Ника Марш

Крепкие узы: как жили, любили и работали крепостные крестьяне в России

© Марш Ника, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Почти двести лет в России существовал порядок, при котором одни могли с абсолютной легкостью распоряжаться другими. Люди жили бок о бок, но при этом находились словно на разных планетах. Полное бесправие крепостных и безграничная воля помещиков породили столько сюжетов, каких не сыскать ни в одном романе или сериале.

Это были крепкие узы. Настолько, что разорвать их не получалось много десятков лет. Пытался браться за это Павел I и его сын Александр I, размышлял над этим Николай I, и лишь Александр II решился поменять устоявшийся уклад. Современники не оценили: в 1881 году царя-освободителя убили народовольцы.

Крепостное право обросло мифами и множеством домыслов. Им до сих пор стыдят друг друга современники. А кто-то радостно сообщает: «А у нас его не было!» «Да такого вообще нигде не было!» – отвечают другие.

Эту страницу истории нужно изучать хотя бы потому, что она затрагивает каждого из нас. Мы все – потомки хозяев или угнетенных, причастных или наблюдавших со стороны. За цифрами, обозначающими число крепостных, миллионы судеб. Некоторые из них сложились ярко, необычно. Другие канули в безвестность, уморенные Салтычихой, отправленные в солдаты, сгинувшие в петербургских борделях или на дальних рубежах империи.

Но история крепостного права соткана не только из слез. В ней есть место уму и таланту, везению и гордости, любви и преданности. Эта книга в первую очередь о людях. И о тех крепких узах, которые связывали помещика и крепостного.

Глава 1

Крепостная любовь

В России начала XIX века никто особенно не удивлялся, если владелец усадьбы уделял внимание яркой крепостной девушке. Даже у «солнца русской поэзии», Александра Сергеевича Пушкина, случился роман с дочерью крестьянина Калашникова, Ольгой. Об этом романе известно меньше, чем об увлечении поэта Анной Олениной или Елизаветой Воронцовой, но девушка явно оставила след в его душе.

Ольга попала в семью Пушкиных в девять лет. Сначала все Калашниковы служили Петру Абрамовичу Ганнибалу, которому Александр Сергеевич доводился внучатым племянником. В имении Петровское, где они обитали, уклад жизни был незатейлив: отец Ольги играл барину на гуслях, а еще умел делать сладкие домашние настойки из ягод. Темно-красные, немного тягучие, они подавались студеными вечерами, чтобы напомнить о лете, чуть-чуть согреться. Но в 1806 году гусляра забрали в соседнее Михайловское, помогать Надежде Осиповне Пушкиной, и вскоре Михайло Калашников дослужился у нее до управляющего. Семью разделили: Калашников хотя и жил довольно близко, но все же отдельно от жены и детей, оставшихся в Петровском. Но кому было дело до предпочтений какой-то крестьянской семьи? О таких вещах не задумывались. Это ведь имущество! (Пусть и живое.) Но в 1814 году Ольгу приписали в «сенные девки» у Пушкиных. С тех пор у девочки появились новые обязанности: вышивать, прясть и шить по мерке. Тонкие пальчики юной работницы справлялись ловко, и Арина Родионовна, которой поручили присматривать за ней, почти всегда была ею довольна.

Учеба, потом придворная жизнь – Александр Пушкин мог не скоро еще показаться дома. Но в июле 1824 его наказали, предписав отправиться в материнское имение до дальнейших распоряжений. В том злополучном 1824 году поэт отличился дважды. В то время он служил в Одессе, под руководством графа Михаила Воронцова. Начальству Пушкин откровенно не нравился: не выказывал большого рвения к своему делу, зато обожал строить глазки графской жене, Елизавете Ксаверьевне. Но точкой кипения стала поездка Александра Сергеевича по Херсонской губернии. Ему следовало составить отчет о последствиях нашествия саранчи, буквально сожравшей все посевы. И с задачей Пушкин справился феноменально. Бумага, поданная им, была предельно красноречива:

Саранча:

23 мая – летела, летела,

24 мая – и села

25 мая – сидела, сидела

26 мая – все съела

27 мая – и вновь улетела.

Это выглядело откровенным издевательством, и Воронцов не просто гневался. Он орал и требовал от Пушкина объяснений. Полемика затянулась, поэт признавать неправоту не спешил. Дело принимало нехороший оборот.

Напрасно друг Вяземский умолял Пушкина быть осторожнее и сдерживать порывы. Какое там! Из-под пера летели злые строки о Воронцове:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Пушкин подал в отставку, однако граф опередил его со своим рапортом высочайшему начальству. И это вышло поэту боком. Из столицы последовали вести: извольте быть наказанным. Почти «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Александру Пушкину предписали отправляться в Михайловское, да поживее.

Отец негодовал и бранил своевольного сына. Опасения старшего Пушкина были понятны – своим поведением Александр ставил под удар не только самого себя. Ни одно семейство в России не хотело испытать гнев императора. Что это означало для знатной фамилии? Могло быть удаление от двора, лишение званий или должностей, а как итог – бесславное прозябание в провинции. И какие перспективы вдали от Петербурга, от его возможностей? Да еще у небогатого, пусть и аристократического семейства?

Ссоры в Михайловском не прекращались, и в этой до крайности неприятной обстановке Александр Сергеевич и заметил крепостную Ольгу. Сердцу было чем утешиться: ей сравнялось девятнадцать, она оказалась очень миловидна, и только присутствие родителей мешало Пушкину приступить к решительным действиям.

Ухаживание за крепостной – было ли оно? Возможно, поэт говорил девушке какие-то приятные вещи, побаловал небольшим подарком. Но отношения начались позже, ближе к зиме, когда из Михайловского уехали почти все Пушкины.

Сначала Александру было невообразимо тоскливо. «Бешенство скуки пожирает мое глупое существование», – писал он. Потом тональность писем к друзьям поменялась, Пушкин почти привык к изгнанию и даже начал входить во вкус этого нового распорядка жизни:

«Вечером слушаю сказки и вознаграждаю тем недостатки… своего воспитания. Что за прелесть эти сказки!»

Впоследствии много станут говорить, что ему помогла поэзия, что его окрылили музы… Но были и другие моменты, которые скрашивали существование Пушкина: его связь с Ольгой Калашниковой.

Между Петербургом и Михайловским постоянно велась оживленная переписка. Своему лицейскому другу Ивану Пущину (поэт вообще любил поделиться любовными похождениями) Пушкин рассказал о крепостной почти сразу. По крайней мере, побывав в Михайловском в начале 1825 года, Пущин оставил красноречивую запись в своем дневнике:

«Я тотчас заметил… фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая… Пушкину моих заключений… Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно».

Роман поэта с крепостной продолжался примерно полтора года – все то время, что Пушкин провел в Михайловском. Женат в ту пору он не был, и связь с крестьянкой считалась настолько обыденным явлением, что не вызывала удивления. Но 1 июля 1826-го Ольга Калашникова родила сына, названного Павлом и крещенного четырьмя днями позже (в XIX веке обряд крещения нередко проводился почти сразу после рождения дитя). Имя Пушкина ни в одной метрике упомянуто не было[1]. Каким же образом стало известно, что это именно его ребенок? Дело в том, что сохранились письма к князю Петру Вяземскому, где Пушкин прямо просил друга поучаствовать в судьбе и Ольги, и младенца:

«Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько понадобится, а потом отправь в Болдино (мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сем с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке. Отсылать его в воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей-Богу… но тут уж не до со- вести».

«Обрюхатил», «мне совестно» – слова, далекие от любви. Но мог ли поэт, воспитанный настоящим дворянином, бывавший при дворе, близко знакомый со множеством высокопоставленных особ, всерьез увлечься обычной дворовой девкой? Конечно, нет. Ольга стала прекрасным времяпрепровождением, но не более того. К тому же осенью 1826 года Пушкин начал строить матримониальные планы. Встретив в Москве свою дальнюю родственницу, Софью Пушкину, очень уж поэт старался ей понравиться. Однако девушка предпочла другого – уже в декабре была помолвлена с другим.

Судьба же крепостной Ольги не совсем обычна: ей позволили оставить ребенка и даже выступить в качестве его крестной (сохранились записи болдинского Успенского храма). К сожалению, мальчик прожил всего 2 месяца и был похоронен в Болдино. Позже Ольга получила вольную и вышла замуж за дворянина Павла Ключарева, вдовца с маленьким сыном. А Пушкин спустя несколько лет женился на Наталье Гончаровой.

Впрочем, он еще не раз поинтересовался, как живется его прежней возлюбленной, и получил 15 марта 1832 года ответ от ее отца: «Дочь только тем несчастлива, что ничего нет… что было все описано… При должности живут кое-как, а без должности хоть по миру ходи». Этот завуалированный намек на возможную помощь от поэта возымел действие: Пушкин сразу повысил жалованье отцу Ольги, чтобы тот мог какие-то крохи пересылать дочери. Но больше ничего сделать поэт не мог. У него у самого финансовые дела шли, мягко говоря, не очень.

Следы Ольги теряются уже после смерти поэта, и трудно сказать, как сложился ее жизненный путь, начиная с 1840 года. Последнее упоминание о ней связано с переездом в Петербург. А что дальше? Непонятно. Супруг молодой женщины был совершенно разорен, а еще частенько прикладывался к бутылке.

Кстати, пушкинисты уверены, что Калашникова – и есть та самая Ольга из донжуанского списка поэта. В 1829 году он шутки ради решил составить перечень всех дам, которыми когда-либо увлекался. Этот «реестр» был записан в альбоме Елизаветы Ушаковой, а почти шестьдесят лет спустя его опубликовали[2]. Донжуанский список включает в себя два столбца имен (без фамилий или титулов), и вот во втором, пятнадцатой по счету, была обозначена Ольга.

Александр Сергеевич не был единственным помещиком, кто так милостиво обошелся со своей низкородной пассией. Как и Ольга Калашникова, крепостная возлюбленная ярославского помещика Панова тоже обрела свободу. Но Петр Федорович был готов жениться на девушке (ее имени история, к сожалению, не сохранила), а когда у нее родился сын Петр, объявил его своим законным наследником. У самого Панова была только одна дочь, Феофания, к тому времени – вдова с маленьким ребенком.

Признанная красавица, Феофания Мыльникова переехала к родителям, как только оплакала мужа. Супруг почти не оставил ей имущества, и положение молодой женщины было отчаянным. Но в доме ее детства находиться теперь было невыносимо: мать повредилась рассудком и буквально изводила Петра Федоровича и Феофанию капризами и приступами раздражения. Помучившись с год, выждав срок траура, вдова поспешила под венец во второй раз, с небогатым соседом Гавриилом Шестаковым.

После отъезда дочери Панов оформил вольную для возлюбленной (ему удавалось ее скрывать до поры до времени), дал свободу и всей ее немаленькой семье, а еще купил для них дом в Ярославле и небольшую гостиницу. Отныне крестьянка поднялась вверх по социальной лестнице, заняв место среди уважаемых мещан. На такой уже можно было жениться: не зазорно. Да и после скорой смерти жены для Панова не было никаких препятствий осуществить свой замысел… Но неожиданно вмешался новый зять.

Разговор между родственниками проходил на повышенных тонах. Сам без гроша за душой, Шестаков заявил претензии от имени жены. Феофания-де имеет все права на наследство Пановых (а оно было немалым) и категорически возражает против «крепостного брата» Павла. Обмен мнениями зашел так далеко, что зятя выставили вон. Но тот, распаленный «общением», отправился скандалить в ярославскую гостиницу.

Впоследствии свидетели утверждали, что господин Шестаков вел себя дерзко и неразумно, оскорблял родных молодой женщины, на которой собрался жениться Петр Федорович, затем истребовал для себя кофе, выпил его и вскоре ушел. Инцидент можно было бы считать исчерпанным, кабы не одно но. К вечеру Гавриилу Шестакову стало плохо, вызванный врач облегчить его страданий не смог, а наутро мужчина скончался. Заламывая руки, Феофания пошла к отцу. В округе шептались, что скандалиста отравили, но никаких обвинений владельцам гостиницы предъявлено не было. И здесь наверняка постарался помещик Панов.

Вероятнее всего, он действительно женился на бывшей крепостной крестьянке. Дело в том, что Павел получил права законного наследника (а бастард не смог бы на это претендовать), помещик дал ему достойное образование и, как говорится, вывел в люди. Только наука впрок не пошла: молодой Панов запомнился в губернии отнюдь не своей образованностью или прекрасными душевными качествами. Сам уже будучи взрослым семейным человеком, он нередко жестоко наказывал своих крепостных. В 1831 году на него была даже составлена жалоба дворни, и годом позже, после всех разбирательств, ее посчитали справедливой.

Весной 1825 года помещик Иван Андреевич Якушкин решил жениться. Его избранницей стала… красивая молодая крепостная Прасковья Фалеева. Округа ахала, причитала и сплетничала: самому жениху-то восьмой десяток пошел. Никак умом повредился? Где это видано, чтобы дворовых в барскую опочивальню приводить… Только если на время. Соседи шушукались, как Прасковье повезло с барином, а тот считал, что удача улыбнулась как раз ему. Да, помещику принадлежали конный и кирпичный заводы, маслобойня и мельница, немалые угодья и большой барский дом в Малоархангельском уезде, но Якушкин долгие и долгие годы жил совершенно один. С личной жизнью не задалось. Да ему и некогда было!

В юности Ивана Андреевича определили на гвардейскую службу: смоленский дворянин, хорошего рода. Прослужить вышло недолго: в 1781 году Якушкин заболел и ходатайствовал перед императрицей об отставке. В 26 лет, в звании подпоручика, он уехал в село Сабурово. Отныне жизнь его принадлежала поместью.

Он любил свое хозяйство и заботился о нем неустанно. Заводы работали, множились хозяйственные постройки. Якушкин быстро убедился, что даже старая каменоломня может приносить доход. Когда-то, еще при его дедах, графы Каменские брали у Якушкиных материал для возведения большой крепостной стены. Такова была графская прихоть: выстроить не хуже, чем Московский Кремль! Иван Андреевич каменоломню возродил, брал за материал недорого, работал честно.

«Завидный жених!» – вздыхали соседи с дочками на выданье. Любая пошла бы за него, но только Якушкин на женщин не смотрел. И не хворый, и явно не промах по любовной части (болтали, что в Петербурге был у него роман с одной из фрейлин императрицы), да только ему… было некогда. Время шло, утекало сквозь пальцы, а он его не замечал. Сам старился, и друг юных лет, Чиркин, уже обзавелся седой бородой. Говорил ему: ты бы, брат, остепенился. Неловко и странно без детей. И хозяйство какое!

Только когда годы взяли свое, Иван Андреевич вдруг притормозил. Задумался. По утрам уже и вставать получается не так резво, а дел невпроворот. Были бы сыновья – подсобили. Хочется ввечеру душу излить кому, и опять – кто послушает? Дворня на то и есть дворня. Будет улыбаться и кивать, да что они понимают! И веры им никакой. Одиночество пробирало не хуже мороза. Вот тогда Иван Андреевич ее и заприметил. Прасковью, пятнадцати лет. Девица была, что кровь с молоком. А еще услужливая, бойкая, расторопная. Такая с любым делом справится. Просто отрада для старого помещика.

Дворовая девка интерес барина разделила. Приголубила Ивана Андреевича. А что? Старик добрый, ласковый. Понятливый. Говорили они на одном языке, друг друга понимали отлично. За годы ведения хозяйства помещик Якушкин так сблизился с крестьянами, что и шутить умел, как они, и тонкости их быта знал. Родные тоже говорили девке: счастье твое, Прасковьюшка.

Мать слезы лила, а она не понимала – почему? Хороший же мужик. Ну староват немного. Так ведь не в этом счастье. Дворовый раз ухватит ее за косу и ну целоваться. А ей противно. Не любила Прасковья грубого обхождения. Так что с помещиком Якушкиным они поладили. Вскоре стало понятно, что родит она к сенокосу ребеночка. И появился на свет первенец, да в барском доме, сразу с нянькой и собственной детской. Вот уж повезло кровиночке!

Якушкин и сам прослезился. Виданое ли дело – под конец жизни такое счастье! Сыну сам придумал имя, всем дворовым выдал по рублю. Прасковья от материнства еще подобрела, стала статной, ладной, не девица – а видная молодая женщина. Разве что крепостная. Впрочем, в имении Якушкина об этом уже не вспоминали, и жила Прасковья в доме с названым мужем и ребенком.

Попробовали после этого соседи игнорировать Ивана Андреевича на ярмарке, но он так светился от счастья, что бойкот провалился. Да и камень у кого покупать? Кто лучше него масло сбивает? Так что пусть живет себе, как нравится. Бог все рассудит.

Прасковья оказалась плодовитой. Один за другим на свет появились еще два сына – Петр и Павел. А когда известила Ивана Андреевича, что вот-вот и четвертый наследник пожалует на свет, помещик велел запрягать и ехать к попу. Нельзя было больше медлить. Ругал себя, что раньше об этом не подумал. Надобно жениться! Прасковья – душа его, свет его очей – должна стать женой. 5 апреля 1825 года в церкви села Липовец Иван Андреевич взял в жены крепостную. Новоявленная барыня по этому случаю надела новый сарафан. В платье не вмещалась – беременная. Летом Якушкиных стало еще на одного больше.

На этом молодожены не остановились. Иван Андреевич словно хотел компенсировать все, что упустил. Еще трижды он стал отцом: у него родились сыновья Семен и Виктор, а потом дочь Наталья. Да только земной путь его подходил к концу. Девочке сравнялся годик, когда любезного папеньки не стало.

Другая бы руками развела, но бывшая крепостная (вольную оформили еще до женитьбы) взялась за дело резво. Теперь Прасковье Фалеевне принадлежали 173 крепостных души и 12 дворовых, да и она сама была не промах. Она многому научилась у мужа, что-то подсмотрела у соседей. Работать умела и любила, и дело у нее спорилось. Умирая, старик-помещик взял с нее слово, что дети получат образование, и Прасковья не была против. Да пусть учатся! Деньги у нее есть… Сын Павел[3], например, стал писателем, а сын Виктор – хирургом. Кстати, этот из Якушкиных, вполне возможно, увековечен Иваном Тургеневым. Однажды русский писатель ехал в поезде и познакомился с молодым медиком. Взглядов тот был радикальных, интересных, и многое Тургенев позаимствовал для своего романа. Он называется «Отцы и дети», а персонаж – Евгений Базаров[4].

Случай Прасковьи Якушкиной, конечно, нерядовой. Если невеста и жених принадлежали к разным сословиям, молодоженов почти всегда ожидали большие сложности. Считалось аморальным и постыдным, если дворянин брал в жены крестьянку. Правда, женщина при этом получала личное дворянство, а ее дети уже могли рассчитывать на наследственное, однако в обществе они могли и не получить признания. Обычно их не принимали в «хороших домах», не приглашали на званые вечера, не допускали до императорского двора. Когда единственный сын княгини Дашковой, Павел, взял в жены обычную мещанку (даже не крепостную!), от молодого князя отвернулся весь Петербург. Конечно, все это делалось с подачи обиженной матери – ведь Дашкову поставили в известность постфактум, – но заступиться за Павла никто не сумел. Новобрачным пришлось туго, их отношения этих испытаний не вынесли, и спустя непродолжительное время они разъехались, хотя и не оформляли развод.

Бракосочетание же девушки-дворянки с крепостным и вовсе считалось из ряда вон выходящим. Прежде всего потому, что в этом случае она могла… лишиться свободы. Этнограф Серафим Шашков описал изумительный случай в XIX веке – как помещица Акулина Ф., молодая вдова, пошла под венец с собственным крестьянином. Ей бы следовало для начала дать вольную будущему мужу, но женщина об этом не подумала. А вскоре продала своих крепостных другому помещику: все шесть имевшихся у нее душ, вместе с домочадцами. То есть получилось, что Акулина продала саму себя: ведь она тоже была семьей крепостного! Обнаружив, что натворила, помещица обратилась к уездному дворянству и в итоге добилась свободы для себя и супруга. Но дворянином, согласно законам империи, она его сделать не могла.

Более ранняя история о продаже дворянина в крепостные случилась в конце XVIII века и была рассказана помещицей Елизаветой Петровной Яньковой своему внуку. Позже она вошла в книгу «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений», которые были изданы в 1885 году. А случилось все так:

Симбирский дворянин Степан Егорович Кротков считался человеком крутого нрава и очень скупым. Детям своим выделял буквально самое необходимое и беспрестанно отчитывал их за лишние расходы, а иногда не гнушался и выпороть. Но любовь к экономии такими методами помещик привить детям не смог. Один из младших Кротковых часто нуждался в деньгах (он стал завзятым игроком), а когда об этом узнал отец, то прогнал беспутного транжиру.

Степан Егорович и подумать не мог, что сын решится на месть. А он сговорился с другими братьями и без ведома отца продал одну деревеньку. А передавая новому владельцу список крепостных душ, внес туда еще одно имя: своего батюшки! Таким образом, Кротков-старший оказался про- данным.

«Можно представить себе удивление старика: он и знать не знает, и ведать не ведает, и вдруг оказывается, что его имение продано… И из дворянина на старости лет в подушный список крепостных крестьян. Это было очень гласно в свое время, и, как ни просто было в ту пору продать и купить имение, старик едва выпутался из беды, и, ежели бы он не смилостивился над своим сыном, тому не миновать бы ссылки за подлог и ужасный поступок с отцом. Сначала старик и слышать не хотел о прощении сына, так он был на него раздражен.

– Издыхай он, окаянный, в кандалах, Иуда, продавший отца родного.

Однако потом сестры уломали старика и склонили его выручить брата из беды. Кроткову это дело дорого стоило; он выгородил сына, но видеть его не хотел и сравнительно с братьями дал ему самую ничтожную часть из своего имения…

Чтобы наказать своих сыновей за их дерзость и чтобы они не выжидали корысти ради отцовской смерти, старик… женился на молодой девушке, дворянке, но бедной, на Марфе Яковлевне… Марфа Яковлевна оказалась очень хорошею женой, мужа-старика уважала и покоила до его кончины, была ко всем несчастным очень сострадательна и много сделала добра»[5].

Таких ситуаций, впрочем, старались не допускать. Принцип: «равный – с равными» действовал не во всех случаях, но считался приоритетным. Так что, когда в 1878 году Юзефина Сарнавская пошла под венец с Прокофием Тимошенко, это долго обсуждали в Браницах. Девушка была дочерью управляющего огромным поместьем, а вот Прокофий – бывшим крепостным. К слову, их сын Степан стал всемирно известным ученым, профессором Мичиганского и Стэнфордского университетов. А не позволил бы отец дочери пойти за любимым – не было бы работ по сопротивлению материалов и важных открытий в строительстве.

А в случае графа Шереметева разрешение на брак следовало получать у… государя. И Александр I его дал. Пусть на свадьбе графа и крепостной было всего 2 свидетеля, Николай Шереметев и Прасковья Жемчугова были счастливы. Их история – одна из самых невероятных за весь период крепостного права. Бывшая актриса, дочь кузнеца, вошла в богатейшую семью России!

Конечно, Прасковья Жемчугова не могла знать, что ей уготовано. Есть легенда, что мадам Ленорман предсказала Жозефине Богарне[6], что та станет «больше, чем королева». А Прасковья, как и все девушки того времени, хотя и загадывала желание на святки, ни разу не сумела заглянуть в будущее. Если бы она только знала!

Прасковья родилась в Ярославской губернии, в середине лета 1768 года[7]. Фамилию отца дословно не сохранили до наших дней. Известно было, что он занимался кузнечным делом. Позже, когда Шереметев был уже страстно влюблен и готов на все, он придумал легенду для Прасковьи: она-де из польских дворян Ковалевских, когда-то попавших в плен к русскому князю Черкасскому. Почему Черкасскому – объяснялось просто. Прасковья и ее семья были частью приданого… Варвары Черкасской, которая вышла замуж за одного из Шереметевых.

В семь лет подвижную и приятную лицом девочку взяли в подмосковную усадьбу Кусково, где содержали крепостной театр. У Прасковьи был приятный голос, она обнаружила музыкальные способности, и ее принялись обучать всему, что в тот момент считалось необходимым для актрисы. Во-первых, итальянскому и французскому языкам, на которых пели в большинстве опер, во‐вторых, игре на клавесине и арфе. Уроки Прасковье давала сама Елизавета Сандунова, известная в ту пору театральная дива! Девочке пророчили большое сценическое будущее…

И – угадали! Уже первое выступление Прасковьи в 1779 году посчитали очень успешным. Она была великолепна в опере Гретри: обаятельна, естественна, словно родилась для сцены. Двумя годами позже, в опере Монсиньи «Дезертир, или Беглый солдат», талант крепостной актрисы заиграл новыми гранями. Очень скоро после дебюта ей придумали творческий псевдоним: Жемчугова. Она и была жемчужиной среди остальных, девушкой столь большого и неоспоримого таланта, что о Прасковье начали говорить. Посмотреть на новую звезду в Кусково приезжала сама императрица Екатерина II. И, покоренная, как и все, игрой молодой актрисы, подарила ей с барского плеча бриллиантовый перстень[8].

Ей уже дарили дорогие подарки – восхищенные гости Шереметевых, но больше всех – их сын и наследник Николай. Граф не скрывал своего увлечения девушкой, и на это смотрели благосклонно: дело молодое. Но когда в 1790 году, после смерти отца, Николай заявил о готовности жениться, озадачены были все.

Николаю не было и тридцати лет, он находился в расцвете сил и на пике карьеры. Император Павел I сделал его гофмаршалом, что означало немедленный переезд из Москвы в Петербург. Граф не мог противиться. Но настоял, чтобы Прасковья отправилась с ним. Расставаться с возлюбленной и со своей идеей о браке Николай не собирался.

На рубеже веков в моде были тонкие муслиновые платья, словно у античных богинь, а погода в Петербурге не то, что в Риме. От туберкулеза и сильной простуды постоянно умирали молодые и красивые: Мария Лопухина, княгиня Тюфякина… Во Франции Наполеон пытался законодательно изменить моду, ведь и в Париже происходило то же самое. Но красавицы продолжали приезжать на балы в невесомых нарядах, да еще и специально мочили их, чтобы ткань облепляла безупречные ноги…

Прасковья заболела. Осипла. Прежний волшебный голос к ней не вернулся больше никогда. О сценической карьере (ее соломинка, ее слабая надежда на будущее, если граф отвернется от нее) можно было забыть. Жемчугова была в отчаянье. Но Шереметев успокоил: он даст ей вольную, он женится, он только добьется разрешения от императора!

С получением вольной долго ждать не пришлось. Помещик мог сам распоряжаться своим имуществом. Свободу обрела не только Прасковья, но и члены ее семьи. А вот позволение на брак запаздывало. Павел I хотя и любил устраивать браки своих подданных, вовсе не был уверен, что крепостная – подходящая партия для одного из богатейших людей империи. Шереметеву отказали.

Шли годы. Граф по-прежнему был верен своей любимой, стараясь не обращать внимания на неодобрительные взгляды со стороны. Только в 1801 году, уже при следующем императоре, Александре, Жемчуговой и Шереметеву дали позволение на брак. Разумеется, о пышной свадьбе не могло быть и речи. Минимум свидетелей (всего два), никаких гостей, скромная церемония в храме Симеона Столпника. Относительно свидетелей мнения разнятся: невесту представляла ее подруга Татьяна Шлыкова-Гранатова, а жениха – то ли князь Щербатов, то ли архитектор Кварнеги.

За глаза Шереметева называли сумасшедшим. Выбрать актрису! Крепостную! Среди стольких знатных красавиц! Против Прасковьи теперь играло не только ее происхождение, но и ее ремесло. Как бы ей ни рукоплескала императрица Екатерина II, «актерка» не могла рассчитывать даже на место среди других могил после смерти. Лицедеев хоронили за оградой. Особенно набожные после каждого спектакля ходили к священнику с раскаяньем.

Но все это была шелуха, неважное. Граф Шереметев и Прасковья Жемчугова ожидали ребенка. Теперь он занимал все их мысли, а осуждение остальных не имело никакого значения. Мальчик, Дмитрий, родился 3 февраля 1803 года. Красавице-графине после этого было отведено всего 3 недели. Сырой климат Петербурга подорвал здоровье Прасковьи. А граф словно обезумел. Он потерял смысл жизни и бесцельно метался между столицей и московским имением.

«Я питал к ней чувствования самые нежные… – писал Николай. – Качества ее… заставили меня попрать светское предубеждение… и избрать ее моей супругой».

От Прасковьи остался лишь портрет (в белом платье, по античной моде, но с алой накидкой. Как у актрисы? Или как у гордой римлянки, которой приличествует пурпур?!) и распоряжения о благотворительности, которые взял на себя граф Шереметев.

Графа не стало шесть лет спустя, маленького сироту Дмитрия взяли на воспитание родственники, а затем определили в пажи. Он сделал придворную карьеру, занимался благотворительностью и был дважды женат. Интересно, но вторая супруга Дмитрия Шереметева была тоже выбрана им за талант. Александра Мельникова происходила из дворян, окончила престижный Смольный институт и еще изумительно пела. Чтобы жениться на этой девушке, Дмитрию Николаевичу также потребовалось разрешение от императора, впрочем, разрешение на брак досталось сыну несколько проще, чем отцу, в свое время полюбившему крепостную актрису.

На рубеже XVIII–XIX веков театры были настоящей «точкой притяжения». Посещать яркие премьеры, дарить актрисам дорогие украшения – вошло в моду именно тогда. У многих знатных людей Российской империи были свои «протеже» среди служительниц муз. Среди любителей богемы оказался и князь Гагарин, который рукоплескал красавице Екатерине Семеновой. Как и Прасковья Жемчугова, девушка начала свою карьеру как крепостная.

О происхождении Екатерины известно довольно хорошо и подробно. В середине 1780-х смоленский помещик Путята решил отблагодарить учителя, который помог сыну сдать экзамены. Кроме кошелька с золотом, дворянин передал Жданову двух крепостных – девушку Дарью невероятной красоты и слугу Семена. От этого-то учителя Дарья и забеременела, и в 1786 году на свет появилась девочка Екатерина. Формально ее записали в дочери Семена, так что в историю она вошла как Екатерина Семеновна Семенова, без малейшего намека на настоящего отца.

Можно считать, что ей повезло: Жданов отдал ребенка обучаться в Петербургскую театральную школу. Часто девочки-полукровки работали в домах собственных «папенек», не подозревая об истинном положении дел. Екатерина получила возможность сделать шаг вперед, из дворни – в актрисы. Уже в школьные годы состоялся ее первый театральный дебют, и молодую особу признали способной.

В девятнадцать лет Екатерина Семенова вошла в труппу Александринского театра. Там бывали члены императорской семьи и самые знатные люди империи, от блеска бриллиантов слепило глаза… Красавицы известнейших фамилий с интересом разглядывали новенькую на сцене: мила, с приятным голосом и чудесно играет! Взлет был стремительным. Екатерина моментально превратилась в звезду первой величины!

Красота, помноженная на талант, имела успех. Даже Пушкин писал о Семеновой исключительно в восторженном ключе:

«Одаренная талантом… она образовалась сама собой. Семенова никогда не имела подлинника… Игра свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений… – все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано. Она украсила творения несчастного Озерова… она одушевила измеренные строки Лобанова, в ее устах понравились нам славянские стихи Катенина, полные силы и огня, но отверженные вкусом и гармонией. В пестрых переводах… слышали мы одну Семенову».

В начале века в моде была античная красота – прямые и крупные черты лица, покатые плечи, темные волосы… Природа щедро наградила Екатерину всеми этими достоинствами, и мужчины не могли от нее глаз отвести. Говорили, что этот профиль просится на монеты, словно у императрицы. Да чего только о Семеновой не говорили!

Но у нее были и соперницы: французская актриса Жорж и соотечественница Мария Вальберхова. Здесь Екатерина была категорична. Увидев, что ее поклонник князь Шаховской делает авансы Марии, моментально дала ему отставку. Но Вальберхова не могла по-настоящему конкурировать с Семеновой: у нее был комедийный талант, а вот Екатерина блистала именно в трагических ролях. Однако Мария получала жалованье в 1500 рублей, и это превышало доход Семеновой. Нужно ли говорить, что Екатерина злилась?

Став заметностью, актриса начала позволять себе капризы. Слава вскружила ей голову. Теперь она опаздывала, резко высказывалась, если ее критиковали, требовала для себя особого положения… словом, давала понять, что она вправе делать все это. В тот момент ее обожателем стал князь Иван Алексеевич Гагарин. Богач и завзятый театрал посещал спектакли исключительно ради Екатерины. Но рассчитывал и на большее.

Со временем директором театров стал вдовец князь Тюфякин. Он рано потерял из-за уже упомянутой «муслиновой болезни» свою красавицу-жену Екатерину и с тех пор жил холостяком. При всей его внешней привлекательности и образованности Тюфякин слыл человеком резким, грубым, подчас непримиримым. Его манера вести себя с актрисами не нравилась Екатерине. Они не смогли поладить, и Семенова ушла со сцены.

Отныне блистать приходилось в любительских спектаклях, что не соответствовало ни уровню актрисы, ни ее амбициозным устремлениям. Но Гагарин позвал ее замуж! И в 1828 году свадьба состоялась.

Старше ее на пятнадцать лет, Гагарин был вдовцом и отцом шестерых детей. Разница в социальном положении не могла позволить Семеновой войти в великосветский круг, и даже княгиней ее не называли. Но они прожили вместе пятнадцать очень счастливых лет и нажили четверых совместных детей, которым высочайше позволили носить фамилию Стародубских. В свете мезальянс не произвел большой шумихи – Гагарину было кому передать княжеский титул, да и к Семеновой общество относилось более чем благосклонно. Правда… дети князя, когда того не стало, никак не хотели поладить с мачехой. Начались долгие тяжбы за наследство, отчего Семенова, страшно переживая, полностью ослепла. Ей удалось отстоять некоторую часть имущества, ведь рассчитывать на собственные силы она уже не могла. Красота поблекла, время упущено…

Крепостная любовь довольно часто не была историей со счастливым концом. Лучше других об этом мог бы рассказать царевич Алексей, сын Петра I. Наследник российского престола, старший сын императора от Евдокии Лопухиной, в 1714 году был готов жениться на крепостной. Раньше ему пришлось пойти под венец по велению отца, а вот Ефросинью он выбрал сам. Но так вышло, что именно эта женщина, ради которой царевич был готов нарушить отцовские запреты, стала для него роковым выбором. Ефросинья погубила царевича Алексея, и ее показания поставили жирную точку на возможности примирения между двумя Романовыми.

В Торгау, в солнечный октябрьский день 1711 года, сложно было представить, что все завершится крепостью и пытками. Именно тогда вино лилось рекой, а на лицах сияли счастливые улыбки: это праздновали важный для России союз. Первый из Романовых взял в жены настоящую европейскую принцессу! Петр I мечтал породниться с западными державами – это поставило бы его в один ряд с другими государями. Для развивающейся империи признание было важно. Позже он будет вынашивать планы о замужестве цесаревны Елизаветы с французским королем Людовиком XV, он подыскивал подходящих женихов для племянниц. Но европейские монархи не спешили раскрывать объятия Романовым. О них мало знали, их обычаи были плохо понятны (прежде всего – церковные), и даже «прорубленное окно» пока еще имело вид скромной форточки.

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттель[9] на рынке невест не была особенно нарасхват, но ее ставки выросли, когда ее сестра стала женой возможного претендента на трон императора Священной Римской империи. С таким козырем в биографии девушка могла рассчитывать на отличную партию. И ехать в Россию ей не очень хотелось.

Виноват в этом, как ни странно, был сам Петр. То, что первую жену он отослал в монастырь, знали в Европе преотлично. Сомнительная биография его новой пассии, Марты Скавронской (тогда она еще не стала императрицей), тоже не вызывала воодушевления. В такую семью не рвутся. Переговоры шли трудно. Но в 1711 году удалось достичь цели: Алексея и Шарлотту обвенчали. Причем это была необычная церемония – она велась по православному обряду, хотя сама принцесса веры не меняла. Это уже после, начиная с Екатерины II (Софьи Августы Фредерики Ангальт-Цербстской), немецких невест поведут выбирать новые имена и требовать перехода в православие. Шарлотта осталась и при своем имени, и при вере.

Гости и дипломаты преувеличенно радостно сообщали друг другу, будто между молодыми царит полное «душевное согласие». На самом деле новобрачные едва глядели друг на друга. А потом царевич отправился в Померанию, и еще почти полтора года новоявленная супруга жила у польской королевы или у своего деда. В Петербург ее привезли лишь в 1713 году, и первая, кого увидела принцесса, – та самая полковая прачка[10], от которой воротили нос в Европе. Разубранная шелками, в бриллиантах, она теперь была императрицей. Подошла было поцеловать «невестку». Но Шарлотта аккуратно отстранилась. Хмурясь, Екатерина сообщила девушке, что император в Финляндии, а царевич Алексей – занят на Ладоге.

Принцессе пришлось ждать все лето, прежде чем она увидела мужа. Хорошенькая, светловолосая девочка-подросток, какой она была в тот момент, чувствовала себя в Петербурге неуютно. Города с каменными набережными и дворцами в ту пору еще не было, везде шла стройка. Шум и грязь не прекращались, постоянно обнаруживалось, что чего-то не хватает, и требовалось заказывать издалека. В бытовом плане Петербург 1713 года был далек от идеала.

Вернувшись в столицу, царевич Алексей сразу направился к жене. А утром опять уехал. Отец давал ему много поручений, а вечерами царевич любил шумные компании и попойки. И вот тогда выяснилось, что супруги различны, как масло и вода. Они никогда не смешиваются. Шарлотта, с ее тонким профилем, нежным личиком и светскими манерами, никогда бы не пошла в кабак, где кутили друзья Алексея. Ему же нравились веселые, пышнотелые бабы, разбитные, покладистые и способные пить с ним до утра.

Так что семейная жизнь не ладилась. И еще постоянно не хватало денег: Петр не баловал невестку. «Уехала бы в Германию, – писала София Шарлотта матери, – и согласилась бы питаться только хлебом». Но в тот момент молодая женщина ожидала ребенка, а значит, ее жизнь уже была неразрывно связана с Россией.

Беременность жены в какой-то мере освобождала царевича от необходимости быть рядом с ней. Врачи рекомендовали воздерживаться от интимной жизни, и Петр загулял еще веселее. Он присмотрел себе Ефросинью Федорову, крепостную своего воспитателя, Никифора Вяземского. Это была женщина в его вкусе! Крутобедрая, полная, с большим улыбающимся ртом. И она – разумеется! – совсем не возражала против бурных гуляний царевича Алексея. Разве могла крепостная сказать слово поперек? Ее задача одна – сделать барина счастливым…

Шарлотта была на сносях, когда ей стало известно про Ефросинью. Она жаловалась мужу, что он невнимателен к ней. Что он открыто гуляет с девкой и тем самым унижает ее, немецкую принцессу. Отчаявшись, она даже бросилась к свекру: отпустите меня домой! Конечно, она понимала, что ей не разрешат уехать. Кто бы отпустил мать будущего наследника? Поэтому Петр ласково попросил Шарлотту успокоиться.

Вместо принцессы уехал Алексей. Он забрал и свою крепостную фаворитку (есть версия, что он ее выкупил). Его не было рядом с женой, когда она, 21 июля 1714 года, родила дочь, царевну Наталью Алексеевну, названную в честь любимой сестры императора. Сам Петр был рад, хотя сноха и не пополнила род Романовых мальчиком. Но поведение сына его взбесило. Словно он сам всегда был предан жене и относился с вниманием к ее просьбам… Чтобы немного приободрить Шарлотту, он прислал ей подарков, но тут же отписал Алексею гневную депешу. И когда тот вернулся, почти полгода спустя, поговорил с ним, не стесняясь в выражениях.

Петру казалось, что Алексей действует назло ему. Этот брак, на который возлагали такие надежды, сын откровенно «прогуливал». Да, и в европейских семьях не все складывалось идеально, но Алексей мог хотя бы проявить к жене уважение! Несчастная принцесса, пишущая семье скорбные письма, – не лучшая реклама для России.

Ефросинья сглаживала все острые углы, и даже отповедь отца для царевича не была такой страшной, если рядом была его любимая женщина. Состояние здоровья ребенка, неудовольствие жены интересовали его в последнюю очередь. Но под нажимом Петра ему пришлось поехать к Шарлотте. Отныне он бывал у нее, ради соблюдения приличий, но всякий раз возвращался к своей крепостной любовнице.

В 1715 году принцесса сообщила, что к осени у Романовых появится еще один наследник. Шарлотта страстно надеялась, что это будет сын. Она не питала надежд на благосклонность мужа, но мальчик мог бы, определенным образом, «освободить ее». Любая девушка из знатной фамилии понимала, что ее главная задача – продолжение рода. Рождение сына позволило бы Шарлотте считать свою миссию выполненной. И добиваться отъезда из страны, где она чувствовала себя нелюбимой и чужой.

На этот раз носила она тяжело, трудно, а в августе упала с лестницы и с тех пор почти постоянно испытывала боль:

«Я… принуждена почти всегда лежать на спине; ходить не могу, и если мне нужно сделать два шага, то приходится меня поддерживать», – написала она матери в то же самое время.

Немецкая принцесса выполнила то, ради чего ее пригласили в Россию, – 22 октября 1715 года она произвела на свет сына. Мальчика нарекли Петром, в честь деда. Но воспитывать ребенка несчастной Шарлотте не было суждено. Она умерла почти шесть дней спустя, предположительно от перитонита. Перед этим, уже понимая неизбежность кончины, она успела проститься с мужем и свекром и поручить их заботам двоих детей. Современники записали, что во время этой сцены царевич Алексей падал в обморок несколько раз. Муки Шарлотты были настолько ужасны, что престолонаследник не справился с чувствами.

Младенец Петр был сразу передан на попечение кормилиц и нянек. Спустя семнадцать дней после его рождения у императора появился младший сын, от Екатерины, второй жены. И его также назвали Петром. В семействе Романовых в одно время оказалось сразу два царевича Петра, и придворные сделали верный вывод – наверняка император хочет передать трон этому малышу, а не вздорному сыну. А уж тогда участь Петра Алексеевича вообще кажется малопонятной…

Царевич, по всей видимости, тоже догадался о планах отца. Брат-конкурент раздражал его самим фактом существования, и он начал строить планы отъезда и женитьбы. Конечно, на Ефросинье. Она была с ним одной веры, русской, не то что Марта Скавронская, ненавистная мачеха. Петр отчитывал сына за отсутствие усердия в делах, грозился лишить наследства. У Алексея промелькнула было мысль о постриге – но, возможно, он нарочно высказал ее при отце, чтобы дать ему ложную надежду. На самом деле он подготовил побег. И в 1716 году выехал в Вену.

Ефросинья сопровождала его в мужском платье (говорили, что ей очень идет этот наряд), и, конечно, была первой, кого Алексей посвящал в свои планы. А они поражали масштабом: отсидеться в Австрии, дождаться отцовой смерти и поехать в Петербург в сопровождении войск австрийского императора. Он готовился к противостоянию на родине[11].

В Петербурге решили, что этот вояж надо прекращать. Из российской столицы Алексею летели письма:

«Я тебя обнадеживаю и обещаюсь… что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».

Царевич сомневался. В такой сложный момент ему был нужен хороший совет, желательно от человека старше и опытнее себя. Но… такого в тот момент не оказалось. А крепостная Ефросинья или не вмешивалась, или сама не знала толком, как следует поступить. А Петр продолжал увещевать:

«Желает жениться на той, которая при нем, и в том весьма ему позволится, когда в наш край приедет», – писал Петр I.

Возможно, это – обещание, что ему позволят жениться, – и сыграло самую важную роль. Алексей согласился снова ступить на родную землю. Однако российские посланники настояли, чтобы возвращался он без Ефросиньи. Женщину обещали привезти отдельно. Так и вышло: Алексей оказался в России 31 января 1718 года. Крепостная – в двадцатых числах апреля. Уже 3 февраля царевич в Успенском соборе торжественно отказался от трона в пользу своего младшего брата. А на следующий день в отношении Алексея началось расследование. И прибытие весной Ефросиньи окончательно погубило царевича.

«Писал царевич письма… жалуясь на отца, – рассказывала крепостная на допросе. – Говорил, что в русских войсках бунт и что это его весьма радует… Узнав, что младший царевич болен (речь идет о Шишечке[12], сыне Петра I и Екатерины I. – Прим. авт.), благодарил Бога за милость сию… Говорил, что «старых» всех переведет и изберет «новых»… Что когда станет государем, то жить станет в Москве, а Петербург оставит простым городом… кораблей держать не станет вовсе… Мечтал, что отец его умрет, тогда будет смута великая, ибо одни станут за Алексея, а другие за Петрушу-шишечку, а мачеха глупа зело, чтобы со смутой справиться».

Поощрение смуты, мечты о смерти государя и младшего брата – все это император не мог оставить без внимания. Смертный приговор царевичу подписали 24 июня 1718 года. Но привести его в исполнение было не суждено – Алексей Петрович Романов скончался в Петропавловской крепости двумя днями позже. По официальной версии – от удара. Однако историк XIX столетия, Николай Герасимович Устрялов[13], утверждал, что сердце царевича не выдержало пытки, которой его подвергли перед подписанием смертного приго- вора.

Ефросинья еще не раз подтвердила свои слова, после чего была оправдана. После смерти Алексея она вышла замуж и получила приданое от императора – 3 тысячи рублей. Громадные деньги по тем временам. Приказ об этом был подписан лично Петром I[14]. Правда, есть еще одна версия – что 27 июля 1718 года «Девке Ефросинье за правое сказание по царскому милосердию живот дарован и в монастырь на вечное покаяние отослана»[15].

Многие историки склоняются к мнению, что Ефросинья вовсе не была случайностью в жизни царевича Алексея. Что ее роль была составлена задолго до 1718 года, и она ее с блеском сыграла: привела царевича к гибели, как кем-то и замышлялось. Всем была известна неприязнь, которую отец питал к сыну. Ее следовало умело подогреть и усилить. К тому же Алексей и сам допускал множество ошибок. Демонстративно являлся к матери в монастырь, что всякий раз раздражало императора. Общался с людьми, не выносившими Петра I. Вот почему в любви Ефросиньи к наследнику престола можно усомниться. Шпионка? Очень может быть! [16]

В корыстолюбии и желании обогатиться подозревали еще одну известную крепостную: Настасью Минкину. На протяжении почти трех десятков лет она была главной женщиной для военного министра, человека невероятного влияния при дворе – Алексея Андреевича Аракчеева.

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета[17] он учитель,

А царю он – друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

<Б… ди> грошевой солдат.

(А. С. Пушкин)

Тот самый эвфемизм, который употребил Александр Сергеевич[18], говоря о преданности Аракчеева, относился к Настасье Минкиной. Эта молодая женщина была хорошо известна за пределами имения Грузино (не путать с Грузинами в Тверской губернии) благодаря долгим, прочным и по-своему примечательным отношениям со знаменитым в ту пору человеком.

О ее происхождении и появлении в поместье Аракчеевых почти ничего не известно. Сведения, скорее всего, были вымараны позже. По одной из версий, она была дочерью цыгана Федора Минкина, поступившего на работу в конюшню, да так и оставшегося в деревне. Матерью, скорее всего, была обычная крепостная, чье имя история не сохранила.

Другая теория – что девицу Настасью купили для работы в барском доме, когда ей исполнилось пятнадцать. Но в любом случае известно точно: она была невероятно красива. Портреты, сохранившиеся до наших дней, рисуют образ яркой южной девушки. Черные волосы, темные глаза и смелый взгляд. Говорили, что Настасья Минкина умела себя подать. Она не робела, как многие дворовые девушки, не отводила взгляда, если барин смотрел на нее. А еще умела и хотела учиться. Подмечала, как говорят настоящие дворяне, как держит спину хозяйка усадьбы… Среди других босоногих девчонок Настасья заметно выделялась.

Наследник поместья, Алексей Андреевич, приезжал нечасто. Но этого хватило, чтобы он разглядел Минкину и… влюбился. С 1798 года она стала настоящей фавориткой: с собственной комнатой, почти не занятая работой, в новых шелковых платьях. Аракчеев не скупился для возлюбленной. Справедливости ради, она вела себя очень умно. Настасья сделала ставку не только на красоту (в Петербурге, где Аракчеев проводил большую часть времени, хватало красавиц на любой вкус), но и на умение занять барина беседой. Они подолгу проводили время вдвоем, гуляли по дорожкам парка и постоянно разговаривали.

В 1799 году Аракчеев стал графом, и Настасья заволновалась. Карьера Алексея Андреевича шла в гору, и он в любой момент мог принять решение о женитьбе. Этого Минкина допустить не могла. Но она же понимала, что ее собственная биография является самым большим препятствием для их союза. Аракчеев мог возвысить ее, если бы только захотел. И он захотел!

Настасья подходила к этому вопросу осторожно, боясь упустить открывавшуюся возможность. Аракчеев не подвел. Он действительно переговорил с нужными людьми, заплатил денег, и в одночасье дворовая девка Минкина превратилась в дворянку Шумскую, с родословной, насчитывающей триста лет. Такой поворот в судьбе придал Настасье смелости. По усадьбе она ходила уже с другим видом – хозяйским, победоносным. Голос чаще звучал требовательно, и распоряжалась она уже, будто у себя дома.

Аракчееву донесли, а он отмахнулся. А по приезде сообщил: делами имения будет заниматься Настасья. Она знает всю подноготную лучше, она отлично управится. К слову, это оказалось смелым, но верным решением. Подсчитывать цифры Настасья умела превосходно (и где только научилась?). Она завела толстенную папку с бумагами, куда подробно записывала: каков приход, каков расход, сколько потратили на скотину, во что обошлась закупка корма и заготовка сена, кто ворует, а кому надо «подмазать», чтобы решить вопрос о спорном лесочке на границе имения…

Дело спорилось, Аракчеев был доволен. Но жениться на Настасье не осмелился. Он отлично понимал, что липовая биография «невесты» в Петербурге обратится в ничто. Стать посмешищем в глазах всего света граф не собирался. Одно дело – сделать приятное возлюбленной, другое – нанести фальшивый герб на дверцы кареты. Настасья, при всей ее красоте и молодости, при явных талантах к управлению, в гостиных светских львиц выглядела бы неуместно. Но ему нужно было жениться, обзавестись наследниками, и… в 1806 году он повел под венец девицу Наталью Хомутову. Настасье в то же самое время «подняли жалованье». Если ранее за управление поместьем она получала 300 рублей в год, то отныне – 2400.

Это не была блестящая партия: Хомутова не принадлежала ни к княжескому, ни к графскому роду. Отец ее был полковником, мать – дворянкой из малоизвестной фамилии. Однако Наталья Федоровна сразу проявила себя и дала понять супругу, что его связь с какой-то девкой Настасьей ей не по нутру. Новоиспеченная графиня попыталась указать на разницу между собой и крепостной, и в этом была ее ошибка.

Аракчеев не нуждался в ее советах и тем более в наставлениях. Женитьба требовалась ему для статус-кво, а не из-за того, что он внезапно воспылал к Хомутовой: «Знайте свое место!» Начались бурные ссоры. Чтобы жена не задумала приехать в поместье, слугам были даны распоряжения: карета запрягается только для выездов к родне и по гостям. В пределах Петербурга. Когда графиня узнала об этом, Аракчеев был в отлучке. В бессильной злобе она попросту укатила к матери, собрав вещи.

Склеить эту семейную лодку граф, впрочем, попытался. Скандал не украшает государева человека, и Аркачеев поднял белый флаг. Однажды ему даже удалось склонить жену к решению вернуться домой. Но в карете между ними вспыхнула новая ссора, и Аракчеев приказал кучеру остановиться. Он вышел из экипажа и больше не виделся с женой. Не разводясь (что в XIX веке было делом хлопотным), они разъехались навеки. Шел 1807 год, с момента венчания Аракчеева и Хомутовой прошло не больше года.

Настасья летала от счастья. Он снова принадлежит ей! Говорили, чтобы крепче привязать графа, она забрала ребенка у крестьянки Лукьяновой и выдала за своего. Впрочем, в биографии Настасьи было столько исправлений, что и этот момент мог оказаться выдумкой. Хотя мальчик Михаил Шумский существовал, но отчество носил «Андреевич» и считался воспитанником Аракчеева. Была ли его матерью Настасья? Никто не знает наверняка.

Во время отлучек Аракчеева Настасья писала ему нежные письма, из которых несколько сохранилось: «Рада умереть у ног ваших… ожидаю ваших милых писем… Целую ваши ручки, милый… Ах, друг мой, нет вас – нет для меня веселья и утешенья… Дай Бог, чтобы ваша любовь была такова, как я чувствую к вам… Вам не надобно сомневаться в своей Насте, которая каждую минуту посвящает вам».

Судачили, что из особого почтения к барину-благодетелю Настасья поутру укладывалась спать у порога его опочивальни, чтобы Аракчеев, проснувшись, увидел и оценил ее покорность.

Но несмотря на заботу, на почти раболепное служение графу, в положении Настасьи ничего не изменилось. Она по-прежнему была главной женщиной Аракчеева, но ни на йоту не приблизилась к положению жены. Алексей Андреевич регулярно приезжал в Грузино и покидал его снова. Оставлял денег, давал распоряжения, просматривал книги с отчетностью, которые подавала ему Настасья. Видел ли он недочеты? Задавал ли вопросы о средствах, которые растворялись непонятно где? Дворня уверяла друг друга, что Минкина ворует! Да еще и дает взятки! Или это снова было проявлением зависти?

Болтали, что Настасья запила в отсутствие графа, что превратилась в грузную отвратительную женщину. Что она тайком ходила по знахаркам и бабкам в поисках приворотного зелья… Но злые языки «страшнее пистолета». А пьющая и опустившаяся женщина быстро потеряла бы расположение графа. Однако мы знаем, что этого не произошло. Более того, к началу 1820-х Аракчеев положил на счет Настасьи Минкиной 24 тысячи рублей. Готовил ей безбедное существование на всякий случай? Скорее всего. Также внимательно он относился к Михаилу Шумскому. С 1824 года молодой человек состоял при нем «для особых поручений» (закончив при этом немецкий пансион и Пажеский корпус).

Один непреложный факт – Настасья стала злиться. Не сумев добиться самой главной цели, она чаще выходила из себя и назначала наказания дворне. Одних секли, других морили голодом. За сплетни о себе наказывала особенно сурово. Проснулась и ревность. Девка Прасковья Антонова, прибиравшаяся в доме, показалась Настасье слишком красивой. Да и Аракчеев на нее взглянул «как-то не так»! Этого было достаточно, чтобы горничной жгли лицо щипцами для завивки волос.

Пошли слухи о самоубийствах крестьян, о пытках во флигеле поместья. Насколько они соответствовали действительности или у страха глаза велики? Было ли то на самом деле, но не получило огласки из-за близости Шумской к военному министру?

Настасью пытались отравить – свои, дворовые, но не вышло. Позже на суде этот факт прозвучит, и две крестьянки, готовившие зелье, получат свою долю кнута. А 10 сентября 1825 года Аракчееву сбивчиво сообщили, что «Настасья Федоровна занемогла».

Он помчался к ней за три десятка верст. Невероятно, но он бросил все! Уже в поместье выяснил правду: нашли «хозяйку» поутру, всю изрезанную ножами. Но сказать напрямую об этом Аракчееву просто побоялись. Ждали, когда сам увидит. По горячим следам выяснили, что накануне была ссора с Прасковьей и что брат ее поклялся отомстить. Обоих схватили немедля, а еще крестьянку Дарью Константинову, которая, судя по показаниям слуг, всячески разжигала этот конфликт.

Аракчеев словно сошел с ума. Он требовал самых строгих мер, он рыдал над телом Настасьи, а после ее погребения быстро попросился в отставку. Здоровье уже немолодого человека дало серьезный сбой. Граф решил дождаться окончания суда и уехать за границу.

Император, хорошо знавший о любви Аракчеева, написал ему в те дни: «Я бога усердно прошу, чтобы он подкрепил твои силы и здоровье и вселил в тебя необходимую твердость с повиновением его святой воле… Любезный Алексей Андреевич, не покидай верного тебе друга».

Это проявление участия от самого главного лица в Российской империи было очень важным для Аракчеева. Впоследствии он завещал 50 тысяч рублей тому, кто напишет наиболее полную биографию императора Александра I[19].

Вероятно, Аракчеев оказывал давление на следствие, потому что завершилось оно с поразительной скоростью. Уже 5 октября 1825 года был вынесен приговор. Брат и сестра Антоновы были биты кнутом и погибли в мучениях, Дарья Константинова выжила после девяноста пяти (!!!) ударов и была отправлена на каторгу, с вырыванием ноздрей и клеймением. Новгородский земский исправник Лялин попытался было заступиться за Дарью – по причине ее беременности, но из-за этого сам лишился должности и провел за решеткой два месяца.

Назначенное наказание было таким суровым, поскольку Настасью Шумскую считали… дворянкой. И лишь во время суда вскрылась правда. Однако дело уже было сделано. Если бы не выправленная биография, за любовницу Аракчеева такое возмездие учинить было бы невозможно. Хотя кто знает…

Огромная разница в положении между крепостными и помещиками была заложена задолго до дела Настасьи Минкиной. Еще с XVI века постепенно происходило закрепление крестьян за владельцами земли. А в 1649 году Соборное уложение разрешило бессрочный розыск беглых – по сути, признало, что живой человек, будто скотина, может кому-то принадлежать. Окончательное закабаление произошло примерно полувеком позже. Одним своим указом Петр I позволил помещикам забирать у крестьян детей к себе в услужение. Другим – все подати рассчитывать не со двора, как прежде, а с каждого человека мужского пола. Получилось, что крестьяне уже не были напрямую связаны с землей, могли не обладать никаким собственным имуществом – это в расчет не бралось. Законотворчество государя – по сути – оформило новую систему подчинения, и продержалась она (с некоторыми поправками и уточнениями) полтораста лет.

Именно во времена основателя Петербурга крепостных уже легко дарили и обменивали, продавали и проигрывали в карты. Только у Александра Меншикова, знаменитого Алексашки, живое имущество исчислялось сотней тысяч человек! И в правление Екатерины II одарить фаворита тысячью-другой душ стало обычным делом.

За один лишь день 9 августа 1762 года императрица подарила 16 тысяч крепостных. Щедрость Екатерины II распространялась на тех, кто привел ее к власти: на братьев Орловых, гетмана Малороссии Кирилла Разумовского… Конечно, окрыленные сподвижники славили свою «матушку». Императрица умела располагать к себе. Екатерина II стала грамотным пиарщиком самой себя за несколько сотен лет до того, как это превратилось в мейнстрим.

Братьев Орловых, на беду российской казны, было пятеро. Старший, Иван, управлял имением с девятнадцатью тысячами душ (считались только мужчины, так что общее число собственных крестьян можно смело умножить на 3 или даже больше), Алексей получил от императрицы 30 тысяч, правда, не в один год. А скопил он, на момент смерти, 5 миллионов рублей! Графа Федора Орлова облагодетельствовали меньше, но и он в обиде не был. Богачом слыл и младший из графского рода, Владимир (впоследствии его бездетный сын потратил почти все состояние на покупку предметов искусства).

Долговременному фавориту Екатерины, князю Потемкину, «перепали» 37 тысяч крепостных. По 5–6 тысяч крестьян получили фавориты «второго эшелона»: Завадовский, Римский-Корсаков, Дмитриев-Мамонов. Фельдмаршал Румянцев (правда, не за личные, а военные заслуги) был осчастливлен землями и семью тысячами душ, и про личного врача императрица тоже не забыла – полторы тысячи, в личное пользование. Камердинер на свое жалованье и подарки сумел прикупить две тысячи.

А за Федора Ушакова, прославленного адмирала, хлопотал фаворит Григорий Потемкин. Лично просил у государыни земли и крепостных, с полтысячи душ. Ведь во владении у Ушакова было всего ничего – триста.

Правда, был пример и отказа от подношений императрицы. Петр Дмитриевич Еропкин, которому выпала доля наводить порядок в Москве в 1771 году, после Чумного бунта, получил от Екатерины II Андреевскую ленту, а вот тысячу крепостных не принял. Сообщил, с поклоном, что живет с женой один, детьми Господь не одарил, и денег им для своих нужд вполне хватает.

Но крепостное право не было общим и повсеместным. Не знали его в некоторых северных губерниях, не было его за пределами Урала, не держали крепостных вольные казаки (правда, на сибирских просторах они практиковали рабство, но об этом в другой раз). А вот в центре России ситуация была совсем другой. Граф Александр Бенкендорф в 1826 году писал императору Николаю I: «Во всей России только народ-победитель, русские крестьяне, находятся в состоянии рабства; все остальные – финны, татары, эсты, латыши, мордва, чуваши… – свободны». Записка Бенкендорфа была направлена против крепостного права, но император внимательно прочитал… и убрал бумагу. В 1826 году заниматься сложным вопросом он не собирался – только-только завершилось «дело декабристов». Императору следовало укрепить власть, а не расшатывать трон. Ведь противников отмены было ничуть не меньше, чем сторонников…

Чем меньше было имение, тем более тесным оказывалось соседство крепостных и помещиков. В усадьбах, за которыми закреплялись тысячи душ, владелец едва ли знал десяток домашних слуг да управляющего. В маленьких владениях все были на виду. У помещицы Смирновой из Тверской губернии, например, имелись грамоты на два десятка крепостных, а ее дом немногим отличался от большой крестьянской избы. Когда ее дочь, Евгения, сумела сделать головокружительную придворную карьеру и стать супругой князя Ивана Долгорукова, Смирнова принимала зятя в этих скромных условиях. Она сама растапливала самовар, пока дворовые прибирались и стелили постели.

«Наповал по всем комнатам ложились гости спать, – записал князь Долгоруков, – и целые сутки торжественная пируха продолжалась… Нам казалось, что мы перенесены в отдаленнейшее столетие нашего мира».

А хирург Франсуа Мерсье, попавший в плен к русским офицерам во время войны 1812 года, с восхищением описал помещика Голбинского: «Обращался со своими крепостными, как с детьми, или, вернее, как с людьми, чья участь ему вверена».

У Александра Суворова были в распоряжении тысячи собственных крестьян. Но другом, фактическим «альтер-эго» стал для него Прохор Иванович Дубасов, Прошка, по-свойски. С Суворовым его связывали по-настоящему крепкие узы: три десятка лет в военных походах! Дубасов стал настолько примечательной фигурой, что о нем слагали анекдоты. Он исправно служил, отличался храбростью и безукоризненной преданностью, за что получил пенсию от императора Александра I и две медали от сардинского короля Карла-Эммануила. Перед смертью Суворов распорядился дать вольную своему верному помощнику, но это пожелание исполнено не было. Вдова фельдмаршала, Варвара Ивановна, была настолько в плохих отношениях с мужем, что не отпустила Прошку на свободу. Крепостная любовь наткнулась на неожиданное препятствие.

Нежно относилась к своей крепостной Пашеньке одна из сестер Вильмонт, Марта. Женщина поселилась в России и пользовалась покровительством сподвижницы Екатерины II, княгини Дашковой. Однажды Марта получила необычный (для Англии, конечно) подарок от своей благодетельницы – девочку. Выглядела она лет на девять, хотя утверждала, что ей около одиннадцати. Марта сразу прониклась к несчастной:

«Бедняжка. Но она никогда не испытает того, что понятие собственность я употреблю во зло. Напротив, я с радостью приняла власть… чтобы дать девочке свободу или… взять ее в ту часть света, куда отправлюсь сама. Теперь я считаю себя ответственной за ее благополучие».

Но упоминаний о Пашеньке немного, и нет сведений, отправилась ли она с Мартой на Туманный Альбион[20]? Или умерла?

Личные отношения крепостных и помещиков всегда интересовали и людей искусства, и историков. Но правду о взаимной симпатии или долгой дружбе обычно скрывали, опасаясь осуждения. Поэтому о них узнавали или случайно, или, как в истории с графом Шереметевым, когда утаить истину оказывалось просто невозможным. Сколько на самом деле было сыграно свадеб, сколько появилось на свет детей в невенчанных союзах – сказать невероятно сложно. Даже после 1861 года не каждый в России был готов признаться: «Моя мать была крепостной». Так что о крепостной любви мы знаем куда меньше, чем о крепостной ненависти. Такие сюжеты отражены в документах следствия, в бумагах губернских властей и в отчетах министров, направленных императорам. Крепостная ненависть тоже была. И еще какая!

Глава 2

Крепостная ненависть

Едва произнеся брачные обеты, молодая супруга не всегда ехала в дом мужа. Случалось, что в первую очередь ей предстояло близкое знакомство с сеньором, хозяином земель. Отправить невинную деву к господину – один из обычаев Средневековья. Его называли «право первой ночи». Некоторые историки утверждают, что только в XIX веке удалось полностью прекратить эту варварскую традицию.

Кто первым додумался до этого – определить сейчас невозможно. Но германские племена еще до распространения христианства не гнушались отобрать жену у своего противника. Или потребовать девственность от невесты своего вассала. Это был обряд самоутверждения: унизить того, кто слабее. Показать свое доминирующее положение.

Но и в христианскую эпоху обычай жил. По крайней мере, в XI веке его точно практиковали в Шотландии, во времена королевы Маргариты, супруги Малькольма III.

Эту женщину в королевстве почитали особо: набожная, мудрая, заботливая. Любопытно, что о ее рождении почти ничего не известно. Историк Роджер из Хоудена, живший двумя столетиями позже, был уверен, что шотландская Маргарита доводилась родней киевскому князю Ярославу Мудрому. Но с таким же успехом можно утверждать, что королева была родственницей императоров Священной Римской империи… Фактов почти нет.

Именно Маргарита Шотландская решила вникнуть в вопрос права первой ночи и, узнав обо всем подробнее, ужаснулась тому, сколько юных дев шли на поругание из-за древнего и несправедливого обычая. Королева обратилась к мужу и добилась законодательной отмены в Шотландии сурового германского порядка. Неудивительно, что впоследствии Маргариту причислили к лику святых. Все женщины королевства поминали ее в своих молитвах!

Но горные кланы крепко держались за свои традиции. И даже воля государыни не могла разом искоренить право первой ночи. Пришлось пойти на компромисс: заменить обычай на денежную компенсацию. С той поры было принято платить господину за разрешение на брак. На такое шотландцы согласились. А вот соседи-англичане не настаивали на праве. Британский историк Уильям Блэкстоун считает, что на острове никогда не было порядка, чтобы жену вассала вели поначалу к господину. Впрочем, торжествовать англичанам не приходится: у них весь XVIII и XIX века на рынке свободно покупали и продавали жен. Развестись было нереально, а вот оформить договор купли-продажи – очень даже легко. Сотни женщин попали к новым хозяевам после таких аукционов, обычно устраиваемых на постоялых дворах. Тоже так себе традиция[21].

Расплачиваться заставляли и подчиненных во Франции. Жюль Мишле упоминает о временах, относящихся к правлению последних Валуа (примерно в середине XVI века): «Неподалеку от Буржа, – пишет Мишле, – сеньор требовал “первых плодов” для себя, на самом деле просто ожидая денежного выкупа». Еще очень долгое время в своих владениях феодал был вправе и судить, и наказывать (вспомним графа де Ла Фер, который повесил собственную жену), и даже набирать войско.

Платить за невинность предложил и папа Урбан II. Это он придумал налог «каллагиум» в конце XI века. Но не для женщин, а для мужчин. Считалось, что, если священник хочет нарушить целибат и завести себе даму сердца, никаких препятствий к этому нет – достаточно заплатить в казну определенный налог.

Разумеется, что было приятно и понятно одному, другой мог считать варварством и бесстыдством. Не всякий господин охотно приглашал к себе деву после венчания. В XVI веке юрист Жан Папон утверждал, что многие французские сеньоры с презрением относятся к обычаю первой ночи. Речь шла о столичных господах, а вот в провинции некоторые графы предпочитали формальное соблюдение обычая. Чтобы «возлечь» с девицей, но при этом пощадить ее стыдливость, достаточно было перед брачной ночью оказаться у постели молодоженов и положить на покрывало свою руку. Или поставить ногу. Коснулся – сквозь покров – тела дамы, и вроде бы отдал дань традиции. Так что иногда этот обычай во Франции иронично называли «право ляжки».

