

Жена вытирает руку о платье и берет листок бумаги.

– У них свои способы, – говорит она, улыбаясь.

Чтобы попасть на это особенное событие, которое намечено на понедельник, Физрук отпрашивается в школе на полдня.

В назначенную дату Физрук едет на поезде, а потом на рикше, направляясь в трущобы Колабагана. У него на коленях кожаный портфель. Рикша сворачивает с главной дороги в трущобные переулки, дергается и подпрыгивает на выбоинах, проезжая мимо домов кирпичных, потом наполовину кирпичных, и наконец – лачуг из жести и брезента.

Дживан жила где-то здесь, насколько Физруку известно, и он как можно внимательнее смотрит по сторонам. На углу, перед водоразборной колонкой, в лужах разлитой воды, мужчины в чем-то клетчатом, обмотанном вокруг пояса, моются мылом, головы у них белые от пены, глаза зажмурены. Рикша едет дальше, водитель крутит педали. На шаткой скамейке возле чайной лавки сидят клиенты нога на ногу, и пьют из маленьких стаканчиков, глядя на проезжающего Физрука.

Когда рикша высаживает Физрука в нужном месте, там, у начальной школы, уже собрался народ. Здание школы, поврежденное при нападении на железнодорожную станцию, вновь – и с большой помпой – открывается партией Джана Кальян. Школа эта – просто пятикомнатный сарай. Наружные стены украшены изображениями животных – лев, зебра и жираф неспешно идут мимо стада кроликов. Им всем улыбается солнце с львиной гривой. Неравнодушный художник добавил поближе к земле еще и объявление для прохожих: «Не мочиться».

Присутствуют и дети – вероятно, ученики. У них в руках метлы, и они подметают пришкольную территорию. Скорее, поднимают пыль, чем подметают. И делают они это, изогнувшись: одна рука на колене, другая на рукоятке метлы – поза подчинения. Физрука это трогает. Вот чему должна учить школа, думает он. Почему его школа не внушает ученицам тех же чувств?

Приходит помощник из аппарата партии, узнает Физрука, хлопает его по спине и спрашивает, как ему школьное здание?

– Высший класс! – отвечает Физрук.

– А изнутри вы видели? – спрашивает помощник.

Они идут к двери и заглядывают внутрь. Класс выглядит как-то пустовато, и Физрук соображает, что там нет ни парт, ни стульев. Дети привычно сидят на полу. Наверняка у них один на всех учебник, зафотокопированный до смерти. Когда схлынет волна пожертвований, дети будут писать огрызками карандашей, которые сами же грызли. Но они все равно будут ходить в эту школу.

– Посмотрели бы вы на моих учениц, – делится Физрук. – Накормлены, одеты, обучены, у них есть все условия.

– Мой сын, – соглашается помощник, – по всем предметам занимается дополнительно. Английский, математика, химия – ну вообще все. Вот интересно, чему его учат в школе? Если не предметам, так, может, хорошим манерам или патриотизму? А вот и нет!

Они ненадолго замолкают – по рукам идет коробка со сластями.

– Вот взять моих учениц, – говорит Физрук. – Станут они подметать школьную территорию? Будут ли рисовать таких вот красивых животных? Да ни за что! Потому что они… – он замолкает, чтобы прожевать печенье, – изо всех сил пытаются сбежать из страны. Уж так работают над поступлением в американские университеты, что школьные экзамены в грош не ставят, проваливаются, плачут и умоляют: у них ведь SAT I! [19] У них SAT II! Зачем им наши глупые экзамены? И почему школа допускает такую утечку мозгов?

Работник партии внимательно слушает. Дожевав печенье, он стряхивает крошки с рук и сцепляет их за спиной, как старательный школьник.

– Проблема в том, видите ли, – задумчиво говорит он, – что мы наших детей учим много чему, но национальных чувств им не прививаем! У них дефицит патриотизма, вы не находите? Мы в наше время знали, что наше образование должно… должно…

– Служить людям, – подсказывает Физрук. – Работать на благо нации.

– Именно так!

Эта мысль остается с ним, когда он возвращается к себе в школу. Девочки бегут простую эстафету. Пыхтят и отдуваются, пока несут палочку, а потом падают на колени, пытаясь перевести дыхание, хлопают друг друга по ладоням и так громко смеются, что даже учительница с третьего этажа высовывается строго на них посмотреть.

Что за смысл в таком образовании? – думает Физрук в конце учебного дня, шагая вдоль по улице. Вокруг него девушки едят сладкий лед и говорят оранжевыми губами:

– Здравствуйте, сэр!

· Дживан ·

Когда Пурненду приходит в следующий раз, я пытаюсь смотреть на все его глазами. Вот расхаживает охранница, воняя пóтом. Вот скамьи вокруг нас, где сидят посетители и заключенные, а между ними место еще на одного человека. Вот на стене краской инструкции:

Пожалуйста, передавайте всю домашнюю еду персоналу.

Пожалуйста, не прикасайтесь друг к другу.

Будьте вежливы, разговаривайте вполголоса.

Сотовые телефоны или камеры будут конфискованы.

– Вы уже напечатали первую часть моей истории? – спрашиваю я с нажимом.

Пурненду опять кладет бесполезный карандаш на скамейку между нами. Охранница все видела, но явно не хочет на эту тему заводиться.

Он улыбается:

– Мы ведь едва-едва начали! Когда у нас будет вся история, мой редактор мне поможет…

– Зачем вам редактор? – взрываюсь я, но тут же беру себя в руки, стараюсь быть вежливой. – Мне нужно, чтобы мою историю напечатали. Я ее вам рассказываю по порядку, тщательно выстроенную, именно так, как все происходило. Вам нужно ее только напечатать. И сделать это нужно быстро, вы понимаете?

Пурненду на меня смотрит, треплет по руке. Какие у него мягкие пальцы! Мне хочется, чтобы он их там и оставил, на костистой моей руке, там, где волосы вылезают на тыльной стороне пальцев.

– Это так не делается. Мы хотим, чтобы читатель увидел историю целиком, а не так, чтобы кусок там, кусок тут. Вы мне доверяете?

* * *

Наутро после изгнания, когда мы проснулись в доме недовольной тетки в соседней деревне, отец сказал, что у него «побаливает». Шея у него окостенела; чтобы перевести взгляд, приходилось поворачиваться всем телом. Эта новая деревня была бок о бок с местом, где сжигали мусор. От дыма и запаха гнили нас всех тошнило, но отец, как я видела, был еще и травмирован – вероятно, дубинкой полисмена.

Мать, у которой тоже кости болели, лежала неподвижно в кровати и молчала. Пришлось распоряжаться мне, я вдруг стала отцом и матерью для собственных родителей, и мне нужно было отвести отца к доктору, который, как сказала нам тетка, работал в клинике, в правительственной больнице округа. Там он принимал бедняков и неграмотных за единообразный гонорар в двадцать рупий.

Больничный городок сам выглядел как деревня. Под деревьями, на крыльце, в каждом клочке тени сидела какая-нибудь семья, окружая пациента – стонущего или с помертвевшим лицом, лежащего на разложенных газетах. Мой отец шагал мимо них, глядя прямо перед собой и никуда больше. Мы зашли в здание больницы, я заполнила бланк и заплатила двадцать рупий. Потом мы сидели в каком-то зале, где под потолком едва шевелились лопасти вентилятора, заросшие космами пыли. Отец осторожно трогал себя за плечо – не потирал его, а пытался как-то успокоить, но это не получалось. Наконец врач вызвал нас:

– Кто пациент?

– У него, – почтительно заговорила я в третьем лице, – у него сильно болит плечо.

Мы втиснулись в крошечный кабинет и уселись на плетеные стулья, сиденья которых грозили оторваться, продавленные сотнями пациентов. Стену украшал календарь с розовощекими младенцами.

– Посмотрите, пожалуйста, что у него с плечом, – попросила я.

Отец глядел на доктора, и глаза у него блестели от слез, которые он изо всех сил сдерживал.

– Упал, что ли? – спросил врач, глядя на нас поверх очков.

– Нет, его ударили, – ответила я.

Врач не успел спросить, кто его ударил, как отец заговорил:

– Кто-то на дороге, – сказал он, чуть улыбнувшись. – Кто его знает? Но это не важно, я пришел только за лекарством каким-нибудь. В эту ночь я не спал из-за…

Отец вскрикнул от боли: врач протянул руку через стол и холодными пальцами стал нажимать какие-то точки на спине сверху.

Мой отец, чьи ноги тащили в гору рикшу с тремя пассажирами. Мой отец, который, пригнувшись к рулю, крутил педали – вверх-вниз, вверх-вниз, как насос, – двадцать пять рупий за поездку. В кабинете повисла напряженная тишина.

Я разозлилась. Почему отец не скажет врачу, что это сделали полицейские? Пусть их поймают! Пусть посадят в тюрьму, чтоб не избивали людей! Как отец с такими болями будет теперь водить рикшу?

Теперь я понимаю, почему он смолчал. Знаю, почему не хотел рассказывать.

Врач завершил осмотр и сказал раздраженным тоном:

– Вы же могли пойти к врачу общей практики и сделать сперва рентген, почему вы так не поступили? Я ничего сейчас не могу для вас сделать – только выписать обезболивающее, раз вы приходите без анализов. Может, у вас сломана кость, а может, и нет. Как тут узнаешь? Прощупать вы мне не даете – «Ой, мамочка, больно!» Сделайте сперва рентген.

– Да, сэр, конечно, – говорит мой отец, оробев. – Вы не могли бы это слово написать, куда мне идти для этого рентгена…

– Вы умеете читать? – спросил доктор.

– Моя дочь умеет.

Даже сквозь боль отец гордо улыбнулся, глянув на меня.

* * *

Когда я возвращаюсь в камеру, в ней пахнет цветами. Американди стоит в окружении пяти-шести женщин, в том числе Яшви, которая что-то разбрызгивает из флакона.

Я чихаю.

– Да не в подмышку! – отчитывает ее Американди. – Ты даже не знаешь, как наносят духи. Вот так, – говорит она. – Смотри!

Она поднимает подбородок и наклоняет флакон к своей шее. Эта жирная шея, вся в перетяжках, блестит от ароматной жидкости.

– Вот так, – повторяет Американди, повернув запястье внутренней стороной вверх. – Туда надо, где кровь пульсирует.

– Почему ж ты тогда на грудь не брызнешь? – подначивает кто-то.

– Ох, сейчас бы вечеринку устроить! – вздыхает Калкиди. – Правда ж, хорошо пахнем?

– Понюхай! – велит мне Американди, завидев меня, и дает флакон. – Чистая роза и… и… – она задумывается, – и еще что-то. Правда, запах дорогих духов? Даже Твинкл Кханна [20]ими пользуется.

Я вытираю нос тыльной стороной ладони, нюхаю окружающий воздух. Он пахнет розами и какой-то химией. Запах маскировки, потому что под ним – сточная канава, отбросы, сохнущая стирка. Несварение желудка, отрыжка, потные ноги.

На секунду я задумываюсь, откуда у Американди такие дорогие духи. Потом, конечно, соображаю.

На полу – толстый новый матрас. На нем лежит сложенное одеяло и чистые простыни. За спиной я слышу шуршание обертки, и вижу, оглянувшись, что Калкиди разворачивает шоколадку «Кэдбери». Американди держит в руках еще с десяток таких батончиков.

– Для детей! – объявляет она.

У одной из матерей вид такой, будто она сейчас заплачет.

Покупки Американди будоражат меня. Я же сама могла бы себе что-нибудь купить. Масла всякие, мыло, пирожных с кремом. Матрас получше, простыню в горошек. Я могла бы отдать все деньги матери и отцу. Папины лекарства недешевы. Что же я наделала?

Поздно ночью я об этом думаю, и во мне, как змея из кустов, поднимает голову сомнение. Неужто одна статья в газете хоть кого-нибудь убедит?

· Лавли ·

Утром по дороге на церемонию благословения в ближайшей деревне на меня уставились ребята возле лавки портного. Я их дразню:

– Хотите ко мне в постель? Так просто скажите!

Они смутились, хихикают, опустив глаза в землю, в руках у них ножницы.

Каждый в этой жизни знает, как меня пристыдить. Так что я учусь, как возвращать этот стыд обратно.

На предсвадебной вечеринке мы будем раздавать благословения и тем зарабатывать деньги. Взбираемся на крышу – там, под единственным старым одеялом, сохнущим на веревке, сидит старуха. Бабка невесты. Ее колени касаются земли, она накачивает воздух в старую гармонику [21]и играет на клавишах цвета слоновой кости. Золотые браслеты у нее на руках тихо позвякивают, а она качает воздух и играет, качает и играет. На мягком зимнем солнышке, на ветерке, она кажется молодой женщиной, которая учится играть на гармонике. И утро для меня становится мягче.

Потом поет матушка Арджуни, потом я выхожу на середину и расслабляю плечи, прихватывая уголок сари левой рукой, чтобы приподнять подол от земли. В воздухе вспыхивают звезды и солнца. Матушка Арджуни поет старую романтическую классику. Я поворачиваюсь туда и сюда, и при каждом повороте сари струится потоком, бликуя в солнечном свете. Я стараюсь взглядом передать выразительность песни, я по-настоящему «эмоционирую», как сказал бы мистер Дебнат. Мои глаза то светятся любовью, то излучают соблазн, то застенчиво смотрят вниз, будто здесь среди женщин сидит Азад. С тех пор как я ему сказала взять себе в супруги женщину, он больше не появляется, ни разу не пришел меня увидеть. Ужасная ошибка! Я думала, что буду чувствовать, как благородно поступила, но нет – чувствую я только печаль.

Хотя церемония не публичная, какие-то сельские ослы все равно торчат в дверях, высыпали на лестницу, смеются, показывают пальцами, снимают меня на мобильники. А что делать? Это моя работа – выступать.

Будущая невеста застенчиво сидит на полу, глядя на танец. Она завернута в накрахмаленное желтое сари и ест очищенный огурец, посыпанный розовой солью.

Когда я устаю танцевать и пот стекает по спине, я наклоняюсь, беру невесту за подбородок и говорю: «Бог да хранит эту красавицу в рисе и золоте».

Наконец мать невесты – она стоит в дверях – видит, как я любуюсь девушкой и жалуется: «Девочка стала такая смуглая! Вы ей скажите, пожалуйста, она всегда на своем велосипеде по самому солнцепеку разъезжает, ни зонтика, ничего».

Я смотрю на невесту искоса и говорю:

– Зачем, дитя мое? Немедленно намажь лицо йогуртом с лимонным соком! Посмотри на меня, смуглую и некрасивую. Как ты думаешь, меня кто-нибудь хочет взять в жены?

– Вот именно! – подхватывает мать невесты. – Ты слушаешь? Слушай, что она говорит! Она ведь говорит по опыту! Для твоего же блага.

Вот такая она, моя работа. Пусть вы надо мной смеетесь, но скажите, вы бы сами с этой работой справились?

· Физрук ·

– Обнаружены новые антигосударственные высказывания! – надрывается репортер на станции Колабаган. – Команда «Ваши новости, ваши взгляды» изучила принадлежащую Дживан страницу в соцсети. Она там размещала подрывные изречения – без сомнения, для проверки, не может ли…

Жена Физрука берет пульт и убавляет громкость.

– Ох уж эта твоя ученица! – жалуется она. – Это будет тянуться вечно. Ты ходил в полицию, ты свое дело сделал. Когда мы уже хоть как-то развлечемся?

Так что после ужина Физрук и его жена покидают дом и идут в местный видеопрокат – заведение на одну комнатушку с названием «Динеш электроникс». Внутри перед полками с лампочками и проводами сидит владелец и смотрит что-то из собственных запасов, тайно хранимых на флешках размером с половину большого пальца. Эти записи новейших фильмов он и дает напрокат.

– Вот это попробуй, сестра, – предлагает он жене Физрука. «Что-то происходит с моим сердцем, когда я вижу ее!» На этой неделе очень популярно, только что мне ее один клиент вернул. Там новая актриса, Рани Сараваджи. И снято все целиком в Швейцарии!

Жена Физрука принимает флешку и сует в сумочку. Воздух на улице пахнет жареной пищей. Продавец окунает чечевичные шарики в темный вок, наполненный маслом, и подает готовую еду в бумажных мисках, с кинзой и зеленым чатни. Рядом работает сапожник, под тусклым светом лампочки приклеивает отвалившуюся подошву.

Тротуар в трещинах, неровный, и Физрук с женой идут вдоль края дороги, мимо высохшей канавы. Фары машин то приближаются, то уносятся прочь. Часто нет места, чтобы двоим идти рядом.

* * *

Когда по экрану бегут финальные титры, Физрук сообщает жене главную новость дня.

– Да, чуть не забыл, – говорит он фальшиво.

Жена смотрит на него, все еще улыбаясь хеппи-энду, где герой и героиня фильма нашли наконец друг друга и обнимаются на альпийском лугу.

– Мне прислали приглашение на ланч, – говорит Физрук. – Бимала Пал пригласила меня в свой дом.

Он говорит спокойно, но сам замечает, что сердце его бьется чуть быстрее. И сон бежит прочь от глаз.

– Бимала Пал? – спрашивает удивленная жена. – На ланч к себе домой? Надо же. Интересно, что ей нужно?

Физрук напрягается. Наверняка жена будет его отговаривать. Пока что она еще ничего не сказала о школьной инаугурации, для которой он брал полдня отгула, но…

Жена смеется.

– Ты смотри, – говорит она. – Сперва она к тебе в школу приходит, потом вот это. Может, ты ей действительно нравишься!

Физрук смеется с облегчением.

– Не забудь взять коробку приличных конфет, – говорит ему жена, – а не тех дешевых, что ты обычно ешь.

· Дживан ·

Во время телепросмотра, когда наши комментарии заглушают телевизор, появляется мадам Ума. Она медленно, с чувством поедает грушу.

– Ты. – Надкушенной грушей указывает на меня. – Там к тебе посетитель.

Я вскакиваю. Спину сводит судорогой, вдоль позвоночника бежит боль. Держась за спину, я выхожу в комнату посещений, где меня ждет адвокат Гобинд.

– Куда вы делись? – напускаюсь я на него. – Каждый раз, как пытаюсь вам позвонить, стою полчаса в очереди, кучу денег плачу за звонок, а потом ваш помощник берет трубку, и…

Адвокат разводит руками:

– У меня в работе семьдесят четыре дела, – говорит он. – Я не могу сидеть и ждать вашего звонка. Но работу-то ведь я делаю! Вот вышел на руководительницу группы хиджр этой вашей Лавли. Ее зовут Арджуни. Знаете такую?

Я качаю головой.

– Она мне сказала, что Лавли уехала, – говорит Гобинд.

– Что?

– Она сказала, что Лавли поехала в свою родную деревню…

– Где это?

– Где-то на севере. Она не знает точно.

Я смотрю на него долгим взглядом. Он кашляет в кулак и спрашивает:

– Вы хотите мне что-то рассказать?

– Думаете, я вру? – говорю я. – Врет эта руководительница. Да и вы вполне можете врать, как я погляжу. Вы вообще искали Лавли? Или вы думаете, будто она – вымышленный персонаж, которого я состряпала на этот случай?

Я понижаю голос.

– Скажу матери, чтоб она нашла Лавли. Наверняка она здесь. Она никогда ни про какую деревню не говорила. И будет свидетельствовать, если я ее попрошу. Лавли расскажет, что как раз тогда я ее учила и что в пакете, который я тогда несла, были книги. Книги для нее.

– Ну попробуйте, – вздыхает Гобинд.

· Интерлюдия ·

ГОБИНД ПОСЕЩАЕТ ДУХОВНОГО ГУРУ

К обеденному перерыву в пятницу офис начинает меня раздражать. Никак не пристроить живот за письменным столом, чтобы было удобно. Дорожка термитов на стене как будто растет каждый раз, как я отворачиваюсь. Мой помощник со все большей целеустремленностью лечит простуженное горло сигаретами. Звонит телефон – это из школы моей дочери сообщают, что ее отстранили от уроков за то, что разбила очки другому ученику. Я звоню ее матери – пусть заберет из школы. У меня работы слишком много.

В такие дни помогает лишь одна вещь: я иду к моему гуру. Мой гуру, мой духовный наставник – женщина за семьдесят, и живет она на первом этаже дома, и дверь у нее всегда открыта. В гостиной на всех поверхностях стоят идолы богов. Пахнет утренними цветами. Она не ест мяса, не выходит из дому, не смотрит телевизор. Однажды я увидел у нее на коленях айпэд, но она его сразу убрала. Она занимается медитацией. Единственная ее плохая привычка – она подкармливает бродячих собак.

– Я думала, что ты сегодня придешь, дитя мое, – говорит она, поднимая глаза от коричневой собаки, которую гладит.

Собака гавкает. Я поднимаю руки, и она запрыгивает мне на колени. Не люблю собак. Моя гуру зовет ее, и псина тут же устраивается у ее ног, глядя на меня.

– Я видела в твоей жизни тучи, – говорит моя гуру. – Но тучи рассеиваются.

Передо мной появляется стакан с водой, и я начинаю рассказывать все. Даже то, что не собирался открывать. Моя жена мной недовольна, она считает, что я трачу слишком много денег по рекомендациям гуру: сегодня кольцо с ониксом, завтра дымчатый кварц. Но гранат на левом мизинце помог выиграть мое первое дело, в этом я уверен. А белый коралл, который на самом деле красный, помог избежать смертельной опасности: на пути домой – а я всегда там езжу – прямо передо мной на какое-то такси свалилось дерево. Я ношу на груди зеленый турмалин и еще лунный камень. В тот день, когда я начал носить золотой цитрин, результат тревожного медицинского анализа оказался благоприятным. Только не говорите мне, что все это чушь. Наш мир создан из негатива, проблем, притеснений – можете мне поверить, юристы это знают, – а самоцветы несут в себе хорошую энергию.

У меня все время на руках шестьдесят-семьдесят дел. И если дело крупное, как вот дело Дживан, то это сулит только хлопоты и беды. За мной круглые сутки гоняется десяток ищеек из прессы, на меня давят все политические партии, ежедневно приходится общаться с полицейскими чинами, им лишь бы прикрыть свои неумелые действия. Каков бы ни был результат, полно народу будут мной недовольны. Сплошные неприятности. Чем скорее это дело кончится, тем для меня лучше.

– Скоро ли оно кончится? – спрашиваю я. – Мне невмоготу.

Моя гуру говорит, что да, скоро, но…

Пауза.

– Твоя роль, – говорит она с ласковой улыбкой, – будет куда больше, чем тебе сейчас видится.

– В хорошем смысле? – спрашиваю я.

– В хорошем, – подтверждает она. – Когда откроются пути, не страшись по ним следовать.

Меня будто волной подняло и вынесло на берег. Встаю. Думаю, что надо позвонить жене, узнать, как дочь переносит свое наказание. И вернуться в офис, пока мой помощник не превратил его в пепельницу. А по дороге я съем яичный рулет.

– Пусть твоя жена и не разделяет моих предположений, – говорит гуру, – но у меня есть сильное чувство, что в это время для тебя будет особенно ценной одна вещь. На правый указательный палец, – она поднимает руку, демонстрируя этот палец, – нужен аметист.

· Дживан ·

Пурненду принес мне пакетики шампуня, бельевые прищепки и эластичные резинки для волос. Я держу подарки на коленях. Это – валюта.

– Спасибо, – говорю я по-английски. Пусть знает, что я, хоть и получаю от него предметы гигиены, могу быть ему равной.

* * *

Нас переселили в казенное строение в каком-то городе, километров за пятьдесят от нашей деревни. В том доме были стены, разбухшие от сырости, открытые желоба стоков, краны, кашляющие ржавой водой. И больше ничего. Но это был первый и единственный период моей жизни, когда я жила в многоквартирном доме, и я своим жильем гордилась.

Я слышала, как соседский мальчишка, тоже из выселенных, топает вниз по лестнице каждый вечер. Смотрела из окна, как он выходит на улицу, где собирается компания поиграть в крикет. Вместо биты – кусок фанеры, а филдеры [22]гоняются за пустым пластиковым шариком. Моего возраста ребята. У меня руки-ноги чесались бежать к ним, играть, орать, скользить на гальке улицы, раз уж моих привычных полей больше нет. Мать сказала – нельзя.

Я девочка. И я оставалась присматривать за отцом, когда мать уходила на рассвете в поисках поденной работы и возвращалась вечером. Несколько дней она проработала на стройке, но потом работа кончилась.

Потом мать готовила, скрывшись в кухне. Атмосфера дыма и чили препятствовала общению.

Как-то ночью я услышала ее разговор с отцом.

– Где я возьму работу? – говорила мать. – Все тут такие же переселенцы, как мы. Кто меня наймет?

– Погоди пару дней, – ответил отец. – Я возьму ссуду и куплю новую рикшу.

– Новую рикшу, – передразнила мать. – И кто будет на твоей рикше ездить в этом проклятом городе?

Было невыносимо все это слышать. Невыносимо смотреть, как моя мать погружается в мрачное настроение.

Как-то раз я подобралась к ней, когда она готовила.

– Бу! – крикнула я у нее за спиной.

Она дернулась, хотела огреть меня по ногам, но я отскочила. И уже из дверей сказала страшным голосом:

– Ого-го! Чую, чую, человечьим духом пахнет!

И подобралась ближе, чтобы мать все-таки смогла огреть меня по ногам и на этот раз попасть, но она не стала.

* * *

Так что вот так, Пурненду, я и росла. Когда подошла папина очередь на рентген, я его туда отвезла. Поехали мы на автобусе, он несся по хайвею, сигналил и привез нас в клинику с кондиционированным воздухом. Там я стала пристально всматриваться в одну женщину, и она наконец убрала сумку с соседнего стула, чтобы отец смог сесть. У нее руки были белые и пухлые, на пальцах сверкали бриллианты. Перекрещенные ремешки кожаных сандалий, ногти на ногах с розовым лаком. Похожие на леденцы. Она на нас посмотрела. Я попыталась прикрыть потрескавшуюся грязную ступню другой такой же.

В темной комнате лаборант поставил папу к холодной стеклянной пластине и скрылся. Папа вздрогнул.

– Стоять спокойно! – прикрикнул на него лаборант из какой-то камеры, нам не видной. – Прямо стоять!

Но снимок не получился, и лаборант вышел снова, раздраженный.

– В чем дело? – спросил он.

Отец потер голую кожу, ему было холодно. И все равно он улыбался так, будто просил прощения.

– Холодно…

– Эта пластина должна быть холодной! – пояснил лаборант. – А вы должны стоять твердо, прижимаясь к ней, и я это вам говорил. Ну невозможно работать с этими неучами…

Потом у меня оказался в руке большой конверт, а в нем – призрачное изображение папиной спины и плеч. Я несла его домой как родитель – детский портфель из школы: слишком тяжелый, чтобы доверить ребенку.

Дома я стала показывать снимок маме, но она закричала:

– Сунь его обратно, быстрее! На эти вещи можно смотреть только при специальном свете, иначе они портятся! Дитя неразумное!

Права ли она была? Но я сделала, как она сказала.

– Сегодня рентген, завтра еще что-нибудь, – бурчала мать. – Погоди, этот доктор тебя еще погоняет – работа у них такая. Им платят, если они тебя гоняют на анализы или заставляют покупать лекарства. Ты этого не знала? А где же мы деньги возьмем?

Отец сидел на кровати, стараясь держать шею прямо. И слушал, что говорит мать.

Но я понимала, что так нельзя. Если ничего не делать, папа будет страдать. По крайней мере снимки рентгеновские надо показать доктору.

Один друг отца, тоже водитель рикши, как-то утром нас подвез, стараясь объезжать рытвины на дорожке, ведущей от жилого квартала к главной дороге. У отца глаза были полны слез, и в больницу он приехал, совершенно измученный поездкой.

– Угу, – сказал доктор, когда мы прождали три часа и отец чуть не упал и чудом не сломал себе еще что-нибудь, когда ходил в местный скользкий туалет. – Сломана кость. Видите, вот тут?

Он авторучкой показал на призрачное изображение:

– Но есть проблема посерьезнее. Вот этот диск поврежден, а это не шутка. Требуется строгий постельный режим, иначе возможен паралич. И я вижу, что у него боли, значит, нужны лекарства посильнее. Вот это будете принимать два раза в день, во время еды.

– Я же говорила, что у него боли, – сказала я, подаваясь вперед. – У него еще тогда были боли, когда мы к вам первый раз пришли.

– Слушайте, что вы так нервничаете? – Врач положил ручку и посмотрел на меня сердито. – Многие люди укус муравья считают серьезной болью.

И он продолжил выписывать рецепт. В стаканчике для карандашей стояла ручка, поблескивающая названием фармацевтической компании.

– А как же рикша, господин доктор? – спросил отец. – Мне надо поскорее снова работать.

– Работать? – переспросил врач. – Нет, мистер, потерпите. Хорошо еще, что вы сюда на своих ногах вошли. В ближайшее время вам рикшу водить не придется.

* * *

Неделями мы с мамой бегали каждое утро к водоразборной колонке и таскали воду на пятый этаж, а потом стали ходить в офис водопроводной компании и жаловаться на ржавую воду, которой плевался кран.

В офисе человек с венчиком волос вокруг лысины стал махать руками уже при нашем появлении – он начал нас узнавать.

– Потом, потом приходите! – говорил он. – Я же вам сказал, что раньше чем через два-три дня ничего не смогу сделать.

– Сэр, мы приходили семь или даже десять дней тому назад.

– Правда? – сказал он. – Вы мой график лучше меня знаете?

– У нас все еще нет чистой воды, сэр, – сказала моя мать, – а нам говорили, что к июлю…

– Кто вам говорил? – взорвался он, перестав жевать резинку. – Нет, кто вам такое говорил? Июль там, август – я, что ли, должен воду таскать отсюда прямо к вам домой?

Мама ничего не сказала, а я себя почувствовала рядом с ней маленьким ребенком, хотя была такая же взрослая, как все в этом офисе.

С меня хватит, подумала я.

– На самом деле, сэр, вы нам говорили в прошлый раз, что водоснабжение скоро наладят. Мой отец болен, он не может пять этажей спускаться к водоразборной колонке, чтобы помыться. – У меня щеки горели, голос охрип. – Пожалуйста, сэр, сделайте что-нибудь.

Он уставился на меня, выпучив глаза, потом взялся за телефон.

– Да, доброе утро, – заговорил он негромко, голосом вежливого профессионала. – Что там случилось с нарядом на замену труб…

Он продолжал говорить, а мы стояли и смотрели на него. У меня в душе был восторг, хотя на лице застыло молящее выражение.

Через три дня, когда краны в нашем здании стали лить в ведра чистую воду, мать всем рассказала, что это моя работа.

– Дживан с этим человеком из водоснабжения поговорила, – рассказывала мать соседям. – Ох, вы бы видели, как это было!

Потом, в тишине кухни, когда мы уже поели, она сказала мне:

– Эта система не всегда так работает. Но видишь, иногда можно добиться чего-нибудь хорошего.

А я подумала: только иногда? Я-то считала, что у меня жизнь будет получше.

