М. Л. Серяков

ЗАБЫТЫЙ

ПРАРОДИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

*

Художник И. Савченко

© Серяков М. Л., 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2012

ВСТУПЛЕНИЕ

Великая тайна происхождения своего народа неизбежно привлекает к себе каждого исследователя, изучающего его раннюю историю. Естественно, и меня в первую очередь волнует загадка происхождения нашего народа. Древнейшая из дошедших до наших дней отечественная летопись «Повесть временных лет» начинает свое повествование с пересказа библейской легенды о трех сыновьях Ноя, разделивших между собой землю, и не дает ответа на интересующий нас вопрос. Западнославянские хроники донесли до нас предание о прародителе чехов Чехе, к которому в других источниках добавились его братья Лех и Рус. Однако и эти легенды, ценные сами по себе, вновь не дают ответа на вопрос о происхождении славян как таковых, а относятся уже к прародителям-эпонимам отдельных славянских племен. Хоть в средневековой «Великопольской хронике» и появляется образ Пана как отца Чеха, Леха и Руса, однако очевидно, что этот персонаж скорее является плодом книжной учености, отсылавшей читателя к Паннонии как славянской прародине и обыгрававшей слово пан в польском языке в значении «господин», чем живого народного предания. Состояние интересующего нас вопроса таково, что еще в начале XX в. выдающийся чешский историк Л. Нидерле с сожалением был вынужден отметить: «История сама по себе безмолвна. Нет ни одного исторического факта, ни одной достоверной традиции, ни даже мифологической генеалогии, которые помогли бы нам ответить на вопрос о происхождении славян»{1}.

К счастью, знаменитый ученый ошибся. Когда Л. Нидерле писал эти строки, он не мог знать о существовании нескольких связанных между собой малоизвестных белорусских преданий, с которым читатель познакомится чуть ниже. Хоть легенды эти были опубликованы еще в XIX в., ученые не придали им большого значения. Однако именно эти архаичные предания, восходящие к единому мифу, и дают нам ключ к ответу на вопрос о происхождении всего славянского племени в целом. Более того, этот белорусский миф находит свои параллели в мифологии других индоевропейских народов, что говорит о его исключительной древности. Наконец, он находит свои параллели у многих народов, не принадлежащих к индоевропейской языковой семье. А это обстоятельство приводит нас к мифологическому осмыслению глобальной проблемы происхождения человечества как такового и ставит вопрос о глубинах мифопоэтической памяти всего нашего вида Homo sapiens. Поскольку следы этого мифа в той или иной степени сохранились если не у большинства, то у значительной части народов, населяющих нашу землю, это позволяет назвать его общечеловеческим в буквальном, незатасканном смысле этого слова. Так поиски ответа на вопрос о нашем собственном происхождении ведут нас в глубь даже не тысячелетий, а десятков тысяч лет к самым истокам возникновения человечества. А путеводной звездой в этом путешествии нам будет служить мифологический образ прародителя человечества, которому и посвящена эта книга.

Миф о нем оказался таким древним, что был забыт многими народами задолго до возникновения христианства. Хоть многие народы забыли о своем первопредке, заменив память о нем на образы более поздних прародителей своих племен, было немало и тех, кто о нем помнил достаточно долго. А отголоски данного мифа сохранились у еще большего числа народов. Распространение сначала христианства, а затем и ислама нанесло еще один мощный удар по мифопоэтической памяти об исконном прародителе человечества. Библия и Коран однозначно утверждали о происхождении человечества от Адама и Евы, а послепотопного поколения людей — от трех сыновей Ноя. И этот еврейский миф стал главенствующей и обязательной догмой для всех народов, которым были навязаны эти две монотеистические религии, или, иными словами, для большей части человечества, которое насильно заставляли забывать о своем прошлом. Понятно, что в таких условиях исходный общечеловеческий миф забывался еще быстрее. Поэтому можно только удивляться тому, как много удалось сохранить людям в различных уголках земного шара, несмотря на неумолимое течение времени и фанатичные старания приверженцев новых мировых религий. Именно о восстановлении, изучении и осмыслении прошедшего сквозь целые исторические эпохи этого уникального наследия как славян, так и всего человечества в целом и пойдет речь в этой книге. В ней мы отправимся в путешествие по различным континентам и эпохам, чтобы во мгле времен рассмотреть величественный образ прародителя человечества. И самое удивительное заключается в том, что этот образ никогда полностью не исчезал и всегда был с нами, просто мы, как правило, не понимали его огромной значимости и, как следствие, не обращали на него должного внимания.

Глава 1

КНЯЗЬ БОЙ — ВЕЛИКИЙ ОХОТНИК

В Борисовском уезде Минской губернии Белоруссии еще в XIX в. была записана легенда о князе Бос, объяснявшая существование бытовавшего в том регионе ритуала поминания так называемых Ставрусских дедов перед Троицей: «Над рекою Дриссою находится поместье Краснополь, окруженное со всех сторон лесом. Там есть место, где в языческие еще времена жил князь Бой, слывший во всей Белоруссии сильнейшим богатырем. Он управлял всем народом, жившим в тех диких странах по берегам реки Дриссы. Обыкновенное его удовольствие состояло в том, чтобы объезжать боры и леса с луком и стрелою и охотиться на лосей и других диких зверей. Для этого у пего были два верных пса, один назывался Стауры, а другой Гауры. Оба они были очень сильны и умны. Самый сильный медведь не мог выдержать схватку с ними: он тотчас был ими разорван, как заяц, схваченный гончими. Когда на охоте, отделившись как-нибудь от своих товарищей, Бою случалось быть окруженным разбойниками, он их рассеивал и разбивал, науськивая и напуская на них своих псов. Нс раз бывало, когда заблудится в далеких лесах, они его выводили на дорогу к самому его дому. Часто эти псы спасали своего господина от больших опасностей, и поэтому они составляли для него самую приятнейшую забаву в жизни. Он приказал своим подданным отдавать им такие же почести, как важнейшим особам, при нем состоящим, а когда от старости эти псы, один за другим, перемерли, то он ввиду их заслуг назначил особые дни в году для торжественного чествования их памяти. В эти дни народ собирался на те места, где были зарыты их кости, и приносил с собою кушанья и напитки и пировал до поздней ночи; объедки и кости бросали в огонь, произнося при этом имена обоих псов: Стауры и Гауры, как бы призывая их тени с того света»{2}. Имена столь любимых Боем псов образованы от слов стау — «став, стал» и гаукаць — «гавкать, лаять»{3}. Попятно, что предание о двух собаках князя, любимых им настолько, что он учредил специальный погребальный культ в их честь, слившийся затем с культом умерших человеческих предков, получивших обобщенное наименование деды, явно носит достаточно поздний характер, возникший уже тогда, когда истинный смысл образов двух псов был основательно забыт. Истоки культа двух псов загробного мира являются весьма важными и весьма древними и потому будут рассмотрены далее в отдельной главе. Однако и помимо образа этих двух собак в предании встречается достаточно много элементов архаичной традиции. К их числу можно отнести соотнесение красного цвета с местом жительства князя Боя как представителя военной аристократии, восходящее еще к индоевропейским временам, а также сжигание жертвенной пищи на костре, которое вместе с упоминание имен обоих псов как бы вызывало их тени с того света. Как отмечали этнографы, на ужин хозяин дома ставил часть кушанья под стол и трижды говорил: «Стауры-Гауры, гам! Приходзице к нам!» Поскольку на остальной территории Белоруссии просто поминались деды — духи умерших предков, в определенные дни приглашавшиеся в дом на ритуальное угощение, это отклонение от общепринятого обряда нуждалось в объяснении, каковым и выступало это сказание. Нечего и говорить, что вызывание душ с того света вместе с ритуальным сжиганием пищи представляет собой явный пережиток дохристианской традиции. В полном соответствии с этим и сама легенда особо подчеркивает, что возникновение культа двух собак, равно как и время правления их хозяина, относится именно к языческой эпохе. Поскольку в восточнославянском эпосе время действия богатырей обычно приурочивается к правлению Владимира Красное Солнышко или более поздним временам, предание, называя Боя сильнейшим богатырем, особо оговаривает, что он правил еще в языческие времена, чем относит нашего князя-охотника к древнейшему поколению богатырей. В какой-то степени его можно сопоставить с былинным Святогором, если просто исходить из дошедших до нас текстов былин, не предпринимая их детального анализа, выявляющего подчас весьма архаические пласты в образе того или иного богатыря. Понятно, что это сопоставление достаточно относительное и характеризует лишь то место, которое Святогор и Бой, как представители более раннего поколения героев, занимают по отношению к богатырям киевского цикла. Объединяет их в какой-то степени и то, что дошедшие до нас фольклорные тексты крайне скупы на биографии как одного, так и другого персонажа и, в отличие от богатырей киевского цикла, не приписывают им подвигов в деле защиты родной земли. Обращает на себя внимание и то, что подобно тому, как Святогор появляется в былинах в основном в связи с Ильей Муромцем, так и в белорусском предании Бой упоминается во многом в связи с установлением культа своих собак, ставшего не совсем понятным уже в XIX в.

Обе эти собаки фигурируют и в другой легенде белорусов, посвященной уже непосредственно происхождению народа, записанной в 1820—1840-х гг. на территории белорусского Подвинья: «Когда-то еще мир только начинался, так ничего нигде не было. Везде стояла мертвая вода, а среди воды торчал то ли камень, то ли еще что. Один раз Перун как разыгрался и давай швырять стрелы в этот камень. От его стрел выскочили три искорки: белая, желтая и красная. Упали те искорки на воду; с этого вся вода замутилась, и мир замутился, как тучи. Но через некоторое время, как все просветлело, ясно стало — где вода, где земля. А чуть позже завелась и всякая жизнь — ив воде, и на земле. И леса, и травы, и звери, и рыбы, а после и человек завелся: или он пришел откуда или вырос тут. Потом он стал заводить свои человеческие порядки. Долго ли он так жил или коротко, но имел он уже свою усадьбу, имел много жен, а еще больше детей. Было ему имя Бай. А как пришел час его смерти, тогда созвал он своих сыновей и разделил все имущество. Только одного сына забыл. Тот в это время был на охоте, и с ним были любимые собаки отца Ставры и Гавры. Звали этого сына Белополь. Вскоре после смерти отца вернулся Белополь с охоты. А братья ему говорят:

— Вот отец разделил среди нас все свое имущество, а тебе он завещал своих собак и еще сказал, чтобы ты пустил их на волю: одну — в правую сторону, а вторую — в левую; сколько они земли обегут за день, так эта вся земля твоя будет.

Вот пошел Белополь и поймал двух птиц, прилетевших одна с южного моря, другая с западного. Пустил одну птицу на юг, да и говорит одной собаке:

— Бери!

Пустил вторую на запад и говорит второй:

— Хватай!

Как полетели эти птицы: одна в одну сторону, вторая в другую… Как побежали собаки за птицами, так даже земля задымилась… Как пошли те собаки, так и до сих пор не вернулись, а по их следам две реки протянулись, в одну сторону пошла Двина, в другую сторону — Днепро. Вот на этих просторах Белополь и начал селиться да заводить свои порядки. У этого Белополя от разных жен его развелись разные племена под названием белорусы. Они и теперь там ходят, земельку пашут и жито сеют»{4}.

Данная легенда ценна тем, что прямо называет охотника, хозяина двух собак, в качестве прародителя белорусов. Имена обоих собак указывают, что перед нами один мифологический персонаж, что Бой и Белополь — одно и то же лицо. Естественно возникает вопрос, как же звали первопредка белорусов на самом деле. Поскольку в первом предании говорится лишь об одном богатыре Бое, можно предположить, что раздвоение прародителя народа на отца и сына во втором тексте произошло сравнительно недавно. Об этом говорит и само имя Белополь, перекликающееся с названием Белоруссии, которое, как известно, появляется достаточно поздно и впервые встречается в стихотворении австрийского поэта П. Зухенвирта, посвященном памяти умершего на востоке в 1360 г. рыцаря. Очевидно, фигура Белополя появилась в рассказе лишь тогда, когда самоназвание «белорусы» достаточно распространилось среди этой части восточных славян и возникла идея вывести происхождение своего народа от олицетворяющего родную страну персонажа. Бай и Белополь рисуются охотниками, и точно таким же страстным охотником оказывается Бой. Стоит отметить, что обозначение охотника как бьющего или разящего явно древнее имени Бай, которое в белорусском языке означает «сказочник». Вместе с тем в обеих легендах достаточно много архаичных черт, указывающих на весьма раннее возникновение мифа, легшего в основу данного сюжета. Если первый текст просто указывает, что Бой жил в языческие времена, то вторая легенда недвусмысленно относит его ко времени первотворения, делая Бая и Белополя соответственно первым и вторым человеком на земле, прародителями своего народа, для чего особо подчеркивается многоженство обоих. Упоминание Перуна, а не христианского бога при объяснении зарождения жизни так же говорит о языческой эпохе возникновения основы мифа. Так же достаточно архаичен и ритуал определения с помощью животных земли обитания будущего народа: генетически родственный ему обычай скифов давать человеку столько земли, сколько он за день объедет на коне, был описан Геродотом еще в V в. до н. э. Рассказывая о последующем почитании упавших с неба при первом скифском царе Колоксае золотом плуге, ярме, секире и чаше, «отец истории» отмечает: «Упомянутые священные золотые предметы скифские цари тщательно охраняли и с благоговением почитали их, принося ежегодно богатые жертвы. Если кто-нибудь на празднике заснет под открытым небом с этим священным золотом, то, по мнению скифов, не проживет и года. Поэтому скифы дают ему столько земли, сколько он может за день объехать на коне»{5}.

Интересно отметить, что мифологема об образовании рек от бега собак в этой легенде перекликается с мифологемой образования русла рек в результате пахоты на запряженном в плуг змее, так же присутствующей в белорусском фольклоре. Вот как в нем рассказывается о возникновении р. Вить, притока Припяти: «Абразавалася змея I сказала, пггоб на кожный день буў чалавек. Ну вот як дзень, штоб ена зйіла. Ну дак вот ўубіралі: сеінні аднаго, а заутра другога. Із кожнай семы на чалавеку трэба ему (так!) атдаць, — чи женшчину, чи чалавека, чи дітя. Ат его (так!) не можна не замкнуцца. У се язык — як шахне на дверям, у се агняны язык I темянные зебра, ена разверне што хочеш, не схаваещся.

А у селе буў каваль, звалі его Кузьма-Дзсмьян. Дак си згаваріў людзей, што: «Давайце у кузню, да скуем плух, да змею запрагом, штоб ена людзсй не ела, а арала».

Дак ена пришла к ему уже зьість его. А ен: «Заходь у кузню». Ена как ішла I в плух наделася, запреглася сама.

Нс давай ены ехаць на ней. Выехалі на луг на такей, засаділі плуга араць ею. Дак ена батата праперла. Дак де плух вускачиць, там вузенька, а да глубока ворэ, да широка. Получился роўчак ілі ручеек — де лагутна співае, а де маркотна пее, дак прозвііцс Вічь. Дак ена прібегла в тэта урочище Шчоб да захацела піць. Ну да брала, брала, напілася I прапала»{6}. Мотив образования русла рек в результате пахоты героя на змее, имеющий к тому же параллели в фольклоре других восточнославянских народов, встречается гораздо чаще, чем мотив образования рек от бега собак. Однако в мифологии редко что бывает случайно, и эти примеры, демонстрирующие взаимозаменяемость собак и змей, указывают на какую-то общую черту, объединяющую этих столь несхожих между собой животных. При этом эта черта столь важна, что делает возможным замену одного животного на другое в разных вариантах мифа, описывающего одно и то же событие. Разгадка кроется в образе реки, русло которой прорывают собаки и змеи. Как в славянском, так и в индоевропейском и даже мировом фольклоре река символизирует собой границу, отделяющую мир живых от мира мертвых. В связи с этим стоит вспомнить, что помимо прорытия русла рек у собаки и змея есть еще одно общее качество — оба они являются хтоническими животными, самым непосредственным образом связанными с судьбой человека в загробном мире. О данной роли собак речь более подробно пойдет в пятой главе, а что касается змей, то соответствующий пример мы можем найти в древнерусском героическом эпосе, где в былине о Михайле Потыке подземная змея является смертельной угрозой умершему. Однако целый ряд археологических находок, в том числе и на территории нашей страны, свидетельствует, что так было далеко не всегда. В кургане близ хут. Дурновского в бассейне р. Хопра найдено погребение срубной культуры со скорченным костяком и и сопровождавшими его тремя костяками змей: «Позвонки одной змеи были расположены легким зигзагом в ногах погребенного, за плиткой краски, позвонки другой лежали клубком на уровне груди и третьей — резкими зигзагами у спины, головой к куску краски». При раскопке курганов Три Брата у Элисты в кургане № 9 найдены «скелеты двух больших змей», в другом кургане той же группы бронзовая булавка с изображением змей{7}. Эти данные свидетельствуют о положительной и охранительной роли змей в погребальном ритуале срубной культуры. Аналогичное отношение к ним было и в раннеземледельческой трипольской культуре: «На раннетрипольских статуэтках такая же пара змей изображалась в области живота, где змеи выступали охранительницами чрева, вынашивающего плод. Ответ получен: трипольские змеи — носительницы добра, хранители всего самого ценного»{8}. Однако культ змей присущ эпохе матриархата, и, когда она заканчивается, в мифах прежние охранительные существа предстают врагами, победу над которыми одерживают патриархальные боги и герои. Богатыри рубят змеям головы, а божий коваль Козьма-Демьян запрягает его в плуг. Кроме того, в Белоруссии было записано предание «Векавечная мяжа», в котором уже не кузнец, а князь Радар пропахивает на змее границу своей страны с Польшей{9}. Обращает на себя внимание, что в патриархальной мифологии индоевропейцев владыка царства мертвых, как правило, изображается с двумя собаками, а богиня-мать времен патриархата зачастую изображалась со змеями. Поскольку белорусскому фольклору был хорошо известен мотив пахоты на змее, то обстоятельство, повествующее в том числе и о происхождении рек, предание рисует прародителя своего народа охотником, а не пахарем, показывает, что оно возникло в очень древнюю эпоху, когда главным способом добычи пропитания была охота, а не пахота.

Наконец, еще в XIX в. в Белоруссии была записана родословная ста шестидесяти родов, возводимая все к тому же первопредку: «Давно неколи жив князь Бай, у Краснопольи, недалеко от того места, дзе стоиць цяпер Дрисса. Дриссы гэной тоды ще ня было. С того ўремя остались только концы — Ставры и Гавры, и дзевки и цяпер туды бегаюць песни піяць!

Ставра и Гавра — гэно были собаки Бая. <.. > И князь изь ими гуляв по густых лесах, по цемных борах, — ездив от к княгини к княгини. А княгинь у яго было пяць-шесь; и кажная сядзела у своей пасецы. Ен, як потхвациць идзе сабе княгиню, дык построиць ей пасеку, дась паробков, служанок… И хорошая жись тоды усим была. Не было тоды ни справников, ни становых, ни пейсатых жидов-рандарей, ни панов… Ну, дык, самою першою княгиней у Бая была Вольга, — дочка дружинника князецкаго. Ўзяв ен яе от бацьки ўмесьцй с Ставрою и Гаврою. От яе радзився у яго сын Бойко, старший за усих, да дзевки три ци чатыре.

Другая княгиня была Рогнеда с Полоцку. <…> И родзила яла ему шесь сынов и семую дзевку. Сыны яс во якие: Варган, Заранка, Нырка, Облухов, Самища и Юрла». Третьей женой была Красуля из Смоленска, родившая Цюру и Мотуза, а четвертой — Ода из Киева, ставшая матерью Бажена, Дзявули, Лана и Таранчука. Пятой женой была Доня, родившая Гадзюка, Жабка, Кавурка и Ревуна, шестой стала Альда из Литвы, от которой родились Хорош и Чиж, а с ее сестрой Лилей Бай прижил двадцатого сына Пацюка.