Быть зависимым и подчиненным в Испании – тоже значило соблюдать обычай права первой ночи. Знатные сеньоры Пиренейского полуострова абсолютно спокойно укладывали в свои постели чужих жен. Отменить позорный ритуал решился супруг знаменитой королевы Изабеллы Католички, король Фердинанд II Арагонский. В 1468 году он подписал указ, в котором четко проговаривалось: ни один господин не должен брать себе невесту другого, а также требовать за освобождение от этого денежную плату. Маргарита Шотландская в XI веке не сумела избежать компенсации за отказ от «Права», а вот в XV до этого дозрели!

«В христианской Европе, – писал Вольтер, – это было принято очень долгое время… притом что такую тиранию не подтверждал ни один из законов!» И Вольтер был не единственным, кто про это писал. В средневековой поэме «Бодуэн де Сибурк», датируемой примерно 1350 годом, есть и о праве первой ночи. В XVIII веке в трилогии Бомарше о ловком цирюльнике Фигаро тоже можно прочесть об этом пережитке.

Формально закона о праве первой ночи, конечно, не существовало. В этом Вольтер был прав. И в России его не прописывали официально. Но про господские вольности знали все. В XIX веке прогрессивные умы часто выражали негодование относительно крепостного права и сопутствующих ему порядков. Князь Александр Васильчиков, либерал и меценат, писал, что ему известны случаи, когда помещики принуждают девушек к близости. Что могло посеять такое кощунство? Только ненависть!

Когда в 1812 году началось вторжение Наполеона и русская армия потерпела ряд неудач, в Петербурге на полном серьезе рассматривали предложение вывезти из столицы все учреждения. Однако сразу прозвучало возражение: едва господа покинут город, «все разграбят, разорят, опустошат». Точно такие же мысли высказывал в Москве барон Штейнгель: одних дворовых в городе девяносто тысяч, и они готовы взяться за нож. «И первыми жертвами будут наши бабушки, тетушки, сестры». На самом деле во время своей русской кампании Наполеон не раз высказывал планы на будущее – извести крепостное право. Так что опасались бунтов не зря.

К началу войны с французами Россия уже пережила пугачевщину и повторения не хотела. «Емельян сотоварищи» прошелся по помещичьим имениям с огнем и мечом, десятками вешал офицеров. Когда французы продвигались к Москве, многие дворяне бросали свои дома. И грабили их не только солдаты Наполеона. Свои, местные крестьяне с большой охотой растаскивали хозяйское добро. Уже в те годы ненависть к «барам» была просто огромной.

Но, кроме пугачевского, были и другие восстания – меньшего размаха и не настолько известные. С 1826 года по 1834-й Министерство внутренних дел насчитало 148 бунтов. А за год до отмены крепостного права – 108. С 1835 года по 1843-й в Сибирь отправили четыреста человек за расправу над помещиками. А один из самых громких случаев пришелся на 1806 год. Тогда в Петербурге был убит своим кучером князь Яблоновский. О причинах не сообщали, только о последствиях – кучер бежал, вскоре был схвачен и приговорен к двумстам ударам кнута. Наказание привели в исполнение 20 сентября того же года на Конной площади. Посмотреть на это собралась огромная толпа.

Чем провинился перед кучером князь Яблоновский? Трудно сказать. Между князем и крепостным – пропасть в положении, и слуга не мог понимать, что его ждет за такое преступление. Однако в подобных историях чаще всего выплывала самая простая подоплека: возможно, кучер не раз подвергался наказаниям, и не всегда они были справедливыми.

Отец Федора Михайловича Достоевского, помещик и крепостник, тоже был убит в 1839 году своими крестьянами не просто так. «Зверь был человек», – говорили о нем. Даже сам писатель отзывался об отце не слишком комплиментарно, отмечая, что тот был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное – вспыльчив! П. П. Семенов-Тян-Шанский вообще считал, что в XIX веке: «Не проходило и года без того, чтобы кто-либо из помещиков… не был убит своими крепостными». Причины одинаковы – голод, несправедливое отношение, излишняя жестокость, насилие и откровенное издевательство.

Жестокое отношение к своей живой собственности демонстрировали очень многие помещики. Однофамилица Салтычихи, графиня Наталья Салтыкова, годами держала в маленькой комнатке, примыкающей к спальне, своего парикмахера. Она выпускала его оттуда только раз в день, чтобы тот сделал ей прическу, а затем снова запирала на ключ. Справление надобностей, еда, сон и все остальное происходили в одном и том же крошечном помещении. Вздорная помещица опасалась: кто-то прознает, что у нее началось облысение и для наведения красоты она использует накладные шиньоны. По этой причине парикмахера прятали. После двух лет в заточении мужчине удалось сбежать. Салтыкова немедленно объявила крепостного в розыск, но он успеха не принес[22].

«Нет более строгих в наказании своих слуг, как женщины», – отмечал путешественник Ричард Бремнер. И эту фразу полностью подтверждает история княгини Александры Козловской.

Суровый нрав Александра унаследовала от отца – рижского губернатора, Владимира Петровича Долгорукова. Это был настолько гордый и высокомерный человек, что домашние не смели ему и слова поперек сказать. Владимир Петрович правил в доме, словно государь, в то время как его супруга, Елена Васильевна, старалась при нем общаться исключительно шепотом.

Но детей у этой пары было вдоволь. Их третья дочь, Александра, родилась в 1736 году. По сравнению с хрупкой матерью девушка выглядела внушительно. Высокий рост, полная фигура – Александра не метила в красавицы. Но замуж ее выдали вполне удачно, за князя Якова Алексеевича Козловского. У того имелся приличный доход, поместье, а на большее, при внешних данных Александры, рассчитывать было нельзя. Даже миловидные девушки при дворе не всегда могли найти себе хорошую пару. Дочь князя Черкасского, например, пережила две сорвавшиеся помолвки: от нее отказался граф Левенвольде и князь Кантемир. А у Варвары было огромное наследство! Словом, для княжны Долгоруковой все сложилось как нельзя лучше.

Рослая жена куда больше была похожа на матушку субтильного князя. Когда они появлялись вместе, Александра и Яков, знакомые не могли удержаться от улыбки.

«Это была женщина громадных размеров по росту и тучности и похожа на одного из сфинксов, находимых… среди памятников Египта», – записал в своих воспоминаниях Шарль Франсуа Массон.

Чего и следовало ожидать, супружеская пара не была счастливой. Яков Алексеевич быстро уставал от громкой и требовательной жены и предпочитал тишину кабинета или прогулку в парке присутствию на домашних ужинах. И только поначалу он прогуливался один. В редкие часы, когда князь заглядывал в детскую, ему удавалось переброситься парой слов с нанятой французской гувернанткой. Эмигрантка мадмуазель Аньес, как ее называли малыши, любила поэзию и разбиралась в живописи. Так у Якова Алексеевича появился друг по интересам, а затем дружба переросла в нечто большее.

Смущаясь и с трудом подбирая слова, князь сообщил супруге, что «мадмуазель» ждет ребенка. Козловская онемела – впервые в жизни! Но хотя и разразился скандал, Якову Алексеевичу удалось настоять, чтобы гувернантка осталась в доме, чтобы ей выделили флигель. Хотя бы до родов. Затем Козловский предложил оставить молодую женщину на пару месяцев, для поправления здоровья. А по истечении и этого срока француженка снова была беременна. Только когда бастардов стало четверо, а дом ежедневно содрогался от криков княгини (и ее можно понять), Козловский предпочел съехать от жены вместе с дамой сердца и всем своим незаконным семейством. Позже он сумел добиться для них фамилии «Козловские», но без княжеского титула. На развод не подавал, а его бы и не дали.

Именно в ту пору княгиня Александра Владимировна придумала для себя способ бороться со своей печалью. Если ей самой хочется плакать – пусть рыдают и другие. Да в три ручья! Она озиралась в поисках жертвы, пока ее взгляд не наткнулся на двух дворовых девок, собирающих вишню в саду. И этих-то несчастных Козловская и приказала тут же, немедля, выпороть. Причин не объясняла: это ведь ее собственность. Барыня так захотела. И точка. Плачущие девушки молили о прощении, не понимая, в чем провинились. От их криков Козловская повеселела. Экзекуцию смотрела внимательно, с азартом. А когда порка завершилась, то почувствовала прилив сил и улучшение в своем настроении.

С того времени подобные «забавы» были в поместье регулярными. Любой крепостной, вне зависимости от пола и возраста, мог попасть под горячую руку вздорной княгини. Шептались, что Козловская еще за обедом придумывает, кого бы сегодня «подвергнуть тиранству». Едва она выходила за порог дома, дворня разбегалась кто куда. Прислуга внутри особняка старалась ходить бесшумно, не смотреть в глаза княгине Козловской – она этого не терпела. Впрочем, причина для назначения наказания могла оказаться самая нелепая. Важна была не провинность, а пытка. Все затевалось только ради этого!

«Дворовые люди – суть самое жалкое состояние в целом пространстве Российского государства, – писал декабрист Павел Пестель, – солдат, прослуживший 25 лет, получает… свободу… Дворовый человек всю жизнь свою служит».

Чаще других у Козловской были виновны крепостные мужики, словно она вымещала на них обиду, нанесенную мужем. В записках французского путешественника красочно рассказывается о том, как Александра Владимировна вела себя по отношению к людям. Сечь и пороть, прижигать лица щипцами, рвать волосы на девках было ее любимым занятием несколько десятков лет. Причем наказание княгиня исполняла и сама! В записках путешественника Шарля Франсуа Массона есть и совершенно ужасные вещи: Козловская своими руками разорвала рот одной из дворовых девушек просто потому, что та засмеялась невпопад. Но… в отличие от Салтычихи, княгиню не наказали.

К слову, есть мнение, что помешательство Салтычихи (иначе трудно объяснить поведение Дарьи Салтыковой, уморившей по разным оценкам до двухсот крепостных) тоже было связано с семейной историей – якобы ее муж приласкал горничную. И как раз маниакальное стремление Салтыковой причинить боль именно девушкам было следствием той измены.

Помещикам не запрещалось наказывать крестьян. Попасть под суд можно было только за увечья или смерть крепостного. Впрочем, иногда суд оказывался условностью. Вдову тайного советника Ефремова в XVIII веке приговорили к церковному покаянию после того, как стало известно, что в ее доме насмерть забили батогами дворовую девку Осипову. А жена фельдмаршала Салтыкова признавалась в частной беседе князю Петру Долгорукову, что она так скучает во время дождя и отсутствия мужа, что иногда приказывает сечь розгами «своих калмыков».

Другой помещик, Петр Неклюдов, зимой отправлял своих крепостных на чужие поля. От них требовалось собрать сено, которое еще оставалось, но при этом не попадаться никому на глаза. Если же к Неклюдову с жалобами приходили соседи (ведь это было чистой воды воровство), виновные подвергались порке. Не менее жестоким был и другой владелец крепостных душ, Федор Запольский. Кулаками и прикладом ружья он самолично забил крестьянина Никандра Александрова и остановился лишь в тот момент, когда проломил ему голову. Понесли ли эти люди наказание? Увы, далеко не все.

Жена штабс-капитана Зинаида Архангельская в 1860 году объясняла, что регулярно подвергает порке свою крепостную девку Марфу, потому что: «Сам бог создал особо господ и слуг, которым дал… натуру, способную к перенесению тяжелых трудов». Зинаида Васильевна не шутила. Так думала не только она и поэтому просила не обращать внимание на жалобные письма девки Андреевой, которые поступили в адрес губернского начальства.

Порой господа поступали мягче – провинившихся крепостных отсылали в дальние свои владения. Так произошло с певчим графов Шереметевых, Василием Никитенко. Прекрасно образованный, говорящий по-французски и даже работавший писарем в вотчинной конторе своего господина, он однажды навлек на себя барский гнев. Вместе с семьей отправили Василия в деревню Чуриловку Смоленской губернии. Удивительно, но этот переезд изменил – к лучшему – всю жизнь Никитенко. В «изгнании» удалось выучить сына в уездной школе. Правда, в гимназию мальчика не взяли из-за сословных различий. Зато у Александра навсегда осталась тяга к знаниям. Он начал самостоятельно читать книги и учиться, затем давал частные уроки. Никитенко-младшего признали замечательным педагогом! Ему удалось получить вольную, а затем, с помощью князя Александра Голицына[23], поступить в университет. В 1830 году бывший крепостной Никитенко уже читал лекции в столичном вузе. Он стал доктором философии, историком литературы и профессором Санкт-Петербургского университета. Если бы однажды не осерчал граф Шереметев, возможно, Александра ждала бы участь безвестного певчего в капелле…

Крепостных иногда сравнивают с рабами – одинаковое бесправие, незавидная участь быть наказанным, разлученным с семьей, проданным, даже убитым. Формально различия все-таки были. Но даже при юридических нюансах суть оставалась очень похожей. И какая разница, могла ли пожаловаться горничная на хозяйку, если та посадила ее на горячую печь? Такой случай тоже описан в материалах судебных дел.

К тому же обращаться с жалобами рисковали немногие. Во-первых, для этого следовало набраться смелости (крепостной же часто был запуган), во‐вторых, суметь внятно изложить свою историю и, в‐третьих, обладать хоть какими-то навыками письма и чтения, чтобы суметь составить бумагу или поставить под ней свое имя (что также иногда бывало затруднительно, ведь образованием могли похвастаться немногие крепостные).

Да и пожаловаться получалось далеко не везде. У владельца поместья нередко хватало связей, чтобы вовремя отреагировать на поданное обращение. Не забудем про круговую поруку, про тесные родственные отношения в дворянском мире. Местом, куда можно было обратиться, иногда становилась Церковь, но и там все зависело от смелости священника. Не всякий взялся бы противодействовать могущественному барину. Получался замкнутый круг.

Поэтому и возникали бунты. Когда ненависть выплескивалась через край, брались за вилы. Жгли поместья. Потомок генерала Николая Епанчина, оказавшийся за границей, горько сожалел о сожженном барском доме. В огне погибли четыре великолепные картины Ивана Айвазовского, с которым были дружны Епанчины! И тот же потомок с готовностью признавал: да, они сами во многом виноваты, что так произошло. Десятки лет предпочитали не замечать, что за порогом красивого особняка, где в белых платьях кружатся на балу, – страшный голод и мучения. Крепостная ненависть должна была когда-то найти выход.

В 1809 году прогремело дело вологодского помещика Межакова. В погожий майский день он выехал в своей коляске, чтобы осмотреть, как расчищают рощу. За несколько лет она изрядно заросла, сильным ветром повалило десяток деревьев, а потому Межаков приказал крепостным убрать все образовавшиеся завалы. Но едва помещик оказался в роще, как был убит двумя выстрелами. Оружие держали крестьяне, его же собственные крепостные, с которыми Межаков жестоко обращался. На следствии определили причастность к этому делу четырнадцати человек. Все они были приговорены к двумстам ударам кнута, вырыванию ноздрей и отправке в Сибирь.

Любопытно, что самую жестокую помещицу за всю историю крепостного права – Дарью Николаевну Салтыкову[24] – судили все-таки не крестьяне с батогами в руках, а самые настоящие судьи. Ужасная слава Салтычихи буквально парализовала всех, кто ее знал.

А ведь все у Дарьи Ивановой могло сложиться просто блестяще: родилась в богатейшей семье (у отца было 16 тысяч душ крепостных). Вышла замуж, по взаимной симпатии, за Глеба Салтыкова – ротмистра лейб-гвардии Конного полка. У Дарьи Николаевны было абсолютно все: прочное положение в обществе, деньги, отличные связи. Сама она считалась если не красавицей, то вполне приятной женщиной. Родила одного за другим двух сыновей… Но любимец прекрасных дам, Глеб Салтыков, семейной жизнью тяготился.

Прислуживать в дом обычно брали пригожих девушек. Как-никак, лицо всего поместья. Гости не должны видеть вокруг себя дурнушек. Получилось, что Дарья Салтыкова приблизила к себе миловидных крестьянок, а оценил их по достоинству… ее супруг. Затаенное зло долго не могло найти выхода (распоряжался в поместье именно муж Салтыковой). Но в 1757 году ротмистра не стало.

В руках нестарой вдовы оказались капиталы четырех семей: Салтыковых, Давыдовых, Скрипициных и Ивановых. Дарья Николаевна считалась одной из самых заметных дам Москвы. Взять ее в жены пожелал бы любой солидный человек. Но помещица не собиралась под венец во второй раз. Она была занята делами многочисленных поместий как минимум в трех губерниях, ей же принадлежал огромный московский дом. Помимо хозяйственных вопросов, Салтыкова частенько обращалась к благотворительности. Ни один крупный монастырь в Москве не был обойден ее щедрыми пожертвованиями.

На углу Большой Лубянки и Кузнецкого Моста стоял дом Салтыковой, который многие старались обходить стороной. Оттуда слишком часто раздавались громкие крики. Но самая дурная слава была у загородного имения Салтычихи – сейчас там находится поселок Мосрентген. О тех местах слагали мрачные легенды… По прошествии времени очень трудно сказать, когда Дарья Николаевна начала сходить с ума.

Поначалу она просто гневалась на провинившихся: разбили кувшин, косо посмотрели, замешкались с выполнением поручения. В наказание могла позволить себе пару затрещин. Затем вошла во вкус. Судя по всему, самые страшные наклонности помещицы «расцвели» уже после смерти ее мужа. Салтыков был для нее сдерживающим фактором и одновременно источником постоянных забот – помещица следила, чтобы муж не расточал любезности горничным. А когда его не стало, Дарья Николаевна совершенно искренне переживала.

Горюя, искала способ для успокоения. И нашла. Поленом избила истопника. Затем досталось горничной. Когда кто-то из дворни недостаточно хорошо помыл полы, Салтычиха разошлась. Девушку, которую посчитали виновной, после побоев барыни пытались привести в чувство несколько дней. Но крепостная умерла. Это была первая жертва помещицы.

В изобретении наказаний Салтычихи не было равных: пороть кнутом или бить поленом ей быстро надоело. Вскоре в ход пошел кипяток, которым она обваривала виноватых. Подпаливала волосы на голове девушек, могла ткнуть в лицо раскаленными щипцами для завивки волос. Ей нравилось самолично выдирать пучки волос из головы крепостной или бросить в чулан на несколько дней, не дозволяя приносить ни еды, ни воды. Или выставить голышом на мороз. Измывалась Дарья Николаевна долго и «со вкусом».

Пороли и пытали в доме Салтычихи десятками. Слава о кровавой барыне вскоре пошла по округе. Появились и небылицы: что помещица-де варит младенцев в кипятке и ест на ужин, что отрезает груди у невинных девиц. И что особенно злят ее те, кто собирается выйти замуж. Ни одна невеста, говорили соседи, не пошла под венец в поместьях Дарьи Николаевны. Узнает о готовящейся свадьбе – уморит красавицу.

Салтыхича пребывала в такой уверенности, что останется безнаказанной, что ее деяния распространились не только на крепостных. В начале 1760 года у вдовы случился роман с Николаем Тютчевым, дворянином и, по совместительству, землемером. Их отношения продолжались почти два года, но жениться Тютчев решил на молодой девице Пелагее Панютиной. Салтыкова буквально душила его своей любовью, изводила ревностью и попытками контролировать каждый шаг. Бежать под венец с другой означало для него освободиться от навязчивого внимания Дарьи Николаевны.

Но он плохо знал свою любовницу. Разъяренная барыня решила поджечь дом молодоженов. Когда крепостные отказались выполнить приказ (ведь это было равносильно смертному приговору), Салтычиха секла обоих несколько дней подряд. Затем задумала убить Тютчева с женой по дороге на Брянщину, и снова не вышло – испуганная дворня успела предупредить молодоженов. Окольными путями Тютчев сумел отправить жену в поместье, а сам сел за донос. Изложил все, что знал о Салтыковой. Эта бумага сыграла свою роль в деле убийцы крепостных.

При двух правителях Салтычиха чувствовала себя вольготно. Известно, что жалобы на нее отправляли и Елизавете Петровне, и Петру III. Ее оберегом было знатное происхождение, родство с царской фамилией – через Прасковью Салтыкову, жену Ивана V. Но Екатерине II этот факт был совершенно безразличен. Следствие по делу Салтычихи началось только при ней. Крестьяне Мартынов и Ильин донесли императрице, что их жены были замучены Дарьей Николаевной. Донос помещика Тютчева тоже оказался очень кстати.

Императрица ухватилась за процесс, как за шанс. Она недавно вступила на престол (шел 1762 год), и это казалось отличной возможностью показать себя справедливой и мудрой государыней. Она поручила расследование Степану Волкову и грузинскому князю Цицианову. Один занимался сбором данных, другой обеспечивал статус-кво процессу: чтобы никто не посмел и слова сказать против решения императрицы. Начался долгий, постепенный, вдумчивый опрос свидетелей, анализ счетных книг. И вот в них обнаружились стран- ности.

Выяснилось, что у крестьянина Ермолая Ильина за короткий срок по неясным причинам последовательно умерли 3 жены. Что молодая горничная, только приступившая к своим обязанностям, внезапно скончалась. Не имея никаких диагнозов и жалоб на здоровье! Глядя на записи о смерти дворовых людей, можно было сделать вывод, что в имении Салтычихи свирепствует как минимум моровая язва… Еще одно непонятное явление, на которое обратили внимание, – что некоторые из молодых женщин в поместье Дарьи Николаевны вдруг получали разрешение отправиться в родное село, но по дороге пропадали без вести. Растворялись в безызвестности, не упокоенные. Или сбежали? Но почему в таком случае суровая барыня не объявила их в розыск?

И самое невероятное: во время судебного процесса выяснилось, что на помещицу подали двадцать одну жалобу. Все они вернулись назад, и каждого из обратившихся Салтычиха наказала по-своему. И позволили это сделать чиновники! Конечно же, за немалые взятки, которые посулила им Дарья Николаевна.

Кровавая барыня отправилась под суд. Даже угроза пыток не произвела на нее ни малейшего впечатления. Салтычиха была уверена, что ей ничего не грозит (в конце концов, так почти и оказалось). Призывы к покаянию, о которых просил священник Дмитрий Васильев, вызывали у нее смех. Ходили слухи, что Салтыкова еще и потому так дерзка во время следствия, что имеет козырь против императрицы Екатерины II. Якобы ей были известны детали гибели императора Петра III. Опять же по причине близкого родства с императорской семьей. На самом ли деле так было? Никто не знает наверняка.

Но дело уже стало настолько громким, что замолчать его или прекратить было невозможно. В поместьях Салтычихи производили обыски, выяснили и весь перечень лиц, которые за взятки игнорировали жалобы против нее. Разбирательства шли целых 6 лет.

Однако полный список жертв Салтычихи неизвестен. Удалось доказать гибель только 38 человек от ее руки. Всего жертвами считают сто тридцать девять. Иногда эту цифру увеличивают до двухсот. Проблема в том, что далеко не каждая жертва имела родственников, не обо всех остались свидетельства в документах помещицы.

Но даже после безусловного признания вины Дарьи Салтыковой императрица не решалась вынести вердикт. Екатерина II, так резво начавшая следствие против помещицы, переписывала приговор четыре раза, и только 2 октября 1768 года Салтычиху лишили дворянского звания, фамилии, приговорили к часу «поносительного зрелища» и пожизненному заключению в подземной тюрьме. Душегубице запрещалось общение с внешним миром, свет только во время еды, а в остальное время – пребывание в полнейшей тишине и темноте. Наказанию подверглись также двое помощников Салтычихи – священник и конюх, который запарывал крепостных до смерти.

Проведя час на позорном месте, Дарья Салтыкова отправилась в особую камеру. Как ей и было обещано, она находилась в подземном помещении, в полном мраке, где окончательно повредилась рассудком. После одиннадцати лет заточения режим снисходительно смягчили. Салтычихе позволили переехать в пристройку к храму, где даже имелось одно небольшое окно. Сплетничали, что помещица родила в тюрьме, но этот слух ничем не подтвержден. Никогда больше Дарья Николаевна не была на свободе. Всего она провела в тюрьме 33 года, до самой смерти, и была похоронена на территории Донского монастыря. Надгробье душегубицы впоследствии разбили.

Дарья Салтыкова – безусловно – клиент врача-психотерапевта. Но в XVIII веке душевные болезни не были настолько хорошо изучены. Добавим к этому обычную коррупцию. Ведь маниакальные склонности помещицы можно было остановить, если бы не система взяток. С помощью своего огромного состояния Салтычиха могла долго оставаться безнаказанной (вероятно, именно это и «спасло» помещицу Козловскую). В следующее царствование, при Павле I, губернаторам было предписано немедленно докладывать, если помещики жестоко обращались с крепостными. Но исполнить это требование стремились далеко не все.

История с помещицей потрясла русское общество. Но не только потому, что стало известно о зверствах. А по той причине, что их сочли достойными наказания. Морить крепостных голодом, держать в колодках, бить батогами считалось обыденнейшим делом. К наказаниям крепостных прибегали и управляющие Гавриила Романовича Державина, автора высокопарных стихов, прославляющих власть, и фельдмаршала Александра Суворова, и мать писателя Ивана Тургенева. Генеральша Анна Николаевна Неклюдова лично била руками своего крепостного управляющего Николая Иванова и не могла успокоиться, пока у того не шла кровь.

Жестокость иногда рождается из другой жестокости – маниакальные наклонности серийных убийц нередко являются следствием издевательств в детстве. Убийства в состоянии аффекта совершают люди, доведенные до отчаянья. В «Пошехонской старине» Салтыкова-Щедрина помещица Анфиса Порфирьевна сама является жертвой. Она оказалась женой жестокого человека, годами мучившего ее:

«С утра пьяный и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть в могилу… В перспективе мелькало увечье, а чего доброго, и смерть. К тому же до Савельцева дошло, что жена еще в девушках имела любовную историю и даже будто бы родила сына… Ни один шаг не проходил ей даром, ни одного дня не проходило… чтобы муж не бил ее смертным боем».

Анфиса Порфирьевна смирилась, но в ней скопилось столько ненависти, что та должна была найти выход. Обрушилось это зло на крепостных, но жестокая помещица была наказана: сенные девушки задушили ее подушками. У истории есть реальная подоплека – случай с помещицей Бурнашевой, которую также убили собственные крепостные.

Петербургские дворяне могли переложить обязанность исполнить наказание на… полицию. Достаточно было обратиться в одну из частей Санкт-Петербурга. Наказывали, в основном, за воровство, лень и пьянство. Граф Закревский[25], например, признавался, что готов простить оступившегося один или два раза, но на третий непременно ссылает крепостного в солдаты. Даже если ему придется выслушать мольбы всей дворни и собственной семьи. Единственный плюс от рекрута был в том, что его жена получала при этом вольную.

О «стороннем» наказании, вполне возможно, и идет речь в стихотворении Николая Некрасова:

Вчерашний день, часу в шестом

Зашел я на Сенную.

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Стихотворение было написано в 1848 году, за тринадцать лет до отмены крепостного права. Пороть крестьянку на площади, прилюдно, могли только по решению свыше.

Так что крепостная ненависть возникла не просто так. Она копилась годами и десятилетиями, взращивалась на благодатной почве. Конечно, после дела Салтычихи к злоупотреблениям стали присматриваться чуть внимательнее. Отмахнуться от жалобы крестьян по-прежнему пытались, но нет-нет да и случались настоящие разбирательства. А дальше зависело от степени вины помещика.

Самым крайним вариантом наказания для дворян было изъятие поместья «под государственную опеку». На 1858 год насчитали двести пятнадцать подобных случаев.

И среди них – история помещика Страшинского. Судебное разбирательство установило, что на протяжении нескольких десятков лет он содержал у себя настоящий крепостной гарем. Его случай – один из наиболее тяжелых за весь период крепостного права.

Глава 3

Помещичьи гаремы

С самого утра он принимался ждать. Но терпение никогда не было его сильной стороной. Когда стрелки часов добегали до полудня, а повозок все еще не было видно, помещик Страшинский сам седлал коня. И ехал в село. Завидев эту фигуру на рыжем толстобрюхом коне, в Мшанцах начинали суетиться. Виктор Страшинский редко снисходил до личных визитов, и когда появлялся, это грозило несчастьем: он всегда мог забрать в свой дом совершенно любую девушку, которую повстречает. Возразить ему было невозможно: барин в своем праве. А крепостные – нет.

У семьи Страшинских в Киевской губернии имелись изрядные владения. Сам барский дом находился в селе Тхоровка, в Сквирском уезде. Порядки здесь устанавливал хозяин, Виктор Страшинский. И возразить ему никто не имел права.

Он родился в 1785 году, был женат, имел детей. Позже, когда начались судебные разбирательства, жена попыталась вступиться за супруга: дескать, слова дурного от него не слышала. И вообще, никаких причин для ревности любезный муж ни разу не давал! Только в это заступничество никто не поверил. Против помещика набралось столько показаний, что защитная речь жены звучала нелепо.

Год за годом Виктор Страшинский создавал для себя персональный «сераль». Единоличный гарем из невольниц. Попасть туда могла любая молодая особа, которая приглянулась помещику. Возраст, семейное положение или личное согласие в расчет не брались совершенно. Если Страшинскому было угодно, он забирал совсем юных девочек и замужних женщин, соответствующих его вкусу. Когда крепостная пыталась противиться, ее увозили против воли. Надо помещику – держали за руки, пока он совершал насилие.

Для несчастных обитательниц гарема выделили крыло дома, и покидать его без позволения барина было невозможно. Даже на прогулку или в храм их вели в окружении надсмотрщиков – чтобы не сбежали. Если иные оказывались покладисты и сумели понравиться самодуру, Страшинский мог одарить платьем или монетой. Когда надоедали – выставлял немедля. Слез не терпел, за крики – порол. Нескольких бывших любовниц сам выдавал замуж. Гневить барина было опасно, хотя Страшинский и не был столь изощрен, как Салтычиха. Но и от его наказаний рыдали по несколько дней.

Страшинский любил новизну, поэтому крепостные фаворитки у него надолго не задерживались. Но и оставаться в одиночестве он не собирался. Крестьянин Эсаул Ганах (это экзотическое имя задокументировано в документах следствия) должен был в определенный срок привезти «новеньких». Отобрать и доставить барину. Впоследствии, на суде, крестьянин лил слезы и уверял, что ни о каком насилии ничего не слышал. И роль его была маленькая: указал хозяин, что требуется ему 2–3 девы, так он и привез. А для чего – кто же знает? Вдруг в доме полы нужно помыть…

За долгие «гаремные годы» Страшинский опробовал практически всех своих крестьянок. Ресурс был исчерпаем, ведь в его распоряжении находились не десятки тысяч женщин. Со временем возникли сложности – в Мшанцах не осталось ни одной приметной кандидатуры. В дом Страшинского возили даже юных девочек, 12–13 лет. Иногда его «вербовщик» безуспешно метался от дома к дому, а помещик сердился в своей усадьбе: что ж так долго? И выезжал на поиски сам. В таком случае он бывал крайне неразборчив. В повозку отправлялись и зрелые женщины, и уже побывавшие в его владениях.

Понимая, что пожаловаться совершенно некуда, крестьяне решили попытать счастья у священника Ящинского. Тот, как представитель Церкви, должен был сурово осудить блуд и насилие. Во Мшанцах, говорили селяне, не осталось дома, откуда не направили бы Страшинскому дочь, сестру или жену. Ящинский решил проверить сведения и направил на разбирательство сотника Павла Крившуна. И тот дал точно такие же показания. Тогда священник подал жалобу выше. В тот момент и началось расследование преступлений Страшинского.

«Эсаул Ганах сообщил, – записали 12 сентября 1846 года, – что приводил к Страшинскому крепостных… Но что с ними он делал, не знает и от них не слыхивал».

Поначалу следователи воодушевились: материала было – хоть отбавляй. Почти пятьсот свидетельств! Страшинский накуролесил на приличный тюремный срок, но… спустя несколько месяцев, неловко топчась и потупив взор, крестьяне начали забирать бумаги со своими признаниями. Каждый уже столкнулся с угрозами со стороны помещика, реже – с посулами оплатить «хлопоты».

Однако следователи были неумолимы. Они уже подсчитали, что Страшинский соблазнил или изнасиловал почти четыреста женщин в округе. Вызывали для показаний и его супругу, которая клятвенно заверяла: поклеп. Злой сговор неприятелей! Душа-Виктор ей всегда был верен…

Страшинский держался спокойно и уверенно. Стратегию защиты построил на трех китах: он дворянин, и такое поведение непозволительно для человека его сословия, он стар (а разбирательство велось, когда ему исполнилось больше шестидесяти лет), и он болен. Какие женщины сотнями? Он едва на ногах держится. И добавлял – все затеянное якобы придумано священником и сотником. Исключительно чтобы навредить Страшинскому. Ящинский, к слову, от показаний отказался. Болтали, что помещик обещал ему лично поджечь дом.

Расследование затягивалось, результата не было. Пришлось заново, дотошно и долго, опрашивать крестьянок и членов их семей. И после новых расспросов крепостные начали возвращаться к своим самым первым показаниям: да, все было. Да, Страшинский «жил с их женами». А две крестьянки, Федосья и Василина, 13 и 14 лет от роду, после поездки в барский дом скончались. Обе девочки умерли от сильного кровотечения – Федосья почти сразу, Василина – спустя несколько дней. Тетка последней, крестьянка Горенчукова, рассказывала, что девочку бросили у порога дома в одной рваной рубашке. Спасти ее было бы возможно, окажи ей помощь сразу.

Более того, похождения помещика обнаружили и в селе Кумановка, которое ему также принадлежало. Появились свидетели, которые рассказали: «слышали, что помещик Страшинский… требовал к себе крестьянок… и имел с ними отношения». Всплыло еще одно обстоятельство – оказывается, на помещика уже подавали жалобу из-за ненадлежащего поведения. В 1832 году. Но тогда на это не обратили внимания. Как и в случае с Дарьей Салтыковой, закрыть глаза на преступления помогли взятки.

Тяжба завершилась только… в 1857 году, то есть спустя четверть века после первой жалобы. Помещика «оставили в подозрении» и лишили поместья. Никакого другого наказания Виктор Страшинский не получил. А в 1861 году крепостное право было отменено. Судьба мерзавца никого уже не интересовала.

Такие гаремы содержал не только Страшинский, просто его случай привлек наибольшее внимание. Предок Александра Пушкина, Абрам Петрович Ганнибал, тоже не считал нужным проходить мимо понравившейся крепостной. В его владениях обитало немало темноволосых курчавых малышей, рожденных крестьянками, хотя он был официально женат. И светлейший князь Безбородко предпочитал проводить время не со знатной красавицей, а в окружении безропотных одалисок – собственного сераля, который он набирал по своему вкусу. Помещики пользовались своими правами на полную катушку. От Страшинского их отличало только то, что они не прибегали к насилию. Но, рассуждая здраво, могла ли крепостная возразить своему господину?

У помещика Льва Рославлева неподалеку от барского дома был построен отдельный флигель для утех. Супруга – болезненная и мало чем интересующаяся дама – смотрела на это развлечение мужа без любопытства. Рославлев не отличался либеральными взглядами и требовал от крепостных стопроцентного подчинения. Когда одна из девушек посмела ему отказать – на что требовалась изрядная смелость, – он приказал выдать ее замуж за местного дурачка. Однако управляющий, которому следовало выполнить это распоряжение, пожалел юную красавицу и нашел ей другого мужа. И тут бы все успокоилось. Но к несчастью для девушки, Рославлев не забыл о ней и вскоре справился: как живется жене юродивого? Узнав, что его приказ не выполнен, помещик пришел в ярость. Мужа неуступчивой крестьянки сразу отправили в солдаты.

Гаремы чаще создавали те, кто подолгу жил за пределами столицы. Иван Иванович Вульф, дядя пушкинского приятеля, подался в имение после того, как разорился в Петербурге. И не придумал для себя ничего лучше, как подобрать десяток пригожих крестьянок. «Прижил с дюжину детей… Такая жизнь сделала его совершенно чувственным, ни к чему другому не способным», – брезгливо записал о нем племянник. Явно небогат и персонаж картины Павла Федотова «Свежий кавалер». Рядом с гордым обладателем ордена заметно вырисовывается фигура беременной прислуги. А кто еще мог разделить одиночество мелкого чиновника, если не крепостная?

По всей видимости, не чурались гаремов и декабристы. Несмотря на романтический флер и славу «первых революционеров», не каждый из них был образчиком поведения. Известно, что Кондратий Рылеев спровоцировал знаменитую дуэль Новосильцева и Чернова, стоившую жизни первому молодому человеку. А Осип-Юлиан Горский в Подольской губернии организовал небольшой личный рай. «Содержал… крестьянок, купленных им… Гнусный разврат и дурное обхождение заставили… девок бежать от него и искать защиты». Судя по записке, приложенной к делу декабристов, об этом эпизоде было известно графу Милорадовичу за несколько лет до восстания, но он предпочел не реагировать. Как и в большинстве подобных случаев!

Почему таким делам неохотно давали ход – понятно. Дело не только во взятках (мог ли миллионер Милорадович за мзду от бывшего офицера замолчать некрасивую историю?). Опаснее была огласка. Признать, что дворянин, человек хорошего рода, лично знакомый с государем императором, способен на гнусность? Это бросило бы тень на остальных. И прежде всего на самого императора.

Понятие дворянской чести не было пустым звуком. За упоминание о менее серьезных делах можно было получить вызов на дуэль. О гаремах говорили с презрением и насмешкой, о насилии – уже в другом тоне. Кстати, в истории с Осипом-Юлианом Горским есть много интересных моментов. Его считали храбрецом, отличившимся в войнах с Наполеоном, и с 1821 года он даже управлял Кавказской губернией, но… спустя несколько месяцев уволился по собственному желанию. А попутно стало известно о возбуждении дела в связи с недостачей спирта в Кавказской казенной палате. Просто совпадение?

Любитель красивых крестьянок оказался обычным мошенником. Он часто подчеркивал свое знатное происхождение, упоминая то графский, то княжеский титул. Правда, в справке от 31 января 1827 года, уже после того, как Горского осудили по делу декабристов, есть такие сведения: «Никто не знает даже о его происхождении… В Белоруссии никогда не было ни графской, ни княжеской, ни даже дворянской фамилии Горских. А есть дворяне Горские в Литве, которые не признают своим подсудимого Горского… Он сын мещанина из местечка Бялыничь в Белоруссии». Свою жизнь псевдограф окончил в Омске в 1849 году.

О положении крепостных подробно писал в своем отчете А. П. Заболоцкий-Десятовский: «Предосудительные связи помещиков со своими крестьянками вовсе не редкость. В каждой губернии… укажут вам примеры. Сущность этих дел одинакова: разврат, соединенный с… насилием. Подробности разнообразны. Иной помещик заставляет удовлетворять свои… побуждения просто силой власти… другой приезжает в деревню временно повеселиться с приятелями… поит крестьянок и потом заставляет удовлетворять собственные… страсти».

Граф Сергей Каменский, например, хотя и был дважды женат и завел в двух браках двенадцать детей, все равно был не прочь «посмотреть на сторону». Любовниц он выбирал из своих дворовых девок, менял их время от времени и от скуки придумал странный ритуал. Он приказал изготовить два своих портрета, которые можно было бы носить на шее, вроде медальона. На одном граф был изображен в самом лучшем виде, на другом – со спины. Если фаворитка была в чести, то на ее шее красовался лик Каменского. Тогда остальная дворня заискивала перед ней и старалась угодить. А когда наступала пора размолвок, то с груди несчастной на всех смотрел затылок графа.

«Известна история одной из крепостных любовниц графа, некой Акулине, над которой завистливая челядь начинала измываться, стоило ей попасть в немилость. Акулину могли оставить без ужина, тихонько щипать за руки или входить в ее комнату с громким возгласом: «Молись, покуда барин сердит!» Девке полагалось в этот момент падать на колени (иначе Каменскому могли доложить, что она недостаточно усердно вымаливает прощение). Забаву эту горничные и лакеи смаковали, будто лакомство, – по несколько дней поочередно бегали к провинившейся, даже ночью. Так что горемыка старалась как можно скорее добиться снисхождения от своего вздорного господина.

Это часто называли «барщиной для женщин». Дескать, если молода и хороша да барину по нраву – терпи. За это, глядишь, и волю обретешь… На самом деле создатели гаремов редко отпускали на свободу своих фавориток. Налицо было обычное расчеловечивание – крепостных за людей не считали. Такой образ мыслей присущ маньякам: жертва – источник удовольствия, а ее потребности или желания не имеют никакого значения. Потому в историях, где фигурируют помещики-сластолюбцы, так часто обнаруживаются хотя бы одна-две убитые женщины. Выходя за рамки допустимого, они не могли остановиться только на насилии.

Русский публицист Александр Иванович Кошелев много времени посвящал делам своих поместий. За годы он собрал солидный материал о крестьянском быте, которым решил поделиться с читателями. В 1847 году он написал и опубликовал статью «Охота пуще неволи», в которой сделал очень простой вывод: свободные люди работают лучше. Впоследствии он стал одним из тех, кто представил свой вариант отмены крепостного права, причем наиболее радикальный из всех. Просто Кошелев был наблюдательнее многих. И ситуацию с помещичьим произволом он видел изнутри. Да и как было помышлять о чем-то ином, если в соседнем имении происходило подобное:

«Молодой помещик С. Страстный охотник до… свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Он приказал привести к себе и девушку, и ее родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь. Об этом много говорили в уезде, но предводитель дворянства не вышел из своего олимпийского спокойствия, и дело сошло с рук».

Но жаловались не только на дворян. У многих из них всеми делами ведали управляющие. Нередко графы и князья годами не заглядывали в свои владения, занятые придворной или военной службой. Во времена Московского царства «на хозяйстве» часто оставляли жен. В Российской империи жены вельмож и сами блистали в Петербурге, а за порядком следили нанятые люди (хотя бывали и случаи, когда управляющих назначали из числа крепостных).

Отсутствие постоянного надзора делало таких «назначенцев» чрезвычайно самоуверенными. Многие из них, прикрываясь именем хозяина, творили куда большее беззаконие, чем иные помещики. Они сами устанавливали порядки, вводили наказания, требовали к себе красивых девушек. Достучаться до господина было трудно, особенно если он бывал в имении наездами. Да и что значило слово крепостного против доводов управляющего? Нередко управляющие обкрадывали своих хозяев, от их лица занимались куплей-продажей с выгодой для себя, а то и вовсе сбегали с дворянскими капиталами.

«Старуху Макарову ее стряпчий обобрал до нитки, – записал мемуарист Филипп Вигель, – и был таков. Сбежал он не один, а с ее дворовой, которая, судя по всему, многие годы была ему и фавориткой, и кухаркой, и помощницей в неправедных делах».

Случаи, когда управляющий выбирал себе «пару» из числа крепостных, не были редким явлением. Подольститься к значимому человеку, от которого зависело благополучие всего поместья, стремились многие. Также и в помещичьи гаремы не всегда шли против воли. У Павла Кошкарева, например, имелась дюжина красавиц, готовых услужить. В своем серале помещик не допускал телесных наказаний или насилия: «Девушки все были очень развиты: прекрасно одеты и получали… ежемесячное жалованье и денежные подарки к праздничным дням. Одевались же все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье». И хотя Кошкареву на тот момент уже перевалило за семьдесят, он не упускал случая подыскать пополнение своему гарему.

Щедрым помещиком (по крайней мере, по отношению к тем, кто ему нравился) считали и деда знаменитой красавицы Натальи Гончаровой, Афанасия Николаевича. В его имении Полотняный Завод тоже имелся свой гарем, о чем прекрасно знала и округа, и вся семья. Вскоре старик Гончаров завел привычку выдавать замуж бывших фавориток и наделять их приданым (разумеется, к приданому прилагались документы, дающие свободу девушкам). Зятю «благодетеля», Александру Сергеевичу Пушкину, такой порядок совсем не нравился. Но возмущался великий поэт вовсе не крепостным гаремом, а тем, что деньги Гончарова проходят мимо него, о чем он писал своему приятелю Павлу Воиновичу Нащокину 22 октября 1831 года:

«Дедушка свинья, он выдает свою третью наложницу замуж с 10 тысячами приданого, а не может заплатить мне моих 12 тысяч – и ничего своей внучке не дает».

К слову, внучке Наталье дедушка все-таки «отсыпал от щедрот» – подарил бронзовый памятник Екатерине II, изготовленный в Берлине в 1788 году[26]. Эту громадину в три метра высотой Пушкин пытался сбыть с рук последующие восемь лет, и в итоге ему это удалось. Но вместо двадцати пяти тысяч, на которые он рассчитывал, удалось выгадать только три. Так что приданое Натальи Гончаровой оказалось в несколько раз меньше, чем у дедушкиных фавориток.

Совсем иначе, чем в Полотняном Заводе, складывалась жизнь девушек, попавших в услужение к генералу Льву Дмитриевичу Измайлову. Просто удивительно, что человек, прославившийся во времена войны 1812 года, щедро снабжавший деньгами вооружение губернского ополчения, проявлял себя настолько мерзко по отношению к крепостным. Спустя шестнадцать лет после войны с Наполеоном было учреждено расследование его «подвигов». История звучала просто невероятно.

Измайлов в своих владениях вел себя как жестокий самодур. Как и Виктор Страшинский, он создал гарем из крепостных девушек и практически всегда держал их под замком. Всем, кто попал к Измайлову, запрещалось любое сношение с внешним миром: будь то родные, друзья или даже священник. Девушек никто не должен был видеть – как выяснилось впоследствии, их часто били.

В гареме обычно обитали около тридцати юных созданий. Некоторым только исполнилось 12–13 лет, другие были постарше, но в наложницы они попадали не позже шестнадцати лет. Своей личной собственностью, впрочем, помещик охотно делился с гостями: если к нему приезжали друзья, он предоставлял им на выбор любую из своего гарема. Тех, кого принимали в первый раз, потчевали особо – им позволялось взять на ночь невинную крепостную. Одной из тех, кого увезли для «приема гостей», стала Мавра Феофанова, и было ей на тот момент всего двенадцать лет. Мавру предназначили другу помещика, Степану Козлову.

«Он жениться крепостным не позволяет… сам держит в запертых замками комнатах девок до тридцати, нарушив девство их силою», – написали дворовые в своей жалобе в 1826 году.

Измайлов растлевал не только крепостных, но даже собственную дочь, рожденную от дворовой девки. Звали девушку Нимфадорой. Ей исполнилось четырнадцать лет, когда собственный отец подверг ее насилию.

Несчастная Нимфадора пыталась протестовать, за что не раз подвергалась наказаниям. Когда ему это надоело, то девушку сослали работать на завод, где она провела без малого семь лет. Крепостная трудилась на самых тяжелых работах, после этого попала на фабрику, а затем снова в деревню. К двадцати пяти годам она выглядела как древняя старуха.

Дело Измайлова могло никогда не всплыть на поверхность, если бы у помещика не оказался жадный поверенный. Он задумал шантаж для Измайлова и с этой целью уговорил нескольких крепостных подать жалобу. Наверняка барин попытался бы скрыть свои преступления… На этом поверенный хотел как следует поживиться.

Расчет был верным, и крестьяне действительно пожаловались на Измайлова. И, как это часто бывало, поначалу от крепостных только отмахивались. Но случай изменил все: делом заинтересовались враги генерала, сенаторы Огарев и Салтыков. С их подачи расследование и началось. С каждым днем дело обрастало новыми подробностями, одна ужаснее другой.

Все факты, изложенные крестьянами, нашли подтверждение. Добавили еще одно обвинение: Измайлов препятствовал своим фавориткам посещать храм, то есть совершил преступление и против веры. Это дополнительное обстоятельство тоже сыграло свою роль. Но… Лев Измайлов не получил ни срок каторжных работ, ни позорного столба, ни уж, тем более, тюремного заточения. Единственное, чем «поплатился» жестокий насильник, – его имение взяли «под опеку», в точности как было со Страшинским. А ему самому, ввиду старости и болезней, позволили проживать в том же доме, по тому же адресу. И это за десятки загубленных жизней!

Помещичьи гаремы стали одной из самых отвратительных страниц истории крепостного права. С ними боролись – но словно нехотя. О них говорили – но ничего толком сделать не могли. Все, кто подвергал насилию и пыткам невинных женщин, отделались пустяковыми наказаниями.

Ужасно еще и то, что истории Льва Измайлова, Виктора Страшинского и других – это лишь верхушка айсберга. Сколько осталось нераскрытых преступлений помещиков – можно только представить. «Такое было только у нас!» – любят говорить обыватели. Однако это совсем не так. Европейцам тоже есть чего стыдиться. Крепостное право существовало и у них!

Глава 4

Не только в России

Крестьяне Каталонии не могли просто так бросить дома и уйти в город или на другую землю. Прежде всего им следовало уплатить выкуп за себя. Кому? Своему сеньору! В испанских землях XII века существовало понятие ременсы – или выплаты за свободу. В старой Каталонии имелся свой аналог крепостного права[27].

Откуда пришла эта форма зависимости на Пиренейский полуостров – ученые спорят. Одни связывают ее с мавританским нашествием, другие – с распространением власти франкских королей. Сохранились грамоты 844 года, где простым людям рекомендуется избирать себе покровителей из числа знати в обмен на определенные услуги. Сеньор был обязан вершить закон и защищать, крестьянин – обрабатывать землю. Переходить под чужое крыло не возбранялось, но только при условии выкупа. «Крепостными» по-каталонски были, конечно, не все. Однако те, кто оказывались в такой зависимости, вскоре столкнулись с массой трудностей. Сеньоры слишком охотно пользовались своей властью.

Например, появилась целая система штрафов и поборов. Если жена крестьянина была уличена в измене, то за это с двора взималась кугусия. Попросту говоря, помещик мог забрать часть имущества у своего вассала в наказание за дурное поведение его супруги. Арсию выплачивали в том случае, если у крестьянина происходил пожар. То есть не компенсировали ему потерю дома или хозяйственных построек, а наоборот, вводили наказание за неосторожное обращение с огнем. Эзоркия назначалась, если у крестьянина не было прямых потомков. Тогда его земля и все, что на ней находилось, переходило в собственность сеньора, и он мог распоряжаться ею по своему усмотрению. Так, в 963 году граф Бернат передал монастырю Святого Михаила крестьянские владения именно на основании эзоркии.

В том же X веке крепостных в Каталонии дарили и передавали другим собственникам. Пальярский граф в 1030-м распорядился о щедром подношении для обители «со всеми мужчинами, их женами и детьми, уже рожденными, и теми, которые родятся, со всеми постройками, виноградниками, лесами, лугами, выгонами». А в 1090 году супруги Гунтарды одарили церковь Святой Марии в Урхельском диоцезе селением со всеми обитателями, как теми, кто находился в его пределах, так и теми, кто появится в нем впредь. Сохранились и записи о королевских дарах: Рамиро II, прозванный Монахом, пожаловал церкви Святого Викентия семью крестьянина Бласко Рича, вместе с землей и орудиями труда. Человек приравнивался к скотине или плугу.

То, что крестьянин считался человеком более низкого происхождения, уступающим в правах сеньору, подтверждает и «уголовный кодекс» того времени. Убийство рыцаря каралось штрафом в 12 золотых унций. А за работягу, трудившегося на земле, платили в 2 раза меньше.

Крестьяне принадлежали земле и владевшему ей господину целыми поколениями. Сеньор мог меняться (продавал или дарил поместья), но люди, работавшие на этой территории, продолжали считаться зависимыми. В 1369 году Раймунд Безарт подтвердил в грамоте прихода Святой Марии, что является собственностью епархии, в точности как его родители. То есть крепостное положение распространялось на всех членов семьи. Точно так же, как впоследствии происходило в России. В Каталонии XIV века было и схожее определение статуса супругов: «Муж и жена должны находиться под властью одного господина». Таким образом, брак свободного человека с крепостным делал первого таким же подневольным.

Освободиться за выкуп мог не каждый. Цена свободы менялась от года к году и устанавливалась каждым помещиком лично: от 10 до 80 солидов. Скопить сумму получалось не слишком быстро. Дешевле стоила свобода девиц, пожелавших выкупиться, чтобы спокойно выйти замуж за независимых крестьян. Поскольку женщины не наследовали земли, то вольная у них могла стоить от 2 до 8 солидов.

Но некоторые каталонские крестьяне шли в зависимость добровольно. Землевладелец мог гарантировать, что в случае опасности встанет на защиту своих угодий. В обществе Средневековья, где войны шли часто и подолгу, это было очень важно. Так же шли договариваться с сеньором о покровительстве и английские крестьяне. Иногда крик о помощи звучал и по другой причине: нечем кормить семью. В скудные на урожай годы приходилось занимать средства, а если погасить долг не получалось в отведенный срок, то английский крестьянин мог перейти в другой статус. Оказаться среди вилланов, по сути – крепостных. Их становилось все больше и больше, поэтому появлялись законы, регламентирующие их поведение и положение. Виллан не должен был бежать от своего господина, ибо тот мог объявить его в розыск. Однако по прошествии года и одного дня, если беглеца не находили, он обретал свободу.

Распоряжаться своими крепостными английский сеньор мог точно так же, как его коллеги из Российской империи. Устанавливалась барщина, вводились платежи. Свобода помещика была ограничена только в плане продажи. «Великая хартия вольностей» (а еще раньше – грамота Совета церквей Лондона от 1102 года) не разрешала торговать людьми. Но работать на земледельца, находясь от него в зависимости, – вполне. Полностью же крепостное право на острове и в колониях, принадлежащих Англии, своим приказом отменила королева Елизавета I Тюдор. Ею был подписан соответствующий закон в 1574 году. Однако это не мешало английским мореплавателям и столетия спустя промышлять покупкой и продажей рабов на разных континентах.

Положение крепостных в Шотландии, когда она еще не была частью Соединенного королевства, больше напоминает ситуацию в Российской империи. На северной части острова процветала и торговля людьми, и передача их в чужую собственность на основании грамоты дарения. В 1144 году король Давид I Святой (младший сын короля Малькольма III) преподнес своему духовнику по имени Келсо часовню, земли, которые находились поблизости, и абсолютно все население этой территории. Более того, Келсо должен был владеть не только угодьями и людьми, но и потомками этих крестьян. Как в Каталонии и в России, несвобода родителей распространялась и на их детей.

Переходить на другую землю не разрешалось. Даже внутри помещичьих угодий шотландский крепостной не располагал правом менять место жительства – его хозяин в любой момент мог потребовать возвращения назад. В 1340 году суд разбирал дело о самостоятельном передвижении крестьянина Аллана с сыновьями: он оказался на земле Дунфермлинского аббатства, хотя считался собственностью графа Файфа. Аллану не пришлось заново собирать вещи – суд оставил его под покровительством аббатства. Оказалось, что между Дунфермлином и графом есть неразрешенные земельные вопросы.

Граф Майлз Стратэрн в Шотландии тоже дарил людей – в 1258 году он сделал подношение одной обители в обмен на вечные молитвы за спасение своей души. Щедрый дар состоял из трех крепостных: Джона, его сына Томаса и внука Тора. Добавлено было в документе, что потомки этих троих также станут принадлежать аббатству.

У крепостных могло появиться свое имущество, они даже могли принять постриг, но при этом все равно оставались собственностью какого-то господина. Некоторые добивались вольной от хозяина (например, 28 февраля 1369 года король Давид II даровал свободу своему верному слуге Уильяму, сыну Джона), но куда чаще, судя по сохранившимся документам шотландского Средневековья, отпускали их именно монастыри. Кстати, искоренение крепостного права в Шотландии произошло раньше, чем в Англии, – еще в конце XV века.

Самым бесправным сословием во Франции считались сервы. В обществе Средневековья они не могли обладать собственностью, но зато были обязаны служить – опять бессрочно – и уплачивать господину свой вариант «оброка». Искоренить серваж полностью удалось только в 1789 году, когда произошла Великая Французская революция. Правда, к тому времени в их существовании уже имелись некоторые послабления – еще король Людовик Десятый Сварливый (сын Филиппа Красивого, разгромившего орден тамплиеров) разрешил сервам покупать себе свободу. Но вспомним каталонских крепостных – под силу это было далеко не каждому.

Чуть легче стало сервам в правление другого короля, Филиппа VI, первого из Валуа на французском престоле. Его царствование пришлось на один из самых лютых периодов в истории Средневековья: сочетание Столетней войны и страшной эпидемии чумы (от нее умерла и первая жена Филиппа Шестого, хромоногая королева Жанна). Чума выкашивала французские поселения где на четверть, где на треть, а порой и наполовину. С 1347 по 1348 год умерло столько людей, что возникла резкая и практически непреодолимая нехватка рабочих рук. Некому было работать в поле. Не хватало ремесленников, обычных слуг, каменщиков и поваров. Местности, которым удалось чуть лучше пережить чуму, начинали богатеть: любой специалист теперь зарабатывал в разы больше, чем до эпидемии. Сервы оказались в уникальном положении – теперь они легко выкупали свободу.

При Филиппе VI, в этот сложный период, на бегство сервов смотрели сквозь пальцы. Поменять господина стало очень просто (кому подчиняться, если все население замка переехало на погост?). Качественно работающих ремесленников переманивали в другие поместья или города. Порой просто приглашали помочь, за отдельную плату, а затем предлагали остаться. Под защитой нового господина работник чувствовал себя немного лучше, чем у прежнего, – если звали к себе, то обычно с выгодой для специалиста. Чума отнимала множество жизней, но она же помогла выжившим обрести свободу. Или хотя бы относительно приемлемые условия существования.

В Испанских королевствах (их число на Пиренейском полуострове менялось от века к веку) избавлялись от крепостного права тоже постепенно. Но помимо чумы в Каталонии и Арагоне этому поспособствовали жестокие бунты. Отрицать очевидное стало бесполезно: крестьяне доведены до отчаянья. Не желая новых потерь, да еще в условиях освободительного движения от мавров, Реконкисты, король Фердинанд Арагонский подписал указ об отмене крепостного права. Освободиться можно было только за денежный выкуп, и этот шанс использовали очень многие. Другого выбора все равно не существовало.

Немецкие земли ощутили на себе весь ужас крепостничества позже, в XVII веке. С 1618 по 1648 год Европа участвовала в Тридцатилетней войне, и как раз в этот период Померания и Мекленбург оказались территориями несвободы. Тяжелые условия жизни, непосильный труд, которому подвергали бесправных крестьян, все это осталось в воспоминаниях современников. Аристократы из немецких княжеств выжимали из несчастных последние соки – компенсировали собственные потери во время войны. Не менее жестокими были и польские паны. В условиях крепостного права в Польше XV века барщина отнимала у крестьянина 6 дней из 7. В истории Дании тоже есть такая позорная страница: при короле Фредерике I (1471–1533) несвободных людей легко продавали на рынке.

У Исландии крепостная история делится на два периода. Изначально на острове викингов существовало рабство (как практически во всех цивилизациях на определенном этапе). В 1117 году вольные северные люди от него благородно отказались. Но… в 1262 году Ледяная страна признала владычество Норвегии и отныне подчинялась ее законам. Два века спустя в Исландии ввели вистарбанд, своеобразный аналог крепостного права. Любой, кто не владел личным имуществом, равным по стоимости 2–3 коровам, должен был пойти в найм к землевладельцу. Выход из этого состояния был один – работать, работать и еще раз работать. В этом случае имелся слабый шанс обзавестись небольшим капиталом, который бы мог позволить взять в аренду клочок земли.

Климатические условия и малый объем территорий не позволяли работникам трудиться эффективно. Получить самостоятельность выходило у немногих. В конце 1890-х крепостная зависимость распространялась на ¼ населения острова! Условия труда мужчин, женщин и детей были такими плачевными, что об этом было стыдно даже говорить. Лишь в 1894 году Исландия отказалась от многовекового порядка. По сути, страна стала одной из последних в мире, где крепостное право было отменено.

Разные формы зависимости, очень близкие к положению крепостных в Российской империи, существовали в Чехии, Венгрии, Швеции. Рабство в Соединенных Штатах Америки просуществовало до 1865 года. И мало кто знает, что кроме африканцев была в США еще и каста «белых рабов» – ирландцев, захваченных англичанами во время покорения Ирландии в 1649–1651 годах.

У крепостного права и рабства много общего. Крепостных, как и рабов, использовали для личных нужд. Прежде всего – для работы. И словно коров или коз, также разводили. Для этого организовывали свадьбы.

Глава 5

Как женили крепостных

Историю о том, как женили крепостных – в построении да по команде, – часто связывают с именем Александра Васильевича Суворова[28]. Согласно городской легенде, никого из крестьян не спрашивали, хотят ли они жениться. Девушек и парней просто строили в два ряда, а затем командовали, как солдатам, чтобы они взялись за руки. Так получались пары. Приходской батюшка был уже на месте и быстро венчал «женихов и невест». Вопрос с браком для двух десятков молодых крепостных решался за несколько минут.

Вместе с тем необходимо отметить, что документального подтверждения этому анекдоту нет. Однако точно известно, что генералиссимус на самом деле определял, кому следует жениться, и принимал в решении этого вопроса самое непосредственное участие.

Александра Васильевича считали добрым барином. Он не вводил непосильного оброка и ограничил его тремя рублями с одной души (иные господа требовали по 10 и больше). Сохранились сведения, что выделял по червонцу тем, кто вступал в брак – чтобы обжились, обзавелись самым необходимым. И очень любил, если крестьяне заводили большие семьи. «Крестьянин богат не деньгами, а детьми… от детей ему и деньги», – писал Суворов в одном из своих писем. Дети крепостного – будущие работники. Значит, их действительно должно быть больше. С этой точки зрения рассуждения Суворова-хозяйственника вполне справедливы.

Известен случай, когда крепостной фельдмаршала, холостой мужик, которого собирались отдать в рекруты, отрубил себе палец. Разумеется, с «неполным комплектом» его никто бы в армию не забрал, на что и был сделан расчет. Узнав о случившемся, Суворов напустился на старосту: нельзя было допускать подобного! Бобылю сразу же нашли невесту и сыграли свадьбу.

Но так случилось, что во владениях генералиссимуса сложился «половой перекос»: мужского населения насчитали намного больше, чем женского. И тогда Суворов отдал приказ: «Парни как дубы выросли – купить им будущих жен». Управляющий взял под козырек (а кто бы посмел возразить знаменитому фельдмаршалу?) и быстро подыскал девиц. Приоритет отдавался молодым (не старше двадцати лет), здоровым (для того вели осмотр) и по возможности плодовитым. По этой причине девственность роли не играла. Если у молодой особы имелся ребенок, это считали даже за благо: значит, не «ялица», то есть способна производить потомство. Из приобретенных девиц и местных парней затем создавались семьи. А как иначе? Не пускать же крепостных в чужой огород – это совсем не приветствовалось.

Исключения, конечно, были. В 1777 году дворовая девка Ульяна Петрова вышла замуж за крестьянина помещицы Мятлевой. Сама Петрова происходила из крепостных помещика Калинникова, и тот не стал возражать против такого союза.

Но большинство помещиков не жаждали благословлять браки своих крепостных с чужими крестьянами или дворней. «Вдов и девок на вывод не давать под жестоким наказанием… оттого крестьяне… все свои пожитки выдают в приданые, и тем богатятся чужие деревни», – сообщал своему приказчику историк Василий Татищев. Зачем же позволять соседям наживаться на собственном добре? А Петр Бестужев-Рюмин, фаворит императрицы Анны Иоанновны, и вовсе разработал для своих владений закон: пожелал уйти в другие угодья, за женой или за мужем, обязан откупиться. Сразу и немедленно: 5 рублей. По меркам XVIII века то были немалые деньги, и платить их могли единицы. Препятствие почти непреодолимое! Но ведь помещик этого и добивался… Оказавшись в опале, проводя слишком много времени в своих новгородских имениях, Бестужев-Рюмин занялся увлекательным делом. Придумывал законы. Работал каждый день и в 1731 году представил «Инструкцию» обо всем, что касалось крепостных и способов управления ими.

Например, дотошный барин следил, чтобы свежий навоз после скота не употребляли в удобрение. От этого перегревалась почва, что вредило растениям, а еще в свежем навозе всегда хватало семян сорняков, которые потом могли легко прорастать на огородах. Бестужев-Рюмин запрещал крепостным пропускать воскресную церковную службу и штрафовал за неявку на исповедь. С каждого взимался сбор в размере одной копейки. Праздновать любое торжество, каким бы важным оно ни было, следовало не больше двух дней. Из алкогольных напитков допускалось пиво, которое крепостные варили сами.

Предполагаемые молодожены должны были достичь определенного возраста. Известно, что церковные правила XVIII века позволяли венчать с тринадцати лет девиц и с пятнадцати – парней. Но император Петр I в 1724 году повелел: к алтарю не должно вести детей, должны подрасти и уму-разуму набраться, а еще пусть идут по доброй воле (он-то знал, о чем говорил, пережив первый неудачный брак и наблюдая провалившийся союз своего сына). Еще император хотел, чтобы венчали грамотных. Ну пусть хоть имя смогут подписать да прочесть! Но этот, вполне справедливый, закон Петра остался преимущественно на бумаге. И крепостных женили как хотели, и знатных девушек – по воле семей. Княжон и графинь тоже не спрашивали, за кого они хотят замуж. И возраст учитывать не спешили. Мать княгини Дашковой[29] первый раз выдали замуж в двенадцать лет, и за такого лиходея, от которого она потом сбежала… Тринадцатилетнюю дворянку Анну Яковлеву повенчали с горным инженером Карамышевым старше ее в два раза.

Возраст был важен еще и по другой причине. На Руси очень долго считалось, что засидеться в девках – позорно. В двадцать лет любая могла получить прозвище «непетое волосье» или «вековуха». Да и парню желательно было обзавестись семьей к тому же возрасту. Если этого не случалось, господа могли назначить штраф. Так делал, например, князь Александр Борисович Куракин. Да и не только он один в конце XVIII века! Хороший работник, по мнению помещика, должен был обязательно обзавестись семьей. Свой двор, жена, дети – гарантировали определенную покладистость, стремление работать и зарабатывать. Вольнолюбивый крестьянин мог и на сторону посмотреть, и убежать. Такой был ненадежен во всех отношениях… Так что вывод напрашивался сам: пусть крестьяне и дворня лучше женятся, чем болтают между собой! Поместью больше прока.

Бестужев-Рюмин[30] тоже сделал пометку в инструкции – женить и выдавать замуж к двадцати годам, не позже. А впоследствии добавил еще одно уточнение: пусть выходят «на сторону», только просят об этом соизволения. Внести уточнение пришлось по очень простой причине. Дело в том, что среди владений барина оказались и весьма отдаленные села, где явно не хватало женихов и невест. Если бы все крестьяне женились между собой, это неизбежно привело бы к кровосмешению, что было куда хуже. Нарушения церковных законов боялись ничуть не меньше, чем светских!

Кстати, возрастные рамки появились тоже не просто так. Природа брала свое, и молодые да холостые начинали встречаться друг с другом. «Девки впадают в блуд, – писал Бестужев-Рюмин, – и для того крестьянам детей своих содержать в крепости и страхе… И ежели прежде 20 лет от бесстрашия отцова и несмотрения матери (девка) впадет в блуд, за то и отцу, и матери, и девке, и блуднику… ежели изобличается… при собрании людей жестоко кошками[31] наказаны будут».

В матримониальные планы своих крепостных решил вмешаться в 1826 году князь Голицын. Его управляющий подсчитал: во владениях князя с избытком бедных дворов, которые платежеспособностью не отличаются (а оброк надо собирать!), но есть и богатые. Зажиточные! Посидев над бумагами, Голицын принял решение. Надобно крестьянское добро перемешать. Перераспределить. Путем брака, конечно! Как тут не вспомнить Полиграфа Полиграфовича Шарикова с его «все поделить».

«Первостатейных крестьян к выдаче дочерей своих за несостоятельных… крестьян в замужество… – писал барин указание управляющему, и тут же пояснял, что будет, если его господская воля не исполнится. – Девок, которые избегают замужества, прикажу отправить для выдачи в другие вотчины или перевести их… на суконную фаб- рику».