· Физрук ·

В доме политика суета как на ярмарке, и это всегда так. Все время хлопают двери, лениво ждут репортеры, затягиваясь сигаретами и бросая окурки в канаву. Клерки и слуги присматривают за теми, кто приходит и уходит, а иногда останавливается, чтобы переброситься с кем-нибудь словом. Приходят граждане со своими горестями, держа в руках папки с документами. Реже прибывают пакеты, иногда – цветы или корзины сушеных фруктов. На дороге сидят в машинах приставленные к политику полицейские. У них на спинах автоматы, а дверцы машин открыты, чтобы дышать свежим воздухом.

На крыльце, где Физрук снимает туфли, радуясь, что надел чистые носки, помощник политика его спрашивает:

– Вам назначено?

– Нет, – отвечает Физрук. – То есть у меня приглашение на ланч, вот я и…

– А! – говорит помощник. – Вы тот самый учитель.

Дом выглядит обычно. Кроме нескольких фотографий родителей и их родителей, в рамках, украшенных ароматными белыми цветами, на стенах ничего нет. Два дивана с довольно дорогой обивкой лицом друг к другу, за ними – обеденный стол и шесть стульев. Пол выложен крапчатой плиткой, как в любом доме среднего класса. Некоторые плитки треснули.

Физрук в носках идет по этому холодному полу, не слишком в себе уверенный, но тут из кабинета выходит Бимала Пал. Она приглашает Физрука присесть к столу – его фанерная поверхность покрыта пластиковой скатертью, изображающей кружево. Из кухни выносят блюда. Еда скромная – рис, дал [23]и жареные баклажаны, потом рыбное карри. Когда же, думает Физрук, Бимала Пал скажет, зачем его пригласили? Но ее это, судя по всему, не волнует.

– Я только вчера была в округе Банкура, – говорит Бимала Пал, – знаете, что там? Обеденные фонды для школ исчезают в карманах школьных администраторов. Детям дают рис с камешками, чечевицу готовят лишь с капелькой масла. Я им сказала…

Рассказ оканчивается слезами благодарности бабушки одной из школьниц. Та бабушка рыдала на груди у Бималы Пал.

Тарелки уже почти пусты, когда Бимала Пал говорит:

– Вы наверняка гадаете, зачем я вас сегодня пригласила.

Физрук смотрит на нее, на ее тарелку, где осталась кучка рыбьих косточек, изогнутых, как маленькие сабли.

– Понимаете, у меня сейчас есть одна проблема, – говорит она. – Я подумала, что образованный человек вроде вас может с этим помочь.

Физрук видит в открытую дверь, как в солнечном свете появляется темная фигура с ребенком на руках. Подошедший клерк почтительно говорит:

– Мадам, общество матерей, которые…

– Иду, иду, – отвечает Бимала Пал.

– Там еще инженеры ждут…

Бимала Пал кивает, и клерк отступает.

Времени не так чтобы много.

– Для меня будет честью помочь вам в чем бы то ни было, – слышит Физрук свои слова. – Скажите, что я могу сделать?

* * *

И таким образом через несколько недель Физрук оказывается в суде. Здание эпохи британского величия перекрашено в кирпично-красный цвет. Вокруг большой сад, где рядами высажены гибискусы и ноготки. Даже в столь ранний час здесь происходит какая-то кипучая деятельность. Через двор шагают юристы в черных мантиях, проходят мимо Физрука, не замечая. Под растущими в ряд дубами сидят машинистки за машинками, рядом с ними стопки писчей бумаги. Тут же продавцы самос, разносчики чая, расставляющие на земле чашки и чайники, все заняты делом.

На Физрука никто не смотрит, поэтому никто не замечает, как он мощно потеет, на блейзере под мышками расползаются пятна. Дергается большой палец левой руки – раньше такого никогда не бывало. Физрук прячет руки в карманы.

Он входит в здание суда, идет по длинному балкону, с которого видна – поскольку двери распахнуты настежь – библиотека, где вовсю вертятся потолочные вентиляторы. Он минует лабиринты адвокатских контор, битком набитых штабелями папок, достает из кармана штанов платок и промокает вспотевший лоб. Перед залом с номером «А6» он прикасается к плечу охранника у двери, откашливается и говорит:

– Я свидетель.

Потом садится на твердую деревянную скамью и озабоченно смотрит, как быстро в суде проходят и решаются три других дела.

Через полчаса Физрука вызывают. В горле у него першит, и хотя левый большой палец перестал дергаться, эстафету подхватило правое веко. Физрук идет медленно, стараясь излучать спокойствие. Останавливается возле свидетельской трибуны, и клерк предостерегает его, чтоб не опирался на перила – шатаются.

Перед ним появляется юрист в мятой мантии и поношенных босоножках. Физрук смотрит на ноги юриста, потом на зал, где дремлющие люди ждут своих слушаний.

Бимала Пал кажется сейчас очень далекой, ее влияние – так, легкое воспоминание.

Физрук думает в панике, как он из этого выпутается. Есть ли способ выпутаться? Может, изобразить сердечный приступ?

Юрист спрашивает:

– Дилетгочвека?

– Э-гм? – переспрашивает Физрук, кашляет, прочищает горло.

Изобразить приступ прямо сейчас?

Юрист повторяет, и на этот раз Физрук разбирает слова: «Вы видели этого человека?»

Ему показывают на мужчину за передним столом. Он одет в просторную рубашку с короткими рукавами, доходящими до почернелых локтей. В полуоткрытом рту видны окрашенные красным зубы [24].

Физрук никого из этих людей не знает: ни юриста, ни этого, с красными зубами, но его задача, как объяснил ему помощник Бималы Пал, сказать: да, он видел этого человека. Видел, как тот бежал по улице, когда ограбили скобяную лавку возле школы.

Конечно, Физрук никогда этого человека не видел, но знает – ему сказали, – что краснозубый живет грабежами и кражами, просто ни разу не был пойман. Улик никогда не было, хотя соседи и друзья знали правду. Верно также, что он принадлежит к неправильной религии, религии меньшинства, которая подстрекает есть говядину, но это, по словам помощника Бималы Пал, дело маловажное. Самое важное – что грабителя надо остановить. И станет ли достойный человек возражать против участия в исполнении правосудия?

Физруку теперь нужно заговорить или упасть в обморок. Нужно заговорить или оставить все надежды продвинуться в жизни милостью Бималы Пал.

И поэтому спокойно, с четкой дикцией учителя, с аккуратно причесанными волосами и застегнутой рубашкой под черным блейзером, бог с ними, с влажными подмышками, он стоит перед преступником с грязной физиономией и красными зубами и говорит:

– Его – да, этого человека я там видел. Он бежал прочь от скобяной лавки.

И потом, после разговора юриста и судьи, за которым Физрук не следит, дело кончено. Преступника уводит полицейский: платить хороший штраф, а нет – так в тюрьму. Ясно, что платить у него нет средств. Проходя мимо Физрука, человек вглядывается в него, щурясь, будто очки потерял. Физрук отворачивается. Клерк объявляет следующее дело, юрист исчезает, и к скамье выходят другие люди.

Физрук небрежно выходит из зала, расстегивая блейзер. По шее бегут мурашки, кажется – вот сейчас вернется этот юрист и окликнет его. Или судья вызовет к себе и спросит, кто он такой на самом деле. Проходя мимо охранников, патрулирующих территорию, Физрук ждет, что вытянется рука и преградит ему путь.

Но вместо этого он оказывается на улице, где единственное, что происходит неприятного – это резкий взлет копавшегося в земле голубя, едва не задевшего хлопающими крыльями лицо Физрука.

* * *

В следующие месяцы, когда помощник Бималы Пал звонит Физруку и дает ему дело, он готовится: покупает антиперспирант и мажет этим белым гелем подмышки. Рано ложится спать накануне. Берет с собой бутылку воды и пьет из нее. Может быть, дело в этих мерах, но к четвертому разу Физрук обнаруживает, что практически не волнуется.

У дверей в зал суда охранник привычно приветствует его:

– Все норм?

– Все норм, – отвечает Физрук. – Мое дело еще не началось?

– Малость задерживается, – говорит охранник. – Не волнуйся, посиди в буфете, я кого-нибудь пошлю за тобой.

Проходя по уже знакомому коридору, мимо библиотеки в буфет, Физрук размышляет, не платит ли партия еще и охраннику. А кстати, и клеркам в зале суда, и судьям, и адвокатам? Никто из них ни разу не сказал: «Какой выдающийся человек! Где ни случись ограбление, избиение в семье, драка между соседями – он каждый раз там мимо проходит! Бэтмен он, что ли?»

Но сейчас не время думать о таких вещах.

Спустя час и куриную котлетку Физрук занимает свидетельскую трибуну напротив человека, одетого в лунги [25]с рисунком в шахматную клеточку – пояс завязан под тощим животом. Физрук говорит:

– Этого человека я видел на дороге. Он приставал к даме. Делал отвратительные жесты, не просите меня их повторить. – Физрук укоризненно цокает языком и качает головой. – Бог один знает, что случилось бы с этой дамой, если бы я там не проходил.

У обвиняемого недоуменный вид. Он открывает рот – что-то сказать, – и судья призывает его соблюдать тишину.

* * *

Так объясняла это ему Бимала Пал, так он объясняет это своей жене. Все такие дела – случаи, когда полиция на сто десять процентов уверена, что обвиняемый виновен. Просто у нее нет доказательств, вот и все. Но обвиняемые известны у себя в районах. У них уже есть плохая репутация. И что, выпускать таких опасных людей на улицы из-за формальных придирок? Лучше их устранить, отыскав свидетеля, и быть уверенным, что преступник будет сидеть в тюрьме.

Физрук не может с этим не согласиться. Правда ведь, в жизни есть много такого, что закон упускает из виду. И уж точно нет вреда в том, что после каждого такого дела приходит «подарок» – раз в месяц его доставляет помощник или, быть может, помощник помощника, который подъезжает к дому на шумном мотоцикле и передает аккуратный белый конверт.

· Лавли ·

Когда мистер Дебнат дает нам сцену, в которой надо плакать слезами, многие из нас напрягаются.

– А мне говорили, – говорит Румели, – что в настоящих спектаклях артисты используют какие-то слезоточивые капли…

– Слезоточивые капли?! – гремит голос мистера Дебната, и лицо его краснеет. – Если хотите быть актером класса «С», можете прибегать к этой дешевке! Настоящие актеры плачут сердцем. Настоящие актеры заглядывают вглубь себя, они не придумывают себе фальшивую печаль, но возвращаются к истинно печальным событиям своей жизни. Вот так надо плакать настоящими слезами в придуманной сцене.

Мы все серьезно киваем. Очень глубокие вещи говорит мистер Дебнат.

* * *

Лет до тринадцати-четырнадцати я жила с родителями, и мать, и отец работали на местной почте, а еще с нами жили бабки, деды, двое дядей с женами и детьми, и все мы теснились в четырехкомнатной квартире с маленьким балконом, где рассыпáли воздушный рис для воробьев. Мы не были ни богатыми, ни бедными. Раз в месяц мы ходили в кино и ели дома рис с яйцом. Попкорна для таких, как мы, не существовало.

Во внешнем мире я носила мужские шорты и мужскую стрижку, играла в крикет. Но дома, тайно, я красила губы. Надевала мамины сари – один раз, два, три. А на четвертый раз мои дядья стали уговаривать отца выгнать меня из дому. «Что за репутация будет у нас, раз в нашем доме живет этот ненатурал! – кричали они. – У нас-то дети нормальные, о них подумай!»

Мои двоюродные прятались в спальне, подглядывая оттуда большими глазами.

Мать боролась, чтобы оставить меня дома. Она говорила, что меня можно отдать в особую школу! Можно к врачу водить лечиться! Но долго ли сможет любая мать сражаться против закона и общества? Так что я ушла.

В сердце своем я знаю, что моя несчастная мать искала меня много лет. Может быть, и сейчас еще ищет, но я о ней больше не думаю.

Когда я впервые попала к хиджрам, меня стали учить петь и танцевать, учить искусству очаровывать и убеждать незнакомцев. На уроках, которые оплачивала какая-то благотворительная организация, я продолжала изучать бенгальский и арифметику, пока финансирование не прекратилось. Так что я не слишком многому научилась из книг. В детстве мне говорили, что школа важнее всего на свете, что результаты экзаменов и хорошие оценки гарантируют мне успех! Сейчас я вижу, что это не так. Разве Ганди-джи просиживал целые дни на стопке книг? Разве Ракхи, величайшая кинозвезда в истории, тратила свое время на «Нет, простите, некогда сниматься, я должна изучить очередную книгу»? Ну уж нет. А я – я учусь у жизни.

* * *

Мое имя хиджры – Лавли, я выбрала его для обряда своего восемнадцатилетия, обряда, когда я стала настоящей женщиной. Матушка Арджуни привела меня в свою комнату и поставила перед высоким зеркалом. Дала мне золотую блузку и черную нижнюю юбку, чтобы я их надела, а потом обернула мне бедра красным сари. Костяшки ее старых пальцев касались меня с огромной любовью. А я гляделась в зеркало, заставляя себя придумывать какие-нибудь шутки, чтобы не плакать. Наконец-то я поняла, что это за ощущение – быть женщиной, как те, кого я каждый день видела в поезде, как те, кто держит детей за ручку, кто готовит еду с чесноком и имбирем. Все они именно это и делают перед выходом из дома: накручивают на свое тело девять ярдов [26]ткани. Когда матушка Арджуни опустилась передо мной на колени, расправляя складки, я уже не выдержала и всхлипывала от души.

Всю ту ночь я танцевала с моими сестрами. Болливудская классика из стереопроигрывателя вызывала у меня ощущение, что я – звезда и что тело мое – из шелка и золота. Все глаза, полные восхищения, смотрели на меня. У многих сестер было, как бы выразиться, восемьдесят процентов энергии и двадцать – таланта. Но у меня – не так. Я танцевала и танцевала, розовые шары и золотые ленты стали декорациями для киносъемки. И даже тусклый свет лампочек в зале был для меня светом юпитеров.

И только одно меня печалило. Мне до сих пор не по душе об этом думать, но мистер Дебнат дал задание, так что вот. Я знала, что даже сестры между собой сплетничают: «Можешь себе представить, Лавли даже чик-чик не сделали! А матушка Арджуни ей все равно устроила обряд! Вот повезло!»

* * *

Давным-давно, еще до обряда, моей ближайшей подругой среди сестер-хиджр была Рагини. Когда ей исполнилось восемнадцать, она пошла с матушкой Арджуни в кабинет дантиста – на операцию. И меня попросила с ней пойти, я, конечно, сказала, да, пойдем, и после операции будем есть мороженое!

На двери у дантиста была табличка «Закрыто», но, когда матушка Арджуни постучалась, нам открыл человек, который разговаривал по своей «Нокии». Внутри помещение разделял занавес, наполовину не доходящий до пола. За занавесом лежали штабеля образцов лекарств и календари, тоже никому не нужные. На верхнем календаре был иностранный младенец с такими ямочками, что я чуть ему не улыбнулась, но в комнате стоял запах, как от мокрого полотенца, и мне расхотелось улыбаться. На потолке были пятна плесени, а узкую кровать покрывала холстина, похожая на плащ. Матушка Арджуни сказала, чтобы Рагини сняла штаны и легла на кровать.

Матушка Арджуни велела мне стоять у Рагини в головах и держать ее за руки. Рагини была очень храброй, в моих глазах – просто героиней. Когда доктор вошел в комнату, у него на лице уже была маска, и я не знаю, был ли это тот же человек, что с телефоном, или другой. Матушка Арджуни велела Рагини начинать распев, и Рагини стала снова и снова повторять имя богини. Распев ее имени должен был благословить церемонию, а заодно и снять боль.

Тут мне стало страшновато. Я крепче стиснула руки Рагини и зашептала: «Завтра все Ромео будут у твоих ног». Рагини улыбалась, десны у нее были темными.

Дантист что-то бубнил себе под нос, дескать, сегодня у него анестетика нет. Не знаю почему, но было у меня чувство, что он врет. Оно мне подсказывало, что он всегда неохотно дает анестетик, даже когда его с запасом. Но ведь без анестетика Рагини предстоит дикая, невозможная боль. И я спросила доктора:

– Ну почему же не дать ей немножко анестезии, сэр, или какое-нибудь отключающее лекарство?

Тут он мне сказал с сильным раздражением:

– Вы будете оперировать или я?

На это мне нечего было ответить.

Рагини вмешалась:

– Ничего страшного, подумаешь, немножко больно! Я после операции приму обезболивающее.

Она смотрела на меня, будто хотела сказать: «Не серди доктора». Очень уж ей желанна была эта операция. И я закрыла рот.

И глаза тоже держала закрытыми. Мне хватило вида лезвия, не говоря уж о крови. С закрытыми глазами я все слышала: матушка Арджуни прерывисто дышит, зажурчала какая-то жидкость, что-то металлическое упало на стол. И, когда я открыла глаза, у Рагини между ног было много ярко-красной крови, и я подумала, она теперь полностью женщина. И даже месячные к ней пришли.

Потом я подумала, что Рагини мертва.

Но Рагини не была мертвой. Она была призраком. Она не кричала, не плакала. Голова у нее покачивалась с боку на бок, будто череп болтался на шее, и ее трясло, как в сорокаградусной лихорадке. Ее руки были в моих, как две ледышки. Я их выпустила, плача:

– Матушка Арджуни, смотрите, что с Рагини! Она себя странно ведет!

Матушка Арджуни следила за врачом, как орел.

Наконец с помощью большого количества тряпок и одного нелюбопытного водителя такси мы вычистили рану и отвезли Рагини домой. Три-четыре дня после этого у нее была высокая температура, и мы ее укрывали одеялами, чтобы она пропотела. Наконец однажды Рагини смогла сесть и выпить сахарной воды, которую я ей принесла. Она сделала глоток и улыбнулась. Я возблагодарила богиню в тот день, поверила в чудеса. Когда Рагини начала по вечерам сидеть с нами у телевизора, и руки ее танцевали под мелодии любимых песен, я улыбалась ей, улыбалась. Держала ее руку и не хотела отпускать.

А потом однажды утром она не проснулась.

– Рагини! – звали мы ее. – Рагини, проснись!

Я ей плеснула в лицо водой. Пощипала ей ноги. Кто-то ей поднес под самый нос старый ботинок, надеясь, что запах кожи подействует.

Но матушка Арджуни видела, и я видела, что Рагини ушла от нас очень далеко. Глаза ее были неподвижны, губы потрескались, кожа обескровлена. Рагини была мертва.

Отчего она умерла? Никто не знал: все мы, и даже матушка Арджуни, к настоящим докторам идти боялись. Но я знала, я точно знала, на сто процентов, что виноват дантист. Может, у него нож был ржавый или руки грязные. Может быть, без анестезии боль поселилась в теле Рагини и копилась, копилась, пока наконец не стала непереносимой. Так или иначе, жизнь Рагини закончилась.

Так что я твердо поняла, что этой операции не хочу. Я решила остаться на всю жизнь половина на половину.

* * *

Вот эту боль я и вспоминала сегодня на уроке актерского мастерства, и эту боль я несу в себе, когда возвращаюсь домой и вижу женщину, сидящую на корточках у моей двери. Она сидит, опустив голову, и волосы у нее седые. Услышав мои шаги, она встает, и я тут же вижу сходство: это мать Дживан.

Войдя, она садится на мой матрас, потому что больше некуда. Она сидит, скрестив ноги, глаза ее вспыхивают, маленькие ручки придают ей какой-то детский вид. А потом она задает мне вопрос, который не должна задавать ни одна мать на свете.

– Мать, – говорю я, – я знаю, что такое – потерять любимого человека. И бедняжка Дживан тоже потеряна – сейчас. Но хорошая новость в том, что она вернется.

Мать Дживан держит в руке чайный стакан и смотрит на меня, ожидая, когда же я перейду к делу. И я говорю прямо:

– Я буду свидетельствовать, – говорю я. – Ни секунды не тревожьтесь. Я пойду в суд, я им скажу правду: Дживан – добросердечное дитя, она учила бедных, таких как я! Она – душа, творящая добро для несчастных – таких как я! Я все время собиралась сказать это полиции, когда она ко мне придет, но полиция так и не пришла. А у меня, мать, не хватило храбрости самой пойти в полицейский участок.

Мать Дживан начинает плакать, и у меня по щеке тоже катится слеза. Я закрываю глаза, и рядом со мной Рагини. На этот раз она держит мою руку, чтобы облегчить мне боль. Открываю глаза. На самом деле это мать Дживан держит меня за руки и капает на ладони слезами.

– Дживан мне говорила однажды, что вы умеете благословлять младенцев и невест, – говорит она. – Сегодня вы дали бесценное благословение матери, стоящей перед вами.

Видит бог, я плачу еще сильнее.

· Дживан ·

Американди разворачивает пакет маскарадных украшений. Я слышу, как позвякивают у нее на запястье два стеклянных браслета. Разговаривая со мной, она энергично жестикулирует, чтобы видеть, как браслеты спадают и скользят. Их движение ее радует.

Я успокаиваю себя мечтами о Лавли в зале суда. Представляю, как она приходит на мой процесс и говорит этим своим смелым голосом, что в пакете, про который говорят все эти дураки, были старые книги. И я при мысли об этом улыбаюсь сухими губами. Пусть даже они мне не верят, разве сможет кто бы то ни было не поверить Лавли?

* * *

Когда приходит Пурненду, я ему ничего про Лавли не говорю – боюсь сглазить. Но я счастлива и поэтому рассказываю ему про праздник Ураза-Байрам, когда улица перед нашим домом вся светилась зеленым – лампочки привязывали в деревьях. Я была в новом платье и в браслетах под цвет, которые одолжила у матери, и выглядывала в окно, потому что идти мне на самом-то деле некуда было. Богач, хозяин квартиры, который кучу денег нажил на этой программе переселения, приказал принести в жертву белого козла, и мясо этого козла варили сейчас для бирьяни. Аромат поднимался к нашему окну. И поздно вечером мы от доброты сердца жертвователя поели. Поели вместе со всей округой из пенопластовых тарелок – их мы помыли и сохранили.

А после ужина я глазела на разносчиков, предвкушая, как здесь развернется праздничная ярмарка с лотками сластей и игрушек. Несколько мальчишек купили самые дешевые игрушки – волчки – и запускали их на дороге. Другие нагло просили дать попробовать сладкую вату, а потом удирали прочь, пока разносчик не перестал давать пробовать.

* * *

Это был наш последний месяц в том городке. Когда стало можно получить жилье в большом городе, мать нас перевезла, затащив узлы в поезд, где все толкались и ворчали насчет нашего барахла. А папа стоял, держась за спинки сидений, и говорил, что с ним все в порядке.

* * *

Большой город оказался такой большой! Никогда ничего подобного не видела. Людские приливы захлестывали станцию и отступали, из динамиков звучали объявления и сигналы, а посреди всего этого какой-то человек продавал газеты. Мне кто-то наступил на ногу – или это был чей-то чемодан.

– Стоят тут посреди дороги! – буркнул злой голос, и я отскочила в сторону.

Одни люди толкали тележки с охлажденной рыбой, в воздухе от них оставался запах льда. Другие тащили на спине пакеты с цветной капустой.

– Чаи гором! – кричал разносчик. – Горячий чай!

Он нес башню чистых стаканов и чайник. Я хотела и чай, и выпечку какую-нибудь. В животе урчало.

Я старалась не отставать от матери и отца, и наконец шум вокзала выплеснул нас на совершенно невероятную мощеную дорогу, широкую, как река, и по ней ползли машины всех цветов. Они бибикали, гудели, водители орали, высовываясь из окон.

Мы влезли в автобус, начинавший свой маршрут. Это был микроавтобус, покрашенный в желтый и коричневый цвета, красивыми буквами у него на боку было написано: «Хаора – Джадавпур». Я медленно это прочла. Когда папа еле поднялся по крутым ступенькам, напрягая руки, кондуктор заорал:

– Это что еще такое? Зачем больного ко мне в автобус затащили? Если упадет, кто отвечать будет?

Папа молча сел, напряженно выпрямив спину. Отвернулся к окну.

Кондуктор стукнул по борту автобуса, и тот полетел прочь, виляя и подпрыгивая. Отец сидел, не издавая ни звука, хотя я знала, что ему больно. Кондуктор стоял в дверях, бросая на меня подозрительные взгляды.

Но я была увлечена, я была захвачена. Я шла по проходу, босыми ногами по неровному полу, и смотрела на людей, сидящих у окна, – ветерок охлаждал их бритые головы, шевелил свернутые в трубку газеты на коленях. Рубашки у них были чистые и отглаженные, будто их вообще в первый раз надели. Я даже сама не понимала, что таращусь, пока один мужчина меня не спросил:

– Как тебя зовут? – Он решил, что я ребенок. – Первый раз в городе?

Моя мать, обернувшись посмотреть, кто это, сказала, что да, а я ничего не сказала. От его городского произношения я оробела, и за то время, что мне нужно было, чтобы осмыслить его слова, он сказал еще кое-что:

– Я приехал сюда из Болпура. – Это был город за двести километров отсюда. – Три-четыре года назад. Вы тоже из такого типа городка? Не представляю себе, как можно вернуться в такое захолустье. Вам тут понравится.

Я не могла перестать думать, что хочу жить как он. Чистая рубашка, блестящие туфли, непринужденная речь. И я надеялась, что город мне даст богатство, вот как ему. Конечно, он не был богат. Я потом узнала, что такие, как он, называются средний класс.

* * *

Насколько далеки мы от среднего класса, я поняла, когда увидела наш дом. Он стоял в глубине Колабаганских трущоб, и хотя матери сказали, что он построен из кирпича, это оказалось правдой только наполовину.

– Это тот дом? Вот этот вот? – кричала мать, пока мы стояли перед брезентом и жестью. – Да я прямо сейчас позвоню этому дурацкому брокеру! – кипятилась она.

Отец беспомощно улыбался соседям, которые выглядывали из окон или хмуро стояли в дверях, уперев руки в бока.

– Я пойду лягу, – сказал он наконец, когда уже чего-то не мог выносить – то ли криков, то ли болей в сломанной спине.

* * *

Через несколько месяцев моя мама приспособилась ходить на дешевый нелегальный рынок, открывающийся ночью рядом с рельсами. Там она покупала хлеб, свеклу, картошку, рыбную мелочь и готовила из всего этого завтраки. И продавала прямо перед нашим домом на рассвете. Я сквозь тяжелый сон слышала шарканье ее сандалий и звон половника о кастрюлю. Если я открывала глаза, то видела покупателей в свете батарейного фонарика, установленного на земле стоймя. Покупатели, наши новые соседи, платили десять рупий за хлеб и карри, чтобы набить себе брюхо и начать дневные дела.

Но матери пришлось это прекратить, когда начались дожди, стучащие по крышам. Колеса рикш гнали бурные волны мутной воды, она заливала очаг и лизала наши матрасы. Я брала ведро (ручка треснула, приходилось держать за дно) и вычерпывала воду на улицу, там она вливалась в поток, где рядом c коробочками семян плыли коричневые панцири тараканов.

Отцу к тому времени стало хуже. Он лежал в постели и выглядел лишь приблизительно по-человечески. Вот голова. Вот нога из-под одеяла. Руку поднял – показать радость, что меня видит. Пока он спал, мама готовила и убирала, не желая проговаривать вслух свои тревоги. Но я их знала. Папины лекарства стоят денег, а муссоны не дают ей торговать завтраками. Что же нам делать?

· Физрук ·

В последнее утро летних каникул Физрук чувствует, как шевелится под ним матрас – жена проснулась. Она садится, спускает ноги на пол, шумно зевает, обдает Физрука выдыхаемым воздухом. Его это не беспокоит, он об этом даже не думает. Снова проваливается в пленительный сон еще на десять минут. Сквозь дрему слышит, как шаркают тапочки жены по плиткам пола, как позвякивают браслеты на руке. Слышит стук мисок и кастрюль, когда она вытаскивает одну с сушилки. Хочет воду вскипятить для овсянки.

При этой мысли Физрук просыпается. Солнце светит прямо в глаза. Сколько раз он ей говорил, что хочет омлет из двух яиц и картошку в масле, но она продолжает варить овсянку, как делала каждое утро для старого отца. Но отец действительно старый, а он, Физрук? Молодой человек, энергия и сила.

Ладно, сегодня он себе сам купит завтрак, который заслужил. Даже лучше будет, чем омлет и картошка. Он идет на рынок, где в пекарне делают на завтрак качори [27]с чхолар далом [28]. Жареное тесто с начинкой из зеленого горошка и карри с чечевицей. Завтрак сибарита. А свою овсянку жена пусть сама ест!

На улице за ним увязывается бродячая собака, и Физрук ее прогоняет:

– Пошла вон!

Но собака идет за ним, ребра натягивают шкуру, из меха выдран клок, язык свисает из розовой пасти.

Физрук наклоняется подобрать с дороги палку и замахивается. Но, только когда он бросает ее, собака отступает, поворачивается и трусит прочь.

Он десяток человек за решетку засадил, знаете ли. Так что эта уличная собака пусть лучше держится подальше, а то в мгновение ока попадет под замок, ха-ха!

* * *

Однажды утром свет меркнет. Небо становится таким темным, что повсюду в округе включают лампы, и это придает рассвету оттенок сумерек. В громах и молниях бури, заливая дождем по крышам всего города, приходит муссон. Жена Физрука закрывает окна от косого дождя, а сам Физрук выходит из дома в подвернутых до колен штанах и в резиновых шлепанцах. Рабочие туфли он несет с собой в пластиковом пакете.

Физрук оглядывается, стоя в дверях. Бурая вода плещет во все стороны, улица превратилась в поток, и по нему шлепают люди, спешащие в свои офисы. Физрук замечает рикшу, разгоняющую волны в стороны – она медленно едет по улице. У нее большие колеса, а высокое синее сиденье закрыто складной крышей. Физрук вскидывает руку, кричит: «Рикша!» – водитель сворачивает к нему и лениво останавливается. У него рубашка расстегнута, шевелятся мускулистые икры, голова под установленным на руле зонтиком даже не намокла. Водитель смотрит прямо перед собой и назначает цену втрое против настоящей. Физрук, испытывая некоторую гордость, небрежно соглашается.

– Ладно, – говорит он, – поехали.

* * *

Много лет подряд школа добивается дренажа подъездной дорожки, чтобы ее не затапливало. Ее продолжает заливать в каждый муссон, и сегодня тоже. Школьницы в форме и гавайских шлепанцах держатся на сухом участке дороги, где повыше. Дожди затопили подземные логова тараканов, и эти насекомые лезут теперь из всех щелей мостовой. Они мечутся по земле, пугая девочек, которые визжат и топчут их ногами. Когда проезжает школьный автобус или останавливается машина кого-то из одноклассниц, девочки набиваются туда, чтобы их подвезли к воротам школы.

Уроки идут как обычно, но кто может думать о вторжении монголов или тригонометрии, когда в городе потоп? Весь день льет дождь, и, когда он останавливается перевести дыхание, его сменяет имитация дождя с карнизов и листьев.

На своих уроках Физрук занимается с девочками йогой, по четыре зараз – потому что столько есть у него ковриков для йоги. Остальные «медитируют» – глаза полуоткрыты, то там, то здесь слышно хихиканье. Физрук одергивает их, призывает к тишине, но он тоже знает: в дождливый день правила другие.