«И вот от гэных самых дзяцей Баевых и разросся наш народ по усей нашей зямле». От Бойки, Вольгинова сына, пошли двадцать четыре старших рода. Из потомков Варгана, сына Рогнеды, один Скирла пошел к волохам, а Бульба отошел за Киев по Днепру. К Киеву пошел и Тутпала, один из потомков Заранки. Переселились потомки Бая и на Русь: «У пятаго сына Самищи родзився Миска и Лось. Миска отыйшов за Мяжу (река), у Москву…» Туда же перебрался и Сумка, потомок шестого сына Рогнеды Юрлы. Калинка, потомок Ревуна, четвертого сына Дони, отошел к ляхам. Потомки Чижа, сына Альды, двинулись в разные стороны: Рык пошел по Двине к латышам, а Лучина — к словенцам. Родословная заканчивается следующей констатацией: «Усяго родов наших сто шезьдссят. Восем пошли шукаць щасьця у белом свеци, по Двине, за Дняпром ды за Мяжою, а тыя уси и цяпер живуц тут, пашуць и скородзюць зямельку»{10}.

Сам Е. Р. Романов, опубликовавший эту родословную, отнесся к ней с некоторым скепсисом. Действительно, во второй жене Бая без труда угадывается хорошо известная как по летописям, так и по народным преданиям Рогнеда, жена Владимира Святославича. Да и имя первой жены Бая могло быть навеяно преданиями о бабке все того же Владимира. Точность в перечислении всех ста шестидесяти родов также может вызывать вопросы. Однако, даже если неизвестный автор родословной (записанной, кстати, на русском, а не на белорусском языке) кое-что и домыслил, несомненным остается одно: толчком для ее создания послужило распространенное в Белоруссии предание об охотнике-первопредке, доказательством чего являются приведенные выше две легенды. Кроме того, в Белоруссии и на Украине существует фамилия Бойко, что также косвенно свидетельствует в пользу не книжного, а народного происхождения мифа о прародителе. Помимо очередного упоминания двух собак князя, подчеркивания многоженства Боя-Бая и детальной генеалогии его потомства, эта родословная вводит в оборот новый мотив: князь оказывается не просто прародителем белорусов, но часть его внуков переселяется в другие земли: Румынию, Украину, Русь, Польшу, Латвию, Словению. К сожалению, текст не уточняет, были ли к этому моменту населены эти страны (наличие жителей предполагается лишь на Украине и в Литве, откуда были взяты четвертая и шестая жены). Однако, согласно этой родословной, в любом случае Бай оказывается предком если не всех, то, по крайней мере, какой-то части славянских и неславянских индоевропейских пародов. Таким образом, потомками его оказываются не одни только белорусы, но и украинцы, русские, поляки и словенцы, а также волохи и латыши. Показательно, что и данный текст так же отмечает пережиток культа двух собак Боя, поскольку в названные в их честь концы девушки ходили петь песни и в XIX в.

О том, что Бой был известен не только белорусам, по и другим славянским народам, свидетельствуют и фрагменты западнославянских мифов, использованные Саксоном Грамматиком. Он отождествляет его с Вали, сыном Одина, верховного бога скандинавов, и рутепской княжны Ринд. Слепой великан Хед убивает прутом омелы любимого сына Одина Бальдра, смерть которого становится предвестницей гибели богов и всего мира. Одину предсказано, что именно от Ринд родится мститель за Бальдра, поэтому он обманом овладевает сю. Сын Ринд действительно убивает Хеда, после чего еще раз появляется на страницах «Деяний датчан». Далее Саксон Грамматик сообщает, что шведскому конунгу Готеру было предсказано, что он погибнет в сражении с Боем, и это пророчество так же сбылось: «…он (Готер. — М. С.) погиб, столкнувшись в сражении с Боем. Победа не была более приятной и для Боя. Ведь он покинул строй столь тяжело раненный, что его вынесли на щите и, меняясь, принесли домой пехотинцы. На следующий день он умер от мучительных ран. Рутены похоронили его тело, приготовив великие похороны, и войско соорудило в его честь огромный холм, чтобы не исчезло из памяти потомков воспоминание о таком славном юноше»{11}. Следует иметь в виду, что рутенами средневековые латиноязычные источники называли как восточных славян Древней Руси, так и западнославянское население острова Рюген, известное также под именем ран: «Латинское название Rutheni, возникшее, возможно, как фонетическое подражание вероятному самоназванию «русины», часто применялось в европейских средневековых источниках к киевским русам и значительно реже — к прибалтийским ранам. У немецкого писателя Герборда (1159 г.) находим девять случаев обозначения ран русинами, столько же случаев имеется и у другого немецкого писателя — Эббона (1151–1159 гг)»{12}. С учетом того, что по весьма приблизительной хронологии Саксона Грамматика Готер жил примерно во П в. н. э., рутенами в данном эпизоде должны считаться предки западных славян. Мы видим, что в их преданиях Бой явно занимал весьма высокое положение, поскольку в противном случае Саксон Грамматик вряд ли бы отождествил его с сыном верховного бога скандинавов. Сооружение огромного холма показывает стремление рутенов увековечить память о своем герое. Особое стремление увековечить память о происхождении своего народа у рутенов отмечают и немецкие миссионеры, получившие от щетинцев «многие» сведения «о происхождении племени Рутенов»{13}. А. Г. Кузьмин справедливо предположил, что в данном случае пересказывались какие-то генеалогические предания, служившие прославлению рода и племени. Показательно, что по отношению к другим западнославянским племенам источники не фиксируют подобного бережного отношения к проблеме своего происхождения. Самое же главное в сообщение Саксона Грамматика — это то, что данное имя присутствовало и в мифологии западных славян, что доказывает, что данный образ не относится к кругу локальных белорусских преданий.

Об этом же свидетельствует и распространенность данного имени почти у всех славянских народов, притом многие из этих имен были зафиксированы письменными источниками достаточно рано. Это и болгарское и чешское имя Бой (последнее в источниках встречается под 1181 г.), чешское Бойек, болгарское Бойк, новгородское и сербское Бойка, сербское Бойин, сербское и чешское Бойка, болгарское Бойко (о наличии этой фамилии у белорусов и украинцев уже говорилось), сербские Бойн и Бойо, польское Бойомир, Воислав у чехов, сербов и русских, а также Боистлеб и Боитах{14}. На Руси письменные источники фиксируют фамилии Бойко, Бойка, Бойчик, Бойцович и Бойченко{15}. Возможно, что к этому же кругу имен можно отнести и одну загадочную надпись, сделанную греческими буквами на золотом сосуде, найденном в 1792 г. около Тисы. Надпись гласит: ΒΟΥΑΔ. ΖΟΑΠΑΝ. TECH. ΑΥΓΉ. ΤΟΙΓΗ. BOY. ΤΑΟΥΑ. ΖΩΑΠΑΝ. ΤΑΓΡΟΓНZIТГН. TAICH{16}. Поскольку эти слова не имеют никакого смысла ни на греческом, ни на латинском языках, очевидно, что она была сделана обитавшими к северу от границ Римской империи варварскими племенами. Еще приведший эту надпись в своей книги П. Й. Шафарик обратил внимание, что в ней дважды упоминается славянский титул жупан и, следовательно, она могла быть сделана славянами. Если это так, то тогда данная надпись относится к тому чрезвычайно раннему периоду, когда, по свидетельству Черноризца Храбра, славяне пытались записывать свою речь греческими и латинскими буквами «без устроения». Очевидно, что в подобном случае без значительного числа ошибок было не обойтись. Кроме того, в предпоследнем слове этот же исследователь увидел название тагров и языгов — двух ираноязычных сарматских племен, первое из которых обитало на Днестре, а второе между Дунаем и Тисой. Поскольку после гуннского нашествия оба этих племени исчезают со страниц исторических источников, надпись эту можно датировать временем не позднее IV в. н. э. В свете нашего исследования особый интерес представляют первое и шестое слова загадочной надписи, содержащие одинаковый корень. Поскольку в первом случае оно поставлено непосредственно перед словом «жупан», а во втором — отделено от него одним словом, можно предположить, что перед нами имя или имена носителя или носителей данного титула. Поскольку в греческом языке нет буквы для обозначения звука б, в их письменности он передавался через букву в, то эти имена в равной степени могли звучать как Войад и Вой или как Бойад и Бой. Если это действительно славянские имена, то перед нами, возможно, одно из древнейших письменных фиксаций имени Бой.

Хоть в русском фольклоре персонажа с таким именем не зафиксировано, однако значение слова бой в нашем языке демонстрирует семантические параллели к тому, что нам известно о прародителе белорусов. Если отбросить исторически более поздние значения этого слова, обозначающие сражение двух войск, бой свай, щебня или часов, плохую дорогу, то наиболее древними значениями интересующего нас корня является обозначение звериного промысла (бой белки, бой тюленя), забой (заклание) домашних животных, короткую палку (боек), кий, било, билень, цепец, пест, а также тяглового крестьянина или женатого мужика в возрасте от 18 до 50–60 лет в Сибири (боец). О том, что связь данного корпя с человеческим плодородием не ограничивалась одной только Сибирью, свидетельствует и приводимая В. И. Далем русская поговорка: «Живите бойконько: ребят многонько». Этот же исследователь приводит многочисленные примеры того, что рассматриваемый нами корень использовался в качестве нарицательного для обозначения определенного типа личности: бой-парень, бой-баба — «бойкий, тертый, опытный, смелый, дерзкий», бойчиться — «поступать бойко, решительно, смело, резко», бойкий человек — «смелый, ловкий, проворный, находчивый, сметливый, расторопный», бойчак — «смелый, решительный, бойкий человек»{17}.

Наконец, следует упомянуть и живущую на Западной Украине народность бойков, занимающую горную территорию на склонах Карпат между реками Уж и Сан на западе и Лимницей и Тересвой на востоке. Напрямую связать карпатских бойков с белорусским первопредком Боем мешает то обстоятельство, что в письменных источниках под данным именем эта народность появляется достаточно поздно — впервые это название употребил в своей «Грамматике», изданной в 1831 г., священник Иосиф Левицкий, обосновав его употреблением в их языке частицы бое — «только», в отличие от лемков, говоривших лем, и лишаков, говоривших лише. Против этого объяснения говорит тот очевидный факт, что в языке каждого народа или его группы есть немало диалектных слов, однако это не приводит к возникновению названия народов от данных особенностей их речи. С тех пор возникло много гипотез, объясняющих происхождение названия бойков. К настоящему времени есть сторонники как мнения Левицкого, так и исследователи, пытающиеся связать его с названием кельтского племени бойев или обосновать бойкостью, боевитостью карпатских горцев, не говоря уже о таких экзотических предположениях, как выведение этого названия от украинского боятися, от украинского бити, от якобы староукраинского войко — «воин», польского bojak — «вол». Однако кельты-бойи обитали гораздо западнее, на территории современной Австрии и Чехии и не фиксируются ни одним источником в Украинских Карпатах. Кроме того, даже если поселившиеся впоследствии на землях их обитания в Чехии славяне стали именоваться в честь своего легендарного предводителя, по отнюдь не переняли название жившего там до них кельтского племени, то тем более невероятным становится предположение, что это имя заимствовали никогда не контактировавшие с бойями бойки. Еще менее обоснованными выглядят другие предположения, поскольку оказывается абсолютно непонятно, почему именно эта группа карпатских горцев была бойчее и воинственнее своих соседей либо, наоборот, боязливее их, почему именно она была связана с волами. В свете этого гораздо более правдоподобной представляется предположенная М. Л. Худашом гипотеза о происхождении названия бойков от личного собственного имени основателя данного родоплеменного объединения или родоплеменного вождя{18}. Примеры такого рода встречаются в восточнославянской среде: речь идет об упомянутых еще Нестором Радиме и Вятко, в честь которых и были названы радимичи и вятичи. Понятно, что даже в том случае, если высказанная М. Л. Худашом теория правильна, мы не можем, в отсутствие других доказательств, автоматически поставить знак равенством между прародителем белорусов и вождем бойков, однако в данном случае для нас важнее факт распространения данного имени не только на белорусской, по и на украинской территории. Интересно отметить, что в приведенной выше белорусской генеалогии старший сын Боя-Бая называется именно Бойко и является родоначальником двадцати четырех старших родов.

В завершение этой темы следует сказать, что не все так однозначно и в вопросе первого упоминания бойков. Действительно, до XIX в. эта народность не упоминается в источниках, однако еще в X в. византийский император Константин Багрянородный, рассказывая о «прародине» переселившихся на Балканы сербов, делает весьма интересное утверждение: «Да будет ведомо, что сербы происходят от некрещенных сербов, называемых также «белыми» и живут по ту сторону Туркии (Венгрии. — М. С.) в местности, именуемой ими Воики. С ними граничит Франгия, а также Великая Хорватия, некрещеная, называемая также «Белой». Там-то и живут с самого начала эти сербы»{19}. Как уже отмечалось выше, в греческом языке пет буквы для обозначения звука б, и, таким образом, греческая транскрипция Воики передаст славянское название местности Бойки. Единственное, в чем мнения ученых расходятся, так это в том, что скрывается за данным наименованием: Чехия, т. е. искаженная Богемия, или же область карпатских бойков. Однако, согласно описанию все того же Константина Багрянородного, «белые» сербы граничили непосредственно с «белыми» хорватами, которых и венценосный автор, и русские летописи помещали в Карпатах. Таким образом, с достаточно большой долей уверенности можно говорить о существовании названия бойки на восточнославянской территории как минимум с X в.

Показав распространение имени Бой в славянском мире, следует теперь отмстить его индоевропейские параллели. Специалисты полагают, что истоки данного имени восходят не просто к праславянскому языку, но к более древней индоевропейской эпохе, о чем говорят иллирийское имя Boius и, возможно, фракийское имя Βιο-βριζ{20}. Еще одной параллелью является уже неоднократно упоминавшееся название кельтского племени бойев, которое жило не только в Чехии, но и в Тироле и Северной Италии, где они были подчинены римлянами в 191 г. до н. э. Более чем показательно и имя предводителя этого племени, при котором оно подверглось нападению римлян: «Бойориг, царь бойев»{21}. Тот факт, что имя вождя совпадает с названием возглавляемого им племени, косвенно свидетельствует и в пользу рассмотренной выше гипотезы о происхождении названия карпатских бойков. Согласно Титу Ливию, точно такое же имя носил и кимврский юноша Бойориг{22}, что показывает знакомство с этим корнем и германских племен.

Кроме того, следует упомянуть еще одну возможную параллель имени Бой, которая может быть древнейшим случаем его фиксации. Речь идет о союзнике троянцев Пилемене, упомянутом Гомером в «Илиаде». Как отметил А. Г. Кузьмин, само имя это греческое и означает «борец», «борющийся»{23} и, следовательно, было лишь переводом собственного имени троянского союзника. Особый интерес этому вождю придает то, что возглавлял он племя живших в малоазиатской Пафлагонии венетов (генетов в переводе Н. И. Гнедича). Однако именно этим именем в Средневековье называли славян их соседи. Еще раньше, в Античности, было известно два племени, носившие это же самое имя, — одно у Адриатического моря в районе нынешней Венеции и другое в Галлии, на берегу Атлантического океана. Следует отметить, что адриатические венеты выводились античной традицией от пафлагонских венетов: «Обстоятельства сложились так, что Антснор с немалым числом энетов, изгнанных мятежом из Пафлагонии и искавших нового места, да и вождя взамен погибшего под Троей Пилемена, прибыл в отдаленнейший залив Адриатического моря и по изгнании евганеев, которые жили меж морем и Альпами, энеты с троянцами владели этой землей»{24}. В пользу достоверности данного известия о переселении венетов говорит замечание об этом народе Полибия: «Странами, доходящими уже до Адриатики, завладело другое очень древнее племя, носящее имя венетов; в отношении нравов и одежды они мало отличаются от кельтов, но языком говорят особым»{25}. Тот факт, что спустя многие столетия данный народ, имея очень схожую со своими соседями материальную культуру, сохранил свой самобытный язык, говорит о древних корнях данного языка. Гомер трижды упоминает Пилемепа, дважды при этом подчеркивая его отвагу:

Вождь Пилемен пафлагонам предшествовал,

храброе сердце,

Выведший их из Генет, где стадятся дикие мески…

(I, 851–852)

Там Пилемепа повергли, Арсю подобного мужа,

Бранных народов вождя, щитоносных мужей пафлагонян.

(V, 576–577)

Хоть мы и не знаем, как в действительности звали предводителя генетов-эпетов на их родном языке, мы с достаточной степенью уверенности можем констатировать наличие в этом языке корня бой. Описывая Венецианскую область, уже знакомый нам Константин Багрянородный отмечает, что, «когда приплыли ныне называемые венетиками, а сначала эиетиками, они прежде всего выстроили сильную крепость (в которой и ныне сидит дука Венеции)», а затем построили еще ряд крепостей, в числе которых венценосный автор упоминает «крепость Воес, в которой есть храм Св. апостола Петра»{26}. Поскольку, как уже отмечалось выше, в греческом языке не было буквы для передачи звука б, название интересующей нас крепости могло звучать как Бой, Босс или Боец. Интересно отметить, что родственный топоним фиксируется в Черноморском регионе, где Клавдий Птолемей упоминает город Бойон в Крыму{27}. А происхождение адриатических венетов от описанных в «Илиаде» малоазиатских авторитетно засвидетельствовано Титом Ливием. Интересно отметить, что, помимо названия и наличия интересующего нас корня, между античными венетами и славянами есть как минимум еще одна интересная параллель: адриатические венеты почитали бога солнца Белина (Велен, Веленус), имя которого перекликается с западнославянским Белобогом и белорусским Белуном (интересно, что и название этого связанного с белым цветом бога встречается именно в тех славянских землях, где были зафиксированы предания о Бое). Таким образом, если Пилемена на языке малоазиатских венетов действительно звали Боем (а основания полагать так у нас есть), то это будет древнейшим случаем использования данного имени в индоевропейской традиции.