Но лично помещики все-таки редко вмешивались в брачные дела крепостных. Только если имение небольшое или владелец, например, был вынужден убивать в нем время (как было с упомянутым Бестужевым-Рюминым). В волостях женитьбы крепостных устраивали по своему усмотрению управляющие или старосты. Бывали, конечно, исключения из правил. Одно из таких задокументировал поэт XIX века Владимир Печерин.

Дворянин Печерин родился в 1807 году в Киевской губернии, а в двадцать два года поступил в Санкт-Петербургский университет. Студента сочли способным: он изучал филологию, греческий и латинский языки. Однажды, возвращаясь домой после занятий, он увидел, что его ожидает у порога замызганная грязью старуха. Выглядела она как странница или нищенка, но оказалась не тем и не другим, а крепостной самого Печерина. Устало и растерянно старуха рассказала, что отправилась в длинный путь из южной губернии, чтобы просить барина о милости. Деревенский староста решил обвенчать ее младшую дочь с парнем по собственному выбору. Акулина, двадцатилетняя местная красавица, умоляла и плакала, но ее слово ровным счетом ничего не значило. Чтобы защитить свою любимицу, старуха и отправилась в дорогу. Пусть бы хозяин отписал подробную инструкцию для старосты: должно выдать девку замуж за того, кого она хочет. Есть у нее на примете молодец по сердцу! И никак иначе!

Опешивший молодой помещик возражать не стал. Немедленно взял бумагу и чернила, чтобы составить грамоту: «Выдать девку Акулину за парня…» Уточнив имя жениха, Печерин подписал бумагу и отдал старухе. «Я совершил самовластный акт помещика, – писал Печерин, – это меня взбесило». Осерчал помещик, что закон так несправедлив и требует его участия в столь мелочных вопросах. Но вот что любопытно. Печерин выдал старухе бумагу, но даже не подумал, как она отправится обратно на юг. Есть ли у нее деньги или пойдет пешком, от монастыря к монастырю (как часто путешествовали бедняки). Типичное легкомысленное поведение барина.

Почему так пеклась мать о своей Акулине – понять можно. В XVIII и XIX веках помещики могли браком и наказать. Женить красавца на дурехе и грязнуле, выдать замуж молодую крестьянку за старика. Вполне возможно, что девушка, которой барин Печерин помог устроить судьбу, тоже была уготована кому-то в виде наказания. Что мог возразить на это крепостной? Практически ничего. Поэтому-то, как писал А. Н. Радищев, «они, друг друга ненавидя, властью своего господина влекутся на казнь». Акулине повезло с матерью и с помещиком. Ведь мог и отказаться!

Совсем не повезло другой крепостной, Анне Ивановой. Девица нарушила главное правило – сбежала, чтобы выйти замуж за любимого парня. Иванову не только быстро нашли, но и принудили выйти замуж за крестьянина Михаила Парфенова из села Березовка. Так помещик А. И. Скорятин наказал непокорную крепостную.

У крепостных были свои правила для брака: в большой семье первым делом вели к алтарю старших дочерей. Затем наступал черед остальных (остаться без мужа – такого почти не бывало). Когда везло с хозяином, то венчали с любым понравившимся парнем. Например, в поместьях графа Петра Румянцева позволение на брак давали абсолютно всем, даже если из-за этого крепостным приходилось уезжать в другую деревню. Но даже венчанный по всем законам брак в XVIII веке можно было оспорить, если возражал помещик.

В 1783 году в Череповецком уезде состоялся суд против крестьянина Петра Данилова. Молодой дворовый, понимая, что ему не позволят жениться на чужой собственности, решил вопрос по-своему. Однажды вечером подъехал к дому любимой на санях, посадил ее рядом с матерью (которая выступала в качестве свахи) и отвез к своему помещику. А тот уже благословил союз. Петр и Анна Даниловы были повенчаны спустя несколько часов, но вскоре владелец крестьянки заявил протест. Состоялся суд, Петра наказали кнутом, помещику пришлось выплатить штраф, а сам брак был расторгнут. Девицу, на всякий случай, сразу повторно выдали замуж.

О брачных делах в XVIII веке было подготовлено несколько государственных указов: в 1722, 1758 и в 1796 годах. Их целью было банальное желание увеличивать население. Помещики идею поддержали: кто же откажется от лишних рабочих рук? А. П. Волынский, чтобы подтолкнуть сомневающихся, выдавал крепостным на свадьбу по 5 рублей, Суворов – от 7 до 10. А князь Михаил Михайлович Щербатов, литератор и историк, обходился без денежных поощрений. У него в поместьях был установлен жесткий порядок: если девице исполнялось семнадцать, а замуж она не шла, то отсылалась, вместе с братьями и отцом, на тяжелую работу. Исключений не делали ни для кого. Разумеется, среди крестьян Щербатова свадьбы играли с завидной регулярностью.

Но под венец хотели не все, даже несмотря на угрозы и денежный штраф. Вразрез с планами помещиков многие крепостные начали решительно отказываться от брачных уз. Кнут и пряник не помогали. Министры за голову хватались: настоящее бедствие! А все потому, что среди крестьян стали популярны учения… спасовцев.

В XXI веке трудно вообразить, что когда-то такое было. Но в XVII и в XVIII веках в Среднем Поволжье на полном серьезе решили: в мире больше нет благости. Воцарился Антихрист, Церковь служит ему. И все, что может сделать человек, – молиться и самостоятельно идти к своему спасению. Отсюда, собственно говоря, и пошло название «спасовцы».

Это учение придумали некий Козьма Андреев или Козьма Панфилов, поэтому старообрядцы (а спасовцев считают их «ответвлением») поначалу называли их «Кузьминишны» или «Нетовщины». То есть пошли от Козьмы и всем прочим верованиям говорят «нет». Они отказывались от брака и семейной жизни, настаивали на держании постов. По сути, спасовцы призывали своих братьев и сестер по вере начать вести монашеский образ жизни. И у них нашлись тысячи и тысячи последователей!

Крестьянская жизнь была настолько тяжелой, что идеи спасовцев попали в отлично подготовленную почву. Видя каждый день вопиющую несправедливость, легко уверовать, что ничего хорошего вокруг просто не существует. Церковь поддерживала в прихожанах смирение, то есть поощряла жить так, как живется. Не поднимая головы. Спасовцы подходили к вопросу радикально: нет больше настоящей Церкви, она просто не нужна. Это звучало по-новому, но очень привлекательно.

Девушкам-спасовкам выходить замуж было нельзя. И они упорно отказывались от каждого предложения. Когда помещик (но чаще – староста) грозил наказанием, шли на него с легким сердцем. Увлечение идеей было настолько сильным, что напоминало настоящий фанатизм. Учение распространялось, как пожар – так часто бывает с сектами. Православная церковь, разумеется, не признавала спасовцев. Началась подлинная эпидемия безбрачия, с которой боролись долго, но не очень успешно. Вопрос отчасти решили сами спасовцы, которые, в конце концов, позволили венчать «своих» в православных храмах[32]. Но даже после этого многие продолжали упорно следовать старым догматам. К началу XIX века у «нетовщины» уже насчитали миллион последователей!

Любопытно, что в то же самое время существовало совершенно противоположное явление – безудержный разврат, которому предавались юноши и девушки во многих селеньях. Особенно выделяли в этом вопросе Пошехонье. Архиепископ Вологодский и Белозерский в 1658 году с негодованием отмечал: незаконные браки и прелюбодейство – стали обычным явлением! Церковь в тех местах имела мало влияния, хотя бы потому, что священников было намного меньше. Среди глухих-то лесов!

Чем дальше находилась местность от условного «центра» – столицы империи или Москвы, – тем чаще в ней находили традиции и обычаи, совсем не похожие на общепринятые. Было там место и старообрядчеству (после церковного раскола многие из приверженцев старой веры ушли, в буквальном смысле, в леса), и спасовцам, и разнообразнейшим местным толкованиям догм. К браку и к сексу относились намного проще, легче. Если девица, выросшая в Тверской губернии, не рисковала сказать лишнего слова молодому парню – за это ее могли посчитать легкомысленной, что уже было прямой дорогой к безбрачию, то пошехонская красавица о таких мелочах даже не задумывалась. Секс до брака считался совершенно нормальным, и даже рождение детей у незамужних не порицалось в деревнях. Такие порядки приводили в ужас петербуржца Бестужева-Рюмина. В 1858 году провели подсчет: почти 6 % девиц в Пошехонском уезде успели обзавестись хотя бы одним ребенком, не вступая в брак.

В далеких губерниях нередко предавались и свальному греху. На языческий праздник Ивана Купалы наряжались тщательно, девушки плели венки, украшали их лентами и надевали лучшие сарафаны. Правда, этим нарядам предстояло недолго оставаться в первозданном виде. С наступлением темноты, которую освещали только ярко зажженные костры, каждый находил себе пару. Расходились по округе, искали место для уединения и возвращались домой только под утро.

В деревнях об этой традиции отлично знали, но никто не возражал. «Молодо-зелено», – говорили, посмеиваясь. Здоровые и молодые – что же им, по теремам сидеть? На Купалу часто начинали «гулять», а к осени засылали сватов. Свадьба по окончании сбора урожая была обычным делом. Если же не складывалось, большой печали никто не испытывал. Родила после Купалы? Воспитает семья. Это из тех времен пришла поговорка: «Чей бы ни был бычок, а теленочек наш».

Но были и куда более экзотические традиции. Например, братская семья. Такие «союзы» складывались там, где не хватало женщин. Братская семья, как нетрудно догадаться из названия, состояла из двух-трех братьев, один из которых брал на себя обязанности главного в роду. Все жили в одном доме, трудились на благо одного хозяйства, но не заводили ни жен, ни детей.

В Сибири братская семья не исключала женщин, но подразумевала проживание под одной крышей всех родственников сразу: братья с женами, кузены с женами, дети одних и других. Бывало, что под одной крышей оказывались сразу четыре поколения, а численность такой семьи могла составлять почти сорок человек. Интересно, что в сибирских братских семьях главой рода становилась женщина, если ее муж, глава семьи, умирал раньше (а такое случалось сплошь и рядом). В таких братских семьях было принято обсуждать решения совместно, брать на себя ответственность за младших во всех вопросах. Если племяннику не хватало средств, чтобы создать собственную семью, помогали все вместе.

Жаловаться на старшего было не принято. Конфликты, конечно, возникали, но их старались решить на семейном сходе. Если у кого-то возникало желание отделиться – не возражали. Но братские семьи чаще возникали в ситуациях, где вести хозяйство совместно было намного выгоднее. В интересах семьи было стараться сохранить целостность, систему подчинения и взаимовыручки. Исследователь В. В. Тарновский[33] однажды записал:

«Случилось мне встретить такое семейство… отличавшееся редкой нравственностью, согласием и единством… Я спросил у братьев: “Кто у вас вместо отца?”. “Бог”, – отвечали они».

Конечно, идеальная картинка, нарисованная Тарновским, вовсе не исключала обычных бытовых ссор. Не обходили стороной братские семьи и обычные тяжбы. Крестьянин подал в суд на своего брата за то, что тот, не спросив у семьи, продал лошадь в уплату личного долга. Бывали споры из-за приданого девушек, которых выдавали замуж. Кто должен получить больше: дочь старшего, главы, или дочь младшего? Или же они равны по положению? Неудивительно, что со второй половины XIX века, когда отменили крепостное право и появилось больше возможностей для реализации, братские семьи почти перестали существовать.

«У одного едоков много, другой сам с женой, ему неохота на чужих детей работать», – объясняли крестьяне свое нежелание объединяться. «Один водку пьет, другой нет – вот и раздел».

Пьянство тоже становилось причиной распада братских семей! В земской переписи 1880 года установили, что в Саратове жили по-братски только два процента семей. Веком раньше – почти в 2 раза больше.

Состав семей тоже сильно отличался. Бытующее мнение об огромных, в 8—12 детей крестьянских домах – это явное преувеличение. Конечно, были и семьи-рекордсмены, вроде домочадцев Федора Васильева. Крестьянин был женат два раза, и от первой жены у него имелось 69 детей, а от второй – 18.

Федор Васильев – официальный рекордсмен, чьи достижения даже внесены в Книгу рекордов Гиннесса. И, кстати, жил он далеко не в самые благополучные времена с точки зрения медицины и быта: родился в 1704-м, умер в 1790-м. Правда, Васильев обитал в Москве, которая хотя и не была столицей в то время, но все-таки местом куда более комфортным для проживания.

Историю крестьянина Федора Васильева даже описали в английском журнале «Джентельмен Магазин». В выпуске за сентябрь 1783 года автор подробно указал, что мужчину представили императрице Екатерине II, ведь таких рекордов прежде никто не ставил: у него было 16 пар близнецов, 4 четверни и 7 троен. Двойняшки и тройняшки рождались и в первом, и во втором браке Васильева, и из 87 детей благополучно здравствовали 84. Поздравляя крестьянина, императрица почему-то не отметила заслуги его жен. В конце концов, детей вынашивали и рожали именно они… Но даже имен этих женщин история до нас не сохранила. Валентина? Анна? Одни вопросы.

Кстати, в XIX веке пытались найти потомков Васильева, но это было крайне сложно сделать. Дело в том, что у крестьян редко имелись фамилии, и называть их было принято по имени отца. Сын Федора – Федоров, сын Ивана – Иванов. А Федоровых в окрестных московских селах было пруд пруди. К тому же столетием позже «фамилия» снова могла поменяться. Тогда жили уже внуки Васильева, принявшие имя уже от своего отца… Поди разберись, кто из них кто.

Но, кроме многодетных, были и семьи с самым обычным для нашего времени числом детей: двое, трое, четверо. Вологодская писцовая книга XVII века дает такие данные: малые семьи составляли почти половину от общего числа. А если учесть одиноких, супругов без детей, то таких, совокупно, 60 %. То есть около трети семей были действительно продолжателями дела Федора Васильева.

Если не было своих, крестьяне легко усыновляли чужих детей. Такой подход тоже поддерживали помещики. Пасынки и падчерицы не считались частью семьи, но учитывались как собственность барина. Интересно, что эти «приемные дети» иногда бывали детьми… самого же помещика!

Композитор Александр Порфирьевич Бородин был незаконнорожденным сыном князя Луки Гедианова и мещанки Антоновой. Однако бастарда предпочли записать отпрыском Порфирия Бородина, крепостного. Мальчик понятия не имел о своем высоком происхождении примерно до восьми лет и жил в барском доме на положении обычного слуги. Но в 1840 году Гедианов купил Антоновой дом, подписал вольную для сына и позволил ему жить вместе с матерью (правда, до конца своих дней Бородин называл ее «тетушка») и получать образование. Однако в гимназию или университет внебрачный сын князя поступить бы не смог. Поэтому пришлось задействовать связи и деньги, записывать Александра в купеческое сословие. Это позволило ему заниматься учебой уже на другом уровне, и бывший крепостной стал знаменитым композитором, участником «Могучей кучки», а еще медиком и химиком.

Другой помещик, Дьяконов, побочного отпрыска передал на руки крепостным супругам Швальбе. Мальчик делал большие успехи в живописи и впоследствии стал художником Орестом Кипренским. Неясно происхождение самой младшей дочери императора Павла I – Марфа Мусина-Пушкина родилась уже после смерти государя, и имя ее матери так засекретили, что до сих пор историки не могут разобрать, кто же она: крепостная прачка? Одна из фрейлин императрицы? Так или иначе, девочке выделили угодья и тысячу крепостных душ, правда, воспользоваться этим она не сумела, умерла во младенчестве. А могла бы занять положение в обществе: с таким-то стартом! Далеко не все незаконнорожденные дети в Российской империи могли рассчитывать на благополучную судьбу. Особенно если их матерями были крепостные жен- щины.

Еще в Русской Правде, в древнерусском своде законов, была особая статья, посвященная «робьим детям», то есть рожденным от рабынь: «Аще кто с рабою сблудит и родит отроча, да освободить ей работу», и еще – «Аще кто с рабою своею блуд сотворит и родит отроча – освободит рабу свою». Но то было в Правде, а в крепостничестве на волю отпускали не всякую любовницу господина. И уж тем более ее ребенка.

Церковь и общество стояли на страже нравственности: дети должны были рождаться исключительно в союзе венчанных мужчины и женщины. Бастарды лишались права на имущество, на фамилию отца, на положение в свете. Знатная женщина, забеременевшая вне брака, не могла добиться, чтобы ребенок носил фамилию ее семьи. Дети, прижитые от любовников, иногда признавались «официальными» отцами: великая княжна Анна, дочь Екатерины II, была объявлена ребенком Петра Федоровича, хотя все говорили об истинном отцовстве Станислава Понятовского[34], а две дочери императрицы Елизаветы Алексеевны с большой долей вероятности были плодами ее адюльтеров, а не Александра I. Но бывало и по-другому: незаконным отпрыскам давали другие фамилии, вроде Соломирских, Ладомирских, Лесовских или Юрьевских. Правда, к этому прилагалось дворянское звание и какое-то содержание.

Бедная женщина, родившая от барина или такого же бесправного крепостного, не вступая с ним в брак, оказывалась в очень трудном положении. Для таких несчастных детей создавались воспитательные дома. При Холмово-Успенском монастыре малюток стали принимать на содержание в 1706 году. А затем император Петр I распорядился открыть дома для сирот и бастардов. Столицы – Москва и Петербург – постоянно принимали новых жителей, в городах кипела жизнь, и как раз там заведения для незаконнорожденных детей требовались в первую очередь.

Однако начинание Петра не получило должного развития (как видим, далеко не единственное). Спустя несколько десятилетий Екатерина II заново благословила создание воспитательного дома. Императорское «детище» курировал Иван Бецкой. По своему происхождению он был таким же бастардом, как и воспитанники сиротского дома. Отцом Ивана Ивановича был князь Трубецкой, и его фамилия представляла собой не что иное, как часть фамилии отца. Была и другая любопытная история, связанная с Бецким: ходили упорные слухи, что он сам – настоящий отец Екатерины II. Что в середине 1720-х пользовался большим расположением герцогини Ангальт-Цербстской и якобы по этой причине императрица так доверяла ему и прислушивалась к его советам. Бецкой не внес ясности в этот вопрос, но выполнял поручение на отлично. Для воспитательного дома лично пожертвовал 162 тысячи рублей – огромные по тем временам деньги.

Дом создавался для всех, кого бросили родители. Происхождение не имело значения (что и было самым замечательным в этом деле). То есть любая мать могла обратиться за помощью. Чтобы контролировать работу учреждения, был создан Опекунский совет. Он же отслеживал денежные потоки – например, поступления благотворителей – и руководил созданием воспитательной системы.

По сути, это была начальная школа, в которой до одиннадцати лет детям давались знания из общего профиля. Затем отслеживали способности каждого. Из воспитательных домов можно было попасть в университет или Академию художеств. Или в ремесленную мастерскую, на кухню, если воспитанник не проявлял талантов. Наиболее развитые имели шанс выучиться за границей. Около двухсот сирот получили образование в Европе.

Но была и другая сторона у благородного воспитательного дома. Несомненно, он был нужен и важен, однако почти сразу руководство столкнулось с ужасающей проблемой: детей прибывало слишком много! Заниматься ими вдумчиво, уделять внимание каждому было просто невозможно. От скученности случались эпидемии, младенцы умирали так часто, что поползли нехорошие слухи – якобы на брошенных малышах ставят эксперименты. На заведение обратила внимание вдовствующая супруга императора Павла I Мария Федоровна: прибыла туда с ревизией.

Цифры ее поразили. Только в Москве содержались 8 тысяч воспитанников. Это при том, что места для всех отчаянно не хватало. Нужны были новые корпуса, оснащение, новые сотрудники, и Мария Федоровна взялась за дело. Но… императрицы не стало, и воспитательный дом потерял высочайшее покровительство. Сиротам оставили один этаж, а остальные помещения отдали институту.

Однако это происходило в Москве и в Петербурге. В глубинке бастарды редко могли рассчитывать даже на то, чтобы просто выжить. Если родители стыдились факта их появления на свет, то могли просто… оставить на улице. Иногда подбрасывали незаконнорожденных кому-то на крыльцо, могли принести к воротам монастыря или к знатному дому, где знали – не было своих детей. Например, в пасхальную ночь 1832 года маленького ребенка нашли под своими окнами сенатор Иван Тутолмин и его жена Софья (урожденная Панина). Малыш оказался годовалым крепким мальчуганом, которого бездетная пара сразу усыновила. С фамилией «Пасхин» мальчик Алексей был записан в наследники сенатора, а со временем приобрел баронский титул. Кто подкинул его знатной семье – неизвестно. Барон Пасхин вполне мог оказаться сыном крепостного.

И, конечно, кроме вопросов заключения брака, всегда был актуален другой: как этот союз расторгнуть? В крестьянской среде сделать это было очень сложно, особенно если не имелось достаточных оснований. Церковь разрешала разводы в случае подтвержденной измены, мужской «немощи» (опять же, для этого требовались свидетели), отсутствия детей по вине женщины… Ведал этими делами Синод, но у крепостного практически не было возможности к нему обратиться. Князья и графы годами ждали позволения получить развод. Расторжение брака Абрама Ганнибала и его первой жены Евдокии Диопер состоялось почти двадцать лет спустя после обвинения в измене. Чего уж говорить обо всех остальных! Поэтому в крестьянской среде развод случался нечасто. И далеко не каждый после расторжения брака получал право на повторный союз!

Пойти к алтарю во второй раз разрешали вдовцам и вдовам. Считалось правильным, если отец с выводком детишек возьмет в дом работящую женщину. Или молодая вдова, еще способная к деторождению, обзаведется новым мужем. Так что на первое место, как всегда, выходили вопросы сугубо практические, далекие от романтических влюбленностей. «Двор пуст Андрея Агеева, а жена его вышла замуж за Якимку Митрофанова», – отметил писец архиерейского дома в 1687 году. Андрей Агеев – крестьянин тридцати двух лет – скончался от болезни. Его супруге позволили снова пойти под венец. Учитывая, что этот случай так подробно описан, для того времени он явно был из ряда вон выходящим.

Столетием позже повторные браки стали встречаться чуть чаще: в 1782 году только в Вологодском уезде селяне трижды гуляли на свадьбах соплеменников, для которых это был не первый союз. Причем в одном случае сочетали браком вдовца и вдову. Прикладывали ли руку к этому хозяева крестьян? Выдавали по своему усмотрению? Скорее всего, некоторые семьи образовывались по воле помещиков. По крайней мере владелица поместья в Тошенской трети Е. В. Григорьева наказывала старосте не оставлять вдов одинокими. Пусть идут под венец, а затем «плодятся и размножаются». На благо хозяйства.

Глава 6

Царь и бог

В 1805 году экипаж графа Виктора Кочубея неосторожно задел крестьянина Ивана Андриянова. Крепостной, попавший под колеса, лишился ноги. Этот человек не принадлежал Кочубею, и дело происходило в Ярославской губернии, через которую проезжал граф. Поскольку был нанесен ущерб, Кочубей немедленно распорядился: в банк была внесена тысяча рублей. Разумеется, на имя помещика, в чьей собственности находился Андриянов. Но с условием: ежегодно выплачивать проценты покалеченному крестьянину. До самой смерти Кочубея, наступившей в 1834 году, ярославский крепостной получал по 50 рублей в год. Затем вопрос курировала вдова графа. А когда не стало Ивана Андриянова, то деньги – с согласия его семьи – перешли на благотворительность.

Граф Кочубей пользовался репутацией очень умного, благородного и смелого человека. Однажды он дерзнул бросить вызов самому императору Павлу I: отказался жениться на фаворитке государя! В своих владениях граф считался человеком милостивым, его по-настоящему уважали. Но бывали и другие господа – которые распоряжались у себя, словно они царь и бог в одном лице.

Ни в ком противоречия,

Кого хочу – помилую,

Кого хочу – казню.

Закон – мое желание!

Кулак – моя полиция!

Н. А. Некрасов

В 1751 году граф Петр Александрович Румянцев[35] дал четкие указания своему управляющему. Тот должен был внимательно следить за всем, что происходило в поместье, и обязательно принимать необычайно строгие меры, если потребуется. Сам военный, Румянцев был поклонником дисциплины и считал, что в своих угодьях волен требовать от подчиненных безукоризненного исполнения правил. Если же кто противился – мог получить палочные удары. Но чаще – денежное взыскание. Кнут и розги, в отличие от многих современников, Румянцев не признавал.

В ведение управляющего передали список с подробным перечнем провинностей: пропустил крестьянин воскресный поход в храм – обязан уплатить церкви 10 копеек. Оскорбил дворянина – 2 рубля плюс батоги. Украл (пусть даже малость) – должен пойти в солдаты, а все имущество передать барину. В некоторых случаях крестьянина могли посадить на цепь. Или взять с него 5 рублей штрафа – огромные деньги для бедняка, да еще в XIX веке.

Если выяснялось, что платить повинности кто-то не в силах, помещик мог пойти на такую меру, как объединение дворов. Барышниковы в Смоленской губернии использовали этот способ «укрепления хозяйства» достаточно часто. Проводилась ревизия: сколько бедных, сколько богатых дворов имеется у барина. А дальше принималось решение. Например, из крепкого двора выводилась семья (или ее часть), забиралась доля имущества, и все это передавалось в разорившийся дом. Такое искусственное объединение бедных с богатыми позволяло первым выполнять свои обязательства перед барином.

Хозяин в поместье – что царь и бог. Это особенно стало ощутимо в XVIII веке – по крайней мере большая часть письменных источников о самодурстве помещиков относится именно к этому периоду. Оттуда дошел до нас, например, «Журнал домового управления». По сути, такая же перепись провинностей с указанием принятых мер, какую ввел у себя в поместье Петр Румянцев. Провинности были разными: от непочтительного отношения к барину (крепостные не явились в праздник на поклон) до несоблюдения поста. За каждое нарушение «выписывали» розги, да еще уточняли – их можно заменить плетьми. Но тогда велся скрупулезный подсчет. 170 розог заменяли одну плеть. Например, если барин назначил за какую-то провинность 500 розог, можно было обойтись плетью. Выходило меньше, хотя и болезненней.

От подобных истязаний крестьянин мог долго приходить в себя. Самое страшное, что лежачему не полагалось хлеба, а еще из его заработка могли вычесть за дни, которые он пропустил. А как пойти в поле после 5 тысяч розог? И ведь такое наказание было совсем не редким…

Эта сторона жизни прекрасно соседствовала с великолепными балами и светскими беседами. Милая и приятная в общении дама могла оказаться у себя дома деспотом, приводящим в ужас любого из слуг.

Вот и Анастасия Федоровна Грибоедова, мать автора «Горе от ума», считалась одной из самых жестоких и жадных костромских помещиц. С 1817 года ее крестьяне не раз отказывались подчиниться. Сохранились об этом записи Ивана Якушкина, участника декабристского движения. Он описал, что для усмирения крестьян пришлось обратиться за помощью к военным, и тогда выяснилось: оказывается, в Костромской губернии был установлен оброк по 70 рублей с души. Феерическая сумма! Невозмутимая помещица на все вопросы отвечала одинаково: дескать, не так уж это много. Интересно, что писатель Грибоедов в этот конфликт вмешиваться не стал, хотя, разумеется, был в курсе событий.

Образованные люди с прекрасными манерами проходили мимо таких вещей. Очаровательная мать семейства могла изводить свою горничную и стричь наголо крестьянок, если подступала скука. Добряк-сосед, с которым приятно было перекинуться парой фраз о текущих событиях в мировой политике, посылал на каторгу крепостного, посмевшего стащить из кухни лишний ломоть хлеба для своих детей. Все это было нормой жизни. Рядовыми событиями.

Бывали, конечно, и самые милосердные хозяева. Екатерина Вильмонт писала о крепостных своей подруги, княгини Екатерины Романовны Дашковой:

«Участь ее крестьян гораздо лучше, чем крепостных других хозяев, но это никоим образом не улучшает систему в целом. Каждый дворянин всемогущ. Он может быть ангелом или дьяволом! Шансов стать дьяволом гораздо больше… Я рассматриваю каждого дворянина как железное звено массивной цепи, опутывающей это государство».

XVIII век окончательно закабалил крестьянство. В 1765 году в России был принят закон о высылке крепостных в Сибирь. Этим правом мог воспользоваться любой землевладелец. Схема работала так: неугодный или больной крестьянин ссылался вглубь континента на каторжные работы, а при этом засчитывался сосланным в рекруты. Этой мерой помещики обеспечивали воинский набор, но при этом не ослабляли свои поместья лишением сильных и здоровых парней. Граф Яков Ефимович Сиверс в 1771 году пожаловался императрице Екатерине II, что армия не получила почти десять тысяч солдат. Ущерб государству! А ведь сосланных надо было еще и кормить!

Впрочем, до мест доходила едва ли половина. Помещики тщательно выбирали, кого отправить в Сибирь. Чаще всего это были самые ущербные из всего живого имущества. Тем не менее в Тобольской и Енисейской губерниях к концу XVIII века таких оказалось почти двадцать тысяч человек. Все – без жен и детей. И это при том, что демография края и без того сильно страдала от перекоса мужского населения. Сибирь с начала ее активного освоения и до самого XX века была крайне охоча до женского пола, что неудивительно, учитывая нехватку женщин на восточном фронтире. Потому что пола там… не было в помине!

Огромные девственные просторы, которыми прирастала Россия, с одной стороны, манили охотников за удачей, а с другой – пугали. Суровые зимы, жаркое лето, густые леса, полные зверья, и совершенное безлюдье на много-много верст вокруг. Конечно, Сибирь постепенно обрастала селеньями и городами. Но человеку из центральных губерний поначалу было непривычно. Чтобы попасть из одного населенного пункта в другой, следовало долго сплавляться по реке или ехать несколько дней подряд. В этих-то краях и завели обычай по продаже и покупке жен. Например, казак Петр Щелканов в 1779 году сбыл с рук свою Прасковью, да по выгодной цене: за пять рублей и коня редкой, игреневой масти.

Оказалось, что осваивать Сибирь очень непросто, и дело не только в суровом климате и огромных территориях. Те, кто шли самыми первыми, были весьма крепкими людьми, и быстро привыкли к тяготам быта. Гораздо труднее, чем смену жары на мороз, было перенести одиночество. На просторах открывающегося края сложно было встретить не просто родственную душу, а хотя бы какую!

Шедшие в Сибирь о такой стороне дела даже не думали. Это в армии полно маркитанток, которые и рубаху прополощут, и к сердцу прижмут. А первопроходцы шли без «веселых обозов» и вскоре загрустили. Одиночество стало лютым. Мужчинам требовалось женское тепло.

Разумеется, вскоре выяснили, что есть местные племена. Да, малочисленные и необузданные, со своими странными верованиями, но все-таки. Девушек было мало, но воровать их приноровились почти сразу. Ермак такие вещи не одобрял и наказывал сурово за прелюбодейство:

«У них блуд под большим запретом, а нарушившего, омыв, три дня держат на цепи», – сообщала Кунгурская летопись. Блудить, впрочем, продолжали. А уж те, кто шли следом за Ермаком, вообще щепетильностью не отличались.

Крали инородок для собственных утех, а потом бросали на произвол судьбы. Выживет? Нет? Какая разница? Бывали и групповые изнасилования, и убийства. Сибирь содрогнулась. Те, кто шли в ее зеленые объятия, вызывали у местного населения ужас.

Пытались договариваться, сторговаться. Но этнограф Серафим Шишков описывал, что ситуация долго не улучшалась: «Им нужны были женщины, вот они и обращали… инородок в полюбовницы, и делали их своими женами и хозяйками».

Но то было только название. Венчаться из новоприбывших никто не спешил. Особенно если речь шла о пленницах, ясырках, как их называли. А кроме того, у казаков, которые рванули на сибирские земли, дома часто имелись вполне законные жены. На новых территориях они заводили себе вторые и третьи семьи и вели себя с ними иногда до того цинично, словно речь шла о неодушевленных предметах.

Вполне нормальным, например, считалось, что, если казак уезжает к себе домой, его сибирская жена поживет у друга. Такая полноценная аренда, причем с оплатой. Зачем же простаивать ценному товару, если есть возможность заработать? В 1774 году за шесть рублей отдал жену «в прокат» своему приятелю Степану Михалеву один такой «предприниматель». Назывались вторые супруги «кортомными»[36]. Как и в случае с крепостными, мнения женщин никто не спрашивал.

Чем дальше от центра – тем хуже было с женщинами. На дальних берегах, почти у океана, крестьяне лили слезы по городам Московии, где что ни дом – так невеста. Еще в 1627 году из Енисейского острога прислали царю Михаилу Федоровичу челобитную от группы крестьян. Ее составил единственный грамотный в тех краях, кузнец Семенов. Изложил суть коллективной просьбы, как сумел: падают они в ноги государю, чтобы тот помог им создать семьи. Трудятся в остроге исправно, но женского пола вокруг – ни единой души. А все люди православные, и об ином грехе даже не помышляют, хотя и вынуждены порой выполнять женскую работу:

«Хлеб печем и ести варим… А как бы у нас женишки были… мы хотя бы работ в избе не знали… Жениться не на ком, а без женишек… нам быть никак не мощно. Вели прислать из Тобольска, на ком жениться».

Челобитная легла на стол, но движения не имела. То ли у надежи-государя были дела поважнее, то ли в Тобольске не нашлось лишних жен для енисейских крестьян. Тогда тремя годами позже пришла еще одна бумага, где стояли уже пятьдесят три подписи (в первой было двадцать). Этот крик мужской души по любви и подмоге на этот раз услышали. Первый из Романовых решил позаботиться о своих далеких подданных и повелел отправить полторы сотни жен «на женитьбу». Исполнять указ дали предписание дворянину Шестакову. Увы. Добровольно к Енисею согласились поехать только пятеро.

«Женский вопрос» не терял актуальности очень долго. Перебивались кое-как весь XVII век. А в правление императрицы Елизаветы Петровны додумались до другого выхода из ситуации. Когда никто не хочет отправляться в такую даль по собственному почину, пора отправлять принудительно. Кого? Колодниц, закоренелых преступниц всех мастей. Украла? Убила? Ворожила? Совершила злой умысел? Отправляйся исправляться! Все лучше, чем гнить в тюрьме. Шанс на новую жизнь в 1759 году получили девяносто женщин. В Тобольске отсеяли пятнадцать (по возрасту и здоровью). Оставили «дам» в возрасте от 19 до 40, но назвать их женщинами язык бы не повернулся.

Многие имели клеймо на лбу или щеках, вырванные ноздри (такое наказание вполне практиковалось в XVIII веке), другие были лишены языка, зубов (цинга считалась очень частым заболеванием в тюрьмах), третьи переболели чахоткой, четвертые носили целый букет венерических заболеваний. И все – грубые, неотесанные, не умеющие даже свое имя написать… Но по прибытии у каждой нашелся поклонник и защитник. Императрица была довольна и разрешила повторить отправку.

С колодницами жили, но создавать настоящие семьи получалось плохо. Многие не были способны рожать детей, не умели вести хозяйство, другие просто не привыкли к человеческому обращению. Были и кражи, и драки, и ранние смерти. Как-никак, жизнь не баловала этих женщин. Стало очевидным, что покорители Сибири оставят после себя очень своеобразный генофонд.

Отсылка каторжниц не смогла выправить полового перекоса. Мужчин все равно было больше, да настолько, что женщины превратились в редкий и ценный товар. Постепенно стали появляться особые рынки жен: в Тобольске, Тюмени, Томске. Там продавали пленниц-ясырок или девушек, отданных по бедности собственными семьями. Встречались и истории «романтического» плана, когда вольный казак увлек за собой деву из центральных губерний, а затем в Тобольске бросил ее, как ненужную вещь. Или сам на рынок привел. Рыдали и жаловались такие странницы, да кому интересно? В таких далях и закон другой. И церковь не везде.

Повсеместно появлялись перекупщики. Чтобы обеспечить Сибирь женским полом, шли на подлог и кражу, на обман глупых и наивных. В 1623 году воевода Матвей Годунов докладывал, что поставлено дело на поток. В сети обманщиков легко попадали молодые крестьянки, измученные бытом. Им обещали вольную и веселую жизнь. А какая у них судьба в родной деревне? Выйти замуж да нарожать кучу ребятишек. Посулы были самыми простыми: деньги, красивая одежда и возможность идти на все четыре стороны. Да только воля оборачивалась цепями и продажей на рынке. Покупали девушек для разных целей. Крестьяне – для домашней работы, татары – часто для дальнейшей перекупки. Иногда продавали дальше, на юг, а там уже – как повезет. Гаремы турок тоже кем-то пополнялись.

Поначалу за жен даже не сильно торговались. Цена иной красавицы могла составлять и сотню рублей, но спустя столетие упала. Выбор стал шире, поэтому томский казак Щелканов и получил за жену 5 рублей да коня. Ездовую лошадь в то время можно было приобрести за 20 рублей, так что женщина была оценена в 4 раза дешевле, чем животное…

Инородки попадали на рынки тоже по-разному. Не всегда их забирали в плен. 11 февраля 1825 года вышел указ Сената «О покупке или вымене от сопредельных кочующих народов женщин по недостатку их в Сибири». То есть параллельно с крепостным правом, в России совершенно свободно разрешили и другую работорговлю – отдельную, со своими правилами!

Пустующие земли нуждались в освоении. А кто мог лучше справиться с этой задачей, чем семейный человек? Он и дом поставит, и пищу станет добывать, поле распашет… А там, глядишь, другие подтянутся, и вырастут города… Нужно было на государственном уровне, чтобы прирастала Россия не только территориями, но и населением. Поэтому, когда в правление Екатерины II в Алтайском округе насчитали 200 незамужних девиц, вышел строгий наказ: выдавать замуж. Дома не держать. О монастырях даже не думать. Свои, крещеные, из нормальных семей, были всяко лучше басурманок или беззубых колодниц. Офицерам, к слову, жениться на бывших преступницах было запрещено. А иноверок из местных племен не пускали за пределы Сибири. Когда князь Егупов-Черкасский попытался привезти в Петербург трех рабынь-инородок, на Верхотурской таможне пропустили его одного. Девушек оставили на месте.

Сибирский перекос стал выправляться после отмены крепостного права в 1861 году. Тогда освободившиеся крестьяне, искавшие лучшей жизни, поехали на новые места. Многие из них знали ремесло, умели пахать землю и ухаживать за скотиной. Это были лучшие «кадры» с момента начала освоения Сибири. Разумеется, ехали за ними и домочадцы. Продавать и покупать жен стало уже неактуально.

Самое интересное, что в тот момент, когда в сибирских землях еще велась торговля русскими женщинами, император Николай I запретил своим подданным покупать и продавать негров. Было это в 1842 году. Документ возник в связи с распространенной практикой перевоза африканцев на Американский континент. Заботясь о далеких чужеземцах, государь, однако, не подумал остановить крепостное право или работорговлю в Тобольске!

Вот и горничная Екатерины Вильмонт, английской подруги княгини Дашковой, писала о русских слугах в 1805 году:

«Восемь слуг сидят со своими флейтами и скрипками. Их называют рабами, но я ни разу не видела на них никаких, даже малюсеньких цепей».

Для ирландки, подданной короля Георга III, это было очень разумное замечание: если крепостные – товар, который можно продавать или дарить, то в чем различие с рабами?

«Я боюсь прокламаций, боюсь, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем крае беспокойства», – писал генерал Николай Раевский в тот момент, когда французы только вторглись на территорию Российской империи.

Это мнение – что отмена крепостного права непременно приведет к неразберихе и росту преступности – было очень распространенным. Причина заключалась в опыте пугачевского и других, куда менее известных восстаний. Толпы, подчинявшиеся своим главарям, жгли и грабили все, что попадалось им под руку. Судя по всему, отмена устоявшегося порядка многим представлялась именно в таком варианте.

Даже декабристы, о которых принято говорить исключительно в хвалебном тоне, не спешили провозглашать свободу для своих крестьян. А в Конституции Никиты Муравьева даже предполагалось сохранение помещичьего сословия. У него самого, к слову, было двести крепостных, которым он не подписал вольные. Одним из немногих участников восстания, кто отпускал крестьян, стал Иван Якушкин (правда, это случилось значительно позже). В своих «Записках декабриста» он сетовал, что почти все помещики смотрели на крестьян как на собственность и на крепостное состояние – как на «священную старину». А заниматься образованием народа, по их же мнению, пагубно и недальновидно.

Конечно, в «Манифесте к русскому народу» Сергея Трубецкого есть призыв об освобождении крестьян, но вот о земле для них – ни слова. То есть, выходит, идите куда хотите? А на что же им тогда жить? Вот уж воистину, «страшно далеки» были от народа декабристы.

Нетрудно подсчитать, сколько у каждого из участников декабристского движения было в собственности крестьян. Все данные имеются в открытом доступе.

Александр Куракин[37], которого прозвали «бриллиантовый князь» за его исключительное богатство и любовь к дорогим украшениям, например, освободил своих крепостных. Он выделил крестьянам 60 тысяч десятин земли, которую те могли постепенно выкупать на протяжении четверти века. Все деньги предназначались внебрачным детям Куракина. Отпустил крепостных и писатель Н. П. Огарев[38]. Но не сделал этого Иван Тургенев, граф Лев Толстой и известный своей острой сатирой Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Описывая тяжкую долю крестьянина, вздыхая о несправедливости власть имущих, писатели не стремились дать волю мужикам. Это ведь могло сказаться на их доходах!

К слову, и Наполеон так и не сделал того, о чем со страхом говорили русские аристократы. Правда, много позже, находясь уже на острове Святой Елены, он рассуждал в частной беседе: да, если бы ему удалось покорить Россию, он бы дал свободу крепостным. Однако во время своего похода к этому шагу он прибегать не стал. Попробовал, но только на небольшой территории. 1 июля 1812 года, воссоздав Великое княжество Литовское (туда вошли Минская, Гродненская и Виленская губернии, а также Белостокский округ), он объявил свободу для крестьян. А дальше… «Объявив о свободе крепостных, я тем самым восстановил бы огромнейшую часть русского населения против ее самой. В очень многих деревнях меня спрашивали об этом освобождении, но война, которую я веду с русскими, есть дело исключительно политическое», – говорил Наполеон.

От безрадостной и бесправной жизни одни бунтовали, другие ломались, третьи – бежали. В Бессарабии к началу XIX века оказалось довольно много беглых крестьян из России. Теплый климат, близко к границам, и еще не прекращающиеся военные действия – легко затеряться. Но вышел казус. В ноябре 1806 года регион отошел к Российской империи (шла очередная Русско-турецкая война), и власти получили возможность отыскать беглецов на законных основаниях. В империи знали, где скрываются крепостные.

Началось расследование. Вскоре выяснилось, что в городе Бендеры (Тигине) оказалось очень много долгожителей и невероятно здоровых людей. Несколько лет в этом немаленьком населенном пункте вообще никто не умирал!

Но все объяснялось не свежим воздухом или здоровой пищей, а предприимчивостью местного населения. С их помощью беглые крестьяне стали принимать имена умерших. Своих документов не было, а обитатели Бендер с радостью помогали обманывать новые власти. Кстати, эта история стала известна Александру Сергеевичу Пушкину, а он, в свою очередь, поделился ею… с Николаем Гоголем. Писатель так вдохновился, что создал свои знаменитые «Мертвые души» (кстати, Чичиков приобретал мертвые крепостные души по копеечной цене – 15 рублей за 18 человек у Коробочки и у Плюшкина по 25 копеек).

А Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин дал другую любопытную зарисовку из помещичьей жизни. В «Пошехонской старине» он описывает ситуацию, где «царь и бог» – владелец усадьбы – полностью контролирует жизнь своих крестьян:

«Чем глубже погружалась матушка в хозяйственные интересы, тем сложнее и придирчивее становились ее требования к труду дворовых. Дворня, в ее понятиях, представлялась чем-то вроде опричнины… Семейный слуга – не слуга, вот афоризм, который она себе выработала и… решилась следовать неуклонно. Отец называл эту систему системой прекращения рода… и противился ей… С тех пор малиновецкая девичья сделалась ареной тайных вожделений и сомнительного свойства историй… Не существовало даже условий, при которых могла бы развиться настоящая сердечная склонность… Вожделели урывками, озираясь по сторонам… и разбегаясь, как только животный инстинкт был удовлетворен».

Вряд ли преувеличивал Михаил Евграфович, хорошо знакомый с бытом и нравами своей эпохи. Самодурство в помещичьей среде не было редкостью.

Глава 7

Сколько стоил крепостной?

Летом 1829 года Петербург посетило персидское посольство. Шах Фетх Али-шах[39] послал в Россию своего внука, Хозрева-мирзу, во главе особой миссии. Цель заключалась в том, чтобы восстановить дружеские отношения с Россией после «неприятного инцидента»: убийства членов русской дипмиссии в Тегеране. В тот ужасный день, 30 января 1829 года, погиб глава миссии – Александр Сергеевич Грибоедов. И Хозреву-мирзе поручили каяться и кланяться. Он привез императору Николаю I знаменитый алмаз «Шах» весом 88 карат, он посетил мать Грибоедова и… почти два месяца вел в Петербурге веселую светскую жизнь. Знатного перса наперебой приглашали к себе аристократы, а ночью он с удовольствием прогуливался по публичным домам. Услыхав об интересе Хозрева-мирзы к русским женщинам, некий бедняк продал ему свою дочь.

Майор Брянчанинов, начальник I отделения, которому было поручено следить за персом, утверждал в своем докладе, что Хозрев-мирза был настолько доволен невинностью девы, что щедро отсыпал ее семейству 40 тысяч рублей. По этому поводу даже провели специальное расследование, которое подтвердило: продажа была, но сумму, судя по всему, назначили куда скромнее. 40 тысяч в России не стоил ни один крепостной.

«Теперь я приехал на свободе в отпуск для излечения ран… а завтра ордена и кресты надену и к графу явлюсь, и принесу все свои деньги, которые мне на леченье даны, пятьсот рублей, и буду просить мне тебя выкупить… обвенчаемся перед престолом всевышнего создателя», – писал персонаж Лескова, Аркадий, своей возлюбленной – крепостной актрисе Любови.

Дело Аркадия и Любы не сложилось. Но те самые пятьсот рублей, о которых говорится в рассказе Николая Лескова, были очень солидной суммой для выкупа крепостной. Ценились хорошие работники, умелые ремесленники и красивые женщины, но даже они редко шли дороже двухсот-трехсот рублей. А младенцы «в довесок» продавались и вовсе по пятьдесят копеек.

Цена живого товара в России менялась год от года. Также менялись и правила торговли. Весь XVIII век семьи легко разлучали, когда у барина возникала такая потребность. Законодательно запретил это в 1833 году только Николай I. Представить только: почти полтора века – слез, разрушенных судеб, отнятых детей и осиротевших родителей…

Крепостных продавали и покупали по разным причинам. Кому-то срочно требовалось погасить карточные долги (приятель Пушкина, князь Петр Андреевич Вяземский однажды за ночь проиграл полмиллиона рублей), другие «расширялись» и набирали штат прислуги побольше. Третьим хотелось обзавестись собственным диковинным поваром, способным приготовить экзотические блюда, или театром, как у Шереметевых… К слову, повара и актрисы весьма ценились. Отец фрейлины Смирновой-Россет, например, однажды отдал за хорошего повара 3000 рублей. А Николай Карамзин, русский историк, за тысячу продал своего.

Объявления о продаже размещались в газетах:

«Продаются за излишеством дворовые люди: сапожник 22 лет и жена его, прачка. Цена оному 500 рублей. Другой резчик 20 лет с женою, а жена его также хорошая прачка, также и белье шьет хорошо. Цена оному 400 рублей. А все оные люди хорошего поведения и трезвого состояния. Видеть их могут на Остоженке под номером 309».

«Продаются три девушки видные, возрастом 14 и 15 лет, и всякое рукоделье знающие, кошельки с вензелями вяжут, и одна из них на гуслях играет. О цене узнать в Арбатской части».

«Продаются дворовые мастеровые люди, поведения хорошего: 2 портных, сапожник, часовщик, повар, каретник, резчик, золотарь и 2 кучера… Тут же продаются 3 беговые молодые лошади».

Цену товара указывали не всегда – можно было сговориться на месте. Часто неправильно определяли возраст, лукавили насчет навыков и умений. Если дворовая девка дважды причесала хозяйку усадьбы, могли указать, что она научена ухаживать за волосами. Правда, покупатели знали о подобных ухищрениях и, если действительно требовался знаток какой-то профессии, не ленились и проверить заявленное. Могли поспрашивать у соседей продавца или поглядеть на товар «в деле».

Газетные объявления анализировал академик В. Ключевский и сделал вывод: «В начале царствования Екатерины (имеется в виду Екатерина II. – Прим. авт.) при покупке целыми деревнями… душа с землей обыкновенно ценилась в 30 рублей… В конце царствования Екатерины… трудно было купить имение дешевле 100 рублей за душу. При розничной продаже здоровый работник, покупавшийся в рекруты, ценился в 120 руб. в начале царствования и в 400 руб. – в конце его».

А вот еще расценки: в марте 1760 года помещик Никифор Сипягин продал сослуживцу, майору Писемскому, трех крепостных: Степаниду, Мавру и Ульяну. Выручил он совсем немного, всего три рубля. Невысокая цена объяснялась возрастом девчонок и отсутствием у них каких-то ремесленных навыков. К тому же Сипягин проигрался в карты, и торговаться ему было не с руки. А вот Писемский совершил очень выгодную сделку: любая из девочек могла превратиться в красавицу, которую потом можно было дорого продать в бордель, или научиться плетению кружев у вологодских мастериц. За это всегда накидывали цену!

«Дворянство ежедневно продавало… семью, лакея, повара, – писал издатель Николай Селивановский, – приобретение было дешево… Иногда дарили крепостных на именины».

Например, Сергей Львович Пушкин, отец поэта, подарил своей крестнице… крепостную Пелагею. Кроме кукол и платьев девочка обзавелась живой собственностью, с которой отныне могла поступать, как ей хотелось.

Торговать крестьянами долгое время позволялось только помещикам. Разбогатевший делец «из простых» мог рабочую силу лишь нанимать. Чтобы государь не прогневался, купцы охотно шли на подлог. В документах описывалось, как некий работник шел в услужение на долгий срок, а на самом деле он был продан. Правда, в 1721 году купцам-фабрикантам разрешили прикупать деревни к своим производствам, и в этом случае крепостные имели чуть другой статус, «заводские люди». Их считали наравне с орудиями труда, с инвентарем.

«У Пантелеймона, против мясных рядов, имеется к продаже крепостная, тридцати лет, и молодая гнедая лошадь», – вот обычное объявление для 1800 года.

Иногда добавляли характеристики: «золотые руки», «расторопная и ловкая», «обучена языкам» или «вышивает шелком». Знания хорошо ценились, владение ремеслом – еще больше. Таким крепостным можно было рассчитывать хоть на какие-то улучшения в своей судьбе. Например, обучила барыня дворовых девушек прилично шить, так потом они могли отправиться на службу к модисткам.

Известную фразу, будто «царь ничего не знал», к этой ситуации применить нельзя. Александру I, например, не раз готовили доклады о положении крепостных. С его подачи было предложено заново ввести запрет на торговлю крепостными без земли и поодиночке. Однако в Государственном совете заседали такие же помещики, которые были невероятно возмущены: как же так? А если лакей обнаружит дурной характер или попадется на краже? Держать его в доме, вопреки здравому смыслу? Дело закончилось тем, что в газете запретили публиковать объявления о продаже. Но явление-то существовало и дальше!

Француз Шарль Франсуа Филибер Массон, оставивший после себя «Секретные записки о России», упоминал также о случаях, когда помещики целенаправленно занимались перепродажей людей. Владелица поместья под Петербургом, по фамилии Посникова, специально набирала к себе симпатичных девочек лет 12. Она нанимала к ним гувернанток, которые занимались обучением. Воспитанницы занимались языками, умели петь и танцевать, шить и выполнять обязанности горничных. Когда проходило три-четыре года, девушек продавали. Самые привлекательные шли в содержанки к богатым людям. Менее яркие становились прислугой в хороших домах. В любом случае продажа таких «выращенных» крепостных была прибыльным делом. Помещица приобретала их по 30–50 рублей, но выставляла на торг уже за несколько сотен.

В стихотворении «Деревня» у А. С. Пушкина есть такие строки:

Но мысль ужасная здесь душу омрачает:

Среди цветущих нив и гор

Друг человечества печально замечает

Везде невежества убийственный позор.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время

земледельца.

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Да вот только Александр Сергеевич вольную своим крепостным не дал. И очень сокрушался, когда пятьсот обещанных за Натальей Гончаровой душ он так и не получил. Но в стихах, конечно, все красиво и величаво.

Чем дальше от Петербурга – тем дешевле ценились крепостные. В столице иных специалистов можно было приобрести за тысячу. Правда, то были исключительные случаи. В подмосковной усадьбе Воронцово средняя цена крестьянина составляла полсотни рублей, но князь Николай Васильевич Репнин был готов снизить и ее. Дело в том, что дипломат и военачальник серьезно поиздержался под конец жизни: «Ни за стол он не садился, ни вечера не проводил без гостей». И тогда предложил князь своим крепостным такой вариант: они соберут с каждого в селе по 25 рублей и получат вольную. Вместе с землей. Так Репнин мог частично закрыть свои долги.

Однако, произведя подсчет, крепостные ответили отказом. Но спустя двадцать с лишним лет это решение вышло им боком: выкупать свободу пришлось за сумму, в десять раз превышавшую изначальную. А Савве Пурлевскому, автору «Воспоминаний крепостного», за вольную для сына пришлось заплатить две с половиной тысячи. Барин, в поместье которого родился Савва, как и Репнин, вел роскошный образ жизни:

«В один год сорок человек было взято в музыканты, в лакеи, в гайдуки за каретой стоять, да после потребовалось двадцать девушек».

Впрочем, Савва Пурлевский появился на свет в 1800 году, а помещик Сергей Яковлев к тому времени был уже очень пожилым человеком, не способным на кутежи. Так что упоминание о «сорока музыкантах» записано с чужих слов. Да и в бухгалтерских книгах барина все предельно скромно: «Выдано дочери на конфеты 5 копеек». Находили в «Воспоминаниях крепостного» и другие нестыковки, а потому есть мнение, что этот труд был написан литературоведом, никогда не бывавшим в Ярославской губернии в имении Яковлева.

Цена крепостного «в розницу» была заметно выше, чем «оптом». Чаще продавали деревеньки сразу со всеми душами. Купчие оформляли в губернских палатах гражданского суда или в столичной Юстиц-коллегии. За каждую сделку следовало уплатить пошлину, но зато экономили на доставке. Крепостных забирал сам хозяин (если речь шла о дворовых людях), а деревня в любом случае оставалась на месте.

Любопытно подсчитать, кто мог купить себе крепостных, и в каком количестве.

В XVIII веке средняя цена крепостного составляла от 10 до 20 рублей. Писарь на частном железном заводе – мелкая должность – получал примерно 60 рублей в год. За вычетом питания, денег на приличную одежду (писарь должен был являться перед хозяином и не мог выглядеть неопрятно), свободных денег у него оставалось немного. Значит, приобрести он мог максимум одного слугу. Чаще выбор делали в пользу женщин среднего возраста – они умели стряпать, стирать и ухаживать за домом.

Обер-гофмейстер в дворцовой канцелярии – совсем другая величина. Его доход в царствование Екатерины II составлял 346 рублей в месяц, и это без учета того, что он получал из своих имений. На такие деньги можно было приобрести десяток-другой крепостных, если возникала надобность.

Зарплата оперного певчего находилась на уровне 300 рублей за месяц. Правда, работа в театре требовала и колоссальных расходов – костюмы, парики, выезды, посещение модных домов… У артиста могло хватить денег на покупку пяти-десяти обычных крепостных, но они чаще выбирали хороших швей или парикмахеров. А их услуги стоили недешево. Так что на свой доход оперный певчий мог приобрести максимум двух отличных специалистов.

У коллежского советника в кошельке раз в месяц оказывались примерно 62 рубля. Не разгуляешься. Генерал-полицмейстер получал в 3 раза больше – примерно 187 рублей. И тогда можно было задуматься о покупке крепостного или даже двух. Покупку даже получилось бы отметить – бутылка шампанского стоила примерно рубль восемьдесят.

Лекарь с двадцатью рублями в месяц или священник с его шестнадцатью и вовсе не смогли бы обзавестись слугами. Недорого ценились и услуги штатного переводчика в государственных учреждениях: около 25 рублей в месяц.

А кому-то и не нужно было приобретать крепостных. Их дарили тысячами с «императорского плеча» или получали в наследство.

В журнале «Русская старина», популярном в конце XIX века, однажды были опубликованы воспоминания пожилого крестьянина о «старой жизни», до отмены крепостного права. Как раз о том, как велась торговля:

«Наша барыня отберет парней да девок человек тридцать… посажаем их на тройки… да повезем на ярмарку торговать… Сделаем на ярмарке палатку да продаем их. Больше всего покупали армяне… Каждый год мы возили. Уж сколько вою бывало на селе, когда барыня начинает собираться в Урюпино».

Сколько крестьянских слез было пролито при разлучении семьи – не счесть. Несколько раз издавались императорские указы о запрете продажи людей поодиночке, но делать это не переставали. Вот и в монологе Чацкого в грибоедовском «Горе от ума» есть такие строки:

Или вон тот еще, который для затей

На крепостной балет согнал

на многих фурах

От матерей, отцов отторженных

детей?!

Сам погружен умом в зефирах

и в амурах,

Заставил всю Москву дивиться их красе!

Но должников не согласил к отсрочке:

Амуры и Зефиры все

Распроданы поодиночке!

Продавать крепостных «в розницу» действительно чаще начинали не от хорошей жизни. Многие дворяне любили играть, другие тратили невероятные средства на поддержание роскошного образа жизни, третьи пускали свои состояния по ветру ради красивых актрис или собственного хобби. Разорение некогда больших домов не было удивительным ни в XVIII, ни в XIX веке. И тогда, чтобы удовлетворить кредиторов, распродавали имущество. В том числе и крепостных. Поскольку редко кому требовались работники сразу по сотне-другой, продажа по одному была перспективнее.

Ужасающую картину такого торга «поодиночке» можно увидеть в «Путешествии из Петербурга в Москву», в главе «Медное»:

«На дешевое охотников всегда много… Стоят неподвижны на продажу осужденные.

Старик в 75 лет, опершись на вязовой дубинке, жаждет угадать, кому судьба его отдаст в руки, кто закроет его глаза. С отцом господина своего он был в Крымском походе, при фельдмаршале Минихе… он раненого своего господина унес на плечах из строю. Возвратясь домой, был дядькою своего молодого барина. В младенчестве он спас его от утопления, бросаясь за ним в реку, куда сей упал…

Старуха 80 лет, жена его, была кормилицею матери своего молодого барина; была его нянькою… Никогда не лгала, а если иногда им досадила, то разве своим праводушием.

Женщина лет в 40, вдова, кормилица своего барина… В жилах его льется ее кровь. Она ему вторая мать…

Молодица 18 лет, дочь ее и внучка стариков. Зверь лютый, чудовище, изверг! Посмотри на нее, посмотри на румяные ее ланиты, на слезы, льющиеся из ее прелестных очей. Не ты ли, не возмогши прельщением и обещанием уловить ее невинности… наконец употребил обман, обвенчав ее за спутника твоих мерзостей, и в виде его насладился веселием, которого она делить с тобой гнушалася. Она узнала обман твой. Венчанный с ней не коснулся более ее ложа, и ты, лишен став твоей утехи, употребил насилие… Она держит младенца, плачевный плод обмана… Она боится, чтобы не попасть в руки ему подобного».

Александра Смирнова-Россет, известная светская дама XIX века, писала в своих дневниках о совершенно реальной истории, случившейся в царствование Александра I: одна фрейлина императрицы, едва закончив Смольный институт, нуждалась в горничной. Отец немедленно отправился на рынок и приобрел девушку за 7 рублей. Об этом событии фрейлина рассказала Марии Федоровне, матери императора. Ну а та, очень рассердившись, передала сыну. Якобы после этого Александр I и задумался о запрете распродавать семьи, разлучая их.

На юго-восточных окраинах империи семьи нередко разлучали в среде однодворцев. Так называли целое сословие землевладельцев, которые жили у границ и занимались, помимо прочего, охраной рубежей. Об однодворцах впервые упомянули в указе 1719 года. Дескать, служилые люди низших разрядов.

Им позволяли иметь собственных крестьян и землю, но жили они куда проще, чем помещики средней полосы. Работали все вместе: и хозяин, и его люди. Редко заводили большие дома и какой-то особенный уклад, с претензией на столичный. На это у однодворцев просто не было средств. А когда денег не хватало, то не гнушались и выставить на продажу одного-двух работников.

«Поступают с ними варварски, – писал Николай Алексеевич Тучков в «Вестнике Европы», – заставляют работать очень много… делят их бесчеловечно – одному достается дед, другому сын, третьему внук. Продают и покупают их поодиночке… Но господские крестьяне думают, что служить однодворцу лучше, ибо видят, что… вместе с ними обедает и совершенно им равен».

Впрочем, равенство на том и заканчивалось. Однодворец мог распорядиться судьбой своего слуги, а тот – ничего не был волен возразить.

Савва Текели, сербский эмигрант, переселившийся в Россию при Екатерине II, был очень удивлен таким порядкам. Однажды, оказавшись в Туле, он увидел на площади молодых девушек, которые стояли в сторонке и были нарядно одеты, словно для праздника. Поинтересовавшись, что они собираются делать, Текели получил ответ: эти молодые особы выставлены на продажу. «Неужели люди продаются, словно скот?» – задал вопрос серб. И ему утвердительно ответили: да, разумеется. Никто не видит ничего странного в том, чтобы продать чью-то дочь или сына, жену без мужа или сестру.

Но несмотря на свое возмущение русским порядком, Савва Текели впоследствии и сам стал владельцем крепостных. Он поступил на русскую службу, и поскольку приехавшие с ним слуги были венграми, должен был отпустить их обратно, на родину. Чтобы восполнить образовавшийся пробел, серб выбрал двух крепких парней, которые отныне повсюду сопровождали его.

В записках австро-венгерского серба Текели есть много интересных моментов. Он изучал крепостное право особенно внимательно, поскольку с таким явлением ему прежде сталкиваться не приходилось.

«Бывают негодяи, – писал он, – которые отпускают красивых девиц в Москву и в Петербург, зарабатывать нечестным трудом деньги с условием, чтобы те платили своему господину по 100 или по 200 рублей в год, и тогда могут свободно заниматься своим ремеслом, чему я не верил; но один майор познакомил меня с такою, и когда я сказал ей: «Слышу, что ты крепостная, хочу тебя купить и увезти с собою», тогда она стала плакать и просить, чтобы я не покупал ее, и готова была отдать все, чтобы ее не брали из Петербурга; она сказывала, что платит своему господину 10 рублей, но и господин потратился на нее, научивши музыке, шитью и другим занятиям».

Но на этом удивительные открытия Саввы Текели не закончились. В Курске, куда он тоже приезжал, серб нанял извозчика: парнишку двенадцати лет. Юный «кучер» и пассажир разговорились в дороге, и эмигрант с изумлением узнал, что мальчишка уже женат, причем на сорокалетней женщине.

«Как же так?» – задал вопрос Савва.

Извозчик спокойно пояснил, что его рано женили на взрослой крестьянке, старше в несколько раз. Сам он занимается извозом, а Агафья живет в доме с его отцом и уже прижила от него двоих детей. А когда парнишка повзрослеет, то женит старшего сына точно таким же образом: на старшей и работящей. И тогда придет его очередь жить со снохой. Традиция, однако.

Выяснив для себя тот необычный факт, что в русской глубинке двенадцатилетний подросток женат на зрелой женщине, серб Савва Текели узнал про такое явление, как «снохачество». В разных российских губерниях и в разное время бывало такое: когда свекр жил с собственной снохой, словно с женой.

Глава 8. Снохачи

– Ишь отец-то у тебя, как обнимает Марьку-то! Ну и дьяволы же! Ни стыда, ни совести! И чего ты, Митрий, не уйдешь куда от них, чертей поганых?.. Эх ты, тюря! – дразнится Сергей и хохочет. – Дела! – продолжает он, подзадориваемый апатией Митрия. – Ну и старик – черт! Женил сына, отбил сноху и – прав! Старый галман! Как же это, брат ты мой, а?

М. Горький. «На плотах»

В 1888 году знаменитый русский художник Владимир Егорович Маковский закончил картину «Свекр». На ней – сценка из крестьянской жизни. Бедный дом, на переднем плане двое – молодая женщина стоит, сложив руки, и слушает свекра, стоящего позади нее, нестарого еще мужчину с бородой. Взгляд его обращен на сноху, а в дверях замер сын. Он вошел явно не вовремя. Не про колодезную воду ведется разговор между родственниками, несмотря на пустые ведра у ног молодухи. Свекр убеждает девицу вступить с ним в связь, сманивает, обещает что-то. Это и есть то самое снохачество.

Серб Савва Текели писал об отношениях свекра и снохи в 1788 году, за сто лет до Маковского. Значит, в этом вопросе мало что изменилось. Максим Горький опубликовал «На плотах» в 1895 году, в «Самарской газете». А восемь лет спустя в Тамбовской губернии судили Филимона Волкова, крестьянина средней руки. Много месяцев он работал в городе, затем вернулся домой и узнал от доброжелательных соседей, что жена его замечена в отношениях со свекром. Не успев дойти до родного двора, Филимон кипел от злости. А переступив порог, сразу увидел люльку. В колыбели лежал его собственный брат, рожденный его же супругой.

От гнева крестьянин схватил, что попалось под руку. Жену бил жестоко, рьяно, не обращая внимания на ее крики и кровь, брызнувшую на чистые половицы. Успокоился, только когда Марфа затихла. А когда наклонился к ней – уже не дышала.

Те же самые соседи прибежали на шум, сами скрутили Филимона и посадили в его же подвал. А затем его забрали и отдали под суд. И все из-за снохачества.

Историй, подобной этой, в России знавали немало. Снохи сожительствовали с отцами своих мужей и в Тамбовской, и в Ярославской, и в Курской губернии. Мальцов специально женили на возрастных, старше их самих, чтобы в дом пришла новая рабочая сила. Какая помощь от юной девушки? За курами следить да огород полоть и собственная дочка может…

Первой причиной, по которой в дом брали взрослую сноху, – бедность. Нужны были еще одни руки, чтобы помогать, зарабатывать и легче было тянуть лямку непростой жизни. До 1830 года, когда император Николай I принял соответствующий указ, венчать разрешали с тринадцати лет. Семьи часто были рады сбыть с рук лишний рот, да кому нужна такая юная невестка? А вот к двадцати ближе, когда созрела во всех отношениях, тогда – милости просим. Засылали сватов за полночь, чтоб нечистую силу обмануть, да сговаривались.

Подросток и готовая баба – явно не муж и жена. Венчались, жили под одной крышей, но до любовного обхождения не доходило. А тут свекр. Годам к тридцати пяти – сорока, вполне себе молод. А если еще добр, услужлив, то дальнейшее развитие событий легко предсказать. Часто свекр был вдов (бабий век в прошлом был недолог, в родах умирали очень многие) или давно не жил с усталой располневшей женой. Пройти мимо здоровой сильной женщины было очень непросто.

Такие отношения иногда называли «бабья повинность», намекая на то, что сноха редко шла в постель свекра по доброй воле. Доля правды в этом есть. Сноха в мужнином доме всегда попадала в ранг самых бесправных существ: ей поручали самую грязную и неблагодарную работу, кормили хуже (самые хорошие куски доставались хозяину и сыновьям), вставать заставляли раньше других. У снохи почти не было шанса отказать похотливому мужчине, если он склонял ее к сожительству. А кому пожалуешься? Собственная семья редко реагировала, для нее замужняя дочь – что отрезанный ломоть. Свекровь, если она была, или закрывала на все глаза, или сама бы первая осудила молодуху.

Да и мужу высказать наболевшее не всегда бы получилось. Если пошла за подростка, которого еще за взрослого в семье не считали, то он мог отреагировать как тот же двенадцатилетний извозчик. Дескать, все в порядке, он знал, что так будет. Бывало, что муж находился на заработках, далеко. Когда еще приедет и разберется? А свекр здесь, под боком, и против него сказать что-то очень трудно.