* * *

Во время ланча директриса, демонстрируя солидарность, покидает свой кондиционированный кабинет и садится за стол с учителями. Она тоже пришла сегодня с мокрыми ногами, и подол ее платья потемнел от воды.

– Это унизительно, – замечает преподавательница английского. – Мы, учительницы, идем в школу, приподнимая сари. Воображаю, как это выглядит в глазах учениц!

– И на родителей тоже плохое впечатление производит, – соглашается математичка.

Директриса, сидящая перед коробкой с бутербродами, поддразнивает Физрука:

– Господин Физрук, мы знаем, что у вас есть связи с влиятельными людьми.

Физрук поднимает глаза от коробки с лапшой, улыбается, но не возражает.

– Есть возможность что-то сделать с нашей дорогой? – спрашивает директриса.

* * *

И в следующий понедельник появляются двое рабочих с бейджами городской корпорации и представляются директрисе.

– Наряд на работу, – говорят они, протягивая ей сложенный во много раз лист бумаги. – Работа сделана. Подпишите и отдайте нам, пожалуйста.

Директриса глазам своим не верит.

– Я заметила, – говорит она, – что там вроде было перекопано.

В документе подробно написано, что именно сделано. За выходные присланные корпорацией рабочие сняли асфальт, очистили старые дренажные трубы от ила и пластика и заасфальтировали над ними дорогу.

В следующий раз, когда зарядит дождь, ученицы и учителя будут идти по дороге в школу сухие и чистые, пусть даже весь город утонет.

· Лавли ·

В конце занятия мистер Дебнат сидит в кресле и, дует на блюдечко с чаем – фуу, фуу. Я анализирую собственное выступление, записанное на телефон. На стене висят коричневые цветы, обрамляющие лица покойных родителей мистера Дебната. Давно пора купить им свежих цветов.

– Лавли, – говорит он, когда все ушли, – теперь я понимаю, что ты эти уроки уже на голову переросла.

– Не говорите так, пожалуйста! – молю я, хотя про себя втайне понимаю, что он может быть прав. Мои выступления всегда затмевают прочие. Честно говоря, у меня те же мысли. Но я всегда была скромницей. – Я еще очень многому у вас должна научиться.

– Я тут пишу сценарий, Лавли, – говорит он. – Помнишь, как мне удалось попасть в Бомбей двадцать лет назад? С тех пор я до сегодняшнего дня писал сценарий. И вот дошло до момента, когда я думаю о кастинге, ну и так далее.

– Вау! – говорю я, и у меня шея вытягивается, как у гуся. – Вы снимаете фильм?

– Пишу, – отвечает он. – И снимаю, естественно. А теперь у меня к тебе есть один вопрос.

И вот прямо так, дыша чаем мне в лицо, он меня спрашивает, согласна ли я сыграть главную роль в его фильме. Я в таком шоке, что вопрос доходит до меня только через минуту.

– Так ты согласна?

Я смотрю на него как дура. Ну да, да, да!

А мистер Дебнат продолжает:

– Ты наверняка интересуешься, у кого будет вторая главная роль? Кто сыграет героя? На самом деле я ее пишу для кого-то вроде Шахрух Хана.

– Шахрух Хан! – говорю я наконец, и голос застревает у меня в глотке. – Я вам говорила, что каждую ночь сплю под постером с Шахрух Ханом?

Действительно, эмоций слишком много. Я будто на гималайском пике счастья. Вот если бы я должна была вложить это чувство в слова, такими они и были бы.

– Для кого-нибудь похожего на Шахрух Хана, – уточняет мистер Дебнат. – Более или менее.

Но это я уже не слушаю.

– Согласна? – переспрашиваю я. – Мистер Дебнат, это величайший день моей жизни!

· Дживан ·

Вначале от горячего воздуха из кухни у меня голова плыла. Однажды я перестала работать и, вместо того чтобы переворачивать лепешки, опустила голову к коленям. Так нас учил Физрук. Тут же подбежал охранник – заметил, что работа замедлилась, – и рявкнул мне в ухо:

– Отдохнуть хочешь? Могу в больничку доставить.

Все знают, что делают с людьми в местной больничке. Женщины там под седативами, слабость такая, что еле-еле могут руку поднять или глаза открыть ненадолго.

Но теперь у меня голова не кружится. Каждое утро и каждый вечер я делаю больше ста лепешек рути. Движения стали экономными – шлепнуть, перевернуть, прихватить, поднять. Голова опущена, костлявые пальцы шевелятся быстро. Поглядев на меня, можно подумать, что я стала служанкой, но это – только про руки. В моей душе, в мыслях я сопротивляюсь заключению. Каждое утро я мысленно тщательно одеваюсь, прицепляю бейдж и еду на автобусе в «Панталунз». Это утро наступит когда-нибудь. Часы, пусть и неохотно, идут вперед.

* * *

Я всегда верила в честную работу. И только однажды, созналась я Пурненду, только однажды подумала о преступлении.

В большом городе, заметила я почти сразу, у всех здоровенные сотовые телефоны, как ручные телевизоры. Одним таким телефоном можно оплатить лекарства отца на несколько месяцев.

– И ты украла телефон? – спрашивает Пурненду. Он сидит на скамейке, нога на ногу, и брюки у него пахнут глажкой. – У кого?

– Погоди, – отвечаю я. – Послушай сперва.

Как-то на главной улице я увидела женщину, у которой была расстегнута сумка. Оттуда выглядывал кошелек. Женщина держала какую-то квитанцию и с надеждой смотрела на лавку с яичными рулетами. У меня сердце заколотилось в ушах, я подалась вперед и тронула кошелек. Сперва слегка, потом чуть не вынула его из сумочки. И вот пока я его держала, мной овладело сомнение: а надо ли это делать? Разве я воровка? Но все равно кошелек за что-то там зацепился и не шел. Я чуть потянула, потом отпустила.

Нет, я не воровка.

И я не была воровкой, но женщина внезапно обернулась и схватила меня за руку. Держа сильными пальцами мою костлявую руку, она крикнула:

– Ты что это делаешь?

Все обернулись на меня. Человек, разбивавший яйца на черную сковородку, остановился. Мальчишка, резавший лук, застыл, держа в воздухе обернутый тряпкой нож.

Я смотрела в землю, а женщина держала меня за руку. Очень мягкая была рука. Я приготовилась, что сейчас меня будут бить.

Но женщина с мягкими руками наклонилась ко мне и спросила вдруг совсем другим голосом:

– Детка, сколько тебе лет? Ты голодная?

От доброты в ее голосе мне стало не по себе. Чего это ей вдруг со мной хорошо обращаться? Я упрямо молчала, отвернувшись к дороге, где неслись желтые «Амбассадоры» [29], гудя клаксонами.

– Почему ты не попросила у меня что-нибудь поесть? – спросила женщина.

Она взяла у продавщицы свой рулет, купила еще один – мне, и взяла меня с собой в офис. Я не сопротивлялась мягкой руке, обнимавшей меня за спину, ее теплые пальцы касались моей кожи, а во рту был восхитительный вкус курицы, и ничего больше не было.

В офис надо было подняться на лифте. Ящик двинулся, я схватилась за стенку.

– Впервые в лифте? – улыбнулась дама. – Не бойся!

В офисе были другие дамы, они мне задали много-много вопросов. И, когда я доела рулет с курицей, одна из них дала мне два печенья, и я их засунула в рот, масляные крошки прилипли к подбородку.

Это была образовательная благотворительная организация, там мне дали стипендию для детей из бедных семей, чтобы я училась в одной из лучших местных школ: школе С. Д. Гхоша для девочек.

* * *

По дороге от наших трущоб в мою новую школу была мясная лавка. Я каждый день проходила мимо ободранных козьих туш на крюках, каждая туша – мышцы, жир и торчащий хвост. У каждой такой козы была своя жизнь, совсем как у меня. К концу этой жизни, когда козу вели на веревке на бойню, и может быть, чуя запах крови оттуда, коза понимала, куда ее ведут.

И, пока я не начала ходить в хорошую школу, именно так я себя чувствовала. И в этой тюрьме иногда снова чувствую себя так же.

Но в то время – в чистой школьной форме, за плечами ранец, полный фотокопированных книг, и даже новый карандаш лежит в кармане, – тогда я себя козой на бойне не ощущала.

* * *

Это не значит, что в школе было легко. Я держалась особняком – или это другие от меня отстранялись. По их лицам я понимала, что во мне есть нечто, физически отталкивающее: волосы, часто спутанные и серые от пыли или исходящий от меня металлический запах. Но это не мешало мне смеяться шуткам девочек, а взгляд, брошенный в мою сторону, принимать за проявление дружбы.

Я изучала английский – язык прогресса. Даже я знала, что мне никуда не пробиться, если не знать английского. Но мною овладевал дикий страх, когда надо было встать и прочесть из учебника. Читала я примерно так:

– Го… пал… жи-л в го-гор-…го-рах, и о-он…

Другие девочки, из семей среднего класса, где читали английские газеты и смотрели голливудские фильмы, меня презирали. Но в трущобах я была единственным обладателем английского учебника, и кто там знал, хорошо я читаю или плохо? У нас мало кто мог вообще хоть слово прочесть, по-бенгальски или по-английски, и то, что умела я, воспринималось как великое мастерство.

· Физрук ·

Осенью во время праздника Дурга-пуджа [30]влюбленные, держась за руки, ходят по улицам до рассвета. Церемониальный дым поднимается там, где совершаются обряды, барабанщики держат ритм до следующего утра. Улицы, перекрытые для машин, заполняются разносчиками закусок и сахарной ваты. В некоторых районах ставят колесо обозрения и качели – там, где обычно мчатся машины.

В один такой вечер, пока город празднует, умирает лидер партии Джана Кальян – человек, которого Физрук видел только мельком, человек, всегда державший в руках три мобильника. И поздно, уже после ужина, Физруку звонят. Жена, разбуженная звонком и встревоженная тоном доносящегося до нее голоса, встает и спрашивает: «Что случилось?»

Она рассказывает Физруку, где в такой час купить траурный венок или белые вечерние цветы.

Физрук берет сперва рикшу, потом такси, а там, где останавливается движение, – выходит из машины и бежит. Его обтекает идущая навстречу толпа. В толпе время от времени ребенок, не доходящий Физруку до пояса, дует в игрушку, которая вытягивает шею и показывает перышко.

Дом лидера партии находится в старой части города, где на дороге помещается только один «Амбассадор». Толпу пытаются регулировать два полицейских джипа, множество мужчин держат глиняные кружки с горячим чаем – за края, чтобы не обжечь пальцы. Соседи с балконов смотрят на собирающуюся толпу, будто здесь какой-то другой праздник.

– Тело привезли из больницы? – спрашивает Физрук у стоящего рядом незнакомца. У того в руке матерчатая сумка, как у студента.

– Пару минут назад, – отвечает он.

Физрук не видит знакомых лиц и потому стоит чуть в отдалении от дома, держа букет длинных белых цветов – единственных, какие смог найти в этот час. По толпе прокатывается волнение, когда приходит отдать последний долг премьер-министр, а с ним – министр путей сообщения. Пропускают машину, в которой сидит знаменитый актер, и он выходит, надев темные очки. Соединив руки, актер приветствует собравшихся, кланяется и исчезает в доме. Толпа как один человек подается за ним, и на миг Физруку становится страшно, как бы кого не затоптали.

– Пожалуйста, соблюдайте порядок! – кричит человек, стоящий перед домом. – Там его жена, там его старая мать! Имейте к ним почтение!

Физруку становится неловко, что он – элемент вот этой толпы, странно возбужденной, хотя полагалось бы горевать. Ощущение, похожее на то, что было на первом митинге партии, куда он попал, еще такой застенчивый.

Не лучше ли ему сейчас уйти домой? А потом, в более спокойный момент, навестить оплакивающих? Но ведь он принес цветы. Надо бы показать Бимале Пал, что он здесь. Там, внутри дома, собрались все основные министры. Разве плохо было бы свести знакомство с одним-двумя из них?

Тут он слышит голос.

– Вы пришли, – говорит помощник, тот самый, который на мотоцикле привозит Физруку премии. И Физрук благодарно идет за ним. Помощник пробирается через толпу – «дорогу, дорогу!» – и Физрук чувствует направленные на него взгляды. Просто слышит, что думает толпа, как в тот момент, когда ему выдали бесплатную порцию мури в поезде: «Что это за важная шишка?»

· Лавли ·

Когда нет ни младенцев, ни новобрачных, мои сестры по дому хиджр благословляют за деньги в пригородных поездах. По нашей традиции мы усиленно занимаемся этим в праздник Дурга-пуджа, когда богиня не в небесах, а здесь, в нашем городе.

– Давайте, сестры! – говорит матушка Арджуни на весь вагон, с хлопком соединяя ладони. – Неужто никто не хочет, чтобы день ваш был благословен?

Пассажиры отворачиваются к окнам, делая вид, что смотрят наружу, но у них не получается: матушка Арджуни обращается прямо к ним.

– Послушай, мать, – говорит она какой-то женщине. – Дай нам несколько рупий от доброты своего сердца.

Все лица поворачиваются ко мне, и я надеюсь, что там нет кого-нибудь из класса по актерскому мастерству мистера Дебната. Боже, прошу тебя. Сейчас я на пути в кинозвезды, зачем губить репутацию? Мои соученики, быть может, единственные на свете не видали меня за этим ремеслом. Не видали, как я из-за этого ремесла становлюсь отвратительной людям. Но, если бы я этим делом не занималась, как бы я накопила денег на актерскую школу?

В поездах я всегда учусь. Вот сидит мать, нога на ногу, на руках у нее спит младенец. И у нее самой голова склоняется к плечу, она тоже спит, мертвая для этого мира. Наших слов она не слышит. В следующий раз, когда у меня будет роль усталой матери, я вспомню о ней.

Очень много людей смотрят в окна, на поля нашей страны – успокаивающий зеленый пейзаж. Рисовые поля, кокосовые плантации, бесконечная зелень угодий… Иллюзия! На самом деле смотрят они на уродливые пригороды. Над дорогой – рекламные растяжки, истыканные дырами, чтобы ветер проходил. В тихих городках двухэтажные дома раскрашены так, как не увидишь в большом городе – ярко-синее и желтое! Розовое и зеленое! И эти дома торчат из пыли, на некоторых – флаги местных политических партий, на крыше одного дома человек вылез наладить спутниковую тарелку и чешет в затылке, глядя в небо.

Я все это вижу в окнах поезда, как в телевизоре каком-то.

* * *

Приглашение прибывает однажды утром, из рук в руки, потому что на нем нет адреса, написано только: «Хиджре Лавли, близ станции Колабаган». Я раскрываю его, как будто это клапан моего сердца, читаю слова столько раз, что выучиваю их как песню. Раскрываю и закрываю, раскрываю и закрываю, и не удивлюсь, если у меня от этого сердце разобьется.

В назначенный день я под холодной водой из колонки мою голову с шампунем, смазываю маслом локти, брызгаю розовой водой в лицо, украшаю волосы цветочной гирляндой и иду в зал торжеств, где Азад собирается жениться на женщине. Настоящей женщине, с которой он когда-нибудь заведет детей, как я его и уговаривала. Дни, когда он был с «женщиной» вроде меня, кончились. Под мышкой у меня красиво упакованная коробочка с маленькой статуэткой европейской внешности.

Вход украшен цветами, листьями и словами «Азад берет в жены Шабнам». Тут же стоит дама и подносит каждому гостю чашку прохладного, сдобренного розовой водой сиропа «Рух Афза» [31].

Я его всасываю залпом и прихлебывая – так мне вдруг захотелось пить. И все равно язык не ворочается, в горле пересохло.

Внутри Азад с невестой сидят на одинаковых тронах. Позади тронов куча коробок – вероятно, тостеры, одеяла, обеденные сервизы. Азад улыбается во все тридцать два зуба и пожимает руку какому-то старому родственнику. Потом видит меня, и мы смотрим друг на друга, смотрим. Слов у нас нет.

Ведь это же я говорила Азаду, чтобы поступил как надо и женился на женщине, разве я не помню? Но сейчас Азад такой красивый, волосы у него хорошо расчесаны, на нем дхоти курта [32]цвета слоновой кости. Невеста от пудры белая, словно привидение, а губы у нее красные, как помидор. На шее не меньше пяти-шести золотых ожерелий. Сейчас, с пустой чашкой от сиропа в руке, мне наплевать на золото, но не наплевать, что Азад ей это покупал с любовью. Разве не говорил он мне когда-то, что не может без меня жить? Так почему же он не женился на какой-нибудь одноглазой уродине?

Но мне, как бы там ни было, нужно сейчас быть благородной. И я со своим подарком иду к невесте и жениху.

– Лавли! – произносит Азад, и видно, как ему неловко. – Хорошо, что ты пришла.

А я вот-вот расплачусь. Сердце мечется в груди, как шарик для пинг-понга, но я говорю:

– Долгой и счастливой брачной жизни вам обоим.

Девушка низко кланяется, ожидая благословения, и я, Лавли, чувствую себя какой-то богиней, какой-то святой, верящей, что, если любишь, отпусти.

Во время ужина, одним глазом поглядывая на бирьяни, а другим на китайскую курицу с чили, я не знаю, смеяться мне или плакать. Посмотрите на меня, ожидающую пира на свадьбе моего мужа! С тарелкой и салфеткой, ням-ням, я оглядываю зал, убранный пластиковыми цветами, с фонтанчиком в углу. Как это странно.

Моя любовь к Азаду, говорю я себе, существует в каком-то ином мире, где нет общества, нет бога. В этой жизни мы никак не можем попасть в тот мир, но я знаю, что он есть. И там пишется история нашей любви.

Поздно вечером, когда я иду по улице, все лавки уже заперты, кроме мастерской сварщика, где работает человек в маске. От аппарата летят яркие искры, падая на дорогу. Это похоже на Дивали [33] – праздник огней.

* * *

Мистер Дебнат сказал мне подготовить демонстрационный ролик для кинопродюсеров, чтобы я начинала понемножку что-то делать сама. В конторе, где производят деморолики, за столом в приемной сидит человек с открытым ртом и ковыряется в нем зубочисткой. Это самое дешевое заведение, какое мне удалось найти, и ролик придется делать именно здесь – тут без вариантов.

– Уровень какой? – угрюмо спрашивает приемщик заказов.

– Что?

– Какого уровня ролик желаете? Базовый уровень – шестьсот рупий, вариант получше – тысячу рупий, пакет делюкс – две с половиной тысячи.

Услышав цены, я глотаю воздух. Потом выбираю базовый уровень. Заполняя бланк на планшете, он спрашивает:

– Имя?

– Лавли, – отвечаю я.

На это он фыркает, как лошадь.

И рядом с моим именем пишет – «В».

– А отчего вы меня так определяете? – спрашиваю я. – Вы же еще даже не видели моего выступления.

– Успокойтесь, мадам, – стонет он. – Зачем вы подглядываете, что я пишу? Профжаргон, ничего личного.

Он мне не говорит, что это значит, но я выясню позже, сама. Класс «В». Актер, у которого нет ни симпатичного личика, ни светлой кожи для ролей класса «А». Он будет играть только слугу, водителя рикши, вора. Публика хочет видеть, как герой бьет артистов класса «В» по морде, отправляет в нокаут и вообще побеждает.

Я иду в какую-то комнату и стою там, нервничая, перед камерой – не воображаемой, а реальной. Она установлена на треноге, и на ней мелькает красный огонек. За камерой стоит человек с сонными глазами, и, хотя он мне не нравится и я ему не нравлюсь, я себя чувствую настоящей актрисой. Гляжу в объектив и знаю: через эту оптику я когда-нибудь приду к тысяче людей, к миллиону. И что с того, если здесь только один ворчливый человек – сразу и приемщик, и клерк, и оператор? Может, это бутик-компания, вроде так их называют.

Он мне говорит, что сделает пятнадцатиминутный ролик с разными персонажами и разным внешним видом. Напоминает, что за шестьсот рупий больше не получишь.

– А вот если вы возьмете пакет делюкс…

– Не нужно! – отвечаю я. – Базовый меня вполне устроит.

Я подвязываю волосы и делаю упражнения для голоса. В пустой комнате он звучит гулко.

Приемщик говорит:

– Можете изобразить разозленную домохозяйку?

А потом:

– Вот сейчас вы ждете автобуса, а он все не приходит. Смена выражений лица, понимаете?

Потом:

– Вы – безутешно рыдающий младенец.

А я в ответ:

– Младенец?

Но, наверное, это такой тест на актрису. Нужно уметь войти в образ без колебаний.

И вот я лежу на грязном матрасе, брошенном на пол. Червячок ползет по его краю, ищет, куда спрятаться. Я лежу на спине, задрав ноги и руки, скорее как подыхающий таракан, а не младенец. И кричу: «Уа, уа!»

И все это время у меня чувство, будто этот человек тайно меня снимает для какого-нибудь нехорошего сайта. Как так получилось, что у него полная власть над камерой? От этого у меня какое-то тяжелое чувство.

Когда он берет с меня шестьсот рупий и еще сорок – «налог»! – и отдает диск, у меня чувство, что меня надули.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, у моей двери стоит какой-то мужчина. Он в костюме, в хороших туфлях, и все на него оглядываются, потому что одежда у него уж слишком чистая. На пальцах у него камни – зеленый, красный, синий, и еще несколько медных колец.

– Вас зовут Лавли? – спрашивает он, когда я вынимаю ключ из сумочки.

– А вам что за дело?

У мужчин всегда одно на уме.

– Дживан говорила… – он делает глотательное движение, как нервничающая рыба, – Дживан говорила, что вы готовы прийти в суд, ее мать к вам приходила…

– Кто вы такой, мистер? – спрашиваю я.

И он на это говорит:

– Я адвокат Дживан. Мне нужно подтвердить, что вы придете в суд.

Он протягивает мне бланк.

– Я не умею читать по-английски, – говорю я ему.

– Но она же вас учила? – спрашивает он.

– Учила, – вздыхаю я. – Как она там? Ее хорошо кормят?

Но этот человек предпочитает не отвечать на вопросы, а задавать их. Он говорит:

– Можем мы посидеть и поговорить? Я помогу вам заполнить эту форму. Давайте вон в той чайной?

· Физрук ·

Через два месяца после того, как Бимала Пал без лишнего шума и церемоний стала новым лидером партии Джана Кальян, она дает Физруку задание, которое, если быть честным, его несколько озадачивает.

Воздух по-зимнему холоден. Принадлежащий партии джип отвозит Физрука за восемьдесят километров в деревню под названием Чалнай. По хайвею едут фуры, везущие сезонные овощи – цветную капусту, картошку – и гудящие музыкальными клаксонами. Пешеходы – треугольники шерстяных шалей на двух ногах, то и дело перебегают дорогу, ничего не боясь.

Вблизи деревни джип замедляет ход, его колеса давят зерна, рассыпанные на дороге жителями. Девочка сидит на корточках, наблюдая, как проезжающие машины работают жерновами. У нее за спиной – от края мощеной дороги до горизонта, где виден лес, – тянутся поля стерни.

Государственная школа в Чалнае – строение без дверей рядом с пыльным полем. Внутри сидят с десяток человек, мужчин и женщин – учителя, как понимает Физрук. Сидят на полу, скрестив ноги. Когда входит Физрук, они молчат. У них такой вид, будто они ждут инструкций: что делать, как себя вести, говорить ли, смеяться ли. Физрук соединяет ладони в приветствии.

Задача Физрука – внушить учителям, что дети должны каждый день иметь полчаса для физической активности. Их надо выпускать на свежий воздух, чтобы играли в спортивные игры или бегали наперегонки. Если в школе не хватает спортплощадок, ученикам должно быть разрешено прыгать через скакалку. После двадцатиминутной лекции, во время которой Физрук чувствует себя слегка абсурдно, он раздает учителям партийные брошюры с иллюстрациями, где перегруженные знаниями ученики вешаются или прыгают с крыши. Такое бывает, и это серьезная проблема. Но здесь, перед пустыми лицами учителей, кивающих в ответ на все, что он говорит, Физруку кажется, что миссия его какая-то глупая. Тут же, в конце концов, деревня, полно лесов и полей, где дети могут бегать на свободе.

Ночью, дома, он снимает рубашку и майку, покрасневшую от тамошних почв. Когда умывается, то выковыривает из ушей красную пыль.

– Так зачем на самом деле тебя туда посылали? – спрашивает жена.

Физрук задумывается. У него такое чувство, что это была проверка, испытание. И он не знает, прошел он эту проверку или нет.

· Дживан ·

За главным зданием тюрьмы – длинная канава, поросшая зеленью. Над ней изогнутая водопроводная труба с дюжиной кранов. Здесь я каждое утро стою на коленях, отстирывая вещи Американди.

Тем утром я тоже стою на коленях, стираю, бью камиз и шальвары оземь, смотрю, как расходятся круги пены, и вдруг чувствую, что за моей спиной кто-то есть. Это охранница.

– Твой адвокат явился. Бросай это дело и пошли.

Вот так просто? А то я не знаю, что Американди мне устроит, если я брошу ее вещи нестиранными?

Я их быстро полощу и выжимаю, всю свою силу вкладываю в руки, ручьи текут из одежды. Расправляю, хлопая в воздухе, меня окатывает мелким дождиком, я вешаю выстиранное на веревку у себя в камере. Когда я наконец иду в комнату свиданий, у меня на каждом шаге спина так болит, будто там давно надо все петли смазать.

* * *

Никогда не видела, чтобы Гобинд улыбался так широко.

– Лавли появилась, – говорит он, вставая мне навстречу. – Вы правы. Ей сообщили.

– Я знаю, – отвечаю я. – Моя мать ее нашла, а вы не могли.

– Она обещала, что будет свидетелем, – говорит он, будто не слыша. – Это победа!

Через несколько дней в газетах печатают, что Гобинд провел интенсивные поиски, целые дни и ночи разыскивал, но все-таки нашел эту неуловимую хиджру – Лавли.

* * *

Когда я упоминаю Физрука, Пурненду приподнимает брови.

– А что такое? – спрашиваю я. – Вы его знаете?

– Это тот человек, которого видели с Бималой Пал? – спрашивает Пурненду. – Новый член партии Джана Кальян?

– Нет-нет, – говорю я. – Он просто у меня физкультуру преподавал, в школе С. Д. Гхоша.

* * *

Как-то раз после урока, когда у меня от солнца кружилась голова, Физрук сказал подойти к нему. Интересно, что не так? – подумала я. – Подол истрепался, шнурки грязные?

Он сказал сердитым тоном, но так, словно не хотел меня смутить:

– Ты нормально ешь?

Я попыталась улыбнуться, как будто вопрос был глупый.

– Очень жарко, сэр. Поэтому у меня слабость.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я решила, что буду наказана. Когда учителя меня вызывали, обычно этим и кончалось.

Но Физрук отвел меня в учительскую и дал мне коробку для ланча, достав ее из своей сумки. Там лежало несколько кусков рути, свернутых треугольниками, и овощи.

– Сядь и съешь, – сказал он мне.

Я так и сделала. Все мои внутренности бунтовали, требуя еды, и вопили так, что заглушали смущение. Мать всегда нам готовила, но в этом месяце отцу потребовался укол, который стоил всех денег на продукты. На завтрак мне досталось лишь немного соленого риса.

После того случая Физрук за мной присматривал. Подсовывал мне хлеб с джемом или банан. Я, в свою очередь, занималась у него на уроках с энтузиазмом. Бегала на месте – «Колени выше! Выше!» – и энергично прыгала с баскетбольным мячом. Упражнялась с новыми обручами. Бегала, разрезая локтями воздух и работая бедрами, как насосом. Думала о тех случаях, когда оставалась дома присмотреть за отцом, а вот сейчас все мои конечности блестят от пота.

Физрук, сверкая лысиной, окруженной венчиком приглаженных волос, стоял на жаре урок за уроком, держа возле губ свисток. Он мне улыбался и говорил: «Молодец!»

Однажды спросил, интересно ли мне поехать в крикетный лагерь.

Иногда я думала, не потому ли он уделяет мне внимание, что тоже чувствует себя здесь чужим. Он – отец, а остальные учителя – матери. Когда на утренней линейке директриса говорила духоподъемную речь, а микрофон начинал верещать, дамы оглядывались, ища Физрука взглядами. Такое вот было у него место в школе – чуть в стороне от всех прочих.

* * *

Потом произошли два события.

Первое – я побывала на дне рождения одноклассницы. Мать Прийи привезла нас домой на автобусе и заплатила за мой проезд. Я стояла на неровных деревянных планках, на этот раз в туфлях, высоко подняв руку к поручню – металлической трубе под потолком. Какая-то дама ела шоколадные вафли, у нее на коленях стояла полная сумка этих вафель. Я на них смотрела, а остальные внимания не обращали.

А у Прийи в комнате был письменный стол для работы, и лампа отдельная для этого стола, которую можно загнуть вниз, чтобы светила на книгу, а не в глаза. Я никогда такой лампы не видела. Мне и сейчас ее ужасно хочется.

В кухне Прийя крошила печенье в шоколадный соус – готовила сладкое блюдо, а мать ей за это выговаривала: она нам аппетит испортит перед ужином. Но я это сладкое ела ложками, а потом съела все, что дали за ужином. Никогда не видела таких угощений. Лучи [34], дал, курица, еще и китайская лапша с тележки на автобусной остановке – на случай если домашняя еда нам не понравится. Когда я уезжала, мать Прийи дала мне с собой ланч-бокс, полный еды, – для отца и матери.

Прийя – миллионерша? Нет, всего лишь средний класс.

И это меня наполняло гордостью. Смотри, мама, вот я со своими подругами из среднего класса. Так я думала. И когда-нибудь я тоже буду в среднем классе.

* * *

Второе событие случилось как-то ночью, когда меня разбудили крики матери. Было темно, я вскочила в панике.

– Смотри, как они меня, эти дикари! – кричала мать, выставив голое предплечье.

Кем бы они ни были, они ее здорово исцарапали.

Я вылезла из кровати, задерживая дыхание, осторожно взяла мать за руку, будто мое прикосновение могло умерить боль. Вокруг стоял небольшой круг потенциальных покупателей, лишившихся завтрака, взволнованных тем, что сейчас случилось.

На ночном рынке двое или трое мужчин толкнули мою мать, выхватили у нее деньги на продукты и крикнули, чтобы она убиралась в свой Бангладеш.

Позже, когда публика рассосалась, мама вошла в дом и села, опустив голову на руки. Через несколько долгих минут она подняла голову и сказала:

– Они меня трогали тут, тут они меня трогали. Девочка моя золотая, не заставляй меня рассказывать.

Тут я увидела свою мать как женщину, почувствовала ее унижение. И там, где раньше я ощущала стыд, на этот раз возникла добела раскаленная злость. Она поднялась к челюстям, мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сохранить спокойствие.

Почему наша жизнь такая? Что это вообще за жизнь, когда моей матери приходится покупать среди ночи дешевые овощи, а ее за это грабят и унижают? Что это за жизнь такая, если на болезнь моего отца врач не обращает внимания, пока не станет слишком поздно?

И я приняла решение. А хорошее это было решение или плохое, я уже и не знаю.