Само же слово бой в значении «бой, битва, сражение, драка» и т. п. присутствует практически во всех славянских языках, однако в некоторых из них оно имеет дополнительные значения. Так, например, в русском языке оно обозначает «убой животных» (аналогичное значение мы видим и у укр. бій — «убой скота»), что полностью соотносится с занятием Боя в белорусских легендах, а в некоторых диалектах так же «кулачного бойца» (влад.), «смелый, сильный, крепкий человек» (волог.), «человек, быстро работающий и везде поспевающий» (волог.), а также «молоток для отбивки кос» (новг., волог., тверск.) и «оружие» (арх.){28}. Праславяпское bojь соотносится с глаголом biti (восходящим к и.-е. глагольной основе bei), имеющим почти во всех славянских языках значение «бить, ударять, убивать», а в русском, кроме того, значение «умерщвлять, убивать, поражать на охоте животных, птиц», опять-таки великолепно соотносящимся с образом белорусского Боя. Кроме того, этимологические связи данного глагола указывают нам и на то оружие, которым орудовал древний охотник: гр. φιτρόζ «ствол дерева, кол, колода» и арм. bir «дубина, палка»{29}. Интересно отметить, что, по млению М. М. Маковского, в индоевропейских языках наиболее ранними, первичными значениями были именно значения «бить» и «гнуть»{30}. Понятно, что сначала просто поднятая с земли палка, а затем и осознанно выбранная и хотя бы в простейшем виде обработанная дубина были одними из первых орудий охотников. В отличие от каменных орудий труда эти примитивные орудия охоты не сохранились до наших дней, однако некоторые археологические находки косвенно свидетельствуют о наличии дубин уже у австралопитеков, появившихся в Африке около 4 миллионов лет назад. На трех исследованных стоянках этих «обезьянолюдей» Р. Дарт обнаружил 58 черепов павианов, на 80 % которых имелись радиальные трещины, подобные тем, что образуются при ударе острым камнем, и различного рода проломы, возникшие, по мнению исследователей, в результате сильных ударов тяжелым орудием типа дубины{31}. Понятно, что и у их более поздних и более развитых преемников это оружие также было в ходу с древнейших времен. С развитием техники в некоторых индоевропейских языках данный корень был перенесен на новое орудие: др.-в. нем. bihal «топор», ирл. benim «режу, бью», biail «топор»{32}. Что касается многоженства Боя, то интересно наблюдение М. М. Маковского, который отметил, что большинство слов со значением «охота» в индоевропейских языках первоначально означали «стремиться, домогаться»: др. инд. (pra) — yaksa «стремиться, домогаться», но др.-в. нем. jagon «охотиться»; англ, hunt «охотиться», но русск. хотеть, арм. xand «неукротимое желание», брит, hoant «предмет желания»; хет. huma «охочусь» и humai «домогаться, оплодотворять»; лат. uenor «охочусь» и «домогаюсь», uenas «любовь»; др. инд. lubdhaka «охотник» и lubh «желать, домогаться», русск. любить{33}. К этому перечню можно еще добавить русское охота и похоть. Как отмечает Е. Е. Левкиевская, при сватовстве невесты сваты часто представлялись охотниками, которые хотели бы поймать соколицу или куницу. Очевидно, что это уже сильно смягченный и социализированный вариант, исходящий все из того же круга значений, связанных с охотой. Так же интересно отметить, что в славянской традиции с оплодотворением связан и глагол, от которого образовалось имя прародителя белорусов: «Бить, битье — ритуальные магические действия, имеющее преимущественно продуцирующую и отгонную функции. Провоцирует рождаемость (появление детей, приплод скота), плодородие (вызывание дождя, обеспечение урожая), рост, здоровье и благополучие. Орудие битья — палка, розги или ветви вербы, березы…»{34} Все это говорит о том, что, помимо чисто лексических параллелей, рассмотренных выше, в индоевропейской традиции вполне могли сохраниться и семантические параллели великому охотнику, изучение которых позволит гораздо лучше понять истинное значение белорусского Боя.

Естественно возникает вопрос: как же на самом деле звали прародителя белорусов: Бой, Белополь или Бай? Выше уже отмечалось, что Белополь — это сравнительно поздно образованное имя. Что же касается выбора между двумя оставшимися, то все говорит в пользу первого имени. Во-первых, именно эту форму дает нам фрагмент западнославянского мифа, записанный Саксоном Грамматиком в XII, а не XIX в. Во-вторых, гораздо вероятнее, что имя охотника-прародителя означало бойца, убийцу животных, а не сказочника. В-третьих, в пользу формы Бой говорят и этимологические связи, начиная с ближайших восточнославянских параллелей и заканчивая более отдаленными параллелями других индоевропейских народов. Обобщая все три белорусских предания, мы видим, что первопредок этого народа был князем, богатырем и не просто охотником, а страстным охотником. Очевидно, что страсть его распространялась не только на охоту, поскольку легенды отмечают его повышенную сексуальную активность, выражающуюся как в многоженстве, так и в том, что он стал прародителем целого народа. Согласно приведенной выше генеалогии, он стал прародителем не только собственно белорусского народа, но и многих славянских и некоторых других индоевропейских народов. Одно предание связывает с ним определение границ будущего расселения белорусов. Его деятельность относится не просто к древней языческой эпохе, а ко времени сотворения мира и самого зарождения жизни на нашей планете. Две его любимые собаки каким-то образом оказываются связанными с погребальным культом, и в честь их Бой учреждает среди людей особый ритуал. В западнославянской мифологии Бой был не просто героем, но сыном верховного бога скандинавов Одина, что, как мы увидим ниже, так же не было случайностью. Это обстоятельство позволяет нам предположить, что изначально и сам Бой был богом у западных славян. Этимологические параллели имени Бой встречаются у ряда индоевропейских народов, что указывает на существовании данного имени еще в эпоху индоевропейского единства. Если к этим параллелям можно отнести и Пилемена пафлагонских венетов, то это обстоятельство свидетельствует о древности не просто имени, а представления об отважном вожде — носителе этого имени в индоевропейской традиции.

Глава 2

НЕБЕСНЫЙ ОХОТНИК

В ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ТРАДИЦИИ

Самой первой параллелью, бросающейся в глаза, является греческий миф об охотнике Орионе и двух его собаках. О древности данного мифа красноречиво говорит тот факт, что уже в «Илиаде» Гомер связывает с ним «собачью» звезду Сириус: «Псом Ориона се нарицают сыны человеков» (ХХII, 29) — и притом говорит об этом как о чем-то общеизвестном и не требующим дополнительных пояснений. Столетия спустя Гитин уже счел нужным дать такое пояснение к созвездию Пес и возникновению данного обозначения: «Некоторые говорят, что это — пес Ориона, и поскольку он был страстным охотником, вместе с ним среди созвездий был помещен и пес. <…> Но у этого Пса на языке находится одна звезда, которая также называется Пес, а на голове — вторая, которую, считают, Исида поместила под своим именем и назвала Сириус вследствие ослепительной белизны се сияния..»{35} Кроме того, с Орионом Эратосфен связывает и созвездие Порцион, или Малый Пес{36}, и, таким образом, этот охотник точно так же, как Бой белорусам, представлялся грекам с двумя собаками.

В другой своей поэме Гомер отмечает красоту этого охотника — великаны Отое и Эфиальт «всех красотой затмевали они, одному Ориону в ней уступая» (Одиссея XI, 310) и дает такое описание его внешности:

После Миноса явилась гигантская тень Ориона;

Гнал по широкому Асфодилонскому лугу зверей он —

Их же своею железной ничем не крушимой дубиной

Некогда сам он убил на горах неприступно-пустынных.

(Одиссея XI, 572–575)

Аполлодор так кратко пересказывает связанные с ним предания: «Артемида же убила Ориона на острове Делос. Об Орионе говорят, что его родила земля и он был огромного роста. Феркид же говорит, что он был сыном Посейдона и Эвриалы. Посейдон одарил его способностью ходить по морю. Он женился на Сиде, которую Гера низвергла в Тартар за то, что та осмелилась состязаться с ней в красоте. Затем, прибыв на остров Хиос, он посватался к дочери Ойнопиона Меропе. Ойнопион напоил его пьяным и уснувшего ослепил, после чего выбросил на берег моря. Орион, придя в кузницу Гефеста и похитив одного из детей, посадил себе на плечи и приказал вести его к восходу солнца. Придя туда, он вновь прозрел, подставив глаза жгучим лучам солнца. После этого Орион поспешил сразиться с Ойпопионом, но Посейдон укрыл последнего в подземном доме, построенном Гефестом. Влюбившаяся в Ориона Эос похитила его и доставила на остров Делос. Афродита вселила в нее постоянное желание, отомстив ей за то, что она разделила ложе с Аресом. Орион же, как говорят некоторые, погиб, когда приглашал Артемиду состязаться с ним в метании диска, но, по сведениям других, Орион был застрелен Артемидой из лука, когда пытался совершить насилие над Опидой, одной из дев, прибывших от гиперборейцев»{37}. Как отмечают исследователи, в своем изложении Аполлодор упустил ряд важных деталей. Влюбившись в Мерону, дочь правителя Хиоса, он в угоду ей очистил весь остров от зверей. Однако, поскольку Ойнопион все откладывал свадьбу, не желая иметь такого зятя, Орион, однажды напившись пьяным, ворвался в покои Мероны и изнасиловал ее, после чего заснул, а Ойнопион, пользуясь этим, ослепил его. О смерти Ориона Эратосфен приводит другую версию мифа: не найдя Ойнопиона, Орион явился на Крит и стал охотиться с собаками на дичь, угрожая, что уничтожит всех зверей на земле. Разгневавшись этим, богиня Гея наслала на него огромного скорпиона, от укуса которого Орион умер. Однако Артемида и Лето, часто охотившиеся с ним, упросили Зевса превратить его вместе с собаками и скорпионом в созвездия. При описании движения небесных созвездий у Арата следует, что Орион пытался покуситься на честь самой Артемиды:

Стоит начать восходить Скорпиону — уже низвергает

Без промедленья Река в Океан многоводный изгибы,

И великан Орион спасается бегством постыдным.

Предков преданье гласит — да помилует нас Артемида! —

Что Орион прикоснуться посмел к ее одеянью,

Хиоса дичь когда истреблял булавою тяжелой,

Энопиопу стремясь угодить беспримерной охотой.

Но расколола тотчас богиня хиосские холмы,

Произведя из Земли невиданного Скорпиона:

Оный, за то, что саму Орион оскорбил Артемиду,

Жалом ударив, того, кто был неосилим, осилил.

Вот почему, говорят, немедленно после восхода

Зверя сего Орион за пределы Земли убегает{38}.

Однако в этом изложении становится совершенно непонятно, за какие заслуги нечестивец Орион, посмевший посягнуть на саму богиню, был взят на небо. Очевидно, что здесь, как и в ряде других случаев при эволюции греческой мифологии, в качестве насильников над богинями описывались их прежние супруги из доолимпийского пантеона, которые с победой нового поколения богов были оттеснены на задний план и лишены как божественного статуса, так и своих былых жен. В пользу этого предположения говорит и приводившаяся ниже версия, согласно которой Артемида-Диана была возлюбленной Ориона, что вызывало сильное неудовольствие ее брата Аполлона. С другой стороны, в «Фастах» Овидий утверждает, что Орион погиб, спасая мать Аполлона и Артемиды Лето:

Вырос богатырем, и взяла к себе его Феба:

Стражем богини он стал, спутником стал он ее.

Но прогневил он богов своим хвастовством неразумным:

«Нет, — сказал он, — зверей, чтоб одолели меня!»

Тут Скорпиона Земля на богиню, родившую двойню,

Выслала, чтоб он ее жалом кривым уязвил;

Встал на пути Орион; но Латона взнесла его к звездам

Ярким, промолвив ему: «Это награда тебе!»{39}

Однако другие античные авторы мотива защиты Орионом Лето не знают, да и у Овидия проглядывает мотив гнева богов на похвальбу охотника, ставшую причиной его гибели. В пересказе Гитина этот эпизод звучит так: «…Орион, будучи страстным охотником, счел в этом занятии себя искуснейшим ловчим и стал похваляться перед Дианой и Латоной, что он способен истребить все живое, что рождается на земле. Поэтому рассерженная Теллус наслала на него скорпиона, который, рассказывают, убил его»{40}. Диана же, из-за любви к Ориону, попросила Юпитера поместить его на небо. Этот же автор приводит еще один вариант гибели охотника, вызванной на этот раз коварством Аполлона: «Истр же рассказывает, что Орион был возлюбленным Дианы и едва не стал, как считают, ее мужем. Аполлон был этим очень недоволен и часто упрекал, ничего, однако, не добившись. Однажды он увидел далеко в море голову плывущего Ориона и поспорил с Дианой, что она не сможет метнуть стрелу до той черной точки, что виднеется в море. Желая подтвердить свою славу искуснейшей лучницы, она пустила стрелу и попала Ориону в голову. Волны прибили к берегу его мертвое тело, и Диана, неутешно горюя и укоряя себя за его смерть, оплакала его гибель горькими слезами и поместила, считают, его среди созвездий»{41}.

Уже приведенные источники свидетельствуют о том, что Орион был доолимпийским божеством, погибшим от руки представителей нового поколения богов. Исходным, очевидно, является миф о происхождении великого охотника от богини земли Геи, а миф о том, что его отцом был Посейдон, — вторичным. Чуть ниже мы рассмотрим еще один вариант мифа о происхождении Ориона, где он окажется порождением даже не одного, а сразу трех богов. Об оппозиции рассматриваемого персонажа новому поколению богов говорит и то, что его жена была низвергнута в Тартар, в котором, согласно греческой мифологии, находились представители предыдущего поколения богов. Источники описывают Ориона великим охотником, да и сам он себя считал «искуснейшим ловчим». Как и у Боя, у него две собаки, а из описания Гомера следует, что вооружен он был дубиной — подробность, отсутствующая в белорусских легендах, но вытекающая из этимологических данных. Как и прародитель белорусов, Орион наделен бьющей через край сексуальной энергией. Даже из приведенных фрагментов следует, что, помимо жены, его возлюбленными были богини Эос и Артемида, которую латинские авторы называют Дианой; кроме того, он совершил насилие над Меропой и пытался совершить его над гиперборейкой. В «Одиссее» Гомер отмечает исключительную красоту Ориона, а, как в свое время подчеркнул Ж. Дюмезиль, красота — это свойство тех мифологических персонажей, которые являются носителями плодородия и сексуальности. Кроме того, Гитин добавляет такую существенную подробность: «Когда Плейона и ее дочери проходили по Беотии, Орион, распалясь желанием, захотел сойтись с нею против ее воли. Она пустилась в бегство, и Орион безуспешно преследовал их семь лет. Но Юпитер сжалился над девами и поместил их среди созвездий, и впоследствии некие астрономы назвали их хвостом Тельца. Поэтому взору представляется, что Орион до сих пор преследует их, убегающих на запад»{42}. Остается добавить, что Плейона была матерью семи сестер Плеяд, давших название одноименному созвездию, которое у греков, как и у многих народов, так или иначе связывалось с созвездием Орион. Уже при описании щита Ахилла Гомер подчеркивает, что на нем в том числе были изображены

Все прекрасные звезды, какими венчается небо:

Видны в их сонме Плеяды, Гиады и мощь Ориона…

(Илиада ХVIII, 485–486)

О том, как в Античности люди представляли себе очертания созвездия Орион мы можем узнать у Гитина: «Его пояс и остальное тело отделены [от груди] экватором. Его представляют так, словно он сражается с Тельцом, сжимая в правой руке дубину и опоясавшись мечом. <…> Он содержит на голове три яркие звезды; на каждом плече по одной; на правом локте одну тусклую; такую же одну на руке; на поясе три; там, где вырисовывается его меч — три тусклые; на каждом колене по одной; на каждой ступне по одной. Всего семнадцать»{43}. Из поэмы Арата следует, что данное созвездие было для греков своего рода точкой отсчета при наблюдении звездного неба, и своих читателей он считает нужным предостеречь о следующем:

Наискосок Орион под обрубленным чревом тельцовым,

В небе вращаясь лежит. И если прозрачною ночью

Взгляд твой минует его, в вышине распростертого, тщетно

Будешь ты твердь озирать, ища остальные созвездья{44}.

Этот же автор, подобно Гомеру, также считает нужным подчеркнуть силу и гордость героя, олицетворенного этим созвездием:

Вот уже сам Орион, отнюдь не безвидный, но гордый

Силой меча, и сияньем плечей и пояса светлый,

Реку влача за собой, восстает от другого отрога{45}.

Как видим, Орион во многом напоминает Боя, однако от последнего у него есть два существенных отличия — ни один миф не сообщает нам о том, что Орион был родоначальником греков либо какого-нибудь другого народа, и не указывает на его связь с погребальным культом. Чтобы разобраться в первом несоответствии, нам следует обратиться еще к одной необычной версии мифа о рождении Ориона, приводимой независимо друг от друга Гитином и Овидием. Согласно ей в Фивах или на острове Хиос жил бездетный старик Гирией, к которому в гости пришли не узнанные им Зевс, Посейдон и Гермес (в латинской передачи мифа Юпитер, Нептун и Меркурий). Хозяин оказал им гостеприимство и, когда они, открывшись ему, предложили исполнить любое его желание, попросил у богов сына. Боги содрали шкуру с быка, наполнили ее своей уриной и велели закопать в землю, в результате чего через девять месяцев на свет появился мальчик. В честь этого невероятного события отец назвал его Урионом (от греческого глагола ουρεω — «испускать мочу»), ради благозвучия затем переименованным в Ориона. Об этом же пишет и Овидий:

И по рожденью его Гирией назвал Урионом:

Первая буква потом в имени стала иной{46}.

Как видим, в этом варианте мифа Орион оказывается не столько сыном своего земного отца, сколько эманацией, пусть и достаточно своеобразной, трех великих богов-олимпийцев. Однако у того же Гитина во всем его изложении встречается лишь один единственный астральный миф, где эти три бога выступают вместе. И миф этот повествует об их астральном браке с Плеядами, за которыми, как выше уже отмечалось, семь лет безуспешно гонялся Орион: «Рассказывают, что числом Плеяд семь, но никому не дано разглядеть больше шести. Причину этого объясняют тем, что шесть из семи сожительствовали с бессмертными богами: три с Юпитером, две с Нептуном, одна с Меркурием, последняя же, считают, была супругой Сизифа. Из их числа от Юпитера Электра родила Дардана, Майя — Меркурия, Тайгета — Лакедемона. От Нептуна Алкиона родила Гириея, Келено — Лика и Нектея»{47}. Поскольку сын Нептуна и Алкионы и был тот самый Гирисй, ставший земным отцом Ориона, оба сюжета окончательно переплетаются. С учетом того, что мифы об олимпийском поколении богов накладывались на мифы о предшествующих божествах, частично приписывая новому поколению богов деяния и атрибуты богов предшествующих, а частично принижая прежних божеств, низводя их до уровня второстепенных, а то и третьестепенных персонажей, оттесненных на периферию новой мифологии, можно предположить, что и образ Ориона подвергся подобному же принижению. Возможно, что отголосок этого, некогда более высокого положение Ориона имеется и в труде римского астролога М. Манилия, который, описывая подъем на небо «великого Ориона», отмечает, что тот при этом «обнимает великий Олимп»{48}, ставший местом обитания нового поколения богов. В силу этого приведенная выше этимологическая связь его имени с уриной представляется вторичной, призванной унизить некогда более великий образ этого небожителя. Это подтверждает и свидетельство Аристомаха, передающего несколько иную версию данного мифа: «Аристомах рассказывает, что некий Гирией, желавший иметь сына, дал в Фивах обет. Юпитер, Меркурий и Нептун пришли в гости к Гириею и велели принести жертву для рождения сына. С жертвенного быка сняли шкуру, боги излили в нее семя, а затем по приказу Меркурия шкура была зарыта в землю. Когда родился обещанный сын, его назвали Орионом. Он якобы помещен среди созвездий. Нечто подобное о рождении Ориона рассказывает Гесиод»{49}. Как видим, в данной версии речь идет уже не о моче, а о семени богов, гораздо более знаковой и благородной субстанции.