Эх, не спится по ночам

Нашим дедам-снохачам,

Растуды их всех туды —

Оторвать бы им уды! —

весело распевали частушки в деревне. Да только истории со снохачеством порой заканчивались, как у Филимона Волкова. Убивали жен, убивали отцов, даже малолетних детей, прижитых в союзе со свекром. Деревенская мораль была сложной, часто двойной. С одной стороны – нужно уважать родителей мужа и слушаться их, с другой – за жизнь со свекром молодуху осуждали. Вот и в рассказе «Батька» Алексея Писемского[40], написанном в 1862 году, оценка явно не в пользу женщины:

– Глупости разные у себя в семействе заводил… – отвечал он с расстановкой. – Младшая-то сношенька попалась женщина честная, не захотела этого.

– Да как же они это делают?

– Да кто ж им может в том воспрепятствовать! Батько – родитель…

В селе Муравене, в полутора верстах от имения этнографа Ольги Семеновой-Тян-Шанской, был случай, когда разозленный муж убил оглоблей своего отца. Жену прикончил тоже – обмотал волосы вокруг руки и ударял о порог, пока не испустила дух. Впоследствии этот эпизод Семенова-Тан-Шанская описала в своей книге.

Если женщина рожала ребенка во время отлучек мужа, младенца могла убить и сама. Та же Семенова-Тян-Шанская упоминала, что в Муравене каждый год находили одного-двух младенцев. Чаще их душили или топили, привязав камень. Одну такую детоубийцу вычислили случайно – от жары пруд, в который она бросила ребенка, обмелел, и тело нашли. В Калужской губернии крестьянка Матрена новорожденного оставила на холоде – «остудиться». Замерз малыш, и об этом узнали по признанию самой Матрены. Причина ее поступка была та же: боялась, что муж изобьет, проведав об измене. А как поступить с младенцем, посоветовал ей… свекор.

Сманивали молоденькую сноху и подарками. Платок, бусы или обещание купить что-то – этого было иногда достаточно. «Прижила ребенка за десяток яблок», – признавалась одна из крестьянок.

Предотвратить возможную драму из-за рождения незаконного ребенка у Авдотьи Чупятовой помог декабрист Михаил Нарышкин. В 1830 году он и его жена, фрейлина Елизавета Коновницына, решили взять у Авдотьи на воспитание ее дочку, Ульяну. Малышке шел седьмой месяц, а ее официальный отец на тот момент почти два года как находился вдали от Нерчинского округа. Узнав, что муж вот-вот вернется, Авдотья обмерла от страха, но Нарышкины ее спасли. У них самих с детьми не получилось, единственная дочь Наталья умерла за 4 года до этого. Ульяна больше никогда не видела родную мать: спустя два года Нарышкиных перевели в Курган, затем приемного отца отправили на Кавказ, а в 1855-м декабрист получил прощение и начал подолгу жить за границей. «Плод тайной страсти» крестьянки Авдотьи выучилась, превратилась в настоящую барышню, впоследствии вышла замуж и родила в браке четверых детей.

«Нигде, кажется, кроме России, – говорил В. Д. Набоков, – нет… чтобы один вид кровосмешения приобрел характер почти нормального бытового явления, получив соответствующее техническое название – снохачество».

Однако Набоков был не совсем прав. Жен или невест у своих сыновей отбирали даже короли. Генрих II Плантагенет, правивший в Англии с 1154 по 1189 год, открыто жил с нареченной своего сына Ричарда. Девушку звали Адель (в других источниках упоминается имя Агнесса), и она была сестрой французского короля. По обычаям XII века, молодую особу поселили в доме будущего мужа, когда она была совсем юной. Взрослея, она приглянулась английскому королю и противостоять его ухаживаниям не смогла. Когда Генриха II не стало, новый государь – тот самый Ричард – не пожелал взять в жены любовницу отца.

А французский король Филипп VI, первый из рода Валуа на троне, так впечатлился красотой юной Бланки Наваррской, предназначенной его сыну, что взял девушку в жены. Невеста стала мачехой, но продлилась эта неловкая ситуация совсем недолго: король умер спустя несколько месяцев, и на престол взошел Иоанн II. А Бланка, совсем молодая и цветущая, навеки надела вдовьи одежды…

Если сноха не желала вступать со свекром в предосудительную связь, вариантов для нее было немного. Разводы в крестьянской среде были редкостью, а просто уйти из дома мужа тоже не всегда получалось. В Саратовской губернии, в середине XIX века, сбежала от невыносимых условий замужняя Наталья. За это волостной суд приговорил ее к аресту сроком на 7 дней и предписал ее отцу уплатить штраф – 3 рубля. Поощрять беглянку не разрешалось. Больше повезло Анне Петровой из Ярославской губернии. В 1843 году она не только потихоньку покинула мужнин дом, но еще и умудрилась добиться «увольнения из замужества». С такой необычной просьбой обратился к управляющему Нарышкиных ее отец. Объяснил прошение так: дочь захворала, плохо видит, помогать семье своего супруга не может. Управляющий разрешил Анне не возвращаться к мужу, но ее дальнейшая судьба неизвестна.

Часто в крестьянских семьях жили несколькими поколениями под одной крышей. Николай Лесков называл и это в качестве одной из причин снохачества. В «Житие одной бабы» есть такие слова:

«У нас в Гостомле есть много народу, что от тесноты в избах целую зиму спят по чуланам да по пунькам… Тут и старики, тут и муж с женой… Все это на виду и на слуху. А куда денешься-то? Тут оно и снохачество это у нас заводится».

Но часто случалось, что и не знал никто толком, что творится за чужими дверями. Сор из избы было не принято выносить. Жаловаться соседям оказывалось бессмысленно (у них свои снохачи водились). Уехал муж из дому на заработки (или забрили в солдаты), свекровь – молчит, младшие в семье еще малы, да и возможностей незаметно предаться греху всегда хватало. И сеновал имелся во дворе, и снопы в поле, и телеги. Или просто дожидались, когда все уснут, да уединялись.

Пользоваться снохой в том случае считалось незазорным, если муж оставлял ее вдовой. Нередко после этого женщина жила под одной крышей с семьей супруга, не возвращалась к своим. Особенно если у нее уже были собственные дети. Тогда в деревне могли подшучивать, но осуждать уже не смели. Раз вдова – то имеет право на свою жизнь.

Сокращению случаев снохачества отчасти помогла отмена крепостного права. Имея возможность покинуть насиженные места, получить надел земли в собственность или устроиться на работу в городе, люди стали жить не так кучно.

Глава 9

Кто есть кто в поместье?

Отгремели балы и приемы, закончилось представление дебютанток, императорская семья уехала на лето из Петербурга, и помещик приезжает в свои загородные угодья. Он планирует провести там несколько месяцев, принять гостей, проверить, как идут дела, и подготовиться к следующему столичному сезону. Кто же встречает его в поместье? Разумеется, дворня. А была ли иерархия среди крепостных? Оказывается, была!

После хозяина дома и его домочадцев главным в особняке считался дворецкий. Именно он должен был встретить хозяина у крыльца, получить первые распоряжения и проследить за их исполнением. Дворецкий был лицом дома, а потому его хорошо одевали, выбирали из числа не только преданных, но и видных слуг, и в отсутствие барина и управляющего именно он становился «главным на хозяйстве». Он же был проводником пожеланий хозяина, и к нему глава семьи обращался с самыми важными поручениями. От дворецкого требовали, чтобы он поддерживал дисциплину в доме. Например, так:

«За дворней надобно следить, не допускать пьянства и лености. Каковой будет застигнут за праздностью в неурочный час, пусть будет наказан. Каждый день поутру следует отдавать распоряжения и вечером следить за готовностью дел. Не пропускать день молитвы и исповеди, како подобает христианину».

Дворецкий мог распоряжаться дворней по своему усмотрению. А дворней называли крепостных, которые занимались домом и двором. Это могли быть горничные и лакеи, грумы и дворники, швеи, садовники и домашние актеры. В зависимости от того, насколько просторным оказывался барский дом, дворня могла обитать в отдельном его крыле или во флигеле (иногда даже в нескольких). В усадьбах победнее дворовые жили в обычных избах, ничем не отличавшихся от крестьянских, но расположенных ближе к господскому особняку.

Многое зависело от распорядка каждого конкретного дома. В некоторых поместьях господа устанавливали диковинные обычаи: называли всех слуг на античный манер, шили девушкам туники и предпочитали обедать поздно вечером, и очень обильно. У князя Григория Голицына в подмосковном поместье был собственный двор наподобие императорского. Своим дворовым Голицын давал громкие «звания»: гофмаршал, фрейлина, камер-юнкер. Большая толстая Анфиса звалась у него статс-дамой. Чтобы придворные выглядели как следует, князь обращался с просьбой к родственникам – пусть пришлют свое поношенное платье. И щеголяли голицынские камер-фрау и церемониймейстеры в потертом бархате и позументах. «Он один из замечательнейших самодуров своего времени», – со смехом отзывался о князе драматург граф Владимир Соллогуб.

В других поместьях придерживались европейского порядка: завтрак, обед, ужин, чай или кофе среди дня, обычные имена и никаких особенностей в нарядах дворни. Но все равно слуги в доме обычно вставали раньше, чтобы растопить камины, приготовить еду и быть полностью готовыми явиться по первому зову хозяев. А позвать могли и среди ночи. Княгиня Александра Вяземская, например, предпочитала вставать в два часа дня, а ложилась никак не раньше четырех часов утра. Ее «утренний» чай подавали в то время, когда другие пили вечерний, а ужинать она собиралась около полуночи. Совершенно ночной образ жизни вела княгиня Авдотья Голицына, прозванная в Петербурге «княгиней полуночи». Несчастливая в браке – она вышла замуж по приказу императора Павла I, которому нравилось устраивать личную жизнь своих подданных, – Авдотья Ивановна не смогла добиться от мужа развода. После нескольких громких романов и путешествий по Европе княгиня поселилась в Петербурге, где стала хозяйкой модного салона. Однако принимали у Голицыной только ночью. Гадалка Мария Ленорман предсказала Авдотье смерть среди ночи. Тогда княгиня решила бодрствовать после заката и отсыпаться днем. Эту причуду общество ей с легкостью прощало, поскольку Голицына была радушной хозяйкой и известной красавицей. Пушкин написал три стихотворения, обращенных к Голицыной:

Я говорил: в отечестве моем

Где верный ум, где гений мы найдем?

Где гражданин с душою благородной,

Возвышенной и пламенно свободной?

Где женщина – не с хладной красотой,

Но с пламенной, пленительной, живой?

Где разговор найду непринужденный,

Блистательный, веселый, просвещенный?

С кем можно быть не хладным, не пустым?

Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Голицыну увидел

И примирен с отечеством моим.

Поскольку княгиня Авдотья Ивановна ложилась спать под утро, то и слугам поневоле приходилось поступать так же. Убрав бокалы и пустые тарелки после очередного приема, позевывая, они разбредались по своим комнатам к восьми-девяти часам утра.

Но хватало и ленивых господ, и нерасторопных слуг. Не каждый дом было приятно посещать. У графов Каменских на Смоленском бульваре в Москве в начале XIX века современники отмечали:

«Хаос, беспорядок и грязь… прислуга оборванная… ничего не делала; в прихожей около двух десятков лакеев сидели и вязали чулки, ожидая приказания графа».

Горничными становились незамужние девушки, молодые и расторопные. Их обязанности заключались не только в том, чтобы привести в порядок «горницы», но и проследить за господским платьем, нужна ли ему починка или стирка. У горничных могли появиться и другие обязанности – отнести письмо, сообщить что-то на словах. Правда, для «подай-принеси» обычно использовали сенных девушек, постоянно находившихся в сенях в ожидании нового задания. В господскую гостиную или другие покои доступа у них не было, называли их обычно просто «девки», и в отличие от респектабельных горничных сенные часто бегали босиком.

За усердную службу барыня могла наградить особенно трудолюбивую девушку новым платьем или лентой, взять с собой за границу, выделить приданое, если та собралась замуж, или выступить крестной ее ребенка. По старинной традиции крестная обязательно дарила что-то «на зубик» своему восприемнику, поэтому, если помещица соглашалась сыграть такую роль, это было и почетно, и выгодно. А работавшие в поле или на заводах реже общались со своими господами, а потому для них особые милости выпадали не так часто.

Попасть в дворовые мечтали многие крестьяне. У барина под боком всегда был шанс «ухватить кусок пожирнее», добиться какой-нибудь радости для себя, а то и воли. Поэтому нередко старались, чтобы миловидная дочка или сын попались на глаза хозяевам. Авось возьмут в услужение да заберут в Петербург? А там, глядишь, и судьба устроится лучше, чем в захолустье.

Но с точностью до наоборот поступали в том случае, если барин проявлял чудеса самодурства или излишнюю жестокость. Грибоедов не зря написал: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». От любви барина до ненависти иногда хватало маленького шажка. Салтычиха была не единственной, кто порол своих слуг…

У дворни было еще одно преимущество перед остальными: они обедали в людской и часто тем, что оставалось с барского стола. После балов и приемов дворовые могли полакомиться даже деликатесами. Крестьянский стол был совсем иным, и далеко не сытным. Кстати, и наряды для домашних слуг старались шить из хороших тканей, по моде. Иная дворовая девушка могла выглядеть не хуже, чем барышня. Кстати, это обращение – «барышня» – было приемлемо только из уст служанки. В этом слове звучала подчиненная нотка. Ни одна княжна или графиня не сказала бы про другую девушку знатного рода – «барышня». Так говорили исключительно слуги, дворовые, крепостные.

Слуги в доме иногда носили форму, ливрею (например, у Юсуповых завели форму вишневого цвета с серебряной вышивкой). У некоторых были особые нашивки с гербами хозяев, другие отличались от прочих слуг цветом одежды. Иногда достаточно было взгляда, чтобы определить, какому дому служит тот или иной лакей. Считалось правильным брить бороды для домашних слуг, в то время как крестьяне часто ходили с длинными волосами и не менее длинными бородами.

Екатерина Вильмонт, близкая подруга русской княгини Екатерины Дашковой, описывала, как выглядит кучер, который встречал ее в Кронштадте:

«Кучер был с длинной бородой, подпоясан странным длинным кушаком, в верхнем платье, собранном на талии в складки (вот не сойти мне с места!), как нижняя юбка».

Эти записи Вильмонт сделала в августе 1805 года. Сопровождала ее горничная Элеонора, для которой все было в диковинку (у Вильмонт уже был опыт пребывания в России), и больше всего молоденькую ирландку впечатлил внешний вид женщин-крестьянок:

«Ну почему они не одеваются по-христиански? Противно смотреть на эти существа в синих, желтых и зеленых нижних юбках с золотым шитьем, с болтающимися в ушах серьгами и рукавами сорочек, похожих на мужские рубашки. Стыдно глядеть, как они подражают благородным дамам. Лучше бы они умылись и не разводили блох, которые того и гляди перепрыгнут с них на тебя».

Горничная Екатерины Вильмонт ошибалась в том, что приняла крестьянские наряды за подражание «благородным дамам». Пестрые платья ярких расцветок, с вышивкой и рубашками, рукава которых были видны, составляли вполне традиционный костюм. В глухих селеньях знатную женщину могли вообще никогда не видеть – не каждая хозяйка усадьбы появлялась в ней. Какое уж тут подражание!

А вот на кого старались быть похожими, так это на приезжих гувернанток-француженок. Они носили черные платья с белыми отложными воротничками и получали в разы больше, чем русские учительницы. Вскоре и местные гувернантки переняли эту униформу.

Люди творческих профессий, да еще из числа крепостных, могли одеваться совсем по-разному. Художникам не возбранялись свободные блузы, актрисы щеголяли в шелковых платьях. Дети крепостных, взятые в барский дом, донашивали одежду барчуков. Впрочем, если барыня особенно благоволила к такому ребенку, он мог выглядеть в точности, как ее законный отпрыск.

Прислугу в целом называли «люди». Дворовые старались не смешиваться с крестьянами и редко вступали с ними в брак. Чаще происходило так: крестьяне женились на своих же, дворовые выбирали пару среди ровни. Но для любого союза требовалось позволение хозяина.

Герцен писал, что «разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями», но это не совсем соответствовало истине. Столичные аристократы или знать из крупных городов имела возможность получать хорошее образование, часто продолжала его за границей, и для обучения детей в России нанимала учителей-иностранцев. А вот в небольших местечках и городках ситуация и правда была очень похожей на ту, что описал Герцен. В маленьких поместьях, где насчитывалось по сотне крепостных душ, хозяева редко выезжали «на сезон». Это были небогатые дворяне, не представленные ко двору и в редком случае обучавшиеся чему-то кроме чтения и письма. Заурядные и малоинтересные, они могли выписывать книги, но чаще для интерьера, нежели для вдумчивого чтения. Их больше занимали бытовые вопросы, огороды и охота, и уклад их жизни действительно напоминал крестьянский.

Любопытна в этом смысле картина русского художника Василия Максимова «Все в прошлом». На переднем плане – сидят две старушки. Одна дремлет в кресле, другая занята рукодельем. Можно подумать, что «в прошлом» в данном случае имеет буквальное значение. Осень жизни, позади веселье, балы, кавалеры… Но стоит приглядеться к заднему плану, как видно еще кое-что. Заколоченный барский дом. Это он – в прошлом. Была, очевидно, когда-то богатая семья, да разорилась. И старушка заканчивает свой век с единственной оставшейся служанкой, которая для нее и повариха, и швея, и горничная. Обе они в этот момент равны. Древняя старушка в кресле, как обычная крестьянка, сидит на улице, и старый пес у ее ног.

У разорившихся дворян выбор был невелик. Или продавать крохи оставшегося имущества и подаваться на службу, или вести скромное хозяйство, как их предки, еще не добившиеся титулов и званий. Иногда у них оставались всего несколько слуг, которых нельзя было никому продать по причине возраста или отпустить на свободу – из-за того же. Вспомним старика Фирса из чеховского «Вишневого сада». В почти девяностолетнем возрасте он по-прежнему служит своей барыне Раневской по старинке, хотя уже давно мог уйти на свободу.

«Живу давно. Меня женить собирались, а вашего папаши еще на свете не было… А воля вышла, я уже старшим камердинером был. Тогда я не согласился на волю, остался при господах».

Домашние слуги чувствовали свое превосходство над остальными. Любопытно провести параллель с романом Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Там тоже рабы семьи О’Хара четко проводят границу в исполнении своих обязанностей. Когда их владелица, Скарлетт, требует от всех отправляться и собирать хлопок, слуги из дома выражают явное недовольство. Они привыкли совсем к другому обращению! «Мы домашние рабы», – жалуется Порк. Он не готов трудиться под палящим солнцем, потому что ездил на запятках экипажа. А что жизнь переменилась – так это забота господ. Рабам это совершенно не интересно…

Дворовые крепостные, или дворня, – частые персонажи книг русских классических авторов. «Дворня всякого помещика, самого мелкопоместного, есть в малом виде образчик того, что делается в большом… размере. Домашняя челядь всегда и везде сметлива: она старается вызнать склонности, слабости и… странности своего господина, умеет льстить им и чрез это подбиться в доверие и милость. Так было и в доме Максима Кирилловича Нешпеты. После старого капрала, ближний двор его составляли хлопцы, или псари, и пользовались особым расположением своего пана… Каждый из них, наперерыв между другими, старался прислуживаться своему господину, угодничать любимому коньку его». (Орест Сомов, «Сказки о кладах», 1829 г.)

Эти качества, описанные Сомовым, – умение подольститься, оказаться нужными в любой момент, сказать верное словцо и в точности уловить настроение хозяина, – были, разумеется, не у каждого дворового человека. Но зависимость от барина многих заставляла проявлять чрезмерное усердие. «Служить бы рад, прислуживаться тошно», – утверждал Чацкий. Но персонаж комедии «Горе от ума» был свободным человеком, а вот в положении крепостного он вряд ли смог бы проявлять излишнюю самоуверенность.

Впрочем, и такие ситуации бывали. Крепкие узы, связывавшие крепостных и хозяев, иногда становились почти родственными. Я уже привела в пример случаи браков между помещиками и дворовыми, но иногда устанавливались и другие отношения: отец – сын, мать – дочь. У Всеволода Крестовского в «Петербургских трущобах» есть амбициозная героиня, Наташа. Воспитанная в барском доме, словно родная дочь хозяина, она не желает вспоминать о своем истинном статусе:

«У экономки была дочка, которую барин очень любил… баловал, рядил в шелк и бархат, выписывал для нее старушку гувернантку французского происхождения, учил танцевать и играть на фортепиано… Эта-то экономкина дочка и была Наташа. Она с детства еще отличалась капризным, своенравным и настойчивым характером, вертела, как хотела, и барином и дворней – и барин исполнял все ее прихоти, а дворня подобострастно целовала у нее ручки и звала “барышней”».

История закончилась печально и для самой Наташи, и для тех, кто напомнил ей о положении вещей. Барин умер, о завещании не позаботился, и поместье со всем содержимым перешло властной княгине Чечевинской. Строптивую «девку» она терпеть не стала, отправила работать наравне с остальными. Разом лишившись всего, что имела, крепостная приложила немало усилий, чтобы вырваться из своего круга, да еще и поспособствовала падению своей же госпожи, княжны Анны Чечевинской. Из обитательницы дворца девушка превратилась в проститутку с грубым именем Чуха. Наташа выбралась из крепостного положения, но возмездие ее все-таки настигло. По этой книге впоследствии был снят сериал «Петербургские тайны».

Число дворовых всегда было очень разным. У бабушки фрейлины Смирновой-Россет имелось только 7 дворовых, включая мальчика Сидорко, который прислуживал за столом, а когда барыня выезжала, переодевался в форейтора. А у графа Алексея Орлова насчитывали 370 человек домашних слуг, у баронов Строгановых – почти 600, и у графа Разумовского насчитывалось девятьсот человек дворни.

Знать каждого в лицо и по имени было вовсе не обязательно (Орлов, конечно же, не мог запомнить имена всех трехсот семидесяти дворовых, да и не стремился к этому), но управляющий поместьем должен был вникать во все малейшие нюансы.

Если дом был большой, штат прислуги мог включать в себя представителей таких «профессий», как кондитер, мороженщик, пекарь. В других поместьях обязанности часто объединяли. Повар с двумя-тремя помощниками вполне мог справиться и с повседневным столом, и с праздничным. А если требовалось, то для организации торжества специально нанимали несколько дополнительных слуг.

Выезд помещика тоже обслуживали разные слуги. Грумы следили за лошадьми, кучеры правили каретой. А еще были форейторы и стремянные – но, конечно, не у всех. В обязанности стремянных входило сопровождать своих господ во время конных поездок. Считалось правильным, если на охоте молодой барин будет не один, а с помощником. Или если дочка хозяина, решившая отправиться на прогулку верхом, возьмет сопровождение. Форейторы сопровождали выезд – они ехали на одной из первых лошадей в упряжке. Чаще всего это были молодые парни или подростки, обучающиеся на кучера.

Из крепостных получались и воспитатели подрастающего поколения – няни, дядьки, кормилицы. Но вопреки распространенному мнению, далеко не всегда барыня отдавала детей «на выкорм». Светские дамы старались как можно скорее прийти в форму и вернуться к своим обязанностям при дворе и поэтому нанимали кормилиц. Но остальные справлялись сами, как, например, персонаж романа «Анна Каренина» Долли Облонская, невестка Анны:

«Да и вообще, – думала Дарья Александровна, оглянувшись на всю свою жизнь за эти пятнадцать лет замужества, – беременность, тошнота, тупость ума, равнодушие ко всему и, главное, безобразие. Кити, молоденькая, хорошенькая Кити, и та как подурнела, а я беременная делаюсь безобразна, я знаю. Роды, страдания, безобразные страдания, эта последняя минута… потом кормление, эти бессонные ночи, эти боли страшные».

Обычай нанимать кормилиц начал сходить на нет в XIX веке. Все больше появилось высказываний медиков, что матери необходимо делать это самой. Любопытно, что моду задала – правда, несколько раньше – знаменитая герцогиня Девонширская. Историю этой женщины, рассказанной в фильме «Герцогиня», можно считать неполной без упоминания одного интересного момента: однажды, вскоре после рождения ребенка, Джорджиана собиралась на светский раут. Из опочивальни она услышала плач младенца, своей дочери, и решила заглянуть в детскую. Девочка заходилась в крике, в то время как кормилица преспокойно спала поблизости. Взглянув на женщину, нанятую следить за малышкой, герцогиня обнаружила, что та… пьяна.

По счастью для Джорджианы, роды случились за несколько дней до этого момента, и у нее не успело пропасть молоко. Поэтому герцогиня приложила ребенка к груди и принялась кормить его сама. Разумеется, она опоздала к назначенному часу. А когда у нее поинтересовались причиной задержки, прекрасная дама сообщила: она сама кормила ребенка и получила от этого такое удовольствие, что отныне будет делать это единолично!

За герцогиней часто повторяли. Она была модной персоной для своего времени. А вот королева Виктория, современница Долли Облонской, придерживалась другого мнения. Она не кормила детей грудью и не рекомендовала кормление своим дочерям. Правда, Викторию можно понять: она должна была совмещать обязанности главы государства и матери.

Что любопытно, королева ввела моду на белые свадебные платья, она же посодействовала популярности браков по любви, но вот изменить отношение к кормлению детей не могла. А в XIX столетии в Англии уже многие аристократки кормили сами. В России, к слову, тоже. Лев Толстой не зря описал этот момент со своим персонажем. Кормила детей жена Толстого, справлялась сама императрица Александра Федоровна, супруга Николая II. Сохранились дневниковые записи государя:

«Аликс опять провела день во второй комнате, дочка лежала с ней рядом. Была первая проба прикармливания… Окончилось тем, что Аликс очень удачно стала кормить сына кормилицы, а последняя давала молоко Ольге[41]. Пресмешно!»

Няни были нужны, чтобы «освободить руки». Владелица поместья часто оставалась на хозяйстве во время отлучек мужа, и ей нужно было принимать управляющего, решать конфликты между дворней или крестьянами, улаживать имущественные и финансовые вопросы. В столичной среде у хозяйки большого дома было тоже немало обязанностей: помимо посещения двора и его мероприятий, визиты к соседям и важным персонам, устраивание браков старших детей, незамужних родственниц или хороших знакомых. Светские дамы часто выступали благотворительницами и попечительницами разных заведений – от сиротских приютов до больниц, назначали стипендии талантливым студентам и интересовались искусством. На все это уходило время. Крепостные давали своим хозяевам возможность заниматься всеми этими вещами.

«Дядьками» называли воспитателей молодых барчуков. В зависимости от статуса господ, от того, какое положение в будущем они могли занимать, дядькам оставляли присмотр за подопечными, когда тем было от трех до десяти лет. Примерно в три года ребенок считался достаточно взрослым, чтобы уйти из-под опеки самой первой воспитательницы, няни, а в десять его мог ожидать Лицей или отправка за границу. Но не всегда.

Царевич Алексей, жизнь которого оборвалась в 1718 году, был, например, не самым сердобольным родителем. Для своего сына Петра он выбрал двух вечно нетрезвых мамок из Немецкой слободы. С позволения сказать, «воспитательницы» вообще не занимались ребенком, а чтобы он не мешался, подливали ему спиртное. В результате ребенок почти всегда находился в полусонном состоянии.

Когда царевича не стало, Петр I взялся за голову. Он впервые внимательно пригляделся к внуку и увидел необразованного, неопрятного мальчика, который даже не мог нормально разговаривать. Срочно были выбраны новые дядьки – Семен Маврин и Иван Зейкан, но и тогда дело не пошло на лад. Царевич Петр Алексеевич дурно изъяснялся по-русски, путал немецкие слова, и основной его словарный запас составляли ругательства. Воспитателей велели высечь за халатность. А несчастный престолонаследник получил более пристойных педагогов только после смерти своего главного конкурента – Шишечки. Из Петра вылепили императора, но оставался он им совсем недолго. Молодой человек не успел ни насладиться семейным счастьем, ни завести своих наследников.

В ином доме дядька мог быть одновременно воспитателем отца, а затем – сына. Пожизненная служба в богатой усадьбе хорошо оплачивалась: граф Шереметев отписал в завещании дядьке своего сына (от уже упомянутой Прасковьи Жемчуговой) почти 40 тысяч рублей.

Иные дядьки оставались рядом с барчуками и по достижении ими возраста взрослых мужчин. Петр Гринев, персонаж «Капитанской дочки», в повести представлен семнадцатилетним юношей. Такие уже выходили из-под опеки дядек, но верный Савелич все равно остается при Гриневе. Более того, он беспокоится о нем, как о собственном сыне, и готов дать жесткую отповедь даже самому дерзкому Пугачеву:

«Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня, старика!»

Дядьки присматривали за детьми, могли обучать их охоте и рыбалке, верховой езде, простым вещам в бытовом обиходе, изредка – грамоте. Для изучения наук, языков и этикета приглашали учителей извне, крепостных для этой цели обычно не использовали. Помещик Лобанов рассказывал в письме своему другу, как дядька учил его ставить силки на кроликов и как с его помощью он первый раз в жизни зарядил ружье.

Охота вообще была одним из популярных способов провести досуг. У многих землевладельцев были целые угодья, отведенные как раз под охоту. Заядлой охотницей была, например, цесаревна Елизавета Петровна – впоследствии императрица. Известно, что именно на охоте весной 1729 года она встретила свою первую по-настоящему большую любовь, Алексея Шубина. Но… двумя годами позже молодого человека арестовали по приказу Анны Иоанновны и отправили на Камчатку. Все было сделано, чтобы цесаревна забыла о своем «сердечном друге», но этого не произошло. Став императрицей, Елизавета отыскала Шубина, вернула его в Петербург и осыпала дарами. Былых чувств и отношений между ними не было, но «дщерь Петрова» хотя бы исправила несправедливость в отношении своего прежнего фаворита.

Псовая охота требовала целого штата специально обученных крепостных. Держали псарей, ловчих, егерей. В обязанности псарей было следить за собаками, ловчие помогали загонять зверя в лесу или в поле, а егеря выслеживали добычу и «готовили» всю охоту. Из Европы пришла униформа для охотников – красные кафтаны с галунами.

Так отдохнув, продолжают охоту,

Скачут, порскают и травят без счету.

Н. А. Некрасов

Женщины часто принимали участие в охоте наравне с мужчинами, так что Елизавета Петровна не была уникальна в этом. Не прочь потравить зверя была и любовница императора Петра III, Елизавета Воронцова.

Охотничьи радости дорого обходились дворянам: помимо снаряжения следовало содержать лошадей и заводить породистых собак. Стоимость некоторых щенков достигала по несколько тысяч рублей, и за ними тоже «охотились». Не случайно в разговорный обиход надолго вошла фраза «оплатить борзыми щенками» – то есть не деньгами, но ценными дарами. Разумеется, попала охота и в русскую литературу. У Тургенева мы видим целые «Записки охотника», а в «Дубровском» Пушкина фигурирует богач Троекуров:

«Более пятисот гончих и борзых жили в довольстве и тепле, прославляя щедрость Кирилла Петровича на своем собачьем языке. Тут же находился лазарет для больных собак под присмотром штаб-лекаря Тимошки и отделение, где благородные суки ощенились и кормили своих щенят. Кирилла Петрович гордился своим… заведением».

За здоровье дорогих собак переживали не меньше, чем за домочадцев. Страстные охотники выписывали щенков из европейских стран, не отставали от них и просто любители хороших породистых собак. В конце XIX века, например, большим шиком считалось у знати приобрести леонбергера – помесь сенбернара и ньюфаундленда. Большие пушистые псы очень полюбились представителям многих королевских семейств.

А стоимость борзых собак вполне конкурировала с ценой за крепостного. Так, в 1826 году дворовые подали жалобу в Сенат на помещика Льва Измайлова, где помимо прочего упоминали такой факт: барин расстался с четырьмя своими верными слугами, которые работали в доме по тридцать лет, чтобы получить во владение столько же щенков. Это обвинение рассматривали в числе прочих, ведь на Измайлова жаловались и по другому поводу. Но обмен крепостных на собак каким-то нарушением не являлся – собственность барина. Волен поступать, как заблагорассудится!

Генерал Петр Хрисанфович Обольянинов, которого очень ценил император Павел I, был таким страстным собачником, что желавшие подольститься к нему действовали через любимых псов. Достаточно было приласкать генеральскую собаку да рассыпаться в похвалах, чтобы сердце Обольянинова растаяло. В Петербурге со смехом говорили, что домом управляют борзые, а не хозяева.

В лесах, во время охоты, не было у барина большего помощника, чем собственный егерь или ловчий. Часто на такую службу попадали смолоду, и за годы постоянного общения с помещиком устанавливались между ними особенно доверительные отношения. В «Рассказах старого помещика» В. Шомпулева есть такой характерный эпизод – барин совершил ошибку на охоте, упустил дичь, чем очень рассердил своего псаря.

«Гнался с арапельником его псарь… и помещик насилу от него ускакал… Вечером старик… начал перед ним оправдываться за совершенную на охоте ошибку».

То есть извинялся не псарь, что повел себя с помещиком как с равным, а барин – перед своим крепостным! Лишь крепкие дружеские узы могли сделать такое возможным.

Из-за трепетного отношения к барским псам появилась легенда, что крепостных женщин заставляли грудью выкармливать щенков. Информация об этом очень противоречива, и документальных свидетельств нет. В основном такие истории строятся на простом предположении: если помещик мог заставить крепостную сделать что угодно – значит, возможно и такое. Вот и в «Солдатских верстах» К. Г. Еремина есть такие строки в главе «Тростянка»:

«Однажды на облаве попался старый, опытный зверь и порвал деду мясо до костей. Шатаясь от потери крови, добрел Когтярь до своей избенки и увидел дома страшное зрелище: в люльке плакал его годовалый сын, мой будущий отец, а жена, заливаясь слезами, кормила грудью барского щенка. Оказывается, помещик Туркин, запугав ее угрозой согнать семью с земли, заставил, втайне от деда, кормить грудным молоком щенков со своей псарни. Приносил их туда туркинский дворовый…»

Было ли то художественное преувеличение? Или автор располагал настоящими фактами? Книга краеведа Еремина издавалась в 1960 году, и описывал он события далекого прошлого.

Среди дворни была и еще одна особая каста – камердинеры. У них был повод задирать нос перед остальными, ведь они прислуживали барину или его сыновьям, будущим владельцам поместья. Кроме того, хороший камердинер становился своего рода личным другом для помещика. Он должен был помогать ему принимать ванну, бриться, он выбирал одежду в соответствии со вкусом барина и обстоятельствами, камердинер располагал средствами, чтобы оплатить какую-то услугу (вроде доставки почты или найма извозчика).

Крепостному Андрею Соколову, камердинеру Михаила Юрьевича Лермонтова, троюродный брат поэта[42] дал прозвище «кассир», поскольку тот распоряжался всеми деньгами молодого человека. Начинал он с должности дядьки, когда Мишелю (так ласково его называли в семье) исполнилось всего-то два года. С Лермонтовым он прошел огонь и воду, был единственным, кого допускали к поэту во время ареста в 1837 году[43]. А затем с ним же уехал на Кавказ. За преданную службу бабушка Лермонтова впоследствии дала Соколову вольную и даже помогла приписать его к пензенскому мещанству – то есть крепостной сразу перепрыгнул на несколько ступенек вверх по социальной лестнице. А еще строгая Елизавета Алексеевна Арсеньева позволила бывшему камердинеру сохранить у себя несколько вещей на память о погибшем хозяине – ореховую шкатулку, эполеты и вазу.

У князя Дмитрия Владимировича Голицына, который двадцать четыре года исполнял обязанности московского генерал-губернатора, был в услужении камердинер Матвеич. Старик-крепостной имел одну слабость, к выпивке, и частенько оказывался в неподобающем виде. Князь бранился, но дальше этого дело не заходило: Дмитрий Владимирович был не из тех, кто долго помнит обиду. В Москве его почитали за доброту и желание всем помочь. Однажды, устроив у себя бал, князь получил верные сведения, что в одном из экипажей, ожидающих у его ворот, плачут замерзшие дети. Разведать, что и как, генерал-губернатор отправился лично. И все подтвердилось: на самом деле в большой карете дворянки Бартеневой сбились в кучу ее восемь отпрысков. Мать кружилась в танце, а сыновья и дочери ждали ее в экипаже. Голицын знал эту Бартеневу – у нее никогда не было лишней копейки, и она практически жила в своей карете. С утра и до вечера колесила по знакомым, чтобы позавтракать у одних, а пообедать у других. Тогда князь приказал слугам разместить детей в своем доме, накормить и согреть.

Своего старого камердинера лишней работой Голицын не утруждал. А однажды, вернувшись из гостей, обнаружил Матвеича крепко спящим в гостиной. И мертвецки пьяным. Вздохнув, князь перетащил слугу в его комнату, переодел для сна и оставил. А наутро обратился к камердинеру как ни в чем не бывало. Крепостной бросился в ноги к Голицыну с мольбой о прощении. Уверял, что перестанет пить. И как говорили московские кумушки, это обещание сдержал.

Камердинер всегда был очень хорошо осведомлен о личных делах хозяина. Как раз по этой причине любой, кто интересовался обстоятельствами жизни помещика, старался поближе познакомиться с его камердинером. Через этого «комнатного слугу» (так буквально переводится его должность) пытались угождать и льстить, находить удобный случай для каких-то переговоров или дел. У камердинера можно было получить ценнейшие сведения о настроении хозяина, о его взглядах и пристрастиях. Все это использовалось для собственной выгоды. Но хороший камердинер не рисковал своим местом и пускаться в откровения с незнакомцами не рисковал. Обычно этим грешили временные слуги, взятые на замену (прежний камердинер занемог или остался по какой-то причине в поместье барина), или те, кто имел личную обиду на барина.

Конечно, попадались и недобросовестные слуги. Во все времена находились желающие обмануть хозяина. Проще всего это было сделать управляющему, в чьих руках находились финансовые рычаги или отчетность. Среди дворни действовали по мелочи – могли присвоить монету, упавшую на пол, залезть в буфет без ведома, чтобы полакомиться чем-нибудь, соврать про другого слугу, свалить свою вину. Все зависело от характера самого помещика: чем строже и собраннее он был, чем внимательнее относился к делам своего немаленького хозяйства, тем меньше имелось маневров у желающих своровать или кого-то оговорить. Но если владения барина находились в нескольких губерниях, а сам он большую часть времени проводил в Петербурге, в столице, контролировать ситуацию «на местах» было очень непросто. В таких случаях надеяться приходилось только на волю и ум управляющего, что окажется он не плутом, а человеком рачительным и добросовестным.

Порой дворня начинала чувствовать себя свободнее при пожилых хозяевах. Даже у самых зорких со временем притуплялось зрение. Пользовались этим иногда так беззастенчиво, что позволяли себе покрикивать на немощную барыню или открыто игнорировать приказы больного хозяина. Таких случаев было немало, поэтому возрастных родственников старались взять к себе или обеспечить им уход «со стороны». Часто в доме селили компаньона или компаньонку, частную сиделку, иногда иностранку.

А княгине Анне Васильевне Щербатовой, умершей в 1792 году, жаловаться на дворню не приходилось. С возрастом помещица стала суеверной, но вместо того чтобы подтрунивать над ней, все старались ей подыграть. Была у княгини причуда: в первый день каждого месяца, поутру, подслушивать в девичьей, о чем болтают. Щербатова считала, что если девушки говорят добрые слова, то весь месяц пройдет без забот. А коли бранятся – жди печалей. Крепостные знали эту слабость княгини и, едва только слышали ее шаркающие шажки, начинали наперебой хвалить друг друга, говорить только о хорошем, чтобы Анна Васильевна порадовалась.

Если пожилые господа проживали в поместье, то летом к ним часто приезжали дети, уже с собственными отпрысками. «Мы оставляли город в апреле месяце и возвращались туда только в ноябре», – писала графиня Варвара Николаевна Головина. Вообще, молодые семьи очень часто какое-то время проживали с родителями и лишь потом постепенно приобретали собственный дом или снимали квартиру. Например, А. С. Пушкин после свадьбы с Натальей Гончаровой не один раз менял адреса в Москве и в Петербурге. Во дворе их столичного дома, где они поселились в 1831 году, поставили памятник, полученный Натальей в приданое. Я уже писала про скупого дедушку этой красавицы, который с удовольствием выделял деньги на своих фавориток, но не хотел раскошелиться ради внучки.

Иногда главную роль в доме исполнял не дворецкий, а экономка, тоже из числа крепостных. Чаще так получалось в усадьбах, где всем верховодили женщины. Вдовам было проще и удобнее общаться с себе подобными: немолодыми, но понимающими в хозяйстве женщинами. Экономка выступала как правая рука своей хозяйки, могла спорить со слугами и давать им наставления. В некоторых случаях ее влияние было так велико, что помещица словно бы отходила на второй план. Иные экономки умудрялись удачно выйти замуж за своих же хозяев. Например, в 1881 году князь Григорий Волконский женился на Лидии Ваксель, служившей в его доме. Это был ужасающий мезальянс для общества XIX века. Ведь первым браком князь был женат на графине Бенкендорф!

«Народонаселение… состояло из женщин, – вспоминал Николай Селивановский, сын известного в XIX веке типографа. – Первую роль играла Матвеевна… Она смотрела за хозяйством, выдавала муку… Кормила меня, крестила… рассказывала сказки. Бабушка всегда советовалась с нею по хозяйству. Сверх того, в доме было много женщин – кухарка, горничные, их мать, старуха Алена».

Опорой бабушки Лермонтова, например, служила ключница Дарья. Она была замужем за камердинером Михаила Юрьевича, который подолгу находился то в Петербурге, то на Кавказе. Видя, как печалится ключница в разлуке с мужем, Елизавета Алексеевна даже писала внуку: «Скажи Андрею, что он давно к жене не писал… Купи что-нибудь Дарье. Она служит мне с большой привязанностью».

В XVIII веке у знати стало модным заводить иностранных слуг, и часто ими были мавры. Голштинский дворянин Фридрих Берхгольц[44] сделал в ноябре 1724 года запись в своем дневнике: «Недавно молодой Долгорукий… привез себе скорохода и несколько иностранных лакеев, чего здешняя молодежь еще не делала». А в доме князей Цициановых полвека спустя жила «арапка» Зетюльбе, которую купили еще девочкой. Православные хозяева озаботились крещением своей служанки и даже дали ей христианское имя Аксинья Михайловна, но в доме ее так и звали по-прежнему Зетюльбе. По усадьбе она ходила в платье зеленоватого оттенка и вязаной кружевной шапочке. Цициановы любили свою «арапку» и воспитывали ее наравне со своими дочерями, так что девочка научилась и говорить по-французски, читать, писать и отлично танцевать. Правда, со временем дела у князей пошли совсем плохо, и им пришлось расстаться с Зетюльбе. Экзотическая прислужница попала в детскую княгини Кудашевой – ей поручили нянчить малышей.

У известного московского помещика Александра Даниловича Янькова слуга-арап появился после женитьбы в 1745 году. Барин любил роскошь. Он держал на запятках кареты «букет»: так называли слуг, одетых на разный манер. В «букете» был лакей в придворном платье, еще один – в красном камзоле и темнокожий слуга в шароварах и чалме. Для пущей важности экипаж сопровождали скороходы, которым следовало бежать впереди.

Да что там говорить, предок поэта Александра Сергеевича Пушкина – Абрам Петрович Ганнибал – тоже был рабом[45]. Император Петр Великий купил его в Голландии, забавы ради, и затем привез в Петербург. Чернокожий слуга выполнял множество поручений господина, но «перерос» свое лакейство. Выучился, крестился, поступил на военную службу. Конечно, без особой поддержки императора это было бы почти невозможно. Так что приехал Абрам в Россию как мальчик-слуга, а окончил свои дни как помещик, владелец усадьбы.

Другой популярной экзотикой стали карлики. Испанские принцессы нежно любили крошечных слуг и даже укладывали их с собой спать (так поступала, например, Мария-Терезия, даже в пору, когда стала королевой Франции и женой Людовика XIV). А русские барыни «разглядели» карликов примерно в XVIII веке. У княгини Васильчиковой находились в услужении сразу несколько «маленьких людей», потешно обряженных, со смешными именами. Для каждого из своих питомцев княгиня распорядилась сшить по собольей шубе. У помещицы Анастасии Николаевны Хитровой жили карлик с карлицей, были карлики и у Петра I – их звали Комар и Сверчок. Вторая супруга императора тоже завела себе любимицу, карлицу Прасковью Федоровну. В 1710 году Комара и Прасковью обвенчали. К сожалению, молодожены недолго прожили вместе – карлица умерла, не сумев разрешиться от бремени. Вдовец последовал за ней очень скоро.

Как и крепостных, карликов часто не держали за людей. Анна Иоанновна, любительница жестоких шуток, выдала замуж карлицу Анну Буженинову за шута Михаила Голицына. Это для их венчания был построен печально известный Ледяной дом.

Иногда в домах держали «дур» и «дураков» – для потехи, смеху ради. Некоторые из них явно страдали психическими заболеваниями или слабоумием, поэтому им прощали глупые выходки. В Москве в начале XIX века жила у графини Елизаветы Федоровны Орловой девица Матрешка, которая так и рекомендовалась посторонним: «Я орловская дура». Матрешка любила ярко румяниться, сурьмить брови и носить старые бальные платья своей хозяйки. В этом великолепии она садилась у забора, выходившего на Пречистенку, и кричала приветствия каждому, кто проезжал мимо. Однажды таковым оказался император Александр I. «Bonjour, mon cher!»[46] – крикнула крепостная государю. Тот посмеялся, спросил, как ее зовут, и дал Матрешке денег, которые она потратила на румяна.

Про Матрешку говорили, что от рождения она была совершенно обычной девушкой, без малейших признаков помешательства. Но когда Орловы не позволили ей выйти замуж за слугу из их же дома, заболела и повредилась разумом. Или же виртуозно прикидывалась. «Дура» могла барыне высказать все, что хотела, а обычная крепостная – нет.

«Так она и говаривала графине:

– Лизанька, а Лизанька, хочешь – я тебе правду скажу? Ты думаешь, что ты барыня?

– Так что я, по-твоему? – со смехом спрашивает графиня.

– А вот что: ты наша работница, а мы твои господа. Ну, куда ты без нас годишься? Мы господа: ты с мужичков соберешь оброк, да нам и раздашь его»[47].

У помещицы Посниковой жил в доме дурачок Макарушка, который рассказывал житейские истории и изрядно смешил этим свою старую хозяйку. Он повторял то, что слышал на улице, и делал это так потешно, что пожилая дама тряслась от хохота.

А вот «дурак» князей Хованских, Иван Савельич, шутил совсем по-другому. На Пречистенке его считали умным и хитрым, а сами хозяева души в нем не чаяли. Ивана Савельича одевали по моде XVIII века, он щеголял в чулках и башмаках и во французском платье. Для него князья купили отдельный экипаж, в котором он выезжал на московские улицы и громко распевал песни.

Дворня, как наиболее близкая к помещику и его семье, была настоящей «белой костью» по сравнению с остальными. Остальные назывались барщинными или оброчными – в зависимости от того, какое обременение на них накладывалось. Барщинные были обязаны несколько дней в неделю обрабатывать землю помещика (в разные эпохи этот срок варьировался от трех до шести дней), оброчные могли заниматься любым трудом: торговать, работать на мануфактурах и фабриках, заниматься извозом – и часть от заработанного отдавали хозяевам. Именно такие крепостные чаще оказывались беглыми. Тяжелый труд, непосильный оброк – все это было поводом, чтобы однажды податься в бега. Многие бежали в Сибирь, другие – на юг. А иногда подавались в разбойники, как знаменитый в XVIII веке Ванька Каин.

Глава 10

Беглые

В 1718 году в Ярославской губернии, в селе Иваново, родился мальчик Иван Осипов. Он принадлежал к числу крепостных помещика Филатьева и до тринадцати лет никуда не выезжал за пределы поместья. Образован он был скудно, едва умел читать и выводить свое имя. Ваньку готовили в обычные дворовые люди. У человека скромных талантов не могло бы получиться стать камердинером или дворецким. Судьба мальчишки была – стоять на запятках кареты или бегать с поручениями.

В начале 1731 года помещик перевез в Москву часть своей прислуги. Это был тот непродолжительный период в XVIII веке, когда Петербург, по сути, утратил столичные функции. Анна Иоанновна, новая императрица, предпочла жить в Москве и даже приказала выстроить для себя два новых дворца – Летний и Зимний. Бартоломео Растрелли записал в ту пору:

«Я построил… дворец из дерева… Здание было расположено… недалеко от Кремля».

Большой город впечатлил деревенского паренька. Соблазны поджидали на каждом углу. Довольно скоро Ванька Осипов обзавелся новым другом, разбойником по кличке Камчатка. Он-то и подговорил подростка ограбить барина.

Дело сладилось на удивление легко. Вытащенные деньги разошлись быстро – Ванька и Камчатка кутили в притоне. Но и хозяин не сидел сложа руки. Он уже обратился в полицию, которая начала розыск беглеца. Более того, дворовым людям Филатьева было обещано вознаграждение за поимку вора. Удача улыбнулась посыльному Матвейке, который обнаружил Ваньку, праздно шатающегося по московским улицам, и притащил его домой.

Беглеца и вора ждала расплата. Помещикам разрешалось наказывать провинившихся сорока ударами кнута. Но сначала Ваньку отвели в околоток, где он должен был рассказать, с чьей помощью провернул дело. И вот там, в полицейском участке, Ванька заговорил. Но совсем не то, что от него ожидали. Рассказал он, испуганно озираясь, что сбежал от жестокого помещика Филатьева, когда узнал, что тот убил человека.

На самом деле убийство солдата провернул тот самый Камчатка с подельниками. Сделано это было без ведома помещика, и тело спрятали так, чтобы сразу не найти. После оговора Ваньки следователи направились прямиком в филатьевский дом, где довольно скоро, следуя по указанному Осиповым пути, нашли труп солдата. Из преступника Ванька вмиг превратился в жертву, ему помогли получить вольную. Жаль, что неизвестна дальнейшая судьба Филатьева – ведь его обвинили в убийстве, которое он не совершал!

Теперь у беглеца были полностью развязаны руки. Воспользоваться обретенной свободой Ванька мог по-разному, но предпочел пойти по воровскому пути. То, что сошло ему с рук так легко, окрылило паренька. В четырнадцать лет это был уже матерый преступник, без малейших признаков совести. Он моментально «поступил на службу» в воровской притон «Каменный мост», где всем заправлял известный преступник того времени, бывший дворянин Болховитинов.

Воровскую школу Ванька окончил с медалью: его признали ловким карманником. Он промышлял на многолюдных улицах, на базарах и рынках, возле больших лавок и всегда возвращался с добычей. Подрезанные кошельки, вытянутые платки и табакерки, часы и бонбоньерки – все это оказывалось в руках Осипова. Реализацией этого «товара» Ванька лично не занимался. В воровской шайке у каждого была своя роль. И уже тогда за ним закрепилась эта кличка – Каин. Как и библейский персонаж, Ванька нанес удар своему же. Помещик Филатьев, возможно, и не был образцом доброго хозяина, но явно не заслужил участи обвиненного в убийстве.

На лето город вымирал. Состоятельные люди уезжали в свои загородные владенья, и тогда заработок Ваньки падал. Тогда появилась у воров новая традиция – гастролировать. Они уезжали «поработать» в южные городки, к местам ярмарок. Промысел приносил доход, а Ванька не гнушался ничем. Он не только грабил, но и убивал, быстро потеряв счет своим жертвам.

Особенно понравилось Каину на Волге. Несколько лет он оставался в приволжских городах, где работал в шайке Михаила Зари. А затем снова подался в Москву, пытаясь сколотить собственную банду. Однако за время его отсутствия преступников в городе стало и без того много, добычи на всех явно не хватало. Вероятно, это и заставило Ваньку осенью 1741 года пойти в полицию. Каясь и плача, он признался в собственных преступлениях и предложил… сотрудничество.

Эта сделка зафиксирована 28 декабря 1741 года. Именно в тот холодный зимний день Ванька дал первые показания:

«Близ Москворецких ворот указал печеру и сказал, что в той печере мошенник беглый извощик Соловьев Алексей (орфография сохранена. – Прим. авт.) и в той печере оного Соловьева взяли, у него же взяли из кармана доношение, в котором написано… что он знает многих мошенников… и при том написан реестр».

И это был дополнительный стимул для Ваньки во всем признаться! Беглый извозчик сам собирался сдать преступников, и в его списке значилось и имя Каина. Опередив его, Ванька выиграл время. Да что там, он выиграл все! Ведь со следствием сотрудничал не Соловьев, а он.

Ванька обещал раскрыть настолько разветвленную сеть преступников, что ему дали в распоряжение несколько человек. Вместе они ходили по притонам, хватали разбойников и отводили их в полицию. Поначалу все выглядело как настоящая большая облава. Но… Ванька был совсем не так прост. Он легко выдавал мелких воров, но «крупная рыба» оставалась в тени. За определенную плату. Благодаря этому Каин разбогател и купил в Зарядье дом.

Теперь у Ваньки имелся настоящий офис, где он принимал чиновников Сыскного приказа, доносчиков, всевозможных просителей. Там же вели карточные игры.

Каин становился все более влиятельным и все менее уязвимым. У него появились свои люди в Сыскном приказе. С их помощью он моментально формировал дела на неугодных и всегда был в курсе действий начальства. Держа на крючке преступный мир, грозя в любой момент рассказать о воротилах «наверх», он обеспечивал себе безбедное существование. Его не один раз пытались убить, но Каин был ловок. Он окружил себя бравыми молодчиками, настоящими охранниками, вооруженными до зубов.

«Доноситель Иван Каин под видом искоренения… злодеев чинил в Москве многие воровства и разбои и многие грабительства», – позже запишут в деле Ваньки.

У Каина появилась клиентура и из числа богатых людей. Там, где не могла действовать полиция, он сам наводил порядки. Бывало, что беглые слуги (как и он сам когда-то) обворовывали помещиков, и Ванька брался их находить. С его-то связями в преступном мире это было очень легко. В 1744 году он даже получил охранную грамоту от Сената! Преступнику дали право «В поимке злодеев обид не чинить и напрасно на него не клеветать».

При этом Каин не брезговал и сам «ходить на дело». Разумеется, не лично. Но у него имелись подручные, которых он умело направлял по нужным адресам. Мошенники всех мастей, воры и грабители находили в Зарядье приют.

Беспредел, творившийся в Москве, привел к многочисленным пожарам в 1748 году. В Петербурге в то время уже правила императрица Елизавета Петровна, и это она послала на разбирательство комиссию. Слишком странно все выглядело в бывшей столице: добропорядочные люди начали покидать свои дома, спасаясь бегством, а в центре, рядом с Кремлем, существует целый синдикат воров и грабителей.

Столичные дознаватели поразились масштабам этого дела. Комиссия работала 3 месяца. Но Ванька не был напуган. Он продолжал как ни в чем не бывало, ведь у него были свои связи наверху. Каин и глазом не моргнул, когда в Москве начали арестовывать всех подряд, попадавших под подозрение. Полиция Москвы была давно в сговоре с Каином и быстро отпускала задержанных.

Но в июне 1749 года по ходатайству генерал-полицмейстера Алексея Даниловича Татищева была создана еще одна комиссия. Теперь за дело взялись по-другому, в полном убеждении, что им удастся распутать весь преступный клубок. А там было что расследовать!

Ванька действительно продолжал выдавать и ловить незначительных карманников. Но скупщики краденого, большие разбойники платили ему дань. Выяснилось, что Каин требовал мзду с каждого купца и ремесленника, «спокойствия ради». Те, кто отказывался ему платить, однажды обнаруживали, что лавка сгорела или полностью вычищена. Процветали и контрабандисты, держатели борделей и притонов, знахарки и проститутки. А чтобы в Сыскном приказе никому не было дела до его подвигов, Каин «даривал им и многократно в их домах бывал… пивал у них чай и с некоторыми в карты игрывал».

Но один большой промах Каин совершил. Чувствуя полную безнаказанность, он заманил пятнадцатилетнюю девушку, изнасиловал ее и затем прогнал из дома. Отец обесчещенной подал жалобу. Поскольку в тот момент уже работала комиссия Татищева, без внимания это не оставили.

Дело рассматривали почти два года, до июля 1755 года. Иван Осипов был приговорен к смертной казни, которую, впрочем, заменили на наказание кнутом и каторгу. Кроме того, Каину вырвали ноздри, выжгли на лбу букву «В», а на щеках буквы «О» и «Р».

Путь бывшего крепостного, начавшего свою карьеру в тринадцать лет, лежал на каторгу в Рогервик. И там неграмотный Каин свои мемуары просто надиктовал. Любопытно, что даже в таком невеселом месте Ванька умудрился устроиться. Он мало работал, перекладывая труд на других, и остальные преступники относились к нему с таким почтением, словно приехал не закоренелый бандит, а человек чести и слова.

Кстати, сообщники Каина в Сыскном приказе не получили даже крошечных сроков. Одних просто уволили, кого-то перевели на службу в другое ведомство. Состав чиновников полностью поменялся за то время, что шло следствие, Татищев больше не доверял этим людям.

А про Ваньку Каина еще долго говорили в народе, передавали из уст в уста его историю. Для многих он стал настоящей легендой, образцом для подражания: беглый крепостной, который заставил саму императрицу принимать экстренные меры.

Путь беглецов часто лежал в преступники. Крепостной в поместье получал от барина прокорм и крышу над головой, а оказавшись на воле, он должен был сам добывать их. Каким способом, если бежали часто неграмотные, плохо обученные люди? Кроме того, у беглеца всегда был риск попасться и открыто он не мог устраиваться на работу. Да и в солидные дома редко брали абы кого, с улицы. Так что устроиться оказывалось очень сложно.

Возвращать беглых практиковали еще в XVI веке. 24 ноября 1597 года был подписан указ, который считают одним из начал крепостного права – когда землевладельцу разрешалось на протяжении пяти лет после побега крестьянина искать его и возвращать. Распространялось это на тех, кто самовольно уезжал, не предупреждая помещика[48].

А потом случились неурожаи. Три лета подряд, с 1601 по 1603, на русских полях центра России ничего не всходило и не рождалось. Поэтому-то многие крестьяне и бежали с помещичьих земель. Многие уходили в холопы к тем хозяевам, которые могли прокормить не только себя, а потом появился указ самозванца Лжедмитрия I: всех, кто сорвался с мест в голодные годы, вернуть обратно. Начались бунты.

Еще годом позже установили срок для сыска – пятнадцать лет. Беглецам полагался кнут, тем земледельцам, которые приняли их, – штраф. Позже закон стал еще строже, и поиск крестьян стал бессрочным. Отношение хозяев к беглым было презрительное, брезгливое. Их часто подвергали пыткам. По сути, крепостные, решившиеся на побег, понимали, что пути назад нет – если вернут, то отдадут в рекруты, отошлют на самую тяжелую работу, покалечат. Поэтому попадаться было нельзя. Старались изо всех сил избежать этого.

В XVIII веке считалось, что наибольшее число беглых оседало в Среднем Поволжье. Еще в челобитной 1682 года говорится, что выбирают для этого «понизовые города»: Казань, Симбирск, Саратов и Саранск. А веком позже в этих местах отыскали и вернули прежним хозяевам, московским помещикам, 1872 человека!

Для розыска существовала Сенатская сыскная экспедиция. В правление Анны Иоанновны, в 1737 году, ее стараниями удалось определить местонахождение почти 11 с половиной тысяч крепостных. Любопытно, что большая часть из них принадлежали князю Черкасскому[49], одному из богатейших людей того времени. У помещиков Пазухиных было всего 2 сотни крепостных, и из них сбежали 25. Разумеется, они немедленно объявили о розыске.

Успех Сыскной экспедиции перенаправил беглых в другие регионы. Со второй половины XVIII века они чаще стремились на Кавказ, в Польшу или Литву. Необычно много тогда стало сбежавших из Пензенского и Симбирского уезда. Особенно жаловались князья Голицыны, владевшие там большими угодьями. Губернские канцелярии буквально ломились от жалоб представителей известнейших фамилий: Шереметевых, Толстых, Чернышовых, Блудовых, Ермоловых и Кофтыревых.

Работа по розыску была такой масштабной, что сысковики жаловались на свой тяжелый труд. В 1758 году руководитель комиссии по возврату беглых крестьян писал в отчете: «Саратов с пересылкой беглецов совсем сокрушили. Не знают, куда от них деваться».

Города Поволжья, с их промыслом и предприятиями, привлекали беглых возможностью найти работу. Бывало, конечно, что оседали они в деревнях. Казанская губернская канцелярия обнаружила в Сивинской волости такое большое скопление «сходцов», что для их выселения потребовалась помощь сверху. Только в 1760 году к отправке подготовили 402 человека. Полторы сотни из них принадлежали помещикам, а 34 человека значатся в документах как «дворцовые».

Но у Сивинской волости был и свой хозяин – граф Шувалов. И в этих местах жили люди, трудившиеся у него на «железных заводах». Тогда тех, чье происхождение установить не удалось, попросту посчитали… собственностью графа Шувалова! И отправили трудиться к нему на предприятие. Разумеется, бежавшие от неволи люди совершенно не так представляли себе свободу и попытались возмутиться. Но Шувалов был непреклонен: если живут на его земле, едят его хлеб – значит, он может ими распоряжаться. Граф подготовил письмо в губернскую канцелярию, где подробно описал происходящее. Ему предложили два варианта: или усмирять недовольных, или выселять. В 1765 году беглых из Сивинской волости попросили убраться.

В Верхнеломовском уезде, принадлежащем Шереметевым, ситуация была сходной. В XVII веке те земли передали князю Матвею Черкасскому. Поначалу князь никак не проявлял интереса к своим новым владениям (у него хватало и других), и на его территориях постепенно начали расселяться люди. Делали они это самовольно, ни у кого не спрашивая. Ставили дома, заводили хозяйство, так что в 1717 году на земле князя жили уже 1763 человека, а двадцать лет спустя – почти в 2 раза больше. Ситуация была тем комичней, что бежали в Верхнеломовский уезд… крепостные князя Черкасского. Были там, конечно, и слуги других хозяев – Нарышкиных и Разумовских. Но по большей части – именно княжеские крепостные.

Управляющие Черкасского не раз докладывали ему о пропаже части крестьян. В 1733 году князь подал челобитную императрице Анне Иоанновне с просьбой «подсобить». Убегали сотнями! Тысячами! И они где-то оседали! Тогда была создана розыскная группа, чтобы беду Черкасского исправить. Для сысковиков подготовили точную инструкцию о том, что следует делать:

«Бив кнутом нещадно, а прочих батогами, и всех их з женами и з детьми и со всеми пожитки выслать в прежние жилища» (орфография сохранена. – Прим. авт.).

В двух селеньях, Поиме и Камышленке, довольно быстро отыскали крепостных Черкасского. Отправка их назад осуществлялась жестоко – их дома поджигали, заковывали крестьян в цепи, словно государственных преступников, но даже в момент пересылки «домой» некоторые умудрялись бежать.

Когда владения Черкасских отошли Шереметевым (благодаря браку дочери князя, Варвары, с графом Шереметевым), розыском крепостных стал заниматься зять. Удивительно, но беглецы находились в том же селенье Камышленка, откуда их уже дважды пытались забрать назад (повторная акция проводилась в 1737 году). Тогда Шереметев постановил сделать следующее: придать местечку вид настоящего именья. Вырос помещичий дом, построили тюрьму и приказную избу. Чтобы никто не смог даже слово поперек сказать, оформили землю по-новому. Теперь это была Никольская вотчина графа Шереметева. И все беглые, проживавшие на этой территории, автоматически становились его же крепостными. То, до чего не додумался Шувалов, осуществил Шереметев.

Для беглецов проще было бы (и безопаснее) осваивать свободные земли. Но как узнать наверняка – чья она? Не было таких возможностей у крестьян, и они частенько попадали в новую зависимость. У князей Гагариных в селе Бурдасы остались 70 чужих крепостных, чью принадлежность выяснить не получилось. Так же произошло в селе Лыскове, где почти 4 сотни крестьян попросту сменили хозяев.

Иногда помещики вели себя принципиальнее. Родственник графа Шереметева в 1720 году заставил уехать из своей Пензенской вотчины чужого крестьянина Сергеева (он принадлежал дворянам Языковым). Шесть лет Сергеев странствовал из губернии в губернию, поскольку нигде не мог осесть. Еще больше, почти 10 лет, менял место жительства крепостной Посконин.

Конечно, проще было бежать в одиночку. Так сбежал из семьи генерала Арнольди кучер Тимошка в 1825-м, очень всех удивив. Он служил в доме с восьми лет, считался человеком очень смирным и послушным, ни единого раза не был наказан, и все равно в подходящий момент собрал вещи и был таков. Тимошку искали у его родных в имении Поджио, но его там не нашли.

Статистика XVIII века, собранная историком Алексеем Новосельским, дает такую картину: в 39 % случаев бежали именно по одному. И ровно столько же – в процентном соотношении – было бежавших семей, с женами и детьми. В 13 % случаев организовывали побег вдвоем, с братом или другом. Еще реже – в 2 % случаев – это были группы из 5–6 крестьян, не принадлежащих одной семье. Крепостной понимал: или он берет на себя такую смелость один, или ему лучше обезопасить свою семью. Ведь если он оставит в помещичьем доме супругу и малышей, кто знает, как поведет себя хозяин? А вдруг отправит на страшные пытки, чтобы выяснить, где он скрывается?

Почти половина беглых, особенно семейных, сразу пытались обустроить свой дом и двор. Делали нехитрое жилище, начинали обрабатывать землю. Другие старались заниматься промыслом или извозом. «Своим двором» жили почти 20 % сбежавших, а 42 % работали по найму. Еще примерно пятая часть кормилась плодами своего ремесла. И только у 2 % беглецов имелись средства и возможности для торговли.

Если у беглеца есть способ прокормиться – он вряд ли захочет вернуться назад. И у других будет стимул бросить барскую землю. Поэтому в 1767 году подготовили указ о наказании для тех, кто берет на работу чужих крепостных. Правда, вскоре выяснилось, что у помещиков трудится такая незначительная часть беглых, что дело не стоит внимания.

Совсем небольшой процент из тех, кто бежал, изначально располагал средствами. Только 1,7 % из таких относят историки к действительно зажиточным крестьянам. Начиная новую жизнь, они не только ставили дома, но и приобретали скот, лошадей. А вот разбоем занимались примерно 3 % сбежавших. То есть насиженные места редко покидали благополучные люди. В основном на поиск лучшей жизни людей толкала нищета и плохое обращение. Вспомним парикмахера Салтыковой, который два года провел в крошечной комнатке!

С беглецами не церемонились. Их воспринимали как воров, покусившихся на чужое. Нередко после возвращения продавали. Раб взбунтовавшийся переставал пользоваться доверием, его следовало как можно скорее сбыть с рук. И только если речь шла о возвращении сотен крепостных, тогда карающая длань могла и не настигнуть беглецов. Наказать одного-двоих – по силам. Четыре сотни беглецов становились уже проблемой. Проще было распределить их по дальним угодьям и занять другой работой, чем тратить время на разбирательство с каждым.

Вот и помещики Яньковы с большой радостью расстались со своей беглой: они продали ее за 25 рублей соседу-однодворцу. Несколько раз девка уходила от них, после чего попадала в острог и силой возвращалась к хозяевам. Когда ее приводили в деревню, исхитрялась найти возможность, чтобы напиться, и заново готовила побег. Но по удивительному стечению обстоятельств именно эта «негодная девка» приглянулась торговцу рыбой. Куда она делась после продажи – неизвестно.

Глава 11

«Кличут Малашкою»

Фамилии на Руси появились не сразу. У крепостных – вообще в самую последнюю очередь, в 1861 году. До того момента их называли просто: имя, к которому присоединялось имя отца. Ваньку Каина обозначали в документах Иваном Осиповым лишь потому, что Осипом звался его отец. Также и с крепостной актрисой Екатериной Семеновой – ее официальным родителем записан был дворовый Семен (но мы-то с вами знаем, что это не так). Отсюда и «фамилия».

Но поначалу фамилии обрели выходцы из Великого Новгорода. Это они еще в XIII веке назывались совсем по-европейски: Никифор Радятчин, Твердислав Моисеевич, Гаврила Кыянинов. Мы знаем об этом благодаря летописцам, которые подробно записали павших в легендарной Невской битве.