· Интерлюдия ·

БРИДЖЕШ, НАЧИНАЮЩИЙ АКТЕР, ПОСЕЩАЕТ НОВЫЙ МОЛЛ

Там, где раньше была фабрика швейных машин, открылся новый молл. У меня челюсть отвисла, когда я его увидел. Он был как аэропорт, весь такой четкий, острый. Стекло тут, стекло там. Всюду огни, как на празднике.

В воскресенье, после урока актерского мастерства, я надел новые джинсы, застегнул рубашку с вышитым на кармане всадником – из магазина «Плейбой» на Аллен-лейн, иногда туда захаживаю, – потом достал телефон и позвонил своему другу Раджу, который дома´ красит. И мы пошли вдвоем. Возле молла торговали разносчики закусок и продавцы сиропа, я некоторых из них знаю, кивнул им, а они говорят: «Ты внутрь зайди, внутрь, посмотри, как оно там!»

Ну, и мы с Раджу пошли. У Раджу на руках кое-где краска оставалась, а я волосы вымыл и расчесал. Туфли грязноватые, но я сверху грязь ваксой замазал, и почти не видно стало.

Мы выстояли очередь к металлодетектору, и я смотрел на большие постеры, где были дамы в золотых часах. Потом мы детектор прошли, и тут я уже учуял кондиционированный воздух, он был с запахом духов и еще – кожаных сумок. Как же приятно было прикосновение прохладного воздуха, сразу хорошо стало, радостно. Меня обдувало прохладой, и тут охранник меня поймал за локоть:

– Пятьдесят рупий, – сказал он.

– Чего? – переспросил я. – Отстань, старик.

Вот не понимаю людей, которые просто так просят денег без всякого повода! Встал бы я снаружи перед моллом и выкрикивал бы суммы. Интересно, много ли собрал бы?

– За вход пятьдесят рупий, – ответил охранник.

Он не был ни раздосадован, ни заинтересован. И смотрел уже куда-то в сторону.

– За вход куда? Мы же только по магазинам, – сказал Раджу. Он вытащил свой большой новый смартфон и держал его небрежно – ну, просто показать, что он человек с деньгами.

Но старого охранника провести не удалось.

– Понимаешь, брат, – начал он, – пятьдесят рупий – и заходи. А нет – дыши воздухом на улице. Уж не взыщи.

Мы и не собирались ничего с него взыскивать, но и дружелюбие проявлять как-то не хотелось.

– Так вы же не взяли за вход вон с той тетки! – возразил Раджу.

Он имел в виду женщину перед нами, у которой мягкий белый живот нависал над поясом розового сари, а локти тонули в складках жира. Женщина, которая каждый день ест мясо. Она уже скрылась в молле.

– Разве это я правила устанавливаю, брат? – ответил охранник. – Я просто тебе разъясняю, где чего. Хочешь весь день тут со мной ругаться – того пустил, этого пустил? Что я могу сделать? Я тебе только говорю – такое уж правило. А дальше решай сам.

Ну, тогда мы с Раджу пошли на улицу. Переглянулись. Вслух никто из нас не хотел ничего говорить, и так понятно. Так что Раджу хлопнул меня по спине, а я его по плечу, и мы пошли к киоску, где наливали сироп со льдом, и взяли себе апельсинового. А потом вернулись на работу: он – красить дома, а я – в свою электромастерскую. У меня от этой работы запястье болит и большой палец. Но сироп со льдом был вкуснейший.

· Физрук ·

В суде по своему предположительно последнему делу Физрук выступает против фальсификатора: этот человек продавал в местные моллы поддельные кроссовки «Найки» и «Адидас». Его имя – Азад – Физрук читает со шпаргалки перед выходом к свидетельской трибуне.

Подозрительный у этого человека вид, думает Физрук. Что-то слишком новая у него одежда. Волосы уложены гелем. И глаза подведены, что ли? Может быть. Физруку говорили, что это фальсификатор товаров, аморальный человек, подрывающий национальную экономику и заслуживающий тюрьмы. С таким обвинением его и привели сегодня в суд.

– Где вы брали товар? – спрашивает судья.

– Господин судья! – начинает Азад. – Поверьте, меня подставили. Я даже не…

– Где? – перебивает судья. – Или хотите в тюрьму попасть?

– Я не понимаю, о чем вы, господин судья, – возражает Азад. – Я только возил то, что мне хозяин велит, я не знаю, там на самом деле настоящая кожа или фальши…

– Кто выдвинул обвинение? – перебивает раздраженный судья.

Юрист показывает на Физрука, Физрук выходит давать показания. Рассказывает: купил туфли за восемьсот рупий, а у них после одной прогулки подошва отклеилась…

– А вы кто такой, мистер? – перебивает Азад. Он слушает, вытаращив глаза. – Кто этот человек? Я его в жизни не видел. Чего вы от меня хотите, мистер?

Судья предупреждает Азада, чтобы соблюдал тишину. И в конце концов приговаривает его уплатить штраф в пять тысяч рупий.

Физрук смотрит на этого человека и видит, потрясенный, что у него слезы на глазах. Он плачет, он в панике взывает:

– Господин судья, я ж только перевозчик, где я пять тысяч возьму? Только что женился, мне теперь жену содержать надо…

Раздраженный судья заявляет, что торговлю поддельными товарами никто не потерпит – по крайней мере, пока он еще судья в этом зале.

– Если не можете штраф заплатить, значит, срок отсидите, – заявляет он. – Что выбираете?

· Лавли ·

Теперь, когда у меня есть деморолик, я по рекомендации мистера Дебната прихожу к директору по кастингу – мистеру Джхунджхунвале.

В утро перед назначенной встречей я детской присыпкой припудриваю жирные участки – лоб, нос, подбородок. Просто на всякий случай – вдруг он устроит кинопробу прямо на месте!

Снова иду в район киношников, но на этот раз в другую сторону от дома мистера Дебната. Прохожу мимо большой студии, построенной сто лет назад и теперь частично блокирующей дорогу. Но так как здесь снимаются большие-большие звезды, муниципальные власти ее не трогают.

Офис директора по кастингу неподалеку. Я иду по улице, мимо открытой канавы, кишащей комарами, и вскоре вижу дверь, где написано «Джхунджхунвала».

Дверь тонкая, одна доска внизу расколота. На лестнице я с удивлением замечаю красные потеки слюны, запятнавшие стены. Честно говоря, офис выглядит грязным, но кто я такая, чтобы знать, откуда приходят слава и успех?

Я стучу в дверь «3С», изнутри доносится громкий голос, говорящий по телефону: «Да ладно, ладно!» Там, в кабинете, человек прижимает ухо к телефону, а мне делает приглашающий жест, показывает на два стула по другую сторону стола. Я сажусь, пальцами касаюсь рукава блузки – проверяю, чтобы бретелька не вылезла. Мистер Дебнат меня научил всегда держать спину прямо. Поза придает мне уверенности, хотя на самом деле я нервничаю. В такой позе я и жду, стараясь выглядеть и скромно, и величественно.

Наконец разговор прекращается, и мистер Джхунджхунвала встает, обходит стол и берет мою ладонь двумя руками. Пожимает ее так, будто я премьер-министр.

– Простите, что заставил вас ждать, – говорит он. Изо рта у него доносится запах паана. Мне видны его зубы, красные от бетеля, – вероятно, это именно он плюет здесь на лестнице. – Некоторые продюсеры очень сильно от меня зависят, и им нужно все обсудить в малейших деталях.

Он качает головой. Ну что поделаешь с этими беспомощными продюсерами!

– Чай? Пепси? – предлагает он, и какой-то мальчик просовывает голову в дверь, чтобы услышать приказ.

Как этот мальчик узнал, что он сейчас нужен, мне не понять. Но это офис профессионалов кинематографа, и так в этом офисе ведутся дела. Я говорю, что буду только воду, но мистер Джхунджхунвала переспрашивает:

– Только воду? – А потом говорит мальчику: – Принеси-ка холодной пепси, прямо из холодильника!

И я пью пепси из стеклянной бутылки, держа соломинку в углу рта, как кинозвезда. Не хочу размазать помаду. Передо мной стоит стол, на нем стекло, а под стеклом – фотографии больших кинозвезд, все с автографами. Некоторые имена мне знакомы. Это копии или оригиналы? – думаю я. И одергиваю себя: что за цинизм! Конечно же оригиналы! Таково общество, в котором я теперь вращаюсь.

Потом мистер Джхунджхунвала садится, поставив перед собой кружку с чаем, и смотрит на меня довольно строго.

– Так вот, ваш преподаватель мастерства, мистер Дебнат, – человек, которого я весьма уважаю. И поэтому очень серьезно – да, да, весьма серьезно! – прислушиваюсь, когда он говорит: «Послушай, я хочу, чтобы ты познакомился с одной моей студенткой». Я, конечно, немедленно отвечаю, для меня это будет честь, вы ей, пожалуйста, скажите, пусть приходит как можно быстрее.

Я улыбаюсь, отпиваю пепси. Шипучий сладкий напиток, мне от него хорошо.

А мистер Джхунджхунвала говорит:

– Так вот. Камз… то есть Камал Банерджи, слышали о таком?

Да кто ж не слышал о великом режиссере Камале Банерджи?

– В общем, Камз сейчас проводит кастинг на новый фильм. Давайте я вам расскажу сюжет. Любовная история с изюминкой, действие происходит в сезон жатвы, и вся деревня страдает, потому что слишком мало было дождей, очень скудные всходы, ну, такое все. Фильм станет блокбастером, помяните мое слово. Значит, там есть сцена, в которой хиджра, несчастная хиджра, приходит в деревню и говорит: «Дай мне денег, мать, у меня там ребенок голодает», ну и так далее, в общем, понятно, да? А наш герой, он сам страдает, потому что гибнут его поля, ну он и выходит, весь страдающий, и прогоняет хиджру метлой.

Я как-то слишком быстро стала глотать пепси. Ясно, что приближается главное.

– Вы, – говорит мистер Джхунджхунвала, – идеально подошли бы на роль этой хиджры. У вас деморолик с собой?

Мне хочется быть на экране героиней. Или хотя бы сестрой героини, или подругой. А сейчас великий директор по кастингу предлагает мне мелкую роль, где персонажа прогоняют с экрана метлой!

Я вынимаю изо рта соломинку. Сердце куда-то проваливается, вдруг все мне в этой комнате не нравится. В углу я вижу мышиную нору. Чувствую, как шатается подо мной старый стул. И говорю робким голосом:

– Да, сэр.

И подаю ему диск в футляре.

Мистер Джхунджхунвала слышит в моем голосе разочарование. Берет у меня диск и откидывается на спинку кресла.

– Знаете, – говорит он, глядя в потолок, – ко мне многие приходят, думая, будто я им открою дорогу в кино вот прямо сразу. Но это так не делается. Если вы серьезно относитесь к своей профессии, если не хотите всю жизнь оставаться на уровне любителя, то начинать надо с самых низов.

– Конечно, сэр, – говорю я. – Я не хотела… я еще плохо понимаю, как тут все работает! Простите, что я не знала.

– Нет ничего в незнании, что надо было бы прощать, – отвечает он, снова с оттенком дружелюбия. – Дайте мне взглянуть на этот диск, и я вам потом перезвоню. С вас сто рупий.

– Сто рупий? – переспрашиваю я слабым голосом. – Я должна вам заплатить?

– Неужели я похож на благотворительную организацию, Лавли? – улыбается мистер Джхунджхунвала. – Да, это плата за то, что я вношу вас в свой реестр и подыскиваю вам роли.

Спускаясь по лестнице, ощущая, как плещется пепси в животе, я чувствую, будто меня обдурили. Во-первых, он взял с меня сто рупий, а во‐вторых, я от него ни за что не получу хороших ролей. Все эти люди – они решили надо мной подшутить?

Солнце на улице слишком яркое, и я прикрываю глаза рукой. Я слыхала, что Решму Гойал, которая сейчас звезда первой величины, нашел директор по кастингу в кафе «Коффи дэй». Там чашка кофе стоит сто рупий, и при мысли об этом я вздыхаю. Будь я богатой, я бы тоже могла таким образом идти к своей мечте.

Несколько минут я нахожусь в таком опустошении, что тупо иду по улице и могу только листать Вотсап.

Сестры пересылают мне полезные советы.

Предупреждение от профессиональной группы «Все диетологи Индии»: не ешьте одновременно апельсины и шоколад, иначе…

Не отвечайте на телефонные звонки с номера +123456: таким образом вашу сим-карту используют для международных…

Одна сестра пересылает мне шутку:

Почему Санта Сингх [35]ставит возле своей кровати полный стакан и пустой стакан? Потому что он, может быть, захочет пить, а может быть, не захочет!

Я поднимаю глаза и вижу парнишку в угловой лавке. Он кому-то пополняет баланс на телефоне – стирает ногтем защитный слой с карты, чтобы прочесть код, но при этом не отрывает взгляд от моих грудей.

– Молока моего захотел? – кричу я ему.

Я уже рядом со станцией, но в поезд не сажусь, а иду, иду, иду… Ноги сами сворачивают налево, направо, налево, и наконец я оказываюсь перед домом, который знаю очень хорошо. Двухэтажный дом, выкрашенный желтым. Дом Азада. И что с того, если он женат? Он сам говорил, что наш союз не может быть разрушен правилами, которые устанавливают люди. Но он уже много дней ко мне не приходит. Я так сейчас хочу его объятий. Хочу, чтобы он снова приходил ко мне и чтобы мы снова сидели на полу и ели шоколадное мороженое. Я бы ему рассказала про мистера Джхунджхунвалу. И он бы даже смог меня заставить над этим посмеяться.

Его рассердил тот наш разговор о женитьбе, это я знаю. Но он придет. Я смотрю на балкон в надежде увидеть его рубашку или штаны. Но бельевая веревка пуста. Только кеды Азада сушатся возле балконных перил. Он столько в них ходил, что я их и на таком расстоянии узнаю. Это Nike, даже еще лучше, потому что на них не одна птичка, а две. Азад всегда был в курсе новинок стиля. У меня сердце ноет, когда я вспоминаю, как он снимал эти кеды у меня в доме, в комнате, и обнимал меня…

Вдруг мужской голос произносит:

– Эй, матушка, вы уж не загораживайте путь моим клиентам.

Я оборачиваюсь. У меня за спиной авторемонтный гараж, он пахнет дизелем. Человек, который ко мне обратился – пожилой сикхский дядюшка. Видимо, владелец гаража. Он одет в серую форму, на голове красный тюрбан.

– А что такое? – протестую я. – Я, что ли, слон, всю дорогу тебе загораживать? Твои клиенты меня не обойдут, если захотят?

Но тут же пугаюсь: вдруг Азад меня увидит такую? Вот уж не хотелось бы. И я иду на попятный:

– Хорошо, дядюшка, – говорю я. – Вы попросили вежливо, и я уже ушла.

· Дживан ·

Мадам Ума стучит стальной оковкой своей палки по решеткам наших камер. Идет вдоль коридора, палка так и лязгает.

– Подъем! – кричит мадам Ума. – Подъем!

Звук приближается, а перед моей камерой останавливается. Я лежу на матрасе, хоть и не сплю уже, но день начинать не хочется. Шесть утра, жар солнца успел нагреть стены и кипятит воздух. Кожа стала липкой. Когда я поднимаю голову, мадам Ума показывает палкой через решетку:

– Особенно ты! – говорит она. – Из-за тебя вся эта суматоха. – Почему до сих пор не встала?

Мой случай привлек к женской тюрьме пристальное внимание. Телеканалы и киношники хотят показать, как мы тут живем и что делаем. Представляю себе, как они вползают сюда и наблюдают нас, будто мартышек в зоопарке: «Вот сейчас у заключенных час на просмотр телевизора. Потом они будут готовить еду». Чем больше запросов администрация отклоняет, тем больше ее подозревают. Администрация протестует, говорит, что это вопрос режима и безопасности. Но что скрывать нашей тюрьме? У нас настолько плохие условия? Общественность желает знать. И похоже, прошел слух, что какие-то заявки телевизионщиков утвердили. Так что перед прибытием съемочных групп тюрьма должна быть «благоустроена».

– Благоустройство! – фыркает мадам Ума, уходя прочь.

В это утро мне досталось задание отскребать десятками лет копившуюся грязь и сажу с кухонных стен. Другие драят пол, меняют лампочки, сажают растения в саду. Любимчики начальства заняты более приятной работой – раскрашивают фрески на стенах. Американди, всеобщий лидер, закидывает в рот тающий квадратик «Кэдбери» и надзирает за нами.

* * *

От работы начинают болеть старые раны. Всю неделю женщины жалуются на долгие часы на ногах. От железной мочалки и керосина, которыми я отскребаю стены, горит ладонь. Но кто знает, моя ли это ладонь, на этой работе и в этой тюрьме? В мыслях рука моя опирается на стол в зале суда, и я гляжу на своих сторонников. Калу с опухолью на шее, Лавли, конечно, а еще постоянные покупатели завтраков моей матери, которые просили ее снова открыть утренний магазин, – все они появились в суде, собрались сказать, что видели, как я носила книжки для Лавли. Они же знают, что я ее учу английскому. И соседи ее тоже знают. То, что знает десяток человек, разве не свидетельство?

* * *

В следующий раз, как приходит Пурненду, я ему рассказываю про день, когда я объявила матери, что бросаю школу.

– Ма, – начала я тогда, – я тебе что-то скажу, а ты не сердись.

Пурненду подался вперед, будто он и есть моя мать.

Она обернулась от плиты, на ладони – посыпанная мукой рути, – и посмотрела на меня.

– После десятого класса я уйду из школы. Буду работать и вас с папой поддерживать.

У меня уши горели и рот пересох.

– Кто тебя подбил на такую глупость? – Мама смотрела прямо на меня. – Школу бросить? Смотри ты, какая умная! А что дальше?

– Работать, мам! Работать. Отец уже давно работать не может, потому что спина не проходит. А этот ночной рынок тебе небезопасен. Ты забыла, как тебя грабили? Как мы будем деньги зарабатывать?

– Не тебе о том печалиться, – отрезала она. – Нашлась умная бабушка! Ходи в школу и учись как следует, вот это и есть твоя работа.

Но я не могла сдаться. Если бы я дала маме себя отговорить, на вторую попытку не решилась бы.

– Выпускники десятого класса, – сказала я, – могут получить отлично оплачиваемую работу. Я окончу десятый класс, сдам экзамены, а потом буду искать место.

После нескольких дней колебаний мама сдалась. Как-то вечером, когда мы заканчивали ужинать, она махнула рукой:

– Ну если призрак работы у тебя на плече сидит, что я могу сделать? Отлично! Губи свою жизнь, мне-то что за дело? Вырастай и живи в трущобе, вот хорошо-то будет!

Может быть, решение было неудачное. Но кто бы меня научил, как надо строить свою жизнь?

* * *

Весь месяц перед экзаменами я усердно занималась. Долгими вечерами сидела на кровати, светя себе на книжку фонариком, и раскачивалась, повторяя параграфы. Вечер переходил в ночь, в тишине было слышно, как кто-нибудь мочится в канаву рядом с домом. Иногда слышались шаги, мягкие, будто у призрака. Не знаю, много ли узнала, но целые учебники выучила наизусть.

В марте начались экзамены. Я пошла в здание назначенной мне школы – нас отправляли в разные школы, обязательно не в свою, чтобы мы заранее на партах не нацарапали ответ. Несколько девочек шли чередой с открытыми учебниками и шевелили губами. Поодаль одна согнулась в поясе, ее рвало, а мать похлопывала ее по спине.

Внутри, в классе, странно было занять место за наклонной партой, где раньше сидел кто-то другой. Парта была исцарапана сердечками с надписью «С + К». Учитель раздал листки бумаги для ответов, и я ждала, держа новую шариковую ручку, пока раздадут вопросы. За окном стояло дерево, листья на нем не шевелились.

Через три часа по звонку я сдала надзирателю свои листы, скрепленные эластичной резинкой. Средний палец у меня распух от ручки.

В коридоре девочки стояли группами, пальцы у них были в чернилах, некоторые растирали онемевшие руки. Я ушла, слушая по дороге обрывки разговоров.

– Ты что написала на вопрос про летние посевы?

– Сорго!

– Я знала, что будет эта диаграмма.

* * *

В день объявления результатов у меня сердце екнуло, когда я увидела, что прошла – пятьдесят два процента. Самый худший результат в моем классе, и одноклассницы смотрели на меня озабоченно. Они думали, что я буду плакать или впаду в отчаяние. Несколько девочек столпились в углу и сморкались в платочки, потому что получили семьдесят процентов. Но я, в отличие от них, не собиралась в колледж. Мне нужно было сдать экзамен, и я его сдала.

Дома мы отпраздновали мое образование. Мама положила мне в рот молочную конфету и раздала пакет сластей соседям.

– Моя дочь, – гордо объявила она, – прошла экзамены за десятый класс!

Как будто она забыла о моем плане. Но я-то не забыла.

Через неделю, держа в руках мое экзаменационное свидетельство, я пошла в «Нью Уорлд Молл» и получила там работу – в «Панталунз», в секции джинсов.

* * *

Там, в «Панталунз», я подцепила дурную привычку. Дурные привычки были у всех вокруг. Мы сами себе деньги зарабатываем, так можем себе позволить? Я начала курить сигареты. Дорогие, фирменные, которые покупала с гордостью и прикуривала от тлеющего фитиля, висящего в углу магазина. Сигарету я держала между пальцами изящно, как кинозвезда.

* * *

В тот вечер, когда горел поезд, я шла туда, где меня не встретила бы случайно мать: на станцию Колабаган. Там табачная лавка, открытая допоздна. Я купила себе сигарету. Прикурила. И стояла на платформе независимой женщиной, стряхивая пепел. Рядом со мной лежала пачка книг, которые мне больше не были нужны. Я несла их Лавли.

Некоторые пассажиры из остановившегося поезда смотрели на меня – одинокая девушка поздним вечером курит сигарету. Они, наверное, считают меня рисковой, подумалось мне.

Вот так, думала я, ведут себя городские девушки. Мне нравилось это ощущение.

И тут послышались громовые удары. Быстро, как молния, огонь охватил весь поезд. Я видела, как два силуэта скрылись в заросшем парке рядом с путями – «туалете» трущоб. Через минуту два вагона дымились, внутри дрожал огонь, потом он тут же с ревом вырвался из окон, стал перепрыгивать с вагона на вагон. Только этот рев было слышно – и видны искаженные криком лица в окнах. Я застыла, у меня в руке светился огонек. В воздухе запахло паленой шерстью.

Прямо передо мной запертый в вагоне человек колотил кулаком по железной решетке окна. Он смотрел на меня, плакал, что-то говорил, и между губ у него натянулась нитка слюны. Слов его я не слышала, но понятно было, что он зовет на помощь. На руках у него был ребенок, девочка. И она билась, извивалась, плакала.

Он молил, чтобы я подошла и забрала эту девочку, как-то вытащила через прутья решетки, если смогу.

Я повернулась и бросилась прочь. Где-то по дороге бросила сигарету в канаву, а потом бежала, бежала, не останавливаясь до самого дома.

* * *

Все, в чем я виновата, Пурненду, слушай, все, в чем я виновата – это в трусости.

· Физрук ·

Как-то утром на школьной линейке во время выступления директрисы микрофон вдруг начинает визжать.

Школьницы закрывают уши руками, преподавательницы сохраняют серьезные лица.

Но Физрук не бежит к микрофону, а стоит с прочими преподавателями, спокойно попивая чай из чашки.

– Где Суреш? – спрашивает директриса.

Суреш – прислужник в офисе администрации. Его зовут, он подходит к микрофону, дергает кабели, отключает и подключает их. Постукивает по микрофону.

Физрук смотрит на это – и даже пальцем не шевелит.

· Дживан ·

Потом Пурненду уходит. Я прихожу в себя, сердце колотится в грудной клетке. С трудом заталкиваю в себя черствый хлеб и высохшую картошку – чая сегодня нет. Невидимое солнце ощущается в прилипающей к животу одежде, в стекающих по шее соленых струйках. Стоя на коленях, я выполняю свое сегодняшнее задание по благоустройству – мою туалет. Оттираю унитаз, спускаю в трубу борную кислоту. Раствор ее разъедает старые порезы у меня на руках, но кислота должна убить движущуюся, пульсирующую массу в сточных трубах: полчища тараканов.

И все это время где-то далеко, в чистом офисе, Пурненду пишет мою историю, а редактор ее улучшает.

– Ваш редактор улучшает историю? – рассмеялась я, когда Пурненду мне это сказал. – Моя история была бы гораздо лучше, если бы… – я загибаю пальцы: – Если бы нас не выселили, если бы моему отцу не сломали спину, если бы на мою мать не напали за попытку завести свой маленький бизнес. Если бы я могла себе позволить окончить школу.

– Улучшает не в этом смысле, – сказал Пурненду.

– А в каком?

У него не нашлось ответа.

* * *

Через два дня я стою в очереди за завтраком, и вдруг приходит мадам Ума, помахивая в воздухе газетой.

– Ты, – говорит она, глядя на меня, и кривит губы, скрывая улыбку. Потом дает мне газету. – Отличная работа.

Заголовок крупными буквами: «Я БРОСАЛА БОМБЫ В ПОЛИЦЕЙСКИХ»: ТЕРРОРИСТКА РАССКАЗЫВАЕТ ИСТОРИЮ СВОЕЙ ЖИЗНИ

Начало статьи:

Из нескольких бесед, проходивших в женской тюрьме, наш репортер узнал историю нищеты и несчастий, историю ненависти к правительству, копившейся всю жизнь. Все началось, когда Дживан была ребенком и ее вместе со всей семьей переселили из поселка в районе шахт Курлы. В это время, как откровенно созналась Дживан нашему репортеру, она и ее семья готовили самодельные бомбы и встречали ими полицейских.

Я вышла из очереди и села на землю. Перечитала эти строки. Разве я ему забыла сказать, что те «бомбы», как мы их называли, состояли только из кала и мочи? Жалкая самооборона насекомых.

Посмотрела на подпись – Пурненду Саркар. То самое имя, точно?

Стала читать дальше.

Ее гнев на правительство возник не вчера, и корни его – жизнь, проведенная в пренебрежении. От неправильного лечения отца в государственной больнице, отчего у него остались хронические инвалидизирующие боли после травмы спины, и до житья в государственном доме с ненадежным водоснабжением, затруднявшим ежедневный быт. Пристальный анализ ее рассказа показывает нам враждебность к правительству…

Я дочитываю статью и начинаю сначала. Дочитываю еще раз и возвращаюсь к началу колонки снова и снова, пока слова не становятся всего лишь земляными шариками, которые катают термиты. Я закрываю глаза, и земля качается, увлекая меня за собой.

Мадам Ума забирает у меня газету, я не противлюсь. Снизу, где я сижу, мне видны только ее ноги, морщинистая кожа в шлепанцах, подол сари, превратившегося в тряпку от сырости в воздухе.

– Понравилось? – издевается она, возвышаясь надо мной. – Вот так и бывает, когда даешь тайно интервью без разрешения! А ты еще дай! И еще десять! Правда, здорово оно тебе помогло?

Голова клонится к земле, нет сил ее удержать. Значит, вот кто он такой, Пурненду. В этой позе стыда я слушаю укоры мадам Умы, и наконец только эта поза от меня и остается.

* * *

Приходит мама, в руке у нее газета.

– Не надо мне это показывать! – говорю я со вспыхнувшей злобой.

Она разворачивает газету, переворачивая по одной бумажные страницы.

– Постой, постой, – говорит мама. – Мне Калу прочитал, сказал, что это хорошо.

Она показывает мне колонку, отмеченную карандашом. Это другая газета.

Остерегайтесь суда прессы, – говорит статья. – Где конкретные доказательства, что эта молодая женщина участвовала в нападении? Все, что нам говорит полиция – это косвенные улики. Женщину приносят в жертву, потому что она – мусульманка.

– Видишь? – говорит мать. – Калу мне сказал, что эта газета выступает в твою защиту. Люди слушают. Еще ничего не решено. Не оставляй надежду.

Я не очень понимаю, что это означает – насчет надежды. Трудно сказать, есть она у меня или нет, и как мне это понять.

– Значит, ты сейчас безнадежна, – поддразнивает меня мать.

Потом улыбается и касается моей щеки, когда охранница поворачивается к нам спиной.

Ничего тут нет веселого, но мать улыбается, знакомые складки возле рта, кривой зуб, завитки на висках, все это меня успокаивает.

К концу часа, собираясь уходить, она мне напоминает:

– Многие жители Колабагана готовы прийти и говорить о тебе в суде, сама увидишь. Расскажут, какая ты хорошая девочка, как хорошо училась – единственная в округе девочка, которая знает английский. Все узнают, что ты совсем не такая, как написали в той газете.

Я киваю, стараясь сдержать рвущиеся из глаз слезы.

– Время, время! – объявляет охранница, и мама, на секунду положив мне ласково руку на голову, уходит. Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, что свет в глазах погаснет и я рухну на пол мешком костей.

Но оказывается, к моему удивлению, что все это можно вынести. Я готовлю рути, я прочищаю забитые трубы канализации. За мной неусыпно следят глаза Американди, ожидающей, что я сломаюсь. Но она не дождется. Я одолжила чуть-чуть сил из бездонных запасов матери.

· Родители Дживан ·

Дома, в темноте, отец и мать Дживан сидят за ужином и роняют слезы в тарелки с йогуртом и рисом.

– Знал бы ты, чего мне это стоило, – говорит мать, – улыбаться и шутить на свидании…

– Я знаю, – говорит отец и кладет руку на ее плечо. – Я знаю. Ешь.

· Дживан ·

В первый день суда мадам Ума приносит мне сари, которое я должна надеть. Я его узнаю: это сари я купила для матери в «Панталунз» по своей скидке сотрудника. Оно светло-синее, цвета зимнего дня, с простой вышивкой по краю. Я надеваю его и чувствую, что мама где-то рядом.

Возле здания суда растет сад. У меня под ногами – совсем другая почва, во дворе большие деревья, а свет такой яркий, что режет глаза как толченым стеклом. Репортеры ломятся вперед стадом, выкрикивают вопросы, щелкают камерами, стараясь снять мое лицо. Сразу после выхода из фургона меня окружают полицейские, и я иду как в раковине.

Но репортеры все равно орут:

– Эй, глянь сюда!

– Что ты скажешь родственникам убитых?

– Чем вас в тюрьме кормят?

– Вас там бьют?

– Террористы выходили с тобой на контакт?

– Тебя научили, что говорить?

Скрывшись от них в зале суда, я с облегчением сажусь на деревянную скамью.

Помещение просторное, потолки так высоко, что еще одна комната влезла бы. Сверху свисают длинные стержни, на них вентиляторы. Вертятся. Передо мной – свидетельская трибуна, затянутая белой занавеской – чтобы я на свидетелей не воздействовала.

Мой адвокат Гобинд все время меня спрашивает, не хочу ли я есть.

– Банан хочешь? – говорит он. – Надо поесть, пока не началось.

Но у меня нет аппетита.