Что же касается первоначального имени Уриона, то его следует связать с именем Неба-Урана — первого и самого древнего бога греческой доолимпийской мифологии. Как и Уран Орион, по одному из мифов, сын Геи-Земли. Оба они отличаются бьющей через край производительной силой. Если в «Теогонии» Гея подговаривает своего сына Крона оскопить своего отца Урана, то, согласно приводимым Гитином и Овидием версиям мифа, она же посылает скорпиона убить Ориона (Теллус в римской мифологии «мать-земля»). Помимо чисто фонетической связи Уриона-Ориона с Небом-Ураном, она подтверждается и мифологически: буйный охотник становится небесным созвездием. Следует подчеркнуть, что все три олимпийских бога, эманацией которых, по другому мифу, становится Орион, одновременно являются и небесными планетами — Юпитер, Нептун и Меркурий, — а взятые в своем мифологическом аспекте, символизируют собой небесный мир и водную пучину, а Гермес по природе своей является посредником между верхним и нижним мирами. Таким образом, брак трех этих богов с Плеядами является астральным браком, а в мифах неиндоевропейских народов, изложенных ниже, нам будет неоднократно встречаться мотив брака Ориона с Плеядами. Нечего и говорить, что с мифо-астрономической точки зрения брак между собой двух соседних созвездий гораздо естественнее, нежели брак созвездия с тремя планетами Солнечной системы. Поскольку и греческая традиция сохранила мотив преследования Орионом Плеяд, мы можем с достаточной степенью уверенности считать, что первоначально в мифе речь шла о браке между двумя созвездиями и лишь впоследствии, с падением значения рассматриваемого образа и возвышением олимпийских богов, фигура Ориона в нем оказалась заменена на Зевса, Посейдона и Гермеса. Но если это так, то небесный охотник оказывался родоначальником царей-эпонимов дарданцев и лакедемонцев. Таким образом, устраняется единственное существенное отличие между Боем и Орионом. Наконец, на связь Ориона с небом намекает и топонимика. При описании Беотии Павсаний делает следующее интересное замечание: «Есть в Танагре могила Ориона и гора Керикион, где, по легенде, родился Гермес; есть местечко, именуемое Полос (Небесная ось); тут, говорят, жил Атлант и исследовал то, что находится под землей, и то, что совершается на небе»{50}. Связь между небесной осью бога-посредника между мирами, бывшего к тому же внуком Атланта, проста и понятна. Нахождение же в этом месте могилы Ориона предполагает и его связь с небом, причем уже не просто как с небосводом, а как с центральной и наиболее значимой его осевой точкой. Что касается второго несоответствия, а именно отсутствия у Ориона связи с погребальным культом, следует вспомнить, что как в мифах, так и на звездном небе этот охотник изображался с двумя собаками, а собаки — это хтонические животные в индоевропейской мифологии, тесно связанные с загробным миром. Классическим примером этого является Кербер, стерегущий вход в царство мертвых в олимпийской мифологии. Подробнее эта тема будет рассмотрена нами в пятой главе. Кроме того, согласно Аполлодору, Орион был ослеплен, а слепота в фольклоре традиционно указывает на принадлежность того или иного персонажа к миру смерти.

С чисто этимологической точки зрения с именем Ориона связаны также Оры — божества регулярно сменяющихся времен года у греков. В классической олимпийской мифологии, изложенной в «Теогонии» Гесиода, они дочери нового главы богов:

Зевс же вторую Фемиду блестящую взял себе в жены.

И родила она Ор — Евномию, Дику, Ирену

(Пышные нивы людей земнородных они охраняют),

Также и Мойр, наиболе почтенных

всемудрым Кронидом{51}.

Однако в другой своей поэме, «Труды и дни», все тот же Гесиод напрямую связывает циклы земледельческих работ древнегреческого крестьянина с положением на небе интересующего нас созвездия:

Только начнет восходить Орионова сила, рабочим

Тотчас вели молотить священные зерна Деметры

На округленном и ровном току, не закрытом от ветра.

<…>

Вот высоко середь неба уж Сириус стал с Орионом,

Уж начинает Заря разоперстая видеть Арктура:

Режь, о Перс, и домой уноси виноградные гроздья.

Десять дней и ночей непрерывно держи их на солнце…

После ж того, как Плеяды, Глады и мощь Ориона

Станут на западе, — помни, что время посева настало.

Вот как дели полевые работы в течение года.

Если же по морю хочешь опасному плавать, то помни:

После того, как ужасная мощь Ориона погонит

С неба Плеяд и падут они в мглисто-туманное море,

С яростной силою дуть начинают различные ветры.

На море темном не вздумай держать корабля

в это время —

Не забывай о совете моем и работай на суше{52}.

Эти советы Гесиода охватывали период с конца июня — начала июля, когда созвездие Орион начинало восходить на небосклоне, до середины ноября, когда Орион с Гиадами скрывались на западе. Поскольку именно на этот период приходились главные земледельческие труды, совершать которые поэт рекомендовал, ориентируясь на положение этого небесного созвездия, становится ясно, что между Орами, главную функцию которых все тот же Гесиод характеризует следующими словами «Пышные нивы людей земнородных они охраняют», и Орионом существует не только этимологическая, но и семантическая связь. Помимо этого, этимологическая связь у Ор существует и с русским словом пора, в значении благоприятного времени для чего-либо или просто некоего временного отрезка.

Хоть Орион и не был включен в число олимпийских богов и в конечном итоге погиб если не от их руки, то по их воле, тем не менее, в опрсделенном смысле, небесному охотнику удалось взять реванш. Когда отгремели битвы с титанами и Тифоном и могуществу олимпийских богов, казалось бы, уже ничто не угрожает, в Греции внезапно появился новый бог. Звали его Дионисом. Несмотря на все попытки противодействия приверженцев традиционной олимпийской религии, его культ не только победоносно распространился по всей Элладе, но даже дал начало новой неортодоксальной религии — орфизму. Согласно одному варианту мифа, Дионис был сыном Зевса и фиванской царевны Семелы, в которого ревнивая Гера вселила безумие. От него Диониса исцелила во Фригии Рея-Кибела, приобщившая его к оргиастическим мистериям, после чего Дионис странствовал как по всему миру, от Египта до Индии, так и по Греции, учреждая свой культ. Согласно другому, орфическому мифу, Зевс назначил младенца Диониса царем всех богов, однако титаны по наущению Геры разорвали нового властелина вселенной на части и съели. Во время борьбы с ними Дионис оборачивался то львом, то драконом, то быком, однако в конечном итоге был заклан противниками. Разгневанный Зевс испепелил титанов молниями, и из их копоти возникли люди, несущие из-за этого в своей природе соединение двух противоположных начал — божественного и титанического. Данный чрезвычайно важный момент приводит Олимпиодор, который отмечает, что «у Орфея рассказано о четырех царствах: первое — Урана, которое наследовал Крон, оскопивший своего отца, после Крона царствовал Зевс, который низверг отца в Тартар, преемником Зевса был Дионис, которого, как говорят, по наущению Геры растерзали Титаны и вкусили его плоти. Разгневавшись на них, Зевс поразил их молнией, и из копоти испарений, поднявшихся от них (которая стала материей), произошли люди…»{53} Насколько мы можем судить, Дионис вобрал в себя черты целого ряда доолимпийских богов. То, что он принимал облик дракона и быка, а также его принесение в жертву, указывает, по мнению специалистов, на то, что на Диониса перешли отдельные черты супруга Великой богини эпохи матриархата, который периодически приносился в жертву и затем опять воскресал. Вместе с тем на Диониса перешел и ряд черт Ориона. Хоть в мифах новый бог не фигурирует как охотник и даже принимает зоорфные формы, тем не менее одним из имен Диониса был Загрей, буквально «Великий Ловчий» или «Великий Охотник»{54}. А. Ф. Лосев отмечал, что на Крите (а именно на этом острове, согласно классической мифологии, родился Зевс) хтонической ипостасью главы олимпийского пантеона был Великий Ловчий Загрей, образ которого напоминал исследователю охотников Ориона и Актеона. Еще более показательно, что, согласно мифам, для охраны посвященного Зевсу священного округа близ критского города Палекастро был поставлен сделанный Гефестом золотой Цербер{55}. Данная подробность указывает на отголоски образа охотника в облике критского Зевса. Стоит вспомнить и то, что, согласно приведенному выше одному из вариантов мифа, Орион охотился именно на Крите, угрожая истребить там всех зверей. Кроме того, Дионис был богом виноградного вина, а чуть выше уже приводилось наставление Гесиода, в соответствии с которым именно по положению Ориона на небе определялось время сбора винограда. Несмотря на то что античные источники не связывают напрямую Диониса с созвездием Орион, на это указывает календарная приуроченность «страстей» нового бога. В. Е. Ларичев, проанализировав временную привязку мистерии сына Зевса, изложенной в поэме Нонна, пришел к выводу, что «Дионис принимал свою смерть в ту же пору, когда, согласно Гесиоду, Крон оскоплял в мае — июне по наущению матери Геи своего отца Урана — месяцы сбора поселянами земных плодов. Следовательно, жизнь «отрока рогатого» приходилась на месяцы весеннего возрождения природы и созревания урожая, а драма его гибели совпадала с месяцами сбора плодов и последующей их обработки (май — ноябрь)»{56}. Однако именно в это же время, согласно тому же Гесиоду, на небосводе сияло созвездие Орион, указуя своим движениям крестьянам наиболее благоприятное время для начала и окончания земледельческих работ. Если верить мифам, любовных похождений у Диониса было гораздо меньше, чем у его отца Зевса, но тем не менее именно в честь Диониса в Древней Греции устраивались фаллические шествия, и это указание на гиперсексуальность вновь сближает нового бога с Орионом. Более того, Дионис как олицетворение животворящего начала и даже в какой-то степени прародитель человечества одновременно оказывался тождествен и Аиду, богу мира мертвых: «В качестве таинственного воспоминания об этих страстях по городам воздвигают фаллосы Дионису; как говорит Гераклит: «Нс твори они шествие в честь Диониса и не пой песнь во славу срамного уда, бессрамнейшими были бы их дела. Но тождествен Аид («Срамный») с Дионисом, одержимые коим они беснуются и предаются вакхованию»…»{57} Тесную связь бога-прародителя с божеством загробного мира мы еще не раз будем встречать в этой книге, а пока лишь отметим, что эта связь в глазах греков была далеко не случайной. Одним из эпитетов Диониса было Лиэй («освободитель»), и в этом качестве он проявлял себя двояко: освобождая людей от мирских забот в качестве бога вина и даруя посвященным в свое учение знание истинной природы человеческой души, освобождая их через это от тягот «многострадального, мучительного круга» перерождений и превращая из людей в богов. Об этом наглядно говорит надпись на костяной пластике, найденной в Ольвии: «Жизнь Смерть Жизнь // Истина // Дио(нису) Орфическому»{58}.

В еще большей степени сохранился миф об изначальном прародителе своего народа у армян. У них он известен под именем Хайк (вариант — Гайк), по его имени Армения называется Хайк, а сами армяне — хайки. Для нашего исследования весьма важно, что в переводе Библии на армянский язык созвездие Орион названо Хайком, а в народной песне это же созвездие называется Хэк-Хайк. Прародитель армян слыл также распорядителем времени, и, по утверждению космографа VII в. Анания Ширакаци, месяцы древнеармянского календаря считались сыновьями и дочерями Хайка{59}. Данное обстоятельство подтверждает отмеченную выше связь Ориона с Орами в греческой мифологии и делает более чем вероятным предположение, что первоначально и у греков времена года считались дочерьми не Зевса, а интересующего нас созвездия. Армянский ученый VII в. Анания Ширакаци передал нам миф, согласно которому часть звезд в созвездии Орион-Хайк, равно как и часть календарных месяцев, носили имена его детей. Кроме того, шесть звезд созвездия Весы, называвшихся Венцом Хайка, так же были названы в честь его шестерых сыновей и дочерей. Соответственно, древнеармянский календарь состоял из двенадцати месяцев по 30 дней каждый и дополнительного тринадцатого месяца из пяти дней. Каждый месяц этого календаря получил свое название в честь 12 сыновей и дочерей Хайка: Навасард (11/23 августа — 9/21 сентября), Ори (10 сентября — 9 октября), Сайми (10 октября — 8 ноября), Тре (9 ноября — 8 декабря), Кахоц (9 декабря — 7 января), Арац (8 января — 6 февраля), Мсскан (7 февраля — 8 марта), Арег (9 марта — 7 апреля), Аекан (8 апреля — 7 мая), Марери (8 мая—6 июня), Маргац (7 июня—6 июля), Хротиц, (7 июля— 5 августа), а вставной тринадцатый месяц назывался Авеляц. Поскольку солнечный год был на 5 часов 48 минут и 46 секунд больше календарного, то каждые четыре года новый год по армянскому календарю отставал от солнечного на один день. Однако за 1460 лет и один високосный год Новый год, приходившийся в древнеармянском календаре на день Арег (богиня Солнца и дочь Хайка, в честь которой назывался и первый день каждого месяца данного календаря), вновь возвращался на исходную позицию — 11 августа. Этот отрезок времени в Древнем Египте был известен как «сотис», а в Армении называли «период Хайка». Было известно, что 10 августа 428 г. н. э. завершился второй «период Хайка» и день Арег вновь занял свое изначальное место. При обратном расчете двух этих периодов ученые получили 11 (23) августа (день Арег месяца Навасард) 2492 г. до н. э., которое и было началом армянского летоисчисления. Считалось, что именно в этот день Хайк убил Бэла и тем самым положил начало истории армянского народа. Ученые раннего Средневековья Евсевий Кесарийский, Африкан и другие называют датой смерти Бэла тот же год{60}. Несмотря на естественные сомнения в точности этой хронологии, стоит отметить, что точка отсчета истории армянского народа, ставшая началом их летоисчисления, достаточно точно совпадает с мнением некоторых современных ученых, согласно которому распад индоевропейской общности происходил примерно в III тысячелетии до н. э. Кроме того, в связи с этой особенностью армянского летоисчисления стоит вспомнить, что в Древнем Египте также был аналогичный календарный период — Год Бытия, продолжительностью в 1461 год по 365 дней, благодаря чему достигалось наиболее гармоничное сочетание солнечного года с временными циклами Луны, Сириуса и Венеры. Правда, Год Бытия праздновался в Египте в другое время, чем «период Хайка»: письменные источники сообщают, что на берегах Нила он отмечался в 2782 и 1322 гг. до н. э. и в 138 г. н. э.{61}.

Согласно народной этимологии имя Хайк значило «исполин», а внук предка армян Кадм называл своего деда «великий между полубогами»{62}. О том, что Орион-Хайк был охотником, и притом умелым, свидетельствуют обращенные к нему слова Бэла, который, предлагая ему подчиниться его власти, говорил ему: «Живи мирно в моем доме, обучая у меня дома отроков-охотников»{63}. Необходимо отдать должное Мовсесу Хоренанцу и епископу Себеосу, которые, несмотря на то что были церковными авторами, бережно сохранили и записали языческие мифы своего народа, ограничившись их приведением в соответствие с библейской хронологией — случай достаточно редкий среди христианских писателей. Согласно Мовсесу Хоренанцу, Хайк был четвертым потомком Иафета и одним из исполинов, которые хотели построить Вавилонскую башню: «Одним из них был Иапетостеев Хайк, именитый и храбрый нахарар, меткий стрелок из могучего лука. <.. > Сам Хайк… славился среди великанов своей храбростью и выступал против всех, кто стремился к единоличной власти над великанами и богородными героями»{64}. Затем с тремя сотнями людей он отправился на север: «Ибо Гайк ушел из Вавилона вместе с женой и детьми и со всеми домочадцами, отправился и поселился в Арарадской долине, в доме у подножья горы, который впервые построил отец Зерван вместе с братьями. Затем Гайк оставил (этот дом) в наследство внуку своему Кадмосу, сыну Арамспака, а сам отправился оттуда еще дальше в сторону севера, пришел и поселился на высокой равнине, и равнина эта получила название Гайк, по имени отцов. А страна же по тому же примеру получила название Гайк, т. е. гайский народ. Вот этот Гайк, могучий силой, статный, с мощным луком, сильный боец.

В это время в Вавилоне воцарился охотник-исполин, Бэл Титанит, обожествленный властелин, с могучей силой, и велика была краса его выи. Он был властелином всех народов, рассеявшихся по лицу всей земли»{65}. Упомянутый в этом отрывке из сочинения Себеоса Зерван был древнеиранским богом времени, и, с учетом отмеченной выше связи Хайка с древнеармянским календарем, остановка его в доме бога времени не была случайна, а отражала связь со временем и самого прародителя армян. Мовсес Хорепанци добавляет, что новая деревня, основанная Хайком на нагорье, также получила название от его имени Хайкашен — буквально «построенная Хайком». Как отмечает М. Абегян, «упомянутые в мифе топонимы — Харк, Хайкашен, Хайоцдзор и другие находятся в бассейне Ванского озера, где первоначально разместился армянский народ»{66}. И по поводу древнейшего названия Армении Мовсес Хоренанци однозначно заявляет: «Страна же наша, по имени нашего предка, называется Хайкh»{67}.

Что же касается воцарившегося в Вавилоне Бэла, то Хоренанци отождествляет его с греческим Кроном и легендарным библейским Небротом-Нимвродом (современные исследователи полагают, что образ его восходит к семитскому богу Белу). Узнав, что Хайк не хочет подчиниться его власти, Бел пошел на него походом, и решающая битва произошла у озера Ван. Согласно Себеосу, при первой встречи Хайк бежал от Бела, тот стал его преследовать, и, когда враги наконец сошлись, Хайк предложил Белу вернуться назад, иначе, пригрозил прародитель армян, «ты сегодня умрешь от моих рук, ибо моя стрела никогда не дает промаху». В ответ Бел вновь предложил ему подчиниться и, как уже говорились выше, учить охотников в его доме. Поняв, что царь Вавилона стремится подчинить его силой, Хайк убивает Бела. Мовсес Хоренанци описывает это так: «Увидев это, Хайк, вооруженный луком, устремляется вперед, приближается к царю, туго натягивает широкий как озеро (лук) и трехперой (стрелой) попадает в нагрудную пластину…»{68} У Себеоса при описании этого же эпизода появляются дополнительные подробности. Услышав предложение Бела учить его охотников, «ответил ему Гайк и говорит: «Ты собака, и из стаи собак ты и твой народ, вот за то я сегодня же опорожню мой колчан на тебя». А царь Титанид был мощно вооружен и вполне полагался на свое вооружение. Яфетид же Гайк приблизился, держа в руках лук, подобный сильной кедровой палице. Он остановился и приготовил лук против пего. Он поставил на землю рядом с собой колчан до кольца исполинского пояса и, поднатужившись, со всех сил пустил стрелу, которая пробила железные латы и сквозь медный щит пронзила мясного истукана и вонзилась в землю»{69}. Во-первых, мы видим, что прародитель армян устойчиво связывается с числом «три»: триста человек отправилось с Хайком на север, а выпущенная им стрела называется трехперой. Можно предположить, что вся эта числовая символика не случайна, а связана с тремя яркими звездами, образующими так называемый Пояс Ориона — одну из наиболее отличительных черт данного созвездия. Этот пояс, названный исполинским, также фигурирует в описании Себеоса. Во-вторых, у того же автора мы видим уподобление лука Хайка «сильной кедровой палице», которое, в сочетание с данными этимологии и очертаниями созвездия Орион, недвусмысленно говорит о том, чем первоначально был вооружен прародитель армянского народа. На месте своей победы он основал селение Хайк, названное им своим именем, которое впоследствии дало название всей стране. Легко заметить, что миф о Хайке достаточно искусственно был привязан армянскими летописцами к библейской истории и первоначально исполин-родоначальник занимал гораздо более высокое место в армянском языческом пантеоне, нежели то, о котором решились упомянуть церковные писатели. Поскольку сам Бел был отождествлен Мовсесом Хоренанци не только с Нимвродом, но и с Кроном, что подтверждается требованиями Бела, чтобы все почитали его не только как царя, но и как бога, то противоборство с ним Хайка по своему значению соответствует борьбе различных поколений богов в греческой мифологии. Кроме того, если эта параллель с греческой мифологией имеет под собой основание, то она лишний раз свидетельствует о почтенной древности Хайка-Ориона, отнесенного армянским летописцем к доолимпийскому поколению богов. В пользу былого божественного статуса армянского первопредка говорит и его связь как с небесным созвездием, так и с календарем — черты, отнюдь не свойственные обычному земному родоначальнику. Наконец, внук Хайка называет его прямо полубогом — максимально возможная степень превознесения, возможная в христианский период, когда записывались древние мифы. Наконец, Н. О. Эмин отмечает, что армяне своего родоначальника и произошедших от него царей из династии Хайкидов называли каджами, т. е. духами, богами{70}. Кроме того, первым жрецом в Армении был сын Хайка Араманаик, и с тех пор «достоинство великого жреца или кермапета в период Хайкидов постоянно оставалось между членами царского дома»{71}. Если поклонение обожествленному предку составляло родовой культ первой армянской царской династии, то вполне понятно, почему данный культ логичнее всего было исполнять его прямым потомкам.