Сподвижники князя Александра Невского сплошь носили имена и фамилии. Например, Михаил Прушанин, от которого пошли сразу несколько боярских родов. Среди потомков Михаила – представители древнего рода Шеиных, из которого вышел первый русский генералиссимус Алексей Семенович Шеин, и полководец Михаил Борисович Шеин, который руководил обороной Смоленска, когда город обступили польские войска в 1609 году…

Фамилии новгородцев давались по-разному. Черным могли назвать носителя шапки темных волос или смуглого лицом. А Данилко Писцев, убитый в 1316 году, по данным летописца наверняка считался сыном писца. В 1327 году в Орду был отправлен Федор Колесница – происхождение этой фамилии даже не нужно объяснять. А Иван Сила, с большой вероятностью, был человеком могучего роста или же так выглядел его отец.

Князья и бояре часто носили «фамилию» по их основателю. Рюриковичами стали называть потомков Рюрика далеко не сразу. Вот почему многократно растиражированное письмо княжны Анны Ярославны[50], ставшей французской королевой, является не иначе как историческим фейком. Дело в том, что Анна в этом послании подписывает его как «Анна Рюрикович», чего в XI веке быть просто не могло. Вот это «странное» письмо:

«Здравствуй, разлюбезный мой тятенька! Пишет тебе, князю всея Руси, верная дочь твоя Анечка, Анна Ярославна Рюрикович, а ныне французская королева. И куды ж ты меня, грешную, заслал? В дырищу вонючую, во Францию, в Париж-городок, будь он неладен!

Ты говорил: французы – умный народ, а они даже печки не знают. Как начнется зима, так давай камин топить. От него копоть на весь дворец, дым на весь зал, а тепла нет ни капельки. Только русскими бобрами да соболями здесь и спасаюсь. Вызвала однажды ихних каменщиков, стала объяснять, что такое печка. Чертила, чертила им чертежи – неймут науку, и все тут. “Мадам, – говорят, – это невозможно”. Я отвечаю: “Не поленитесь, поезжайте на Русь, у нас в каждой деревянной избе печка есть, не то что в каменных палатах”. А они мне: “Мадам, мы не верим. Чтобы в доме была каморка с огнем и пожара не было? О, нон-нон!” Я им поклялась. Они говорят: “Вы, рюссы, – варвары, скифы, азиаты, это у вас колдовство такое. Смотрите, мадам, никому, кроме нас, не говорите, а то нас с вами на костре сожгут!” А едят они, тятенька, знаешь что? Ты не поверишь – лягушек! У нас даже простой народ такое в рот взять постыдится, а у них герцоги с герцогинями едят, да при этом нахваливают. А еще едят котлеты. Возьмут кусок мяса, отлупят его молотком, зажарят и съедят.

У них ложки византийские еще в новость, а вилок венецейских они и не видывали. Я своему супругу королю Генриху однажды взяла да приготовила курник[51]. Он прямо руки облизал. “Анкор! – кричит. – Еще!” Я ему приготовила еще. Он снова как закричит: “Анкор!” Я ему: “Желудок заболит!” Он: “Кес-ке-сэ? – Что это такое?” Я ему растолковала по Клавдию Галену. Он говорит: “Ты чернокнижница! Смотри, никому не скажи, а то папа римский нас на костре сжечь велит”.

В другой раз я Генриху говорю: “Давай научу твоих шутов «Александрию» ставить”. Он: “А что это такое?” Я говорю: “История войн Александра Македонского”. – “А кто он такой?” Ну, я ему объяснила по Антисфену Младшему. Он мне: “О, нон-нон! Это невероятно! Один человек столько стран завоевать не может!” Тогда я ему книжку показала. Он поморщился брезгливо и говорит: “Я не священник, чтобы столько читать! У нас в Европе ни один король читать не умеет. Смотри, кому не покажи, а то мои герцоги с графами быстро тебя кинжалами заколют!” Вот такая жизнь тут, тятенька.

А еще приезжали к нам сарацины. Никто, кроме меня, сарацинской молвою не говорит, пришлось королеве переводчицей стать, ажно герцоги с графами зубами скрипели. Да этого-то я не боюсь, мои варяги всегда со мной. Иное страшно. Эти сарацины изобрели алькугль (араб. – спирт), он покрепче даже нашей браги и медовухи, не то что польской водки. Вот за этим тебе, тятенька, и пишу, чтобы этого алькугля на Русь даже и одного бочонка не пришло. Ни Боженьки! А то погибель будет русскому человеку.

За сим кланяюсь тебе прощавательно, будучи верная дочь твоя Анна Ярославна Рюрикович, а по мужу Anna Regina Fran- corum».

Помимо множества исторических несоответствий – Генрих I вовсе не был необразованным и «темным» королем, лягушек при французском дворе не подавали (так питались только босяки), вилка появилась во Франции намного позже, и не было этого предмета в Киеве XI века, а также нет сведений о том, что Анна знала об устройстве камина или об Александре Македонском – в глаза бросается подпись Анны. Называться «Рюрикович» она не могла по той простой причине, что ее никогда и нигде так не подписывали. Не представлялся «Рюриковичем» и ее отец, Ярослав Мудрый. В XI веке на Руси даже князья назывались лишь по имени-отчеству. Иногда к их имени добавляли название вотчины, которой они управляли: Даниил Галицкий, князь Рязанский, князь Киевский.

Точно так же именовали и женщин: Ефросинья Рязанская, Анна Киевская или же Анастасия Ярославна, Ольга Всеволодовна… Не знали на Руси фамилий в XI веке!

Но шутейное письмо продолжают тиражировать и цитировать, словно исторический источник…

О фамилиях для князей и бояр можно говорить только применительно к XIV или XV веку. Тогда в документах можно встретить первые упоминания о них. Часто они происходили от прозвищ, от мест, откуда вышел тот или иной род, или от знаменитого предка.

Также происходило позже и у крестьян. Чтобы не задумываться о «фамилии», давали ее по отцу или деду. Поэтому в русской традиции так много Ивановых и Петровых, Павловых и Сидоровых. Вероятнее всего, их нынешние носители – потомки крестьян. Точно такую же нехитрую биографию можно проследить у Плотниковых и Поваровых, Кузнецовых или Портновых. Фамилия по роду занятий давалась тоже очень часто.

Но порой изволили и пошутить. Прозвище, даже неблагозвучное, могло стать «фамилией»: например, Дурново. Известно, что этот род берет начало от Микулы Дурново, внука Василия Толстого по прозвищу… Дурной. Вот так: придумали в XV веке, и закрепилось. К слову, Дурново были впоследствии богаты и знамениты.

А у дворянского рода Хитрово происхождение еще интереснее: они пошли от монгола Эду-Хана, который в 1371 году приехал из Орды к рязанскому князю Олегу Ивановичу. На Руси Эду-Хан крестился и стал называться Андреем Мирославичем, и даже получил деревеньку Брагино. Но называться стал не Брагиным (как следовало ожидать), а Сильно-Хитрым. За свойства характера. Это прозвище переняли и его потомки, а в 1648 году уже упоминается Богдан Хитрово, окольничий царя Алексея Михайловича. Типичный случай, когда прозвание стало фамилией.

Также и с благородными Татищевыми! Свою фамилию они получили от слова «тать», то есть разбойник. Ну а потомки первого воришки – историки и полицмейстеры, люди, близко стоявшие к трону. О разбойном прошлом уже ничего не напоминало. К тому же разбираться в происхождении фамилии могли не все.

Вот поэтому-то на Руси и появлялись Дурневы и Слепневы, Толстобрюховы и Мартышкины, Косоруковы и даже Задовы. Получали такие фамилии и от помещиков – когда нужно было оформлять «подорожную», записывали крестьян по своему усмотрению. Придумывали, как бог на душу пошлет, или отталкивались от особенностей того или иного человека.

Но фамилий, происходящих от имен, все-таки было больше. Получалась путаница: есть одновременно дворяне Семеновы и крестьяне с такой же фамилией. Как не спутать? Императрица Екатерина II решила вопрос так: мелкую сошку, человека невысокого происхождения, приказала записывать без отчества. Уважаемого и знатного – полностью. В документах сразу стало понятно, кто есть кто. Гавриил Петрович Афанасьев мог быть только дворянином. А Гаврила Афанасьев – явно крестьянин, вероятно, даже крепостной. Фамилия одинаковая, но разница есть.

Некрасивые фамилии, когда-то полученные от хозяев, крестьяне покорно носили до самой революции. А новая власть разрешила их поменять! Тогда-то Гробовы и Дураковы, Кобелевы и Пауки, Мохнатовы и Бесстыдовы стали называться так, как желали сами. Некоторые выбирали совсем экзотические фамилии, непривычные русскому слуху. Именно с 1917 года можно встретить Цезарей, Наполеоновых и даже Клеопатровых. Иногда крестьяне назывались по имени своих прежних владельцев. Поэтому в России не счесть Суворовых, Голицыных, Гагариных или Толстых, не имеющих никакого отношения к знаменитым дворянским родам. Юрий Гагарин, первый космонавт, тоже не принадлежал к княжеской фамилии. Но прославил ее куда больше, чем даже Гагарины-князья!

Различали крепостных и по именам. В поместье хозяин мог придумать любые для своей собственности. Красивых девочек могли назвать Нимфадорами, сокращенно Нимфами. Такое имя, например, носила Нимфадора Семенова, родная сестра знаменитой актрисы, вышедшей замуж за князя Гагарина (я писала об этом в главе «Крепостная любовь»). Ценители античного могли кликать дворовых Амонами и Хеопсами, Гераклами и Флорами. Иные предпочитали английские имена, и горничные звались Джейн или Салли, а грума легко могли переиначить с Петра на Питера. Граф Воронцов, новороссийский генерал-губернатор, дал своему камердинеру Ивану Донцову имя Джованни.

Некоторое время крестьяне назывались иначе, чем представители других сословий. Несмотря на распространение христианства, такие имена, как Беляк или Ждан, Первыш или Молчан, еще долго оставались в крестьянской среде. Постепенно их вытеснили имена по святцам: в какой день родился (или был крещен) – по такому и определяли имя. Поскольку в календаре бывали совпадения, то в семье легко могли оказаться несколько Потапов или две Анастасии.

В XVII веке имена крестьян и дворян мало отличались друг от друга. Дворянин мог называться Тимофеем или Савелием, Осипом или Кузьмой – точно так же, как называли детей простонародья. Девочки носили одинаковые имена Марфа и Евдокия, Матрена или Фекла. Вопреки расхожему мнению, деления на «дворянские» или «крестьянские» имена в ту пору не существовало. Некоторые отличия стали появляться позже, с середины XVIII века. Тон, как всегда, задавала императорская семья. После того как внуки Екатерины II получили имена Александр, Константин и Михаил, их популярность выросла в разы. Но – в определенной среде. Обычного землепашца реже звали Александром. Это ведь императорское имя!

Считающееся просторечным имя Прасковья довольно часто встречалось у русских дворянок. Да что там, у цариц! Супруга Ивана V – Прасковья Салтыкова. И это конец XVII – начало XVIII века. К слову, одну из дочерей этой пары звали точно так же.

Одна из ближайших подруг Екатерины II – графиня Прасковья Брюс. Она была дочерью полководца Румянцева и в близком кругу звалась Парашей. Филип Вигель, современник Пушкина, вообще отмечал в своих мемуарах, что среди московских дворянок первой трети XIX века сплошь Дуняши и Параши.

Прасковьей звали яркую и взбалмошную княгиню Гагарину. Влюбленный в нее историк Карамзин долго не мог добиться взаимности. Об этой диве сложили стихи, и до сих пор историки не могут точно установить, кто является их автором: Карамзин или другой поклонник княгини, князь Долгоруков?

Парашу вечно не забуду,

Мила мне будет навсегда.

К ней всякий вечер ездить буду,

А к Селимене никогда.

Но оба поклонника проиграли. В 1805 году объект их воздыханий пошла под венец с Петром Кологривовым, отставным полковником. И снова отметился Филипп Вигель: «Он был в нее без памяти влюблен, – записал мемуарист, – надобно иметь необыкновенную привлекательность, чтобы в утробе этого человека расшевелить нечто нежное, пламенное… Я не знавал человека, более лишенного чувства, называемого такт».

Имя Дуняша – ласковое от Евдокии и Авдотьи – тоже было очень популярно у русских аристократок. Авдотья Белосельская, фрейлина Екатерины II, Авдотья Чернышова, Авдотья Гурьева, Авдотья Голицына – вот лишь несколько примеров, когда представительницы самой высшей знати назывались Дуняшами. И даже кажущееся исконно крестьянским имя Варвара нередко встречалось у знатных русских женщин: княжна Варвара Прозоровская, Варвара Голицына, Варвара Туркестанова – недолгое увлечение императора Александра I.

Если посмотреть список императорских фрейлин, то среди них есть Вера и Дарья, Софья и Мавра, а еще Матрена и Марфа. Зинаидами были две княгини Юсуповы, Аграфенами – Волконская, Куракина и Закревская. Одна из бабушек Анны Керн – Агафоклея. И это все XVIII–XIX веках.

В светской среде, правда, любили переиначивать имена. Степан Аркадьевич Облонский в «Анне Карениной» называется Стива, а его жена Дарья – Долли. Также и Екатерина Щербацкая зовется в этом же произведении Кити. Обыкновенная история для XIX века!

Бывало, писывала кровью

Она в альбомах юных дев,

Звала Полиною Прасковью

И говорила нараспев.

Корсет носила очень узкий

И русский Н, как N французский,

Произносить умела в нос;

Но скоро все перевелось:

Корсет, альбом, княжну Алину,

Стишков чувствительных тетрадь

Она забыла: стала звать

Акулькой прежнюю Селину…

А. Пушкин. «Евгений Онегин»

Часто у крепостных менялась форма имени. Если княжна звалась Марией, то дворовая девка – Марьей. Дочь богатого купца вполне могла зваться Анастасией, а вот сенная – Настаской, или Настасьей. Катерина – без первой буквы «Е» – тоже частый вариант для крестьянской девушки. Как и для имени Георгий придумали более простонародный аналог – Егор. Мужские имена для крестьян иногда приобретали на конце букву «а»: Данила, Гаврила.

В примечании к «Евгению Онегину» Пушкин сделал пометку: «Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы, например: Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами». И он… ошибался. Даже странно, что Пушкин ввел в этот перечень имя Фекла! А ведь так звалась княгиня Зубова, во втором браке – графиня Шувалова. И поэт не мог не знать эту интересную женщину. Среди московских дворян XVII века были известны братья Агафон и Алерий Зенбулатовы, а дворянин Филат Варламович Колемин служил при дворе в пору юности Петра I. Один из предков Филата Варламовича носил имя Тимофей, а другой – Артемий.

Но с чем можно согласиться – имена Маланья и Анфиса, Пантелеймон или Лукьян, Никодим или Потап дворяне, находившиеся при императорском дворе, действительно носили редко. Тут сказалась и европеизация русского общества, стремление к некоему общему знаменателю. В Париже с трудом бы выговорили имя Прокофий или Порфирий. А еще со времен Петра I в России поселилось немало иностранцев: они поступали на государеву службу, работали гувернерами, скульпторами и архитекторами и безбожно коверкали традиционные имена. Поэтому для своих детей с XVIII века аристократы старались подобрать более звучные, более европейские аналоги. В некоторых семьях, правда, играли роль традиции – называть своих чад по знаменитым родственникам через одно-два поколения тоже не было редкостью. А в крестьянской среде чаще опирались на святцы. Хотя старшему сыну могли дать имя отца. Так что Иваны Ивановичи или Петры Петровичи в прошлом тоже не были редкостью.

Но самым любопытным можно, наверное, считать «феномен Клеопатры». В XVIII и в XIX веках это имя прочно вошло в обиход, при всей его совершенной нерусскости. Одна из представительниц рода Нелидовых (из которого произошли две императорские фаворитки) носила имя Клеопатра. Звали так и жену знаменитого графа Клейнмихеля, построившего железную дорогу между Санкт-Петербургом и Москвой. Княгиня Лобанова-Ростовская называлась Клеопатрой, а еще младшая дочь генерала Каблукова и жена дворянина Воина Нащокина… Клеопатра встречается и в русской литературе, и вовсе не в качестве египетской царицы. Почему-то имя представительницы рода Птолемеев весьма полюбилось на Руси.

Глава 12

Таланты и поклонники

Прасковья Жемчугова и Екатерина Семенова – безусловно, самые известные крепостные актрисы. А все потому, что они вышли за пределы своего круга, стали одна – женой графа, а другая – князя. Но талантливых крепостных актрис было немало. Одна из них – Татьяна Шлыкова-Гранатова, принадлежавшая Шереметевым.

В начале 1780-х семилетнюю Таню взяли в графский дом. Отец ее был оружейником, мать когда-то прислуживала графине Варваре Алексеевне. Из девочки решили вылепить актрису, для чего принялись учить ее танцам, пению, европейским языкам и искусству сценической речи. В театре Шереметевых требовались хорошенькие юные таланты. Изящная черноглазая девочка, умевшая делать реверансы с грацией настоящей княжны, получила свои первые роли в двенадцать лет.

Гостям графа нравилась эта миловидная актриса. Шлыкова – заурядная фамилия отца – показалась хозяевам недостаточно яркой. Добавили фруктовый псевдоним, Гранатова. Так ее и представляли на постановках в Кусково и Останкино.

Звонкий голос Татьяны звучал, словно серебряный колокольчик. А как она двигалась! Хореограф Шарль Ле Пик не зря занимался с ней столько лет, Шлыкова-Гранатова стала первой танцовщицей у Шереметевых. Как и Прасковья Жемчугова, с которой Татьяна была очень дружна, однажды удостоилась чести быть замеченной Екатериной II. Государыня дала ей поцеловать руку и вложила в ладонь актрисы золотые червонцы.

Свободу Татьяна получила в 1803 году, но ее жизнь и дальше была связана с Шереметевыми. Сначала умерла графиня Прасковья, потом не стало ее супруга. Актриса посвятила свою жизнь воспитанию маленького сына Шереметевых, а потом заботилась и об их внуке. Позже граф Сергей Шереметев напишет о ней:

«Любила она вспоминать, как Петр Борисович (граф Шереметев, свекор Прасковьи Жемчуговой. – Прим. авт.) о них заботился… приносил лекарственные порошки, когда им нездоровилось… По смерти Петра Борисовича… она уже тогда не разлучалась с дедом и бабушкой и сопровождала их в путешествиях… Смерть Прасковьи Ивановны была первым ударом… она вся предалась заботам о моем отце… Смерть деда была новым для нее ударом… В доме водворились новые порядки. Первое время отношения ее к Марье Федотовне Донауровой (жене попечителя юного графа. – Прим. авт.) были натянутые. Было желание даже удалить Татьяну Васильевну… но вследствие личного вмешательства и заступничества императрицы Марии Федоровны… она утвердилась в доме… Так жила Татьяна Васильевна в нашем доме… Держалась спокойно, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна… Ее светлый ум и доброе сердце соединялись с необыкновенной выдержкой и большим запасом житейской опыт- ности».

Крепостная актриса стала настоящим добрым ангелом семьи Шереметевых! Ее портрет написал другой крепостной графской семьи – Николай Аргунов, к которому мы обратимся несколько позже.

Чуть раньше, чем Татьяна Шлыкова-Гранатова, блистала на сцене Нимфадора Семенова, родная сестра Екатерины Семеновой.

«Высокая, стройная, с необыкновенно нежным цветом лица, с синими большими глазами и как смоль черными волосами», – написала о ней А. Я. Головачева-Панаева.

А Пушкин в 1820 году посвятил ей шуточные стихи:

Желал бы быть твоим, Семенова,

покровом,

Или собачкою постельною твоей,

Или поручиком Барковым[52],

Ах он, поручик! Ах, злодей!

Целых двадцать лет Нимфадора прожила с графом Василием Мусиным-Пушкиным[53] и стала матерью трех его дочерей. Признать их официально граф не мог, но дал девочкам небольшое приданое (свое состояние Мусин-Пушкин почти полностью промотал) и фамилию Темировы. Правда, злые языки утверждали, будто благосклонностью красивой актрисы пользовался также граф Бенкендорф[54], и прижитые дети – возможно – являются его отпрысками. Но доказать это, за давностью лет, уже вряд ли возможно.

Если сестры Семеновы играли на большой, настоящей сцене: в Каменноостровском и Александринском театрах, то Прасковья Жемчугова – звезда крепостного. И такой театр имелся не только у графа Шереметева. Знатные люди Российской империи обожали заводить собственных музыкантов, актеров и приглашать большой круг гостей поглядеть на постановки. Из дневников Марты Вильмонт известно, что располагала театром и княгиня Дашкова. Правда, сведений о нем практически не сохранилось: какой репертуар там ставили? Вышла ли из домашней сцены хоть одна профессиональная актриса?

Сестра Марты, Екатерина, упоминала, что побывала однажды на постановке в усадьбе Люблино, принадлежащей богачу Николаю Дурасову. Человек это был противоречивый: его хвалили за доброту и щедрость, но при этом отмечали и такие черты:

«Позволял себе иногда нестерпимые выходки, хвастовство и глупые шутки… Он хвастал богатством, презирая всякий ум и всякие талант и ученость… жил как сатрап, имел в садках всегда готовых стерлядей, в оранжереях огромные ананасы».

Усадьбу, купленную у князя Урусова, Николай Дурасов превратил в роскошное владение. Там выстроили невероятные оранжереи, где кроме упомянутых ананасов росли финики и лимоны, мандарины и дивные экзотические цветы. Жил он холостяком, развлекался, как ему казалось правильным, и в 1806 году устроил большой прием в честь княгини Дашковой, на котором и побывала Екатерина Вильмонт.

Какую пьесу ставили, англичанка не запомнила, но упомянула, что между пьесами давали балет. Хозяин молитвенно складывал руки и извинялся перед гостями за «убожество того, что мы видим». Объяснял, что крепостные заняты сборкой урожая. И, конечно, лукавил. Представление все сочли очень профессиональным, а театр, в котором его показывали, хвалили за поразительное убранство.

Здание с ротондой, где размещался крепостной театр Дурасова, выстроили в 1805 году, и внешне оно очень напоминало храм. Для своего детища богач не поскупился – в окнах стояли венецианские стекла, стены зрительного зала были украшены причудливой росписью, а после появилась еще и театральная школа. У себя в Люблино любитель искусства решил основательно заняться подготовкой актеров. Для этого было выстроено здание из двух флигелей, которые соединяла колоннада. Предполагалось, что в школе молодые артисты будут жить – имелись мужские и женские спальни, настоящие гримерные и костюмерные. Все как в любом настоящем театре!

«Каждые полчаса публику обносили подносами с фруктами, сладостями, мороженым, лимонадом, чаем… воскуривали благовония», – вспоминала в дневниках Екатерина Вильмонт.

Обычно у Дурасова содержались от сотни до полутора сотен актеров разного возраста и пола, но для массовки действительно могли привлечь и крестьян, работающих в поле. Так что извинения Дурасова выглядят не такими уж неправдоподобными. Масштаб этого личного «храма искусств» поражал гостей – с таким размахом в России к делу могли подойти немногие. Вскоре театр подмосковного богача вошел в двадцатку крупнейших во всей империи.

Конечно, единолично Дурасов не мог управлять всем этим хозяйством. Его правой рукой по театральному делу был актер и драматург Петр Плавильщиков. Сам из купцов, Плавильщиков стал известным деятелем сцены в конце царствования Екатерины II. На театральных подмостках Дурасова с его помощью ставили оперу и балет, но чаще – пьесы французских и русских авторов.

Своих актеров Дурасов очень ценил, одаривал, но и спрашивал с них строго. Чувствуя приближение смерти, подготовил для них вольные грамоты. Поэтому, когда в июне 1818 года барина не стало, вся труппа разом оказалась свободной. Актеры разбрелись, кто куда. Театр в Люблино закрылся. Самые талантливые «птенцы Дурасова» поступили на службу в московские и столичные театры, а имение приобрел купец Конон Голофтеев. Музы его интересовали мало, так что на месте усадьбы появились дачные поселки. Правда, здание школы сохранилось. Оно еще успело послужить Домом культуры в советские времена.

В другой подмосковной усадьбе, в Марфино, известен был театр генеральши Дарьи Петровны Салтыковой (урожденной Чернышовой). Несмотря на созвучие имени и фамилии, блестящую генеральшу не следует путать с другой Салтыковой, осужденной за пытки и убийство крепостных. Дарья Петровна (1739–1802) была женщиной очень образованной, провела детство в Берлине, Лондоне и Париже и, выйдя замуж за Ивана Петровича Салтыкова в 1771 году, сделалась владелицей огромного имения в 30 верстах от Москвы.

Каждое лето весь цвет столичной и московской знати съезжался в Марфино на псовую охоту. Кроме этого, устраивали балы и маскарады и, конечно, театральные представления! Особенно нравились хозяевам исторические миниатюры, в которых можно было представить пышные дорогие костюмы и тщательно проработанные декорации. Филипп Вигель писал о хозяевах усадьбы:

«Не знаю, откуда могли они взять совершенство неподражаемого… тона, важность русских боярынь… Если б они были гораздо старее, то можно бы было подумать, что часть молодости своей провели они в палатах царя Алексея Михайловича с сестрами и дочерями его, а другую при дворе Людовика XIV».

И снова театру был уготован недолгий век. В 1802 году не стало графини, супруг ее почти сразу переехал в Петербург и скончался тремя годами позже. Увеселения в Марфино прекратились, а в 1812 году имение разорили французские войска.

Такому же разграблению подверглась усадьба князей Юсуповых – Архангельское. Наполеоновские солдаты растащили все, что могли унести. А затем господский дом пострадал от крестьян: все, что не увезли французы, испортили или разворовали они. Несколько лет великолепный дворец стоял в полном запустении, пока в 1820 году Юсуповы не начали дорогостоящие восстановительные работы. Потребовалось почти 10 лет, чтобы вернуть Архангельскому былой вид.

А еще до разорения французами князь Николай Юсупов[55] задумался о собственном театре. Что для этого требуется, он знал преотлично, поскольку с 1791 по 1799 год занимал пост директора Императорских театров.

Однажды Юсупов пригласил в Россию итальянского художника-декоратора Пьетро ди Готтардо Гонзаго. Главной задачей итальянца была работа в Павловске, но попутно и за отдельную плату князь предложил ему… построить театр в Архангельском. По замыслу Юсупова, следовало создать нечто настолько величественное, чтобы не зазорно было пригласить на открытие самого императора Александра I.

Но Гонзаго был занят «под завязку». Он трудился в Эрмитажном театре практически без выходных, готовя декорации для различных постановок. Только в 1818 году замысел Юсупова осуществился: 8 июня посмотреть на первую постановку «Театра Гонзаго» приехали сразу два государя: Александр I и прусский король Фридрих-Вильгельм III (чья дочь[56] стала женой будущего императора Николая I).

Разумеется, в театре Юсупова играли его собственные крепостные. В его распоряжении были музыканты и певцы, актеры различных амплуа, балерины и певчие. Ставить пьесы помогал все тот же Петр Плавильщиков, который работал у Николая Дурасова (как мы помним, богач скончался в 1818 году, и его собственный театральный проект был закрыт). Но юсуповская сцена уступала дурасовской: театр был выстроен деревянным, зал едва вмещал желающих, актерскому мастерству учили «на коленке». Но зрители все равно были в восторге. И прежде всего – благодаря декорациям!

Юсупов не прогадал, что столько лет буквально тенью ходил за Гонзаго. Он добился от него эскизов, по которым выполнили занавес и интерьеры, декорации и костюмы. До наших дней дошло немного – всего 4 декорации и те самые занавеси, которые открывались перед спектаклем на сцене.

Но музицировали и исполняли роли не единственно крепостные. Когда господам была охота самим выйти на сцену, тем оставалась судьба статистов. Известно, что в Апраксинском домашнем театре не прочь были показать себя Василий Львович и Алексей Михайлович Пушкины – родственники Александра Сергеевича. Театр возник в усадьбе Ольгово в XVIII веке, и под него предназначили целый северный флигель. Как было модно у русской знати, архитектором выступил уроженец Болоньи Франческо Кампорези. В Ольгово любили ставить Мольера, представляли публике и «Севильского цирюльника». Частенько заглядывала на огонек к Апраксиным их соседка, Елизавета Петровна Янькова. В ее воспоминаниях, изданных внуком много позже, есть об этом:

«Был отдельный театр с ложами в несколько ярусов, и когда в Москву приезжала итальянская опера, то итальянцы в этом театре и давали свои представления… Все знатные певцы, музыканты и певицы, которые бывали в Москве, непременно попоют и поиграют у Апраксиных, и много хорошего наслушалась я на своем веку в их доме… Раза два или три случалось видеть на сцене и саму Апраксину; она никогда, бывало, своей роли хорошенько не запомнит; забудет, что следует говорить, подойдет к суфлеру, тот ей подсказывает».

Суфлерская будка на сцене была непременным атрибутом, но у Дурасова додумались до лучшего – все его актеры выходили на сцену с веерами, в которые и были запрятаны тексты. Забыл нужную реплику – раскрываешь веер и находишь. Удобство!

Василий Львович Пушкин, который блистал на апраксинской сцене, был не только актером, но и автором. Он оставил после себя поэму «Опасный сосед» и замечательные стихи (талантливым в этой семье был не только великий поэт), басни, дружеские послания и эпиграммы. А еще был страстным собирателем книг и очень горевал, когда в московском пожаре 1812 года сгорела его огромная, тщательно составленная библиотека.

А вот с семейной жизнью не задалось. В 1802 году дядя Александра Сергеевича Пушкина попал в скандальную историю. Его супруга, Капитолина Михайловна, подала 13 августа на развод, причиной чего стала «прелюбодейная страсть с вольноотпущенною девкой». То есть с бывшей крепостной. Супруги моментально разъехались, но завершить процесс удалось только через 4 года (развод в XIX веке получали долго и трудно). Синод подробно разбирал это дело и пришел к выводу, что Василий Львович и впрямь замечен в неверности и привязанности к бывшей дворовой девке, Аграфене Ивановой. Симпатичная девица сопровождала Пушкина в путешествии за границу. И как виновник сложившейся ситуации, Василий Львович должен был понести наказание:

«Подвергнуть семилетней церковной епитимии, с отправлением оной через шесть месяцев в монастыре, а прочее время под смотрением духовного отца, с тем, что оный, смотря на плоды его покаяния, может возложенную епитимию и умалить».

Этот развод повлиял на всю жизнь Пушкина[57]. Венчаться больше ему не разрешили, так что, когда 4 года спустя он встретил и полюбил дочь торговца шелком, шестнадцатилетнюю Анну Ворожейкину, все, что мог предложить ей, – совместное сожительство. К слову, девушка согласилась. Она прожила с Пушкиным до самой его смерти и стала матерью его дочери и сына.

Выступать на сцене в домашних и дворцовых постановках были не прочь многие знатные персоны. Фрейлины русских императриц Елизаветы Алексеевны, Марии Федоровны и Екатерины II нередко принимали участие в любительских спектаклях, в XVII столетии самолично танцевал в версальских балетах король Франции Людовик XIV. Императрица Елизавета Петровна любила маскарады за возможность переодеться, представиться кем-то другим и продемонстрировать свои стройные ноги в мужском платье. Ведь среди всех костюмов, в которые можно было переодеться, русская государыня более всего предпочитала именно платье мужчин.

И ее можно понять! На протяжении столетий женские ноги были так плотно укутаны, что даже подумать о них запрещалось. Известна история с юной принцессой Марианной Австрийской, которая ехала в Испанию через город Лион и получила от мэра ценный (по меркам XVII века) дар: шелковые чулки с лионских мануфактур. Такие носили только самые знатные женщины! Но чопорный гранд, сопровождавший девушку в Испанию, где она должна была стать королевой, выхватил чулки из рук француза и злобно прошипел:

«У королевы Испании нет ног!»

Это было сказано так категорично, что впечатлительная девушка лишилась чувств. Ей представилось, что в Мадриде ей отрежут ноги. На самом же деле гранд имел в виду другое: ноги видеть не должен никто. Ноги – это почти эротика.

В Европе долгое время не разрешали показывать даже носок туфли из-под платья. Знатная женщина должна была двигаться таким образом (а также сидеть и стоять), чтобы о цвете ее обуви никто не имел ни малейшего представления. Изображения раннего Средневековья, официальные портреты знатных особ написаны таким образом, что мы в деталях можем разглядеть костюмы людей, их прически и мельчайшие элементы отделки… но только не ноги. Вот почему, когда молодая английская королева Елизавета I Тюдор ввела в моду энергичный танец «гальярда» с высокими подскоками когда юбка вздымалась (и – о ужас! – задиралась), консервативный континент зашипел: «Распутница!»

Русские боярыни тоже не демонстрировали ноги. А вот крестьянки – иное дело. Подоткнув подолы, мыли полы. Работали в поле босиком, демонстрируя ступни. Поэтому «оголение» русской императрицы Елизаветы Петровны тоже было своеобразным культурным шоком. Приличные женщины так себя не ведут!

Вполне возможно, что и интерес к балету возник по этой причине – впервые можно было увидеть, как молодая привлекательная особа открывает ноги. Правда, балетные костюмы конца XVIII – начала XIX века не в пример скромнее нынешних, но и там от кончиков пальцев до колена нога была видна. Вот и вздыхали поэты, восхищенные внезапно открывшейся наготой:

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла – все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит;

Летит, как пух из уст Эола;

То стан совьет, то разовьет

И быстрой ножкой ножку бьет.

А. С. Пушкин

Балетные и театральные постановки можно было увидеть в домашних крепостных театрах Закревских, в усадьбе Ивановское и в демидовском Алмазове. В доме Позднякова, в Москве, тоже имелась своя сцена. И у нее необычная судьба. На подмостках старинного особняка разыгрывали спектакли в ту самую пору, когда Москва была разорена и разграблена.

Когда в 1812 году французы пришли в Москву, начались страшные грабежи. Офицер армии Наполеона Эжен Лабом записал в дневнике:

«Наш лагерь совершенно не походил на армию, а скорее, имел вид громадной ярмарки, где военные, преобразившись в купцов, продавали за бесценок драгоценные вещи… Ели на фарфоровых тарелках, пили из серебряной посуды и вообще обладали такими предметами роскоши, которые можно было себе представить только среди очень богатой и комфортабельной обстановки».

В Даниловом монастыре французские солдаты устроили скотобойню, а в соборной церкви открыли мясную лавку. Прямо в иконостас вбивали гвозди, на которых развешивали туши животных. В храме Троицы в Сыромятниках сделали конюшни, а в соборе Чудова монастыря, в алтаре, маршал Даву обустроил себе спальню.

Уверенный в своей победе, Наполеон приказал на потеху своим молодцам открыть театр. Ему сообщили, что еще до войны в Москве выступала французская труппа Авроры Бюрсе и ее часть до сих пор находилась в городе. Оказалось, что на Большой Никитской есть уцелевший дом Позднякова с собственной сценой. Там и решили ставить спектакли.

Полковые музыканты должны были обеспечить музыкальное сопровождение. Костюмы делали наспех, из одежд священников, которые охапками приносили из разных храмов, из штор и покрывал. От руки писали афиши, и 25 сентября Наполеоновский театр принял публику. Давали 2 пьесы: «Любовник, сочинитель и лакей» и «Игра любви и случая».

«Два дня мы были на спектаклях, достаточно дурных, – писал в Париж своей сестре, госпоже Лепин, офицер Жером Итасс, – все выглядело шиворот-навыворот, но тем не менее было приятно, так как нас это развлекло».

Зал ломился. На всякий случай возле дома Позднякова расставляли бочки с водой – опасались, что снова полыхнет. Так продолжалось почти 3 недели (и за это время поставили одиннадцать пьес), пока не случилось поражение Мюрата от русской армии. Эту весть Наполеону принесли прямо в его личный московский театр. На следующий день началось отступление французов.

Примерно в то же самое время, когда французский император начал возвращение в Париж, в октябре 1812 года генерал от инфантерии граф Сергей Каменский получил бессрочный отпуск. Он перебрался в Орловскую губернию, в село Сабурово, знаменитое своей псевдосредневековой крепостью. В этих-то угодьях Каменский и решил организовать крепостной театр. И прикупил актеров: казанский помещик Есипов продавал всю труппу целиком.

Сергей Михайлович слыл человеком сложным. Неуживчивым. На протяжении всей жизни сохранял очень натянутые отношения с собственным братом Николаем, а «необузданный нрав, его чудачества, жестокость и нравственную распущенность» унаследовал, по мнению современников, от отца.

Преинтереснейшее семейство! Генерал-фельдмаршал Михаил Федотович Каменский, отец Сергея, в 1809 году был зарублен топором собственным крепостным. Говорили тогда, что убийство совершил брат девушки, которую соблазнил Каменский-старший.

Преступление это всколыхнуло общество, для расследования создали большую комиссию и по результатам в Сибирь отправили 3 сотни человек. А поэт Жуковский даже написал элегию «На смерть фельдмаршала графа Каменского».

Еще великий прах… Неизбежимый рок!

Твоя, твоя рука себя нам здесь явила;

О, сколь разительный смирения урок

Сия Каменского могила!

Не ты ль, грядущее пред ним окинув мглой,

Открыл его очам стезю побед и чести?

Не ты ль его хранил невидимой рукой,

Разящего перуном мести?

Неудивительно, что после смерти отца от руки крепостного Сергей Каменский не был намерен слишком мягко обращаться с крестьянами. По своим угодьям он часто ходил с плеткой в руках и пускал ее в ход при малейшем недовольстве. Бил всех подряд – детей, девок, стариков и своих актеров. В 1815 году он открыл театр.

Граф возвел на Каменской площади необычное здание, высокое, деревянное, с яркой красной крышей и белыми колоннами, с фальшивыми окнами, намалеванными сажей и охрой, и 26 октября поднял занавес первого в Орле общедоступного публичного театра.

То есть первым театром в Орле, свободным для посещения, был именно крепостной, театр графа Каменского!

Зрительских мест было пятьсот, и они редко пустовали. Сто пятьдесят актеров Сергея Каменского прекрасно справлялись с обширным репертуаром. Спектакли и балет, опера – все это театральное разнообразие было доступно губернской публике. Более того, певцов оперы, принадлежащих графу, иногда сравнивали с императорскими, и многими считалось, что на орловщине поют лучше!

Страсть к театральному делу у Каменского усиливалась с каждым годом. Он сам давал уроки актерского мастерства своим крепостным, сам разрабатывал репертуар и внимательнейшим образом следил за каждым выступлением. Огрехи, ошибки, малейшая путаница записывалась им в тетрадь для дальнейшего разбора. В антракте он заходил в гримерные и мог там же, немедля, отвесить тумаков любому актеру.

Ну а гости в то же время могли угоститься медом и пастилой, которые раздавали прислужницы всем желающим. В парке перед театром играл оркестр, завлекая публику. Билеты, кстати, граф продавал сам. А приглашения – для самых важных людей – развозил лично. Иногда раздавал билеты бесплатно.

У Каменского труппа многократно менялась и пополнялась. Чувствуя нехватку талантов, граф привозил для отдельных выступлений актеров из других губерний. С приглашенными Каменскому приходилось сдерживать свои порывы, ведь высечь свободного актера он не мог ни по какому праву. А прочих не спрашивал. Каждый крепостной, кто играл у графа в его личном театре, знал, что за неправильно сыгранный эпизод может быть жестоко наказан.

«Ребенком, в сороковых годах, – писал Н. С. Лесков в «Тупейном художнике», – я по- мню еще огромное серое деревянное здание с фальшивыми окнами, намалеванными сажей… и огороженное длинным полуразвалившимся забором. Это и была проклятая усадьба графа Каменского; тут же был и театр».

Свое состояние Каменский растратил на театральные дела. Под конец жизни у него почти ничего не осталось, а умер он в 1834 году. Тогда же умер и театр. Никто не хотел и не мог поддерживать жизнь дорогого предприятия. К тому же его все равно пришлось бы начинать сначала: Каменский отпустил всех своих актеров на волю, и музыкантов, и певчих, и тех, кто выходил на подтанцовке. Что интересно, в Орловской губернии всего было шесть театров у помещиков, например у Юрасовских и Тургеневых (родителей писателя Ивана Сергеевича), но только Каменский держал «настоящий» – куда за плату мог попасть любой.

Получила свободу после смерти Каменского и юная актриса Аграфена Кравченко. Изначально она принадлежала помещику Офросимову, который тоже держал небольшую сцену. И мать, и отец Аграфены были крепостными актерами, считались одаренными людьми, поэтому Офросимов передал всю семью графу Каменскому за солидный выкуп – за деревню в 250 душ.

Родители лицедействовали, а Аграфена танцевала. Особенно нравилось старому графу, как девочка танцует страстный испанский танец… Ей было четырнадцать, когда Каменский умер, и почти вся труппа смогла перейти в городской театр. Но уже на другом положении. Они были вольными людьми!

В мае 1842 года в Орле побывал актер Михаил Щепкин – московская знаменитость. И ведь его когда-то пытался сманить Каменский! Но посулы графа Щепкина не впечатлили, он делал свою карьеру, и крепостной театр не казался ему слишком выгодным предприятием. Спустя годы, приехав в тот самый город, куда его так настойчиво приглашали, Щепкин дал спектакль. Играла местная труппа, солировал москвич. Заметив Аграфену, он был приятно удивлен: девушка явно имела таланты!

С подачи Щепкина молодое дарованье получило ангажемент в Харьковский театр, а потом еще некоторое время гастролировала со знаменитым актером по другим украинским городам. Но характерами эти двое сойтись так и не смогли и после турне расстались навсегда. Щепкин уехал в Москву, а Аграфена какое-то время служила в Воронежском театре[58].

Помочь девушке Михаил вызывался не случайно – он сам был когда-то крепостным и актерскую карьеру строил самостоятельно, вопреки обстоятельствам. Волю он выкупил в 1822 году у своего хозяина, графа Волкенштейна. А родился в 1788-м, в селе Красное Курской губернии.

В отличие от многих крепостных актеров Михаил недолго играл в барском театре. В 1805-м ему позволили выступить на профессиональной сцене, в пьесе Мерсье. Игравший актер не смог выйти на подмостки, и его спешно заменили Щепкиным. Премьеру признали удачной, и за Михаила замолвили словечко перед Волкенштейном: позвольте ему играть рядом с настоящими служителями Мельпомены!

Курский городской театр, открытый в здании Благородного собрания, управлялся братьями Барсовыми, Александром и Петром. Они тоже, как Щепкин, вышли из крепостных – принадлежали помещику Анненкову, – но затем обрели свободу.

Михаила приняли сразу и безоговорочно. Поначалу он играл исключительно в мелодрамах, но постепенно репертуар ширился. По рекомендации Барсовых спустя 11 лет Щепкин перешел в труппу антрепренера Штейна и выступал в Харькове. А в Полтаве познакомился с князем Репниным-Волконским, который и предложил выкупить актера. Чтобы собрать денег, был организован спектакль по подписке. И в 1822 году Щепкин стал вольным человеком.

Одновременно поступило предложение из Москвы, куда Щепкин перебрался и где до конца своих дней играл в Малом театре. Сначала это были исключительно комические роли (и актер справлялся с ними так, что публика бывшей столицы подолгу обсуждала их). Когда ставили «Горе от ума» и «Ревизора», Щепкину предложили воплотить два важных образа: Фамусова и Городничего. Он играл в пьесах Шекспира и Мольера, в постановках по произведениям Пушкина, Островского и Тургенева, Гоголя и Загоскина.

Еще одну роль – отважной женщины – сыграла супруга Михаила Щепкина. Елена Чаликова вышла замуж за актера в 1812 году, прекрасно зная, что тот приписан к крепостным графа Волкенштейна. По закону, став женой крепостного, свободная женщина утрачивала независимость и становилась такой же собственностью помещика, как ее супруг. И Елена без малейших сомнений пошла на этот шаг. У пары родились пятеро детей, из которых две дочери, Фекла и Александра, тоже предпочли выбрать сцену. К сожалению, обе они умерли молодыми, раньше отца. А Михаила Щепкина не стало в 1863 году, в Ялте.

Домашние крепостные театры достигли расцвета в конце XVIII века, но постепенно их стало меньше. Дело в том, что в царствование Павла I на театральных частных подмостках фактически ввели цензуру. Нельзя было ставить спектакли, которые отвергли в столице, требовалось на каждую постановку приглашать полицейского – для порядка. Добавить к этому взнос, который владелец театра был обязан уплачивать в пользу Воспитательного дома.

Да и содержать труппу стоило дорого, но 5–6 собственных музыкантов имелись во всяком богатом доме. Были они у Трубецких и Разумовских, у Ржевских и Барятинских. Небольшие коллективы актеров были в распоряжении южных помещиков Тарнавского и Трощинского, у Ширая и Сапеги. Князья Радзивиллы владели театром в Несвижском поместье целых полвека. Для этой затеи выстроили «камедихауз», а летом представления проходили под открытым небом, на фоне поразительной красоты природы и дворцовых построек. Несвижское поместье и сейчас поражает своей красотой.

А помещик Дубянский держал в Петербурге замечательный хор, состоящий из 50 певчих. Послушать его съезжались первые люди столицы, включая императорских особ. Концерты давали на Фонтанке, неподалеку от Аничкова дворца, и беспрестанно хвалили исполнение! Своих артистов Дубянский учил у знаменитых итальянских исполнителей, а самым примечательным из них считался… камердинер помещика, Федор. Правда, гостям его представляли не иначе как Фриц.

У графа Владимира Орлова (младшего в этой фамилии), в имении Семеновское-Отрада, имелся в распоряжении замечательный музыкант Лев Гурилев. Способности крепостного к музыке разглядели рано, ему наняли частных педагогов, и вскоре молодой человек превратился в отличного пианиста и дирижера. Но Лев оказался не только умелым исполнителем, но и сочинителем произведений. С полного одобрения барина он создавал концерты для хора, полонезы и сонаты, кантаты и русские песни. Кантата «Песнь любезному отцу, любезными детьми петая в Отраде» была написана в 1785-м, когда Льву только исполнилось пятнадцать. Можно только вообразить, каких вершин он мог достичь, если бы ему повезло родиться свободным. Но – увы! – Льва не отпускали на свободу. Он практически не покидал Отрадное, где любили давать концерты и приглашать гостей.

Крепостная капелла графа Орлова настолько дивно исполняла произведения, что между ценителями искусства возникли споры: чья лучше? Орловская или шереметевская? Возникло настоящее соперничество, которое, впрочем, завершилось мирно. В 1791 году владельцы крепостных талантов решили дать совместный концерт в общественном Петровском театре, в Москве. Почти двести музыкантов и певцов вышли на сцену 1 февраля, и все они… были чьей-то собственностью. В зале им внимали приглашенные гости и хозяева: Орловы, Шереметевы, Бибиковы, Волконские. Аплодисменты в тот день не стихали долго, особенно «отличившиеся» были награждены своими господами. Но вольную в тот день никто не получил. Только спустя восемь лет после того удивительного выступления генерал Бибиков согласился подписать документ для Данилы Кашина – он был регентом его хора. Бумага была выдана, хотя Данила учился, за генеральский счет, у итальянского педагога Джузеппе Сарти. Не всякий господин отпускал дворового, если предварительно «вложился» в него.

Но Данила смог уехать от Бибикова и перебрался в Москву. Его приняли в театр капельмейстером, одновременно он работал «сочинителем музыки» в университете и еще издавал собственный журнал «Отечественная муза». Данила Никитич оказался среди тех, кто не успел покинуть Москву перед нашествием французов, о чем потом очень жалел: оказавшись в городе, те начали беспардонно грабить прохожих. С Кашина сняли верхнюю одежду и дорогие его сердцу часы – подарок учителя. Но бодрости духа бывший крепостной не терял даже в такой момент. И когда французы, узнав о его музыкальных талантах, потребовали, чтобы Кашин исполнял для них музыку, наотрез отказался. «Не продаюсь», – сказал он. Умер он только в 1841 году, а число его произведений превышает две сотни.

А Льву Гурилеву, чтобы получить вольную, пришлось ждать смерти своего хозяина – Владимир Орлов прожил долгую жизнь, с 1743 по 1831 год. Когда по завещанию графа композитор стал свободным человеком, ему перевалило за 60. Он был пожилым и не совсем здоровым и только тринадцать лет мог пользоваться обретенной волей. Для концертов и славы было уже поздно, поэтому в истории он остался исключительно как талант имения Отрадное. А его сыну повезло больше: Александр Гурилев родился в 1803-м, и независимое положение он получил в двадцать восемь лет.

Но начинал Александр в том же Отрадном, в доме графа Орлова. Разумеется, нотной азбуке и музыкальным азам он учился у своего отца, а впоследствии брал уроки у ирландского композитора Джона Фильда и Иосифа Геништы. Мальчик тоже оказался талантливым – легко освоил альт и скрипку, а когда получил волю, сконцентрировался на сочинительстве. Он полюбил жанр романса и написал их более шести десятков! Гурилев-младший писал музыку к стихам Пушкина и Лермонтова, Кольцова и Вяземского, Щербины, Фета и Дельвига. И хотя публика была к нему благосклонна, Гурилев зарабатывал крайне мало. Он даже давал уроки музыки, но средств от этого едва хватало на жизнь. В возрасте за пятьдесят его разбил паралич, подводила память, и в 1858 году Александра Гурилева не стало.

Большие таланты среди крепостных, конечно, были. Но фамилий до наших дней дошло очень мало. Многие выступали под выдуманными именами, о других не осталось даже записей. После революции и войн сгорело слишком много архивов. Так что знаем мы в основном о тех, кто в конце концов оказался на воле и сумел продолжить карьеру – вроде Аграфены Кравченко или Нимфадоры Семеновой. Также и композитор Степан Дегтярев[59] обрел свободу после смерти своего барина, графа Шереметева.

«Истинное счастье, что большинство лакеев или вовсе безграмотны, или не любят писать, – высказался в 1856 году историк Константин Кавелин, – они разрушили бы нравственную красоту и на ее месте оставили бы гнилой труп».

Кавелин был прав: если бы крестьяне на самом деле оставили множество мемуаров и воспоминаний, эти свидетельства потрясли бы общество. Красивая картинка сразу бы поблекла. И «хруст французской булки» уже не казался бы таким заманчивым и приятным.

Глава 13

Крестьянская невинность

Дворовая девка помещика Любимцева в 1827 году родила от него дочь. Агриппина воспитывалась точно так же, как любая крестьянская девчонка, и никакой выгоды от своего происхождения не получила. Дело в том, что у Любимцева… было немало таких детей, прижитых от крепостных. И только он мог решать, давать ли им волю или оставить среди своей челяди.

Невинность молодых крестьянок – предмет бурных споров историков. Этнограф Ольга Семенова Тян-Шанская не раз подчеркивала, что никакой особой заботы о нравственности юных дев не существовало и разврат царил невероятный.

«Легкость нравов способствует отлучке мужей… Он себе там заводит «мамзелей», а жена может завести любовника и дома. Если она бездетная, то в отсутствие мужа нередко нанимается в кухарки… в помещичью усадьбу. А если у нее ребенок, то она… гостит у своей «мамушки», которая, уж конечно… «прикроет» свою дочку». («Жизнь Ивана», О. Семенова Тян-Шанская.)

На самом деле все было далеко не так однозначно. Отношение к морали и девичьей чести сильно отличалось и в разные века, и в разных губерниях. Разумеется, блуд отвергала Православная церковь. «Замарала хвост», – говорили про гулящую девицу в деревне. В некоторых регионах за вольное поведение могли измазать дегтем ворота дома той девушки, которую заподозрили в потере девственности. В Архангельской губернии могли прогнать из дома гулящую, в других – старались поскорее найти для опозоренной мужа. На Вологодчине было принято давать в приданое за такую девицу лишнюю скотину – как компенсацию за потерю ее чести. Даже если у нее рождался незаконный ребенок, проблем не видели.

Строже нравы были в центральных губерниях и проще – чем дальше к рубежам империи. Ни в Перми, ни в Казани особых позорящих ритуалов не проводилось, а вот под Тулой «порченую» могли заставить впрячься в телегу и сечь ее розгами. Любопытно, что наказанию подвергали не только саму девицу, но и ее родителей.

Иногда потеря невинности означала крест на будущем, невозможность выйти замуж (семья не взяла бы к себе гулящую бабу), но порой сама Церковь выступала за искупление. Очистительная молитва, пост, особый распорядок дня на несколько месяцев, где главным было каяться и творить добро, – и вот уже «порченая» считается достаточно наказанной.

В поместьях графини Строгановой[60] действовало другое правило: если дочь или сын уличены в распутстве, то жалобу на них могут подавать… родители. И ждать расплаты, которую устанавливал управляющий. Помещица составила в своих угодьях большой свод внутренних законов, и этот значился под номером 152. К слову, графиня Софья Владимировна и сама могла подать пример достойного поведения: она была счастливо замужем, не замечена в придворных связях и считалась женщиной очаровательной и умной.

О, сколь, София! Ты приятна

В невинной красоте твоей,

Как чистая вода прозрачна,

Блистая розовой зарей!

Г. Р. Державин

Овдовев в сорок два года, графиня самолично занималась делами своих поместий и владела почти сорока шестью тысячами душ. Как видно из ее домашнего реестра правил, интересовалась она не только экономическими вопросами, но и нравственными.

В «Домострое[61]» рекомендовали следить за невинностью дев, за достойным поведением жен. Пожалуй, к женам отношение было даже строже. Гулящая женщина покрывала позором не только себя, но и супруга. Вдобавок нарушала права собственности (ведь «жена да убоится мужа»). Неверную жену разрешалось бить. Впрочем, для избиений не требовалось особенного повода. Это из тех глухих времен поговорки вроде «Бьет – значит, любит». До XVII столетия в ходу было такое утверждение: «Бей жену в младости – покой будет в старости». И опять двойная мораль: «а люди бы того не ведали и не слыхали».

Запрещали бить по лицу и по уху, по животу и по сердцу. Но бывали и серьезные увечья, случались и убийства. Обнаружив, что супруга потеряла девственность еще до брака, муж считался вправе ее «научить». В «Тихом Доне» муж Аксиньи тоже избивает жену по этой причине:

«В тот же день в амбаре Степан обдуманно и страшно избил молодую жену. Бил в живот, в груди, в спину; бил с таким расчетом, чтобы не видно было людям. С той поры стал он прихватывать на стороне, путался с гулящими жалмерками[62]».

Иначе обстояли дела на Валдае, который «прославили» как минимум дважды. Сначала Джакомо Казанова, путешествовавший по России в XVIII веке, записал, что ему удалось приобрести у старика понравившуюся ему девушку за сто рублей. Эту юную особу, которую Казанова называл Заирой (настоящего имени любовницы путешественника мы не знаем), итальянец перевез в Петербург, где и оставил.

Про охочих до ласк крестьянок Валдая в XIX веке в письме к Соболевскому рассказал и Александр Пушкин:

У податливых крестьянок

(чем и славится Валдай)

К чаю накупи баранок

И скорее приезжай.

И не только Пушкин так считал! Вот и в воспоминаниях Франсиско де Миранда за 1787 год есть указание на город Валдай, известный красотой и свободными нравами женщин. Миранда получил девицу для утех еще дешевле, чем Казанова: за 2 рубля. И привел ее кучер.

Считалось простительным, если «первый грех» совершен с человеком статусом выше. Иностранцы автоматически приравнивались к людям иного сорта (вспомним Хозрева-мирзу, который также приобрел себе красавицу). Подпадали под такую категорию и иностранные купцы.

Уклад обычной крестьянской семьи мог быть как строго-патриархальным, так и лишенным понятий вроде «обязательное сохранение девственности до брака». Простыни наутро после свадьбы вывешивали не везде! Иные гуляли вволю, другие берегли свою честь. Практически как и сейчас. Не было единого стандарта, единого подхода. Многое зависело и от господ – если барыня была суровой, следила за дворней, чтобы не развратничала, то невольно приходилось соблюдать эти правила.

Глава 14

Нянюшки и их воспитанники

За русской писательницей Верой Желиховской[63] в детстве присматривала няня Орина, «бедная старая хохлушка». Именно так, через «О», записала это имя в своих воспоминаниях выросшая Вера. Однажды девочке пришло в голову научить свою няню танцевать. Сама легкая, юная и подвижная, она судила немолодую женщину строго: та никак не могла повторить па, которые ей показывала «учительница». Вера сердилась и за каждый промах больно щипала Орину. «У гадкой Орины ноги кривые!» – кричала девочка. Никто из членов семьи и не подумал возразить. Мало ли как забавляется барышня.

Дети легко перенимали поведение взрослых. Если отец громко распекал камердинера, то потом могло достаться и дядьке его сына. Это была своеобразная школа крепостничества, с колыбели впитывать – кто и каков. Кому и что полагается. У немилосердных помещиков часто оказывались такие же бессердечные отпрыски.

В больших домах, где росли несколько детей, держали не по одной няньке. Так повелось издавна: еще в допетровскую эпоху было принято окружать младших членов семьи многочисленной женской прислугой. С XVIII века обязанности несколько перераспределились, но все равно заботу о малышах поручали преимущественно женщинам.

У княжны Елизаветы Репниной был собственный штат из горничной, прачки, кучера, кормилицы и няньки. Если возможности родителей позволяли, то в доме выделяли целую «детскую половину», иногда с собственным выходом. У Сергея Шереметева, графского сына, были в распоряжении апартаменты из трех комнат, одна из которых позволяла попасть сразу в сад.

В домах средней руки, пока малышам не исполнилось 3–4 года, их могли держать всех вместе, в одном большом помещении. Затем разделяли, в зависимости от пола, и тогда дочери занимали одну спальню, а сыновья другую. Ну а когда наследники дорастали до двенадцати-пятнадцати лет, появлялся шанс на собственное пространство, на личную опочивальню. Предоставлять с рождения каждому отдельную комнату не спешили: во‐первых, детей появлялось много (у Полторацких было 22 ребенка, а у Капнистов 15), во‐вторых, половина из них умирала. Няням приходилось крутиться – с таким количеством подопечных иногда некогда было и присесть на минутку.

Няни, тем более крепостные, находились на несколько ступеней ниже по статусу, чем иностранные гувернантки, которых приглашали в богатые дома для домашнего обучения дочерей. Иногда это порождало конфликты, как в семье родителей Софьи Ковалевской: гувернантка имела привычку по утрам широко распахивать окна в детской, причем в любую погоду, а няня спешила их затворить, чтобы хозяйские наследники не простудились. Начиналась перепалка, поскольку каждый стоял на своем. Вмешивать господ в такие мелочные дела не пытались. А Елизавета Федоровна Шуберт, мать Софьи, в детскую заглядывала нечасто.

Эта няня, занимавшаяся детьми Корвин-Круковских[64], не была особенно любима своими воспитанниками. Позже Софья напишет, что она редко мыла их, предпочитая простые обтирания губкой, и вообще плохо следила за чистотой в детской половине, а еще могла посмеяться над девочками. Но самым неприятным для Ковалевской стало открытие, что родители не обрадовались ее появлению на свет. Няня рассказывала Софье, что накануне ее рождения отец в пух и прах проигрался, отчего пришлось закладывать бриллианты матери, и вообще ждал сына. Из-за этого признания девочка долго чувствовала себя нелюбимым ребенком.

У пушкинской Татьяны, няня – наоборот, самый близкий человек. Не матери, и уж тем более не сестре, рассказывает героиня романа в стихах о том, что она влюблена.

«Ах, няня, няня, я тоскую,

Мне тошно, милая моя:

Я плакать, я рыдать готова!..» —

«Дитя мое, ты нездорова:

Господь помилуй и спаси!

Чего ты хочешь, попроси…

Дай окроплю тебя водою,

Ты вся горишь…» – «Я не больна:

Я… знаешь, няня… влюблена».

«Дитя мое, Господь с тобою!» —

И няня девушку с мольбой

Крестила дряхлою рукой.

Такое трепетное отношение друг к другу у старой няни и воспитанницы Пушкин, конечно, взял из своего опыта. Его Арина Родионовна, верный друг с детских лет, была настолько нежна и заботлива, что поэт не один раз упоминал ее в своих стихах. И ведь тоже была крепостной. Она родилась в 1758 году и принадлежала семье Ганнибалов.

Часто няне Пушкина ошибочно приписывают фамилии Яковлева или Матвеева, но ни одна из них не соответствует истине. В метрике знаменитой няни – как и у многих крепостных – фамилии нет. Известно, что отец ее – Родион Яковлев, то есть сын Якова. Муж – Федор Матвеев, сын крестьянина Матвея. Окончание – ев- в данном случае указывает не на фамилию, а на имена родителей. Для XVIII века рядовая история.

Изначально Арина (хотя есть и другое написание этого имени – Ирина) была приписана к поместью Апраксиных, но земли выкупил бывший раб Абрам Ганнибал и стал полноправным владельцем нескольких сотен душ.

Служить няней Арине Родионовне пришлось почти с самых юных лет. Сначала она нянчила Надежду Осиповну Ганнибал, внучку своего хозяина. Потом, когда девушка подросла и вышла замуж[65], детей этой пары. Была кормилицей для старшей, Ольги, и няней для Александра и Льва. Кроме нее в доме Пушкиных была еще одна няня, Ульяна Яковлевна[66], но о ней сведений осталось намного меньше. Как практически нигде не упомянут и дядька поэта, Никита Козлов. Сведения о нем остались скупые, в основном «из третьих уст». Например, племянник Пушкина, Лев Павлищев, записал историю о затеянной ссоре Козлова с камердинером Модеста Корфа (поэт жил с ним в одном доме). Шум стоял невообразимый, и барон посчитал необходимым наказать Никиту палкой. Возмущенный таким поведением Пушкин вызвал Корфа на дуэль. Другое воспоминание о пушкинском камердинере относится к последним часам жизни поэта. Василий Жуковский рассказывал, что Никита Козлов нес на руках раненого Пушкина из кареты, в которой его привезли с места дуэли, до комнаты. «Грустно тебе нести меня?» – спросил поэт. Также со слов современников выходит, будто бы камердинер женился на одной из дочерей Арины Родионовны – но этот факт остается спорным.

Кстати, любимой няне Пушкина за верную службу Ганнибалы подарили домик в Кобрино, но там Арина Родионовна бывала нечасто. Четверо ее собственных детей – Мария, Надежда, Стефан и Егор росли фактически без нее. Ведь главной заботой Арины Родионовны были дети хозяев. Однажды, гуляя с маленьким Сашей, она случайно встретила императора Павла I. Страшно смутившись, она замешкалась и не успела, как подобает, снять с ребенка головной убор. Император помог женщине, мягко укорив за нерасторопность.

«Видел я трех царей, – позже напишет Пушкин, – первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку».

Этот эпизод произошел вряд ли позже зимы 1801 года – 24 марта император Павел I был убит. И в то же время Арина Родионовна овдовела: муж долго и много пил.

Верная помощница, «подруга дней суровых», блестящая сказочница, внимательная слушательница – этот образ няни из произведений и писем поэта, безусловно, соответствует действительности. Пушкин обожал Арину Родионовну, а она, судя по всему, выделяла его из всех своих воспитанников. Разделила с ним «ссылку» в Михайловское и оставалась преданной Пушкиным до конца своих дней, до 1828 года.

«Она была ласковая… хохотунья, неистощимая рассказчица, порой и веселая собутыльница», – написал об Арине Родионовне знакомый с ней поэт Николай Языков. К слову, этот момент, о любви няни к выпивке, отмечали и другие люди, общавшиеся с Пушкиным.

Дети Арины Родионовны тоже служили Пушкиным. Несколько раз из Кобрина вызывали «на подмогу» ее дочь, Надежду. Младшая, Марья, служила в поместье Захарово, поскольку в 1811 году вышла замуж за крестьянина из тех мест, Алексея Никитина. Однако дела у Ганнибалов и Пушкиных шли неважно, угодья были проданы полковнице Козловой, и получилось, что мать и дочь оказались – хотя бы по бумагам – разлучены. Теперь они принадлежали разным людям. Марья Федоровна прожила в Захарово всю свою жизнь.

Здесь, правда, не нужно винить господ Арины Родионовны в немилосердии. Когда ее семью, включая Марью, предлагали выкупить, воспротивилась сама няня:

«На что вольная? Я сама была всю жизнь крестьянкой».

Проститься с самым любимым воспитанником няне не удалось. Она умерла, когда «Сашеньки» не было рядом – но в доме его сестры, Ольги, нежно любимой ею на протяжении всей жизни.

Столь трепетные отношения между нянями и воспитанниками не были редкостью. С большой любовью вспоминала о собственной нянюшке княгиня Барятинская и Софья Капнист-Скалон, дочь поэта Василия Капниста.

«Замечательной личностью» называл няню, Алену Фроловну, писатель Федор Достоевский. Правда, та служила в доме по найму, поскольку была причислена к сословию мещан и получала 5 рублей жалованья. Такой же мещанкой была и Пелагея Сергеевна, няня богослова Сергея Дурылина[67]. Она отличалась редкой добротой к своим «выходкам», так она называла барских детей, а те отвечали ей беззаветной любовью.

«Не могу себе представить, – писал Дурылин, – лучшего хранителя детства, чем была наша няня, и не верю, чтоб теперь кому-нибудь выпадало такое счастье: жить под теплым попечением такого хранителя».

Обожал свою няню граф Федор Петрович Толстой. Матрена Ефремовна безоговорочно разделяла все вкусы и взгляды своего знатного воспитанника. Как известно, граф выбрал для себя занятия живописью, чем настроил против себя всю семью. Представителю знатного рода в XIX веке следовало бы озаботиться военной карьерой. Или подумать о продвижении по «светскому направлению». Но Федор Толстой пошел в Академию художеств, снял квартиру в Петербурге, где Матрена Ефремовна была одновременно и экономкой, и кухаркой, и горничной. Няня оставалась главной в доме графа и после его женитьбы, у нее же были ключи от всех кладовых и полная власть над прислугой.

Нанятых нянь называли по имени-отчеству, крепостных могли кликать просто «Зиновьевна» или «Михайловна». У Татьяны из «Евгения Онегина» ее любимая нянюшка – Филиппьевна. А в комедии Дениса Фонвизина «Недоросль» – Еремеевна. И ей положены «пять рублей в год и пять пощечин в день». Учитывая, что дворовым девкам доставались розги, – это еще не самый худший вариант.

Но самый мрачный рассказ о няне дает Антон Павлович Чехов. В его рассказе «Спать хочется» – девчонка Варька, замученная работой. Днем у нее дела, вечером и ночью ей нужно приглядывать за младенцем. Крикливый малыш не дает спать уставшему подростку, и Варька решает задушить своего подопечного:

«Ей приятно и щекотно от мысли, что она сейчас избавится от ребенка, сковывающего ее по рукам и ногам… Убить ребенка, а потом спать, спать, спать…»

На этом Чехов ставит точку, и мы не знаем – как отреагировали родители, что было дальше с Варькой. Возможно, убили ее тут же, обнаружив преступление. И вряд ли кого интересовало исчезновение тринадцатилетней служанки. Написать рассказ Чехова подтолкнула газетная статья, где такая же малолетняя нянька накормила спичками ребенка, за которым ее приставили следить.

Няни обыкновенно жили рядом с детской или же в одной комнате с детьми. Их быт был неразрывно связан с потребностями ребенка, и поэтому все горести и радости своих подопечных они узнавали первыми. В отличие от иностранных бонн или гувернанток они редко проявляли заносчивость и чрезмерную строгость. Ведь их задачей было окружить ребенка уютом и теплом, унять страхи, заинтересовать рассказом. Они сидели у постели больных барчуков и юных наследниц, укутывали одеялами, когда те мерзли, приносили прохладное питье в жару и следили, чтобы ни одно облачко не омрачало их жизнь.

Поэтому светлых воспоминаний о нянях в XIX веке оставлено намного больше, чем печальных. Мария Беэр, урожденная Елагина, уверенно писала: «Это были истинно верные, прекрасные люди… Я любила няню больше всех… Помню, что раз я ей про это сказала, а она меня остановила: “Нет, Машенька, надо маму любить больше меня”. И мне показалось, что я совершаю грех, любя няню больше всех».