Обвинитель начинает свою речь. Он рисует картину, в которой я – неуправляемый подросток, школьный отсев, – разозлившись на государство, развиваю отношения с известным вербовщиком террористов в соцсети. В доказательство обвинитель приводит разговоры, которые были у меня с другом – заграничным другом. И, когда вербовщик просит меня о помощи, я будто бы соглашаюсь. Террористам, утверждает обвинитель, был нужен местный контакт, помощник, который проведет их через бесчисленные извилистые переулки трущоб прямо к станции, а потом еще выведет обратно. В его истории я их не только провела на станцию, но и сама метнула факел в поезд. У меня, напоминает обвинитель, уже был опыт швыряния бомб в полицию…

Этого я уже вынести не могу. Я встаю:

– Боже мой, это же не бомбы, это же были просто…

Гобинд мне шипит, чтобы я села. Судья спокойно говорит мне, чтобы я села. У меня в ушах гремит тишина, и я опускаюсь на скамью.

– А еще, – заключает обвинитель, – позвольте напомнить суду, что все это не какая-нибудь, я бы сказал, теория, которую я придумал. Все это есть в признании, которое подписала сама обвиняемая!

Он театральным жестом указывает на меня.

– Все, сказанное мною, – продолжает он, – содержится в этом признании. Более того, все эти сведения подтверждены. Сама обвиняемая многое из этого повторила, как все вы можете увидеть, в своем интервью газете «Дейли бикон», взятом у нее уважаемым журналистом Пурненду Саркаром.

Судья, величественный, как монарх на троне, морщится и подзывает к себе представителей обеих сторон. Я на своей скамье жду, руки и ноги у меня похолодели. Что там обсуждает судья по секрету? Я как соломенная кукла, отданная на милость жестоких детей, решающих мою судьбу.

А вот и милость. Судья отвергает мои «признания». Он их объявляет неприемлемыми, поскольку меня заставили их подписать – так он считает.

Гобинд мне улыбается, ободряя.

Я рада этой маленькой победе. Я ничего не сделала, ничего, но в этом зале никто мне не верит. Кроме матери. Она сидит где-то у меня за спиной, но не хватает духу обернуться и встретить взгляды всех этих глаз.

* * *

Четыре дня подряд меня привозят в суд. Я уже привыкла. На четвертый день какой-то репортер – а может, просто прохожий, – плюет мне в лицо перед залом суда. Мой адвокат находит салфетку, и я вытираюсь ею, но нет времени идти в туалет и умываться. И весь день я сижу, и на лице у меня – ненависть этого незнакомца.

К тому времени обвинение уже вызвало сорок свидетелей, в том числе старых соседей из выселенных трущоб, врача, который лечил моего отца, и даму из благотворительной организации, спонсировавшей мое образование. Они все дают показания за белой тканью – из страха, как бы я – я – не запугала их пристальным взглядом. До меня доносятся голоса этих призраков. Некоторые видели, как я курю – об этом заявили несколько человек. Будто прикурить сигарету – то же самое, что поджечь факел.

Для молодой женщины курить сигарету – преступление?

На пятый день на трибуне свидетелей появляется один человек. Он начинает говорить – и я вдруг оживаю от этого знакомого голоса.

Я снова на школьном дворе, играю в баскетбол.

Это мой бывший преподаватель физкультуры. Я ждала, что он всем расскажет, какой я была обычной ученицей, как любила баскетбол.

Он говорит:

– Она была бедна и держалась особняком. Но на моих уроках она не вела себя плохо. На самом деле она очень хорошо играла. У меня были серьезные надежды, что она станет спортсменкой.

Слушайте моего учителя, думаю я. Слушайте, он знает. Я хотела бы заглянуть ему в глаза с благодарностью, но это невозможно.

– Да, я вполне понимал, что жизнь у нее трудная, – говорит он. – Иногда я ей давал какую-нибудь еду во время ланча. Мне было непонятно, достаточно ли она ест. Кажется, она за эту еду была мне благодарна.

Была-была, я помню. Очень благодарна. Наверное, в своей детской уязвленной гордости я не благодарила его тогда как следует. Но я это сделаю, как только мне будет позволено с ним говорить. И скажу ему спасибо, что выступил за меня. Никто больше таких намерений не выказывал. Ни один человек из благотворительной организации, никто из моей школы, никто из моих соседей.

А потом он говорит:

– Но она исчезла. Я пытался ей помочь – ободрял, подкармливал, но в какой-то момент она перестала ходить в школу. После экзаменов за десятый класс. Если я правильно помню, успехи у нее были не очень выдающиеся. Ну так что ж? Можно было к двенадцатому классу оценки исправить. Но нет, она просто ушла. Исчезла. С тех пор я ее не видел ни разу, вот только в телевизоре. Может быть, она связалась с криминальными элементами и оставила школу? Такое бывает.

Мне на грудь наваливается тяжесть, будто землей засыпали ребра. Я пытаюсь слушать дальше, но в ушах гудят шершни.

* * *

На шестой, седьмой и восьмой дни мой адвокат представляет доводы в мою защиту. Когда я пытаюсь его убедить, чтобы дал мне сказать, он подносит палец к губам.

– В девяноста девяти и девяти десятых процента случаев, – говорит он мне в перерыве, – выступление подзащитного не помогает. Это доказанный факт.

Так ли это? Но мне ничего не остается, кроме как поверить.

Хоть я и была в контакте с вербовщиком террористов в соцсети, соглашается он, говорила я с ним лишь о своей работе, коллегах, о своих чувствах. Ни про какое нападение ни слова. И я, Дживан, думала, что он – дружелюбный парень из какой-то другой страны. Какая девушка откажется поболтать с таким парнем?

Гобинд указывает на все ошибки в статье Пурненду Саркара. Уточняет, что настоящих бомб я никогда в полицейских не бросала. Утверждает, что мои записи в соцсети были не более чем выражением чувств молодой девушки. Рисует меня глупенькой и легковерной. И как же я этому рада!

Потом он говорит:

– А пакет, про который вы все время слышите? Тот самый пакет? Так это была никакая не взрывчатка, это был сверток с книгами! Эти книги она несла одной хиджре в трущобы! Да, верно, моя клиентка выполняла общественную работу – она учила английскому хиджру из своей округи! И сама хиджра может вам об этом рассказать!

Я слышу, как на место свидетеля вызывают Лавли. У меня сердце воспаряет как воздушный змей, на полную веревку выпущенный в небо из доверчивых детских рук.

Лавли пришла. Микрофон передает, как она устраивается на трибуне, и я слышу ее слова:

– Эта трибуна у вас только на тощих рассчитана, что ли?

Впервые за все время суда у меня на губах появляется улыбка. Лавли пришла, со своим голосом, со своей бесстрашной манерой – и с правдой обо мне.

– Что меня поражает, – говорит она по-бенгальски, – это как вы все тут врете.

– Пожалуйста, – говорит ей Гобинд, – придерживайтесь фактов.

– Хорошо! – отвечает она. – Дживан учила меня английскому. Я английского не знала, и факт в том, что я не знаю его и сейчас.

Смех в зале.

Судья призывает к порядку. Лавли продолжает:

– Но это не вина Дживан. Каждые два-три дня она приходила ко мне с каким-нибудь старым учебником. Я изучала эй-би-си-ди, потом простые слова, вроде «кэт». Вот как-то так. И все это я изучала, чтобы лучше понимать на слух. Я… – она застенчиво кашляет, – я актриса.

Зал снова смеется. Лавли продолжает серьезно, будто не слышала смеха.

– Я актриса, и мне нужно уметь читать сценарии и говорить по-английски бегло, понимаете? Вот так я познакомилась с этой милой девушкой, Дживан. Она свое время тратила, чтобы учить бедных. Кто из вас что-нибудь подобное делал хоть раз в жизни? – с напором спрашивает она. – И кто вы такие, чтобы ее судить?

* * *

На девятый день, когда мое единственное сари окончательно измялось и утратило блеск, слово берет судья. Он откашливается и говорит по-английски. Прежде всего зачитывает обвинения.

Ведение войны с государством. Убийство и участие в преступной группе. Сознательная помощь в подготовке террористического акта. Добровольное предоставление убежища террористам.

– Мы честно выслушали обе стороны, – читает судья по заготовленным заметкам, сдвинув очки на кончик носа. – Подсудимая присутствовала на железнодорожной станции, и у нее был пакет. У подсудимой были продолжительные отношения на веб-сайте, в соцсети, с известным вербовщиком террористов. Бывший учитель подсудимой нам сообщил, что подсудимая бросила школу, прервав свое образование при подозрительных обстоятельствах. С другой стороны, мы слышали слова хиджры – личности, выпрашивающей подаяние на улицах, – утверждающей, что подсудимая ее учила английскому. Пусть это даже так, – судья делает глубокий вдох, и я ощущаю этот воздух собственными легкими, – ясно, что подсудимая давно уже не лояльна к ценностям нашей страны. Подсудимая явно высказывалась против правительства, против полиции в интернете, в социальной сети. Отсутствие лояльности – это не то, к чему следует относиться пренебрежительно. Это само по себе серьезная улика. Вынесенное решение должно послужить также успокоению сознания города, сознания страны. Народ требует справедливости.

Судья продолжает. Выследить террористов не удалось, потому что станция не оборудована системой видеонаблюдения. Возможно, террористы уже за пределами страны – они попросту растворились в ночи. И только я по своей глупости здесь.

Судья замолкает, чтобы перевернуть страницу. Этот звук в тишине зала щелкает как бич.

Потом судья приговаривает подсудимую к смерти.

Я не знаю, о ком это он. Мы перешли к другому делу?

Кто-то за моей спиной испускает крик раненого животного, будто ему мозг пронзили железом. Это моя мать.

Я оборачиваюсь. Мать там, в третьем ряду, я вижу ее сари, она вскакивает и тут же падает. Слышно, как весь зал затаил дыхание. Мать падает, я стою. К ней подскакивают двое охранников, кричат, чтобы принесли носилки. Полицейские, стоящие у ближайшего выхода, следят за мной глазами ястребов.

Приносят холщовые носилки, двое охранников укладывают на них маму…

– Куда вы ее? – кричу я.

Мой адвокат велит мне сесть.

– Погодите секунду! – кричу я. – Она сейчас придет в себя!

– Прошу соблюдать тишину! – требует судья.

· Лавли ·

Утром у водоразборной колонки обсуждают новости. И, когда я слышу этот треп про «убийцу», у меня сердце готово выскочить из груди.

Я ведь всего пару дней назад в суд ходила. Хотя мне матушка Арджуни и говорила с судами не связываться, все равно я пошла. Все думали, что меня туда потянули за что-то, но я гордо объясняла – всем, от сотрудницы в лавке, где снимают ксерокопии, до человека, который жевал свои губы и не отрывался от телефона, – что иду «давать показания». Так это мне объяснил Гобинд. Все время в суде я надеялась хоть бегло увидеть Дживан, кинуть ей добрый взгляд, но там повесили белую ткань, чтобы мы друг друга не видели. Такая странная деталь, которую в кино никогда не показывают.

Я честно не верю в этот вердикт. Наверное, Гобинд чего-нибудь подаст, как это называется, апелляцию там или как. И спасет Дживан. Это ж ведь его работа?

Я иду на ближайший перекресток и начинаю выпрашивать монеты, хотя мысли у меня далеко. Постукиваю в стекла разных машин. На заднем сиденье ерзает ребенок. Двое мужчин сидят и пьют «Манго фрути»[36]. Похожая на волка собака наслаждается поездкой с включенным кондиционером. И все они меня в упор не видят.

Общественность хочет крови.

СМИ хотят крови.

Вокруг меня люди только об этом и говорят. Общество убивает ее.

Когда мимо проходит офисный работник в начищенных кожаных туфлях и отглаженных брюках, мне хочется крикнуть ему: «Ее убили такие как ты! Твои две руки были на ее горле!»

Но я обретаю голос и говорю:

– Брат, подай!

Откуда-то возникают двое детей-попрошаек. Смотрят на меня неприязненно, потому что я на их территории. Потом орут:

– С каких пор этот перекресток твой?

Я им показываю язык и ухожу. За спиной слышно, как они визжат. Боятся моих проклятий или, может, просто смеются мне вслед.

* * *

Ноги приносят меня к дому Дживан. Тут толкутся полсотни или сотня репортеров, их машины и фургоны со спутниковыми тарелками перекрыли все дороги. Камеры, прожекторы, провода повсюду.

Отец Дживан, опираясь на трость, выходит из дома, моргая от дневного света. Я гляжу из гущи толпы.

– Послушайте! – говорит он. – Посмотрите на меня, я увечный, хромой, и я не могу спасти свою дочь. – Он вытягивает шею, как петух. – Что еще хотите вы знать обо мне? Спрашивайте! – говорит он. – Спрашивайте!

Вид у него безумный, руки трясутся. Калу, сосед, стоит с ним рядом, приложив два пальца к переносице, будто глаза у него болят.

– Что же вы ничего не спросите? – говорит отец Дживан.

Репортеры с минуту стоят молча. Потом выкрикивают вопросы:

– Ваше отношение к приговору?

– Собирается ли ваша дочь подавать апелляцию?

– Как здоровье матери Дживан?

Они выкрикивают: «Сэр! Сэр!» – чтобы привлечь его внимание, или: «Сюда посмотрите!» – чтобы сделать снимок.

* * *

Потом репортеры уходят, оставив шлейф раздавленных окурков. Ночью я выхожу с метлой и заметаю окурки в угол. Пыль клубится у моих ног, как маленькая буря.

· Интерлюдия ·

ПОМОЩНИК БИМАЛЫ ПАЛ ПОДХАЛТУРИВАЕТ

А кому не нужна халтурка? Бимала Пал со мной обращается хорошо, но я всего лишь помощник. У меня семья, дети-школьники. Вы знаете, сколько сейчас надо за школу платить? А когда они приходят домой уставшие, то не хотят каждый день есть рис и яйца. И маленький телевизор тоже не хотят. Всем нам подавай хорошее. Так что я, можно сказать, человек из среднего класса.

Допустим, ты мусульманин. И вот однажды что случается? Твои соседи, добрые люди, вдруг собираются бандой, услышав какой-нибудь слух, и выламывают твою дверь, грозя твоей жене и пугая калеку-мать. Поджигают твой дом. Скажи добрым людям спасибо, что тебя в это время дома не было. Ты бежишь. Бросаешь разрушенный дом, имущество и бежишь. Жизнь вдруг становится такой важной, такой ценной! На несколько месяцев – ну, окей, лагерь беженцев, горстка бесплатного риса, жестяная хибара.

Но в один прекрасный день правительство говорит: хватит этого уродства – лагерей беженцев! Всем по пять лакхов [37]рупий, а теперь идите куда-нибудь жить. Брысь отсюда!

Тут же налетают – кто? Правильно, стервятники.

У тебя сразу появляются свой брокер, свой риелтор, свой городской совет, свой водопроводчик, свой электрик и даже свой школьный инспектор – а иначе что твои дети будут делать? Сидеть дома и расти неграмотными, как ты? Ну вот они все приходят и говорят: сэр, вот есть хороший участок, вы его покупаете – и строите свой дом. А самое главное: у вас будет свой клочок земли на ваше имя. Воду туда проведут, электрический кабель уже проложен, вы пойдите и просто посмотрите.

И ты идешь взглянуть на участок. Земля выглядит прилично, и ты отдаешь за нее почти все свои компенсационные деньги.

А потом в один прекрасный день все они исчезают. Брокер, который тебя доставал по пять раз на дню? Исчез. Инспектор по электричеству, по водоснабжению? Ни того, ни другого.

Тогда ты идешь по адресу, который указан в твоем контракте, и тебя смущает, что это совсем не там, куда ты ходил в первый раз. Ты этого участка ни разу не видел! А соседские мальчишки кивают, жуют жвачку, кивают, а потом ржут. И вот тут до тебя доходит – ты купил себе вот этот клочок болота!

Такова экономика бунта. А я в ней брокер – только и всего.

· Лавли ·

Утром я с беспокойным сердцем звоню директору по кастингу мистеру Джхунджхунвале. Телефон все еще заряжается, так что я стою над розеткой.

– Да? – говорит он.

– Здравствуйте, это Лавли. Доброе утро!

Мистер Джхунджхунвала молчит, только дышит, и я слышу его раздражение на том конце линии. До меня доходит: может быть, ему все время звонят начинающие актеры? Не упускают ни малейшего случая пожелать ему доброго утра, хороших праздников, доброй ночи, благословенного Дивали.

В общем, он вздыхает и говорит:

– Да, Лавли?

– Вы посмотрели мой деморолик? – спрашиваю я. – Как он вам? Есть у вас для меня роль?

– Лавли, – говорит он. – Пожалуйста, больше не звоните мне вот так. Я на совещании, так что позвоню вам позже, окей?

– Окей, мистер Джхунджхунвала, но прошло уже больше месяца, а вы все говорите, что…

– Я на совещании, Лавли, – говорит он и вешает трубку.

Как-то в воскресенье после занятий я спрашиваю мистера Дебната, чувствуя в горле нервный спазм:

– Вы все еще держите для меня ту роль? Я сделала деморолик, как вы советовали…

Он сидит в своем обычном кресле. Вздыхает. Живот у него поднимается и опускается. Мистер Дебнат отставляет чайное блюдце на столик, переплетает пальцы на груди. Я все это время стою перед ним, сцепив руки за спиной. С портретов на стене глядят на меня отец и мать мистера Дебната. На этот раз портреты украшены гирляндами красных роз, как кинозвезды в любовном фильме.

– Лавли, – начинает он, – знаешь ли ты, сколько времени делается такой эпический фильм, как у меня? Полтора года уходит только на кастинг. Ты знаешь, что в одной лишь батальной сцене мне нужны будут семьдесят два статиста? Для одной сцены – семьдесят два! Представь себе. Ты думаешь, это делается быстро?

Я опускаю голову, как провинившийся ребенок.

– И плюс к тому, – он вдруг начинает мямлить, – ты так вела себя в суде…

– Мистер Дебнат! – говорю я прямо. – Вам не нравится мое свидетельство в пользу Дживан?

Он молчит.

– Не говори глупостей, – произносит он после паузы. – Политика здесь ни при чем. Просто у меня такое чувство, будто ты после этих двух минут в суде уже чувствуешь себя звездой первой величины. Две минуты на телевидении – и ты уже считаешь себя легендой. Имей хотя бы капельку терпения. – Густые брови сползаются, как червяки в земле. – А про то, что ты говорила, ну, в газетах пишут, что ты непатриотична… даже повторять все это не хочется.

– Что именно – это? – не отстаю я.

Я всегда думала, что мистер Дебнат в меня верит, но на этот раз, глядя на волосатые пальцы его ног, я чувствую, что вряд ли это человек, которого я по-настоящему знаю, и я сама – вряд ли та личность, которую по-настоящему знает он. Сколько я уже верю ему и жду его фильма? Мои шансы стать молодой звездой падают. Никому не нужна звезда с седой головой и морщинистыми руками.

Снаружи слышен голос точильщика, идущего со своим инструментом.

– Ножи точить! – взывает он. – Ножи точить!

* * *

Когда мы решили, что электроснабжение наладилось, и в нашей округе от перегрузки ничего больше не вылетит, именно это и случилось.

Как-то вечером телевизор вдруг темнеет. «Кабхи хуши кабхи гам», «И в печали, и в радости» [38]исчезает, и лишь цветные блики ходят по экрану. Ощущение – как будто глаза отказали. Но нет, всего лишь перегрузка. Тут же начинают звенеть и кусаться комары. Не стало шума холодильников и телевизоров, и голоса слышны далеко.

Я откладываю телефон, потому что он разряжен.

В темноте, не имея в доме даже свечки, я сижу в дверях и гляжу на улицу. Проходит час, затем еще один.

Мимо иногда проходят люди. Окликаю по имени соседку, но это не она. Женщина смотрит на меня, темное лицо, как силуэт.

Сейчас уже в небе света больше, чем на земле. Видна половинка луны, и на ней серые пятна, которых я раньше не замечала. Они будто оспины на лице. Облака разматываются ватой из рулона и плывут под луной, то закрывая ее, то открывая. Я чувствую, как огромен мир, сколько в нем наших снов, историй нашей любви, и – да, нашего горя.

Прочищаю нос и встаю, чтобы вернуться в дом.

Я совсем одна, и слезы у меня льются ручьем. Бедная Дживан. Помогло ей мое свидетельство, как змее ботинок.

И Азад ни разу не пришел со мной повидаться, ни разу.

Я вытираю слезы дупаттой. Меня заставили, сердцем клянусь, разве он не понимает? Это же не я его бросила. Это наше общество, то самое общество, которое теперь рычит, требуя крови Дживан, невинной жертвы, – только потому, что ей не посчастливилось быть мусульманкой.

В мгновение ока включается свет, начинает крутиться вентилятор, и слышатся крики радости со всей округи.

Снова дали электричество.

Я вытираю слезы. Сморкаюсь за окно.

Чем больше я об этом думаю, тем сильнее чувствую, что мы с Дживан – не более чем мошки. Мы кузнечики, у которых отщипнули крылья, ящерки, которым оторвали хвосты. Верит ли кто-нибудь, что Дживан невиновна? Верит ли кто-нибудь, что у меня есть какой-то талант?

Если я хочу быть кинозвездой, никакой спец по кастингу или театральный репетитор мне в этом не поможет. Это должна сделать я сама, Лавли, добившаяся сценического успеха лишь в гостиной мистера Дебната. Сделать своими силами, без английского, сама. Пусть я всего лишь раздавленное вашими подошвами насекомое, я борюсь за жизнь. И продолжаю жить.

Когда телефон чуть подзарядился, я выбираю несколько своих видео с уроков мастерства, в том числе – супер-хит-сессию с Бриджешем, – и рассылаю их своим сестрам по Вотсапу.

Пожалуйста, пишу я, расшарьте мои видео вашим френдам и их френдам. Я ищу роль, сообщите, если услышите о такой возможности.

* * *

На следующий день возвращаюсь к нормальной жизни, где нужно зарабатывать деньги. Я иду к туристическому месту номер один во всем городе – Мемориалу Виктории. К этому беломраморному британскому дворцу обычно стекаются сельские простаки, особенно в прохладные облачные дни вроде сегодняшнего. У крестьян всегда рты открыты, когда они обходят город. Глазеют по сторонам так, будто все здесь сделал бог своими руками. Моллы, «зебры»-переходы, женщины в брюках.

Еще они гоняются за благословениями, поэтому таскают пять святых прядей на запястье, семь на плече, и бог знает где еще. Эти бедные люди боятся многого, но главный пункт списка – злосчастье по воле богов. Вот это я, кстати, отлично понимаю, потому что я сама – одна из таких проклятых.

В общем, захожу я в Сады Виктории и вижу толпу. К большому дворцу ведет прямая белая дорожка, а по обе стороны – зеленый газон и деревья. В прохладную погоду на газонах полно детей, они играют с родителями в бадминтон, а влюбленные сидят на траве под деревьями, и сдвинувшись потеснее, едят мороженое. Все босиком, и я иду по тропинке, принимая парад растрескавшихся подошв. Хлопая ладонями, говорю:

– Мать-богиня послала меня сегодня благословить вас всех.

Благословляю молодую девушку, потом благословляю младенца, потом сторож постукивает меня по плечу дубинкой.

– Что такое? – говорю я ему. – Есть у меня билет, вот он!

На это сторож не знает, что сказать, потому что это правда. Так что он говорит:

– По траве ходить воспрещается!

Потом вглядывается мне в лицо:

– Послушайте, это не вы… это вы свидетелем были на большом процессе? Извините, извините, – говорит он, и я не понимаю, за что.

Ко мне подносят младенца, я окунаю увядший цветок в кувшинчик святой воды (из водоразборной колонки) и вожу вокруг головы младенца, роняя на него мелкие брызги, пока у младенца лицо не начинает кривиться перед плачем.

Вдруг у меня за спиной голос:

– Лавли, вы?

Оборачиваюсь – мистер Джхунджхунвала. Он в джинсах, в темных очках, сдвинутых высоко на лоб.

– И правда вы! Ха-ха-ха! – говорит он.

Будто это невесть какая неожиданность – что я брожу по туристическим местам.

Я говорю – здравствуйте, как здоровье ваших родных, ну, все в этом роде.

– У вас есть минутка? – спрашивает он чуть погодя. – Я бы хотел…

Я отдаю младенца отцу. Не хочется мне брать денег не за актерскую работу на глазах у директора по кастингу, поэтому я говорю:

– Для такого золотого ребеночка – благословение бесплатное!

Мистер Джхунджхунвала подходит ко мне поближе. И говорит:

– Послушайте, Лавли, я наконец услышал о ваших показаниях на большом процессе и посмотрел ваши «сториз». Это нечто!

– Мои «сториз»? – говорю я. А он продолжает:

– А потом – видео в Вотсапе. Аутентичность – сто процентов!

– Мое ви…

– Видео с занятий по мастерству.

– С уроков мистера Дебната? А как вы его нашли? – спрашиваю я настойчиво. – Это же только мои сестры видели!

На миг в голове мелькает безумная мысль: он пришел посмеяться надо мной? Лично сказать, что моя игра – класс «B»?

– Лавли, вы шутите? – спрашивает он. – Я думаю, ваши сестры его расшарили, потому что это видео по всему Вотсапу ходит. Мне столько раз его переслали, что я уже отвечать начал: «Окей, окей, видел уже!» Ну, в общем, теперь мне режиссеры звонят с вопросами: «Это та самая, которая так увлеченно давала показания на том процессе? Сможешь нам ее дать?» Я думаю, вы идеально подойдете для одного проекта. Завтра свободны?

* * *

В студии полно юпитеров стадионной мощности и серебряных полотнищ, которые держат люди для правильного отражения света. Я со стороны наблюдаю, как перед зеленой тканью обнимаются два главных исполнителя.

– Крутитесь, крутитесь! – кричит режиссер. Пара крутится, крутится. – Теперь ты его целуешь в щеку!

Актриса кривится так, будто ей приятнее было слона поцеловать в задницу. Но делает, как сказано.

– Снято! – кричит режиссер.

Потом несколько минут подготовки – в это время переставляют свет и мелом на земле размечают место, – приступаем к моей сцене.

У меня сцена только одна, но она повторяется снова и снова.

Молодые из предыдущей сцены уже поженились. Я благословляю невесту, а потом вдруг поднимаю взгляд и подмигиваю в камеру.

Я поднимаю взгляд и подмигиваю в камеру.

Я поднимаю взгляд, отвлекаясь от благословения и подмигиваю в камеру.

Веко дергается. Ко мне подходит режиссер и говорит:

– Лавли, мне абсолютно по барабану, правда твои слова, или ложь, или серединка на половинку. Мне одно важно: в тебе есть материал, из которого делаются звезды. Все захотят на тебя смотреть. И эта песня станет у тебя хитом, брюхом чую!

* * *

Когда объявляют перерыв, я ищу чего-нибудь поесть и вижу стол, уставленный фруктами и бисквитными пирожными. Интересно, а шоколадное есть? Мне хочется шоколадного, так чего бы не насладиться по полной? Наконец я вижу именно такое пирожное, но тут появляется ассистент режиссера. Постукивает меня блокнотом по плечу:

– Для вас зона отдыха вон там, снаружи. А здесь – только для актеров класса «А».

Я все еще не до конца понимаю все эти «А» и «В».

– Окей, – говорю я и поворачиваюсь к выходу. Но ассистент не отстает.

– Извините! Эти пирожные не для вас.

Я кладу свою добычу обратно. Интересно было бы спросить этого ассистента, знает ли он, кто я такая? Он, что ли, моих роликов не видел? Но люди всегда ждут, чтобы такие, как я, устроили сцену, а мне не хочется устраивать сцены в этом профессиональном окружении. Пойду к своему народу класса «В», не проблема.

За стенами студии, в поле, солнце слепит глаза, голова слегка идет кругом. Слишком долго я пробыла внутри, где за пределами кругов света – черным-черно.

Толпа статистов сгрудилась вокруг стола, на котором что-то стоит. Фильтр для воды.

Женский голос орет:

– Как это – «вода кончилась»? Значит, еще принесите!

Я подхожу ближе. Слышу слова какого-то мужчины:

– Вот кто-нибудь потеряет сознание, будет вам урок!

Кроме бесполезного фильтра на столе еще есть несколько почернелых бананов. Уже при виде их я ощущаю, как они расползаются на языке, чую дрожжевой запах гниения на жаре. Глотаю слюну и жду, пока принесут еще воды.

Рядом со мной другая женщина, одетая для съемок, и я трогаю ее за руку:

– Сестра, где здесь туалет?

Она меня оглядывает с головы до ног:

– Туалет ей. Ишь, какая цаца! Посмотри вокруг, видишь поле с кустами? Вот туда и иди.

По голосу женщины я догадываюсь, что она давно уже работает в кино, в словах ее звучит тяжелый опыт. Но как это так – идти в кусты на глазах у всех? А если сейчас придет режиссер и я упущу свой шанс произвести на него впечатление? Хуже того, если он вдруг увидит, как я стою в поле и писаю по-мужски из-под платья?

Вздыхаю от досады и открываю Вотсап – рассказать сестрам, что за бардак творится на съемках. Стоит мне его открыть, я вижу сорок сообщений. Телефон-то был в беззвучном режиме.

Ты суперзвезда! – пишет одна сестра.

Отличная работа! Твоя сцена – весь мир, – говорит другая.

Они следят, как расходится мое видео!

Хороший театр, Лавли.

А это что? Даже матушка Арджуни мне написала! Видимо, простила мне мое свидетельское выступление.

Дальше идут сообщения от незнакомых.

Отличная игра! – пишут они. – Где такому учат? Класс!

* * *

Придя домой, включаю телевизор, и вот я на экране, на канале местных новостей. Мое видео с Бриджешем идет на большом экране, а перед ним сидят несколько человек и обсуждают его.

– Что самое приятное, Адитья, так это видеть мечтателей из разных сфер жизни, которые добиваются осуществления своих мечтаний совершенно естественным путем.

Переключаю канал – и снова я!

– Это любительское видео с урока актерского мастерства, – говорит бородатый мужчина, – стало нашей местной вирусной сенсацией. После недавних тяжелых новостей не приходится удивляться, что публика изголодалась по оптимизму, по напоминанию, что мечты и мечтатели все еще встречаются в нашем городе…

Нажимаю кнопку, и…

– Некоторые называют звезду этого шоу, Лавли, «симпатизанткой террористов», но многие абсолютно уверены, что она всего лишь заступается за женщину, которую считает своей добропорядочной соседкой.

– Не приходится сомневаться, – подхватывает другой человек, – что многие не уверены в справедливости процесса над Дживан, и выступление Лавли в зале суда сыграло в этом большую роль. Она не судебный эксперт, не следователь, конечно, и внимание привлекла именно ее страстность. Оставайтесь с нами, к нам присоединится…

– Каким путем нужно идти обычному человеку, чтобы исполнить свою мечту? Скажите мне, если вы не можете поступить в элитную киноакадемию со всеми прибамбасами…

Все эти люди рассуждают обо мне! У них различные мнения, права я или нет, невиновна ли Дживан или она злодейка, но они обсуждают меня именно в этих своих новостях, в прайм-тайм!