Из того, что нам уже стало известно из славянской и греческой мифологии, у армянского Хайка отсутствуют лишь немногие черты — бьющая через край сексуальность, сопровождающая его пара собак, связанных с погребальным культом. Поскольку Хайк и так считался родоначальником всего народа, раннесредневековые армянские письменные источники вполне могли и не акцентировать внимание на этой и так само собой подразумевающейся черте своего первопредка. Что касается собак, то мы их можем увидеть вместе с Хайком, правда не на страницах летописи, а на рельефе гробницы царей династии Аршакидов в Ахце (рис. 1). Следует отметить, что данный рельеф, непосредственно связанный с царским культом, датируется IV в. н. э. и является первым из дошедших до нас памятников собственно армянского искусства, что достаточно показательно уже само по себе. Вот как описывает изображенную на нем сцену искусствовед Н. С. Степанян: «Сюжет рельефа, на котором изображена борьба с вепрем, найденного в этой подземной усыпальнице, может быть расшифрован как история прародителя армян — легендарного Хайка, превращенного, согласно легенде, после смерти вместе со своими охотничьими собаками в созвездия Орион и Гончие Псы. Легенда эта космогонического характера, но вместе с тем она отразила и древние этнические изменения, процесс формирования армянского народа. Вепрь — тотем. Как на земле великан и охотник Хайк боролся с дикими зверями, так и на небе он борется с их символом, превратившись в созвездие, продолжает свою борьбу. Фигура обнажена, сам Хайк-Орион — тоже охотничий тотем»{72}. Нечего и говорить, что данный рельеф подчеркивает роль Хайка как охотника, на которую имеется лишь один намек в письменных источниках. Правда, на рельефе он вооружен копьем, а не дубиной или луком, но данную деталь можно отнести на счет присущей мифологии многовариативности. Самое главное, что данный рельеф показывает двух сопровождающих Хайка собак, являющихся, как было показано выше, верными спутниками славянского Боя и греческого Ориона и представлявших существенней элемент первоисточника данного мифологического образа. О связи собак с заупокойным культом в армянской мифологии мы более подробно остановимся в соответствующей главе, а пока отметим лишь то обстоятельство, что «у армян души усопших и их культ тесно связывался со звездами». Считалось, что каждый человек имел свою звезду, которая меркнет в случае опасности. Связь культа умерших со звездами у армян была такой тесной, что клятва этими небесными светилами приравнивалась по значимости к клятве могилой отца: выражение «Да будут свидетелями те большие и малые звезды!» вполне могло использоваться вместо «Да будет свидетельницей могила моего отца!»{73} С учетом того, что сам первопредок армян превратился в небесное созвездие, такая тесная связь является весьма показательной.

Рис. 1. Хайк вместе с собаками охотится на вепря.

Рельеф гробницы царей династии Аршакидов в Ахце

Как мы видим, армянская мифология дает нам наиболее полный вариант рассматриваемого нами мифа, в котором присутствует охотник-первопредок, отождествленный с созвездием Орион и обожествленный после смерти. Вместе с ним различные источники фиксируют такие его атрибуты, как пояс, двух собак и оружие, в качестве исходного варианта которого с достаточной степенью достоверности реконструируется палица, которая затем может заменяться на лук или копье. Все эти обстоятельства позволяют нам рассматривать миф о Хайке как своего рода эталон для сравнения с другими индоевропейскими мифами о небесном охотнике. Такая удивительная сохранность армянского мифа объясняется как достаточно бережным отношением средневековых летописцев к преданиям своего народа, не свойственное большинству их христианских собратьев в других странах, так и, возможно, весьма ранним выделением армян из индоевропейской общности, что могло способствовать сохранению архаичных представлений. Так, по мнению американских лингвистов Г. Трегера и X. Смита, армяне были вторым народом, отпочковавшимся от индоевропейского массива примерно в 2300 гг. до н. э. Как уже отмечалось выше, дата эта весьма близка к легендарному «периоду Хайка».

Следующим индоевропейским народом, где мы видим образ охотника с двумя собаками, являются германцы. Это Один-Вотан, верховный бог скандинавской мифологии. Хоть сохранность этого образа с интересующей нас точки зрения у германцев заметно хуже, чем у армян, однако и у него встречается целый набор существенных черт, уже знакомых нам по предыдущему изложению. Во-первых, это неоднократно отмечаемая скандинавскими сагами любвеобильность Одина, в которой он может легко соревноваться с греческим Зевсом. Хоть об Одине прямо не говорится как о прародителе германцев или хотя бы одних скандинавов, тем не менее есть целый ряд косвенных черт, указывающих на былое существование этого представления. Поскольку от Одина вели свой род не только скандинавские конунги, но и англосаксонские короли, можно предположить, что первоначально существовал миф о происхождении от этого бога всех германцев, который, по мере усиления королевской власти, трансформировался в миф о божественном происхождении одних только носителей верховной власти, призванный возвеличить правителей и выделить их из общей массы рядовых общинников. На существование первоначальной формы мифа достаточно прозрачно указывает такой эпитет Одина, как Альфедр, буквально «Всеотец». Хоть «Младшая Эдда» относит этот эпитет исключительно к богам, однако след первоначальных представлений проскальзывает в том, что там же данный бог оказывается отцом всех павших воинов: «Одина называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, — его приемные сыновья»{74}. Кроме того, в «Старшей Эдде» сохранился миф о происхождении трех основных сословий человеческого общества. Согласно «Песне о Риге», Хеймдалль, называемый здесь Ригом, по очереди посещает три дома с живущими там человеческими парами.

Риг им советы

умел преподать;

лег он потом

посредине постели,

с обеих сторон

улеглись хозяева.

Через девять месяцев женщины соответственно рожают детей: Трэда (букв, «раб»), Карла (букв, «мужчина») и Ярда (собственно титул высшего представителя родовой знати). Эти три ребенка становятся родоначальниками трех основных сословий скандинавского общества — рабов, свободных крестьян-бондов и военной аристократии. Здесь мы видим относительно позднюю трансформацию исходного сюжета о происхождении трехчленной структуры индоевропейского общества. Сам Хеймдалль, «светлейший из асов», является сыном Одина и, как его отец, тесно связан с мировым древом Иггдрасилем. Слух Хеймдалля, равно как и глаз Одина, спрятаны под корнями этого дерева. Эти, а также некоторые другие обстоятельства привели Р. Мейснера и некоторых других ученых к выводу, что первоначально под Ригом в указанной песне подразумевался не Хеймдалль, а сам Один. И хоть Риг здесь выступает не прародителем человечества в собственном смысле, а лишь создателем его социальной структуры, в сочетании с уже приведенными фактами есть все основания предположить, что первоначально Один мог почитаться как родоначальник всего племени и лишь позднее трансформировался в предка различных королевских родов и бога-покровителя воинов.

Во-вторых, Один в неприкосновенности сохранил другую важную черту небесного охотника — связь с собаками. Правда, это даже не собаки, а волки по имени Гери и Фреки — «жадный» и «прожорливый», — сопровождающие своего хозяина. О тесной связи и взаимозаменяемости образов собаки и волка в индоевропейской мифологии не раз говорили исследователи.

В-третьих, Один самым непосредственным образом связан с потусторонним миром и культом мертвых, о чем красноречиво говорит один из его эпитетов Отец Павших. Верховный бог скандинавской мифологии одновременно является и хозяином Вальгаллы — рая, куда могут попасть только храбрые воины. Оказавшиеся там избранные бесконечно пируют, сражаются и охотятся в небесных чертогах. Если Орион в греческой мифологии был ослеплен, но затем сумел вернуть свое зрение, то Один в скандинавской мифологии одноглаз, что также указывает на его принадлежность к потустороннему миру.

В-четвертых, Один весьма тесно связан с магией (само его имя, но мнению исследователей, указывает на возбуждение и поэтическое вдохновение, на шаманский экстаз), он знаток заклинаний и изобретатель рун. Поскольку известны рунические календари, то через эти наделенные сверхъестественной силой знаки Один оказывается связан и со временем. Кроме того, число возглавляемых им богов-асов составляет ровно двенадцать, что также вполне может соответствовать двенадцати месяцам годового цикла.

В-пятых, хоть как верховный бог Один уже не является охотником по преимуществу, отдельные элементы связи с этим занятием в его образе сохранились. По скандинавским мифам в последней эсхатологической битве Один сражается с волком Фенриром и гибнет в его пасти, а в поздних континентальных немецких легендах Вотан является предводителем Дикой охоты душ мертвых воинов. Наконец, именно наличие многочисленных черт исходного архетипа, очевидно, и побудило Саксона Грамматика сблизить скандинавского Одина и западнославянского Боя, объявив мифического персонажа другого народа сыном своего бывшего верховного бога.

Тем пс менее, несмотря на множество черт, роднящих Одина с уже рассмотренными персонажами, у него есть от них и одно существенное отличие: ни один германо-скандинавский источник не указывает на связь их верховного языческого бога с созвездием Орион. Это могло бы поставить под сомнение все перечисленные связи, если бы не одно обстоятельство: женой Одина была богиня Фригг, а скандинавы Пояс Ориона называли Веретеном Фригги{75}. С принятием христианства небесное веретено перешло к Марии, однако здесь хотелось бы обратить внимание на одну интересную параллель. В Греции Платон считал, что три мойры вращают мировое веретено и определяют тем судьбы людей, а согласно процитированному выше фрагменту Гесиода, мойры являются дочерьми Фемиды и Зевса и родными сестрами Ор. В Норвегии было поверье, что в посвященную Фригг пятницу нельзя было делать определенные вещи, чтобы не нанести вред ткачихам. В Нижней Саксонии с работой ткачих была непосредственно связана Фрау Хольда (буквально «Милостивая, Добрая»). В этой связи весьма показательно, что у континентальных германцев Дикая охота возглавлялась не только Вотаном, но и его женой Хольдой{76}. Как видим, различные представления с легкостью переходили с одного члена божественной пары на другого и наоборот. Еще одним косвенным доказательством связи Одина с созвездием Орион является его восьминогий конь Слейпнир. Как отмечают исследователи, образ восьминогого животного был заимствовано индоевропейцами у финно-угров{77}. В этой связи весьма показательно, что в фольклоре ербогаченских эвенков восьминогий конь принадлежит Манты-Дёромго. Этот герой, отождествляемый ими с созвездием Орион, описывается опять-таки как небесный охотник с тремя глазами во лбу, убивший на небе лося, которого эвенки видели в четырех звездах ковша Большой Медведицы{78}. К этому остается еще добавить, что на Слейпнире сын Одина ездит в царство мертвых, что дополнительно указывает на связь этого мифологического животного с шаманизмом, в котором колдун именно на коне посещает загробный мир, равно как и на связь с этим миром хозяина этого коня. В силу этого мы вправе предположить, что и Один был некогда связан с созвездием Орион и, таким образом, по праву может входить в круг родственных друг другу мифологических образов.

У других индоевропейских народов образ небесного охотника сохранился гораздо хуже. Поскольку греки представляли на небе в качестве созвездий Ориона, сражающегося с Тельцом, можно с известной долей осторожности предположить, что иранский образ Митры, убивающего быка, генетически восходит к этому же астральному сюжету. В пользу этого предположения говорит тот факт, что сама эта сцепа в святилище Митры в финикийском Сидоне окружена зодиакальными знаками (причем Скорпион изображен недалеко от ноги бога) и эта особенность присутствует как на гемме из Удины, так и на барельефе из германского Остербуркена, т. е. является не случайным, а устойчивым элементом тавроболии. Даже когда на изображении убийства быка Митрой в Большом цирке в Риме отсутствуют почти все знаки зодиака, один из них все-таки изображен. И это знак Скорпиона, что весьма показательно{79}. Весьма показательно, что в Римской империи (и, как полагают авторы немецкого «Словаря античности», так же и в Древнем Иране) Митра почитался в первую очередь как покровитель военных, что полностью совпадает с аналогичной функцией Ориона как в европейской, так и в китайской астрологии. Само же убийство быка, согласно митраистическим представлениям, является космогоническим актом, поскольку из крови быка произрастают растения, она увеличивает плодородие и жизненную силу. Правда, следует отметить, что мы не располагаем прямыми указаниями письменных источников о связи этого иранского бога с созвездием Орион. Впрочем, истоки культа Митры, распространившегося затем из Ирана на запад, весьма сложны и запутанны и, к сожалению, до сих пор пока недостаточно изучены исследователями. Поскольку сам Заратуштра был категорически против кровавых жертвоприношений, что объявлялось дурным делом, в древнейшей части Авесты Митра вообще не упоминается и появляется лишь в более поздних разделах, причем, весьма возможно, в слегка «откорректированном» с точки зрения зороастрийской религии виде. В посвященном ему Яште он устойчиво именуется «обладающим широкими пастбищами», а оружием бога оказывается палица:

В руке своей он держит

Булаву о ста шишках,

Ста острых гранях…{80}

В «Вендидате», как отмечает И. С. Брагинский, Митра называется божеством нив и пастбищ. Хоть в мифологии иранцев Митра не является их предком, однако специалисты отмечают, что первоначальной его ролью в религиозном сознании индоиранских племен было олицетворение как договора, так и основанной на нем человеческой общины: «Таким образом, видимо, древнейшее значение Митры можно определить как понятие общины (может быть, племени) и одухотворение, исходя из общих принципов индоевропейского мировоззрения, этого понятия»{81}. Вместе с Рашну и Сраошей Митра выступает судьей над душами мертвых на мосту Чинват{82}, что указывает на наличие у него черт владыки загробного мира. В пользу существования в иранской мифологии божества, соотносимого с греческим Орионом или армянским Хайком, говорят большая роль собаки в представлениях о загробном мире, которая будет рассмотрена нами в соответствующей главе, и значимая функция пояса — двух атрибутов, достаточно тесно связанных с образом небесного охотника.

В манихействе — синкретической религии, созданной в III в. н. э. иранским религиозным реформатором Мани на основе собственно древнеиранских верований, христианства, буддизма и гностических учений, — Митре отводится роль Живого Духа или творца. После того как Князь Тьмы предпринял наступление на царство Света и поглотил Первочеловека, Отец Света вызывает Живого Духа, или Михр-йазд (бог Митра). Митра смело устремился на демонов тьмы и из их шкур создал десять небес, из костей — горы, а из мяса и испражнений — земли. Результатом этой победы стало также устроение зодиака и планет: «Внутри зодиака он сковал тех демонов тьмы, которые были самыми ужасными, порочными и непокорными. <.. > Двенадцать созвездий и семь планет назначили правителями всего Смешанного Мира…» Однако эта победа еще не была окончательной, тьма еще продолжает удерживать элементы света, и, согласно манихейской эсхатологии, завершающую победу над пей одержит Третий Посланец, который также именуется Михр-йазд — «бог Митра»{83}. Кроме того, обращает на себя внимание и тот факт, что Живой Дух манихеев вызывает пятерых сыновей{84}, а это число также соотносилось с созвездием Орион в других традициях.

Кроме того, в Авесте упоминается лучник Тиштрийа, имя которого происходит от и.-е. tri-striios — «относящийся к созвездию из трех звезд», т. е. Пояса Ориона. Несмотря на это недвусмысленное указание, данный персонаж в иранской мифологии соотносится с Сириусом. В посвященном ему Яште рассказывается, как он, поочередно принимая облики юноши, быка и коня, одерживает победу над демоном засухи Апаошей, в результате чего начинается благотворный дождь. Поскольку приручение коня произошло относительно поздно, даже по сравнению приручения собаки, изображение Сириуса в виде коня в иранской мифологии следует считать достаточно поздним явлением. Следует также отметить определенный параллелизм в излиянии животворящей небесной влаги, в митраизме происходящей в результате убийства Митрой быка, а в зороастризме — в результате победы Типггрийи над демоном засухи, также, в частности, принимавшем обличие быка. Подобный параллелизм может говорить о развитии обоих сюжетов из единого первоисточника. Как уже отмечалось, убийство быков категорически отвергалось Заратуштрой и считалось им богопротивным делом. Интересно отметить, что лук Типггрийи считался орудием судьбы, что отдаленно роднит его с луком Хайка. Кроме того, в индийской мифологии также фигурирует божественный стрелок Тишья, имя которого восходит к тому же словосочетанию, что и Тиштрийя. Все это дает основание говорить, что образ божественного лучника, изначально связанного с созвездием Орион, восходит к индоиранской общности. Что же касается отклонений от рассмотренных выше индоевропейских параллелей, и в первую очередь замены Ориона на Сириус, то специалистами высказывались предположения о влиянии на иранский миф египетских или месопотамских представлений{85}. В древнеперсидском календаре, год в котором начинался со дня весеннего равноденствия, четвертый месяц, согласно реконструкции В. А. Лившица, был посвящен Тиштрийи, а седьмой — Митре{86}. Таким образом, и в Иране месяцы, посвященные двум этим мифологическим персонажам, отмечали примерно такой же временной промежуток, что в Греции, согласно Гесиоду, отмечало созвездие небесного охотника.

Культ Ориона, по всей видимости, присутствовал и у ираноязычных кочевников, населявших огромные просторы евразийских степей. На многих так называемых оленных камнях, относимых исследователями к скифской эпохе, в Монголии, Туве и на Алтае присутствует символ в виде трех косых параллельных линий, нанесенных всегда в верхней части лицевой стороны камня. Г. Н. Потанин первым связал данное изображение с расположением созвездия Орион, и этот вывод впоследствии поддержали многие отечественные и зарубежные ученые. Данный знак сохранился у многих кочевых народов Сибири и после окончания скифской эпохи. Д. Г. Савинов отметил его связь с тремя охранительными чертами, которые при проводах умерших проводят по земле тувинские шаманы, а В. Д. Кубарев указал как на три параллельных жгута из оленьей шерсти, вшитые в лобную часть одной из шаманских шапок, так и соотнес его с китайской триграммой: «Например, древние китайцы цянь (небо) обозначали также символом , состоящим из трех горизонтальных параллельных черт. А сам факт расположения знака триграммы в верхней части жертвенных стел и оленных камней еще больше подчеркивает связь этих памятников с культом Неба и Земли. Ведь вертикально установленный камень, по представлениям древних, являлся «космическим столпом» между Небом и Землей»{87}. Следует отметить и стелу из урочища Шом-Шум в Туве, которая хоть формально и не является оленным камнем, но, по мнению Д. Г. Савинова, имеет отношение к их раннему генезису{88}. Сама стела имеет фаллическую форму, разделена на три части, и в верхней из них мы видим три косые параллельные линии. На фаллическую природу оленных камней указывают и обнаруженные В. Д. Кубаревым при раскопках в святище на реке Юстад гальки определенной формы и каменные песты, символизирующие фаллос, находившиеся вокруг одного из оленных камней. Таким образом, мы видим, что символика трех параллельных линий связана как с идеей плодородия, так и с небом. Подводя итог современного осмысления данной группы памятников, В. Семенов пишет: «Очевидно, что оленные камни отражают способ статистического моделирования пространства и помещаются всегда в условном центре мифологического мира, вокруг которого разворачивается весь космический универсум. Этим определяется полисемантичность и полифункциональность оленного камня на всех содержательных уровнях. Он может рассматриваться как центр локуса, как мемориальный знак в связи с установкой у кургана или некрополя или в поминальных комплексах (в местах жертвоприношений в Монголии из оленных камней сложены стены, ограждающие священную территорию), как генетативный символ (первопредок) и, в последнюю очередь, как памятник изобразительного искусства… На оленном камне как воплощенной модели мира выделяется «верх», отмеченный тремя косыми линиями. Они наносятся на лицевой стороне камня, и их интерпретация чрезвычайно важна. Можно сказать, что три линии наряду с ожерельем и поясом являются важнейшими инсигниями с наибольшей семантической нагрузкой. Но если ожерелье и пояс позволяют видеть в оленном камне образ человека, то косые линии, нанесенные на месте лица, указывают на некую иную, не вполне человеческую природу скрывающегося в камне персонажа»{89}. Весьма интересно и совпадение данного знака на олениых камнях и китайской триграммы. Исследователи неоднократно отмечали факты заимствования китайцами отдельных индоевропейских мифологических сюжетов. В свете нашего исследования для нас особенно интересен тот факт, что китайцы являются единственным неиндоевропейским народом в Северной, Центральной и Восточной Азии, который представляет созвездие Большая Медведица в виде колесницы. С учетом того, что колесницы были индоевропейским изобретением, В. Евсюков и С. Комиссаров совершенно справедливо видят в этом факте результат заимствования жителями Поднебесной у своих северных индоевропейских соседей как самой колесницы, так и связанных с нею мифов{90}. Но если китайцы заимствовали от индоевропейцев название одного созвездия, они вполне могли заимствовать от них и символику, связанную с другим созвездием. В пользу данного направления заимствования говорит и тот факт, что самое знаменитое собрание триграмм для гадания «И цзин», больше известное во всем мире как «Книга перемен», на самом деле называется «Чжоу и», что можно перевести как «(Канон) перемен (эпохи) Чжоу». По одной из трех версий, авторство «Чжоу и» принадлежит Вэнь-вану — основателю династии Чжоу в Китае, правившему в XII–XI вв. до н. э.{91} Согласно самим древнекитайским источникам, племена чжоу вторглись в Поднебесную с запада из района современного Синьцзяна, причем основную их боевую силу составляли кошшца и колесницы. На основании целого комплекса источников современные исследователи видят в чжоусцах представителей белой европеоидной расы{92}. Таким образом, совпадение изображений на оленных камнях в зоне расселения скифских племен с триграммой из китайской «Книги перемен», создававшейся, как следует из самого ее названия, не без индоевропейского влияния, оказывается не случайностью, а результатом заимствования китайцами отдельных элементов духовной культуры пришедших с запада завоевателей. Сама же триграмма цянь в «Чжоу и» обозначала такие принципы, как творчество, крепость, небо, отец{93}. Тот факт, что символика Ориона впоследствии в Китае стала обозначать небо как таковое, косвенно подтверждает этимологическую связь этого созвездия с богом неба, сделанную на материале греческой мифологии.