От детей XIX века требовали, чтобы к родителям они относились с огромным уважением. И если в воспитании обнаруживались пробелы, их могли восполнить самым неожиданным образом. Помещица Елизавета Янькова в своих воспоминаниях указывала, как к ней обратилась за помощью соседка. Той требовались двое крепких парней-крепостных, которые бы высекли ее нерадивого сына. Фока и Федор были предоставлены даме немедленно и отлично выполнили «заказ», за что получили каждый по рублю. Десятилетие спустя тот самый молодой человек, которого решили выучить с помощью порки, приехал к Яньковой со словами благодарности. Он запомнил урок, не играл в карты и вел исключительно трезвый образ жизни. Фамилию помещичьего сына Янькова называть отказывалась, хотя ее внук не один раз спрашивал об этом.

Глава 15

Крепостные поэты

Торговля вареными грушами у Александро-Невской лавры шла бойко. Еще в девять лет Федор Никифоров научился продавать разный товар с лотков, с того времени как его, осиротевшего, отдали в московскую лавку. Теперь ему исполнился двадцать один год, он женился и радостно подсчитывал прибыль: ему хватало, чтобы открыть (пусть и при поддержке тестя) небольшое, но собственное дело.

Часть из своего дохода Федору следовало отправлять в Москву, ведь он принадлежал Екатерине Владимировне Новосильцевой[68] и родился в ее владениях в 1783 году. Работать ему приходилось, чтобы содержать семью. А для души он рисовал или записывал чудные рифмы, приходившие на ум. Когда не было красок – использовал ягоды, а вот чернил всегда хватало. Надо же вести учет!

Хотя он и старался, но лавка прогорела. Попробовал снова, уже в Новосаратовской слободе, и крепко подружился с тамошними немцами. Работящий и честный Федор вызывал у иноверцев уважение. Жить стало чуть-чуть легче и из деревни даже удалось привезти семью.

Дел было невпроворот, но Федор улучал минутку, чтобы записать понравившуюся мысль. Но то были только робкие наброски, а вот первое свое произведение, законченное, полноценное, он создал только в 1820-м, когда умерла жена. Оно называлось «Похороны жены поселянина».

Журналист Павел Тугой-Свиньин случайно узнал о крепостном лавочнике, который сочиняет стихи. Они встретились, поговорили, и Свиньин предложил Федору… напечататься. Фамилию для журнала взяли «Слепушкин» – прозвище от слепого деда Федора. Так в 1822 году крепостной госпожи Новосильцевой представил публике три басни собственного сочинения.

Свиньин опекал свое «открытие». Давал советы, о чем и как писать, поддерживал его хвалебными статьями, и не без помощи благодетеля Федор смог напечатать в 1826 году сборник своих стихов. Для этого издания Слепушкин даже подготовил автопортрет, ведь он никогда не бросал занятия рисованием. И попал в точку! Сборник имел ошеломительный успех, а следом за ним пришла официальная награда – золотая медаль от Академии наук и денежный приз.

Слава бежала впереди Федора. Кому-то пришла в голову мысль рассказать о крестьянском поэте императору Николаю I. Любопытно, но государь, часто представляемый в литературе и критике исключительно как человек жестокий и властный, не только принял Слепушкина, но и подарил ему шитый золотом кафтан. Другой подарок преподнесла императрица – золотые именные часы… И все это для крепостного госпожи Новосильцевой.

Занималась ли барыня судьбой своего талантливого раба? Увы. В те годы Екатерина Владимировна была сломлена горем. Она потеряла единственного сына, Владимира. Молодой человек был убит на дуэли, и больше у пожилой женщины не осталось никого. Так что слава Федора проходила мимо нее. Как и все мирское.

Но почитатели Слепушкина из числа высшей знати не остались равнодушны. Княгиня Юсупова лично хлопотала об освобождении Федора, а деньги на его выкуп (и всей семьи сразу) собирали несколько человек. Душа поэта была оценена в 3 тысячи рублей – когда потребовалось совершить сделку, Новосильцева ожила. И эти деньги нашлись. Крепостной поэт обрел свободу, приписался к купечеству и даже успел открыть кирпичный завод. Его стихи того времени полны покоя и умиротворения, отчего критик Виссарион Белинский недовольно морщился: что за пастораль! Такие только на картинах Ватто!

Я о мирной жизни сельской

Вам хочу сказать, друзья!

Как в тиши здесь деревенской

Добрая живет семья.

Старый дом с двумя окнами,

Весь соломою покрыт,

В нем и верх, и со стенами —

Все простой имеет вид.

Большинство крепостных поэтов, как Слепушкин, были самоучками, которые и грамоте-то обучились только благодаря собственному старанию. Егор Алипанов, крепостной из Калужской губернии, говорил, что читать учился сам, без правил грамматики. И это в корне изменило его жизнь. Он читал книги, заучивал произведения наизусть, а потом рассказывал неграмотным своим «коллегам». Трудился Алипанов на заводе, и его же назначили отвозить чугунные изделия в Петербург. В пути он развлекался тем, что… сочинял стихи.

И это было еще одно счастливое совпадение. В столице Алипанов узнал о Федоре Слепушкине и с жадностью прочел все, что опубликовал крепостной поэт. Появилась цель и замечательный пример: было к чему стремиться! Алипанов начал искать полезные знакомства, которые помогли бы ему войти в литературный мир. Настойчивости ему было не занимать, поэтому в 1830 году в журнале «Отечественные записки» появились его первые произведения. Он пробовал себя в разных жанрах, но больше всего нравились Алипанову басни. На казенные средства в 1831 году была издана его книга басен. Конечно, налицо было влияние Крылова, но сюжет-то крепостной придумывал сам!

Российская академия похлопотала о вольной. Занятно, но помещик Алипанова отдал его на свободу без выкупа: не каждый раз удается открыть дорогу настоящему таланту! Все происходило так быстро, что у Алипанова кружилась голова: публикации, восторги публики, а потом визит к самому императору, в точности как было со Слепушкиным (не зря он взял его за образец!). Во дворце крестьянин получил в подарок… золотые часы. Это стало почти традицией.

С тех пор поэт служил управляющим дачами у графа Мордвинова (уже как вольнонаемный работник за приличную зарплату) и продолжал писать. Его сельский водевиль «Ханский чай» был даже поставлен на сцене Александринского театра. И хотя спектакль выдержал только одно представление, этот момент можно считать историческим: на сцене Александринки до той поры крепостные своих произведений не ставили!

А личное знакомство со Слепушкиным тоже состоялось. И еще какое! Два крепостных поэта отлично поладили, а спустя время Егор Алипанов взял в жены… дочь Федора.

Крепостным по происхождению был и украинский поэт Тарас Шевченко. Он принадлежал семье Энгельгардт, а точнее – племяннику светлейшего князя Григория Потемкина. Мальчишкой его отдали в услужение дьячку, а тот так изощренно издевался над Тарасом, что ребенок не выдержал, убежал. Его взяли в барский дом, помощником повара, и поручали отвозить письма по соседям, если требовалось.

А он мечтал о живописи… Это оказалось так захватывающе, так необычно – воплощать фантазии на чистом листе… У него был дар, но, чтобы его развивать, Тарас начал учиться. Павел Энгельгардт, его хозяин, был крайне удивлен, обнаружив в крепостном пареньке такие склонности и таланты. По счастью для Шевченко, его способности оценили и позволили им совершенствоваться – Тараса отправили в Вильнюс, чтобы брать уроки мастерства, потом он учился в Петербурге…

Возможно, он так и остался бы «придворным» живописцем барина, выписывая бесконечные портреты членов его семьи да красоты усадьбы, если бы не случай. В 1836 году Шевченко писал с натуры в Летнем саду. Проходивший мимо художник Иван Сошенко полюбопытствовал и ахнул: да ведь это работа настоящего мастера! Состоялось знакомство, крепостной коротко поведал свою историю и рассказал, как он мечтает превратиться в подлинного живописца. Сошенко пообещал помочь, и вскоре Тараса представили знаменитостям первого эшелона – Карлу Брюллову (которого почитатели называли не иначе как Великий Карл), поэту Василию Жуковскому и бесподобному Алексею Венецианову. Все трое, рассмотрев работы Тараса, сделали одинаковый вывод: это бесспорный гений. Ему бы немножко удачи, и о нем заговорят.

Но откуда удача у крепостного? Зависимый статус не позволил бы Шевченко развиваться. В любой момент хозяин мог потребовать его к себе, запереть в поместье, как редкий бриллиант (вспомним, как прятала графиня Салтыкова своего талантливого парикмахера), а потому было просто необходимо, чтобы Тарас получил вольную. Но Энгельгардт не торопился с ответом. Как рачительный хозяин, он подсчитал, во сколько ему обошлось обучение Шевченко. И теперь не хотел потерять ни одного рубля.

Переговоры шли трудно. Внучатый племянник Григория Потемкина упрямился много месяцев. Наконец был предложен компромисс: состоится лотерея, и все вырученные средства пойдут на выкуп Шевченко. Специально для этой акции Карл Брюллов написал портрет Жуковского, который и был выставлен в Аничковом дворце в 1838 году.

«Жуковский, с помощью графа Виельгорского, устроил лотерею в 2500 рублей, и этой ценой была куплена моя свобода 22 апреля 1838 года», – впоследствии написал поэт.

Нужно ли говорить, что после этого Шевченко поступил в Академию художеств? Стал учеником Брюллова? Впрочем, не только учеником – преданным другом. А Жуковскому, сыгравшему большую роль в его освобождении, недавний крепостной Тарас Шевченко посвятил поэму «Катерина». Эти люди дали ему шанс выстроить совсем другую жизнь. Свободную и счастливую!

Василий Жуковский помог освободить не только украинского поэта, но и русского Ивана Сибирякова. И это еще одна удивительная судьба! Иван мог остаться кондитером или актером домашнего театра (некоторое время он играл в спектаклях), слугой Дмитрия Маслова, которому был продан в 1812-м… Но о нем узнали и услышали, его стихи попали к тому же журналисту Павлу Свиньину, который разглядел Федора Слепушкина. Была написана статья о тяжелой жизни крепостного поэта, и вот уже именитые люди Петербурга готовы помочь его выкупить.

Маслов запросил невероятные 10 тысяч рублей. И эти деньги собрали, но потребовалось почти два года. Потом, с помощью Александра Тургенева, свободный Сибиряков устроился в департамент духовных дел, а потом поступил на сцену – снова сцена, только теперь настоящая, столичная… Однако ни поэзия, ни драматургия, ни служение сцене не удержали Сибирякова от безудержного пьянства. Говорили о проблемах в семье, о безденежье – поэтическое творчество Сибиряков забросил и пригодиться на воле не сумел. Он умер в 1848 году, и это событие осталось почти незамеченным.

Ах! Кручина, ты, кручинушка!

Ты зачем в меня вселилася?

Ты зачем сушишь ретивое?

Уж я выйду ли в чисто поле,

И рассею ли кручинушку.

Далеко – вдоль по чисту полю! – написал поэт Михаил Суханов[69], современник Ивана Сибирякова, из государственных крестьян. Его взлет был не таким ярким, но конец настолько же безрадостным – умер в полной нищете в 1843 году. Словно поэтам отмерили строго определенный запас удачи.

Дело не только в востребованности и плодовитости авторов. Даже у маститых литераторов XIX века сочинительство не всегда было главным источником дохода. Наследственные имения, предприятия, доходы от занимаемых должностей и даже карточная игра – все это позволяло Толстому, Тургеневу, Фету, Тютчеву или Некрасову держаться на плаву. У крепостных поэтов, отпущенных на волю, не имелось такой «подушки безопасности». Жить на средства от продажи поэтических сборников было практически невозможно, отсюда материальные проблемы Суханова и Сибирякова и отчаянье, которое привело к ранней смерти обоих.

В 47 лет умер Тарас Шевченко. Его витиеватый жизненный путь тоже был очень непрост. Блестящее начало сменилось множеством терзаний – его обвиняли в сочинении пасквилей на императора и императрицу, и, как было сказано в докладе Третьего отделения: «Возглашал о славе гетманского правления и прежней вольнице казачества… с невероятной дерзостью». Последовала ссылка.

Влюбленная в Шевченко княжна Варвара Репнина-Волконская[70] пыталась поучаствовать в его судьбе, писала письма… Соединить эти сердца было невозможно – не только из-за разницы в положении, но и по причине «неблагонадежности», в которой обвиняли Шевченко. Княжне не пара! Слишком многое позволяет себе высказывать! Слишком вольнолюбив!

Да только о воле мечтали все. Еще с XVII века.

Глава 16

Восстание хлопка

Холодное лето 1601-го не оставило надежд на сбор урожая. Крестьяне задумчиво теребили бороды: что же делать? Как кормить детей? Цены на хлеб и на зерно взлетели до небес. А в следующем году стали еще выше. Над Русью пронесся стон: четверть ржи стоила в Пскове, в конце 1602 года, уже 3 рубля. А годом раньше – два. В Москве цена поднялась до четырех рублей – невероятно, почти нереально! Но и дорогого хлеба, и дешевого вскоре не стало. Наступил голод.

Посольство Ганзы[71], посетившее Москву в 1602-м году, с ужасом отмечало, что ежедневно из столицы увозят подводы с мертвецами. Когда 6, а когда и 8. По приблизительным подсчетам, умерли около 50 тысяч человек.

«Людие едоша друг друга, траву, мертвечину, псину и кошки, и кору липовую и сос- новую…»

Впрочем, цифры погибших в одной лишь Москве называются разные. Авраамий Палицын из Троице-Сергиева монастыря предполагал, что за 2 голодных года столица потеряла 127 тысяч человек, которые обрели покой на трех церковных кладбищах. У Буссова – полмиллиона. И, как это часто бывает в подобных ситуациях, город моментально пополнялся новыми людьми: из деревень, с семьями, котомками, с последней оставшейся скотиной шли крестьяне. Они искали спасения в большом богатом городе. И надеялись на государя.

В начале XVII века царем и великим князем всея Руси был Борис Годунов. «Бориску на царство» привели в 1598-м, и шел всего лишь третий год его правления, когда на страну обрушился голод.

Такой погоды на Руси не знали почти пять столетий. Все лето небо было затянуто тучами, и лило как из ведра. Уровень воды в реках вырос многократно, а потом наступили морозы. Зима пришла неожиданно рано, уничтожив даже те крупицы посевов, которым удалось взойти. Из-за холодных лет и неурожая цены выросли в 80 и даже в 100 раз. Прокормить семью рядовому крестьянину было теперь не под силу.

Москву наводнили пришлые. Они пытались найти себе ночлег, работу и прокорм, но город не справлялся с этими запросами. Обессиленные долгой дорогой, путешественники падали замертво. Годунов предпринял раздачу царской милостыни, но это было как капля в море.

Такую же картину наблюдали у себя жители других городов и крупных сел – к ним шли издалека за помощью. Сохранились челобитные Борису Годунову с вопросами от приказчиков царских вотчин: что делать в этом случае? Как поступать с приезжими?

Деревни на Смоленщине стояли пустыми. Умирали семьями и улицами, уцелевшие собирали пожитки и уходили. А с запада подбиралась чума… В 1603 году в Вильно заразились и погибли 27 тысяч человек. На следующий год чума появилась и на Руси. А вместе с ней и самозванец.

Фактически Годунов попытался ввести карантин: он расставил цепь застав с четкой целью никого не пропускать. Так можно было спастись от эпидемии и от прихода «царевича Дмитрия». Голод уже на треть опустошил московские земли, и государь не мог позволить, чтобы оставшееся население было уничтожено болезнью и войсками неприятеля. Воистину начало XVII века принесло Руси небывалое разорение! Такое можно сравнить только с золотоордынскими набегами…

В этой тягостной обстановке нашлись и те, кто решил обратить происходящее себе на пользу. Из вотчин бежали холопы: искать их в такой неразберихе никто не стремился. Они двигались с юга на север, к крупным городам, сбиваясь в стаи. У Москвы стояла самая крупная и знаменитая – под предводительством Хлопка Косолапа.

О Хлопке известно удивительно мало. Но он попал в несколько хроник и воспоминания голландского путешественника и купца Исаака Массы, который в 1603 году находился в Москве. В его «Истории московских смут» рассказывается о «крепостных холопах» – так позже перевели словосочетание lyfeygene knechten, – которые на подступах к столице промышляли разбоем. Люди Хлопка грабили купцов, а людей, проезжавших мимо, нередко убивали. Обозленные и голодные, стаи беглецов были озабочены только добычей.

А цены на хлеб продолжали расти, как ни пытался Борис Годунов их сдержать. Раздача денег вскоре прекратилась – казна не могла прокормить всех нуждавшихся. Поскольку бегство из земель приобрело тотальный характер, царь пошел на восстановление Юрьева дня и разрешил вывоз крестьян. Держать людей на промерзшей бесплодной земле не имело никакого смысла.

Хлопок не преследовал никаких политических целей. Он не пытался примкнуть к полякам, не делал попыток обратить на свою сторону бояр, неугодных Годуновым. Все восстание его подопечных сводилось исключительно к личному обогащению. Возможно, поэтому о нем так мало говорили впоследствии, например в XX веке. Он не вписывался в удобные рамки «борца за народное счастье». Хотя бы потому, что грабил и убивал обычных людей.

Положение Москвы стало совсем незавидным: стаи Хлопка могли лишить город последнего продовольствия. Любые попытки что-то ввезти в столицу завершались столкновением с разбойниками. Тогда Годунов отдал приказ – отправить на борьбу с «лиходеями» отряд из сотни стрельцов. Руководить им надлежало дворянину Ивану Басманову, исправно служившему двум государям: Федору Иоанновичу и царю Борису.

Стрельцы выдвинулись в августе 1603 года. С самого начала силы были неравны: всего сотня у Басманова и в 6 раз больше у Хлопка. Вполне возможно, у разбойников имелись свои люди в Москве, потому что дальнейшие события показали их невероятную ловкость. Стрельцы попали в ловушку, началась жестокая битва, которая – увы – привела к гибели Ивана Басманова.

Однако большие потери понесли и люди Хлопка, а сам предводитель восставших попал в плен. Его привезли в Москву, где государь не был настроен к милостивым решениям – Хлопка попросту повесили. По всей видимости, это произошло незадолго до смерти сестры Бориса Годунова, царицы Ирины[72]. Та скончалась 29 октября 1603 года в Новодевичьем монастыре, и эти два события в некоторых источниках часто упоминаются рядом.

У Ивана Басманова осталась единственная дочь, Фетиния, которая вышла замуж за князя Василия Сулешова. Но такое уж это было неспокойное время: спустя двадцать с лишним лет после убийства предводителя стрельцов объявился самозванец Ануфрий, выдававший себя за родного сына Басманова.

Победа над Хлопком дала Годунову небольшую передышку. Другим явно успешным шагом стал «Указ о холопах» от 16 августа 1603 года. Этот документ был явным примером заискивания власти перед крестьянами. Попыткой примирить их с тяжелым положением, в котором оказались. И… маленьким шажком в сторону от зарождающегося крепостничества. Согласно указу, господа могли отпускать своих крестьян, выписывая им специальный документ, если у них не было возможности содержать лишние рты в голодные годы. Соответственно, у бывших холопов появлялась возможность идти в другой дом, к другим хозяевам. Если землевладельцы прогоняли своих крестьян (такие случаи в условиях безденежья и голода тоже не были редкостью), то отпускную для них оформляли в Москве, в приказе Холопьего суда.

Получить такую отпускную могли все обратившиеся. А без бумаги бежавших холопов на работу брали неохотно. Соответственно, недавним крестьянам оставался один путь – в последователи Хлопка. Годунов дал холопам альтернативу, его указ позволял надеяться на свободу. Но… уступка просуществовала недолго. Год спустя царь передумал, указ был отменен. Начался новый виток бунтов и недовольства.

Глава 17

Болотников осаждает Москву

23 апреля 1605 года умер царь Борис Годунов. Более неподходящей ситуации, чтобы лишиться государя, Русь еще не знала: наследник престола, Федор, был шестнадцатилетним неопытным юношей, а к Москве шли войска Лжедмитрия I[73].

Венчать на царство юношу не стали – некогда, отложили до лучших времен. Ограничились провозглашением Федора царем и присягой. Но при восшествии на трон было принято совершать милостивые поступки, и Федор объявил амнистию. Все, кого сослал царь Борис, могли вернуться. Среди них оказался и Богдан Бельский, родственник нового государя.

Царю Федору Борисовичу не хватало мудрости и прозорливости. Он не сумел разглядеть, что среди его собственных родственников зреет заговор. Что те, на кого он думал полагаться, ведут двойную игру. Поэтому-то правление младшего Годунова продлилось не больше семи недель: самозванец вошел в Москву и стал именоваться царем Дмитрием Иоанновичем.

Узурпатор выдавал себя за младшего сына Ивана Грозного, Дмитрия, который погиб в Угличе 15 мая 1591 года[74]. А Богдан Бельский, тот самый, что был возвращен Федором Годуновым, громко рассказывал, как лично спасал мальчика. Шестнадцатилетний царь этого уже не слышал: его вместе с матерью уже устранили. Сохранили жизнь только молодой царевне Ксении, которую Лжедмитрий взял в наложницы. Вдоволь наигравшись с дочерью Бориса Годунова, узурпатор отправил царевну в монастырь, где она приняла постриг.

Но век самозванцев, как и кавалергардов, недолог. Спустя год Лжедмитрию донесли: готовится мятеж. Однако царь и великий князь только махнул рукой. Он был занят пышными свадебными торжествами – брал в жены Марину Мнишек. И эта беспечность дорого стоила ему, потому что князь Василий Шуйский на самом деле был готов действовать. Ночью 17 мая ударили в набат – и начался переворот. Лжедмитрия убили очень быстро, а государем провозгласили Василия Шуйского.

Третья династия на русском троне за короткий срок! Известия о чехарде, происходящей в Москве, докатывались до глубинки, обрастая слухами и невероятными подробностями. Никто не мог в точности сказать, действительно ли был убит Лжедмитрий. Однажды ведь уже приходили вести: царевич Дмитрий – жив! Теории заговора были крайне популярны, и снова понесся шепоток: «Да нет же, сын Ивана Грозного еще здравствует!»

Не было понятно, отчего царем стал Шуйский. При всем его княжеском происхождении находился он от трона далеко. И в среде знати возникло вполне понятное возмущение: а почему не мы? Не любой из нас? Если уж выбирать царя – то сообща, а не горсткой вооруженных людей в Москве! Все это создавало благодатную почву для новых бунтов, для восстаний. И они не заставили себя ждать.

В отличие от Хлопка, который занимался исключительно грабежами, новые восставшие преследовали совсем другие цели. Они были настроены свергнуть Василия Шуйского, забрать власть себе:

И примем Москву, и потребим живущих в ней, и обладаем ею, и разделим домы вельмож и сильны, и благородныя жены их и тщери примем о жены себе».

Среди восставших был и Иван Болотников, холоп князя Телятевского. Его отряд, поначалу малочисленный, постоянно пополнялся за счет новых сбежавших холопов. Кормить эту орду было нечем, и начались нападения на помещичьи угодья. В этом вопросе люди Болотникова оказались ничем не лучше, чем сообщники Хлопка.

В прошлом, государь, году, – писали челобитную помещики Сухотины, – отца нашего Денисья воры убили з башни, и… все розграбили». Речь шла о том самом 1606-м. Взбунтовавшиеся холопы действовали жестоко.

Царь направил свои войска на подавление смуты, но в августе 1606 года удача была не на его стороне: сначала потерпел поражение воевода Трубецкой, а затем Воротынский. У Болотникова к тому времени была целая армия, сумевшая подчинить себе Коломну. Осенью княжеский холоп уже осаждал столицу. Такой дерзости от него никто не ожидал.

Эта осада началась осенью 1606 года, но историки спорят о точных датах. Подсказкой может быть «Повесть о чудесном видении протопопа Терентия», где говорится о том, что с 14 октября и по 19-е число по всем храмам пели молебны и молились за царя, «чтобы Господь Бог отвел от нас праведный гнев свой, остановил междоусобную брань, установил мир и спокойствие во всех городах и концах Московского государства». Стало быть, в середине октября ситуация стала совсем напряженной.

Кроме болотниковских холопов, против царя Василия в тот момент сражался и Филипп Пашков, по прозвищу Истома. Он происходил из дворянского рода и успел послужить Лжедмитрию, бился под Серпуховом с отрядом Кольцова-Мосальского и разбил его. Но… в решающий для этой войны момент два предводителя не сумели договориться.

Союзниками в настоящем смысле этого слова они никогда не были. Все свои поступки совершали не сговариваясь. И у стен Москвы каждый мог претендовать на главенствующую роль. С Пашковым шло дворянство, с Болотниковым – холопы. И люди Истомы посматривали на простых мужиков свысока. Лучшим для них было бы объединиться, но тогда один должен был признать лидерство другого. А уступать главари не собирались.

Истома Пашков, не советуясь с Болотниковым, выдвинул требование о сдачи Москвы. Продемонстрировав свое главенство, ничем не подтвержденное, Истома вызвал неприязнь. Причем и в своих же рядах! Его войско было неоднородным, в нем хватало и простых людей, и вот они-то начали потихоньку убегать к Болотникову. Перевес в численности и так был на стороне холопов, теперь он стал еще больше.

Не желая признавать верховенство Болотникова, Пашков тем не менее был вынужден – хотя бы внешне – показывать единство во взглядах с ним. Его люди держались особняком, но пока это было не открытое противоборство. Болотников же вел себя как настоящий лидер и начал свои переговоры.

В то время Василий Шуйский уже знал, что в стане его противников не все так гладко. Были предприняты попытки сманить одного из предводителей, и они увенчались успехом. Начиная с 5 ноября 1606 года из лагеря стали уезжать несогласные с Болотниковым[75], в том числе и Истома Пашков. Они направлялись… в Москву. К Василию Шуйскому. Но холопье войско одновременно пополнилось свежими силами – к нему присоединился казак Илейко Муромец, провозгласивший себя царевичем Петром. Версия Илейки была еще призрачнее, чем у Лжедмитрия, – он называл себя сыном царя Федора Иоанновича (то есть внуком Ивана Грозного).

Войска государя возглавлял князь Василий Скопин-Шуйский. С середины ноября 1606 года он нанес несколько поражений отрядам Болотникова, а 2 декабря, во время решающей битвы за Москву, холопы были наголову разбиты. Принимал в этом участие, на стороне царя Василия, и Филипп «Истома» Пашков. Многие его прежние соратники погибли, другие попали в плен. Но предводителю удалось убежать, после чего он направился на юг, в Калугу.

Повстанцы смогли удерживать деревянный кремль города, несмотря на яростные атаки государевых людей. Одновременно сообщники Болотникова, князь Телятевский и Илейка Муромец, громили царские отряды на Пчельне (там, к слову, сложил голову Истома). Воеводы царя Василия IV были вынуждены признать: это дело не закончится так быстро, как хотелось бы.

Всю весну и лето 1607 года не прекращались военные действия. Болотников был отброшен к Туле, которую он оборонял несколько месяцев. Но прежнего лихого задора уже не наблюдалось: обе стороны были изрядно измотаны, потеряли множество людей. А в городе начался голод, появились заболевшие. И 10 октября 1607 года Болотников и его люди признали поражение.

Бывшего холопа князя Телятевского убили в следующем году – утопили в проруби. Лже-Петр, Илейко, был повешен. О князе Телятевском ведутся споры, поскольку его следы теряются.

Так угасло холопье восстание, в котором, впрочем, все было не так однородно: против царя Василия воевали и князья, и служилые люди. Хлопок положил начало, при Болотникове это уже было движение огромного масштаба, с политическими целями. Результаты тоже оказались совсем разными: если царь Борис Годунов пошел на уступки, дал послабление крестьянам, то Василий Шуйский, наоборот, ввел 15-летний срок для сыска сбежавших или вывезенных крестьян. Закрепощение продолжилось.

Ну а в 1649 году сыск стал бессрочным, и крестьяне превратились в «вечно крепких» для своих господ. Между ними обозначили те самые «узы», которые невозможно было разорвать вплоть до 1861 года.

Глава 18

Крепостные миллионеры

Рваные лапти, серая чиненая одежонка – такими часто себе представляют крепостных. Или же это лощеная дворня, готовая бежать по первому зову своего господина… На самом деле крепостные трудились не только в помещичьих домах, на их фабриках или на полях. Некоторые из своих деревень уходили в города, открывали дело. Это широко распространилось с конца XVIII века. В 1775 году Екатерина II подписала документ, который позволял крестьянам заниматься торговлей и небольшим производством. Чуть позже «дали добро» и на открытие мануфактур. И появилась тонкая прослойка бывших крестьян, которые умудрялись наживать состояния. Иногда – вопреки обстоятельствам.

Даниила Бокарева, в назидание другим, наказали графы Шереметевы: в 1805 году крепостного отослали подальше, в слободу Алексеевка Воронежской губернии. В чем провинился двадцатилетний парень, сказать теперь сложно. Но только его разлучили с семьей.

На новом месте приживался непросто. Был он «вещью в себе», не любил рассказывать лишнего. Однако сразу стало понятно, что Бокарев неглуп, сообразителен и очень наблюдателен. Все, что он делал или говорил, было наполнено смыслом. Даниил не тратил время попусту, а когда принимался за работу, выполнял ее старательно.

В начале XIX века подсолнухи не выращивали для массового производства масла. Росли они для сбора семечек, которые охотно лузгали все кому не лень. На урожайной земле Воронежской губернии поспевали крупные семечки… А вот Даниил Бокарев, полуграмотный самоучка, додумался до того, о чем не сообразили другие: получать из этого всего масло!

Для начала ему требовалось собственное сырье. Поэтому Бокарев выращивал подсолнечник на своем огороде. Пока расцветали большие желтые «солнышки», сооружал первый аппарат для добычи масла. Высушив как следует семена, укладывал их внутрь приспособления, с силой надавливал, и… улыбался. Продукт получался густым, ароматным и приятного цвета.

Его работа вызвала в слободе вопросы: для чего это? А когда узнали, отреагировали по-разному. Одни удивлялись и поздравляли Бокарева с придумкой, находились и завистники. Однажды огород крепостного подвергся нападению, у него срезали подсолнухи. Найти воришек удалось, и Бокарев потребовал наказания. Ему пришлось рассказать, для чего он проводит свои опыты. Тогда слух о его работе разнесся уже далеко за пределы слободы.

На следующий год Даниил посеял больше подсолнечника и получил уже изрядную партию масла. Ему удалось убедить крестьян покупать его товар. Попробовав однажды подсолнечное масло, покупатели приходили за новой порцией. Успех постучался в двери крепостного. Он владел технологией, которая могла открыть путь к богатству. Но у крестьянина графа Шереметева не было средств на собственное производство.

По счастью, нашелся единомышленник. Купец Папушин создал маслобойный завод, на котором Даниил трудился в качестве главного технолога. Потребовалось совсем немного времени, чтобы скопить деньги на свое дело. Теперь Даниил Бокарев владел небольшим предприятием, у него имелась своя клиентская сеть, и дело было просто обречено на удачу.

Ему удалось производить столько масла, что часть его вывозили за рубеж. О Бокареве начали писать в прессе. В «Трудах вольного экономического общества» в 1854 году тоже появилась заметка: «Крестьяне слободы Алексеевки… с давних пор вошли у нас в пословицу, как сметливые… Чрезвычайные льготы, даруемые от графа Шереметева… служат источником для развития их умственных и промышленных наклонностей».

Совпадение или нет, но первый партнер Даниила Бокарева, купец Папушин, упомянут в романе Федора Михайловича Достоевского «Идиот». Писатель наверняка слышал об успешном маслобойном предприятии:

«Птицын объяснил, обращаясь преимущественно к Ивану Федоровичу, что у князя пять месяцев назад умерла тетка, которой он никогда не знал лично… дочь московского купца третьей гильдии, Папушина, умершего в бедности и в банкротстве. Но старший родной брат этого Папушина, недавно также умерший, был известный богатый купец».

Роман был опубликован в номерах журнала «Русский вестник» за 1868 год. То есть спустя тридцать пять лет после того, как Бокарев и Папушин открыли в Алексеевке дело. В 1868 году подсолнечное масло вырабатывали в Воронежской губернии уже более чем на ста небольших предприятиях.

От развития производства всем было хорошо. Алексеевка богатела. В середине века в слободе начали массово строить каменные дома в два этажа: народ скопил капиталы. Приумножали доходы не только те, кто занимался выработкой масла, но и производители бочек, скупщики, доставщики готовой продукции. Дело Даниила продолжил сын, затем внук. Но вот судьбу начинателя проследить не удалось, дата его смерти (равно как и дата рождения) весьма приблизительна. Кстати, на гербе Алексеевки сейчас красуется подсолнечник. И это заслуга крепостного крестьянина графа Шереметева[76].

Многие крепостные оказывались оборотистыми и хваткими. Статистика выдачи торговых свидетельств показывает, что с 1816 по 1824 год их получили почти 8 с половиной тысяч человек! Правда, многие торговали «по-черному», не приобретая никаких грамот и не входя в гильдии (купцам, получающим «ранг», требовалось уплатить определенный сбор»). Граф Егор Францевич Канкрин[77] посетовал государю, что надобно сократить поборы. В 1824 году с подачи графа, ставшего в тот момент министром финансов, провели реформу. С купцов стали брать меньше примерно в два раза, и численность этого сословия сразу выросла. Торговцы выходили из тени и получали официальный статус.

Среди крепостных купцов и миллионеров был Савва Морозов, человек, тоже сумевший сделать себя сам. О нем нам известно гораздо больше, и эта яркая личность по-настоящему вошла в века. Морозов стал основателем целой династии промышленников.

У Николая Гавриловича Рюмина, богача и тайного советника, имелось 2830 душ, почти 3 десятка деревень и несколько имений. В Зуево Богородского уезда, также принадлежащем ему, в 1770 году и родился мальчик Савва.

Семья крестьянина Василия придерживалась строгих старообрядческих канонов. Работать приучали сызмальства. Как многие деревенские мальчишки, Савва успел побывать пастушком, потом занимался извозом. А чуть повзрослев, ушел работать на шелковую фабрику Федора Кононова – тоже крепостного, как и он сам.

В Зуево еще в 1766 году существовало шелковое производство. Принадлежало оно Ивану Медведеву, который нанимал крестьян и платил за их труд. Ткани шли на ленты и платки, спросом пользовались неизменным. Тогда и другие задумались: может быть, стоит и самим попробовать открыть дело? Спустя несколько лет уже шестеро крепостных получили право владеть ткацким станом[78]. У Федора Кононова таковых было шесть, и как раз у него начал свою карьеру молодой Савва.

Работа буквально завораживала его. Хотелось вникнуть во все детали, понять все нюансы… Савва смотрел и запоминал, отмечал про себя, что именно он бы улучшил. И, конечно, мечтал! Когда-нибудь, сказал он однажды, и у него будет собственное предприятие. Намного больше, чем у коллег в Зуево.

Однако будущий знаменитый фабрикант был на волосок от провала. Перед ним замаячила перспектива быть отданным в рекруты. От этой невеселой судьбы можно было откупиться, и Савва упал на колени перед Кононовым: он все отдаст, все отработает, только помогите!

Крепостной делец уважал Савву за рвение и отличную работу, а потому согласился на сделку – он даст ему заем, а тот отработает до копейки. Савва сдержал слово, не подвел Кононова и за два года полностью все ему вернул. А в 1797 году еще и исполнил мечту – открыл свою мастерскую (потребовалось разрешение помещика, и Савва его получил). Помог ему тесть, отец Ульяны Афанасьевой, на которой Савва в том же году женился. Приданого в пять золотых рублей было достаточно, чтобы начать предприятие.

Он не боялся работы и подавал пример трудолюбия. Товар ездил сбывать в Москву сам. Шелковые ленты и платки отменного качества приглянулись покупателям, появились постоянные заказчики. Постепенно дело стало расширяться, и в распоряжении Саввы Морозова было уже с десяток станов. Оборот приблизился почти к полутора тысячам рублей в год. Это не позволяло встать Савве в один ряд с серьезными купцами, но много ли крепостных могли похвастать такими успехами?

В 1812 году, когда сгорела Москва, пострадали десятки купцов и мелких лавочников, разорялись владельцы предприятий. Многие уезжали из города навсегда, в Петербург, но Савве не были по душе пораженческие взгляды. Он понимал, что восстановление Москвы не за горами и вскоре заново потребуется буквально все: строительные материалы, железо, ткани… Его дело ожило и заработало с утроенной силой. В послевоенные годы заказов стало очень много, и к Морозову обращались все более серьезные клиенты. Поверив в успех, Савва и других заражал своей уверенностью.

Помещик Рюмин, которому, по документам, принадлежал делец Савва, в 1819 году женился на дочери надворного советника. Дом этой семьи на Воздвиженке славился веселыми приемами и замечательными обедами. У Рюминых не было нехватки в средствах. Однако когда в 1821 году к ним обратился Савва Морозов с предложением выкупить себя и всю свою семью из крепостных, господа назначили совершенно дикую цену – семнадцать тысяч рублей.

Савва не дрогнул. Второй раз в жизни он выкупал свою свободу и отступать был не намерен. Отныне Морозовы становились вольными и могли думать о будущем без опасений. Более того, Савва еще и выкупил у своего недавнего господина земельный участок на правом берегу Клязьмы. Ему требовалось место, чтобы поставить Никольскую мануфактуру. У Морозова были огромные планы на будущее.

Первым делом была открыта ткацкая фабрика с ручными станками. Всего их было около двухсот сорока, и с их помощью вырабатывались цветные ткани с узорами. Затем, в Богородском, появилась еще одна. В Никольском с 1846 по 1848-й строилась бумагопрядильная фабрика. Родившийся крепостным, Савва Морозов превратился в купца 1-й гильдии. Это была торговая элита, ведь купцы первой гильдии могли владеть морскими судами и заниматься международной торговлей.

В гильдию стремились еще и потому, что она давала множество других преимуществ: освобождение от телесных наказаний, возможность получить потомственное почетное гражданство и звание советника, участвовать в городском самоуправлении. Купец из гильдии становился – как это принято говорить – полноправным членом общества.

Двое старших сыновей Морозова, Елисей и Захар, повзрослев, задумали открыть собственные предприятия. Отец не стал возражать: снабдил каждого капиталом, выделил участки земли, и отпрыски удалились в свободное плавание. Меньшой сын, Тимофей, должен был унаследовать все остальное. А в 1860 году зарегистрировали торговый знак: «Торговый дом под фирмою “Савва Морозов с сыновьями”». Правда, развития этого предприятия Савва не увидел – в том же 1860 году он скончался в возрасте 90 лет. Савва Морозов стал одним из самых ярких примеров того, как крестьянин, зависимый от своего помещика, превратился в миллионера.

Без практической сметки и доли везения не смог бы добиться успеха и другой крепостной – Петр Смирнов. Это он создал целую алкогольную империю, известную на весь мир. Поставщик императорского двора, владелец миллионов… начинал с малого. Но ему было у кого поучиться.

Семейная легенда передавала, что еще до нападения Наполеона Бонапарта на Россию двое братьев, Арсений и Яков Смирновы, переехали в Москву. С барином договорились об уплате оброка, оставалось найти себе применение и начать зарабатывать.

Случай подвернулся: купец Корчашкин взял Смирновых к себе. Московский делец владел собственным ренсковым погребом, то есть заведением, где торговали заграничными винами. Само слово – ренсковый – это искаженное от «рейнский». С приходом Смирновых торговля у Корчашкина пошла так хорошо, что вскоре Арсений и Яков дослужились до управляющих. А в 1816 году уговорили взять к себе в помощь третьего Смирнова – младшего, Ивана.

Иван первым понял, что надо стремиться к самостоятельности. Поработав еще какое-то время на купца, Смирновы накопили средств и решили отделяться. Поначалу занимались общим делом, потом каждый пошел своей дорогой. Но чтобы развернуться по-настоящему, нужна была свобода, и братья, в точности как Савва Морозов, купили ее сами.

В 1831 году у Арсения Смирнова родился сын Петр. Смышленый парнишка в пятнадцать лет подрабатывал у дяди (ставшего к тому времени солидным купцом первой гильдии) и, конечно, тоже мечтал о собственной лавке. Он пришел к этой цели в 1860-м, уже будучи свободным человеком. Опыта и знаний у него хватало, а еще он отличался немалыми амбициями: ренсковый погреб – конечно – хорошо, но размах не тот! Петр хотел построить завод, не меньше. Иностранные напитки, продававшиеся в России, пользовались спросом. А вот местные иногда уступали в качестве. Эту ситуацию младший Смирнов решил исправить.

Первая лавка Петра ничем особенным от прочих не отличалась. Это было временное решение. В 1863 году Смирнов прикупил погреб на Овчинниковской набережной, с которого и началась история производства. Водочный завод, на котором работали всего девять человек, развивался быстро. Лавка при нем торговала бойко. И вот почему: Петр придумал ловкий ход для привлечения новых потребителей.

Водки в Москве хватало разной, но чтобы брали именно «смирновку», следовало превратить ее в популярный продукт. Петр специально нанимал людей, которые бы в каждом кабаке или ресторане задавали один и тот же вопрос: «А у вас есть “смирновка”?» Поскольку клиент всегда прав, владельцы заведений начали приобретать напитки у Петра. Клиентура выросла, производство стало расширяться. Но дело было не только в рекламе. Смирнов отчаянно боролся за качество и даже при повышенном спросе отказывался снижать планку. Это было трудно, постоянно требовались новые работники, а еще их следовало обучать, но Петр не сдавался.

К началу 1870-х Петр Смирнов превратился в купца 1-й гильдии, то есть приобрел право на торговлю за рубежом. И это было очень вовремя: в 1873 году в Вене открылась Всемирная выставка, где бывший крепостной и представил свой товар. И его отметили! Смирнов был горд: выставку посетили 33 правителя и 13 престолонаследников. В такой компании еще не бывал ни один выходец из низов…

Дела не шли – летели в гору. Годовой оборот подошел к шестистам тысячам рублей, а производство давало 100 тысяч ведер. «Смирновке» отдавали предпочтение и крестьяне, и богачи. Петр сделал все, чтобы его напиток запомнили, – боролся за качество и привлекал внимание яркими этикетками и разнообразными фигурными бутылками. Обычная тара выглядела скучно, и такой было слишком много. А продукцию Смирнова замечали издалека.

В погоне за прибылью многие дельцы XIX века буквально загоняли своих рабочих. Однако Смирнов отличался от них и в этом плане. Его подход был построен на компромиссах: он может предоставить своим рабочим достойное жилье, возможность получать врачебную помощь и неплохой оклад, но за это требует повиновения и безукоризненной работы. Система штрафов, которую вводили на других предприятиях, у Смирнова тоже была. Но тем не менее за то время, что руководил Петр Смирнов, его рабочие ни разу не бастовали.

На следующей Всемирной выставке в Филадельфии Петр Смирнов уже получил золотую медаль. Он с гордостью разместил ее на этикетках своей продукции – теперь «смирновка» получила международное признание. Затем была Парижская выставка и новый успех… Обороты выросли до трех миллионов рублей.

Была еще одна вершина, которую Петр мечтал покорить: стать поставщиком двора Его Императорского величества. Для этого требовалось признание государя, и он получил его в 1886 году. Александр III попробовал «столовое вино» на Нижегородской ярмарке, и Смирнов обрел желанный статус поставщика.

На русского бывшего крепостного сыпался поток наград – от шведского и испанского королей, орден Святого Станислава. Чтобы наращивать темпы производства, Смирнов приобрел современную технику и набрал еще больше работников. Его семье теперь принадлежали почти 60 процентов алкогольного рынка империи. На коронации Николая II щедро разливали «Столовое вино № 21» – самый популярный напиток в линейке Смирновых.

Крайне неприятным годом для Петра стал 1894-й. Тогда министр финансов Витте начал вводить винную монополию в России. Казенные напитки оказались дешевле смирновских, и продажи резко упали. Но Смирнов не сдался. Он продолжал работать до самой своей смерти в 1898 году и оставил пятнадцать миллионов рублей детям и супруге[79].

Не все наследники крепостного миллионера Петра Смирнова оказались по-настоящему деловыми людьми. Производство переживало и взлеты, и падения. Но сильнее всего ударил по предприятию сухой закон 1914 года. После Первой мировой войны семья уехала из России.

А вот в происхождении Елисеевых, потомок которых создал знаменитый Елисеевский магазин[80], есть большие сомнения. Легенда гласит, что род Елисеевых идет от крепостного садовника графов Шереметевых, который получил от них вольную и подъемные средства. Это случилось после того, как однажды зимой садовник предложил гостям графа отведать земляники, которую он сумел вырастить в теплицах, несмотря на мороз. Другая версия говорит о том, что Елисеевы графскими крепостными никогда не были, но действительно жили по соседству от Шереметевых.

Судя по всему, много раньше они находились в зависимости от монастыря, но в 1764 году Екатерина II провела секуляризацию. В России оказалось слишком много земель и вотчин, освобожденных от уплаты налогов. А казну требовалось регулярно наполнять. Поэтому государыня повелела – упразднить часть монастырей. При этом их владения отходили казне, а крестьяне, проживающие на монастырской земле, приобретали новый статус «экономические». Подчинялись они Коллегии экономии, и набралось таких после реформы почти 910 тысяч человек. Среди них были и Елисеевы.

Конечно, предки основателя Елисеевского магазина вполне могли работать у графа Шереметева, но при этом не считаться крепостными. В этом случае им, в отличие от Смирновых и Морозовых, не приходилось никому платить за свою свободу.

Монастырским (то есть принадлежащим обители) крестьянином числился также Иван Прохоров – и тоже благодаря Екатерине II получил право на свободу. Известно о нем мало, а вот его сын Василий прославил фамилию. Сначала занимался пивоварением и в 1784 году смог записаться в московские купцы, а потом переключился на ситценабивное дело. Василий Иванович Прохоров стал одним из основателей Трехгорной мануфактуры, старейшего текстильного предприятия в Москве.

История успеха и Морозовых и Смирновых началась в ту пору, когда они еще были крепостными. Но в России существовало и счастливое меньшинство несвободных людей, которые обладали крепким хозяйством и даже значительными накоплениями.

«Крестьяне, – писал дворянин Федор Дурасов[81], – ведут торговлю на правах купечества, на сотни тысяч собственного капитала».

Но в этом Дурасов был не совсем прав. У купцов имелось куда больше прав и полномочий в торговле, нежели у крепостных, даже с капиталом. По этой причине для совершения сделок они прибегали к помощи третьих, подставных лиц. На чужие имена приобретали дома в столице. Однако даже при наличии свободных и немалых средств они все равно оставались зависимыми. Граф Виктор Панин[82], по утверждению публициста Василия Берви-Флеровского[83], отнял у собственного крепостного петербуржский дом. Поэтому-то крепостные, которым удалось заработать, старались как можно скорее приобрести свободу.

Обходилась она дорого. Савва Морозов заплатил за вольную не самую большую сумму в истории. Крепостные графа Шереметева, Гарелины, внесли в казну хозяина почти двадцать пять тысяч рублей (к слову, прибыль их фабрики в 1817 году составляла 45 тысяч рублей в год). Крестьянин Михаил Ямановский внес чуть меньше, и это его практически разорило – у него не осталось оборотных средств, и в конце концов с предприятием пришлось расстаться.

Но это все было возможно, если помещик соглашался. Сначала требовалось написать челобитную, и приносили ее лично. Дальше следовало дожидаться волеизъявления хозяина. Платон Богданович Огарев, помещик из Пензенской губернии, не разрешил своему предприимчивому крепостному уйти на вольные хлеба. Спустя почти двадцать лет, в 1846 году, крестьян села Белоомут освободил от крепостной зависимости его сын, Николай. Тысяча восемьсот душ! Николай Огарев пытался создать коммуну, новую форму порядка на своей земле, простил крестьянам их задолженности и наделил землей. Но этот проект прогорел, и помещик остался ни с чем.

Петру Губонину, в отличие от крепостного Платона Богдановича, повезло – помещик Бибиков довольно легко отпустил его в 1858 году. Не разглядел в камнерезе будущего миллионера и дворянина!

Граф Сергей Юльевич Витте [84]написал о нем в конце XIX века: «толстопуз, простой русский мужик, который начал карьеру с мелкого откупщика, а затем сделался подрядчиком и строителем железных дорог».

В этой характеристике все правда – Петр действительно был человеком простым и без образования, начинал как обычный каменщик, а затем сумел подрядиться на постройку каменных мостов. Заработать на вольную он смог в 23 года, и после этого не было таких горизонтов, до которых Губонин не смог бы дотянуться.

Он верно выбрал направление для своей деятельности – железные дороги в России развивались семимильными шагами. Московско-Курская, Орловско-Витебская, Уральская горнозаводская и Балтийская… Губонин стал одним из основателей Бакинского нефтяного общества, принимал участие в создании Северного общества страхования. Кипучая деятельность бывшего крепостного приносила такой доход, что он смог за 250 тысяч рублей купить имение Гурзуф и еще отдавать солидные средства на благотворительность. Деньги Петра Ионовича Губонина были вложены и в строительство храма Христа Спасителя, и Политехнического музея, и духовной семинарии в Твери. Он учреждал именные стипендии и стал членом общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. А после грандиозных пожертвований в 1870-х Губонин добился дворянского звания.

Спустя еще несколько лет у Петра появился герб и потомственное дворянство. «Не себе, а Родине» – гласил его девиз. Но этим званием Губонин не кичился и даже преподнес императору Александру II серебряную чернильницу с надписью: «От бывшего крестьянина, ныне твоей милостью действительного статского советника».

Наследникам Губонина в 1894 году осталось около двадцати миллионов рублей, не считая прочих домов и земельных угодий. Похоронили Петра Ионовича в его любимом Гурзуфе, силами и стараниями владельца перестроенном в настоящий высококлассный курорт.

Из крепостных талантов вышли и дельцы Абрикосовы, открывшие в Москве знаменитую кондитерскую фабрику. А все потому, что помещица из села Троицкое позволила Степану Николаеву перебраться в город. Условия были такими же, как у Морозова, – плати оброк и занимайся своим делом. Степан Николаев умел варить сладости, особенно хорошо получалась у него пастила из абрикосов. Оттуда-то и возникла фамилия – Абрикосовы. Пастилу в Москве полюбили, лавка Степана работала бесперебойно, и полученный доход позволил выкупить свободу. Абрикосов стал называться купцом 3-й гильдии.

После смерти предприимчивого Степана дело взяли в свои руки его сыновья, Иван и Василий. Но так бывает, что дети оказываются куда менее талантливы, чем их родители, – оба Абрикосова разорились. И только внук Степана Николаева, Алексей, сумел возродить кондитерское дело и даже поставить его на широкую ногу. Именно его считают самым одаренным в семье: шутка ли, в 18 лет уже самостоятельно вел бухгалтерию! Абрикосов-внук делал не только пастилу, но еще и конфеты, варенье и вкусные пряники. Слава абрикосовских сладостей снова пошла по всей Москве, и в 1872 году Алексей Иванович уже поставлял в лавки и магазины 30 тысяч пудов своей продукции за год. На тот момент внук уже звался купцом 1-й гильдии, то есть поднялся на несколько ступенек выше, чем его дед.

Замечательное качество сладостей во многом объяснялось качеством сырья, которое использовал Абрикосов. Чтобы получать его бесперебойно, он открыл представительство в Крыму. А попутно участвовал в создании банка, Московского купеческого общества, сахарного завода… Семья Абрикосовых владела, помимо прочего, доходными домами – они принадлежали жене Алексея Ивановича, Агриппине. И всем семнадцати выжившим наследникам сумели дать хорошее образование.

Абрикосовы попали в торговые «верхи» – к концу века стали называться поставщиками двора Его Императорского Величества. На них трудились почти 2 тысячи работников, для которых строили специальные казармы и столовые. Имелась при фабрике и собственная больница, и, по традиции того времени, храм. Перед Первой мировой войной бывшие крепостные уже имели годовой оборот почти в 4 миллиона рублей.

Но в 1918 году фабрику национализировали. Затем абрикосовское детище получило название в честь большевика, слесаря, кочегара и машиниста Петра Бабаева. К кондитерскому делу не прикасавшегося. Таково было веяние эпохи: пролетарское происхождение имело большее значение, чем заслуги. И в этом заключается грандиозная несправедливость: свою фабрику Абрикосовы открыли благодаря умному и работящему крепостному Степану Николаеву. Простому крестьянину, из самых низов.

Переименовали – причем несколько раз – и ткацкую фабрику, открытую в Иваново крепостным Ямановским. Все началось во второй половине XVIII века, когда крестьянин графа Шереметева получил право заниматься производством полотна. На начало следующего столетия это была уже вторая по величине фабрика в губернии, а к концу XIX века на ней трудились полтысячи рабочих. Незадолго до Февральской революции производство Ямановских объединилось с Куваевским, а в 1918-м было точно так же национализировано, как и фабрика Абрикосовых. Увы, но Большая Ивановская мануфактура (так она стала называться впоследствии) закончила свое существование в 2008 году.

Крепкие хозяйственники, талантливые люди, неравнодушные к своему делу, внимательные к мелочам – многие крепостные использовали появлявшиеся возможности, чтобы достичь своей мечты. Они открывали лавки, «дорастали» до заводов и фабрик, не забывая при этом о благотворительности и меценатстве. Каждый род русских предпринимателей XVIII–XIX веков непременно выделял большие собственные средства на приюты, больницы, строительство храмов, открытие театров и библиотек. Их капиталы приумножались, но с этим множилось и благосостояние империи, поэтому-то многие из них удостоились дворянских званий, получали право представлять свои товары на международных выставках, называться почетными гражданами.

Все, что они создали, было отнято у их потомков в годы революции. Но это уже история другого рода. А сейчас поговорим о прекрасном. О других талантах – художниках, вышедших из крестьянской среды.

Глава 19

Крепостные художники

Мальчика Ваню родители «драли нещадно», как рассказывала позже его дочь, за то, что отлынивал от работы. Солевару Степану рисование казалось глупым занятием, барским. Это хозяева, графы Строгановы, могли рассматривать картины или учить отпрысков живописи. А ребенку из «простых» следовало поскорее озаботиться получением профессии.

Иван Дощенников (эту фамилию запишут позже) родился в 1812 году в Новом Усолье. Грамоте обучался скверно, от случая к случаю, а вот «баловаться с красками» любил намного больше. Когда сообщили об этом графу, тот предложил Ивану учиться. Но получилось не сразу, а потом уже Дощенникова от холста было не оторвать. По заказу Строгановых он писал жанровые зарисовки и портреты, а потом попробовал себя в иконописи. Когда граф Сергей Григорьевич собрался достраивать церковь Рождества Богородицы Добрянского завода, Ивану поручили разработать композицию иконостаса. Проект, представленный на бумаге, Строганову понравился, и Дощенников написал, в общей сложности, двадцать семь икон для Добрянского храма.

А в «свободные годы», уже после отмены крепостного права, Иван позволил себе пошутить – написал картину «Игра в дурачки дедушки со внучкой», где каждый легко узнал местного управляющего Агеева, очень любившего общество юных барышень. Из-за этого Дощенников лишился пенсии, а было ему уже за семьдесят. Он вообще умел подмечать самые актуальные сюжеты: «Помещик и горничная» – квинтэссенция всех историй о хозяевах-сластолюбцах, охочих до красивых крепостных. «Утро лакея» – о повседневном и невеселом быте. «Игра купца с гостем в шашки» – целая галерея портретов на одном полотне. Умер Иван Степанович в 1893 году, и большая часть его сохранившихся работ сейчас находится в Березниковском историко-художественном музее имени И. Ф. Коновалова, а иконы – в одной из церквей Орла.

Если талант удавалось разглядеть рано, то путь «наверх» оказывался вполне возможным. Крепостной генерала Петра Корнилова, Александр Поляков, в отличие от Ивана Дощенникова, никогда не был наказан за свои пробы в живописи. В 1822 году его передали английскому художнику Джорджу Доу в помощники и ученики. И хотя Доу был обласкан российской властью и явно не бедствовал, он воспользовался зависимым положением Полякова, чтобы вычитать из его ежемесячного жалованья 450 рублей – большую часть! Англичанин уверял, что это расходы за еду и съем жилья.

Кстати, именно Доу получил заказ на портреты героев войны 1812 года (обойдя из-за одного недоразумения Ореста Кипренского). Есть основание считать, что часть из этих полотен были созданы… крепостным Александром Поляковым. Но подпись под картинами, конечно, была совсем другой. Трудились у Доу и два других живописца-подмастерья, тоже крепостные: Мякушин и Клюквин. Кто знает, сколько таланта вложили в знаменитую галерею эти простые художники? Их нигде не отметили, не упомянули…

«Живописец у нас был собственный, звали его Григорий Озеров; он был из дворовых людей и с детства имел способность к рисованию. Видя это, Дмитрий Александрович отдал его куда-то учиться, а после того заставлял много копировать и так доучил дома. И хотя этот крепостной не был особенно талантлив, но умел отлично копировать. Впоследствии этого живописца Дмитрий Александрович продал с женой и дочерью Обольянинову по неотступной его просьбе за 2000 рублей ассигнациями… Он плохо знал пропорции, но… был отличный мастер», – вспоминала во второй половине XIX века бабушка помещика Дмитрия Благово.

Семья Елизаветы Яньковой, той самой «бабушки», собирала произведения искусства. У дяди, Ростислава Евграфовича Татищева, имелась солидная коллекция картин. Когда упомянутый Дмитрий Александрович особенно заинтересовался «Кочующими цыганами», он уговорил Татищева отдать ему полотно на некоторое время, чтобы сделать копию. Крепостной живописец Григорий Озеров настолько мастерски выполнил заказ, что впоследствии было сложно отличить, где оригинал, а где подделка. Но на этом таланты Озерова и заканчивались. Когда ему предлагали написать что-либо по собственному выбору, получалось нескладно. Лица признавали криворотыми, фигуры – на редкость нескладными и долговязыми, с пропорциями самоучка знаком не был. Поэтому получалось неуклюже.

Имя этого Григория Озерова широкой публике неизвестно, он остался в истории крепостным самородком и копировщиком и в «большое искусство» не попал. Иное дело – Василий Тропинин, которого сравнивали с самим Тицианом. Полотна этого художника XIX века без преувеличения называют шедеврами. Он писал Пушкина и Карамзина, Самарина и Суханова. И создал целую галерею пленительных женских образов.

Но сначала отбежим немножко назад. В 1793 году восемнадцатилетняя графиня Наталья Антоновна Миних вышла замуж за Ираклия Моркова, дворянина и генерал-майора. В качестве приданого девушка принесла мужу земельные угодья, в том числе и село Карпово Новгородской губернии, где родился и вырос Василий Андреевич Тропинин.

Он был младше графини ровно на год, а его отец управлял имуществом Минихов. Отличный помощник, безукоризненно честный, Андрей Иванович был отпущен на волю. Но… дети остались крепостными.

Талант обнаружился еще в детстве – Василий, если принимался кого-то рисовать, добивался не только отличного портретного сходства, но и умел передавать характер каждого своего персонажа. Сердитые или улыбчивые, кроткие и решительные – в основном на его первых зарисовках были односельчане. А потом, в Петербурге, молодой Тропинин принялся тайком посещать Академию художеств. Он уже сделал выбор своего жизненного пути: он должен только писать картины!

Дать ему возможность учиться упросил хозяина, генерала Моркова, двоюродный брат. Андрей Иванович пообещал, что оплатит обучение Тропинина. Иначе получать знания было нельзя: крепостным был закрыт доступ в Императорское учебное заведение. Только за плату, и только в качестве вольного слушателя. Но это было лучше, чем ничего. За предоставившийся шанс Василий ухватился двумя руками и провел в стенах Академии следующие шесть лет.

Первое признание пришлось на 1804 год: тогда на академической выставке Тропинин впервые показал свою работу. Императрица Мария Федоровна, вдова Павла I, призналась, что поражена талантом. Граф Строганов, являвшийся президентом Академии, велел навести справки о подающим надежды живописце. «Как? Крепостной?» – прозвучал возглас. И последовало обещание: помочь Тропинину обрести свободу.

И вот здесь в полной мере проявилось запоздалое самодурство Ираклия Ивановича Моркова. Вместо того чтобы назвать цену и дать Тропинину шанс, он вызвал его в деревню Кукавку. Талант художника он решил использовать по собственному почину и назначил Василия личным живописцем. Там, в Малороссии, Тропинин женился на Анне Катиной, там же родился их сын Арсений.

Так прошли почти 8 лет, пока не началась война с Наполеоном. В 1812 году Моркова вызвали в Москву, поручили руководить ополчением. Он прибыл туда со всем семейством и имуществом, на одной из подвод ехал и художник Тропинин.

После пожара особняк Моркова перестраивали и расширяли. Василию сразу позволили занять небольшую комнату в графском доме, где можно было бы заниматься живописью. Настоящая мастерская!

В ней он работал с еще большим воодушевлением, чем прежде: писал портреты знакомых, домочадцев графа. Его кисти принадлежит огромное полотно, изображающее семейство Ираклия Моркова. Каждая из шести фигур примечательна по-своему: там и юношеские надежды, и любопытство, и откровенная скука, и барская снисходительность. Развалившаяся фигура в центре – граф и хозяин, с орденами и псом у самых ног. Белой собаке следовало бы изображать смирение, но видно по ней: еще секунда – и убежит! Как сам художник, которому мечталось о свободе.

О Тропинине узнали и стали говорить: «У Моркова во владении – настоящий Тициан!» Посыпались заказы. Сгоревшая Москва заново отстраивалась, наряжалась, становилась еще большей щеголихой, чем прежде. Требовались новые предметы интерьера, картины взамен тех, что пропали в большом московском пожаре… Тропинин был нарасхват. Каждая знатная дама, единожды увидавшая женский портрет его кисти, сразу делала заказ. Наконец в «Отечественных записках» упомянули о Василии, не позабыв добавить, что учился он в Академии художеств.

Но положение вещей не менялось. Графу твердили: надобно отпустить живописца. Человек с такими данными должен шагать вперед! Очевидно же, что это не просто рядовой мастер – этот человек прославит Россию! Однако Морков упорно игнорировал призывы освободить Тропинина и лишь в мае 1823 года дал ему вольную. Одному! Сын и жена оставались крепостными графа.

Он решил оставить семью в заложниках у Моркова и сразу отверг предложение жить в графском доме, как прежде. Теперь он рвался к свободе с удвоенной силой. Сразу обратился в Академию с просьбой присудить ему звание художника. На суд представил несколько полотен, в том числе свою знаменитую «Кружевницу». Тропинину дали «назначение в академики».

Теперь он сам мог выбирать, за какой заказ браться. Но поначалу не отказывал никому – нужны были деньги на освобождение семьи. Сергей Соболевский, друг Пушкина, попросил написать портрет поэта, и это произведение единодушно сочли одним из лучших изображений «солнца русской поэзии»[85]. Писал Тропинин и портреты своих друзей, а изображение Карла Брюллова он выполнил из чувства огромной симпатии и восхищения живописцем. Тропинин не ревновал к чужой славе.

В 1828 году, после смерти графа Моркова, семья Василия получила вольную. Тропинин был счастлив, его жизнь теперь обрела новый смысл. Он стал заниматься с учениками, он представлял свои работы на выставках. Арсений Тропинин пошел по стопам отца – он тоже был принят в художники «по живописи портретной». Но такой же известности, как отец, добиться не смог.

Нежные, задумчивые лица, затаенный смех в уголках глаз – портреты Тропинина всегда удивляли своей невероятной живостью, подлинной естественностью. Нет статичных фигур, все словно замерли на мгновение, чтобы взглянуть на художника, а затем снова заняться своим делом: расставлять тарелки на столе, доделать тонкое кружево, вышить золотом картину. Он писал ямщиков и актеров, мальчиков за работой, купчих и малороссийских красавиц. Шедевры Тропинина и по сей день украшают залы Третьяковской галереи и Русского музея.

В 1855 году художник овдовел. В Наливковском переулке приобрел домик, где и прожил последние два года своей жизни. Арсения не стало в 1885-м, но его творческая судьба, к большому сожалению, намного короче.

Очень недолгой оказалась и жизнь бывшего крепостного, художника Петра Соколова. Родившийся в имении Голицыных в 1753 году, он получил свободу в десять лет (была версия, что хозяин поместья не просто так благоволил к ребенку, а был его отцом). Это позволило ему совершенно свободно поступить в Императорскую академию художеств и стать учеником знаменитого художника Дмитрия Левицкого[86]. Талантливого юношу поощряли и затем отправили учиться в Италию. Не случайно среди полотен Соколова так много античных сюжетов – обожаемых мастерами Возрождения. В двадцать семь Петр уже преподавал, а одиннадцать лет спустя он скончался. «Это большое дарование покинуло наш мир слишком рано», – говорили современники.

Мало кто знает, что и Казанский собор в Санкт-Петербурге – это тоже творение крепостного. Художник и архитектор Андрей Воронихин выиграл невероятный конкурс, победив лучших творцов того времени. Безусловно, в этом поспособствовала и удача. Но без таланта Воронихина получить заказ на проект было бы просто невозможно.

Его путь к славе начался далеко от Петербурга, ведь родился Андрей Никифоров – крепостной графа Строганова – 17 октября 1759 года в Новом Усолье, на Урале. Как и Тропинин, он еще в детстве начал рисовать, и получалось у мальчика так хорошо, что граф отправил его учиться в Москву.

Когда стало очевидным, что у своих педагогов Андрей больше ничего не может перенять, он перебрался в Петербург. Во дворце графа он прожил еще семь лет, создавая для Строгановых живописные произведения. Но в 1786-м крепостной получил вольную и с документами на имя Андрея Никифоровича Воронихина поехал в Европу.

Он обучался архитектуре и одновременно сопровождал молодого графа. В Швейцарии они оба брали уроки, затем переехали в Париж, но время для этого оказалось не самым лучшим: Франция поднялась против монархии. Павел Строганов писал отцу, что весьма воодушевлен происходящими событиями и даже участвует в работе клуба «Общество друзей закона». Революционные идеи, по всей видимости, увлекли его. И отец приложил немало усилий, чтобы вернуть сына назад. В 1790-м Воронихин и Строганов оказались в Петербурге, где их пути разошлись. Андрей занялся архитектурными проектами: граф предложил ему переделать внутреннее убранство столичной резиденции. В моде был помпезный имперский стиль с опорой на античность, и именно это воплотил Воронихин, в полном соответствии с пожеланиями заказчика. Результат так впечатлил Строганова, а затем и весь Петербург, что у молодого архитектора мгновенно образовались заказчики и почитатели.

В 1799 году было решено украсить столицу новым грандиозным собором. Точнее, пришло повеление перестроить имевшуюся церковь Рождества Пресвятой Богородицы[87] в более масштабный и вместительный храм. Отбор проектов осуществлял лично император Павел I, но ни один из предложенных не понравился ему. Свои работы наперебой предлагали самые маститые архитекторы России и Европы, но каждый виделся императору недостаточно величественным, или неуместным для Петербурга, или же не слишком интересным… Чарльз Камерон почти получил заветный (и дорогостоящий!) заказ, но Павел передумал.

Строганов решил рискнуть. Он предложил поучаствовать… своему бывшему крепостному. Андрей Воронихин уже вынашивал один проект и быстро довел его до ума. Чертеж показали императору, и одобрение было получено! Архитектор боялся поверить в реальность происходящего, и на закладке собора, в августе 1801 года, у него дрожали руки. Присутствовал при этом и новый император Александр I (его отца убили весной).

Позже говорили, что Воронихин собрал понемногу ото всех. Что в его проекте есть и отголоски римской колоннады Бернини, и замыслы Василия Баженова, и даже влияние Чарльза Камерона… Не будем забывать, что архитектор учился у европейских мастеров, и их влияние, безусловно, сыграло роль. Но собственный талант Воронихина отмести невозможно.

В 1802 году Андрей Никифорович стал профессором Академии художеств. В то время, когда строился Казанский собор, он занимался и другими проектами – зданием Горного института, колоннадами в Петергофе (за что ему присвоили звание академика архитектуры), интерьерами государевых дворцов в Павловске и Стрельне. Любопытно, что в Павловске его судьба опять переплелась с Камероном. Дворцом занимался англичанин, но в 1803 году произошел пожар. По настоянию вдовствующей императрицы Марии Федоровны восстановлением убранства занимался именно Воронихин. Кое-что он перепланировал на свой лад и даже создал рисунки, по которым впоследствии делали мебель. Там же, в Павловске, он украсил кентаврами мост и построил Розовый павильон. В 1814 году именно там Мария Федоровна встречала своего сына-императора после триумфального возвращения из Парижа.