Пока я гляжу на экран, кто-то стучит в мою дверь, потом заглядывает в окно и говорит:

– Это я.

– Матушка Арджуни? – спрашиваю я.

И тут же открываю дверь, убираю одежду с кровати, пытаюсь прихлопнуть в воздухе нескольких обнаглевших комаров.

Войдя, матушка Арджуни не садится. Она берет меня ладонями за щеки, как ребенка, и смотрит на экран телевизора.

– Я старше тебя, – говорит она телевизору. – так ведь, Лавли?

Я смотрю на нее.

– В жизни, – говорит она, – я узнала, что нельзя иметь все. Например, чтобы иметь рыбу на столе, мы жертвуем достоинством на улицах. Нам приходится попрошайничать. Зачем? Потому что есть хочется. Чтобы нас не трогала полиция, мы должны… ладно, я не обязана тебе рассказывать. Так вот, сейчас наступил момент твоей жертвы, Лавли. Ты попала на телевидение. Твой ролик стал популярным. Не допусти, чтобы эта преступница, эта террористка…

Я открываю рот возразить – матушка Арджуни поднимает руку.

– Убери ее из своей жизни. Отпусти. Ты привязана к этой девушке, но тебе придется выбирать. Ты хочешь подняться в этом мире кино? Или ты хочешь, чтобы публика всегда в тебе видела только защитницу террористки? Не надо, чтобы этот случай утащил тебя на дно, Лавли. Это мой тебе единственный совет.

– Но говорят, – отвечаю я матушке Арджуни, – что суд к ней несправедлив…

– Разве это твоя война? – говорит матушка Арджуни. – Этот суд приблизил тебя к твоей мечте, так неужто ты не возьмешь то, чего на самом деле хочешь? Ты хочешь стать звездой или так и остаться защитницей этой девушки?

Она уходит, оставив меня наедине с телевизором. Я выключаю звук – он слишком громкий для этой маленькой комнатки. На экране – мой ролик с урока мастерства, и я смотрю его молча, ощущая в животе тяжесть, которая не дает мне подняться с матраса, хотя мне и хочется отвернуться. Я никогда не думала над этим вопросом так, как поставила его матушка Арджуни, но сейчас, оказывается, я не могу думать о нем никак иначе.

Когда я ложусь и закрываю глаза, то слышу, как сердце дает мне свой собственный урок. Ты та, кто ты есть, Лавли, – говорит мне сердце. – Ты выросла в семье, которая тебя предала, так что ничего нового здесь нет. Дживан вполне может двигаться дальше без тебя. На самом деле, – напоминает мне сердце в груди, – ты ей даже не родня. Оставь ее, – говорит эта холодная коробочка. – Ты разве не мечтала быть кинозвездой? Не мечтала оказаться так близко к славе?

Всю эту ночь мне стыдно, я сплю и просыпаюсь с этим чувством, и все же стыд слабее, чем то, другое.

* * *

Воскресное утро! Пора на урок мастерства. Быстро-быстро иду по улице, покачивая бедрами, мимо небольшого банка, где менеджер просил у меня свидетельство о рождении, чтобы открыть счет.

– Я ему сказала: «Оставьте свой счет себе», – говорю я в телекамеру, следующую за мной. – «Свидетельство о рождении? Я что, принцесса?»

Идущая рядом со мной корреспондентка смеется, убирает блестящие волосы с глаз и спрашивает:

– Скажите, а как вы стали ходить на эти уроки?

– Ну, – начинаю я, – это случилось примерно так…

Мы проходим мимо продавца гуавы на углу. Обычно он делает вид, будто в упор меня не видит, но сегодня смотрит огромными глазами.

– Эй, телевизионщики! – окликает он, помахивая рукой в воздухе. – Подходите, гуаву дам. Бесплатно!

– Брат, – говорю я ему, – имей, пожалуйста, хоть какое-то чувство собственного достоинства. Каждый день меня в упор не видишь, и вдруг ты – мой лучший друг?

Корреспондентка опять смеется – много из того, что я делаю, ее смешит. Это отлично – чего бы не посмеяться? Канал мне платит восемьдесят тысяч рупий просто за право побывать на моем уроке мастерства. Другие каналы тоже мне звонили и предлагали деньги, но я выбрала этот, потому что он самый популярный. Моя очередь смеяться.

В поезде я поворачиваюсь к камере своей рабочей стороной.

– Поезд, – говорю я задумчиво, как университетский профессор, – похож на фильм. Вот смотрите: в поезде мы наблюдаем поведение людей, их споры, слышим их голоса, видим, довольны они или расстроены, слышим, как человек разговаривает с матерью, общается с такими же пассажирами, с продавцом авторучек…

Корреспондентка так на меня смотрит, будто я – лауреат национальной кинопремии. Что за мудрость льется из моих уст! Она кивает, кивает, глаза ее сияют от мысли, что сегодня это увидит сотня тысяч зрителей.

* * *

Мистер Дебнат держится растерянно. Он похож на человека, никогда не видавшего камеру.

– Что это за красный огонек? – спрашивает он, дрожащим пальцем показывая на главную камеру. – Мне сюда смотреть?

– Не обращайте внимания, мистер Дебнат! – говорит ему корреспондентка. – Вы эти уроки уже не первый год ведете, вы – специалист. Сделайте вид, что нас тут вообще нету!

Но это невозможно. За окнами гостиной собирается толпа – смотреть, что тут делается.

– Там тот самый класс собрался! – кричит кто-то на улице. Еще кто-то сообразительный просовывает руку и шевелит шторы, чтобы лучше видеть.

А внутри – подозрительно хорошо одетая служанка в блестящем сари, с цветком гибискуса в волосах говорит корреспондентке:

– Мадам, вашу передачу я смотрю всегда! А в этом классе работаю уборщицей уже… ой, много! – лет, и кое-что повидала. И готова выступить в любом шоу.

Пока репортерша с ней разбирается, вежливо улыбаясь и говоря всякие окей-спасибо, ко мне подходит Бриджеш и бормочет:

– Лавли, мне предлагают… – тут он начинает радостно хихикать, – предлагают в рекламе сняться! Моющее средство рекламировать, они меня в твоем ролике видели!

* * *

Телевизионщики тащат верхний свет, превращая маленькую гостиную в землю тысячи солнц. На лице теперь будет виден любой прыщик или шрам, но мне профессиональный гример сразу кладет качественный тон и консилер. Покойные родители мистера Дебната, царствие им небесное, смотрят со стены так, будто у них сейчас глаза выскочат. При жизни они никогда столько гламура не видели.

Как долго я мечтала выступить перед настоящей камерой – и вот стою сразу перед тремя! Несколько часов телевизионщики снимают, как мы разыгрываем этюды. Прямо перед ними мы воплощаем действие. Мы – умирающие пациенты, мы – супермодели на подиуме, мы – матери семейств, готовящие еду мужьям. В разных этюдах у нас все – от несварения желудка и до любовных дел.

В конце корреспондентка спрашивает, что я обо всем этом думаю.

– Общество говорит, что я не могу мечтать о том, о чем мечтаю, – отвечаю я. – В обществе нет места для таких, как я, – а про себя думаю: «Прости, Дживан, мне придется исключить тебя отсюда», – потому что мы бедны, мы не умеем говорить по-английски как следует. Но разве это значит, что нам нельзя мечтать?

Я признаюсь корреспондентке, что много раз ходила мимо института кино и телевидения – просто посмотреть, как там что. Чтобы чуть ближе оказаться к успеху этих богатых студентов. Они становились директорами по кастингу, не просто агентами или координаторами. Они посещали специальные курсы для режиссеров, актеров, каскадеров, продюсеров, хореографов.

Иногда даже приходила сумасшедшая мысль: а что если мне бросить съемную комнату? Спать на вокзале, а на деньги, которые тратила на съем, пойти в хорошую школу мастерства?

Сказав это, я смеюсь.

– Ха-ха-ха! – смеюсь я. – Можете поверить?

Но у журналистки в глазах слезы. Она накрывает мою холодную руку ладонью, будто мы с ней только что узнали, что сестры.

* * *

Через пятнадцать минут после показа этой телепередачи по кабельному мой Вотсап звенит как сумасшедший.

Я сижу у себя в комнате с сестрами, мы жуем вяленую тыкву и обсуждаем, как кто выступил перед настоящими камерами. Удалось ли Кумару снизить нервозное хихиканье до приемлемого уровня? Впечатлил ли всех Пеонджи своим рассказом о работе в страховании и о том, что ему приходится кормить троих детей?

Дорогая мисс Лавли! – появляются слова на экране моего телефона.

Я открываю сообщение Вотсап с неизвестного номера, и там продолжение:

Я сотрудник кинокомпании Сонали Хан. Можем ли мы побеседовать по телефону?

Я снова и снова перечитываю эти слова. С большими-пребольшими глазами показываю их всем сестрам. Матушка Арджуни, будто не она когда-то давала мне советы, говорит:

– Это… это… та самая Сонали Хан?

Да, та самая Сонали Хан, что выдает блокбастер за блокбастером. Кто в нашей стране не знает любовной истории «Я твой навеки», снятой в заграничных горах, кто не слышал боевых лозунгов патриотического фильма «Мания крикета»?

Мы все сидим с раскрытыми ртами и смотрим на телефон как на волшебный камень, из которого исходит звук. Я снимаю трубку и слышу женский голос:

– Лавли, вы получили мое сообщение в Вотсап, вот только что? Мы бы хотели дать вам роль в следующем фильме Сонали Хан. Роль хорошая, большая. У вас на будущей неделе найдется время для кинопроб?

Сестры в восторге. Они тянутся поближе к телефону, стараются не упустить ни слова. Все перестали жевать вяленую тыкву, чтобы не хрустеть.

Слушая телефон, я смотрю на собственный полупустой водяной фильтр, на матрас, просевший под нашим весом, на окно, за которым идет женщина и несет полный таз грязных тарелок на мойку.

А я, Лавли, с полнейшим достоинством, с абсолютным спокойствием отвечаю даме, предлагающей мне по телефону исполнить мечту всей моей жизни.

– Да, – говорю я. – Да.

· Физрук ·

Две недели Физрук добивается встречи с Бималой Пал, и наконец ему предоставляют возможность проехать с ней в автомобиле, когда ее везут откуда-то куда-то. Дорога, по которой едет машина, проходит по центру и забита легковушками и автобусами. Пробирается против движения велосипедист. Вдоль обочины натянуты между деревьями веревки, на них брезент. В этих импровизированных лавочках продают календарики, сласти, чехлы для телефонов. В зеркале заднего вида Физрук замечает две белые машины сопровождения.

– Даже не спрашивайте, – отвечает Бимала Пал, когда Физрук спрашивает, как идет ее работа. Цены на лук взлетели вверх, и для правительства штата это большая проблема. Но Бимала Пал, раз она в оппозиции, по крайней мере наварит на этом хоть какой-то политический капитал.

– Народ не удовлетворен, – говорит она. – Правительство не в силах взять цены под контроль. Вы же видели в новостях репортажи с местных рынков, и все, буквально все, жалуются на цены. Простого человека это бьет по карману.

Она оборачивается к Физруку и спрашивает, как там дорожка перед школой. Больше не затапливало?

– Ни разу, – отвечает Физрук. – Это повысило мне репутацию, – сознается он в приливе дружеских чувств.

Бимала Пал смеется.

Физрук собирается с духом и говорит то, что хотел сказать.

– Мадам, я хотел бы делать для партии больше. Готов к роли посерьезнее. У вас столько проектов, может быть, я мог бы отдать свои силы…

Мадам Бимала заранее упирается рукой в подголовник: впереди бугристый участок дороги. В тонированных окнах Физруку видны придорожные торговцы – они раздают лапшу, наливают половники бирьяни из огромных контейнеров, плещут белое месиво досаи [39]на раскаленные сковородки. В ветровом стекле то и дело возникает без предупреждения пешеход, задравший руку, чтобы перейти через дорогу. Гудят гудки, водители со злостью сжимают баранку.

Через пару минут молчания Бимала Пал начинает говорить.

– На самом деле, – объявляет она, – хорошо, что вы эту тему подняли.

Физруку уже мерещится офис с кожаным креслом. Свой личный компьютер. Комната с кондиционером, где он сможет сидеть по вечерам. Для начала – не на полную занятость.

Но Бимала Пал имеет в виду нечто иное. Он так хорошо контактировал с учителями в деревне Чалнаи, говорит она, что ей хотелось бы видеть его организатором митинга в какой-нибудь деревне. Чтобы он представлял планы партии относительно местной школы. Нужен знающий человек, вроде него. А он сам распробует вкус политической жизни.

– Что скажете?

Шарик лопается. Видение прохладного комфортабельного офиса испаряется вмиг. Придется целый день стоять в поле и чувствовать, как застаивается в ногах кровь.

Естественно, он согласен.

* * *

Когда зима отступает и солнце возвращает себе силу, Физрук оказывается в деревне с названием Кокльхат. В тени мангового дерева, вцепившегося в землю костлявыми пальцами корней, Физрук держит микрофон, а двое тощих парней, сидя на ветвях у него над головой, держат мегафоны. Личность политика легко надевается поверх чистой рубашки, джинсов и гирлянды цветов на шее. Физрук говорит, вспоминая заметки, которые изучил накануне:

– Мы знаем, что ваша школа закрыта уже больше двух лет! Мне известно про нехватку учителей, и постоянные протечки в муссоны, и учебники, которых нет. Вот почему мы перестроим это здание полностью и наймем преподавателей на каждый предмет. Мы добьемся, чтобы учебники со скидкой достались каждому ребенку еще до начала школьных занятий. Более того, для детей в школе будут бесплатные обеды!

Голос его гремит из мегафонов. Утки на заросшем пруду хлопают крыльями, устремляясь к дальнему берегу.

– Подумайте: это не только образование для ваших детей, это и рабочие места для ваших родственников! Нужны будут строители, повара…

Физрук видит сейчас себя кем-то вроде Бималы Пал. Его приятно удивляет собственный уверенный голос и чувство подъема, когда он стоит перед аудиторией, выросшей уже до сотни с лишним человек. В основном это мужчины. Да, правда, многие из них пришли ради бесплатных пакетов пшеничной муки. Но все же они пришли. Физрук видит, как они вытягивают шеи, чтобы лучше его рассмотреть. Видит, как они слушают его слова. Вот так и ощущают себя сильные мира сего?

Потом из толпы кто-то кричит:

– А учителя-мусульмане будут в этой школе учить своей религии? Если да, то мы своих детей туда не пошлем!

Физрук прокашливается.

– Конечно, – говорит он, – я вашу религию уважаю. И ваши чувства мне понятны. Общественные школы предназначены для всех, но мы будем иметь в виду…

В задних рядах, где в основном праздные зеваки, кто-то смеется. Там прозвучала какая-то шутка, которая до Физрука не доходит. Он призывает:

– Главное, что вашей религии будет оказано уважение, преподавать будут ваши моральные принципы – в этой вот школе. Поверьте мне! И голосуйте за партию Джана Кальян на грядущих выборах!

Он щелкает выключателем и отдает микрофон мальчишке, который начинает сворачивать кабели. Двое парней, державших мегафоны, кидают их вниз ждущему там напарнику, спрыгивают, отряхивая руки от кусочков коры и поднимая ногами пыль.

И тут какой-то молодой парень в толпе орет:

– Убили священную корову-мать! Да! – кричит он в ошеломленном молчании. – Убили прямо в нашей деревне!

Разбредающиеся люди останавливаются, оборачиваются к нему. Вокруг парня образуется кружок, а он продолжает:

– Что делать будем? Стоять здесь и слушать разговоры про школу? Мужчины мы или нет?

Физрук поднимает руки:

– Спокойнее, брат! – заявляет он. – Не стоит распространять слухи.

Но толпа уже завелась. Слышны крики: «Кто это сделал? Кто это был?»

– Кто убил корову?

– Чью корову?

Физрук со своего места кричит:

– Сохраняйте спокойствие! Глава вашей деревни разберется…

Его не слышат. В толпе выкрикивают имена – имена тех, кто ест говядину.

Физрук снова кричит:

– Близится дождь! Пожалуйста, успокойтесь, и…

Но толпа ревет и мечется, как многоногий зверь, в котором пробуждается ярость. И все как один устремляются туда, где живут мусульмане.

Физрук идет за толпой. Несколько минут назад он полностью контролировал этих людей, вдохновлял их речами о школе. А теперь они рвутся по узким – чем дальше, тем теснее, – дорожкам, мимо купающихся детей, оборачивающихся намыленными лицами с прогалинами глаз. Выскакивают отцы и матери, выдергивают детей из воды, втаскивают их внутрь, не обращая внимания на крики.

– Стойте! – кричит Физрук. – Слушайте! Партия будет всеми вами недовольна! Вы что, не хотите, чтобы школа…

Он пока еще не верит собственным глазам, но сердце уже бьется слишком быстро. Рядом – бесстрастное лицо водителя, который его сюда привез. Физрук смотрит, как толпа находит нужный дом. Смотрит, как дергают цепь на дверях, потом выламывают хлипкие панели.

· Интерлюдия ·

ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ НАВЕЩАЮТ ПОЖИРАТЕЛЯ ГОВЯДИНЫ

Убьем его – он ел говядину, этот мусульманин.

Приходим готовые, с кинжалами и самодельными пистолетами, приходим как сила доброго бога к дому этого человека. Дверь – две гнилых доски, соединенные цепью, и от нее, когда мы за нее хватаемся, пальцы пахнут железом.

Но не это неожиданно, а то, что мы помним, как стучали этой цепью с другими намерениями. «Брат, лестницу одолжи?» – просили мы его бывало.

Понимаете, он наш сосед. Вполне достойный человек, разумеется. Борода как облако спадает на грудь, а наши сыновья до сих пор его боятся, как он у них арифметику проверял. «Восемью пять? – спрашивал. – Корень квадратный из сорока девяти?»

Говорят, он был когда-то школьным учителем, но что толку? Все мы когда-то кем-то были.

А сейчас, за этой знакомой дверью, тишина какая-то неправильная. И она нас злит. День жаркий, в брюхе пусто – все это нас сердит. Как нам быть довольными, если нашу священную корову-мать безжалостно зарезали? Не забудем! Корову, которая нам давала молоко (о да!), и тянула плуг по полям наших прадедов (да!), и родила нашу богиню в ее небесном доме (о да!), эту самую корову убили как поганую крысу, убил ее этот мусульманин. Что нам делать? Что мы должны делать?

В комнате за дверью три дочери, слишком маленькие, еще ни на что не годятся. Мы их режем, как зарезал их отец нашу священную мать-корову. Наши люди, истинные сыновья нации – очищающий водный поток. Наши руки и ноги полны сил, и никогда не была наша хватка такой уверенной, как сейчас – когда мы смыкаем пальцы на горле жены этого человека. Она упирается, но мы никогда не были увереннее, чем сейчас – когда раздвигаем ей ноги.

– Уродина! – думаем мы сперва.

– Ну, не такая уж в конце концов уродина, – понимаем потом.

Мы срываем выцветшие фотографии со стен и трясем шкаф, пока оттуда не выпадает несколько золотых браслетов. Мы налетаем на золото, как на каплю воды в пустыне.

В углу свернутый молитвенный коврик, мы мочимся на него и смеемся. С крыши стаскиваем испуганного человечка – это тот мусульманин, что нам нужен. Он шевелит губами, хотя не успел надеть вставные зубы – впалые щеки чего-то просят, но голоса нет. Он соединяет руки в мольбе, и мы говорим:

– Научился наконец молиться как следует?

Он видит ноги своей жены, раздвинутые истинными мужчинами нашей страны, и успевает умереть прежде, чем мы его убиваем.

Но мы все равно топчем его череп, и жижа мозгов расплескивается по полу. Так мы объясняем ему, что не надо было убивать нашу священную мать-корову, к которой мы питаем любовь и уважение.

Потом один из наших открывает ледник и вытаскивает оттуда курицу.

– А говядина-то где? – спрашивает он.

· Физрук ·

В эту ночь Физрук лежит в кровати, закинув руку за голову. Жена посапывает рядом. По потолку бегут тени от фар проезжающих машин, и сквозь дрему Физрук понимает одно: его карьера в политике окончена. Никогда он еще не думал об этом такими громкими словами – «карьера в политике», – но сейчас, когда все готово рухнуть, осознает, что едва-едва ее не сделал.

Чему он стал свидетелем сегодня? С каждым поворотом лопастей вентилятора на потолке он знает ответ – и не хочет его знать.

Физрук натягивает одеяло до подбородка, закрывает уши теплой тканью. Он знает, что он видел, а когда видел, и пальцем не шевельнул, остолбеневший. Он убийца, ни больше ни меньше.

Физрук ворочается, ищет удобное положение, пока жена не начинает недовольно ворчать во сне. Тогда он ложится на спину и лежит недвижно, как труп.

С утра, когда в глазах будто песок спросонья, он не может побриться. Не может смотреть на себя в зеркало. Что это за лицо? Неужто его собственное? Он готовится рассказать Бимале Пал, что случилось, и сообщить о своем уходе из партийных рядов. Может быть, ее доброжелательность сохранит его от тюрьмы, а может быть, и нет. Бойня произошла в его присутствии. Может быть даже, что она началась с его слов о религии.

Солнце поднимается в небе выше, и каким-то образом Физрук обнаруживает, что незаметно для себя умылся и позавтракал овсянкой. Он уже надел рубашку и завязал шнурки и сейчас стоит у дверей, готовый к выходу.

* * *

Когда Физрук появляется у двери Бималы Пал, она расхаживает по гостиной, держа возле уха телефон. На ней бежевая шаль, и кружевной край ритмично полощется при каждом шаге. Бимала Пал жестом велит Физруку сесть и скрывается у себя в кабинете.

Физрук садится на край софы. У него кружится голова, он опускает ее к коленям. Подбегает озабоченный помощник, предлагает холодной воды, и Физрук залпом выпивает стакан, потом второй.

Бимала Пал выходит из кабинета и спрашивает:

– Ну, как прошел ваш митинг?

Потом, глядя на его вспотевшее лицо, спрашивает с заботой:

– Вам нехорошо? Дать воды?

Физрук качает головой:

– Мне уже дали, – говорит он, и слова застревают в пересохшем горле. В ушах еще звучат те крики.

Идя за Бималой Пал к ней в кабинет, он не чувствует ног.

– На самом деле, – начинает он, едва закрывается дверь кабинета, – на вчерашнем митинге…

– У вас нездоровый вид, – замечает Бимала Пал. – Скажу Раджу, чтобы вызвал вам такси…

– Не надо, – перебивает он. Уйти он сейчас не может. – Там, в деревне, случилась одна вещь…

И он рассказывает все. Язык сам находит слова, и Физрук едва слышит их за грохотом собственного пульса.

Он заканчивает рассказ, и они вдвоем сидят молча. За окном пролетает ворона, хрипло каркает. В стекле видны ее очертания.

Бимала Пал тоже молча смотрит на ворону.

Физрук ждет, когда ему велят уйти и больше никогда не контактировать с партией. Он вернется к обычной жизни школьного учителя. Будет жить, как жил раньше. Нельзя сказать, чтобы это было невыносимо.

Бимала Пал поднимает голову и улыбается Физруку.

– Возьмите печенье, – говорит она ему и пододвигает открытый пакет. – Да, это очень печально, что погиб человек, и вдвойне печально, что погибли дети. Я вижу, как вы взволнованны, и понимаю вас. Но разве вы их хоть пальцем тронули? Вы, лично вы, нанесли им какой-нибудь вред?

Когда до Физрука доходит, что она ждет ответа, он качает головой.

– Тогда почему, – говорит Бимала Пал, – вы принимаете всю тяжесть этого события на свои плечи?

Физрук каждое слово понимает не сразу, а чуть погодя. Она его прощает? Может ли так быть?

– Прощать здесь нечего, – говорит Бимала Пал. – В политике – вы еще это сами увидите, – иногда бывает ощущение, будто ты в ответе за все и за всех. Но мы можем лишь вести людей, вдохновлять их. А по сути – разве они наши марионетки? Нет. И что мы можем поделать, если они поднимают руку, если решают кого-то ударить, если ощущают гнев?

Физруку такие оправдания не нравятся. И в то же время он отчаянно тянется к этому единственному облегчению, которое почувствовал после бойни. Бимала Пал не сердится. Она даже не удивлена.

Глядя на доброе лицо Бималы Пал, на ее руки, лежащие на столе, на ее понимающие глаза с морщинками в уголках, Физрук чувствует, что она только что его спасла. А от чего – он даже думать больше не хочет. Да, она его спасла.

Когда Бимала Пал снова начинает говорить, он понимает, что она уже все знала.

Если кто-нибудь спросит, говорит она ему, Физрук должен сказать, что ветхий дом, в котором жил этот человек, развалился. Развалился сам по себе, внезапно. А откуда Физрук знает? Он неподалеку проводил митинг. Дом действительно развалился – когда его разбили топором и молотом. Дом действительно обрушился на человека, который в нем погиб.

И все это правда, напоминает Бимала Пал с доброй улыбкой на лице.

Потом Физрук идет домой, чувствуя, как защищает его надежное крыло партии. Он открывает рот и глотает воздух, пока не замечает недоуменный взгляд какого-то нищего. Семья того мусульманина погибла, никто этого не отрицает, но у него, Физрука, у него все будет в порядке. Может быть, это единственное, что здесь можно спасти.

Дома, устроившись перед телевизором – он отпросился в школе по болезни, – Физрук отвлекается, но глаза его смотрят на экран. Когда день клонится к вечеру и начинает темнеть, он сдается тяжелому сну, приковывающему его к кровати до тех пор, пока не приходит утро – и уже поздно идти в школу.

Несколько дней это дело не дает ему покоя. Жена спрашивает, дразнясь: «Ты в какую-то учительницу влюбился у себя в школе или что? Голова у тебя где-то не здесь все эти дни».

Ему очень хочется ей все рассказать. Как-то ночью он забирается в кровать рядом с ней и гладит ватное одеяло, чтобы девать куда-то руки. После долгой паузы спрашивает:

– Ты слушаешь?

Жена – она смотрит на телефоне кулинарный ролик, – вздрагивает, смеется.

– Я так увлеклась этой пастой! Четыре разных сорта сыра, знаешь, даже забыла, что ты…

Физрук изо всех сил старается изобразить улыбку. Изображает. Но не очень убедительно.

– Кто умер? – спрашивает жена. – Учительница, о которой ты все время мечтаешь?

Физрук опускает глаза. Если он сейчас посмотрит на жену, то заплачет. А он взрослый мужчина.

– Случилось кое-что, – говорит он. – Плохое.

Тут уж она все свое внимание переносит на него, откладывает телефон на подушку.

И, когда она берет Физрука за руку обеими ладонями, он начинает говорить. И рассказывает все.

· Дживан ·

После решения суда я снова в тюрьме, только стены здесь крепче, чем были раньше. Американди смотрит, как я возвращаюсь на свою подстилку. Смотрит, как я снимаю синее сари, сари моей матери – воспоминания, как я его ей дарила, уже существуют отдельно от него. Она смотрит, как я ложусь, а в моих мыслях такая буря, что совсем не остается света в глазах. Американди с открытым ртом жует попкорн, сплевывая нелопнувшие зерна в угол, откуда я их потом вымету.

Тут появляется тощая молодая женщина и начинает делать Американди массаж ног, ласкает мягкими руками вонючие подошвы и называет Американди тетушкой. Я эту женщину раньше не видела. Она новенькая. Я смотрю со своей подстилки, солома впечатывается мне в ладони и колени. Мозг вопит и сам себя успокаивает, вопит и успокаивает.

Американди ложится на матрас, пристраивает голову к стене. Вопросов не задает. Она и так знает, или же ей все равно.

Она закрывает глаза и говорит: «Ага, хорошо», – и новенькая раскачивается всем телом, делая свою работу.

* * *

– Пойдешь со мной, – говорит как-то после завтрака мадам Ума. Она подготовилась: с ней охранник, и он хватает меня за локоть.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, выворачиваясь. Охранник отпускает меня. – Прекратите! Мне нужно с Гобиндом поговорить про апелляцию!

– Ты пойдешь или он тебя потащит, – заявляет мадам Ума в ответ.

Вернувшись в камеру, я беру свою подстилку для сна и второй шальвар камиз, сую ноги в резиновые шлепанцы и осматриваюсь – что тут еще моего. Ничего моего тут нет.

Мадам Ума стягивает у меня с шеи дупатту. Я за нее хватаюсь, а мадам Ума щелкает языком:

– Теперь-то чего стесняться?

Мы идем по коридору втроем, и несколько женщин поднимают глаза у себя за решеткой. Коридор такой темный, что в нем можно различить лишь движения, контуры, запахи, чью-то отрыжку. Наверное, чуя мой страх, мадам Ума находит в своем сердце желание объяснить:

– Там, куда ты идешь, дупатта не разрешается. Нельзя. Вдруг ты решишь повеситься и что тогда? Случалось уже такое. – После паузы она добавляет: – Туда никто к тебе не придет, так что нет смысла думать, как ты выглядишь.

Мадам Ума отпирает дверь в дальнем конце коридора. Там лестница, которую я раньше не видела. День сухой и солнечный, но на верхней ступеньке – лужа воды.

– Спускайся, – говорит мадам Ума.

Я не двигаюсь, и она повторяет настойчивее:

– Иди! Да не бойся, мы там тигров не держим.

Я спускаюсь, хлопая шлепанцами по ступеням. Стена на ощупь холодная и сырая. Этажом ниже еще один коридор – как тень того, что сверху. Вид у него такой, будто тут много месяцев не ступала нога человека. Под потолком порхает летучая мышь, в панике хлопая крыльями. Не знает, как отсюда выбраться.

Мадам Ума смотрит вверх, но не успевает проследить за крылатой тварью.

– Вот в этом-то и проблема, – говорит она сопровождающему нас охраннику. – Видите? Я им говорила, чтобы оставили ее наверху, а то мне вверх-вниз ходить, вверх-вниз. Каково моим коленям, в таком-то возрасте?

Охранник выдает сухой смешок. Я понимаю, что смеется он не над ее коленями, а над чем-то другим.

Мадам Ума отпирает зарешеченную камеру. Охранник, который все это время нависал над моим плечом, делает шаг назад.

Вот она – специальная камера для тех, кто скоро будет мертвым. Помещение под землей – для тех, кто будет землей.

* * *

Но меня не могут убить прежде, чем убьют.

Поскольку мой приговор был утвержден судом наивысшей инстанции, мне остается лишь прошение о помиловании. Но для этого тоже нужна помощь Гобинда. У меня нет времени самой изучать тома законов.

Хотя иногда у меня такое чувство, что время – это все, что у меня есть.

Здесь прохладно, солнце никогда не заглядывает сюда даже в самые жаркие дни. Я съеживаюсь на подстилке, руки голые и холодные, как ощипанный цыпленок. В углу за низкой стенкой – туалет, дыра в земле, откуда лезут черные тараканы, шевеля усами. Первый раз я, как такого увидела, прибила его тапкой.

А теперь я отщелкиваю их прочь пальцами. Это как игра в карром. Смешно, когда фишка, сброшенная в сток, вылезает для участия в следующем раунде.