Весьма интересен и Керпосовский идол, найденный на Украине. На нем изображен антропоморфный персонаж, вооруженный луком, булавой и несколькими топорами. «Под левой рукой, поперек стелы — сцена с участием человека и каких-то зверьков. <…> Положение зверьков, почти смыкающихся вместе и одинаковых по внешнему виду, фигура человека, устремленного за ними с каким-то оружием в руке, дают возможность предположить, что это сцена охоты с собаками, хотя объект охоты отсутствует на картине»{94}. Животное с широко расставленными рогами изображено под поясом на левой плоскости идола. На лицевой стороне персонажа под поясом высечены две лошади и фаллос, что явно не случайно — выше пояса на левой плоскости изображена сцена оплодотворения. Сзади прочерчены полосы-ребра и, вероятно, ель, которая, как предполагают специалисты, могла символизировать дерево жизни. В довершение всего персонаж украшен хвостом. Описавшая идол Л. П. Крылова следующим образом интерпретирует его: «Изображение на стеле человека-охотника с хвостом, мужчины с хвостом в сцене оплодотворения, наличие хвоста на задней плоскости изваяния показывает, что данная стела принадлежала к атрибутам шаманства и являлась идолом, изображающим всесильного духа в образе шамана. Подтверждением такого определения изваяния является трехчленное деление геометрических орнаментов на торцевых сторонах стелы…»{95} Отметим, что с таким же успехом идол мог изображать и бога-первопредка. Хоть на нем нет указаний, что он олицетворяет именно созвездие Орион, тем не менее на стеле достаточно много элементов, связанных с этим персонажем, таких как палица, фаллос, охота с собаками, сцена оплодотворения. Благодаря тому что прогресс не стоял на месте, у персонажа на стеле появляются новые атрибуты — топоры, конь, ель и, возможно, приспособления для литья, — указывающие на наступление бронзового века и одомашнивание лошади, однако они принципиально не меняют предыдущего круга идей, а только расширяют его. Даже если на Керпосовском идоле и изображен не бог — олицетворение созвездия Орион, он наглядно показывает распространенность связанных с небесным охотником идей, которые перешли на какое-то другое божество. Данная стела связывается с древнеямной археологической культурой, существовавшей в Каспийско-Черноморских степях в III тысячелетии до н. э. В носителях этой культуры видели то предков тохар, то протоиранцев, то протоариев.

Хоть в Древней Индии очертания созвездий были другие, нежели в античной Греции, но и там созвездие Орион связывалось с темой охоты. Появление сюжета охоты среди звезд индийцы объясняли с помощью мифа о жертвоприношении Дакши. Согласно ему на это жертвоприношение были созваны все боги, кроме Рудры — дикого и яростного бога-охотника, жившего в северных горах, в котором воплощались все разрушительные силы и самые грозные, устрашающие свойства богов. Узнав, что он был обойден приглашением, бог-охотник разъярился и набросился на остальных богов, нанося им различные увечья. Кроме того, он сорвал и само жертвоприношение: «Рудра пронзил жертву стрелою, и опа, превратившись в антилопу, устремилась в небо. Там она стала созвездием Мригаширша («голова антилопы»). И поныне можно видеть на ночном небе в созвездии Мригаширша голову пронзенной стрелой антилопы, а в созвездии Ардра — дикого охотника, который гонится за нею»{96}. Остается добавить, что созвездие Мригаширша состоит из трех звезд, частично соответствующих греческому созвездию Орион, а в созвездие Ардра входит а созвездия Орион. Кроме того, согласно другому варианту этого астрального мифа, боги сами призвали Рудру, чтобы он покарал бога Праджапати за стремление к кровосмесительной связи. Согласно ему Праджапати воспылал страстью к собственной дочери Ушас, которая, пытаясь спастись, обернулась ланью-самкой, но Праджапати обернулся самцом. Увидевший это Рудра пришел в ярость и хотел уже поразить кровосмесителя, но тот обещал ему власть над зверями, и в результате одним из эпитетов Рудры стал Пашупати — Владыка зверей. Более раннее изложение данной версии встречается нам в «Ригведе» (далее — РВ), где Рудра все-таки поражает виновника инцеста:

Стрелок дерзко пустил стрелу в него.

Бог(-Небо) вложил (свой) пыл в собственную дочь.

(РВ I, 71, 5){97}

Как отмечают исследователи, этот сюжет уже в ведийские времена передавался в астральном плане, причем Праджапати отождествлялся с созвездие Мригаширша, Ушас — с созвездием Рохини (Телец), Рудра — с созвездием Ардра{98}. Далее мы увидим, что, согласно одному из мифов, от этого кровосмесительного союза Праджапати с собственной дочерью на свет появился ребенок, наречение имени которому стало мифологическим прецендентом для наречения имени каждому рождающемуся ребенку. Показательно, что индийский миф связывает созвездие Орион с жертвоприношением, что косвенно подтверждает астральный характер сцены убийством Митрой быка в иранской традиции.

Авторы гимнов почтительно именуют его «Рудра, Асура великого неба» (РВ II, 1,6), подчеркивая, что

От владыки этого огромного мира,

От Рудры никогда ведь не отдаляется асурская сила!

(РВ II, 33,9)

и так говорят о своем намерении:

Этими хвалебными песнями отца мироздания

Рудру днем я хочу усилить, Рудру — ночью!

Могучего, высокого, нестареющего,

очень благожелательного

Мы хотим призвать, как следует,

вдохновленные поэтом.

(РВ VI, 49,10)

Того славь, у кого прекрасные стрелы, прекрасный лук,

Кто повелевает любым целебным средством!

Приноси жерты Рудре для великого благожелательства!

(PB V, 42,11)

или пытаются славословиями снискать милость грозного бога:

Эти хвалебные песни принесите Рудре

С натянутым луком, с быстрой стрелой,

богу Самовластному, неодолимому, (но всех) одолевающему,

Устроителю (обряда), (стрелку) с острым оружием!

Да услышит он нас!

Ведь благодаря (своему) жилью он наблюдает

За земным родом, благодаря высшей власти —

за небесным.

Благожелательный к благожелательному

нашему дому подходи!

Не поражай болезнью наших потомков!

(РВ VII, 46,1–2)

Весьма интересен и такой пассаж авторов гимнов:

Мы не хотим тебя прогневать, о Рудра,

ни поклонениями,

Ни плохой похвалой, о бык, ни совместным призывом

(других богов!)

(РВ II, 33,4)

Из этого отрывка следует, что еще в ведийские времена Рудру призывать следовало отдельно от других богов индийского пантеона. Как отмечают комментаторы, и жертвы ему приносились в другом месте, чем другим богам, а именно в северной стороне, а не в восточной. С учетом того, что и жил он одиноко на севере, отдельно от других богов, и не был приглашен на жертвоприношение Дакши, на которое собрались все остальные боги, все эти черты указывают на определенную выделенность Рудры из индийского пантеона, на то, что он в определенной степени чужд остальным ведийским богам. Такое положение типологически сопоставимо с положением Ориона вне олимпийского пантеона и может объясняться весьма ранним происхождением данных мифологических образов, оттесненных с последующим развитием мифологических представлений на второй или даже третий план и действительно являющихся уже в определенной степени чуждыми для последующих новых и более «культурных» поколений небожителей.

Хоть традиционно Рудра изображался в образе лучника, по в одном из гимнов он описывается вооруженным палицей-ваджрей, обычным оружием Индры: «Самый сильный из сильных, о ты, с ваджрей в руке» (РВ II, 33,3). Следует отмстить, что Рудра в индийской мифологии не только неистовствовал и приносил смерть, но и отвращал ее, продлевая жизнь. Грозный убийца, он мог быть и подателем целебных трав, о получении которых просил его поэт:

С помощью данных тобою самых целебных лекарств,

о Рудра,

Я хочу прожить сто зим!

(РВ II, 33,2)

Хоть он и не считался непосредственно родоначальником индийских ариев, именно к нему они обращались с просьбами: «Мы хотим возрождаться, о Рудра, через потомство!» (РВ II, 33,1) или «Не повреди нас в продолжении рода!» (РВ VII, 46, 3).

Хоть Рудра и не являлся прародителем человечества, эта черта присутствует у Праджапати, еще одного персонажа, фигурирующего в связанном с созвездием Орион варианте индийского астрального мифа. Уже само его имя буквально означает «господин потомства», и именно за этим к нему обращается ведийский риши: «Да породит нам потомство Праджапати!» (РВ X, 85,43). В гимне на удачное зачатие его просят: «Пусть вольет (семя) Праджапати!» (РВ X, 184,1), и, что показательно, он оказывается единственным богом, который охватывает все живые существа:

О Праджапати! Никто, кроме тебя,

Не охватил все эти существа.

(РВ Х, 121,10)

Показательно, что этот последний гимн посвящен неизвестному богу-творцу, отличному от известного пантеона ведийских богов. Некоторые исследователи считают, что данный неизвестный бог лишь впоследствии был отождествлен с Праджапати, олицетворением которого индийские арии считали часть звезд созвездия Орион, но, даже если это и так, данное отождествление весьма показательно. Сам гимн построен в виде серии вопросов, описывающих могущество этого демиурга:

Вначале он возник как золотой зародыш.

Родившись, он стал господином творения.

Он поддержал землю и это небо.

Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?

Кто дает жизнь, дает силу, чей приказ

Все признают, чей (приказ признают) боги,

Чье отражение — бессмертие, чье — смерть —

Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?

Кто благодаря (своему) могуществу стал единственным

царем

Мира живых, (того,) что дышит и моргает,

Кто правит его двуногими и четверногими —

Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?

<…>

Кем грозно небо, кем тверда земля,

Кем установлено солнце, кем — небосвод,

Кто в воздухе измеряет пространство —

Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?

<…>

Когда же пришли высокие воды,

Вбирая в себя все как зародыш, порождая Агни,

Он возник из этого как единая жизненная сила богов —

Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?

(РВ Х, 121,1–3,5,7)

Как видно из этого текста, неизвестный космический демиург стал «господином творения», что перекликается со значением имени Праджапати как «господина потомства» и, олицетворяя «единую жизненную силу богов», дает жизнь всему живому. Благодаря этому он является не только «единственным богом над богами» (РВ X, 121,8), но и повелителем всех живых существ на Земле, двуногих и четвероногих, отражениями которого оказывается не только бессмертие, но и смерть. В космической своей ипостаси он установил небо и солнце, измерил пространство в воздухе и укрепил землю.

Хоть некоторые исследователи и считают, что имя Праджапати было добавлено в этот гимн впоследствии, тем не менее в индийской мифологии отчетливо прослеживается направление, считающее именно этого бога творцом вселенной и остальных богов. Наиболее ярко проявилось это в «Маханараяна упанишаде», где о нем сказано следующее:

«1. В безбрежных водах, в середине мира, на спине небосвода, огромней огромного,

2. Пронизывая блеском светила, Праджапати движется в зародыше.

3. Он — (тот), в котором все соединяется и разъединяется, в котором утверждены все боги;

4. Это и бывшее, это и будущее, это — в неуничтожимом, высшем, в небесах.

5. Им покрыто пространство, и небо, и земля; благодаря ему греет солнце (своим) жаром и сиянием;

6. Поэты вплетают его в океан; это — в неуничтожимом, высшем, в творениях.

7. От него рождено рожденное в мире, и с помощью воды рассеяны по земле живые существа.

8. Растениями он проник в людей и скот, в движущиеся и неподвижные существа.

9. Нет ничего выше, (ничего) меньше его — (того), который выше высокого, огромней огромного.

10. Единый, непроявленyый, бесконечный (в своем) образе, всеобщий, древний, по ту сторону мрака.

11. Его зовут должным, его (зовут) истинным, его (зовут) высшим Брахманом поэтов,

12. Подношением, благочестивым деянием, многообразно рожденным и рождающимся; он держит все, (он) — средоточие мира. <…>

17. (Он повелел): «Да идут своей чередой половины месяца, месяцы, времена года, годы!»

18. Он доит воды из обоих: воздушного пространства и неба.

19. Ни сверху, ни поперек, ни в середине никто не охватил его,

20. Никто не властвует над ним, имя его — «великая слава»{99}.

Как видим, в представлении автора этой упанишады Праджапати находится «в середине мира, на спине небосвода», покрывая своим величием небо и землю, он повелевает временем, олицетворяя собой и бывшее, и будущее, тот, «в котором все соединяется и разъединяется». Своим блеском он пронизывает светила, благодаря ему греет солнце, в нем утверждены все боги, и от него рождено рожденное в мире. В связи с рассмотренной связью Ориона с растительностью в мифах других народов представляет интерес утверждение данного текста, что растениями Праджапати проник в людей и скот, во все существа. Он — «великая слава», «средоточие мира», «всеобщий, древний, по ту сторону мрака». Другие упанишады также называют Праджапати отцом богов и асуров — старшего поколения богов (Чх. уп. 1, 1,2,1; Бр. уп. 1,1,3,1), а также и людей: «Три вида сыновей Праджапати жили со (своим) отцом Праджапати как изучающие священное знание — боги, люди и асуры»{100}. Оплодотворяющая и порождающая сущность Праджапати, отмеченная еще в ведах, находит свое отражение и в упанишадах: «Поистине сущность этих существ — земля, (сущность) земли — вода, воды — растения, растений — цветы, цветов — плоды, плодов — человек, человека — семя. И Праджапати подумал: «Что же, я создам для него основание» — и сотворил женщину. Сотворив ее, он соединился с ней. Поэтому следует соединяться с женщиной. Он протянул от себя этот выступающий вперед давильный камень. Им он оплодотворил ее»{101}. «Шатапатха-брахмана» добавляет одну весьма интересную подробность: от упоминавшейся выше кровосмесительной связи Праджапати со своей дочерью Ушас родился мальчик. Поскольку он плакал, то Праджапати, для освобождения его от зла, дал ему имя{102}. Соответственно, и люди, нарекая имена своим детям, воспроизводят в этом ритуале первое действие подобного рода, произведенное этим богом. Но сотворение людей — это лишь одно из проявлений общей творческой силы бога. «Майтри упапишада» рисует его как космического первобога: «Это и есть грубейший образ (Праджапати) — образ миров. Небо — его голова, пуп — воздушное пространство, земля — ноги, солнце — глаз…»{103} Поэтому становится понятно, почему в других произведениях именно он является творцом Вселенной. «Прашна упапишада» начинается со следующего поучения мудреца Пиппалады: «Поистине Праджапати желал потомства. Он предался подвижничеству. Предавшись подвижничеству, он сотворил пару — вещество и дыхание, (решив:) «Они создадут для меня многочисленное потомство». Поистине солнце — дыхание, вещество — луна. Поистине вещество — это все, что имеет образ и не имеет образа. Поэтому образ и есть вещество. Далее, восходя, солнце движется к восточной стороне, и таким образом оно погружает в лучи жизненное дыхания востока. Когда оно освещает южную, западную, северную, нижнюю, верхнюю промежуточную стороны — все (это), — таким образом оно погружает в лучи все жизненные дыхания»{104}. Чтобы понять последнее утверждение, следует иметь в виду, что в оригинале стоит слово прана, которое обозначает не просто дыхание, а жизненную энергию вообще. Таким образом, если перевести древние понятия на современный язык, Праджапати оказывается создателем вещества и энергии. Эта же идея, но уже с акцентом на священное знание, дважды развивается в «Чхандогья упанишаде»: «Праджапати согрел миры. Из них, согретых, он извлек (их) сущности: огонь из земли, ветер — из воздушного пространства, солнце — из неба. Он согрел эти три божества. Из них, согретых, он извлек (их) сущности: из огня — ричи, из ветра — яджусы, саманы — из солнца»{105}. Три элемента, которые этот бог извлек из природных стихий, являются тремя ведами — высшим духовным знанием для индийских ариев. Поэтому неудивительно, что в упанишадах Праджапати оказывается тесно связан со священным знанием. В той же «Чхандогья упанишаде» рассказывается, как представители богов и асуров учились у Праджапати, чтобы постичь высшую реальность (VIII, 7—12). Кроме того, при повествовании о происхождении тайного знания отмечается, что

Брахман сказал его Праджапати, а последний — Ману, прародителю человечества (Там же, III, 11). Помимо этого, Праджапати неоднократно отождествляется со временем, в частности с годом (Майтри уп. VI,15; Прашна уп. I, 9; Бр. уп., раздел Мадху, I, 5, 14), и с сердцем как самым главным человеческим органом: «Сердце — это Праджапати, это Брахман, это все»{106}. Наконец, «Чхандогья упанишада» провозглашает Праджапати отцом жизненных сил в человеке (V, 1,7), а «Майтри упанишада» поясняет это утверждение: «Поистине вначале Праджапати был одним. Один он не радовался. Поразмыслив о себе, он сотворил многих существ. Он увидел, что они непробужденные, безжизненные, словно камень, и стоят, словно дерево. Он не радовался. Он подумал: Чтобы пробудить их, я проникну в (них). — Уподобившись ветру, он проник в (них). Один он не мог (пробудить их). Он разделился на пять частей: дыхание (в легких), дыхание, идущее вниз, общее дыхание, дыхание, идущее вверх, общее дыхание»{107}. Как видим, в данной упанишаде излагается общий космогонический миф о сотворении Вселенной, но применительно уже к живым существам и, в частности, к человеку. Пять дыханий, упоминаемых в тексте, — это пять пран, циркулирующих, согласно индийским представлениям, как в теле каждого человека, так и во Вселенной. Таким образом, мы видим, что отождествляемый с частью созвездия Орион Праджапати оказывается в индийской традиции богом-творцом не только Вселенной и человека, но и пронизывающих их невидимых энергий, а порождение им потомства может описываться как в виде утонченных философско-мифологических тем, так и в виде описания физиологического акта зачатия. В брахманах и эпосе Праджапати также выступает как главный бог и отец богов, единственный, кто существовал вначале, установитель жертвоприношений, а его именем несколько позже стали называть праотцов человеческого рода и одну из восьми узаконенных форм брака{108}.