В 1811 году Казанский собор был завершен, и за свой проект архитектор был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени. Несправедливо было бы сказать, что Воронихин трудился над его созданием один. Гравер Николай Алферов был его главным помощником, пригодились и советы зодчего Ивана Старова. Но убранство собора дорабатывали еще много лет, и в нынешнем его великолепии Казанский собор Воронихин не увидел – архитектора и художника не стало в 1814 году.

Оказаться на воле и получить шанс реализоваться – такую судьбу наверняка бы выбрал Иван Аргунов. Но от рождения и до самой смерти он оставался в услужении у графа Шереметева, к которому попал в качестве приданого княжны Варвары Черкасской.

Однажды я уже упоминала о ней – едва не завядшем цветке из очень знатного и богатого рода. Единственная дочь и наследница князя Алексея Черкасского располагала самым значительным приданым в России XVIII века: ей принадлежали больше 60 тысяч крепостных душ. Но с семейной жизнью не ладилось. Сначала юную девицу сосватали за графа Левенвольде, но он расторг помолвку спустя 2 месяца. Затем от брака с Варварой отказался князь Антиох Кантемир. Только в 1743 году, в возрасте за тридцать, Черкасская вышла замуж за графа Шереметева. Все несметное богатство, которым впоследствии распоряжались потомки этой пары, было получено благодаря этому позднему браку [88].

Иван Аргунов родился в 1729-м, то есть на момент свадьбы княжны ему исполнилось 13 или 14 лет. Вся семья Аргуновых считалась необычайно талантливой, и искусству портрета Иван учился у собственного двоюродного брата. Потом брал уроки у немецкого художника Георга Гроота. В большом деле шереметевский крепостной попробовал себя, когда помогал Грооту расписывать иконостас церкви Екатерининского дворца. А после, по распоряжению императрицы Елизаветы Петровны, взял «в ученье» нескольких придворных певчих, которые потеряли голоса. Чем бездельничать – пусть лучше учатся искусству, распорядилась государыня.

Граф Шереметев с большой охотой предоставлял своего художника в распоряжение друзей и знакомых. Аргунов работал много, и результаты неизменно вызывали восторги. Он написал множество портретов петербургской знати, а потом получил невероятный заказ: изобразить новую государыню, Екатерину II!

Посчитали недопустимым, чтобы «Сама» позировала крепостному. Аргунов должен был работать по памяти, по тем впечатлениям, которые оставались у него от императрицы. Его несколько раз возили на различные торжества, чтобы художник получше рассмотрел Екатерину, а когда портрет был готов, 30 августа 1762 года, полотно в богатой раме показали российской самодержице.

Та улыбнулась. На портрете она была одновременно и величава, и молода. Красива и степенна. Именно так Екатерине и хотелось выглядеть! Императрица похвалила работу и даже пожурила приближенных за чрезмерную «заботу о себе»: могла ведь и позировать! Лично! Не убудет от нее!

Несмотря на высочайшее одобрение, на свою популярность, Аргунов оставался крепостным. В 1802 году он умер, успев «передать дело» своим сыновьям: Яков, Николай и Павел тоже стали художниками. Правда, Павел более предпочитал архитектуру и обучался у Василия Баженова (которого, как мы помним, считали одним из вдохновителей Андрея Воронихина). Именно Павел Аргунов стал главным архитектором дворца-театра в Останкино, над которым работал и его отец. К несчастью, он прожил короткую жизнь – в 1806 году его не стало, а было зодчему 38 лет.

Второй сын Ивана Аргунова, Николай, запомнился современникам как талантливый портретист. Кроме изображений семьи графа Шереметева, включая знаменитый портрет Прасковьи Жемчуговой в алом, он писал Гавриила Романовича Державина и графа Дмитриева-Мамонова, побывавшего в фаворитах императрицы Екатерины II.

Когда в 1809 году умер Шереметев, многие из его слуг оказались в положении «формально свободных людей». Опекунам не было дела до актеров и музыкантов, живописцев и архитекторов, их считали лишними ртами. Поэтому людям искусства посоветовали отправиться на заработки, хотя вольную и не выдали. Документы, позволяющие стать свободными людьми, им позже выписал подросший сын графа и той самой Жемчуговой. Дождавшись заветного 1816 года, Николай Аргунов подал прошение в Академию художеств и стал академиком двумя годами позже.

Младший из братьев Аргуновых, Яков, известен гораздо меньше остальных. После получения вольной он много преподавал и писал портреты сподвижников Петра I для специального издания, посвященного деяниям прошлого. Точной даты его смерти установить не удалось – 1830 год или чуть позже.

Как не удалось в точности сделать вывод о происхождении художника Федора Рокотова (1735 или 1736–1808), написавшего великолепный коронационный портрет Екатерины II. Точно известно, что родился он во владениях князей Репниных и в возрасте двадцати лет уехал в Петербург. Его выбрал сам фаворит императрицы Елизаветы Петровны, граф Иван Иванович Шувалов, для создаваемой Академии художеств. Правда, это не помешало Рокотову еще и поучиться в Сухопутном шляхетском корпусе. В шуваловской Академии Федор учился живописи у французских и итальянских мастеров, благодаря чему его собственный природный талант достиг совершенства. Тот самый коронационный портрет 1763 года произвел фурор, и отныне императрица Екатерина II требовала, чтобы ее изображали исключительно по образцу Рокотова.

Мог ли крепостной продвинуться так далеко? Получить чин ротмистра, дававший право на дворянское звание? Сторонники крепостного происхождения Рокотова уверены, что Федор очень рано получил от князя Репнина вольную, но найти этот документ пока никому не удалось. Зато есть другой, от 1776 года. Это челобитная, поданная художником, где он упоминает своего брата, Никиту Степанова, которого отпустили на волю вместе с семьей. Этот факт можно считать косвенно подтверждающим, что талантливый Рокотов произошел от крепостных[89].

Он получил звание академика, но не сошелся во взглядах с новым руководителем Академии художеств, Иваном Бецким. Предпочел покинуть Петербург и перебраться в Москву, где его буквально носили на руках. Слава Рокотова достигла Первопрестольной, и все аристократы бывшей столицы мечтали заполучить художника к себе. От заказов не было отбоя, работал Рокотов так много, что едва находил время на отдых. «Он написал всю Москву», – с улыбкой говорили современники, и это истинная правда. Заказчики стремились к нему, потому что художнику удавалось не только прекрасно воплотить на холстах лица своих моделей, но и придать им какую-то особую теплоту и мягкость. Они словно подернуты таинственной дымкой, но при этом Рокотов умудрялся достичь поразительной точности в описании малейших деталей: великолепных тканей на платьях женщин, их тончайшие кружева, переливы драгоценных камней на запястьях… Но, как многие живописцы, Рокотов со временем стал терять зрение. Он умер в 1808 году, в Москве, в своем доме на Старой Басманной улице.

А жизнь прекрасного художника Григория Сороки оказалась короткой и трагичной. Крепостной Николая Милюкова, предводителя дворянства Вышневолоцкого уезда Тверской губернии, подавал большие надежды. Его обучали у самого Венецианова, талантливейшего художника XIX века, который не только разглядел в Сороке большое дарование, но и попытался добиться для него свободы.

Сам из купеческого сословия, Венецианов отлично понимал, что в провинциальном захолустье молодой художник затеряется. Нужна сила и воля, чтобы продолжать творить, несмотря на барское самодурство. Милюков не отпустил Сороку, несмотря на все просьбы учителя. Говорили о романтической подоплеке – якобы дочь предводителя дворянства была влюблена в крепостного. Но Григорий отказ хозяина воспринял болезненно.

Вскоре случился 1861 год, долгожданное обретение воли. Но Сорока быстро понял, что положение крестьян от этого не улучшилось. Начались волнения, в которых художник тоже принимал участие. Он же писал жалобы на своего бывшего господина. А в 1864-м Сороку арестовали. Чувствительный, вспыльчивый, Григорий не выдержал – повесился. Ему был всего 41 год. Полотна Григория Сороки сейчас хранятся в Русском музее в Санкт-Петербурге.

Любимец моды легкокрылой,

Хоть не британец, не француз,

Ты вновь создал, волшебник милый,

Меня, питомца чистых муз, —

И я смеюся над могилой,

Ушед навек от смертных уз.

Эти строки Александра Сергеевича Пушкина посвящены еще одному крепостному художнику, Оресту Кипренскому. Он писал портрет поэта в 1827 году, тогда же, когда это сделал Василий Тропинин. А родился Орест Адамович 13 марта 1782 года.

Я уже упоминала о нем – происхождение Кипренского было крепостным «наполовину». Помещик Дьяконов прижил сына от своей дворовой девки, но записал мальчика сыном своего крестьянина, Адама Швальбе (отсюда отчество Ореста). А вот фамилия Кипренский родилась не сразу. Есть версия, что поначалу он назывался Копорским – по названию местечка Копорье, где его крестили. По другой – помещик дал ему фамилию Кипрейский, от второго имени Афродиты – Киприда. Ведь и Орест – это совсем не традиционное русское имя.

Подросши, Орест получил вольную. В 1788 году его записали в Воспитательное училище при Академии художеств. Это был самый правильный выбор. Симпатичный мечтательный подросток оказался способным учеником. Лишь единственный раз он попробовал свернуть с назначенного ему пути: в 16 лет безответно влюбился и попросил императора Павла I отправить его на военную службу. По счастью, государь не принял всерьез прошение молодого художника. «Вернуть в Академию», – последовало распоряжение. Его выполнили незамедлительно.

Учеба закончилась в 1803-м, и Орест Кипренский выпустился с аттестатом первой степени. Благодаря хлопотам настоящего отца одновременно с документом Оресту вручили и шпагу. Он был официально признан дворянином. Теперь перед ним открывался путь в большую жизнь.

Новой ступенькой в карьере Ореста оказалось его изображение Дмитрия Донского на Куликовом поле. За это полотно он получил медаль и право уехать за границу, в Италию, продолжать обучение в Европе. Но поездку пришлось отложить: континент находился в состоянии перманентной войны. Только в 1816 году, уже после победы над Наполеоном, Кипренскому удалось уехать. Помогла ему в этом супруга императора Александра I, Елизавета Алексеевна.

Кипренский приехал в Италию и… обомлел. Он никогда еще не видел такой совершенной красоты, такого источника вдохновения. Это была любовь с первого взгляда – солнечная страна открыла Кипренскому свои объятия, и он наслаждался ею. Переполненный впечатлениями, Орест писал картины. Галерея Уффици заказала ему автопортрет, и работа очень понравилась. Вместо нескольких месяцев Кипренский задержался в Италии на год, затем еще. В 1821-м Кипренскому намекнули: надо бы вернуться. А он все еще не спешил паковать вещи.

Чуть раньше он создал дивное полотно «Девочка в маковом венке». Позировала ему юная Анна-Мария Фалькуччи. Шестилетнюю девочку Орест называл Мариучча и совсем по-отечески опекал ее. Матерью малышки была проститутка, мало заботившаяся о своей дочери. Русскому художнику она отдала ребенка на попечение, а Кипренский полюбил это беззащитное существо и старался дать ей ту ласку, которой она была обделена. «Она одна соединяет в себе для моего сердца, для моего воображения все пространство времени и мира»[90], – писал художник.

Однажды утром в мастерской художника нашли мертвую натурщицу (по разным версиям – это была мать Мариуччи), и Кипренского обвинили в убийстве. Хотя вскоре был обнаружен настоящий убийца, ревнивый слуга живописца, по Италии продолжали бродить нехорошие слухи. Имя Кипренского отныне было неразрывно связано с этим преступлением, и ему пришлось несладко: в его окна бросали камни, мальчишки кричали оскорбления ему вслед. Орест собрался уезжать, но перед этим определил Мариуччу в хороший пансион. Никто, кроме него, не смог бы позаботиться о сироте. На всякий случай было оставлено письмо для кардинала Э. Консальви, где художник выражал обеспокоенность возможным будущим Мариуччи и просил позаботиться о ней.

Возвращение в Россию ожидаемого спокойствия не принесло. Об итальянском убийстве уже слышали, и были люди, которые закрывали перед Орестом двери своих домов. Карл Брюллов с негодованием отмечал, что императрица не приняла его, и великие князья, с которыми Кипренский прежде был хорошо знаком, демонстрировали явное отчуждение.

Только два года спустя Елизавета Алексеевна дала Оресту Кипренскому аудиенцию. Это был своеобразный светский сигнал – художник вне подозрений или хотя бы прощен. Петербург снова был готов улыбаться ему. Но дальше этого дело не пошло. Академия отказала Оресту в звании художника, а выгодный заказ на портретную галерею героев 1812 года отошел Д. Доу.

Орест Кипренский все чаще испытывал чувство глубочайшего одиночества. Кто мог разделить его? Кто мог понять? И мыслями он снова обратился к Италии, к Мариучче. Как она там? Он попросил разузнать о девочке, уже повзрослевшей, а в 1828 году вернулся в Рим.

Они встретились спустя много лет. Анна-Мария Фалькуччи, девочка в маковом венке, вышла замуж за того, кто рисовал ее шестилетней. Кипренский даже принял католичество, чтобы обряд прошел по всем правилам. Наконец-то он был счастлив! А еще он узнал, что император Николай I приобрел его картину «Вид Везувия», и появилась надежда на новое признание на Родине. Следовало ехать, ехать немедленно, с молодой красавицей-женой.

В сборах и хлопотах художник не обратил внимания на простуду. А она оказалась коварной. Спустя три месяца после свадьбы Ореста Кипренского не стало. Уже после его смерти родилась девочка Клотильда, его единственный ребенок.

Следы Мариуччи и Клотильды затерялись в Италии. В Россию вдова Кипренского не поехала. Как сложилась жизнь дочери великолепного крепостного художника – увы – остается загадкой. И таких немало. Почти ничего не известно о жизни двух крепостных живописцев, Иване и Александре Мельниковых. Остались записи, что принадлежали они семье Строгановых, что работали на рубеже XVIII и XIX столетия – но этих сведений явно недостаточно. Их полотна хранятся в Березниковском музее. Авторство одного из них установили случайно, разглядывая расходные книги монастырей.

Потому что не все картины XVIII и XIX веков, хранящиеся в столичных и местных музеях, содержат подпись автора. «Портрет работы неизвестного» – такое пояснение нередко можно встретить в залах галерей. Весьма вероятно, что эти картины писали крепостные художники. От них не осталось имен, и восстановить истину уже невозможно: давным-давно почили потомки их владельцев. Но они оставили след, и мы любуемся им.

Глава 20

Крепостные умельцы

Помимо шелков и драгоценностей каждая знатная дама любила кружева. Ими украшали парадные платья и нижнее белье, ажурный узор оплетал перчатки, спускался с плеч в виде модных шалей. Дорогие кружева закупали во Франции и в Италии, но с XVIII века[91] появились и собственные умелицы, способные создать рисунок не хуже. Русские крепостные кружевницы трудились не покладая рук.

Эта работа считалась такой тонкой и сложной, что требовалось много лет на совершенствование навыков. Крошечные петельки, невесомые нити, сложные переплетения – создать подобное могли только очень умелые руки. И очень юные. В кружевницы отдавали с малолетства, с пяти или шести лет.

Труд был тяжелым, требовал постоянного напряжения зрения. Зоркий глаз ребенка не шел ни в какое сравнение со взглядом взрослого человека. Поэтому уже девятилетние девочки начинали работать над кружевами и к пятнадцати годам достигали совершенства в своем ремесле. И постепенно слепли.

Кружевницы работали много часов подряд, их взгляд был постоянно сконцентрирован на новом изделии. Добавим к этому отсутствие электрического освещения. Хотя помещения для кружевниц старались сделать светлыми, источников света все равно не хватало. А если приходила пора выполнять особенно важную или срочную работу, трудиться приходилось сверх меры, иногда в потемках. Неудивительно, что со временем мастерицы теряли зрение. Некоторые доходили до полной слепоты. Да и руки, измученные трудом, со временем начинали плохо слушаться. Это была настоящая работа на износ.

Барин Александр Яньков, владелец многих сотен крепостных душ, в 1760 году перебирался в Белгород. Он купил дом и отправил для обустройства свою челядь, включая кружевниц. Ехали в повозках, запряженных волами, и то был крайне неспешный шаг. Чтобы мастерицы не теряли времени, помещик приказал им плести кружево прямо в поездке. Насколько хорошо они справились с работой, неизвестно. Но одна из девушек, Акулька, после этого приложила все усилия, чтобы сменить ремесло. А затем вышла замуж за приказчика и в поместье именовалась не иначе как по имени-отчеству.

Хотя обычно крепостных мастериц по кружеву старались замуж не отдавать. Их берегли для работы. Ввиду большого спроса свои мастерские открывали при многих усадьбах. Рисунок поначалу создавали на бумаге, а затем уже плели из нитей. У каждой местности были свои особенности – в Вологде любили узор со снежинками, в Ельце – растительный орнамент или геометрический. Полюбились в столице и кружева из Вятки с причудливыми бабочками. Из Костромы везли узоры с диковинными птицами, грифонами, с двуглавыми орлами. Стук коклюшек иногда раздавался по шестнадцать часов в сутки.

Анна Степановна Протасова, одна из ближайших подруг императрицы Екатерины II, повелела открыть в Мценске кружевную мануфактуру. Чтобы добиться впечатляющего результата, она выписала двух мастериц-иностранок, которые начали обучать ремеслу крепостных девчонок. И дело пошло! Кружева Протасовой везли на продажу в столицу, пустили слух, что сама государыня велела украсить свое платье мценскими узорами. Поверить в это было несложно, ведь Анна Степановна пользовалась безграничным доверием Екатерины II. Ей была доверена деликатная миссия «дегустировать» будущих фаворитов. Но после смерти Протасовой в 1826 году кружевное дело стало чахнуть. Пять наследниц графини (своих детей у Анны Степановны не было, но она воспитывала пятерых сироток-племянниц) не интересовались ремеслом. Лишь в конце XIX века, уже после отмены крепостного права, кружевным делом в Мценске успешно занялась княгиня Тенишева[92].

Насколько востребованным был труд кружевниц, можно выяснить по их доходам на воле. За самые простые узоры мастерица получала 6 копеек в день. Если речь шла о сложном плетении, сумма повышалась в несколько раз. Обычная работница получала по 10–15 рублей в месяц, мастерица уровня выше – двадцать пять. Но если удавалось реализовать кружево не через скупщиков, а напрямую в магазин, то еще больше. Снимать квартиру обходилось в 3–5 рублей, и даже за вычетом этой суммы кружевницы могли постепенно скопить средства на собственное жилье. Но свобода стоила дороже, и получить ее кружевницы почти не имели шанса.

Умельцев, которые могли обеспечить барину хороший доход, во все времена отпускали неохотно. Клементий Ушков добился свободы своим упорством. Так вышло, что он сумел реализовать проект, который позарез требовался Демидовым. Волю ему дали не в благодарность, а по условиям Ушкова. Это был редкий случай: чтобы крепостной сумел диктовать свои правила.

Сами из крестьян, Демидовы преуспели в XVIII веке. Начинали как кузнецы, в итоге стали владельцами множества уральских заводов. Их благосостояние увеличивалось с каждым днем, а потомки «первопроходцев» получали европейское образование и коллекционировали предметы искусства, словно Лопухины или Трубецкие.

Но к середине 1820-х доходы стали падать: увеличилась конкуренция. В первый год правления императора Николая I у Демидовых скопилось 174 тысячи пудов железа, которые не удалось реализовать. На следующий год – еще больше. Нужно было менять подход к производству, и Демидовы решились на строительство новых прокатных цехов. Для их успешной работы требовалось огромное количество воды, которую негде было взять.

Дело в том, что металлургия прошлых столетий была накрепко связана с водой. Любой завод строился вблизи водоема, или же для его потребностей вырывали пруд. Когда случалось засушливое лето – фабриканты стонали. В нижнетагильском предприятии имелся заводской пруд, но заманчивее и перспективнее было бы организовать подачу воды от речки Черная. Еще в 1799 году Николай Демидов попробовал осуществить эту затею, но у него ничего не вышло.

В 1839 году его сын Анатолий Демидов, в ту пору – жених Матильды Бонапарт, пригласил из Франции двух инженеров. Он задумал повторить строительство деривационного канала, который бы позволил направить воды речки Черной напрямую к заводу. Однако иностранные специалисты сразу нашли изъян в проекте: слишком не совпадал уровень реки и заводского пруда. На время Демидов отвлекся на личную жизнь, сочетавшись браком с племянницей Наполеона Бонапарта, и заново к вопросу обратился только в 1841 году. Тогда к руководству завода постучался крепостной Клементий Ушков. Он пообещал справиться с задачей в обмен на свободу. Для себя и всей своей семьи.

О Клементии известно немного: он родился старообрядцем, был человеком трудолюбивым, занимался поставками сырья для заводов Демидова и лично владел водяными мельницами. Гидротехника была его страстью, в этом вопросе Ушков оказался замечательно подкован. Но его предложение рассмотрели не сразу. Французы развели руками, а тут какой-то самоучка!

Самому Демидову было не до завода. Брак с принцессой принес только огорчения. Между Матильдой Бонапарт и Анатолием случился крупный конфликт, после чего – как уверяли – супруг прилюдно влепил пощечину жене. Вспыхнув будто факел, принцесса помчалась в Петербург, жаловаться императору Николаю I. В результате Демидова обязали повиниться перед женой и уплачивать ей по 200 тысяч рублей на расходы. Проще было развестись, чем выдавать супруге «на булавки», что и потребовал Демидов. Точку в вопросе поставили в 1845 году.

А в 1846-м Фотий Швецов, один из техников демидовского завода, доложил Анатолию про изумительный план крепостного. Возражать хозяин не стал, но его управляющий высказал сомнения: Клементий подсчитал, что только для начала работ ему требуется 15 тысяч рублей! Что, если заберет, да и скроется? Гарантий-то никаких не было… Письмо Ушкова убрали в «долгий ящик». И хотя он снова написал Демидову, резолюция была той же.

Решить вопрос удалось с помощью нового польского управляющего, Антона Кожуховского, который принял руководство заводами некоторое время спустя. Принимая дела, он внимательно изучил все бумаги. Нашел несколько неотвеченных жалоб, неуплаченных векселей. И… то самое письмо Клементия Ушкова.

Сам аккуратный и рачительный, Кожуховский пришел в восторг. Крепостной просчитал абсолютно все: затраты, компенсации крестьянам, через чьи наделы пройдет канал, прилагалась подробная карта местности с указанием, где ждать приток воды. Предусмотрел Ушков и обнаружение полезных ископаемых. 20 октября 1847 года ударили по рукам.

Ушков обязался завершить проект за три года. Он должен был создать пруд с плотиной, пропустить через нее воду по особому каналу и организовать спуск воды через реку Черную в другую, более крупную, в Тагил.

Крепостной справился даже раньше озвученного срока. Летом 1849 года он сообщил Кожуховскому, что тот может принимать работу. Впрочем, управляющий заводом внимательно следил за всем строительством и уже знал, что дело близится к концу. Принимать объект приехала известная красавица Аврора Карловна Шернваль[93], «черная» вдова Павла Николаевича Демидова, родного брата Анатолия. В 1849-м Аврора уже была замужем за Андреем Карамзиным, сыном историка, и тот сопровождал ее в поездке. Внимательно оглядев сооружения, выяснив обстоятельства, при которых родился проект, Аврора дала свое заключение: выполнить волю Клементия Ушкова.

Семья крепостного (с ним самим во главе) вскоре покинула эти места. Перебрались в Екатеринбург, где занялись торговлей и производством сукна. Умелец-самоучка умер в 1859-м, не увидев, как свободу получили абсолютно все крепостные в России.

На демидовских заводах работали тысячи человек, и талантливых среди них было много. Ефим и Мирон Черепановы, отец и сын, отдали делу свои жизни без остатка. Они тоже были среди тех умельцев, кто получал волю за удивительные способности и желание трудиться. И они тоже происходили из старообрядческой среды.

Ефим родился в 1774 году, в обычной для того времени семье – девять человек детей. Отец рано пристроил мальчика в цех по выделке воздуходувных мехов. Ефиму было интересно. Любопытство толкало его на открытия, казалось, он хочет разобраться в любом, даже самом сложном деле. Неудивительно, что в двадцатилетнем возрасте его произвели в мастера, а в тридцать с небольшим он уже ведал плотинами на демидовских заводах. И при такой загрузке у него хватало времени на собственные увлечения! Дело в том, что Ефим Черепанов построил небольшую паровую машину. Он собирал ее не по заданию начальства, а из собственного интереса. Вдруг заработает?

Главным единомышленником крепостного стал его сын, Мирон. Оказалось, что младший Черепанов горит разобраться во всем не меньше, чем отец. Вдвоем они начали изобретать машины для откачки воды, для проката железа. А каким захватывающим оказалось дело по созданию паровой телеги! Ведь это устройство помогло бы перевозить руду, экономя человеческие силы…

В 1821 году Ефима Черепанова отправили в Англию. Рекомендация звучала так: оказать содействие в осмотре железоделательных заводов и рудников. По сути, русский крепостной ехал на разведку, выяснить, что полезного из Англии можно применить в России. Там-то он осмотрел и раскритиковал паровую машину Мерея. Ефим предположил, что чудесный механизм, может быть, и удобен, но наверняка будет часто ломаться. Русским заводам требовалось что-то понадежнее. Покрепче.

Годом позже Ефим уже именовался главным механиком всех тагильских заводов. А в 1825-м ездил осматривать паровые машины в Швеции. Но ни в Англии, ни в Скандинавии Черепанову не показали чертежи. Не добился их в 1833-м и Мирон, которого командировали в Соединенное королевство. Однако к тому времени у Черепановых уже были свои наработки. Они готовились удивить Россию. И сделали это в 1834 году.

Именно тогда Ефим и Мирон представили первый паровоз. Этой работой они занимались – снова! – в свободное время. Несмотря на важность изобретения, в Нижнем Тагиле никто и не подумал лишить отца и сына обычной нагрузки. А они, уже захваченные предчувствием скорого триумфа, работали днями и ночами. Построили рельсы по Пароходной улице (так она называется в Нижнем Тагиле сейчас), сделали крытый загон для «дилижанца»…

Репортеры назвали его «судоходным пароходом». Это была удивительная машина, с трубой, способная катить по рельсам. Вокруг стояла онемевшая публика – ничего подобного в России еще не видывали. Вести донесли до императора, и Ефим получил особую медаль и вольную для себя и для супруги. Мирон освободился от крепостной зависимости еще через 3 года.

Но… эта история, увы, закончилась печально. Поначалу черепановский «дилижанц» имел применение: с его помощью возили руду, развлекали катанием приглашенных гостей. Однако открытие Черепановых в России не пригодилось. Тагильские перевозчики, кормившиеся за счет заводов, были недовольны. Обслуживание машины требовало денег, нужен был и персонал. Вскоре от паровой машины отказались, и вагонетки с рудой опять повезли лошади.

По халатности или нарочно – кто теперь может сказать наверняка? – не повезли паровую машину русских умельцев на выставку в Петербург. Поэтому-то железная дорога в России строилась не Черепановыми, а совсем другими людьми. И поезда по ней поехали не наши, а заграничные.

В возрасте за шестьдесят Ефим Черепанов начал часто болеть и очень просил заводское руководство освободить его от должностей. Но ему отказали. Талантливый мастер и изобретатель умер прямо на работе в 1842 году. Сын пережил его на 7 лет. В Нижнем Тагиле им установлен памятник, а вот могилы Черепановых до наших дней не сохранились.

Другое изобретение еще одного демидовского рабочего – Егора Кузнецова – со временем попало в Эрмитаж. Музыкальные дрожки, созданные крепостным, предназначались в подарок государю Павлу I, но покуда мастер добирался до Петербурга, императора не стало. И свое подношение крепостной презентовал Александру I. Мастер трудился над дрожками несколько лет, а когда оказался в столице, было ему уже семьдесят шесть. И все это время он оставался собственностью Демидовых.

Егор Григорьевич появился на свет в 1725-м, в Выйском заводском поселке. Как отец и братья, поначалу работал в кузнице, а затем перешел на медеплавильный завод, где его оценили как талантливого мастера. Кузнецов не просто хорошо работал, он еще и старался улучшить производство. Поразмыслив, предложил создать водоотливную машину для шахты. Грунтовые воды частенько подтапливали медный рудник, и вычерпывать влагу приходилось вручную.

В 1762 году Егору Григорьевичу предложили повышение: перейти на Нижнетагильский завод, чтобы выполнять заказы особенной сложности и параллельно заниматься обучением молодежи. Но Кузнецов и сам был не прочь подучиться и несколько раз выезжал в Брянск и Тулу, чтобы набраться новых знаний.

Идей у Егора всегда хватало. Он додумался до листопрокатного стана, чтобы облегчить труд рабочих, которым приходилось самостоятельно, вручную, выковывать листовое железо. Он же сделал специальную машину, чтобы создавать насечки на пилах. Но по-настоящему прославили его астрономические часы.

Часов, которые показывали время, в России было предостаточно. А Егор Кузнецов максимально усложнил себе задачу. Его изобретение давало не только представление о часах и минутах, но и сообщало о восходе и закате Солнца, число и месяц и даже имена святых, родившихся в конкретный день. Над этим проектом крепостной трудился почти двадцать лет. Еще шестнадцать ушло на те самые музыкальные дрожки, повозку с одометром и музыкой. Заводское руководство разрешило Кузнецову лично отправиться в Петербург, чтобы презентовать изобретение императору.

Но даже после этого Егора Григорьевича не отпустили на волю. Он получил свободу только в 1804 году, за год до своей смерти.

А Ефим Никонов просто родился, как говорят, «не в свое время». Ему бы появиться на свет лет на двести позже, а он – в конце XVII века. Да еще крепостным, в Подмосковье. О его первых годах жизни известно крайне мало, но в 1718 году Никонову удалось направить бумагу самому императору Петру I, где он уверял государя, что способен создать военное судно, которое будет разбивать вражеские корабли.

Крепнущая империя нуждалась в кораблях. А столь интересный замысел привлек внимание Петра. Поступил рескрипт: «Ефима Прокофьева сына Никонова отослать к генералу Головину и образцовое судно делать». Работа закипела 3 марта 1720 года. Потаенное судно, которое предлагал Ефим Никонов, было упрощенной моделью первого подводного корабля. Он даже начал придумывать водолазные костюмы для тех, кто будет в нем перемещаться.

Описаний этой диковины не сохранилось, поэтому исследователи предполагают разные варианты: большой бочонок? Плоскодонная громадина шести метров? Император приезжал ознакомиться с ходом работ, а испытания состоялись в 1724-м. Это был настоящий провал. На глазах у государя подводная лодка пошла на дно. И год спустя, и три – ничего не получалось. Материалы были несовершенны, технологии – не соответствовали замыслу разработчика. Ефим Никонов получил нагоняй. Изобретателя сослали на Астраханскую верфь, где он и умер в 1728 году. После императора Петра I подобными разработками не интересовались еще очень долго.

Если бы Ефим Никонов был свободным человеком и смог привлечь сторонние средства, вероятно, у него получилось бы довести до конца свою работу. И подводная лодка, о которой мечтал Петр I, была бы сконструирована еще в XVIII веке. Точно так же и с Черепановыми – их изобретение «дилижанца» предвосхитило начало большого железнодорожного строительства в Российской империи. Внедрили бы собственные разработки, позволили бы мастерам Ефиму и Мирону довести до совершенства их замысел, и не пришлось бы десятилетия спустя втридорога платить за английские поезда.

Крепостное право тормозило развитие России. И это очень хорошо видно на примере таких изобретателей, как Никонов и Черепановы. Они не смогли отстоять свои разработки, не сумели вывести их на нужный уровень, поставить на поток. Барская прихоть позволила каждому из них в определенный момент добиться результата, но она же не дала крепостным возможностей для настоящего развития. «Нет у нас специалистов», – резюмировал граф Шереметев, когда ему задали вопрос, кто может трудиться над созданием паровозов и вагонов в России. К тому моменту Черепанов-старший уже скончался, но его сын был жив. Однако разработку авторов первого русского паровоза не приняли во внимание. Не сочли ее достаточно важной.

Только вольное существование могло гарантировать продвижение и развитие. По счастью, это вовремя поняли в отношении Семена Бадаева, разработчика бадаевской стали. Он обрел свободу относительно рано – в возрасте около 40 лет. И успел увидеть, как его замыслы не просто воплотились в жизнь, но и приумножили славу России.

Все началось в 1778 году. Семен сын Иванов Бадаев появился на свет в деревне Верхи Брянского наместничества. Как и отец, был крепостным у помещика Безобразова. Дворней, обслуживающей барский дом.

Но пытливый ум мальчика постоянно нуждался в подпитке. Семен выучился грамоте, читал в свободное время, а в двадцать с небольшим, заручившись разрешением барина, уехал в Петербург. Он всегда мог вернуться в родные места, но предпочел попробовать себя на Колтовской стальной фабрике. Это оказалось таким интересным занятием, что Бадаев решил вникнуть в дело получше: как получается прочная сталь? Ведь из нее можно сделать все что угодно!

Сталь в начале XIX века закупали преимущественно в Англии. Затраты были огромными, и собственные разработки оказались ох как нужны. Добавить к этому, что в 1807 году Россия заключила с Наполеоном Тильзитский мир. Это означало, что империя присоединяется к «санкциям» против Ганноверской династии[94]. Приобретать сталь у Англии отныне было нельзя. Но без особо прочного металла Россия тоже не могла обходиться.

Требовалось какое-то решение. Бадаев, будучи самоучкой, предложил новаторскую идею: использовать печь с двумя отделениями. В одном металл должен был подвергнуться цементации, в другом добивались получения той самой стали, которую привозили из Европы. Для начала следовало опробовать бадаевскую печь, а когда получили результаты, буквально онемели: да сталь русского разработчика в разы лучше иностранной! Об этом сразу сообщили в Горный департамент. Крепостного перевели на завод хирургических инструментов и выделили ему невероятную по тем временам зарплату, почти 400 рублей.

Из деревни в столицу Бадаев вызвал жену и сына и практически не заметил перемен в своей крепостной судьбе: Безобразов продал его коллежскому асессору Артюхову. Но вскоре владелец сменился еще раз, семью Бадаевых приобрел подпоручик Рогозин. Глобально же в положении мастера ничего не менялось, он просто выплачивал оброк своему хозяину, как было и прежде.

В 1810 году изобретение Бадаева признали не просто годным, а стратегически важным. Решение о дальнейших работах в этом направлении принимали на самом высоком уровне, и там же позаботились о судьбе самого мастера: немедленно выкупить, сколько бы ни попросил подпоручик Рогозин. Помещику заплатили 3 тысячи рублей[95] (наверняка он поздравил себя с удачной покупкой годом ранее), а Бадаев получил золотую медаль и пятьсот рублей «премии». Плюс полное право самостоятельно выбирать, какой из заводов в России лучше подходит для его опытов.

Так на Камско-Воткинском железоделательном заводе начали ковать бадаевскую сталь. Теперь ее называли только так. Бывший крепостной продолжил свои опыты, а завод начал выплавлять две тысячи пудов стали в год. Затем еще больше. Объем выпускаемой стали приблизился к 23 тысячам пудов, когда… умерла жена Семена Бадаева. На несколько дней он взял отпуск, чтобы обеспечить супруге достойные похороны и побыть наедине со своими мыслями.

А потом снова приступил к работе. Ведь Англия не дремала: за проливом Ла-Манш отлично знали о русских разработках, и была запущена целая кампания по популяризации английской стали. Поставки из-за рубежа опять пошли новым потоком, а детище Бадаева признали слишком дорогим. Вдобавок в 1826 году на заводе произошел пожар, сильно пострадали цеха и оборудование. Семен почувствовал, что теряет контроль над ситуацией.

Ему помог новый вызов, брошенный жизнью. В России стали добывать платину, и возникла идея попробовать создать новый сплав, со сталью. Горный департамент снова пришел на выручку и выделил средства на разработку. Семен Бадаев снова был востребован и трудился не покладая рук. В 1831 году хирургические инструменты, которые создали из платиновой стали Бадаева, признали превосходящими по качеству.

В 1837 году на завод пришел новый директор, Илья Чайковский. С ним производство получило новый импульс, Бадаев был востребован как никогда. В свободное время на заводе устраивали музыкальные вечера: Чайковский оказался ценителем прекрасного. Внимательно слушал выступления и маленький Петр, родившийся тут же, в поселке у завода. Он крепко держал за руку свою гувернантку Фанни и очень забавно раскланивался с бывшим крепостным Бадаевым.

Окончательное превосходство Бадаева над англичанами установили в 1840 году, когда на Нижегородской ярмарке русская сталь была признана лучшей. А еще семь лет спустя Семена не стало. Его и похоронили там, где он проработал большую часть жизни, – на Воткинском заводе. В гроб с его телом положили… кусочек стали.

Нет числа русским умельцам-крепостным! Самоучки, энтузиасты, трудолюбивые и работящие, они собственным умом добивались для себя свободы и создавали уникальные вещи, иногда опережая свое время. И отчаянно жаль, что многое из того, чем они занимались, погибло и не получило достойной оценки.

Глава 21

Самодуры их величеств

Марфа Яковлевна Кроткова больше всего на свете любила кашу. Каждый день подавали сразу несколько сортов: чтобы и манная, и ячменная, и пшенная. Барскую прихоть следовало выполнять, ведь Марфа Кроткова стала главной наследницей престарелого мужа. Шептались, что ее сундуки полны золота. Ведь Степан Кротков, убежавший из собственного дома, когда в его угодья вторглись люди Емельяна Пугачева, оказался обладателем несметных сокровищ. Люди самозванца (как мы помним, Пугачев объявил себя государем Петром III) уходили из кротковского поместья в спешке и побросали многое из того, что удалось награбить ранее. Поэтому, когда Степан вернулся домой, то нашел и бочонки с золотыми монетами, и серебряную посуду, и церковную утварь.

Он решил поступить по совести: объехал храмы и вернул в них все награбленное повстанцами серебро. Канделябры и кадила, ложки и чаши, иконы и меховые накидки, все оказалось на прежних местах. Но у кого пугачевцы набрали денег, выяснить не удалось, так что Кротков оставил их себе. Употребил богатство по-деловому: в 1790 году купил несколько сел, затем построил каменный храм, привел в порядок свою усадьбу и разбил великолепный фруктовый сад. Избрался симбирским уездным предводителем дворянства.

Умирая, детям оставил немного: непутевые были. А вот молодой красавице-жене, с которой вступил в брак уже стариком, щедро назначил главные свои сокровища. Это позволяло Марфе Яковлевне жить безбедно на Басманной улице в Москве да слыть чудачкой. Одной из причуд и стала та самая каша. Чтобы готовили любимое блюдо так, как ей нравится, Кроткова лично обучала крепостного повара. А если результат ей не нравился, могла и наказать.

Но чего совсем не терпела Марфа Яковлевна, так это звука шарманок. От скрипа, который они издавали, помещица хваталась за голову и посылала дворовых гнать шарманщиков подальше от ее окон. Окончательно избавиться от надоедливого музыкального инструмента она смогла, когда фактически взяла на зарплату местного полицмейстера. Тот должен был следить, чтобы ни одна шарманка не играла возле дома Кротковой.

А вот Анна Ивановна Анненкова, мать декабриста, имела другую причуду – спать она ложилась не на перины, а на шелковые капоты[96]. Крепостные девки, узнав, что барыня собирается почивать, бежали за утюгом. И дальше, пока Анненкова переодевалась ко сну, быстро гладили с дюжину капотов. Их следовало складывать один на другой, горячими, да так аккуратно, чтобы ни одна складка не образовалась. Случалось, что небольшие заломы все-таки появлялись, и тогда старуха требовала разглаживать шелк заново. В таких бесполезных хлопотах могли пройти несколько часов.

Но мелкопоместные дворяне, владельцы небольшого числа душ, чаще оказывались самодурами, чем собственники огромных поместий (хотя мы знаем по примеру Салтыковой, что из этого правила тоже бывали исключения). Многие из них старались подражать петербургским вельможам: покупали дорогие экипажи, заводили больше дворни, чем могли себе позволить. «Близость мелкого помещика к домашнему обиходу мужика была для этого последнего невыносима, что он у него был весь на виду: он от него ничего не мог уберечь и схоронить. Каждая овца, каждая курица была известна барину и дразнила его аппетит», – писал публицист Сергей Терпигорев в «Оскудении». Терпигорев отлично знал эту среду, и сам был выходцем из нее. На Тамбовщине, о которой он рассказывал в своих произведениях, нередки были случаи, когда помещики самым возмутительным образом вели себя в отношении своих немногочисленных крепостных. За надуманную провинность могли отобрать курицу или скот. Русский историк XIX века Николай Дубровин высказывался о мелкопоместных дворянах еще жестче, чем публицист: «Составляли язву России: всегда порочные, ропщущие, но желающие жить выше своих средств, мучили своих крестьян нещадно».

Александр Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» писал еще отчаянней: «Звери алчные, пиявицы ненасытные, что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем, воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли, хлеб и воду, но и самый свет».

Радищев поплатился за свою смелость – книга, которую стали раскупать, попала к императрице Екатерине II. И, разумеется, не понравилась. Писатель и публицист был приговорен к казни, а затем к ссылке в Илимский острог. Павел I позволил Радищеву вернуться, но не в столицу, а в Калужскую губернию. А Александр I фактически отменил все наказания. Однако душевное состояние Радищева было настолько расстроено, что в 1802 году он покончил с собой.

Мелкие помещики изводили своих крепостных барщиной, хотя при Павле I ее сократили до трех дней. В летнюю пору у крестьян практически не было времени для отдыха, и к концу страды люди были совершенно вымотаны. Придирки и штрафы в такой момент могли спровоцировать жестокий отпор. В 1842-м в Полтавской губернии трое крестьян убили помещика Трушечникова. Как выяснилось в ходе расследования, виновным был дворянин, который в изрядно нетрезвом виде принялся оскорблять и избивать крепостных. А дворовая мелкого землевладельца Борщевского подмешала яд в хозяйскую пищу, и врачам пришлось очень постараться, чтобы спасти домочадцев. Самого Борщевского похоронили на третий день. Причин этой мести не установили, но на подобные вещи решались только от сильного отчаянья.

Чтобы поправить свое финансовое положение, некоторые мелкопоместные дворяне поступали, как Людмила Васильевна с Тамбовщины, у которой были во владении только две семьи: в одной двое сыновей, в другой – трое. Молодых мужчин помещица выгодно продавала в солдаты. Все в округе знали это и обращались к ней, если хотели уберечь собственных сыновей. Мещанин или купец мог приехать в дом Людмилы Васильевны и вместо своего отпрыска отдать в рекруты крестьянина. Чтобы провернуть эту сделку, требовалось привезти парня в присутствие, где он вынужденно заявлял: да, идет вместо другого. Отказаться было невозможно, а за добровольную явку давали наградную выплату.

Разорение мелких хозяйств было обычным делом, и тогда крепостные выставлялись на продажу. 4 июля 1829 года штабс-капитан оренбургского литейного батальона Черняховский продал свою дворовую Феклу Самойлову, которая когда-то прислуживала его покойной жене. Новой владелицей стала Агафья Рещирова, жена поручика. И это была уже седьмая хозяйка несчастной Феклы. Меньше чем за полтора десятка лет! Хозяевами «девки» были коллежский асессор и титулярный советник, подпоручик и вдова капитана. Все – владельцы максимум десятка крепостных душ. У Рещировой Фекла задержалась и даже родила дочь Екатерину (судя по отчеству – от мужа хозяйки), а свободы так и не дождалась. Но Екатерина получила вольную от новой владелицы, к которой попала после смерти Агафьи Рещировой, и даже вышла замуж за писаря Уханова. Жила небогато, но уже не зависела от прихотей вздорных помещиков.

Но даже жестокость и плохое отношение не всегда вызывали противоборство. Особенно в ситуации войны или тяжелых невзгод. В этом смысле показательна история оренбургского помещика Приезжаева. Он не успел уехать из своих владений, когда подошли отряды Емельяна Пугачева, и не на шутку перепугался. Все знали уже, что самозванец крут на расправу. Помещиков по его приказу не просто лишали жизни, но и долго пытали. Тогда Приезжаев обратился к своим же мужикам с просьбой о помощи. И это при том, что до восстания в округе он считался едва ли не самым суровым!

И все-таки мужики спасли дворянина. Помогли детям переодеться в одежду простолюдинов и спрятали их по своим избам, а помещика засунули в мешок, который погрузили на телеги с мякиной. Под видом этой самой мякины Приезжаева удалось спасти.

Постоянные попреки, боязнь расправы (настоящей, физической) делали жизнь крепостного, и без того сложную, просто невыносимой. В 1831 году императору Николаю I донесли о происшествии в Тамбовской губернии: там повесился крепостной Савельев. Незадолго до этого обнаружилось, что Савельев, назначенный лесником, оказался не самым внимательным исполнителем. В барском лесу кто-то беззастенчиво рубил лес, и когда хозяин это выяснил, то наказал крепостного слишком жестоко. От боли у лесника помутился рассудок, он предпочел удавиться, чем ждать новых наказаний. Император приказал расследовать все обстоятельства, и тогда вскрылось очень многое: помещик Зайцев был известен в губернии как пьяница, развратник и человек буйного нрава. Наказывать крепостных доставляло ему удовольствие. Последовала высочайшая резолюция – лишить чина и дворянского достоинства и отправить на военную службу. Возраст позволяет.

Император Николай I не единожды разбирался с делами, которые касались крепостных. В 1845 году ему представили доклад от графа Алексея Орлова о событиях в Твери. Там крепостная Марья Мамчуренкова жаловалась на «несоблюдение трудового договора»: помещик Фридрих отдал ее в услужение мелкопоместному дворянину Закоркину, под обещание через 5 лет дать вольную. Срок истек уже дважды, а Марью по-прежнему держали в качестве бесплатной прислуги, да с тремя маленькими детьми. Жаловаться Мамчуренкова пыталась, но от нее только отмахивались. А помещик Фридрих и вовсе уверял начальника тверского корпуса жандармов, что не давал крепостной никаких обещаний. Но после вмешательства государя тверскому дворянину пришлось пойти на попятный. Свобода Марье Мамчуренковой была куплена за счет Николая I. Помещик запросил 150 рублей, которые выделил император.

Яркий пример помещичьего самодурства – история владений князя Николая Петровича Оболенского. В конце XVIII века ему принадлежали владения в Храброве, которые соседствовали с угодьями другого дворянина. И так случалось, что во время выпаса коровы или козы нет-нет да и нарушали границу, ничем, к слову, не очерченную. Когда князю сообщили об этом, он дал волю гневу (а приходить в состояние ярости для него было вполне обычным явлением) и приказал «нарушителей» пригнать в собственные стойла и потребовать выкупа.

Соседские крестьяне быстро пришли на поклон к Оболенскому. Слезно просили войти в положение: скотина-то неграмотная, не всегда слушает приказы, а пастух в один момент отвлекся. Но князь был непреклонен и озвучил сумму, равную годовому оброку в тех местах.

Поплакав и кляня Оболенского, крестьяне собрали деньги. Коровы вернулись домой. Но бог шельму метит. И спустя несколько дней уже целое стадо князя Оболенского попало на иевлевскую землю. Не мешкая ни минуты, крепостные соседа загнали скотину к себе. И совершенно спокойно потребовали от Николая Петровича всю сумму назад. «Свои люди – сочтемся».

Гордец Оболенский с крестьянами вести беседу не стал, а вместо этого написал их хозяину, помещику Дмитрию Александровичу – приказывайте, дескать, своим холопам, чтобы чужую собственность возвернули. Недолго думая, помещик отозвался не менее почтительно: он, разумеется, безмерно уважает князя, но в дела своих крестьян обычно не суется. И если господин Оболенский завел привычку выкупать скотину из-за таких мелких происшествий, он не смеет возражать.

Переписка длилась долго, но Оболенскому не удалось настоять на своем. А слава заносчивого и надменного самодура надолго прикрепилась к пожилому князю.

Княгиня Александра Вяземская своим эксцентричным поведением тоже заставляла дворню побегать лишний раз. По дому она предпочитала передвигаться по белым простыням. Прежде чем барыня делала хотя бы шаг от постели до туалетного столика, следовало расстелить простыню, да непременно свежую и без единого пятнышка. Когда пожилая дама садилась в кресло, и оно должно было оказаться накрытым. Прикасаться к себе горничным княгиня позволяла только в белых перчатках.

Александра Вяземская была до крайности брезглива. Из-за церемоний с простынями и надобности постоянно надевать перчатки (ведь если барыня заметила, что они в неидеальном состоянии, следовало тут же снять и заменить на чистые) даже одевалась она по два часа. А когда ей подавали чай или обед, то лакей не должен был прикасаться к посуде или подносу: только через салфетку.

Еще сложнее приходилось сопровождающим княгиню в карете. В небольшом закрытом пространстве юбки Вяземской занимали много места, но горничная не имела права соприкасаться с ними даже своим платьем, не говоря уже о ступне или руке. За это Александра Александровна могла долго бранить нерадивую служанку. Так продолжалось вплоть до смерти княгини в 1860 году.

Глава 22

А что было до?

На смертном одре владелец земель давал последние распоряжения: кому достанется его имущество, как поступить с холопами. Некоторых могли отпустить на свободу. Афанасий Белеутов, например, освободил мальчика Никифора, рожденного работницей Анной. И дело это происходило не в XVIII веке, а тремястами годами раньше, в 1472-м.

«Началом» крепостного права (именно так, в кавычках, поскольку этот вопрос до сих пор вызывает множество дискуссий!) принято считать Соборное уложение царя Алексея Михайловича, созданное в 1649 году. Но несвободные люди, зависимые от землевладельцев, существовали намного раньше. Они не назывались крепостными. В духовных грамотах, как у Белеутова, значились по-другому – холопами. Это сословие тоже считалось бесправным.

У холопства история древняя, из средневековой Руси. Еще в Русской Правде, где описаны законы начиная с 1016 года, слово «холоп» встречается часто. Подробно рассказывается, как быть, если кто-то покалечил или убил чужого холопа. За это смерть не полагалась. Холоп – собственность, поэтому его потеря каралась штрафом. Но вот убийство собственного холопа оставалось ненаказуемым. Господин волен был обращаться со своей вещью так, как ему хотелось. И хотя историки не называют холопов рабами, у этой формы зависимости немало общего именно с рабством.

Взять хотя бы причины, по которым попадали в холопы. Поначалу основных было две – личное пожелание (бывало и такое) и плен. Во время междоусобных войн на Руси победившая сторона нередко обращала проигравших в пленников и рабов. Новгородцы в 1169 году обратили в бегство суздальцев, а тех, кого настигли, вскоре продали. В точности как продавали рабов где-нибудь в Риме или на американском Юге. Со временем процент пленников среди общего числа холопов стал крайне незначительным. Хотя и в XVI веке вполне допускали такой способ попадания к кому-то на службу. В 1588 году на этот счет было сделано уточнение: «Невольники вперед не мают быти с инъших причин – одно полоненики, а иншая челядь невольная и те ж дети потомки полонеников мают быть осаживаны на землях и розумены бытьи за отчинов». А когда Иван Грозный в 1552 году взял Казань, то «живых бесчисленно пленяху». Правда, когда в плен попадали знатные люди, перед ними открывались совсем другие перспективы, нежели для рядовых горожан или крестьян. Им давали возможность высказать добровольное пожелание пойти на службу к государю. Например, после того как был покорен Смоленск, некоторые пленные «литвины» перешли под знамена московского царя.

Попадали в холопы и те, кто совершал преступление. Поджог и разбой, если удавалось найти виновников, карались как раз этим – обращением в холопы. Еще один путь – долги. Несостоятельный заемщик терял право на личную свободу и должен был попасть в полное распоряжение своих кредиторов. Не могли быть свободными и дети, рожденные у родителей-холопов.

Чуть иное – обельное холопство. Попадали в число таких людей те, кто сами этого пожелали. Они могли самостоятельно продать себя (например – семье срочно требовались средства) или вступить в брак с кем-то из холопов. Или же поступить на службу тиуном или ключником. В голодные годы в холопы могли отдать детей, это позволяло прокормиться остальным.

Холопов не только приобретали, но и передавали по наследству. В сохранившихся духовных грамотах Древней Руси есть немало свидетельств этому. Например, Астафий Ананьевич из Новгорода в 1393 году передал челядь своим детям. Если же порабощенные люди сбегали и становилось известно, с чьей помощью, то сообщника обязывали компенсировать утрату господину.

У хозяина была обязанность не только содержать свою собственность, но и отвечать за ее деяния. Воровство, прелюбодейство, разбой – за все это господин нес ответственность. Когда выяснялось, что холоп нанес слишком большой ущерб кому-то, такого могли и передать в чужую собственность. В качестве оплаты потерянного. Правда, в более поздних Судебниках убийство холопа влекло наказание уже и для его хозяина.

Наибольшее число несвободных людей принадлежало князьям. Семь сотен человек увели со двора у черниговского правителя. У иных бояр число холопов тоже исчислялось сотнями. Работали они на поле, в доме, а могли и заниматься каким-либо ремеслом. На чуть более высокой ступеньке стояли ключники, у конюших тоже был особенный статус: дело в том, что им приходилось лично взаимодействовать со своими хозяевами. От ежедневного общения появлялась ощутимая выгода. Конюший или ключник мог донести до князя, что происходит в доме, когда его нет. Какие разговоры ведутся, что удалось услышать от соседей. Взамен хозяин мог одарить верного слугу или помочь ему обрести волю. И сотни лет спустя ничего не изменится: дворовые крепостные будут также занимать более выгодное положение, чем те, кто обрабатывал землю.

Тиуны – еще одна привилегированная группа холопов. Грамотные и разбирающиеся в законах, они могли полностью вести дела своего господина, участвовать в судебных тяжбах. Смерть тиуна от руки постороннего каралась огромным штрафом, ведь такие специалисты были наперечет. В правовой грамоте 1527 года, дошедшей до наших дней, суд вершил тиун Петрушка Гудков, хотя официально такие обязанности исполнял его хозяин, Иван Петров Кудрявый. У таких холопов могли быть и собственные слуги. Алексей Смирной Некрасов, холоп Бориса Годунова, держал своих работников. Также и у вотчинника Максака Судимантова тиун Нечай Станиславов владел слугой Истомкой.

Древнерусский человек, попадая в холопы, вполне мог оказаться на невольничьем рынке Константинополя. Те, кого угоняли в плен ордынцы, часто перепродавались другим хозяевам на крымских берегах. В Русской Правде приведена стоимость рабов: 5 гривен за обычного холопа, 6 гривен за девку, ремесленник стоил дороже, по 10–12. Конюший и вовсе мог торговаться по 80.

Но даже в своем зависимом положении холопы вполне могли иметь денежные средства и собственное имущество. Косвенное подтверждение этому содержится в Смоленском договоре 1229 года. Там говорится, что если холоп скончается, а при этом выяснится, что он брал кредит, то выплатить оставшуюся сумму придется тем, кто ему наследует. Значит, некоторые из несвободных людей считались вполне платежеспособными, если им ссужали деньги!

Церковь тоже могла владеть холопами (а позже – крепостными), о чем есть свидетельства и в Русской Правде. Там говорится о чернеческих холопах – слугах чернецов, т. е. священнослужителей самого низшего порядка, монахов. Именно Церковь призывала хозяев мягче относиться к своим рабам, ведь и простой холоп был человеком по образу и подобию Божьему, но богатый господин всегда мог «откупиться». Большие пожертвования храмам и монастырям позволяли закрыть глаза на многое.

Иосиф Волоцкий писал: «Не яко раби имети, но яко братию миловати, и питати и одевати доволно».

Но некоторым холопам можно было и поменять хозяина. В Судебнике Ивана III от 1497 года появилась возможность один раз в году перейти на службу к другому феодалу. В народе это послабление называли Юрьевым днем, отталкиваясь от даты 26 ноября, когда переход стал разрешенным. Время совсем не случайное: к концу осени полевые работы завершались, и, если крестьянину удавалось получить хороший урожай и продать его, он мог расплатиться со своим кредитором. Правда, Юрьев день впоследствии отменили. Знаменитое высказывание: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – как раз об этом. Надеялись, что удастся добиться лучшей доли для себя, но по-прежнему придется довольствоваться малым. Несправедливо?

Иногда холопов наделяли землей, которую они могли возделывать для себя, в точности как обычные свободные люди (в основном холопы обрабатывали хозяйскую землю). Уже в XV веке в Переяславских вотчинах было немало таких наделов. Правда, на статусе зависимых людей это никак не сказывалось, они все так же считались холопами, кому-то принадлежащими. И должны были отработать барскую милость: одни прислуживали в доме, другие работали на земле, третьи шли на мельницу барина или занимались ремеслом. В XVI столетии это уже никого не удивляло: холопьи дворы стали рядовым явлением, а те, у кого не имелось земли, записывались в документах как «люди без пашни». И хотя многие историки убеждены, что у несвободных не могло быть личных орудий труда или скота, документы XVI века это опровергают. В духовных грамотах нередко содержатся упоминания, как холопу передали плуг или лошадь. Умирая в 1550 году, князь Михаил Горбатый распорядился выдать холопу Гвоздю одного мерина, а другому, Чюдину, коня игреневой масти. И это не единственный пример.

В Московском царстве институт холопства сохранился полностью. Тогда же появились кабальные холопы, те, кто гасил заем своей службой. В отличие от крепостных, или полных холопов, такие могли получить свободу волей господина или же выкупиться. Правда, в 1597 году был принят закон о безвыходности: кабальные не могли получить свободу до смерти господина и оставались в его распоряжении вместе с детьми и женами. Но зависимость имела и другую сторону – холопы не платили подати. Как раз по этой причине некоторые служилые люди или просто обедневшие, не могущие тянуть тягло, могли пойти в холопы.

Крестьяне добровольно соглашались работать на господина, получая при этом жилье или ссуду на его постройку. Взамен обещались «жить во крестьянстве… и никуды не сбежать». Но такая система «по договору» со временем превратилась в укрепление, в соответствии с законом. В XVII веке появилось множество уточнений в отношении несвободных людей. За преступления в холопы уже не отдавали, а вот должники – в точности как в Русской Правде – легко могли оказаться в кабале. И дети полных холопов перенимали положение своих родителей. О свободе им думать не приходилось. Несколько иначе относились к детям, которые родились до наступления холопства. Например, разорившийся крестьянин прижил от жены сына, а потом подался в добровольные холопы, и родились еще четверо детей. В этом случае первенец считался свободным, и отец не мог продать его в кабалу, даже если бы этого захотел. Продажа – удел вольного человека.

Но волю можно было потерять и путем брака. «По робе холоп, по холопе роба», – гласило Уложение. Даже при сильном взаимном чувстве следовало сто раз подумать, прежде чем венчаться с холопом. В «Пошехонской старине» М. Е. Салтыкова-Щедрина есть сюжет из жизни крепостных: вольная Мавруша-Новоторка ради любви к крепостному пошла за него замуж, но вытерпеть жизнь бесправного существа оказалось ей не под силу. Понимая, что путь назад невозможен, Мавруша покончила с собой.

Лишь много позже была сделана уступка при таких неравных браках: дворянка, вышедшая замуж за дворового, статус свой не теряла. Правда, на мужа он не распространялся и на общих детей также.

Вопрос же холопских браков регулировался хозяевами (вспомним главу «Как женили крепостных»). С 1607 года действовал указ, где рабыням-девкам нельзя было оставаться незамужними после 18 лет, парням – после 20. Вдове полагалось скорбеть не больше двух лет, а потом снова идти замуж.

Венчать же Иосиф Волоцкий рекомендовал девиц с 12, парней с пятнадцати. При условии, что они не обещались принять постриг. «Не держа неженатых над закон Божий, да не умножится блуд», – рекомендовали законы и священники.

Но в XVII веке холопство претерпело изменения. Сначала была проведена перепись 1677–1678 годов, затем ввели нововведения в налогообложение. Получилось, что подати отныне должны были платить не только деловые люди, но и кабальные или полные холопы. Это уравнивание свободных и несвободных считают еще одним шагом к крепостничеству. Грань между крестьянами и холопами стиралась. Более того, со временем на холопов распространилась и рекрутская повинность. А в переписи 1718 года холопы и крестьяне, по сути, были обозначены без различий. В списки они вносились на равных и были облагаемы одинаковой податью. А ведь у полных холопов – по закону – не имелось собственности. Значит, спрашивать с них уплату было абсолютно бесполезно!

У Петра I был свой взгляд на свободных людей. Те, «кои шатаются без службы; государственной пользы от них надеяться не можно, только воровство», вызывали у него опасения. Для спокойствия в государстве следовало занять их работой. Так что с 1718 года и на протяжении еще шести лет в России велись преобразования, которые окончательно установили крепостное право. И понятие «холопство» исчезло.

Елизавета Петровна дело отца продолжила. «Положено было правилом, – писал профессор Московского университета Иван Дмитриевич Беляев, – всех вольных людей, не имевших возможности записаться в цех или гильдию, записывать за кого-либо в крепость… из платежа подушной подати… Таким образом, каждый дворянин мог иметь крепостных людей, только бы принимал платеж за них подушной подати».

Глава 23

Незадолго до отмены

В 1830 году Российская империя пережила потрясение: пришла холера. Эта болезнь, уже несколько десятков лет победно шествовавшая по Европе, проявлялась на наших рубежах лишь эпизодически. Но ситуация развивалась так быстро и остро, что 9 сентября 1830 года была создана «Центральная комиссия для пресечения холеры». Принимать меры поручили графу Арсению Андреевичу Закревскому.

Первым принял на себя удар город Тифлис. Количество зараженных и умирающих было столь велико, что горожане запаниковали. Многие кинулись собирать вещи, чтобы уехать подальше. Но эпидемия распространялась, и граф Закревский настоял на введении карантина: города полностью закрывались, прекращалась торговля. Обозы с продовольствием и другими товарами выстраивались у застав, ожидая позволения войти в город. Нарушения карались смертью. В любого, кто смел «перейти границу», было велено стрелять.

Москва столкнулась с холерой в сентябре. Город уже переживал эпидемию чумы 1771-го, когда поднялся народный бунт, и повторения власти не хотели. Поэтому из Петербурга в Москву приехал лично император Николай I и оставался в зараженном городе в самый сложный период – до седьмого октября.

Народные волнения могли возникнуть в любой момент, и предотвратить их следовало любым путем. Множились слухи, возникали самые невероятные теории, и по этой причине правительство приняло единственно верное решение: если не можешь подавить – возглавь. С 23 сентября 1830 года в Белокаменной стали регулярно печатать специальный информационный бюллетень, холерную газету. Выпускать ее приказал тогдашний московский генерал-губернатор князь Дмитрий Голицын (тот самый, который простил выпивоху-камердинера). Это позволило сдержать панические настроения. Но прибегли и к традиционному лукавству. Чтобы горожане не падали духом, о количестве заразившихся и погибших писали… не совсем верно, занижая цифры. Смертность, однако, была высокая – половина из заболевших.

Столичного жителя, однако, провести было трудно. Аристократы, с их многочисленными дружеско-семейными связями во всех высших кругах, моментально выведали, что к чему. Жители Петербурга знали правду и страшно боялись, что болезнь придет в их дома. Оптимисты надеялись, что эпидемия сойдет на нет к холодам, однако зараза не только не отступала, но уносила все больше и больше жизней. Перед новым, 1831 годом русский дипломат Александр Булгаков сделал полную горечи запись: «Холера и морозов не боится. Закревский сказывал вчера, что она жестока оказалась в Киеве; но ежели (чего Боже сохрани!) окажется у вас, то докажет великий аргумент, что болезнь есть сильное поветрие, против коего все оцепления бесполезны».

Оцепления и правда оказались нежизнеспособными, да еще и нанесли урон экономике. Осыпаемый проклятьями со всех сторон, в 1831 году граф Закревский подал в отставку.

Аристократы запирались в своих дворцах и особняках, оставляя сношение с внешним миром нескольким слугам. Другие переезжали в районы, казавшиеся им более безопасными. Распространилась карикатура: смерть стучится в дом дворянина, и ей отвечают: «Никого нет, простите!» Чтобы не умереть с голоду, письменно договаривались с поставщиками – как передать товары по нужному адресу. Пара-тройка крепостных выходила на своеобразную разведку, а еще собирала вести для господ. Часто такие сообщения превращались в бесконечные некрологи: умерли соседи, умерли лавочники, давно не видели на улицах слугу графа такого-то.

Холерная эпидемия в Петербурге началась зимой, но достигла апогея в апреле 1831-го. Как обычно, в народе сразу нашли виновных – поляки на этот раз. Почему именно они, объяснялось просто: в Польше произошло восстание, в котором чудом уцелел великий князь Константин Павлович, брат императора. Он успел покинуть Варшаву в сопровождении телохранителей и второй жены, Жанетты Грудзинской, а на подавление мятежа бросили графа Дибич-Забалканского. Генерал-фельдмаршал командовал недолго, в мае умер… от той же холеры. И великий князь Константин встретил смерть от злого недуга 15 июня 1831 года.

Польшу удалось усмирить. 26 августа новый командующий, граф Паскевич, прислал императору депешу: «Варшава у ног вашего императорского величества». Вручал победное письмо Александр Суворов, внук и тезка знаменитого военачальника. А в Петербурге шептались: это поляки мстят! По ночам подсыпают яд в воду и на огороды, травят продукты! И только в этом причина холеры! И понеслось…

Холерные бунты возникали стихийно. В ноябре 1830-го разгромили больницу в Тамбове. В бессмысленной злобе захватили в плен губернатора, которого отбивали силами конных жандармов. Полностью остановить тамбовское безумие смогли только регулярные войска.

В Старой Руссе волнения произошли из-за слуха об отравлении воды. Полицмейстера и местного лекаря убили без особых на то причин. В июне 1831 г. бунт произошел и в столице. Граф Петр Эссен направил против зачинщиков Саперный и Измайловский батальон, а затем на Сенную площадь выехал и сам император Николай I. Это впечатлило восставших. После громового крика государя: «На колени!» мало кто остался стоять, как прежде.

Холера уносила жизни и становилась причиной беспорядков. В Петербурге впервые осознали, каким масштабным может быть протест. Этот «звоночек» следовало принять во внимание, потому что по всей России не прекращались и крестьянские волнения. С двумя такими напастями совладать было очень сложно. С холерного 1831-го по 1840-й произошло около семисот восстаний. В следующее десятилетие – 944. Разумеется, не каждое противостояние продолжалось долго и было по-настоящему массовым. К волнениям, при более позднем подсчете, относили самые разные виды неповиновения: избиения старост или экономок помещика, поджоги, убийство или покушения на убийство помещика, уклонение от уплаты оброка, невыход на барщину, отказ переселиться в другие угодья землевладельца, коллективные жалобы на управляющего или помещика, требование сменить должностное лицо в вотчине.

Почему возникали такие ситуации – следует разбирать особо. В XX веке было принято считать, что все жалобы и волнения были совершенно справедливы. Помещик априори назначался виноватым за любое возмущение своих крепостных. Однако помимо случаев барского произвола, рождавшего противодействия, были и объективные случаи нарушения крестьянами законов империи: вырубка хозяйского леса для дальнейшей продажи. Когда подобный факт становился известным, следовало наказание. В современном законодательстве, к слову, это считается таким же противоправным действием, как и в XIX столетии. Чтобы срубить дерево, требуется порубочный билет. Самовольная вырубка грозит штрафом. А если лес выкашивают массово, да еще и отправляют на лесопилки – это уголовная статья.