Ночь начинается рано, и у нее нет конца. Когда я точно понимаю, что солнце больше не покажет своего лица, я ложусь на подстилку и заставляю себя мечтать о туннеле, прокопанном моими собственным ногтями, и что этот туннель меня выпустит на свободу в какой-нибудь деревне далеко-далеко отсюда.

· Физрук ·

Через две-три недели в магазине электроники молодой продавец с бейджем на шнурке вокруг шеи ставит на пол большую коробку. Физрук и его жена глядят на нее выжидательно. Вокруг на стенах телевизоры показывают футбол. В соседней секции покупатели задумчиво стоят перед рядами холодильников. Жена Физрука заворожена холодильниками с двумя дверцами, холодильниками, которые умеют делать и хранить кубики льда, холодильниками с датчиками, которые сообщают, если дверца осталась открытой.

– Технология, – говорит ей Физрук, – неустанно развивается.

– Спрос на тандыр несколько низковат, – объясняет продавец. – Очень уж это специализированная печь, для серьезных поваров. Так что мы держим у себя только один бренд – самый топовый.

Жена Физрука смотрит на коробку и улыбается. Зубы ярко блестят на ее лице, а руки, как у ребенка, играют с концом намасленной косы.

– У этой модели алюминиевый противень и переднее окно из закаленного стекла, – объясняет продавец, освобождая коробку от пенопласта и пластиковой обертки. – Полностью современный вид. Сейчас по акции можно вместе с изделием получить шампуры для кебабов. А самое главное, сэр, – эффективное потребление мощности. Счет за электричество не вырастет совсем!

Упаковка снята, на полу стоит приземистый черный куб.

– Мадам, – продолжает продавец, прижимая рукой бейдж к груди, – скажу вам основное преимущество этого бренда: готовит быстро! Попытайтесь запечь курицу в печи – на это уйдет почти час. А здесь – через пятнадцать-двадцать минут будет готово. И вкус совершенно аутентичный: глиняная печь!

– Хм, – говорит жена Физрука. – А с пиццей как?

– Пицца, мадам? Вам покажется, что вы в Лондоне…

– Все это хорошо, – прерывает его Физрук, – но дайте нам реальную информацию. Сколько это стоит?

Продавец смеется:

– Сэр, как только вы попробуете пятизвездочную еду из этого тандыра, вы поймете, что он вам экономит деньги! Ваш любимый ресторан будет у вас дома!

Физрук ждет. Ждет его жена. Где-то в отделе, отсюда не видном, продавец демонстрирует возможности громкой связи, и густой бас отдается у всех в ребрах.

– Окей, – говорит молодой человек с бейджем и вынимает калькулятор, – давайте посмотрим. Эта модель идет за пять тысяч семьсот рупий.

– Откуда столько? – спрашивает Физрук. – Мы смотрели другие модели в интернет-магазинах, и максимум был четыре тысячи.

– Интернет-магазины, – возражает продавец, – подсунут вам негодную деталь или вообще дефектную машину, да еще и подержанную. Истории, которые мы слышим от покупателей, – вам даже думать не захочется о таком. Здесь мы вам даем гарантию на три года. Меня зовут Анант, сэр, звоните мне в любое время, я тут работаю шесть дней в неделю.

Жена поворачивается к Физруку.

– Это хороший бренд, – шепчет она. – Топовая модель в линейке. И по телевизору тоже с такими работают. Не жадничай.

Продавец почтительно стоит в сторонке, смотрит в телефон.

– Уж если мы покупаем, – говорит жена, – то покупать надо лучшее. Особенно теперь, когда у тебя доход удвоился.

Она улыбается.

– Не удвоился, – возражает Физрук.

– Почти удвоился. Разве партия тебе не…

– Тихо! – говорит Физрук, едва успев подавить вспышку гнева.

Во рту слишком сухо, его заполняет слюна – точно так было, когда он видел убийство пожирателя говядины. Никто об этом не знает – кроме жены и Бималы Пал. И нескольких доверенных членов партии.

– Спокойнее, – советует жена. – Тебе вредно так напрягаться. Но вообще – ты теперь настоящий партийный деятель. Разве не этого ты хотел? Разве ты не гордишься?

Он отмечает в ее словах и похвалу, и осуждение. Но она осторожно трогает его за руку, и он успокаивается.

Они покупают тандыр. Расплачиваясь пачкой наличных, Физрук чувствует себя богачом. Чувствует силу в том, как небрежно он решает, что сделает эту покупку, что сразу внесет полную сумму. В основном здесь все для обычных людей. А он? Он их намного выше.

* * *

Вознагражденный за свою верность, получая теперь зарплату от партии, Физрук проводит вечера и выходные, разъезжая по округам штата, устраивая мероприятия для учителей, учеников и родителей. В Шоджаруграме он видит транспаранты с собственным лицом и надписью по-бенгальски: Добро пожаловать, начальник нашей деревни!

– Получил повышение, – шутит он, обращаясь к водителю.

Водитель улыбается ему в зеркале заднего вида:

– Для этих деревенских ваш приезд – может, главное событие месяца.

В каждой школе ученики подметают земляной двор метлами. Под защитой палочных изгородей растут свежие саженцы. Физрук проталкивается сквозь толпу, складывая руки в знак приветствия, и потом входит в здание школы. Всюду, куда он приезжает, его ждет одна и та же сцена. Примерно пятьдесят учителей и родителей набиваются в здание, и еще десятки их толпятся снаружи. И все молчат. Так начинаются, как он теперь знает, все такие мероприятия. Под конец люди обретут голос – когда Физрук станет уже не божеством, а человеком, иногда терзаемым приступами кашля от деревенской пыли.

– Партия Джана Кальян учреждает, – говорит он под эхо динамика, – школьные стипендии для девочек. На грядущих выборах не забудьте отдать свой голос за Бималу Пал и партию Джана Кальян.

В одной школе, когда отрубают электричество, переносной светильник запитывают от шумного генератора. Бьются и жужжат крылатые насекомые. Маленькая жабка перепрыгивает через порог, и какому-то школьнику приходится ее подобрать и выпустить на улицу.

После речи собравшиеся начинают делиться с Физруком своими бедами. Группа щербатых матерей и хмурых отцов жалуются: учителя не приходят в школу. Какой толк в стипендии, в школьном здании, если в нем учителей нет?

Учителя, пожевывая табак, возражают, что им зарплату не платят вовремя. Месячное жалованье запаздывает на два, иногда на три месяца. И как тут семью кормить?

Молодые учителя напоминают: им надо развиваться, куда-то расти. Эта работа, оказывается, тупиковая!

– Ваша работа – строить будущее нации! – говорит Физрук. – Разве это не благородно?

Когда близится момент отъезда, какими бы жаркими ни были до этого жалобы и протесты, его провожают аплодисментами – радостный грохот, который Физрук воспринимает с улыбкой. Чему они хлопают? Он не знает, но уже привык. Люди теснятся, чтобы на него посмотреть, услышать его слова, бабушки хотят подержать его за руку. Венки и славословия, молитвы, адресованные к нему, будто он какой-то бог. Кто бы от такого не электризовался, пусть даже слегка?

* * *

Вечером следующего дня в доме Бималы Пал – важное совещание. Когда Физрук выходит из дома, жена любуется его традиционной одеждой, его блестящими туфлями.

– Ты начинаешь выглядеть как политик! – говорит она.

– Правда? – спрашивает он.

Ему приятно, хотя награда эта скудная. Чего ради он тратил свои дни, давая в суде ложные показания? За что к нему является теперь призрак пожирателя говядины, призрак, который молит о пощаде, когда Физрук собирается заснуть? Завывания призрака Физрук слышит каждый раз, когда остается один, призрак не отстает, даже когда Физрук ждет, чтобы на поле вышли ученицы.

* * *

Приближаются выборы, и партия начинает кампанию, чтобы вернуть себе большинство в законодательном собрании штата. Очень уж долго она была в оппозиции, и вот сейчас появилась возможность сформировать следующее правительство.

На совещании Бимала Пал хочет услышать, какова будет позиция партии по вопросам образования. Что удалось выяснить по прошлым месяцам взаимодействия с учителями и родителями?

Физрук откашливается. Неожиданно он радуется, что столько ездил в последнее время по деревням.

– Еще чашку чаю! – шепчет кто-то в дальнем углу мальчику, разносящему напитки.

Кто знает, как все это скажется на мальчике? Кто знает, пойдет ли он в школу?

В молчании, в эпицентре внимания партии, Физрук теперь понимает, что жалобы учителей – это доставшийся ему клад. Он приложил ухо к земле и услышал живой голос общественности, а более ценной валюты сейчас в этом зале нет.

И Физрук с небрежной серьезностью пересказывает, что он слышал. А потом выдает предложение.

– Важнейший вопрос в области образования в штате никак не связан с программой или снабжением. Он связан с личным составом. Голосует на выборах личный состав, а не книжки.

Тут кто-то из людей постарше тихо засмеялся. Исторически стратегия образования фокусируется на содержании: надо менять школьную программу и преподавать так, чтобы это было на пользу правящей партии.

– Забудьте про школьную программу, – продолжает Физрук. – Прежде всего необходимо выплачивать зарплату учителям в первые три дня месяца, не допуская просрочки. Это главная и самая большая претензия из всех, что я слышал.

Учителя не хотят делать свою работу, потому что не получают вовремя зарплату. Поэтому они не появляются в школах. Если так, перестают ходить ученики. И вот это мы можем изменить конкретно, и об этом мы сейчас и говорим. Нам это сразу даст голоса учителей.

Бимала Пал слушает. У нее на уме не только школы, но и паводок на севере штата, загубленные посевы, разоренные крестьяне. У нее на уме новые поезда, соединяющие штат со столицей, безопасность на шахтах, квоты для разных каст и племен. У нее на уме благоустройство города, посадка цветов вдоль дорог и регулярный полив деревьев в общественных парках. Голосами городских избирателей пренебрегать нельзя. Завтра должно состояться мероприятие, где она будет награждать ноутбуками отличившихся студентов города.

– Может сработать, – говорит один из старших, глядя на Физрука. – Мадан всем мозги проел насчет программы. А тут свежий подход.

Мадан Чудхари, теперешний министр образования, продавливает в штате изменения школьной программы, чтобы в нее включили больше патриотических текстов.

– Честно говоря, я его точку зрения понимаю, – перебивает другой партиец. – Кто такой этот Хемингуэй? Или тот же Стейнбек? Мадан продвигает оригинальную бенгальскую литературу, и мы должны это поддерживать.

Физрука распирает энергия – он вибрирует от этой энергии. Пусть-ка это старичье попытается с ним поспорить, не мешайте им. Разве он не был учителем? Разве не знает, какова на самом деле школьная жизнь? Он это знает лучше карьерных бюрократов, с тысяча девятьсот шестьдесят второго не видавших школы изнутри!

– При всем уважении, – продолжает он, – нам придется заботу о людях поставить впереди заботы об идеологии. Идеология работает, когда есть забота о людях, а не наплевательское отношение к ним.

Некоторые одобрительно приподнимают брови. Бимала Пал смотрит на Физрука с тенью улыбки на лице.

– Оказывается, – говорит она, – вы весьма убедительный оратор!

– Он же в конце концов учитель, – говорит кто-то. – Умеет справляться с аудиторией.

В поезде Физрук едет с высоко поднятой головой. Возле своего дома он дает монету в пять рупий малолетнему нищему. Тот смотрит непонимающими глазами.

Как это случилось? Коллеги в школе, эти учительницы, дамы, с их сплетнями о кино и обменом рецептами, с разговорами о мужьях и детях – их жизнь течет так же, как текла, недоступная политическим приливам. Но в деревнях те, другие учителя, смотрели на Физрука с надеждой и отчаянием. Смотрели как на человека, который может что-то сделать. Что ж, думает он. Вдруг и правда может.

* * *

Лето. Обочины сухие и пыльные. Физрук подает директрисе конверт с заявлением об увольнении. Она, заглянув в конверт, шутит:

– Вы теперь могущественный человек, что пользы вам от нашей скромной школы?

Физрук цокает языком со смиренным видом.

Директриса отпускает его без положенных трех недель отработки, предложение устроить прощальную вечеринку он отклоняет, отговариваясь занятостью в избирательной кампании, и вот – Физрук свободен. Физрук уже более не Физрук, и от этой мысли ему грустно. Наглые глупые девчонки, в конце концов, всего лишь дети. Уходя, он оглядывается на здание. В зарешеченных окнах мелькают лица, волосы собраны в хвосты. На секунду подступает ностальгия по прежней жизни – но только на секунду.

* * *

На следующий день, когда Физрук приходит в дом Бималы Пал, в гостиной там путаница кабелей и зарядников, и множество молодых мужчин и женщин сидят на любой горизонтальной поверхности, их лица освещены голубым сиянием экранов. Физрук понимает (зрелище произвело на него впечатление), что это SMM-щики избирательной кампании.

Где-то в другом районе города видеопродакшн-студия каждую неделю выпускает короткие ролики на ютубе. В них подчеркивают, как инициативы партии улучшают жизнь простых людей. Эти фильмы крутятся на светодиодных билбордах на перекрестках, на мобильных экранах, которые возят по деревням на маленьких грузовиках. На фейсбуке эти ролики набирают десятки тысяч просмотров.

Физрук работает «в поле». Каждый день его возят на принадлежащем партии «Сумо» [40]по городкам и деревням штата. Охватив все девятнадцать округов, он начинает сначала. Машина проносится мимо овощных рынков под брезентом, мимо зеленых холмов и скалистых выходов, мимо пересыхающих ручьев, показывающих песчаное дно. Физрук улыбается любопытным, стучащим в тонированные окна машины, выходит, приветствует сидящих возле своего дома деревенских стариков с лицами, задубевшими на солнце за много десятков лет. Он покачивает пальцем, он говорит речи под плакатами «Добро пожаловать!», натянутыми в ветвях деревьев.

Он встречается с учителями, с союзами учителей. Он без конца пьет чай. Улыбается столько, что щеки ноют.

– Пока я не оставил работу, чтобы представлять вас, – так он начинает каждую речь, – я был таким же, как вы, учителем!

Он то и дело поглядывает с трибуны, не мелькнет ли в воздухе нож или еще какое-нибудь оружие.

* * *

От молодежи, которая постоянно сидит в социальных сетях, Бимала Пал узнает о гневных сообщениях в твиттере и фейсбуке. Они приходят все время, попискивая и блямкая на лэптопах и телефонах, пузыри и окошки небрежно набранных слов вперемешку с эмодзи.

Какого черта дали Дживан возможность просить помилования? За что миловать??

Справедливости!!! Вспомни 100+ убитых!!!

Это дело будет тянуться лет десять, платить за него станут из наших налогов, вот и все.

Какого черта мы платим, чтобы террористка спала, жрала и благоденствовала в тюрьме, пока какое-то там прошение о помиловании пройдет всю систему? Если вы станете правительством, как поступите?

И так без конца.

* * *

В день выборов, объявленный в штате выходным, Физрук просыпается в четыре утра. Странная слабость охватывает его тело, нет сил, чтобы встать в темноте и включить свет. Конечности шевелятся медленно. Пока небо светлеет, Физрук принимает душ, поток холодной воды стекает по спине на пол ванной.

Вскоре приезжает автомобиль – отвезти Физрука, чтобы отдал свой голос. Его участок для голосования, тот же, что у Бималы Пал, находится в местной школе, на сегодня закрытой. Там, где в другие дни дети пьют воду из кулеров, болтают, играют и роняют крошки от ланча, сейчас дюжина телекамер и грузовиков с генераторами. Репортеры пьют «нескафе» из бумажных стаканчиков, купленных у разносчика, который обходит всех с чайником. Зарешеченные окна отгораживают тихие классные комнаты с партами, исписанными словами подростковой любви и нетерпения.

И уже длинная очередь голосующих. Домохозяйка в туфлях, украшенных монетами, девушка в тонкой шали поверх сари, человек с красными от алкоголя глазами. Какая-то женщина угощает печеньем бродячую собаку, люди в очереди лениво наблюдают за этим.

Как только Бимала Пал и Физрук выходят из строгого белого «Амбассадора», к ним бросаются репортеры, пытаясь пристроить свой микрофон или диктофон как можно ближе. Стоя рядом с Бималой Пал, Физрук соединяет ладони в приветствии и склоняет голову. В великом смирении этого жеста он ощущает электрическую дрожь, пробегающую по телу. Он будет на каждом телеэкране штата, и это еще не самое важное.

В школьном здании, в актовом зале, Бимала Пал, как рядовой избиратель, доверяет свой голос машине для голосования. При выходе из занавешенной кабинки Бимала Пал получает несмываемый мазок чернил на указательном пальце – там, где ноготь граничит с кожей.

* * *

На следующий день, когда должны вот-вот объявить результаты, дом Бималы Пал трещит от народа – политики, клерки, помощники, лидеры профсоюзов, даже забредшая сюда случайно пара знаменитостей. В углу во всю мочь орет телевизор, разговаривающим приходится его перекрикивать. Кто-то входит в дверь с пакетом качори, поджаренным хлебом и кастрюлей алур-дом – картофельного карри. Тут звонит телефон, и разговоры обрываются. Бимала Пал скрывается у себя в кабинете, держа телефон возле уха.

– Где пульт? – кричит кто-то. – Выключите к чертям телевизор!

Физрук нервно расхаживает, напряженно улыбаясь собравшимся. У него в голове вертятся беспокойные мысли: а вдруг партия не победит? Что если он поспешил оставить работу?

Кто-то из старших ему говорит:

– Спокойнее. Не надо так напрягаться, это нехорошо для вашего молодого сердца. – И продолжает: – Еще полугода не прошло, как мне поставили кардиостимулятор.

Он показывает рукой чуть ниже левой ключицы.

– Я не волнуюсь, – лжет в ответ Физрук. – Вам бы сесть, сэр, позвольте, я сейчас найду стул…

Бимала Пал выходит из кабинета с трубкой в руках, и на лице у нее загадочная улыбка. Стоящие впереди разражаются криками, вопль торжества заполняет приемную. Бимала Пал радуется вместе со всеми – ее помощники шутливо поднимают ей руки вверх, будто она победила в боксерском матче.

– Мы победили? – недоверчиво спрашивает Физрук. – Уже объявили?

Партия Джана Кальян завоевала большинство мест в законодательном собрании. Бимала Пал, как лидер партии, теперь премьер-министр штата.

– Готовьтесь, – говорит человек с кардиостимулятором. – Теперь начнется настоящая работа.

Физрук серьезно кивает, будто понимает, что теперь будет.

Быстро появляются коробки сластей, их передают из рук в руки. Кто-то посылает конфеты репортерам на улицу, и оттуда доносится шум. Вскоре журналисты расступаются, дают дорогу посетителям, приезжающим выразить партии свои поздравления. Глава соперничающей партии грациозно вручает огромный букет, и помещение наполняется запахом роз. Приезжает известный футболист, за ним чемпион по крикету. Появляются музыканты, кинозвезды в темных очках. У Бималы Пал на шее – цветочная гирлянда, потом еще одна, еще одна, медленно опускаются на пол лепестки, застревая то и дело в складках ее сари.

Физрук смотрит на торжество, жует конфету и улыбается от уха до уха. Он пожимает протянутые ему руки, похлопывает по спине, когда его обнимают. От энергии момента кружится голова. Впервые он оказался в месте, так похожем на центр мира.

Высматривая себе свободное местечко, чтобы сесть, он замечает, сколько в приемной букетов и гирлянд – влажные лепестки то и дело сбрызгивает помощник, таскающий с собой бутылку с водой, и вид у него озабоченный. Толпа за окнами становится все больше и шумит все громче, теперь там не только операторы, но и известные телерепортеры, фанаты со всей округи, даже один комик. Все поют и радуются. Закусками, которые приносят Бимале Пал, угощают ожидающих снаружи. Физрук смотрит на них, на этих простых людей, которые всегда, всегда будут снаружи.

* * *

Позже, к вечеру, будущий премьер приглашает Физрука в свой небольшой кабинет и закрывает двери.

Внутри стоят в углах скатанные в трубки транспаранты, на полу старый стационарный компьютер. Кресло Бималы Пал – роскошное, кожаное – накрыто полотенцем, чтобы не испачкалось, но новая премьер-министр не спешит в него садиться. Она стоит перед письменным столом темного дерева.

– Что вы думаете, – спрашивает она, – о должности старшего секретаря? Естественно, в министерстве образования. Этот пост вам подходит.

Физрук сдерживается, чтобы не расплыться в улыбке; он должен выглядеть серьезно. В этой комнате, где неоновая лампа бросает печальный свет на большой стол, где в нишах стен расставлены идолы богов, где аромат благовоний клубится от тлеющих палочек, преобразилась его жизнь. Такая комната по ночам привлекает насекомых и ящериц.

– Учителя, – вдруг произносит Физрук, – проголосовали как надо? Мы хорошо с ними поработали.

Это он успел усвоить: успех служит магнитом для неприязни. От света успеха лучше скрыться в тени. Но Бимала Пал не дает ему такой возможности.

– Вы хорошо с ними поработали, – говорит она. – Не будьте скромником. Для политика это лишнее.

Физрук улыбается.

– Ну так как? – спрашивает она.

– Готов служить, – отвечает он. – С радостью приму тот пост, на который вы меня назначите.

Он идет к выходу, во всем теле легкость от разрешившегося напряжения.

Он пройдет мимо людей, пьяных от сладкого сиропа, у которых головы чуть не лопаются от осознания вдруг возникшей собственной важности. Пройдет мимо помощников и стажеров, молодежи из соцсетей, и больше не надо будет запоминать их имена. А дома, за ужином – без сомнения, праздничным, – он расскажет все жене. Физрук уже заранее наслаждается, как вдруг Бимала Пал говорит:

– Еще одно. Эта террористка, Дживан. Она, по опросам, высоко стоит в приоритетах избирателей.

– Ага, – говорит Физрук, захваченный врасплох таким поворотом разговора. Хотя должен был его предвидеть.

– Этот вопрос сам по себе не решится. – Бимала Пал озабоченно подносит руку ко лбу. – Что-то тут надо сделать. Общественность недовольна, что она там подает прошение о помиловании, ну и вообще.

– Я давал показания…

– Вот почему я к вам и обращаюсь, – перебивает Бимала Пал.

– А прошение о помиловании – ее законное право, так что я не знаю…

– Законное право? Вам еще многое предстоит узнать о политике, – улыбается Бимала Пал.

Ее улыбка гаснет. Бимала Пал смотрит, не моргая. Физрук чувствует, что вся его радость куда-то испарилась.

Совершенно ясно, что он должен сделать. Он набирает воздуху – заговорить, не в силах терпеть больше этого напряжения в комнате.

– Разве не всегда самые опасные мысли оказываются у тех, кто ведет себя тихо?

– Возможно, что так, – говорит Бимала Пал. – Послушайте, мы можем сделать это сразу, как получим власть. И для нас это будет огромной победой.

Физрук знает, что если террористка… ладно, если вопрос с террористкой решится в самом начале их правления, то одобрение правительства в народе будет безграничным. Они выиграют время на выполнение других обещаний, данных в кампании.

– Прошение о помиловании – вот и все, что стоит на нашем пути, – говорит Бимала Пал. – Понимаете, что вы можете сделать? Суд вынес приговор. Народ жаждет справедливости. В любом случае, – улыбается она, – вы разберетесь лучше всех. В конце концов, это ваша ученица.

· Лавли ·

День кинопробы! Туфли по дороге шлеп-шлеп, и я молюсь, туфельки, ради бога, только не порвитесь сегодня. Нижнюю юбку я завязала слишком низко, живот трясется, но нет времени исправлять. И снова на дороге продавец гуавы. Я его для смеха спрашиваю, сколько времени.

– А ты мои гуавы показала в своем телеинтервью? – огрызается он. – Если нет, чего я тебе время буду говорить?

Я смеюсь и машу рукой. Время я знаю, я все утро спланировала так, чтобы успеть на местный поезд в Толлиганг в восемь пятнадцать.

– Тут дамское отделение! – орет на меня какая-то тетушка. – Не видите, что ли?

– Пропустите, мадам, – отвечаю я с уважением. – Я иду в другое отделение.

– А! – говорит она, увидев мое лицо. – Вы ведь… я вас видела в…

Я протискиваюсь мимо.

В Толлиганге я иду по аллее. Под деревом какой-то мужчина гладит одежду утюгом на углях. Под другим деревом дворник выгребает пластик из канавы. Потом я вижу виллу, окруженную чистой белой стеной, сверху с нее свешиваются белые цветы.

Возле ворот на стуле сидит человек. Он тощий, как кузнечик, недавно остриженные волосы торчат ежиком. Он смотрит, как я подхожу все ближе и ближе, и говорит:

– Пожалуйста, матушка, не сегодня, тут сейчас кинопробы идут…

– Очень вы странный человек! – перебиваю я его. – Я иду именно на пробы!

На это он не знает, что ответить. Вид у него такой, будто начальник его уволит, но меня остановить он не смеет – настолько я хорошо выгляжу. Я полна уверенности. И что из того, если какой-то человек пытается поставить передо мной барьер?

За воротами – большое белое здание, рядом – аккуратный сад. Столько клумб, столько симпатичных скамеек – и все пустые, потому что народ предпочитает прохладу кондиционера.

Так что я распахиваю большую деревянную дверь и чувствую ветер на коже. Внутри – большая комната с цветными диванами, на них сидят люди с модными прическами. Ароматы их духов смешиваются, радуя мое обоняние. За стеклянными перегородками работают другие люди. На стене висят в рамках кинопостеры. Ресепшен – большой стол, на нем ваза с цветами, за столом дама в европейской одежде говорит по проводному телефону.

– Одну минуту, пожалуйста, – говорит она вежливо и даже улыбается мне.

Потом, в комнате с такими блестящими полами, что можно поскользнуться и сесть на задницу, появляется сама Сонали Хан и берет меня за руку.

– Лавли! – говорит она. – Мне так приятно, что вы смогли прийти! Ваш ролик меня поразил прямо сюда! – она прикладывает ладонь к сердцу. – Ролики с пробами я вижу все время, но ваш – нечто особенное.

– Для вас, – продолжает она, – мы думаем о роли в моем фильме «Что ты знаешь о материнской любви?» Он будет об одинокой родительнице, хиджре, заклейменной обществом, и она сокрушает – да, сокрушает – все правила общества, сама, в одиночку усыновляя ребенка. Такая вот родительница, яростная, дикая и полная любви. Родительница, живущая так, как считает нужным. Готовый блокбастер, помяните мое слово. И для него нужно свежее лицо, подлинный талант.

Ее слова для меня – как объятия Азада, когда мы влюбились друг в друга, как ванна, полная расагуллы в сиропе, и сахар ее течет в моих жилах, как когда мистер Дебнат принял меня на свои курсы актерского мастерства. Как рука Рагини в моей руке, как наш смех, когда мы вместе смотрели по вечерам телевизор.

– Но послушайте, – говорит Сонали Хан, приближая лицо к моему лицу. – У нас есть такая трудность, что наша команда должна избегать плохого паблисити. Ваше свидетельство в пользу той террористки…

Я опускаю глаза вниз, демонстрируя, как мне стыдно.

– Не беспокойтесь, – говорю я. – Она была моей соседкой, но я теперь понимаю, что могла на самом деле не знать, кто она такая.

Краска стыда горит у меня на щеках.

– Хорошо, – говорит Сонали Хан. И уже обычным голосом продолжает: – Ваше видео, где вы играете мать, – это нечто! Какое чувство! Какая страсть! Столько драмы в глазах и в голосе! Я сразу сказала: «У нас на глазах рождается звезда! Мы должны позвать ее к нам!»

Как вы думаете, как после этого прошла проба?

* * *

В первый день съемок перед дверями студии собирается вся команда, от водителя и буфетчика до оператора и режиссера, и мы читаем молитву, а потом раскалываем кокос ради божьего благословения. Всю мою жизнь все верят, что у меня прямая линия с богом, но я-то знаю, как оно на самом деле. Когда я звоню богу, там обязательно занято. Так что сегодня я просто низко склоняю голову. Пожалуйста, дай мне сегодня хорошо сыграть! Пожалуйста, не допусти, чтобы меня выкинули из этого фильма!

В сумочке я принесла свою помаду просто на всякий случай, но после молитвы, когда я захожу в фургон к гримерам, у меня глаза становятся больше тыкв. В фургоне громадное зеркало, освещенное рядами ярких ламп. На столике открыты коробочки с кремами, пудрами и тенями, повсюду парики, ватные диски, лаки и гели… Художник по гриму Хема, которая улыбается и называет меня «мадам», мягкими ватными дисками очищает мне лицо. Я слышу запах мяты, как от жевательной резинки. Художник по прическам Дипти укладывает мне волосы, там закалывая, там склеивая гелем. Когда я говорю «ой», она отвечает: «Простите, мадам!»

– Закройте глаза, мадам! – тихо просит Хема, но как я могу не смотреть, когда в зеркале превращаюсь в суперзвезду?

В студии – это большой склад, где ничего нет, – я иду осторожно, глядя вниз, чтобы не споткнуться о вездесущие кабели.

– Мадам! – Кто-то показывает мне большой палец – мальчик, несущий серебряные зонтики. – Я видел ваш ролик!

Награждаю мальчика улыбкой.

На другом конце большой студии – декорации, похожие на гостиную моей мечты: большой диван, много цветов, картины на стене, на столе чашка с чаем. Оператор и режиссер сажают меня то тут, то там, ставят под тем углом и под этим. Я боюсь, чтобы у меня грим не потек.

Потом в студии становится так тихо, что слышно, как кто-то шмыгает носом.

– Тишина! – объявляет голос. – Камера! Мотор!

И я в глубине своего сердца становлюсь матерью, пусть даже актриса, играющая ребенка, появится только завтра, а сегодня я эту девочку только воображаю. Все желания материнства, что были у меня всю мою жизнь, я вкладываю в реплики. Силой мечты я вижу перед собой ребенка, и я обнимаю это невероятно любимое существо. Она реальна, моя доченька, мое дитя.

У моего ребенка – лицо Дживан, дочери этих бедных родителей, дарительницы карандашей и учебников. Как там она, одна в темной камере? Даже если она не чувствует лезвия ножа у своей шеи, я-то чувствую, как подношу его. И сейчас, когда на лице толстый слой грима, а волосы жесткие от геля, я знаю, что правду говорила мне матушка Арджуни: в этом мире истинно свободной может быть только одна из нас. Или Дживан, или я. Каждый день я совершаю свой выбор, и сегодня я его тоже сделаю.

– Доченька, – говорю я ребенку, глядя прямо в объектив, – никогда не слушай этого вранья. Ты произошла из места самого драгоценного: не из моего чрева, нет, но из глубочайших грез моего сердца.

– Снято! – говорит режиссер.

Я захожу за камеру, гляжу на маленький телевизор, где проигрывается сцена, говорю «простите, простите», пробираясь через десятки столпившихся людей, и все они трут глаза.

* * *

В конце дня, когда мы сворачиваемся, Сонали Хан подходит ко мне лично. Берет меня за плечи и говорит: «Лавли, ты будешь следующей большой звездой национального масштаба, дай только время!»

Потом она вручает мне конверт и говорит вскрыть его дома.