Возвращаясь к образу Рудры и его последующей эволюции, следует отметить, что одним из эпитетов Рудры был Шива («благой», «приносящий счастье»), однако впоследствии эпитеты как бы поменялись местами: Шива стал одним из трех главных богов в индуизме, а Рудра стало его эпитетом. Образ Шивы, вобравший в себя как индоарийские, так и неиндоевропейские элементы, чрезвычайно сложен, однако не подлежит сомнению тот большой вклад, внесенный в его сложением образом бога-охотника Рудры. В свете рассмотренного выше астрального мифа, связанного с Рудрой, весьма показательна одна пураническая легенда, согласно которой враждебные Шиве аскеты наслали на него змею и антилопу, но Шива надел змею на шею как ожерелье, а антилопу навечно зажал в своей руке{109}. Как видим, оба божества оказываются неразрывно связанными с образом антилопы, состоявшим из трех звезд в созвездии Орион согласно древнеиндийской астрономии. Интересно отметить, что приверженцы секты пашупата, возникшей на юге Индии около 200 г. н. э. и названной так в честь Пашупати, ставшего одним из имен Шивы, стремившиеся даже внешне уподобиться своему божеству, ходили полуголые, со спутанными волосами и носили с собой палицы{110}. Возможно, это указывает на то, что и в Индии первоначальным оружием небесного охотника был не лук, а палица. Впоследствии и «Хвалебная песнь величию Шивы» называет одним из оружия этого бога «палицу со знаком мертвой головы»{111}. Хоть Шива также не считается родоначальником индийцев, в его образе отчетливо заметны мотивы плодородия, а одним из основных символов его культа является лингам — изображение мужского члена. Его космогоническое значение следует из мифа об определении верховенства в индуистской троице верховных богов. Когда Вишну и Брахма, остальные два члена этой божественной триады, заспорили о том, кого из них следует почитать творцом Вселенной, перед ними внезапно возник пылающий фаллос необозримой величины. Стремясь отыскать его начало и конец, Брахма обернулся гусем, а Вишну — кабаном. Гусь взлетел в небо, кабан опустился под землю, но оба верховных божества так и не смогли определить пределы этого явления, после чего они единодушно признали Шиву, воплотившегося в фаллосе, величайшим из богов. Для своих последователей он был важнейший из богов и носил у них эпитеты Махадева («великий бог»), Бхава («сущее»), Вишвантха («владыка всего»), Панчанана («пятиликий») и многие другие. Как «великий аскет» Махайогин, Шива был тесно связан с мистическим учением йоги, верховным наставником которой он являлся. В посвященном ему «Шива-пуране» этот бог характеризуется так: «Шива — это Чистое Существование, бессмертный Божественный Принцип. Шива — это Чистое Сознание, Безусловное, Трансцендентное. Шива — это бог Разума, Господь Йоги, Владыка Трех Миров и Победитель Смерти. Шакти (супруга-эманация творческой энергии этого божества. — М. С.) Шивы создала всю Вселенную»{112}. Как следует из одного гимна, с мистическими опытами аскетов в ведийский период был связан уже и Рудра, поскольку в свой трансцендентный полет отшельник отправился после того, «когда косматый (аскет. — М. С.) из сосуда с ядом пил вместе с Рудрой» (РВ X, 136,7). Судя по всему, под ядом здесь понимается какой-то галлюциногенный напиток, выпив который аскеты, «подпоясавшись ветром», отправляются в свой полет по различным мирам. Есть все основания считать уже знакомый нам знак из трех горизонтальных линий, изображающихся на некоторых изображениях Шивы и служащих одним из отличительных знаков его поклонников, наследием Рудры, восходящим еще к эпохе индоевропейской общности. Имеются и другие доказательства чрезвычайно тесной связи числа «три» с образом Шивы: символом этого бога является, помимо лингама, еще и трезубец, а мифы повествуют о третьем глазе Шивы, расположенном посредине лба, в честь чего он также назывался Трилочана («трехглазый»){113}. Весьма показательно, что в эпоху индуизма фиксируется связь между Шивой и созвездием Плеяды, тесно связанным с созвездием Орион в греческой мифологии. Согласно данному мифу, асура Тарака подвижничеством добился того, что его никто не мог убить, кроме семидневного младенца, сына Шивы. Пользуясь своей неуязвимостью, Тарака победил Индру и других богов индийского пантеона. Чтобы положить конец его власти, Шива женился на Уме. При зачатии семя Шивы упало в огонь, но бог огня Агни не смог удержать его и бросил в Гангу, которая отнесла семя на гору Химават, где родившегося младенца воспитали шесть жен мудрецов Криттики — олицетворение созвездия Плеяды. Новорожденный сын Шивы получил имя Сканда (букв. «Излитый», согласно другому толкованию — «Прыгающий»), а в честь своих приемных матерей был также назван Карттикея. Возглавив войско богов, Сканда убил Тараку и многих других асуров, за что стал почитаться в качестве бога войны, дублируя в этом качестве прежнего верховного бога индийского пантеона Индру. Изображался он обычно в виде юноши верхом на павлине со своими постоянными атрибутами — луком, копьем и знаменем с изображением петуха. На юге Индии он также почитался и под именем Субрахмапья («Расположенный и к брахманам»){114}. Согласно другой версии мифа, Сканда был сыном бога огня Агни и Свахи, дочери уже упоминавшегося выше Дак-ши. Поскольку Агни воспылал страстью к женам семи мудрецов, Сваха, поочередно принимая облик каждой из них, шестикратно сходилась с богом огня и собирала его семя в золотой сосуд. Только облик Арундхати, жены седьмого мудреца Васиштхи, Свахе не удалось принять в силу ее особой преданности мужу. В результате в данном варианте мифа Сканда рождается шестиголовым, с двенадцатью руками и ногами. Жены мудрецов также вскармливают новорожденного бога и затем, взойдя на небо, превращаются в шесть звезд созвездия Плеяды. Вслед за ними на небо восходят и их мужья-мудрецы, превращаясь в созвездие Большая Медведица. Рядом с ним в небе мерцает маленькая звездочка Алькор, олицетворяющая собой Арундхати, которая так и осталась неразлучной со своим любимым мужем.

Данный миф для нас интересен еще и тем, что в древнеиндийской астрономии были выделены созвездия на или около эклиптики для обозначения пути Солнца и Луны, так называемая система накшатров. Всего накшатр насчитывалось двадцать семь или двадцать восемь, однако при их перечислении брахманы постоянно ставили на первое место именно Криттику — созвездие Плеяды. По мнению исследователей, эта особенность весьма архаична и указывает на то, что некогда индийский календарь начинался годом, в котором Плеяды совпадали с весенним равноденствием, а это было, согласно расчетам астрономов, около 2500 г. до н. э{115}. М. Н. Боголюбов обратил внимание на то, что не только в индийском, но и в иранском зодиаке, использующем систему 27 небесных стоянок, отсчет ведется именно от Плеяд. Поскольку первой в подобных списках упоминается стоянка, располагающаяся в районе точки весеннего равноденствия, исследователь констатирует: «Из этого следует, что обе системы (индийская и иранская. — М. С.) сложились в период, когда точка весеннего равноденствия находилась вблизи Плеяд, т. е. в пределах III–II тысячелетий до н. э.»{116}. Бросается в глаза близость этой даты как с «эрой Хайка», ставшей точкой отсчета для древнеармянского календаря, так и с современными оценками лингвистов времени распада индоевропейской общности и началом выделения из нес протоармян и индоиранцев. Так, говоря о протоиндоевропейском языке, И. М. Дьяконов отмечал, «что разделение его на отдельные ветви происходило в основном в течение III тыс. до н. э.; при этом предполагается, что общеиндоиранский язык выделился относительно рано»{117}. Еще более категоричен В. И. Абаев: «Ясно, что арийский период, т. е. период до распада арийской общности, надо отодвинуть на ряд столетий вглубь и относить к III тыс. до н. э.»{118}. Завершая тему Криттики-Плеяд в древнеиндийской астрономии, следует отметить, что в их честь получила название не только лунная стояпка-накшатра, но также и один из двенадцати месяцев солнечного года. Он получил имя Карттика и, включая в себя два накшатра Криттика и Рохини, соответствовал второй половине октября и первой половине ноября. Согласно тексту «Вишну-дхарме», приводимому Биру ни, солнце в этот месяц носило имя Дхарти, что означало «Оказывающее людям добро и управляющее ими». Но еще более интересен следующий месяц Маргаширша, включающий в себя накшатры Мригаширша и Арда, т. е. в совокупности почти все созвездие Орион, и соответствующий ноябрю — декабрю. Солнце в этом месяце носило имя Митры, что означало «Любимое миром»{119}. Хоть в данном случае речь идет об индийском боге Митре, не следует забывать, что вместе с иранским одноименным божеством он восходил к единому индоиранскому прообразу. Таким образом, данные «Вишну-дхармы» свидетельствуют в пользу высказанного выше предположения об отождествлении иранского Митры с рассматриваемым нами созвездием. Кроме того, необходимо упомянуть еще об одной параллели между древнеиндийской и древнеармянской астрономией. Как отмечает А. И. Володарский, в ведийскую эпоху в Индии существовало несколько календарей, в том числе гражданский год Савана продолжительностью 360 дней. Для согласования его с солнечным годом к каждому четвертому году Савана добавлялся 21 день, в результате чего весь этот четырехлетний период составлял 1461 день{120}. Однако это количество дней в точности совпадало с количеством лет как в армянском «периоде Хайка», так и в древнеегипетском Годе Бытия. Создается впечатление, что с помощью восходящих к единому источнику знаний армяне и индийские арии, каждые по-своему, отметили в своих календарях время своего выделения из индоевропейской общности и начало своего бытия как самостоятельных племен.

Для завершения картины отметим, что образ двух собак, связанных с загробным миром, также имеется в индийской мифологии, но там они сопровождают не Рудру или Шиву, а Яму, брата Ману, родоначальника индийских ариев.

Обратившись к кельтской мифологии, мы видим там Арауна, короля Аннувна, потустороннего, иного мира данной мифологической традиции. В его описании мы видим две уже знакомые нам черты — связь с охотой и собаками: «В «Сказании о Пуихле, короле Диведа» Араун появляется в облике охотника на огромном белом коне со сворой белых псов с красными ушами — псов из ада, встречающихся в ирландском, валлийском, шотландском и британском фольклоре»{121}. Белый цвет коня и собак объясняется их принадлежностью к потустороннему миру. Известно кельтской традиции и животное, на которое, очевидно, первоначально велась охота, которое также было белого цвета. Оно стало причиной для знаменитой «Битвы деревьев», «или, как говорят другие, Битвы Ахрен, случившейся из-за белой косули с детенышем, а явились они из Аннувна (Подземного Царства), и принес их Аматаон ап Дон. Поэтому бились Аматаон ап Дон и Араун, король Аннувна»{122}. Интересно, что даже само имя кельтского Арауна созвучно имени греческого Ориона. Что касается королевского сана и изображения в виде всадника, то, очевидно, это более поздние напластования на исходный образ. Кроме того, в более поздних рыцарских романах артуровского цикла, впитавших в себя часть кельтского наследия, упоминается в качестве отца рыцаря Ивэйна некий Уриен, король земли Горр, «страны, откуда никто не возвращается», т. е. страны смерти, которая отождествляется исследователями с островом Авалон кельтской традиции{123}. Как видим, данное имя оказывается еще ближе к имени греческого Ориона, особенно если учесть существование традиции его написания через

у. Упоминания о нем фрагментарны, но и из них мы узнаем, что первоначально он оказался в числе королей, не признавших верховной власти Артура, однако вскоре примирился с ним и даже получил в жены сестру Артура: «А третья сестра — Фея Моргана — была отдана на воспитание в обитель, и там обучилась она столь многому, что ей стали ведомы все тайны черной магии. Потом она обвенчалась с королем земли Горр Уриеном, отцом сэра Ивэйна Белорукого»{124}. Как отмечают исследователи, прототипом зловещей феи Морганы была ирландская богиня войны и смерти Морриган. Хоть больше всего Моргана известна своими попытками погубить собственного брата Артура, в романе Т. Мэлори встречается упоминание о том, что она хотела убить своего мужа. Когда Артур, Уриен и король Акколон Гальский, ставший любовником Морганы, втроем охотились на оленя, волшебница своими чарами перенесла мужа домой, а относительно брата и любовника подстроила так, что те, не узнав друг друга, вступили в смертельный поединок. Надеясь, что Акколон убьет Артура, колдунья решила собственноручно убить собственного мужа: «Тем временем Фея Моргана полагала, что король Артур убит. И вот видит она однажды, что король Уриен лежит и спит на своем ложе, позвала она девицу из своих доверенных и приближенных и говорит:

— Ступай принеси мне меч господина, ибо не было еще удобнее мгновения, чтобы зарубить его»{125}. Убийство не состоялось лишь потому, что девицы предупредила сэра Ивэйна и тот, буквально схватив мать за руку в момент готового свершиться преступления, не позволил ей убить своего отца. Как видим, что даже на столь сниженном уровне, каким является третьестепенный персонаж рыцарского романа, Орион в кельтской традиции сохранил целый ряд своих характерных черт: связь с потусторонним миром, охотой и мотив вражды к нему женского персонажа. Остается добавить, что ирландцам созвездие Орион было известно как Caomai — «вооруженный король»{126}.

О том, как изначально мог выглядеть этот кельтский аналог Ориона, нам дает представления огромный геоглиф (высеченная на склоне холма фигура) «Гигант Серп Эббас» в Южной Британии, создание которого специалисты относят к римскому времени. Здесь мы видим обнаженную мужскую фигуру с эрегированным членом, сжимающую в правой руке дубину. Хоть мы и не можем однозначно утверждать, что здесь изображено кельтское олицетворение созвездия Орион, обращает на себя внимание то, что фигура вписана в пятиугольник. Эту необычную деталь можно соотнести с индийским Садашивой — космической ипостасью Шивы, управляющего пятью первоэлементами и, соответственно, изображавшегося пятиглавым. В следующей главе мы увидим, что и на Руси подчас выделяли именно пять звезд в созвездии Орион. Между кельтской и индийской традициями есть еще одна интересная параллель. Если в Индии Рудра мог как убить, так и исцелить человека, то аналогичную амбивалентность ирландцы приписывали палице бога Дагды: при ударе одним концом она убивала сразу девять человек, однако удар другим концом возвращал их к жизни. Сам Дагда (буквально «хороший, добрый бог») был богом в первую очередь друидической мудрости и в этом качестве носил имя Руад Совершенного Знания. Интересно отметить, что другим его именем было Эохаид отец всех, что может быть возведено к образу бога неба — прародителя человечества и что, в свою очередь, перекликается с сообщением Цезаря: «Галлы все считают себя потомками (отца) Дита и говорят, что таково учение друидов. По этой причине они исчисляют и определяют время не по дням, а по ночам: день рождения, начало месяца и года они исчисляют так, что сперва идет ночь, за ней день»{127}. Из этого упоминания с очевидностью следует, что первопредок галлов Дит был явно ночным божеством. Как отечественные, так и зарубежные исследователи сближают кельтского Дагду со скандинавским Одином. Интересно и то, что кельтские мифы локализуют местопребывание этого бога на севере: «В Глен Этин, что на севере, было жилище Дагды»{128}. С этой частью света Дагду, как бога друидов, связывает и происхождение языческой мудрости: «Туата Де Данан (Люди Богини Дана, к которым принадлежал и рассматриваемый нами бог. — М. С.) жили на Островах на Севере Мира, обучая науке, магии, друидизму, мудрости и искусству»{129}. В своей северной локализации Дагда также вполне сопоставим с индийским Рудрой-Шивой. Кроме того, имея трех дочерей, олицетворявших различные стороны его мудрости, бог друидов был одновременно связан и с символикой числа «три»: «Бригита — поэтесса, то есть дочь Дагды. Именно этой Бригите, которая является женщиной-поэтом или женщиной мудрости, поклоняются поэты, потому что ее покровительство было великим и славным. По этой причине называют таким же именем богиню поэтов, сестрами которой были Бригита, женщина медицины, и Бригита, женщина кузнечного ремесла. Эти богини — три дочери Дагды»{130}.

В других мифологических текстах резиденцией Дагды является «Гостиница Войны», как называли курган Ньюгранж{131}. Этот знаменитый ирландский неолитический могильник расположен примерно в 50 км к северо-западу от Дублина и, как установили археологи, был закончен около 3300 г. до н. э. Для его сооружения было использовано около 200 тысяч тонн камня, но гораздо более его внушительных внешних размеров поражает то, что могильник являлся еще и астрономическими часами: во время зимнего солнцестояния лучи восходящего солнца падают через «слуховое окно» в коридор и озаряют заднюю степу погребальной камеры{132}. Понятно, что данный могильник был построен еще до прихода индоевропейцев в Ирландию, однако то, что новые пришельцы, которые могли знать о его необычных свойствах, связали его с Дагдой, судя по всему, не является простой случайностью. Кельтские мифы изображают его как властелина времени. В саге о «Сватовстве к Этайн» рассказывается о том, как Дагда соблазнил Боапд, жену Элкмара. Чтобы муж ничего не заподозрил, Дагда отослал его с поручением, выполнив которое Элкмор рассчитывал вернуться домой до заката. Однако силой своего могущества бог приостановил движение солнца, и этот день на самом деле длился девять месяцев, во время которых Боапд успела не только зачать, по и родить сына от Дагды. В результате на свет появился Мак Ок (Энгус), который, как отмечают исследователи, олицетворял собой время, а Дагда, в сопоставлении с ним, являлся властелином вечности. Весьма интересно, что оба этих бога имеют отношение и к земледелию. Когда Мак Ок посватался к дочери короля Ульстера, тот поставил условие, чтобы жених расчистил двенадцать лугов и осушил землю, проложив русла для двенадцати рек. С помощью своего отца Мак Ок выполняет обе эти задачи за одну ночь, что опять-таки указывает на ночную природу Дагды. Кроме того, этот бог оказывается связанным с сельским хозяйством и в другом мифе. Когда сыновья Миля захватывают Ирландию у Людей Богини Дану, тс уничтожают у пришельцев всю рожь и все молоко, и так продолжается до тех пор, пока они не заключают союз с Дагдой{133}.

Также весьма показательна и сага «Захват сида». По условиям мира с новыми пришельцами сыновья Миля получили землю, а Люди Богини Дану сиды внутри холмов. Дагда поделил сиды между прежними богами, но когда раздел был завершен, к нему пришел Мак Ок и потребовал дать сид и ему. Поскольку свободных сидов больше не было, Дагда был вынужден отказать сыну, но тогда последний хитростью захватил принадлежащий самому Дагде сид в Ньюгранже и изгнал из него отца. Вновь мы видим конфликт между старшим и младшим поколениями богов. В завершение отметим, что ряд черт указывает, что этот бог друидической мудрости был вместе с тем и хозяином Потустороннего мира кельтской мифологии. Анализируя его образ, Н. С. Широкова пришла к следующему выводу: «Как мы видели, он бог Другого Мира… Миф и культ Дагды представляют мифическо-ритуальный ансамбль, принадлежащий к самому древнему слою кельтской традиции, какого только можно достигнуть»{134}. Но если это так, то Дагда в какой-то степени оказывается тождественным королю-охотнику Арауну.