Помещики наказывали крестьян за случаи пьянства или невыхода на работу, за порчу имущества и орудий труда. Церковь могла наложить епитимью за кровосмешение (за женитьбу на родственнице, например, на вдове брата. Духовные каноны не позволяли вступать в брак кумовьям, братьям жены с сестрами мужа и наоборот, отчим не мог делать предложение падчерице, а пасынок не вел под венец мачеху, вдовый свекр не мог жениться на снохе). Непозволительным для крестьянина было собирать милостыню, оскорбительно высказываться в адрес помещика или управляющего, забирать плоды с земель своего хозяина для личного использования или на продажу… Наказать за это могли по-разному – от порки до штрафа. Но справедливость этого возмездия признавалась далеко не всеми. Отсюда и возникал конфликт интересов.

Социального оттенка в протестах середины XIX века было не так уж много. Возмущение нередко возникало на самом бытовом уровне, быстро гасилось, а главное выдвигаемое требование – отмена наказания. Особенно если речь шла о штрафе. Крестьянин, отправивший на сторону спиленный хозяйский лес, хотел, чтобы его не заставляли оплачивать убыток. Исключительно экономическое требование, крайне далекое от смены политического строя. Кстати, именно порубки составляли изрядную долю среди крестьянских преступлений в 1860—1865-х годах. Только в 1860-м за это были привлечены к ответственности более 17 тысяч человек.

Другие причины для возмущений можно классифицировать так: высокий оброк (примерно 163 случая с 1800 по 1861 год), смена владельца имения (полторы сотни случаев), жестокие наказания – всего тридцать семь. Добавим к ним самоуправство властей, нехватку еды, разорение и слухи о воле. Любопытно, что именно слухи, а также неверное толкование законов нередко заставляли крестьян открыто выражать неповиновение. Чиновники, которые описывали эти случаи губернскому руководству, часто со вздохом вставляли в документы пояснения: сделано это по невежеству, «впали в преступления по неразумению». И не одни крестьяне были в этом виноваты. Толковать царские указы на местах, заметно искажая их смысл, могли и управляющие, и сами помещики.

В 1842 году в Костромской, Тульской, Саратовской и Владимирской губерниях крестьяне отказались платить оброк. А причиной стали распространившиеся слухи, что в самое ближайшее время их хозяевами станет само государство, а не помещики. Шесть лет спустя крепостным не сумели внятно разъяснить указ от 8 ноября 1847 года – он позволял владельческим крестьянам, которых продавали с публичных торгов, выкупаться на волю. В губерниях это поняли по-своему: когда хочешь уйти – тогда и уходи. А когда государственным крестьянам разрешили переселяться на юг, некоторые из помещичьих восприняли это как руководство к действию.

Неприязнь неизменно возникала при проведении ревизии населения. Каждый раз, когда крестьян собирались подсчитать, это оборачивалось бунтами и побегами (не на пустом месте написана сказка про козленка, который умел считать до десяти! Когда малыш вел учет своих товарищей, это никому не нравилось!). В 1818 году в Изюмском уезде крепостные начали протестовать против переписи из опасения, что после этого их переведут в военное поселение. Ревизия 1850 года сопровождалась волнениями «на местах» из-за пущенной сплетни, что «едва перепишут, так навек помещикам и останутся».

Министр внутренних дел Лев Алексеевич Перовский в своей «Записке» в 1850 году отметил это явление: «Нельзя не признать в народе… расположения принимать с изумительным легковерием всякого рода толки, иногда самые дикие и нелепые, и это и есть первейшая и главнейшая причина возникающих… “волнений” и беспорядков». Военный министр Александр Иванович Чернышев шесть лет спустя соглашался с коллегой: «Искажаясь молвой, легко становятся источником самых нелепых толков».

Случалось и намеренное извращение событий и явлений в свою пользу. В 1847 году в Самарской губернии крестьянин Макарычев представлялся помощником графа Воронцова, чтобы собрать с крепостных деньги. Он сообщал легковерным, что получил задание: помочь желающим переселиться на Кавказ. За труды свои Макарычев брал по одному рублю и довольно скоро нашел восемь десятков добровольцев. Остановить предтечу Остапа Бендера удалось местной полиции. Похожий случай произошел в Воронежской губернии, и действовавший там мошенник тоже был взят под стражу. Он не только «продавал билеты» на юг, но и помогал «уезжающим» быстро (и по сниженной цене) продать имущество.

Таким образом, незадолго от отмены крепостного права в России действительно наблюдался рост волнений. Но называть их революционными, социальными – значило бы покривить душой против истины. А волнообразный рост восстаний в 1861 году был вызван не ожиданием реформы, а ею самой. Поскольку отмена заведенного порядка не оправдала очень многих надежд. И крестьянских, и дворянских. Но об этом в следующей главе.

Глава 24

Как освобождали крепостных

«Я слишком близко видел крепостное право, чтобы иметь возможность забыть его, – писал Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. – Картины того времени до того присущи моему воображению, что я не могу скрыться от них никуда… в этом царстве испуга, физического страдания… нет ни одной подробности, которая бы минула меня, которая в свое время не причинила бы мне боли».

Однако при всей очевидности бесчеловечного, несправедливого и совершенно устарелого порядка, отмена его состоялась лишь 19 февраля 1861 года. Именно тогда был подписан Манифест императора Александра II. Удивительно, но именно царя-освободителя, отпустившего крепостных на волю, двадцать лет спустя убьют террористы. А до того будет несколько попыток покушения…

Принято считать, что отмена крепостного права была связана в первую очередь с экономическими процессами в XIX веке. А задуматься, как перенастроить экономику на новые рельсы, решили после Крымской войны[97]. Однако вопрос освобождения крестьян от зависимости поднимался и обсуждался задолго до 1861 года.

Вне всякого сомнения – экономические причины стали одними из очень важных. На поверку оказалось, что свободный нанятый работник, чье благосостояние зависит от результатов только его собственного труда, лучше справляется с задачами. Что настоящее развитие производства и торговли под силу только вольному человеку (у крепостных ограничения в деятельности, в получении образования встречались на каждом шагу). Однако первой серьезной подвижкой к отмене старого порядка можно назвать трехдневную барщину, введенную императором Павлом I.

В 1797 году император ограничил труд крепостных на хозяина всего тремя днями. До того момента крестьяне были заняты преимущественно работой на барина, и у них просто не оставалось времени для обработки собственной пашни. Это не позволяло полноценно заниматься своим хозяйством и достаточно обеспечивать семью. Для XVIII века шаг Павла I был достаточно дерзким.

Можно ли было отменить крепостное право вместо ограничения барщины? Разумеется, если бы император всерьез занялся этой проблематикой и принялся за разработку проекта, русским государственным деятелям было вполне под силу справиться с этой задачей. Однако XVIII век научил Россию осторожности. Два больших фактора были против решительных действий: революция во Франции и восстание Пугачева. А если говорить о самом Павле I, то не забудем, что его жизнь преждевременно прервалась в 1801 году.

Крестьянская война, которую вели яицкие казаки в 1773–1774 годах, не на шутку напугала власти. Пожары, грабежи, зверства, насилие, история несчастной дочери коменданта Елагина, сначала взятой Пугачевым в наложницы, а потом застреленной, готовность тысяч людей поддержать самозванца, захват крепостей и, наконец, провозглашение 31 июля 1774 года освобождения крепостных (от лица императора Петра III, за которого выдавал себя Пугачев) – все это было дико и ново. Повстанцы посягнули на саму государственную власть и предприняли попытку ее оспорить, а потому борьба с ними велась жесткая и бескомпромиссная. Бунтовщики убили около 3 тысяч дворян только к лету 1774 года, от их действий пострадали 89 заводов на Урале, так что восстановить порядок было делом первостепенной важности, и с этой задачей Россия справилась.

Ущерб от пугачевских волнений современная наука оценивает в 5,5 миллиона рублей по курсу XVIII века. Промышленники хватались за голову: лежали в руинах все 4 завода Евдокима Демидова, девять заводов Ивана Мясникова, не подлежал восстановлению завод купца Красильникова. «Казацкая вольница» дорого обошлась государству. Уроки были усвоены: в обществе укрепилась мысль, что освобожденные люди способны творить исключительное зло. Ни малейшего созидательного начала в действиях Пугачева и его подопечных не увидели.

Великая Французская революция пришлась – в России – на то же царствование Екатерины II. И государыня, до этого переписывавшаяся с вольнолюбивым Вольтером, в этом случае показала резкое неприятие ситуации. «Мне не по душе кухарки в роли ночной стражи, правосудие без правосудия и варварские казни на фонаре, – писала императрица, – я не верю в великие нравственные и законодательные способности сапожников и башмачников. Я думаю, если бы повесить некоторых из них, остальные одумались бы».

Екатерину II трудно винить в такой резкой оценке. Революция во Франции, задуманная ради всеобщей свободы, равенства и братства, принесла несвободу для привилегированного сословия, неравные условия для дворян и бедноты и смерть на гильотине вместо заявленного братства. Ужасы, происходящие в Париже, рассказы о том, как головы фрейлин королевы Марии-Антуанетты насаживали на пики, произвели впечатление ледяного душа. Россия стала прибежищем для многих аристократов, бежавших из Франции: герцог Ришелье стал градоначальником Одессы, граф де Ланжерон поучаствовал в Русско-турецкой войне (и, кстати, умер во время упомянутой эпидемии холеры в 1831 году), барон де Кастельно осел в Новороссии, а граф де Местр открыл художественное ателье. Нашли приют в нашей стране Лаваль и Траверсе, Шуазель Гуфье и художница Виже-Лебрен… Они были очевидцами страшных событий на своей родине и много рассказывали, на что способна взбунтовавшаяся чернь. Неудивительно, что в одном из писем Екатерины II к публицисту Мельхиору Гримму прозвучало такое: «Лучшая из возможных конституций ни черта не стоит, ибо рождает больше несчастных, нежели счастливых; смелые и честные влачат жалкое существование, а злодеи находят прекрасные способы набить карманы, и никто их не наказывает».

На такой почве освобождение крепостных было невозможным. Воля могла принести кровопролитие, этого опасались по вполне объективным причинам. В 1818 году Николай Карамзин всерьез разругался с князем Петром Вяземским из-за воли для крестьян. Историк не смог получить ответа от молодого визави: как сделать, чтобы и овцы были целы, и волки сыты? Так что уступка Павла I с трехдневной барщиной уже казалась многим достаточно революционным шагом.

В следующее царствование его сын, Александр I, принял указ о вольных хлебопашцах. Между ними – шесть лет, ведь указ был принят 20 февраля 1803 года. Документ давал право освобождать крестьян и наделять их землей. Взамен крепостные были обязаны уплатить помещику определенную сумму или отработать. Разумеется, предполагалось, что вольную можно дать и без выкупа (как мы помним, такие случаи тоже были). Но массового ухода на вольные хлеба не произошло – за то время, что царствовал Александр I, указом воспользовались 47 тысяч человек[98]. Это была капля в море, всего полпроцента от всех крепостных империи. Декабрист Иван Якушкин приводил другую цифру в своих «Записках» – 30 тысяч человек обрели свободу, из них 20 тысяч – крепостные князя Голицына. И то лишь потому, что князь Александр Павлович был всем должен. Крестьяне выплатили за Голицына долги, хотя изначально Голицыну принадлежало огромное состояние. Но был грешок за князем – обожал играть! В 1799 или в 1802 году (точной даты не сохранилось) он даже умудрился проиграть в карты собственную жену, Марию Григорьевну. Счастливый новый обладатель прекрасной молодой женщины сразу же забрал «приз» домой. Он был давно влюблен в нее. Но потребовались долгие годы, чтобы Марии Григорьевне разрешили называться «графиней Разумовской», по новому мужу.

Но вернемся к отмене крепостного права. Любопытно, что император благосклонно воспринял предложение графа Аракчеева о постепенном освобождении помещичьих крестьян средствами казны[99], но воплотить этот проект в жизнь ему не удалось. Однако Царству Польскому в 1815 году император даровал Конституцию.

Не будем забывать, что об освобождении пеклись и думали не все. Крупные землевладельцы, использовавшие дармовой труд, с момента «воли» для крепостных лишались бы солидной части своего дохода. Уже упомянутый Иван Якушкин вспоминал, как пытался поговорить об этом с дядей. Тот выслушал его «с каким-то скорбным чувством», но был уверен, что племянник сошел с ума.

Хирург Николай Пирогов записал в своем дневнике, как было взбудоражено общество перед публикацией манифеста. В 1860 году он оказался в Твери (у хирурга было имение в губернии) и побывал у местного предводителя дворянства. Там уже находились полсотни человек, и все буквально бурлило от их возмущения. А в Петербурге, по его словам, выходило еще хуже – наиболее консервативные стращали остальных реками крови, которые непременно прольются:

«Вечером в тот же день приходит ко мне доктор Шульц… человек довольно сметливый. “Ну, – говорит он мне, – все уверены, что в России должна быть революция; при этом государе, опытные люди полагают, она еще не вспыхнет, но после него непременно”».

«Государство рухнет без крепостных» – такая точка зрения звучала достаточно часто. Встречались и сторонники теории заговора: что идеи вольности приходят извне, с намерением ослабить Россию. Тому же Пирогову об этом рассказывал бессарабский губернатор.

При Александре I всеобщей воли объявлено не было, как не появилась и Конституция, многократно обещанная и долго обсуждаемая. Окончательное решение крестьянского вопроса не произошло и при Николае I. Комиссии создавались и прекращали работу, и единой позиции выработать так и не получилось. Но один шаг сделать все-таки удалось – император своим указом от 2 мая 1833 года запретил продавать крестьян с публичных торгов и отбирать у них землю, нельзя было и разбивать семьи (одной семьей считались родители с неженатыми детьми, а также их сестры или братья при отсутствии собственных родителей).

Освобождение крестьян всякий раз натыкалось на множество сложных вопросов: воля – кому? Всем или только отдельным категориям крепостных? Можно ли ограничиться полумерами, вроде разрешения приобретать землю или другую собственность, не спрашивая у помещика? Можно ли ввести компромиссный режим, при котором крепостные останутся во владении своих прежних хозяев, но получат больше прав распоряжаться своей судьбой? Если давать волю, то как обеспечить желающих землей? И нужно ли это делать? А если нет – не превратится ли изрядная доля занятых на работе людей в бродяг и разбойников? Дискуссии велись ожесточенные. Вносили предложение об отмене в несколько этапов, лет за 12. Минимум за 8.

Константин Дмитриевич Кавелин в 1855 году составил «Записку об освобождении крестьян» и предлагал мягкий переход к воле – да, крестьяне становятся свободными, с землей, но обязаны расплачиваться за наделы в течение тридцати семи лет.

Декорации сменились. При Николае действовал «Секретный комитет», который не смог добиться внятного единого решения, при его сыне Александре II этим вопросом занимались люди принципиально иных взглядов. В январе 1857 года утвердили новый Секретный комитет, а также предложили открывать губернские комитеты, которые вносили бы свои поправки. Фактически империя признала – отмена крепостного права это всего лишь вопрос времени. Решение непременно будет, вопрос лишь в том, в какой форме.

«Давно ожидаемое сбывается, – писал Иван Тургенев Льву Толстому 17 января 1858 года, – и я счастлив, что дожил до этого времени».

Но заметная часть дворянства испытывала страх и непонимание. По сути, ее обещали принудительно лишить частной собственности. Это было наступление на права, оформленные по всем законам больше сотни лет назад. Многие понимали, что вольнонаемных работников в том же объеме, которые трудились на них при крепостном праве, обеспечить попросту не смогут. На это требовались изрядные свободные капиталы, и не у каждого они были. Серьезнее всех пострадали бы мелкопоместные дворяне, для которых и «бесплатное» содержание крестьян обходилось в копеечку.

Как раз по этой причине председатель Тверского губернского комитета Алексей Унковский предлагал свободу с оговорками: освобождение крепостных следовало производить при участии государства. Оно, дав волю, было обязано уплатить помещикам за каждую «душу». А если к воле прилагалась земля, то за нее должен был платить сам крестьянин. Таким образом, рассуждал Унковский, помещичьи хозяйства не постигло бы разорение, а, напротив, их удалось бы аккуратно перевести на новый, капиталистический лад.

Однако Унковского не только не поддержали, но и осудили. Вскоре он лишился своего поста в комитете и был отправлен в ссылку в Вятку. Спустя полгода ему удалось добиться отмены наказания и переехать в Москву.

Если крестьянин выйдет на волю с землей – сколько этой земли он должен получить? Губернские комитеты бились над этим вопросом. Если землю следует выкупать – какова стоимость? Можно ли уравнять плодородные земли с более скупыми на урожай? А если нет, то как рассчитывать эту разницу? И да, будет ли это владение вечным или на какой-то срок? Развернувшаяся дискуссия стала всеобщей головной болью.

Безвозмездно отдать землю в пользование крестьянам – значило обанкротить помещиков. Налаженные хозяйства просто перестали бы существовать, а вот развитие новых было под вопросом. Получится ли у нового владельца добиться хорошего дохода? Не начнет ли он, без контроля со стороны, просто продавать землю? Даже революционно настроенный Николай Огарев соглашался, что применение безвозмездного порядка невозможно.

Разумеется, само крестьянство желало бы получить свободу и землю, ничего не уплачивая за нее. И ожидания – в этой среде – были именно такими.

Чтобы учесть все пожелания, была создана Редакционная комиссия под руководством генерала Якова Ростовцева. В августе 1859 года представителей губернских комитетов вызвали для обсуждения. Затем состоялось еще одно, в феврале. Позиция самого Ростовцева была очень взвешенной: «Человек человеку принадлежать не должен». Но работа над проектом реформы так вымотала его, что 6 февраля 1860 года Якова Ивановича не стало. Он буквально сгорел от перенапряжения. Когда манифест был оглашен, семья Ростовцева, по заслугам главы семьи, получила право на графское достоинство.

35 печатных томов, 82 проекта губернских комитетов – к октябрю 1860 года проект получил окончательные очертания. Император Александр II в январе 1861 года потребовал завершить работу в кратчайшие сроки. 19 февраля манифест был подписан. Его обнародовали 5 марта, в Прощеное воскресенье. Текст читали в церквях, а лично император сделал это в Михайловском манеже.

«Божею милостию Мы, Александр II, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верноподданным.

Божиим провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, в соответствие сему призванию мы положили в сердце своем обет обнимать нашею царской любовию и попечением всех наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом.

Вникая в положение званий и состояний в составе государства, мы усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они частию старыми законами, частию обычаем потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние. Права помещиков были доныне обширны и не определены с точностию законом, место которого заступали предание, обычай и добрая воля помещика. В лучших случаях из сего происходили добрые патриархальные отношения искренней правдивой почтительности и благотворительности помещика и добродушного повиновения крестьян. Но при уменьшении простоты нравов, при умножении разнообразия отношений, при уменьшении непосредственных отеческих отношений помещиков к крестьянам, при впадании иногда помещичьих прав в руки людей, ищущих только собственной выгоды, добрые отношения ослабевали и открывался путь к произволу, отяготительному для крестьян и неблагоприятному для их благосостояния, чему в крестьянах отвечала неподвижность к улучшениям в собственном быте.

Усматривали сие и приснопамятные предшественники наши и принимали меры к изменению на лучшее положение крестьян; но это были меры, частию нерешительные, предложенные добровольному, свободолюбивому действованию помещиков, частию решительные только для некоторых местностей, по требованию особенных обстоятельств или в виде опыта. Так, император Александр I издал постановление о вольных хлебопашцах, и в бозе почивший родитель наш Николай I – постановление об обязанных крестьянах. В губерниях западных инвентарными правилами определены наделение крестьян землею и их повинности. Но постановления о свободных хлебопашцах и обязанных крестьянах приведены в действие в весьма малых размерах.

Таким образом, мы убедились, что дело изменения положения крепостных людей на лучшее есть для нас завещание предшественников наших и жребий, чрез течение событий поданный нам рукою провидения.

Мы начали сие дело актом нашего доверия к российскому дворянству, к изведанной великими опытами преданности его престолу и готовности его к пожертвованиям на пользу Отечества. Самому дворянству предоставили мы, по собственному вызову его, составить предположения о новом устройстве быта крестьян, причем дворянам предлежало ограничить свои права на крестьян и подъять трудности преобразования не без уменьшения своих выгод. И доверие наше оправдалось. В губернских комитетах, в лице членов их, облеченных доверием всего дворянского общества каждой губернии, дворянство добровольно отказалось от права на личность крепостных людей. В сих комитетах, по собрании потребных сведений, составлены предположения о новом устройстве быта находящихся в крепостном состоянии людей и о их отношениях к поме- щикам.

Сии предположения, оказавшиеся, как и можно было ожидать по свойству дела, разнообразными, сличены, соглашены, сведены в правильный состав, исправлены и дополнены в Главном по сему делу комитете; и составленные таким образом новые положения о помещичьих крестьянах и дворовых людях рассмотрены в Государственном совете.

Призвав Бога в помощь, мы решились дать сему делу исполнительное движение.

В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей.

Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют крестьянам, за установленные повинности, в постоянное пользование усадебную их оседлость и сверх того, для обеспечения быта их и исполнения обязанностей их пред правительством, определенное в положении количество полевой земли и других угодий.

Пользуясь сим поземельным наделом, крестьяне за сие обязаны исполнять в пользу помещиков определенные в положениях повинности. В сем состоянии, которое есть переходное, крестьяне именуются временно обязанными.

Вместе с тем им дается право выкупать усадебную их оседлость, а с согласия помещиков они могут приобретать в собственность полевые земли и другие угодья, отведенные им в постоянное пользование. С таковым приобретением в собственность определенного количества земли крестьяне освободятся от обязанностей к помещикам по выкупленной земле и вступят в решительное состояние свободных крестьян-собственников.

Особым положением о дворовых людях определяется для них переходное состояние, приспособленное к их занятиям и потребностям; по истечении двухлетнего срока от дня издания сего положения они получат полное освобождение и срочные льготы.

На сих главных началах составленными положениями определяется будущее устройство крестьян и дворовых людей, устанавливается порядок общественного крестьянского управления и указываются подробно даруемые крестьянам и дворовым людям права и возлагаемые на них обязанности в отношении к правительству и к поме- щикам.

Хотя же сии положения, общие, местные и особые дополнительные правила для некоторых особых местностей, для имений мелкопоместных владельцев и для крестьян, работающих на помещичьих фабриках и заводах, по возможности приспособлены к местным хозяйственным потребностям и обычаям, впрочем, дабы сохранить обычный порядок там, где он представляет обоюдные выгоды, мы предоставляем помещикам делать с крестьянами добровольные соглашения и заключать условия в размере поземельного надела крестьян и о следующих за оный повинностях с соблюдением правил, постановленных для ограждения ненарушимости таковых договоров.

Как новое устройство, по неизбежной многосложности требуемых оным перемен, не может быть произведено вдруг, а потребуется для этого время, примерно не менее двух лет, то в течение сего времени, в отвращение замешательства и для соблюдения общественной и частной пользы, существующей доныне в помещичьих имениях порядок должен быть сохранен дотоле, когда по совершении надлежащих приготовлений открыт будет новый порядок.

Для правильного достижения сего мы признали за благо повелеть:

1. Открыть в каждой губернии губернское по крестьянским делам присутствие, которому вверяется высшее заведование делами крестьянских обществ, водворенных на помещичьих землях.

2. Для рассмотрения на местах недоразумений и споров, могущих возникнуть при исполнении новых положений, назначить в уездах мировых посредников и образовать из них уездные мировые съезды.

3. Затем образовать в помещичьих имениях мирские управления, для чего, оставляя сельские общества в нынешнем их составе, открыть в значительных селениях волостные управления, а мелкие сельские сообщества соединить под одно волостное управление.

4. Составить, проверить и утвердить по каждому сельскому обществу или имению уставную грамоту, в которой будет начислено, на основании местного положения, количество земли, предоставляемой крестьянам в постоянное пользование, и размер повинностей, причитающихся с них в пользу помещика как за землю, так и за другие от него выгоды.

5. Сии уставные грамоты приводить в исполнение по мере утверждения их для каждого имения, а окончательно по всем имениям ввести в действие в течение двух лет со дня издания настоящего манифеста.

6. До истечения сего срока крестьянам и дворовым людям пребывать в прежнем повиновении помещикам и беспрекословно выполнять прежние их обязанности.

7. Помещикам сохранить наблюдение за порядком в их имениях, с правом суда и расправы, впредь до образования волостей и открытия волостных судов.

Обращая внимание на неизбежные трудности предприемлемого преобразования, мы первее всего возлагаем упование на всеблагое провидение Божие, покровительствующее России.

Засим полагаемся на доблестную о благе общем ревность благородного дворянского сословия, которому не можем не изъявить от нас и от всего Отечества заслуженной признательности за бескорыстное действование к осуществлению наших предначертаний. Россия не забудет, что оно добровольно, побуждаясь только уважением к достоинству человека и христианскою любовию к ближним, отказалось от упраздняемого ныне крепостного права и положило основание новой хозяйственной будущности крестьян. Ожидаем несомненно, что оно также благородно употребит дальнейшее тщание к приведению в исполнение новых положений в добром порядке, в духе мира и доброжелательства и что каждый владелец довершит в пределах своего имения великий гражданский подвиг всего сословия, устроив быт водворенных на его земле крестьян и его дворовых людей на выгодных для обеих сторон условиях, и тем даст сельскому населению добрый пример и поощрение к точному и добросовестному исполнению государственных повинностей.

Имеющиеся в виду примеры щедрой попечительности владельцев о благе крестьян и признательности крестьян к благодетельной попечительности владельцев утверждают нашу надежду, что взаимными добровольными соглашениями разрешится большая часть затруднений, неизбежных в некоторых случаях применения общих правил к разнообразным обстоятельствам отдельных имений, и что сим способом облегчится переход от старого порядка к новому и на будущее время упрочится взаимное доверие, доброе согласие и единодушное стремление к общей пользе.

Для удобнейшего же приведения в действие тех соглашений между владельцами и крестьянами, по которым сии будут приобретать в собственность вместе с усадьбами и полевые угодья, от правительства будут оказаны пособия, на основании особых правил, выдачею ссуд и переводом лежащих на имениях долгов.

Полагаемся на здравый смысл нашего народа.

Когда мысль правительства о упразднении крепостного права распространилась между не приготовленными к ней крестьянам, возникали было частные недоразумения. Некоторые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христианскому всякая душа должна повиноваться властям предержащим (Рим, XIII, 1), воздавать всем должное, и в особенности кому должно, урок, дань, страх, честь, что законно приобретенные помещиком права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки; что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за сие соответственной повин- ности.

И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностию примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта.

Они вразумятся, что, получая для себя более твердое основание собственности и большую свободу располагать своим хозяйством, они становятся обязанными пред обществом и пред самими собою благотворность нового закона дополнить верным, благонамеренным и прилежным употреблением в дело дарованных им прав. Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие под покровительством знати. Довольство приобретается и увеличивается не иначе как неослабным трудом, благоразумным к употреблению сил и средств, строгою бережливостью и вообще честной в страхе Божием жизнию.

Исполнители приготовительных действий к новому устройству крестьянского быта и самого введения в сие устройство употребят бдительное попечение, чтобы сие совершалось правильным, спокойным движением с наблюдением удобности времени, дабы внимание земледельцев не было отвлечено от их необходимых земледельческих занятий. Пусть они тщательно возделывают землю и собирают плоды ее, чтобы потом из хорошо наполненной житницы взять семена для посева на земле постоянного пользования или на земле, приобретенной в собственность.

Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного.

Дан в Санкт-Петербурге, в девятнадцатый день февраля, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят первое, царствования же нашего в седьмое».

После прочтения Манифеста, даровавшего столь ожидаемую свободу, пронесся ропот. Это было совсем не то, чего ожидали крепостные. Шутка ли: подождать еще два года! Недовольство было таким сильным, что по губерниям прокатилась волна восстаний – семь только в начале весны. К маю – тридцать два. Крестьяне отказывались платить оброк и не желали исполнять барщину.

Проявилось и традиционное поверье: «Царь хороший, бояре плохие». Это не государь, говорили в народе, сделал такое нововведенье. Он-то даровал истинную волю. А вот дворяне решили все переиначить себе во благо. За свободу начали бороться с новым запалом, так что с марта и по конец мая для подавления мятежей пришлось задействовать 64 пехотных подразделения и 16 кавалерийских полков. Три сотни казаков помогали усмирять крестьянское недовольство.

В Спасском уезде Казанской губернии бунтовало село Бездна. Там нашелся свой предводитель – Антон Петров, крестьянин, местный. Он же толковал Манифест на свой лад: что вся земля принадлежит крестьянам, и та, что исконно находилась во владении помещиков, – в первую очередь. Что никакой барщины и оброка отныне не существует, а попытки выгнать крестьян на работу должны пресекаться. Бездна ответила воодушевленным согласием.

Петров нашел единомышленников не только в своем селе, но и в семи десятках других. Его слушали по той лишь причине, что слова крестьянина безумно нравились бывшим крепостным. Антон Петров толковал не о воле, а о вольнице, о невиданном до сей поры разгуле. Ради осуществления своих целей крестьяне были готовы жечь и убивать.

Графа Апраксина отправили в Бездну с войсками. Положение в Спасском уезде становилось слишком серьезным. Поначалу граф вел переговоры и просил только одного – выдачи Петрова. На это ему ответили отказом. А затем началась стрельба, сразу же погибли шестьдесят человек.

Реформу ругали не только крестьяне. Чернышевский, Герцен и Огарев, всегда негативно настроенные к власти, в различных изданиях писали о том, насколько она плоха. Звучали и открытые призывы к восстанию.

Протесты вызывали и Уставные грамоты. Эти документы должны были подписать все помещики и крестьяне, ведь там устанавливались размеры земельных наделов, которые получали освобожденные крепостные, и то, какую цену они обязаны за это уплатить. Жаловались на все: не нравилась земля (считалось, что выделяется самая негодная и бедная), размер повинностей за нее (слишком большие по сравнению со стоимостью земли), сроки уплаты. Чем плодороднее была губерния, тем яростнее велись споры. Разумеется, каждый хотел получить кусок получше! Но отдавать «годную» землю помещики не спешили.

Бывали и другие сомнения: взять землю – не означает ли это заново к ней «прикрепиться»? Нет ли в этом деле уловки? А вдруг окажется спустя несколько лет, что крестьяне заново поделены между землевладельцами, раз подписали Уставную грамоту! Уговоры и угрозы, увещевания и открытое давление: чтобы завершить дело, прибегали к разным возможностям. Лучше всего описал эту ситуацию Николай Некрасов:

Порвалась цепь великая,

Порвалась, расскочилася:

Одним концом по барину,

Другим по мужику.

Это наблюдение подтверждает, что разрыв «крепких уз» сказался абсолютно на всех – крестьянин и помещик оказались в новых, непривычных для себя условиях. Потребовалось девять лет с момента оглашения Манифеста, чтобы две трети крестьян завершили выкуп, освободившись тем самым полностью. Потребовалось не меньше времени, чтобы перестроить хозяйства на других началах. Не у каждого этого получалось. Если князь Шаховской вовремя понял, что будущее не за ручным трудом, а за машинами, и принялся активно закупать новейшую сельскохозяйственную технику, то многие угодья приходили в запустение. Князья Барятинские, например, предпочли сдать в аренду принадлежащие им обширные территории в Воронежской губернии, чем заниматься наймом крестьян или как-то по-другому решать вопрос с использованием земли. Князья Юсуповы сделали ставку на акции компаний, как отечественных, так и иностранных, что позволило им получать ежегодный доход в 800 тысяч рублей только из этого источника. Стоимость же их владений оценивали в двадцать два миллиона!

Но и не каждый бывший крепостной сумел встроиться в новую систему. Многие оставались у прежних хозяев, особенно те, кто к 1861 году пребывал в преклонных годах. Сила привычки, невозможность заниматься делом индивидуально (по разным причинам) заставляли огромное число русских людей ничего не менять в своей жизни.

Таким образом, реформа разочаровала всех. Одни ждали бесплатной воли и земли, другие – что преобразования продолжатся и выльются, наконец, в принятие Конституции, третьи – что они получат куда больше за то, что лишились части своей собственности. Недовольство ощущало большинство. Однако развитие России в последней трети XIX века, куда более активное и скачкообразное, чем до того, показало, что не так плохи были результаты реформы. У тех, кто мог и хотел трудиться на себя, появилась возможность двигаться вперед без сдерживающего механизма – крепостничества. К следующему царствованию Россия вошла в число пяти наиболее развитых экономик мира.

Крепкие узы остались в прошлом. В XXI веке рабовладельческий или крепостнический строй на легальных началах не существует ни в одном государстве мира. Еще лишь однажды в России попытались прикрепить крестьян к земле: в XX веке, когда вводились колхозы. Но этот эпизод отечественной истории нельзя называть калькой с крепостничества – ни продавать людей, ни обменивать их законы не позволяли. Разумеется, сейчас, рассуждая о бесправии простых людей того времени, об отсутствии паспортов и работу «за палочки», многие невольно проводят параллели с крепостным правом. Мне приходилось сталкиваться с такой точкой зрения. Но это – все же – совсем другая история. Аморальность эпохи, завершившейся в 1861 году, заключалась в полном подчинении одного человека другому. Жизнь и здоровье, целостность семьи, безопасность и право выбора профессии – все это находилось в зависимости от воли отдельных людей. В этом смысле крепостное право куда ближе к рабовладельческому строю, нежели к колхозным порядкам.

Помещики и крепостные, их взаимоотношения, их быт и традиции нередко становятся объектами исследования. Об этом продолжают писать книги и снимать фильмы, спорить о том, откуда пришло крепостное право и так ли хороша была реформа 1861 года. До нас дошли документы и мемуары, стихи и поэмы, письма и сухие статистические данные – крепостничество осталось во множестве источников. Благодаря им мы можем внимательно исследовать это явление, попытаться понять, какой была жизнь крепостного в разные столетия, и проследить, как она менялась от века к веку.

Мы знаем о великолепных художниках, поэтах и скульпторах из крепостной среды, об актерах и аристократках, вышедших из дворовых. Мы знаем, как крепостные превращались в миллионеров благодаря своему труду и смекалке, как изобретения бывших крестьян опережали время. Мы знаем о крепостной ненависти и крепостной любви, о преданности и долге, о вражде и поисках справедливости. Крепостное право – одна из сложных, очень многогранных и, безусловно, важных вех русского прошлого. Без изучения его основ мы вряд ли сможем как следует понять нашу историю, мотивы и поступки людей прошлого.

Но написана наша история не одними только черными красками.

Библиография

Якушкин И. А. «Записки декабриста». М.: АСТ, 2021.

Письма Екатерины II к Гримму, с. 587; Lariviere Ch. Chatherine II et la revolution francaise. Paris, 1895, p. 80.

Семенова-Тян-Шанская О. «Жизнь Ивана». Ломоносов, 2015.

Сальников К. «Судьба дворовой девушки…». «Оренбургская комунна». 29.08.1935.

Мавродин В. В. «Крестьянская война в России 1773–1775 годов. Восстание Пугачева». Т. I. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1961.

Александер Дж. Т. «Емельян Пугачев и крестьянское восстание на окраине России в 1773–1775 гг.». Уфа: ИП Галиуллин Д. А., 2011.

Костомаров Н. И. «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». М.: Эксмо, 2020.

Порудоминский В. И. «Пирогов». М.: Молодая гвардия, 1965.

Рахматуллин М. А. «Крестьянское движение в России в 1850–1856 гг.»// Вестник СПбГУ. История. 2019. Т. 65.

Витте С. Ю. «1849–1894: Детство. Царствования Александра II и Александра III». М.: Соцэкгиз, 1960. Т. 1.

Д. Благово. «Записки бабушки: из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком, Д. Благово». Л.: Наука, 1989.

«Быть дворянкой. Жизнь высшего общества» / Автор-составитель Е. Первушина. М.: Алгоритм, 2017.

Елисеева О. «Повседневная жизнь русских литературных героев. XVIII – первая треть XIX века». М.: Молодая гвардия, 2014.

Морохин А. «Аншальт учинить». Несчастная супруга царевича Алексея // Родина: журнал. 2007. Вып. 11.

Гарелин Я. «Город Иваново-Вознесенск, или Бывшее село Иваново и Вознесенский посад (Владимирской губернии)». Шуя, 1884.

Степанов А. «Крестьяне-фабриканты Грачевы // Записки историко-бытового отдела Государственного русского музея. Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века». Серия «Россия в мемуарах». М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Титлер П. Ф. «История Шотландии. От пиктов до Брюсов». СПб.: Евразия, 2016.

Минкина (Шумская) Н. Ф. Письма Настасьи Федоровой Минкиной к графу А. А. Аракчееву / Сообщ. Н. Г. Богославским // Русский архив. М.,1868.

Томсинов В. А. «Аракчеев» (серия «Жизнь замечательных людей»). М.: Молодая гвардия, 2003.

Материалы для истории крепостного права в России. Извлечение из секретных отчетов Министерства внутренних дел за 1836–1856 гг. М., 2010.

Михайлова Н. И. «Василий Львович Пушкин». М.: Молодая гвардия, 2012.

Корецкий В. И. «Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России». М.: Наука, 1975.

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. М.: Наука, 1985.

Яцевич А. Г. «Крепостной Петербург пушкинского времени». Л.: Изд-во Пушкинское общество, 1937.

Колычева Е. И. «Холопство и крепостничество (конец XV–XVI вв.)» // Академия наук СССР, Институт истории СССР. М.: Наука, 1971.

Истомина И. В. «Крепостные крестьяне в усадьбах мелкопоместных дворян дореформенного периода». Белгородский государственный национальный исследовательский университет, 2012.

Зайончковский П. А. «Отмена крепостного права в России». М.: 1968.

Писарев В. И. «Церковь и крепостное право в России». Пенза: Типо-лит им. Воровского, 1930.

Филин М. Д. «Арина Родионовна». М.: Молодая гвардия, 2018.

Радищев А. «Путешествие из Петербурга в Москву». М.: Наука, 1992.

Смирнова-Россет А. О. «Дневник. Воспоминания». М.: Наука, 1989.

Маринчик П. Ф. «Недопетая песня: Необычайная жизнь П. И. Жемчуговой». М.; Л.: Искусство, 1965.

Песков А. «Павел I», Москва. М.: Молодая гвардия, 2017.

«Видение некоему мужу духовному» благовещенского протопопа Терентия» (перевод и комментарии М. В. Рождественской) // Электронная библиотека ИРЛИ РАН.

Миронов Б. Н. «Крестьянское движение в России накануне эмансипации как момент истины»// Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2019. Т. 64. Вып. 3.

Пушкин А. С. Собрание сочинений в 11 томах, включая 3 тома переписки без цензуры. М.: СЛОВО /SLOVO, 2021.

Цамутали А. Н. «Очерки демократического направления в русской историографии 60—70-х гг. XIX в.». Л., 1971.

Шашков С. С. «Исторические судьбы женщин». М.: Кучково поле, 2016.

Шадрин А. «Шутка, или Наказанное вельможество / Судьба таланта. Театр в дореволюционной России». Сост., вступ. ст. и коммент. Л. В. Маньковой. М.: Правда, 1990.

Вересаев В. «Пушкин в жизни». М.: АСТ, 2018.

Сизова М. «Из пламя и света». М.: Молодая гвардия, 1967.

Масон Ш. «Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I: Наблюдения француза, жившего при дворе, о придворных нравах, демонстрирующее незаурядную наблюдательность и осведомленность автора». М.: Новое литературное обозрение, 1996.

Жан-Клод Дамамм. «Орлы зимой». СПб.: Евразия, 2012.

«Крестьянство и классовая борьба в феодальной России» // Труды ЛОИИ. Вып. 9. Л., 1967.

Головина В. «Воспоминания». М.: Захаров, 2006.

«Воспоминания г-жи Виже-Лебрен о пребывании ее в Санкт-Петербурге и Москве 1795–1801» / Пер. с франц. СПб.: Искусство, 2004.

«Записки княгини Дашковой, писанные ею самой». М.: Наука, 1990.

«Записки княгини Дашковой и письма сестер Вильмонт из России». М.: Советская Россия, 1991.

Пискорский В. К. «Крепостное право в Каталонии в Средние века». Едиториал УРСС, 2019.

Лесков Н. «Левша. Тупейный художник». М.: Махаон, 2020.

Тургенев И. С. «Записки охотника». М.: Наука, 1979.

Терпигорев С. «Оскудение». СПб., 1881.

Шевченко Т. Г. Собрание сочинений в пяти томах / Под ред. М. Рыльского и Н. Ушакова. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1948–1949.

Вигель Ф. Ф. «Записки» / Ред. и вступ. статья С. Я. Штрайха. М.: Круг, 1928.

Кондратьев И. К. «Салтычиха: историческая повесть в трех частях с эпилогом: из уголовных хроник XVIII века». М.: Типография И. Я. Полякова, 1895.

Пупарев А. Г. «Лев Измайлов» // «Русская старина», 1872. Т. VI, декабрь.

Грибоедов А. С. «Горе от ума». М.: Олма Медиа Групп, 2015.

Телепова Н. К. «Жизнь Ганнибала – прадеда Пушкина». СПб., 2004.

Амшинская А. М. «В.А.Тропинин». М., 1976.

Шуйский В. К. «Андрей Воронихин» // Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начала XX века / Сост. В. Г. Исаченко; ред. Ю. Артемьева, С. Прохватилова. СПб.: Лениздат, 1998.

Подушков Д. Л. «Сорока Г.В. – творческий символ удомельской земли. 180 лет со дня рождения» // Удомельская старина: Альманах. 2003. № 33.

Морозов С. «Дед умер молодым». 2-е изд., доп. М., 1988.

Виргинский В. С. «Жизнь и деятельность русских механиков Черепановых». М., 1956.

Толстой Л. Н. «Анна Каренина». М.: Азбука, 2021.

Уорсли Л. «Английский дом. Интимная история». М.: Синдбад, 2019.

Эмин Ф., Курганов К., Комаров М., Новиков И. «Ванька Каин». М.: Эксмо, 2008.

Акельев Е. В. «Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина». М.: Молодая гвардия, 2012.

Казанова Д. «История моей жизни». М.: Терра, 2009.

Смирнова К. В., Чиняева Г. В., Смирнов В. О., Гоголашвили М. И. «Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки». М.: Радуга, 1999.

Александров А. А. «Семен Иванович Бадаев» / Отв. ред. А. С. Федоров. М.: Наука, 1971.

Корсаков Д. А. «Жизнь и деятельность К. Д. Кавелина» // Собрание сочинений. Т. 1–4. СПб., 1897–1900.

Селиванова Т. А. «Иван Петрович Аргунов, 1729–1802». М.: Искусство, 1973.

Пирогов Н. И. «Быть хирургом. Записки старого врача». М.: Родина, 2020.

«Переписка И. С. Тургенева». М.: Художественная литература, 1986.

Шолохов М. «Тихий Дон». М.: Эксмо, 2020.

Домострой Сильвестровского извода. В. Ю. Секачев, 2019.

Шереметев С. «Воспоминания детства». СПб., 1896.

Имберх М. А. «Выкуп артиста М. С. Щепкина из крепостной зависимости. 1818 г.»// Русская старина, 1875 г. Т. 13. № 5.

Воронцова Л. А. «Софья Ковалевская». М.: Молодая гвардия, 1957.

Кочина П. Я. «Софья Васильевна Ковалевская». М.: Наука, 1981.

Астафьев А. В., Астафьева Н. А. «Ф. Н. Слепушкин» // Писатели Ярославского края. Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1974.

Достоевский Ф. М. «Идиот». М.: Эксмо, 2016.

Коржавкина Л. Ф. «Творчество крепостного художника И. С. Дощенникова» // Художественная культура Пермского края и ее связи. Пермь: Пермская книга, 1992.

Тургенев А. И. «Российский двор в XVIII веке» / Пер. с франц., примеч. и указатель имен Д. В. Соловьева. СПб.: Искусство-СПб, 2005.

Афанасьев В. В. «Жуковский». М.: Молодая гвардия, 1986.

Мамин-Сибиряк Д. Н. Собрание сочинений в 6 т. М.: Художественная литература, 1980–1981.

Боташев Н. С. «Выдающийся гидротехник XIX в. Клементий Константинович Ушков. Нижний Тагил, 1953 г.» // Архив Нижне-Тагильского государственного музея-заповедника горнозаводского дела Среднего Урала. Ф. 10. Оп. 4. Д. 5

Кочик О. Я. «Загадки Рокотова» // Возрожденные шедевры. М., 1963.

Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. «Кипренский». М.: Молодая гвардия, 1990.

Воспоминания Е. И. Елагиной и М. В. Беэр // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М., 2005.

Алексев М. Ю., Пачкалов А. В. «Министры финансов: От Российской империи до наших дней». М.: Альбина Паблишер, 2019.

Тарле Е. В. «Нашествие Наполеона на Россию 1812 г.». Собр. соч. в 12 т. М., 1959. Т. VII.

Портрет актрисы Прасковьи Ковалевой-Жемчуговой (в замужестве Шереметевой). Художник – Н. Аргунов. 1803 г.

Григорий Сорока. Автопортрет. 1840-е гг.

Портрет Екатерины Семеновой. Художник – К. Брюллов. Ок. 1849 г.

Портрет Варвары Черкасской (в замужестве Шереметевой). Художник – Георг Гроот. 1746 г.

Портрет Алексея Аракчеева. Художник – Д. Доу. 1824 г.

Портрет Настасьи Минкиной (в замужестве Шумской) с Таврической выставки. Ок. 1825 г.

Портрет Петра Смирнова. Художник неизвестен

«Крепостная актриса в опале». Художник – Н. Касаткин. 1910 г.

«Поздравление молодых в доме помещика». Художник – Г. Мясоедов. 1861 г.

Портрет графини Натальи Салтыковой. Художник – И. Тишбейн. 1780 г.

«Утро помещицы». Художник – А. Венецианов. 1823 г.

Портрет Дмитрия Голицына. Художник – Ф. Рисс. 1835 г.

«Крестьянская девочка». Художник – В. Максимов. 1865 г.

Портрет Александра Пушкина. Художник – В. Тропинин. 1827 г.

«Торг». Художник – Н. Неврев. 1866 г.

«Освобождение крестьян (Чтение манифеста)». Художник – Б. Кустодиев. 1909 г.

«Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке». Художник – О. Кипренский. 1819 г.

Павильон Кондитерской А. И. Абрикосова и сыновей на выставке 1882 года в Москве

Портрет Михаила Щепкина. Художник – Н. Неврев. 1826 г.

Портрет Татьяны Шлыковой- Гранатовой. Художник – Н. Аргунов. 1789 г.

Портрет Авроры Шернваль (в девичестве Демидовой). Художник – К. Брюллов. 1837 г.

«Все в прошлом». Художник – В. Максимов. 1889 г.

«Играющие дети». Художник – В. Маковский. 1890 г.

«Свежий кавалер», или «Утро чиновника, получившего первый крестик», или «Последствия пирушки». Художник – П. Федотов. 1846 г.

«Свекор». Художник – В. Маковский. 1888 г.

«Игра в дурачки дедушки с внучкой». Художник – И. Дощенников. 1850-е гг.

Фотопортрет Тимофея Саввича Морозова. Ок. 1889 г.

Фотопортрет Александра II. Ок. 1878 г.

Примечания

1

При крещении незаконнорожденных детей часто указывали только имена крестных, не уточняя, кто является родителями ребенка. Таким образом, Ольга стала одновременно матерью и крестной сына. – Прим. авт.

2

Список был предан огласке в «Альбоме Пушкинской выставки 1880 года». М., 1887, табл. 4, 5, 6, после стр. 116. – Прим. авт.

3

Павел Иванович Якушкин (1822–1872) – один из самых известных Якушкиных. Он стал писателем, этнографом, собирателем народных песен. Писал для «Отечественных записок». Умер от тифа. – Прим. авт.

4

Есть и другие версии происхождения прототипа Евгения Базарова, Якушкин – только один из них. – Прим. авт.

5

Рассказы бабушки: из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово / [подгот.: Т. И. Орнатская]; предисл. Д. Д. Благово. – 3-е изд. – М.: 2014. – 471 с. – Прим. ред.

6

Жозефина де Богарне – первая жена французского императора Наполеона I. – Прим. ред.

7

Точная дата рождения Прасковьи вызывает у ученых вопросы. – Прим. авт.

8

Крепостной театр Шереметевых прекратил свое существование в 1804 году. – Прим. авт.

9

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская (1694–1715) – жена царевича Алексея Петровича, мать императора Петра II, тетка императрицы Марии Терезии и королевы Пруссии Елизаветы Кристины, супруги Фридриха Великого. – Прим. ред.

10

Екатерина I (Марта Скавронская) до знакомства с Петром I была замужем и работала прачкой. – Прим. авт.

11

К утверждениям о замыслах Алексея Петровича занять российский престол при помощи австрийских штыков, основанным преимущественно на признательных показаниях Алексея и Ефросиньи в ходе следствия Канцелярии тайных и розыскных дел, нужно относиться с осторожностью (впрочем, как и к любым другим утверждениям, основанным на исторических свидетельствах такого рода). – Прим. авт.

12

Шишечка – царевич Петр Петрович – сын Петра I от Екатерины Алексеевны. Родился 29 октября 1715 года в Санкт-Петербурге, умер там же, 25 апреля 1719 года. Его смерть открыла дорогу к трону сыну царевича Алексея, Петру, который впоследствии взошел на престол под именем Петр II. Вероятнее всего, ребенок был изначально слаб здоровьем – в трехлетнем возрасте он не говорил и не ходил. Во время похорон Шишечки произошел неприятный инцидент: Степан Лопухин буквально демонстрировал свою радость из-за смерти царевича, после чего был сослан в Сибирь вместе с семьей. – Прим. авт.

13

Николай Герасимович Устрялов (1805–1870) – русский историк, археограф, педагог, профессор русской истории Санкт-Петербургского университета. Адъюнкт (1837), ординарный академик (1844) Петербургской академии наук. Декан историко-филологического факультета Петербургского университета (1839–1855). Автор гимназических учебников истории. – Прим. ред.

14

У многих возникает вопрос: почему Петр решил казнить своего сына? Кто бы мог в этом случае наследовать трон? Однако император не переживал за будущее государства – у царевича Алексея имелся сын (будущий император Петр II), и самые большие надежды возлагались на потомство от Екатерины Алексеевны, второй супруги. Как известно, Екатерина сумела подарить государю сына, но он скончался в раннем возрасте. – Прим. ред.

15

Данные приведены в труде Н. Г. Устрялова «История царствования Петра Великого». – Прим. авт.

16

Подобные теории заговора, хотя, безусловно, имеют право на существование, с научной точки зрения представляются неубедительными. – Прим. авт.

17

Имеется в виду Государственный Совет Российской Империи. – Прим. авт.

18

Любопытно, что сам Александр Сергеевич тоже состоял в отношениях с крепостной. – Прим. авт.

19

Аракчеев внес в банк 50 тысяч рублей ассигнациями, чтобы они пролежали в банке 93 года. По истечении этого срока эту сумму вместе со всеми процентами он оставлял тому, кто напишет на русском языке лучшую биографию императора Александра I. Срок вышел в 1925 году. Судьба этих капиталов неизвестна. – Прим. авт.

20

Одно из поэтических названий Англии. – Прим. авт.

21

Кстати, продажа жен в Шотландии в ту же эпоху не прижилась. После первой попытки организации торга в начале 1810-х в Эдинбурге поднялся такой возмущенный женский крик, что повторять опыт не решились. – Прим. авт.

22

Возможно, этой историей вдохновился Николай Лесков при создании образа Аркадия в «Тупейном художнике». В рассказе парикмахер графа тоже не должен покидать дом своего хозяина, даже для посещения церкви. Исключение делалось для театра, в котором играла крепостная актриса, собственность графа. – Прим. авт.

23

Князь Александр Николаевич Голицын (1773–1844) – государственный деятель Российской империи, в 1803–1816 гг. обер-прокурор Святейшего синода, в 1816–1824 гг. занимал пост министра народного просвещения. Действительный тайный советник 1-го класса (1841), статс-секретарь (1803–1842). Доверенное лицо Александра I, который до конца жизни дорожил его «близостью и советами». – Прим. ред.

24

Дарья Николаевна Салтыкова по прозвищу Салтычи´ха и Людоедка (в девичестве – Ива´нова; 1730–1801) – русская богатая помещица, позже вошедшая в историю как изощренная садистка и серийная убийца, убившая больше сотни подвластных ей крепостных крестьян. Решением Сената и императрицы Екатерины II в 1768 году была лишена достоинства столбовой дворянки и приговорена к смертной казни, но позже мера наказания была изменена на пожизненное заключение в монастырской тюрьме, где осужденная и умерла. – Прим. ред.

25

Граф (1856) Арсений Андреевич Закревский (1783–1865) – русский военный и государственный деятель, генерал-губернатор Финляндии (1823–1831), одновременно министр внутренних дел (1828–1831), московский генерал-губернатор (1848–1859). – Прим. ред.

26

Памятник Екатерине II, изготовленный по приказу предка Натальи Гончаровой, несколько раз менял владельцев и бесследно исчез в годы Великой Отечественной войны. Есть версия, что бронзовый монумент просто переплавили. – Прим. авт.

27

Вот только к XIV–XV векам в ряде стран Западной Европы крепостное право было ограничено или запрещено, тогда как в России оно лишь утвердилось к XVII веку, а его расцвет пришелся на правление Екатерины II (вторая половина XVIII века). Но действительно, если учитывать практики рабства и работорговли, окончательно запрещенные в европейских колониях лишь к ХIX веку (главным образом после Венского конгресса), ситуация предстает менее однозначной. – Прим. авт.

28

Александр Васильевич Суворов (1730–1800) – русский полководец, основоположник русской военной теории. Генерал-фельдмаршал (1794), генералиссимус (1799), генерал-фельдмаршал Священной Римской империи (1799), великий маршал войск пьемонтских (1799 год), кавалер всех российских орденов своего времени, вручавшихся мужчинам, а также семи иностранных. – Прим. ред.

29

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова (урожденная Воронцова; 1743–1810) – подруга и сподвижница Екатерины Великой, сыгравшая значительную роль в дворцовом перевороте 1762 года, приведшем на престол Екатерину II; первая женщина неимператорского происхождения, занявшая высокие государственные посты – директора Санкт-Петербургской академии наук и председателя Российской академии. – Прим. ред.

30

Граф (1742) Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (1699–1766) – русский государственный деятель и дипломат, канцлер Российской империи при Елизавете Петровне (до опалы в 1758 году). – Прим. ред.

31

Кошки – вид наказания, введенное Петром I в 1720 году. Состояла из деревянной рукоятки, к которой прикреплялись плети с 3–5 хвостами, хотя в литературе встречается упоминание и о «девятихвостой кошке». – Прим. авт.

32

Венчание спасовцев в храмах не означало, что они приняли правила Православной церкви. Супруги продолжали вести образ жизни, к которому привыкли. Они не обращались в храм за причастием, не ходили на исповеди, не крестили детей в церкви и не прибегали к отпеванию. – Прим. авт.

33

Василий Васильевич Тарновский (1810–1866) – украинский этнограф, юрист, общественный деятель. – Прим. ред.

34

Станислав II Август Понятовский – последний король польский и великий князь литовский в 1764–1795 годах. – Прим. ред.

35

Граф (c 1744) Петр Александрович Румянцев (1725–1796) – русский полководец и военный теоретик. Генерал-фельдмаршал. Во время Семилетней войны командовал осадой и взятием Кольберга. Главнокомандующий действующей армией в ходе Русско-турецкой войны (1768–1774). За победы над турками при Ларге и Кагуле, которые привели к заключению выгодного для России Кючук-Кайнарджийского мира, удостоен титула «Задунайский». – Прим. ред.

36

В толковом словаре Даля за 1863–1866 год слово «кортомный» означает – буквально – арендованный, нанятый, срочный. Кортомные жены – это женщины с переходящим правом собственности. Даль был уверен, что происхождение слова взято откуда-то из восточных языков. – Прим. авт.

37

Князь Александр Борисович Куракин (1752–1818) – русский дипломат из рода Куракиных, вице-канцлер (1796), член Государственного совета (1810), сенатор, канцлер российских орденов (1802), действительный тайный советник 1-го класса (1807). Создатель усадьбы Надеждино и владелец Куракиной дачи к востоку от Петербурга. Старший брат Степана и Алексея Куракиных. – Прим. ред.

38

Николай Платонович Огарев (1813–1877) – русский поэт, публицист, революционер, ближайший друг А. И. Герцена. – Прим. ред.

39

Фетх Али-шах (1772–1834) – второй шах Ирана династии Каджаров, правил с 1797 по 1834-й; племянник и преемник основателя Каджарской династии – скопца Аги Мохаммеда. – Прим. ред.

40

Алексей Феофилактович Писемский (1821–1881) – русский писатель и драматург. Вершины творчества – роман «Тысяча душ» (1858) и пьеса из народной жизни «Горькая судьбина» (1859). – Прим. ред.

41

Имеется в виду великая княжна Ольга Николаевна (1895–1918). – Прим. авт.

42

Речь идет об Акиме Павловиче Шан-Гирее (1819–1883). – Прим. авт.

43

Лермонтова подвергли аресту после выхода стихотворения «На смерть поэта». – Прим. авт.

44

Фридрих Вильгельм Берхгольц (1699–1765) хотя и родился в Голштинии, но подолгу жил в России. Он оставил после себя любопытный труд – дневник за 1721–1725 годы, когда находился при дворе Петра I. – Прим. авт.

45

Происхождение Абрама Ганнибала вызывает споры у ученых – есть версия о его происхождении из знатной семьи, но есть и другая. – Прим. авт.

46

«Здравствуй, мой дорогой!» (фр.) – Прим. авт.

47

Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. М.: 1989. С. 230. – Прим. авт.

48

Формулировка этого указа, впрочем, довольно расплывчата, и о ней до сих пор спорят историки. – Прим. авт.

49

У князя Алексея Черкасского была единственная дочь Варвара, которой дважды было суждено пережить разочарование – от нее отказывались женихи. В конце концов Варвара стала женой графа Шереметева и принесла мужу огромное приданое (включая усадьбу Кусково), которым впоследствии владел Николай Шереметев, женатый на крепостной актрисе Прасковье Жемчуговой. – Прим. авт.

50

Анна Ярославна, дочь киевского князя Ярослава Мудрого, оставила после себя больше вопросов, нежели ответов. Даже точная дата ее рождения неизвестна – 1032 или 1036 год. Королевой Франции она стала 19 мая 1051 года, выйдя замуж за Генриха I из рода Капетингов. – Прим. авт.

51

Курник – русский пирог куполообразной формы с начинкой из курятины или индюшатины. Был распространен в Южной России, особенно среди донского и кубанского казачества. – Прим. ред.

52

Барков был знаменитым автором театральных рецензий и автором либретто. – Прим. авт.

53

Василий Мусин-Пушкин после женитьбы на Екатерине Брюс стал носить тройную фамилию: Мусин-Пушкин-Брюс, потому что род его жены угас. Всего у графа было 34 тысячи крепостных душ, но из-за расточительного образа жизни он лишился почти всего. – Прим. авт.

54

Александр Христофорович Бенкендорф (1782–1844) был государственным деятелем, генералом и шефом жандармов. – Прим. ред.

55

Юсупов; Юсупов Николай Борисович; Князь Николай Борисович Юсупов (1750–1831) – государственный деятель, дипломат (1783–1789), любитель искусства, один из крупнейших в России коллекционеров и меценатов, владелец подмосковных усадеб Архангельское и Васильевское. – Прим. ред.

56

Принцесса Фредерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская в 1817 году стала женой великого князя Николая Павловича. Когда был заключен этот брачный союз, ее отец, прусский король Фридрих Вильгельм III, не подозревал, что дочь станет императрицей. Великий князь унаследовал трон в 1825 году после смерти старшего брата Александра I и отречения от трона второго брата, Константина Павловича. Так прусская принцесса превратилась в императрицу Александру Федоровну. – Прим. авт.

57

Сам Василий Пушкин считал, что его заманили в западню. Утверждал, что никакой Аграфены не существовало. В его письме в Синод есть такие строки: «Жена моя, желая выйти за другого, разными происками вынудила у меня письмо, которое я, будучи в беспамятстве, подписал». – Прим. авт.

58

Аграфена Кравченко (1820–1856). – Прим. авт.

59

Дегтярев Степан Аникеевич (1766–1813) – композитор, автор оратории «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы». – Прим. авт.

60

Софья Владимировна Строганова (1775–1845) служила при дворе и была фрейлиной при четырех императрицах. – Прим. авт.

61

Домострой (полное название – Книга, называемая «Домострой», содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину – мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам) – памятник русской литературы XVI века, являющийся сборником правил, советов и наставлений по всем направлениям жизни человека и семьи, включая общественные, семейные, хозяйственные и религиозные вопросы. – Прим. ред.

62

Жалмерка – женщина, муж которой находится на военной службе. Синоним «солдатка». – Прим. авт.

63

Вера Петровна Желиховская (1835–1896) – русская писательница; пропагандистка теософии. Сестра Е. П. Блаватской, дочь Е. А. Ган, двоюродная сестра С. Ю. Витте. – Прим. ред.

64

В девичестве Софья Ковалевская носила фамилию Корвин-Круковская. – Прим. авт.

65

Мужем Надежды Осиповны Ганнибал был ее троюродный дядя, Сергей Львович Пушкин. В этом союзе родились восемь детей, но четверо не дожили до взрослого возраста. – Прим. авт.

66

Известно, что Ульяна Яковлевна скончалась 15 мая 1811 года в доме на Большой Молчановке в Москве. – Прим. авт.

67

Сергей Николаевич Дурылин (1886–1954) – русский педагог, богослов, литературовед, религиозный писатель и поэт (псевдонимы: Сергей Северный, Р. Артем, Библиофил, М. Васильев, С. Д., И. Комиссаров, Н. Кутанов, В. Никитин, Д. Николаев, С. Николаев, Д. Николаев-Дурылин, Н. Сергеев, М. Раевский, Мих. Раевский, С. Раевский, Сергей Раевский). – Прим. ред.

68

Екатерина Владимировна была родной дочерью того самого графа Владимира Орлова, которому принадлежал композитор Лев Гурилев. – Прим. авт.

69

Михаил Суханов (1800–1843). – Прим. авт.

70

Варвара Николаевна Репнина-Волконская (1808–1891) после смерти Шевченко помогала обустраивать его могилу и все свои силы отдавала благотворительности. Любя крепостного поэта, княжна Варвара никогда так и не вышла замуж. – Прим. ред.

71

Ганза – союз торговых городов Северо-Западной Европы. В регистре находились 130 городов, из которых большая часть приходилась на порты. – Прим. авт.

72

Ирина Федоровна Годунова (1557–1603) была замужем за сыном Ивана Грозного, Федором Иоанновичем и являлась родной сестрой царя Бориса Годунова. В 1598 году она сама благословила брата на царство. – Прим. авт.

73

Наиболее вероятной историки считают версию, что самозванцем был Григорий Отрепьев. – Прим. авт.

74

Смерть царевича Дмитрия до сих пор вызывает вопросы у историков: была ли это трагическая случайность или убийство? Младший сын Ивана Грозного то ли покалечился ножом во время игры, то ли был зарезан. Вторую версию считали самой вероятной родственники его матери, царицы Марии Нагой. – Прим. авт.

75

Поначалу лагерь покинули братья Ляпуновы. – Прим. авт.

76

Даниил Бокарев не изобретал герб Алексеевки, но без развития маслобойного дела подсолнечник не появился бы на символе этого города. – Прим. авт.

77

Граф Егор Францевич (Георг Людвиг) Даниил Канкрин (1774–1845) – русский государственный деятель и экономист немецкого происхождения. Генерал, состоящий при Особе Его Величества, генерал от инфантерии, министр финансов России в 1823–1844 годах. – Прим. ред.

78

Ткацкий стан – это станок для ручного ткачества. – Прим. авт.

79

Петр Смирнов был женат трижды и был отцом тринадцати детей. В завещании были упомянуты все живущие на тот момент дочери и сыновья и последняя супруга, Мария Медведева. – Прим. авт.

80

Гастроном был открыт в 1901 году купцом Григорием Елисеевым. – Прим. авт.

81

Федор Алексеевич Дурасов (1786–1855) – русский морской офицер и государственный деятель; тайный советник (с 1845), сенатор (с 1848). – Прим. ред.

82

Виктор Никитич Панин (1801–1874). – Прим. авт.

83

Василий Берви-Флеровский (1829–1918). – Прим. авт.

84

Граф (с 1905) Сергей Юльевич Витте (1849–1915) – русский государственный и политический деятель, министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1906), председатель Совета министров (1905–1906). – Прим. ред.

85

Кто заказал портрет Тропинину, пушкиноведы ведут споры уже давно. Вторая версия – что это сделал сам поэт, в подарок С. Соболевскому. – Прим. авт.

86

Дмитрий Григорьевич Левицкий (1735–1822) – один из крупнейших академических художников-портретистов Российской империи во второй половине XVIII века. – Прим. ред.

87

Интерес Павла I был не случаен – в этой церкви он венчался с первой женой, Натальей Алексеевной, скончавшейся при родах. – Прим. авт.

88

Любопытна история еще одного светского брака: Софьи Самойловой и графа Бобринского. Когда кто-то поинтересовался, кто выдал замуж сироту, фрейлина А. О. Смирнова-Россет ответила так: «Восемь тысяч крепостных душ». – Прим. авт.

89

Обнаружение этого материала принадлежит искусствоведу А. И. Михайлову в Московском областном историческом архиве. – Прим. авт.

90

Эти строки приводил искусствовед В. В. Толбин в материале «О. А. Кипренский» за 1856 год в журнале «Сын Отечества». Оригинал же письма не сохранился. – Прим. авт.

91

Кружевным рукоделием занимались и раньше, но большое производство кружев началось в XVIII столетии, когда были привезены в Россию умелицы из Брабанта для обучения местных мастериц. – Прим. авт.

92

Княгиня Мария Клавдиевна Тенишева (1858–1928) – русская дворянка, общественная деятельница, художница-эмальерка, преподавательница, меценатка и коллекционерка. – Прим. ред.

93

Аврора Карловна прославилась в высшем обществе тем, что почти все ее женихи погибали. Муж, Павел Демидов, недолго был с нею. И второго супруга, Андрея Карамзина, она тоже пережила. – Прим. авт.

94

На английском троне в 1807 году находились представители Ганноверской династии, и это название впоследствии сменилось на Саксен-Кобург-Готскую, когда королева Виктория стала женой принца Альберта. Нынешние Виндзоры – прямые потомки династии. Они сменили фамилию на английскую в годы Первой мировой войны. – Прим. авт.

95

Есть и другая версия – что Рогозину заплатили скромнее, 1800 рублей. – Прим. авт.

96

Капот – домашнее женское платье свободного кроя. – Прим. авт.

97

Крымская война 1853–1856 годов (тур. Kırım Savaşı), или Восточная война (фр. la Guerre d’Orient), или Русская война (англ. Russian war) – война между Российской империей, с одной стороны, и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства – с другой. – Прим. ред.

98

Согласно переписи 1857–1859 годов крепостных в России насчитывалось больше 23 миллионов человек, и в данном случае учитывали лиц и мужского, и женского пола. Общее же число людей, населявших империю, составляло 62 миллиона человек. – Прим. авт.

99

Аракчеев в 1818 году предложил сделать поэтапное освобождение, отдавая крепостным по 2 десятины земли на душу. – Прим. авт.

Content

Ника Марш
Крепкие узы: как жили, любили и работали крепостные крестьяне в России

Пролог

Глава 1 Крепостная любовь

Глава 2 Крепостная ненависть

Глава 3 Помещичьи гаремы

Глава 4 Не только в России

Глава 5 Как женили крепостных

Глава 6 Царь и бог

Глава 7 Сколько стоил крепостной?

Глава 8. Снохачи

Глава 9 Кто есть кто в поместье?

Глава 10 Беглые

Глава 11 «Кличут Малашкою»

Глава 12 Таланты и поклонники

Глава 13 Крестьянская невинность

Глава 14 Нянюшки и их воспитанники

Глава 15 Крепостные поэты

Глава 16 Восстание хлопка

Глава 17 Болотников осаждает Москву

Глава 18 Крепостные миллионеры

Глава 19 Крепостные художники

Глава 20 Крепостные умельцы

Глава 21 Самодуры их величеств

Глава 22 А что было до?

Глава 23 Незадолго до отмены

Глава 24 Как освобождали крепостных

Библиография

Примечания