В поезде я съедаю джхалмури [41], чтобы отпраздновать. Рассыпчатый воздушный рис и мелко нарезанный огурчик смешиваются во рту. Я иду мимо продавца гуавы, оборачиваюсь и впервые за все время говорю ему:

– Дай-ка мне три хороших!

Он поднимает глаза – и хватается за сердце, увидев, кто его новый покупатель.

– Да-да, это я! – говорю я. – Сейчас я в кино снимаюсь, и мне надо держать форму. Буду теперь фрукты есть!

Дома я съедаю мытую гуаву и открываю конверт, полученный от Сонали Хан. Там большая глянцевая фотография с сегодняшней съемки.

Нахожу клейкую ленту, отдираю зубами. И рядом с постерами Шакрух Хана и Приянки Чопры вешаю эту фотографию. Я, Лавли, с прической и в гриме, произношу реплику на камеру в фильме Сонали Хан.

Страна еще не знает эту новую суперзвезду. Но я – я ее знаю.

· Физрук ·

Утро начинается с красного солнца: свет пробивается сквозь шторы и проникает в глаза, и это такое же утро, как любое другое, только совсем особенное. Это первый день Физрука в должности секретаря правительства по образованию.

Физрук остается дома, сколько может выдержать, но потом мчится в свой новый офис. Город давно проснулся. Дорогу перебегают стайки школьниц, некоторые держатся за руки. Отглаженные плиссированные юбки, громкий смех напоминают Физруку, кем он недавно был. Какой-то мальчик отмывает пеплом посуду в канаве перед уличной будкой, где продают лапшу. Неспешно бежит мимо бродячая собака, но человек в автомобиле для нее недоступен.

Перед металлодетектором у ворот дома правительства стоят часовые в тюрбанах и отдают честь Физруку. Физрук гадает, то ли они уже знают, кто он, то ли так приветствуют каждого, кто приезжает на белом правительственном «Амбассадоре». Один из охранников провожает его к лифту, предназначенному только для ВИП-персон. Поднимаясь в кабине, чувствуя, как стучит сердце, Физрук изучает свое отражение в блестящих металлических дверях. Он в этом здании может пользоваться всем, что предназначено для ВИП-сотрудников. Лоббисты, промышленники, кинозвезды – здесь бывают они все.

По коридору седьмого этажа Физрук проходит мимо уборщицы – она сидит на корточках и возит тряпкой по полу. Даже глаз не поднимает.

Новеньким блестящим ключом Физрук открывает дверь своего нового кабинета. Внутри – крошечная комнатка без окон. Физрук закрывает за собой дверь и садится в кресло с высокой кожаной спинкой. Кресло послушно наклоняется под его весом. Оно еще и катается – на незакрепленных колесиках. Физрук сидит в кресле несколько минут, постукивает пальцами по полированному дереву стола. Помимо стационарного компьютера и – что непонятно! – пакета карандашей, на столе ничего нет. Физруку нравится новизна обстановки.

* * *

Он знает, что должен сделать. Надо просмотреть прошение Дживан о помиловании и добавить к нему свою, как члена нового правительства, рекомендацию: отклонить. Эта преступница милости не заслуживает. Приговор суда – смертная казнь – должен быть приведен в исполнение быстро и с минимальными затратами для налогоплательщиков.

Есть только одна сложность: прошение сейчас у ее адвоката.

Физрук берет трубку и набирает номер.

* * *

– Да, сэр! – говорит Гобинд, привстав в постели. Голос у него спросонья хрипловат. На том конце провода – Физрук, который звонит в столь невообразимо ранний час. Спрашивает о здоровье жены Гобинда, о его родителях, о том, смотрел ли он последний крикетный матч по телевизору.

– Крикет, сэр? – стонет в ответ Гобинд. – Да что вы говорите такое, я тут на диван ни на минуту не могу присесть. У меня это дело все отнимает, все! Вы же в курсе, какой приговор вынесли моей клиентке!

И тут Физрук начинает работать.

– Бимала Пал мне говорила, – голос журчит как ручеек, – знаете, что она мне говорила? Она сказала так: «Этот Гобинд – большой трудяга». Она это понимает, и я понимаю. Вашу работу видим мы все. Я в основном и звоню это сказать. Вы – служитель закона, и вы защищаете эту девушку, естественно. Это же, в конце концов, ваша работа.

– Так любезно с вашей стороны, – говорит Гобинд, – позвонить, чтобы это сказать.

– Но все мы знаем, я думаю, – продолжает Физрук, – что произошло.

Гобинд молчит. Потом спрашивает:

– Мы действительно знаем, сэр?

Физрук смеется. Он смотрит на закрытую дверь, на вентиляторы, тихо гоняющие под потолком воздух ради его комфорта. Каким-то образом – он даже не совсем понимает, каким именно, – у него стали проявляться черты настоящего политика. Вот этот открытый, громогласный смех – у него никогда такого не было.

– Вы принципиальный человек, – говорит Физрук. – Мне это нравится.

– Послушайте, Гобинд, – продолжает он, сделав глубокий вдох, и смеха в его голосе больше не слышно. – В этом деле должна восторжествовать справедливость. Так думаете вы, так думаю я. Так думает народ. Долгий обстоятельный суд, все эти прошения – поверьте мне, я восхищен всем этим. Но суд показал, что девушка виновна. И никого, – голос его становится тише, – никого это так не печалит, как меня. Она была моей ученицей, я видел ее потенциал.

Гобинд шумно дышит в телефон. Он все так же неуклюже сидит на кровати, боясь зашуршать простынями, боясь, что шаги прозвучат слишком громко, боясь упустить хоть слово.

– Я вот о чем: обидно будет, если после всего этого прошение о помиловании где-нибудь застрянет, попадет в долгий ящик на целые месяцы. Вы так не считаете?

Физрук откидывается на спинку кресла, и кресло послушно наклоняется. От Бималы Пал Физрук научился воздерживаться от слов, предпочитая им долгие секунды паузы. И секунды эти тикают. Физрук ощущает, как человек на том конце провода размышляет над его словами. А потом осторожно произносит:

– Это верно. Такие петиции могут занять долгое время.

– Если так, – заявляет Физрук, – почему бы вам не передать это прошение о помиловании мне? Я постараюсь его доставить. Сейчас мое положение позволяет мне это сделать и добавить к нему еще и свой голос. Мы хотим, чтобы справедливость восторжествовала быстро – я говорю только об этом. Каков будет исход дела – не в моей власти решать, но нехорошо заставлять общественность ждать. Наше новое правительство будет выглядеть…

Он показывает рукой нечто неопределенное, хотя Гобинд его не видит.

– Давайте я отправлю к вам курьера, – продолжает Физрук. – Он возьмет бумаги. И за все хлопоты мы, конечно, пошлем вам небольшой подарок, просто знак признательности за вашу трудную работу над этим делом. Вам не обязательно мне говорить, но я знаю, как такая работа заставляет приносить жертвы – отрывать время от семьи, от детей. Разве нет у вас дочери, Гобинд? Разве не хочет она больше времени проводить с отцом – например, на каникулах в следующем году?

– Окей, сэр, – соглашается Гобинд.

Он не до конца понимает, сам ли все это решил.

· Дживан ·

– Смотри-ка, кто пришел, – говорит мадам Ума.

Кто? Я протираю сонные глаза и разглаживаю спутанные волосы на затылке.

В помещение вплывает запах сигарет. На пальцах – вспышки самоцветов. Я встаю. Мой череп, оказавшись так далеко от земли, чувствует себя неуверенно.

Мой адвокат, Гобинд, смотрит на меня печально. Потом тяжело вздыхает:

– Что я могу сказать? Дело стало политическим. Оно даже уже не про вас. Мне очень жаль, что так вышло с помилованием. Я честно не думал, что в нем откажут.

– Вы мне говорили, что меня отпустят, – говорю я. – Помните? Вы мне говорили, что я молода, и я обещала в своем письме стать учительницей, служить в любом месте страны, посвятить себя людям. Я все это написала в письме. Так что же случилось?

– Скажите, – говорит он, помолчав, – вас тут достаточно кормят? Хотите – каждый день телефонный звонок? Я постараюсь вам принести журналов, что-нибудь почитать. А одеяло вам не нужно? Здесь не холодно ночью?

– Я… – пытаюсь заговорить после паузы, и голос у меня сиплый. У меня во рту не было ни глотка воды всю ночь, если сейчас утро. Или весь день, если это вечер. Потом голос возвращается.

– Не холодно? – спрашиваю я.

– Как меня кормят?! – бросаю я ему в лицо.

– Журналов?!! – срываюсь на крик.

– Прекратить! – рявкает мадам Ума.

Гобинд смотрит мне в лицо, оглядывает костлявое тело в желтом шальвар камизе – желтом, как напоминание о солнце. Скоро он выцветет.

Гобинд смотрит на мадам Уму – она стоит за дверью, теребит в руках замок с ключом и хмурится, глядя на меня.

– Когда прошение о помиловании отвергнуто, уже на самом деле делать нечего, – говорит Гобинд.

– Да не обращайтесь со мной как с дурой! – кричу я. А почему кричу – не знаю. У меня есть голос, напоминаю я себе. Вот это – мой голос. Он гремит. Он пугает. – Стране нужно кого-то наказать, – говорю я ему. – И этот кто-то – я.

– Это одеяло, судя по виду, очень легкое, – говорит Гобинд далеким-далеким голосом. – Что вам нужно для комфорта? Наверное, одеяло получше.

– Одеяло? – говорю я. – Одеяло?!

Мне хочется снять сандалию и огреть его по голове. Как таракана из дыры в сортире.

– Если не собираетесь мне помогать, ладно, – говорю я. – Я буду писать письма, сотни писем, у меня есть время! – Я снова кричу. – У меня есть время!

* * *

Стая мух взлетает с кучи… это мое, что ли? Снова забиты канализационные трубы. Такая поздняя ночь, и вдруг кто-то идет, в моих настороженных ушах звучат шаги босых ног.

– Мадам Ума! – говорю я, радуясь, что она пришла. – Это же вы!

Но она не отвечает.

Может быть, там просто крыса.

Дважды в день охранница, другая охранница, открывает решетку и сует мне тарелку рути с чечевицей, водянистый суп, приправленный кумином или грязью – трудно отличить.

– Кто теперь делает рути? – спрашиваю я, но охранница не отвечает. – Это же моя работа! Я – та, кто рути делает!

Рев отвращения вырывается у кого-то – у меня? – но в конце концов я ем, работая локтями.

* * *

Очень много времени уходит, чтобы добыть блокнот и ручку. Чернила в ручке засохли, и я облизываю кончик, чтобы добыть немного синего.

В школе нас учили писать письма. Я кладу блокнот на землю, становлюсь на колени в молитвенной позе и начинаю.

Уважаемый достопочтенный премьер-министр мадам Бимала Пал!

Данное письмо касается моей кассационной жалобы (BL9083-A). Со всем уважением прошу выяснить, не может ли Ваш офис передать еще раз мою жалобу Совету Министров в Дели. Как Вам известно, все улики против меня были только косвенными. Я невиновна. Я жила в Колабаганских трущобах, но не имею никакого отношения к поджогу поезда. Если меня помилуют, я хочу служить стране весь остаток жизни. Моя цель – стать учителем и преподавать английский язык детям, живущим в нищете. Без меня моим бедным матери и отцу ничего не останется в жизни. Я их единственный ребенок.

C огромным уважением,

верная гражданка нашей страны.

* * *

Ожидая ответа, я путешествую вместе с письмом в фургоне надежды.

Еду в поезде мимо рисовых полей.

Лечу в воздухе, в самолете, где богатые мужчины поедают шоколад.

Но приземляется письмо на чей-то равнодушный стол.

Проходят дни. И недели. Может быть, глянет на него помощник министра, но и только. Может, их там завалило письмами из тюрьмы.

Кто я такая, чтобы ожидать к себе особого отношения?

Перо мое слабеет.

Что могут слова? Не так уж много.

* * *

На этой неделе мать не приходит. Я сижу, слизывая рис с ладони, ожидаю, чтобы за мной пришла мадам Ума. Слышу, как растет и спадает гул в здании надо мной – сотня разговоров в час.

И когда шум стихает, понимаю – снаружи что-то ремонтируют. Мне кажется, будто лопата скребет с той стороны по стене. А потом – величайшее событие! Высоко надо мной появляется отверстие размером с сигарету, и я вижу солнце! В восторге хлопаю ладонями по стене.

Но мой хлопок беззвучен. Стена уходит высоко вверх, она холодная и мохнатая от плесени.

Скребущие звуки в конце концов затихают, и ремонтники уходят, оставив мне этот подарок.

Свет предупреждает меня, когда приходит утро. Теперь я знаю, что это утро, я делаю гимнастику йогов, которой научилась когда-то давно, в дождливые школьные дни. Но тело сопротивляется, оно, как бетонный блок, валится на пол. В руках нет сил, они будто засохшие ветки, ожидающие перелома. Я смотрю вниз – ноги сухие, чешуйчатые, побелевшая кожа выглядит мертвой, но пока еще не слезает.

* * *

Ранним утром приходит мадам Ума. И велит вымыться.

– Пришла моя мать? – спрашиваю я.

Медленно опускаясь на колени, я жду, что она сейчас на меня рявкнет, но нет. Она спокойно говорит мне, чтобы я пошла в ванную – воспользовалась туалетом и приняла ванну.

Вот как, ванну. Я иду за ней в просторное помещение, где стены и пол стали коричневыми от грязи тел, накопившейся за годы. Там стоит ведро воды, в нем плавает пластиковая кружка.

Теперь мадам Ума встает в дверях, ожидая, чтобы я разделась. Она там будет стоять все время. Если настроение у нее хорошее, повернется ко мне спиной.

– У вас нет, – спрашиваю я, – писем…

Раньше она говорила: «Нет! Нет у меня никаких писем, сколько раз тебе говорить?»

Сегодня она молча качает головой.

Я кладу одежду на пол перед самой дверью, чтобы не намокла. А сама съеживаюсь возле ведра. Чувствую свой запах.

Поднимаю кружку с водой и наклоняю над головой, капаю на засаленные волосы, едва их смачивая. Вода холодная. Тело покрывается гусиной кожей. Чувствуется движение воздуха, которого я раньше не ощущала.

Еще кружка воды, еще одна.

Я помню как в детстве купалась в деревне, в пруду, окруженном пальмировыми пальмами. Мать опускает руку мне на голову, и я окунаюсь в зеленую воду, оставляя круги мыльной пены. Брусок мыла, которым меня мыли тогда, был уже очень тоненький. И вот этот брусок тоже. Обмылок, который я держу крепко, чтобы он не выпал, не заскользил по полу.

Мадам Ума ждет, пока я вытрусь, оденусь и выйду, сама по себе – никто меня не хватает. Дверь открыта, я выхожу. Тогда мадам Ума запирает дверь, и мы с ней стоим в коридоре.

* * *

Я могла бы стать в этом мире обычным человеком. Мам, я могла бы ходить в колледж, в городской колледж, где девушки моего возраста сидят под деревьями, учатся по книжкам, спорят, перешучиваются с парнями. Я такое видала в кино.

Я тоже отдавала бы объедки бродячим собакам. Я бы так же грустила в уголках кампуса, влюблялась бы в коридорах. Я могла бы изучать литературу и так хорошо говорить по-английски, что ты, мам, если бы меня встретила на улице, то просто не узнала бы! Ты бы подумала, что это какая-то девушка из богатых.

ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ ОТ HANG [42]БУДЕТ HUNG

кроме тех случаев, когда то, что вешают, – человек. Тогда правильной формой будет «hanged».

Однажды утром – после того, как президент страны отверг ее прошение о помиловании, и до того, как ошивающиеся возле тюрьмы журналисты получили шанс загасить окурки и спросить, что тут происходит, – Дживан доставили из камеры в суд. Как только она увидела помост и кусок веревки, достаточный, чтобы зачалить лодку к берегу, она упала. Ее подхватил служитель – это была его работа. У него в руках тело Дживан повисло мешком.

Когда она пришла в себя в ослепительно светлом зале суда, ей дали минуту – сказать последнее слово. Дживан облизала губы. Проглотила слюну. Обтерла холодную ладонь о камиз.

– Где моя мать? – спросила она. – Где мой отец?

Она в отчаянии огляделась вокруг.

– Вы совершаете ужасную ошибку, – сказала она севшим голосом. – Мадам министр, мадам Бимала, прочтите мое письмо. Ради бога, вы получили мое письмо?

Они не присутствовали. Никто не присутствовал, кроме нескольких тюремных чиновников.

Когда Дживан повесили, у нее хрустнула шея. Отросшие в заключении волосы закрыли лицо, упали на живот. Палач с расползающимися под мышками пятнами пота отряхнул руки от тяжести. Врач отметил время смерти в чем-то вроде книжки рецептурных бланков. После этого вошел клерк и отослал срочной почтой письмо, информирующее ближайшего родственника Дживан – то есть ее мать в трущобах Колабагана, – что государство убило ее дочь.

· Дживан ·

Горюешь ли ты, мать моя?

Знай, что я вернусь к тебе. Я буду трепетом листьев у тебя над головой, когда ты сидишь и готовишь рути на плите. Я буду случайной тучкой, укрывшей тебя от дневного солнца. Я буду громом, что разбудит тебя перед тем, как комнату зальет дождем.

Когда ты пойдешь на базар, я вернусь к тебе следами ног на земле. Ночью, когда ты закроешь глаза, я стану тенью на простынях.

· Физрук ·

В новой квартире свет встроен прямо в потолок. Есть балкон, который помощник уже украсил цветами в горшках. Физрук согласился на оконный кондиционер в спальне, хотя от кондиционеров в гостиной и гостевой спальне отказался. Он не может скрыть удовольствие от того, что больше не надо потеть на ходу, как крестьянин.

Сейчас он сознает, глядя на чашку горячего чая на перилах, что он – человек, который живет здесь, на верхнем этаже в Баллиганге, в хорошей квартире района для верхнего слоя среднего класса, в большом городе.

Партия сочла уместным повысить ему жалованье. Помимо этого иногда – очень нечасто – образовательные учреждения посылают ему небольшой презент за то, что их лицензии и разрешения возобновляются без задержек.

Бывает, что они хватают через край. Один частный университет предложил ему провести неделю с женой в бунгало в Сингапуре, с оплатой всех расходов. Он думал об этом дольше, чем ему бы хотелось, а потом отклонил предложение. Никто никогда не скажет, что Физрук ведет себя неэтично.

* * *

В поле возле станции, где Физрук, тогда еще простой учитель, впервые увидел Кэти Бэнерджи и Бималу Пал, снова собралась тысяча человек. Они заполнили все поле, его границы обозначены фонарями, превращающими наступающие сумерки в день. Под фонарями хаотично блуждают мороженщики с тележками, наверняка продают апельсиновый лед и ванильное: Физрук слишком далеко, чтобы расслышать. Так же далеко он от протестующих, хотя его информировали, что они там будут – студенты университета с плакатами «Правосудие для Дживан».

Физрук стоит высоко над толпой, на помосте, перед микрофоном. Он соединяет руки и продолжает говорить.

– Когда народ потребовал, чтобы террористка предстала перед судом, – говорит он, – когда потребовал суда правого и скорого – посмотрите, как выполнила эту задачу ваша правящая партия! Где вы видели правительство, столь внимательное к воле народа? Видели ли вы правительство, требующее, чтобы суд был скорым?

Он продолжает речь.

Среди нахмуренных мужчин, где некоторые глядят на него, а другие отвлекаются на стадо телекамер поодаль, – стоит женщина и смотрит на Физрука. Она не замечает человека со сложенными руками, чей локоть упирается ей в бок. Поднявшийся ветерок не в силах шевельнуть на ней дупатту – ту, которую ей не разрешили оставить при себе из скромности.

Физрук знает, кто это. Не призрак ли это, умоляющий его о милосердии? Не призрак ли девушки, ищущей взгляда своего учителя, надеющейся, что в нем – ее спасение? Может быть, потому и был тот белый занавес в суде: не для того чтобы Дживан не повлияла на его показания, а чтобы ему не пришлось стоять с ней лицом к лицу.

Губы Физрука продолжают говорить, но глаза не отрываются от глаз призрака.

– Эта победа добра над злом – это знак! Знак, что наша партия прислушивается к народу. Знак, что партия делает то, что обещает!

Толпа ревет, слышны свист и смех. Развеваются поднятые в воздух флаги. Один человек залез другому на плечи, и несколько телекамер ловят это в кадр.

Физрук смотрит на публику, губы его расплываются в улыбке, и когда он снова ищет взглядом девушку, ее там нет. Поднявшаяся пыль щекочет горло, Физрук закрывает рот ладонью, делает шаг назад и закашливается. Из стоящей на полу бутылки делает глоток холодной воды, и кашель проходит.

Он снова начинает говорить, голос его обретает силу, и сам он чувствует себя намного сильнее, мужественнее. Посмотрите на этих увлеченных людей, на собравшуюся публику, впитывающую его слова, а сам он стоит там, где не так давно стояла Бимала Пал.

Под конец своей речи он чувствует – руки на микрофоне держат его как якорь, чтобы не улетел, и весь он будто заряжен энергией от веющего над полем ветра и электричества проводов. Расходящаяся толпа утекает в автобусы, люди свисают из открытых дверей, возвращаются домой, где ждет их гордость года – новый холодильник. Им предстоит работать в поле, зарабатывая две рупии за урожай, который продадут в городе за сорок, – и стоять на обочинах, торгуя посудой, которая треснет после первой же мойки. Они будут таращить глаза в кино в свой полувыходной, в остальное время – плотничать, строить или мыть сортиры, а Физрук – подниматься в персональном лифте правительственного здания.

· Благодарности ·

Эта книга появилась в ваших руках благодаря неустанной работе и несокрушимому оптимизму Эрика Симонофф и Джордан Павлин. Работать с такими творческими, талантливыми и благородными людьми – мечта и честь, влияние их щедрых сердец преобразило роман.

Огромная благодарность также – великолепной Габриэлле Брукс, продвигавшей эту книгу так, что мне оставалось только восхищаться.

Моя признательность и восхищение, доходящее до робости, – тем, кто им помогал и уделил этой книге мысли и время: Джессике Спитц, Тейлору Рондестведту, Николасу Томпсону и Деметрису Пападимитропулосу.

Надеюсь, Сонни Мехта знал, что для меня значило получить его благословение. Память его для меня драгоценна.

Я благоговею перед великолепными Рут Либманн, Полом Богаардсом, Николасом Латимером и Эмили Мерфи – и благодарю их за отстаивание моих интересов, нескончаемую закулисную работу и заботу о романе. Тысячи благодарностей здесь будет недостаточно.

Спасибо Ким Шеннон за то, что умело и доброжелательно провела меня через первое в моей жизни подписание гранок.

Благодарность Тайлеру Комри за великолепный дизайн обложки.

Я знаю, что книга начинает жить благодаря внимательному чтению, творческой и усердной работе многих, очень многих людей. Мои благодарности работникам «WME», в особенности Фионе Бэйрд, Лоре Боннер и Лорен Рогофф, а также сотрудникам «Knopf», в особенности Эллен Фельдман и Ларе Фан. Спасибо вам.

Самая теплая благодарность моим коллегам и наставникам в «Catapult», особенно – прозорливым Энди Хантеру, Пэт Стрейчан, Джонатану Ли и Николь Чанг, создавшим рабочую атмосферу, исполненную творческого духа и доверия, место, где радуются писателям, поэтам и художникам. Спасибо за вашу выдающуюся поддержку.

Спасибо путеводным маякам – Кэти Рэйссиан, Марку Кротову, Алану Мейсону, Джеймсу Мидеру и Питеру Джозефу за то, что приняли меня в литературное сообщество и помогли мне – и многим другим – в творческом росте.

Бесконечные слова благодарности моим учителям, особенно Эми Хемпел, Линн Стигер Стронг, Колуму Мак-Канну, Питеру Кэри, Натану Ингландеру, Вине Дас и Ананду Пандиану в США, и всем работникам школы «Ашок-Холл» в Калькутте, особенно Джарне Гангули, Чайтали Сен, Мамте Чопра и Сангите Бэнерджи.

Любовь и благодарность Кэролайн Блик – за ее несравненную доброту, мудрость и искреннюю дружбу. Ее вера поддерживала меня на плаву годами. Большая часть этой книги написана в тишине гостиной Кэролайн. Я этого не забуду.

Любовь и благодарность Лоре Престон, чье невероятное творчество подвигло меня выйти в моей работе на более сложный уровень. Наш с ней семинар на двоих дал именно то, что мне было нужно. Этот роман вырос в свете душевной щедрости Лоры.

Огромная благодарность Джулии Файрстоун и Дженни Шен за внимательное чтение на ранних этапах, вдумчивые комментарии и огромный энтузиазм. Тысяча благодарностей Марку Чьюсано за одобрение и советы.

Любовь и благодарность моим друзьям Эмме Мак-Гленнен, Алексу Примиани, Шерон Вонг, Марии Сиа, Кэти Вейн, Махум Шабир, Шрейе Бисвас, Ришике Де и Аннеше Праманик.

Любовь и благодарность Беатрис Лабиковой, Людовиту Лабику, Бее Лабиковой, Рафаэлю Ротеру и Халине Лабиковой. Мне с вами очень повезло.

Работая над этой книгой, я вспоминала моих любимых дедушек и бабушек, учивших меня быть любознательной, доброй и почитать книги.

Вся моя любовь – моим матери и отцу, Сучарите и Парте Маджумдар, которые научили меня как следует работать, вести дисциплинированную жизнь – и мечтать. Любовь – моей сестре, Рошни Маджумдар, чьей веселостью, энергией и умением собирать вокруг себя людей, где бы она ни была, я от всей души восхищаюсь.

Вся моя любовь – моему мужу, Михалу Лабику, за блестящую критику ранних вариантов романа, за то, что он мой истинный партнер и в трудном, и в обыденном, и в радостном, и за его великую дружбу. Время, проведенное с Михалом – лучшее, что есть в этом мире. Спасибо.

· Информация об авторе ·

Мегха Маджумдар родилась и выросла в Индии, в Калькутте. Переехала в США, чтобы учиться в колледже Гарвардского университета, а после – в школе социальной антропологии Университета Джона Хопкинса. Мегха Маджумдар работает редактором в издательстве Catapult в Нью-Йорке. «Сожжение» – ее первая книга.

Примечания

1

Хиджра – в Индии, Пакистане и Бангладеш одна из каст неприкасаемых, в которую входят кастраты, трансгендеры и гомосексуалисты (Здесь и далее – прим. ред.).

2

Дупатта – длинный шарф, часть традиционного индийского женского костюма.

3

Карром – индийская настольная игра, напоминающая бильярд.

4

Ка˜бадди – древнейшая и популярная командная игра в Азии, включающая в себя элементы борьбы и пятнашек.

5

Шальвар-камиз – традиционная одежда в Южной Азии, как мужская, так и женская. Состоит из свободных брюк и легкого платья.

6

Кошка, летучая мышь, крыса (англ.).

7

Намасте˜ – индийское и непальское приветствие, соединение двух ладоней перед собой.

8

Приблизительно 1 м 57 см.

9

Ванде Матарам («Поклоняюсь тебе, Мать!») – второй, наряду с официальным, гимн Индии, слова для которого были написаны бенгальским писателем Банкимчандрой Чоттопаддхаем в 1881 году и положены на музыку сначала Джадунатхом Бхаттачарьей, а потом Рабиндранатом Тагором.

10

Роти – индийская пресная лепешка из цельнозерновой муки.

11

Пантуа – традиционная бенгальская сладость из обжаренных во фритюре шариков из манной крупы, молока, топленого масла и сахарного сиропа.

12

Кхир кадам – популярная бенгальская сладость из творога, кокоса и пр.

13

Расагулла – традиционная сладость в виде маленьких шариков из творога со сладким сиропом.

14

Анчал – парадная часть сари, обычно украшенная рисунком или вышивкой, носится на плече.

15

Бирьяни – второе блюдо из риса и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.

16

Паан – традиционная индийская «жвачка» из листьев бетеля с ореховой начинкой и специями, оказывает стимулирующее действие.

17

День Республики Индии – национальный праздник, который отмечается 26 января в честь принятия Конституции и перехода страны от статуса британского доминиона к республике.

18

Панир кебаб – «шашлык» из приправленного специями домашнего сыра «панир». Обычно готовится в специальной печи – тандыре.

19

SAT Reasoning Test – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения США.

20

Твинкл Кханна – индийская актриса, продюсер и писательница.

21

Индийская гармоника – видоизмененная европейская фисгармония. Играют на ней, сидя на полу. Корпус гармоники – деревянный, сзади расположены ручные меха. Музыкант нагнетает воздух левой рукой, а играет на клавишах – правой.

22

Филдер – полевой игрок в крикете.

23

Дал – индийский пряный суп-пюре из бобовых.

24

Красный цвет зубам придает постоянное жевание паана (бетеля).

25

Лунги – тип саронга, мужская юбка.

26

8, 22 м.

27

Качори – индийские лепешки с начинкой из бобовых.

28

Чхолар дал – пюре из бобовых, популярное блюдо бенгальской кухни.

29

Автомобиль марки Hindustan Ambassador, чаще всего именно их водят таксисты в Индии.

30

Дурга-пуджа или Дурго˜тсав – индуистский праздник поклонения богине Дурге. Проводится осенью на протяжении нескольких дней.

31

Натуральный освежающий сироп «Рух Афза» – популярный в Индии напиток из трав и соков, производится с 1907 года.

32

Мужская традиционная индийская одежда. Курта – свободная рубашка до колен, дхоти – полоса ткани, которая обертывается вокруг ног и напоминает в готовом виде шаровары.

33

Дивали – главный индийский и индуистский праздник «Фестиваль Огней». Он символизирует победу добра над злом, и в знак этой победы повсеместно зажигаются свечи и фонарики.

34

Лýчи – жаренные во фритюре лепешки из пшеничной муки.

35

Персонаж популярных в Индии анекдотов.

36

Индийский освежающий напиток со вкусом манго.

37

Лакх – единица в индийской системе счисления, равная ста тысячам.

38

«И в печали, и в радости» – популярная индийская мелодрама 2001 года, в одной из главных ролей снялся Шакрух Хан.

39

Досаи или доса – распространенное в Южной Индии блюдо: тонкие, хрустящие блинчики, испеченные на литой чугунной сковороде.

40

Tata Sumo – внедорожник индийской автокомпании Tata Motors.

41

Джхалмури – воздушный рис с пряностями, популярный индийский стрит-фуд.

42

Повесить (англ.).

Content

Мегха Маджумдар
Сожжение

· Дживан ·

· Лавли ·

· Дживан ·

· Лавли ·

· Дживан ·

· Мать и отец Дживан ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Лавли ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Интерлюдия ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Лавли ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Интерлюдия ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Лавли ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Лавли ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Лавли ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Интерлюдия ·

· Физрук ·

· Лавли ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Родители Дживан ·

· Дживан ·

· Лавли ·

· Интерлюдия ·

· Лавли ·

· Физрук ·

· Интерлюдия ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Лавли ·

· Физрук ·

· Дживан ·

· Дживан ·

· Физрук ·

· Благодарности ·

· Информация об авторе ·

Примечания