Подводя итог собранному в настоящей главе материалу, отметим, что в мифологии почти всех индоевропейских народов имеется образ божественного или полубожественного охотника. Исключение составляет только иранская мифология, но и там убийство Митрой быка восходит, скорее всего, к охоте на это животное. В греческой, армянской и индийской традициях мы видим прямую и непосредственную связь этого охотника с созвездием Орион, в скандинавской с этим созвездием оказывается связан не сам предводитель Дикой охоты Один-Вотан, а его жена, которая у континентальных германцев сама вместе с супругом участвует в этой Дикой охоте. Исключение составляют иранская и кельтская традиции, однако и в них иконографии соответствующих божеств вместе с косвенными данными позволяют с достаточной степенью уверенности предположить изначальное существование такой связи. Мы видим, что этот небесный охотник оказывается и героем-первопредком. Армянские и кельтские мифы прямо говорят об этом, в греческой мифологии этот мотив также восстанавливается. В индийских мифах Рудра-Шива тесно связан как с плодородием, взятым как космический принцип, так и с воспроизведением человеческого рода, а Праджапати, также отождествляемый с созвездием Орион, вообще является «господином потомства». В скандинавской традиции Один непосредственно или через своего сына Хеймдалля оказывается устроителем трех сословий человеческого общества, причем не просто предписывая соответствующее устройство, а лично зачиная олицетворяющих эти сословия детей. Иранский Митра хоть и не является первопредком, но зато олицетворяет собой человеческую общину в целом. Греческая, скандинавская, индийская и кельтская мифологии дают нам многочисленные примеры бьющей через край сексуальности соответствующих персонажей, причем в первой непосредственно, а в индийской опосредованно он оказывается связанным, так или иначе, с созвездием Плеяды. Эти же две традиции особенно отмечают необузданность и буйство небесного охотника, которое может оказаться опасным для человека. Гесиод прямо говорит об «ужасной мощи» греческого Ориона, Арат называет его «неосилимым», индийский Рудра, придя в ярость, в одиночку побеждает всех остальных ведийских богов. «Могучий силой» армянский Хайк побеждает своего противника, да и остальные персонажи индоевропейской мифологии, связанные с данным созвездием, вряд ли заняли бы соответствующие места в своих пантеонах, не обладай они достаточной силой. Изначальным оружием небесного охотника следует признать палицу, о чем, помимо прямых указаний в греческом, иранском, индийском и кельтском материалах, а также сравнения с ней лука Хайка у армян, говорит и этимологическая связь имени прародителя белорусов с обозначающими это оружие терминами в других индоевропейских языках. Весьма интересна и связь небесного охотника с календарем, которую мы отчетливо видим в армянской, греческой и, в меньшей степени, в индийской традициях. Связь с временем мы видим также и в мифах о кельтском Дагде. Поскольку в Скандинавии в древности достаточно широко использовались рунные календари, а Один, стоявший во главе пантеона из двенадцати асов, считался изобретателем рун, опосредованную связь с временем можно отмстить и у него. С появлением земледелия у прежнего охотника постепенно появляется связь и с сельскохозяйственными работами, также непосредственно связанными с измерением времени. На примере рассмотренных выше божеств мы видим, как поэтапно появляются новые черты: если в Иране Митра еще просто господин «широких пастбищ», то в Индии Рудра непосредственно связан с целебными растениями, в Ирландии Дагда уже расчищает луга и по своей воле дарует людям рожь и молоко, а в Греции созвездие Орион указывает подходящее время для проведения всего цикла земледельческих работ. Из общих черт можно отметить и связь с севером части этих богов: на север от Вавилона ведет своих людей Хайк, с этой частью света связано местопребывание Рудры и Дагды. Хоть по поводу иранского Митры в этом отношении трудно сказать что-то определенное, но с учетом того, что в зороастризме север считался местом обитания злых духов, в честь которых совершались кровавые жертвоприношения скота и к числу которых, судя по всему, основатель этой религии хотел причислить и Митру, достаточно вероятно, что и этот бог был связан с этой стороной света. Насколько можно судить, божество созвездия Орион во времена индоевропейской общности могло считаться наделенным магическими способностями. Если в облике «великого аскета» (Махайогина) и «владыки мистики» Шивы еще можно заподозрить туземное неиндоевропейское влияние, а в сложении облика бога-мага Одина предположить шаманское влияние финно-угорских народов, то Дагда у кельтов однозначно является богом — носителем друидической мудрости. Взятые по отдельности, все эти указания на связь со сверхъестественным вполне могли оказаться случайными, но, взятые в сравнительном изучении, указывают уже на определенную закономерность, что предполагает наличие исходных магических черт и у родственных Дагде индийского и скандинавского божеств. Иранский Митра хоть и не связан с магией напрямую (в индийской мифологии Митра совместно с Варуной обладает майей — магической способностью преобразовывать друг в друга вещи и события видимого мира), по зато имеет непосредственное отношение к жертвоприношению, что также наделяет его сакральной функцией. Исключениями в этом отношении являются только армянский Хайк и греческий Орион, что в целом вполне объяснимо: предания о первом записывались уже в христианский период, когда наделять прародителя своего народа какими-либо связями с нечистой силой армянским христианским летописцам было ни к чему, а в случае классической греческой мифологии ее создателям также не было необходимости подчеркивать былое могущество прежнего бога, оттесненного олимпийцами на второй план. Как мы видели, в классической Греции были заинтересованы скорее сблизить имя Ориона с понятием мочи, чем вспомнить о его былом величии. Тем не менее первым жрецом армянская традиция называет Араманиака, сына Хайка, жившего в 2026 г. до н. э. С тех пор, как отмечает Н. О. Эмин, «достоинство великого жреца или кермапета в период Хайкидов постоянно оставалось между членами царского дома»{135}. Тот факт, что прародитель армян был родоначальником не просто царской, но и жреческой династии, указывает на то, что и сам он так или иначе был связан со сферой сакрального. Кроме того, следует иметь в виду и то, что в условиях тех далеких эпох знания, связанные с исчислением времени, могли передаваться от поколения к поколению только благодаря жреческому сословию.

В восточной части индоевропейского мира мы видим устойчивую связь небесного охотника с числом «три», зримо представленного тремя звездами Пояса Ориона. Об этом красноречиво говорят как скифские оленные камни, так и заимствованная китайцами от своих северных индоевропейских соседей триграмма , равно как и три черты, служащие отличительным знаком почитателей Шивы. Это же число, как мы видели выше, неоднократно обыгрывалось и в армянском предании о Хайке. Сопоставление того факта, что в Китае данная триграмма стала обозначать само понятие «небо», с тем, что три черты всегда наносились в верхней, символизирующей собою небо, части оленных камней, равно как и этимологическая связь Ориона и Урана в греческой традиции, в своей совокупности указывают на то, что впоследствии небесный охотник стал считаться божеством неба как такового. Следует обратить внимание и на связь Ориона с солнцем или зарей, на которую настойчиво указывают отдельные мифы. Один греческий миф сообщает нам, что ослепленный Орион прозрел, придя на восток и подставив лицо лучам восходящего солнца. Другой греческий миф говорит о том, что влюбленная в Ориона богиня утренней зари Эос забрала его на небо. Последний миф находит себе разительную аналогию в Индии, где Праджапати-Орион оказывается замешанным в кровосмесительной связи со своей дочерью Ушас, которая почиталась индийскими ариями как богиня утренней зари и само имя которой этимологически происходит от того же корня, что и имя греческой богини Эос. С учетом полной тождественности имен и функций богинь греческого и индийского пантеонов и того, что обе они состояли в любовной связи с мужским персонажем, олицетворяющим собой созвездие Орион, ни о каком случайном совпадении речь идти не может — перед нами один и тот же мифологический сюжет, восходящий к эпохе индоевропейской общности. Следует также отметить, что по своему статусу творца Вселенной индийский Праджапати явно не соответствует заурядному великану-охотнику Ориону, как его описывает классическая греческая мифология. Очевидно, что в греческой мифологии Праджапати должен соответствовать скорее Уран, чьим «сниженным» вариантом и оказался Орион в классический период.

От одного индоевропейского народа к другому мы видим различную степень сохранности исходного первообраза. Как уже отмечалось выше, наиболее полно, если не считать неизбежной христианской цензуры, миф об Орионе сохранился у армян. Хуже всего в этом отношении дело обстоит в Иране и Ирландии, где была утрачена сама память о связях соответствующего божества с интересующим нас созвездием. Очевидно, вследствие этого у данных народов происходит как минимум раздвоение исходного образа на Митру и Типггрийю в иранской мифологии и Арауна и Дагду в кельтской. Тем не менее приведенные в этой главе данные позволяют утверждать, что образ обожествленного созвездия Орион носил общеиндоевропейский характер и рассмотренные здесь различные божества этой языковой семьи с большими или меньшими отклонениями восходят к единому архетипу небесного охотника. Весьма различно складывалась судьба этого божества после распада ивдоевропейской общности в пантеонах уже отдельных народов. В Греции небесный охотник хоть и сожительствует с богиней, но все равно не принимается в сонм олимпийских божеств и в конечном итоге прямо или косвенно гибнет от их рук и превращается в обычное созвездие. В Армении Хайк всего лишь полубог, что было вполне неплохо с учетом восторжествовавшего в стране христианства. Если в его борьбе с обожествившим себя Титанидом Белом видеть не только отражение каких-то исторических событий, по и мифологических, то тогда конфликт Ориона с другим божеством присутствует и в армянской мифологии. В Иране Заратуштра вообще не включает Митру в число помощников Ахура Мазды и, по мнению некоторых исследователей, вообще мог воспринимать его как демона. Тем не менее в этой стране Митра становится верховным богом собственной религии — митраизма, а при преемниках Заратуштры посвященный ему гимн включается даже в Авесту. В Ирландии Дагда хоть и является одним из наиболее могущественных богов племен богини Дану, однако в конечном итоге оказывается обманом лишен собственным сыном принадлежащего ему по праву места. Как видим, кельтская мифология также сохранила отчетливые воспоминания о конфликте двух поколений богов. По мнению исследователей, Один первоначально не входил в число верховных богов скандинавов, во всяком случае, в наскальных изображениях эпохи бронзы на этом полуострове отчетливых аналогий этому богу, как мы его знаем по «Старшей Эдде», не просматривается. Тем не менее впоследствии бог-колдун потеснил Тюра и Тора и занял главенствующее место в пантеоне викингов. Еще более показательна история успеха Рудры-Шивы. Нс будучи первоначально принят в пантеон ведийских богов, он за счет своей физической и плодотворящей силы не просто добивается их признания, а в конечном итоге становится одним из трех верховных божеств в индуизме и самым великим богом для своих последователей. Мы видим, что в историческую эпоху судьба бога, олицетворявшего созвездие Орион, у различных индоевропейских народов складывалась весьма различно: его могли как низвести до уровня второ- или трстьестепенного мифологического персонажа и даже погубить, так, наоборот, возвысить до главенствующего положения в пантеоне. Но как бы пи складывалась его судьба после распада индоевропейской общности, его образ был настолько величествен и значим для людей, что при всем желании его нельзя было полностью игнорировать или просто замолчать. Весьма показательна в этом плане закончившаяся полным провалом попытка Заратуштры исключить упоминание Митры в создаваемой им новой религии. Для сравнения отметим, что такого же общеиндоиранского Индру, ставшего верховным богом в ведийском пантеоне, реформатору иранской религии удалось низвести до роли мелкого демона в зороастризме. Также и в классической греческой мифологии сохранился целый ряд противоречащих друг другу вариантов мифа о гибели небесного охотника. Все эти факты указывают как на значимость, так и на древность исследуемого нами образа.

Уже при сопоставлении различных индоевропейских традиций мы можем констатировать исключительную древность образа небесного охотника. Как армянские, так и белорусские предания дружно относят деяния своего первопредка Ориона к самому началу истории своих народов при том, что оба народа не имели между собой особо тесных контактов в историческую эпоху. Это же значение восстанавливается для Ориона и Одина в греческой и скандинавской мифологии. Если белорусская легенда относит Боя к эпохе сотворения мира, то в Греции мы видим отчетливые черты доолимпийского происхождения Ориона, этимологически сопоставимого с Ураном — главой первого поколения богов. Параллели с греческой мифологией, сделанные средневековым летописцем, равно как и соответствующий мифологический сюжет, также указывают на аналогичное доолимпийское происхождение Хайка в армянской мифологии. Праджапати, соотносимый с рассматриваемым созвездием в одном из вариантов индийской мифологии, вообще оказывается отцом богов и асуров — младшего и старшего поколений богов в ведийской традиции. Рудра, еще одно воплощение Ориона в другом варианте индийского мифа, также первоначально оказывается вне круга индийских божеств и силой добивается своего признания. К наиболее древнему поколению ирландских богов относится и Дагда. Все эти факты в своей взаимосвязи позволяют нам сделать вывод об исключительной древности образа небесного охотника в индоевропейской традиции. Данный образ, судя по всему, сложился еще до образования известных нам по письменным источникам пантеонов отдельных индоевропейских народов, образовавшихся уже после распада данной языковой семьи.

Обращает на себя внимание, что в различных вариантах греческих мифов то Артемида, осознанно или случайно, убивает Ориона, то богиня земли Гея насылает на него скорпиона. Это можно было бы считать локальной особенностью греческой мифологии, если бы аналогичный сюжет, как будет показано в следующей главе, не присутствовал и в славянской мифологии, а отголоски его не были бы известны в кельтской традиции. То обстоятельство, что охотник гибнет по вине женских персонажей, указывает нам на ту смену верований, которая произошла при торжестве матриархата в мифологической сфере. Подобно тому как олимпийское поколение богов смогло занять главенствующее положение в мире, лишь победив в битве предшествующее поколение богов, так и новые богини могли занять главенствующее положение в пантеоне, лишь уничтожив того персонажа, которому это место ранее принадлежало. Гибель Ориона по вине женщин в греческой, кельтской и славянской традициях указывает, судя по всему, на матриархальную революцию, когда образ Прародителя — Великого Охотника был вытеснен образом Великой Богини-Матери. Поскольку в скандинавской мифологии Пояс Ориона связывался не с мужским персонажем, в отличие от большинства мифов как индоевропейских, так и неиндоевропейских народов, а считался Веретеном жены Одина Фригг, эту особенность также следует считать последствием матриархальной революции. Но из этого наблюдения следует вывод, что образ Ориона относится к эпохе до матриархата и что в системе мифологических представлений людей той древнейшей эпохи он занимал главенствующее положение. Данный вывод не только полностью соотносится с его характеристикой как охотника, а ведь именно охота была главным средством добывания пищи для первобытного человека, но и великолепно объясняет как враждебность к нему женских персонажей греческой мифологии, так и то, что он оказался чужим для нового олимпийского поколения богов. Таким образом, сравнительное изучение индоевропейской мифологии позволяет нам отнести образ небесного охотника к числу древнейших мифологических персонажей, появившихся на самой заре истории в первобытную эпоху.

Глава 3

СОЗВЕЗДИЕ ОРИОН

В СЛАВЯНСКОЙ ТРАДИЦИИ

В славянском мире название интересующего созвездия впервые встречается нам в древнерусских переводах Библии, где в соответствующих фрагментах пророка Исаии и Иова слово кружилие поставлено на место упоминания Ориона в этих ветхозаветных текстах: «Звѣзды бо нбныя и кружиліа и вся тварь нбеная света не просиауть» (Ис. ХIII, 10) и «Разумѣлъ ли еси соузъ власожелиць и ограженіе кружилицъ» (Иов. XXXVIII, 31){136}. Об устойчивости подобного наименования Ориона в Древней Руси свидетельствует и то, что данное слово еще как минимум дважды используется в переводной литературе. Оно встречается нам при переводах «Шестиднсва» экзарха Иоанна: «Бъ имена полагаетъ свѣтиламь яко же се: денница, или прѣходница, власежелици, кроужалия», а также «Хроники» Иоанна Малалы: «Невродъ сътвори Вавилонъ, его глють Перси Бга бывше и суща въ звѣздах нбеных, его ж наричають кроужиліе»{137}. Последний фрагмент интересен еще и тем, что указывает на былое обожествление созвездия Орион. Понятно, что персы не обожествляли библейского Нимврода и не отождествляли его с Орионом, однако данный пассаж, возможно, отражает отголоски былой значимости данного созвездия, сохранившиеся в византийско-славянском мире на момент создания и перевода этой «Хроники». Еще более показательным является соотнесение данного созвездия с легендарным библейским охотником. В агадической традиции Нимврод вообще первый охотник, первый царь, первый, кто начал воевать с другими народами, возмутитель всего парода против Яхве и руководитель постройки Вавилонской башни, которая именуется «домом Нимврода»{138}. Широкое распространение перевода «Хроники» Иоанна Малалы в славянском мире косвенно может свидетельствовать о том, что данное соотнесение было свойствснно и славянам. Обращает на себя внимание, что как «Хроника» Иоанна Малалы, так и армянская традиция связывают небесного охотника с Вавилоном — местом, где, согласно Библии, произошло легендарное разделение языков и опосредованно началась история уже каждого конкретного народа, населяющего землю. Поскольку армянские хронисты не только не отождествляли своего прародителя Ориона-Хайка с библейским Нимвродом, а, наоборот, изображали их как смертельных врагов, говорить о византийском влиянии на них не приходится. Таким образом, как армянские, так и византийско-славянские книжники, независимо друг от друга, при обращении к образу Ориона помещали его, образно говоря, в начало времен, в тот период библейской истории, когда, собственно, и начиналась история каждого конкретного народа.

Описывая положение созвездий во время своих дальних странствий, Афанасий Никитин отмечал: «Волосыны да Коло в зорю вошьли, а Лось головою стоит на восток»{139}. Исследователи как древнерусского языка, так и истории астрономии сходятся во мнении, что в данном случае Волосынями знаменитый путешественник называет Плеяды, Коло — Орион, а Лосем — Большую Медведицу. Данный отрывок интересен для нас в двух отношениях. Во-первых, Орион и Плеяды упоминаются Афанасием Никитиным вместе, а во-вторых, особо отмечается положение обоих этих созвездий при восходе солнца, что, как мы увидим ниже, имело достаточно значительный смысл. Как первое, так и второе обстоятельство могут свидетельствовать о существовании на Руси соответствующей традиции астрономических наблюдений.

Древнерусское название Ориона кружилие вызывает целый ряд вопросов. Во-первых, непонятно, восходит ли данное название к эпохе славянской общности. Кроме Древней Руси в качестве название созвездия слово krozilice встречается только в словенском языке{140}. Во-вторых, оно явно обозначает неодушевленный объект, а не антропоморфного мифологического персонажа, что также указывает на достаточно позднее его возникновение. В-третьих, хоть ясно, что данное слово образовано от слова кружить и указывает на кружение образующих это созвездие звезд по небосводу, совершенно непонятно, почему данное название было присвоено именно этому созвездию, поскольку и все остальные звезды, кроме Полярной, точно так же кружатся по небосводу. В древнерусской письменности мы даже видим соответствующее выражение: «И обыхожепье кружное звѣздь»{141}. Или, используя это слово, древнерусские книжники хотели указать на какую-то особенную, ключевую роль Ориона в этом небесном кружении? В пользу последнего предположения говорит и труд «Астрономика» римского астролога I в. н. э. М. Манилия. В нем он дважды подчеркивает ведущую роль Ориона по сравнению с другими созвездиями. В первой книге своего труда он так описывает эту часть звездного неба: «Ближайший сосед Близнецов Орион раскинул руки в огромном небе и гигантскими шагами поднимается к звездам. На каждом плече его сияет по звезде, три звезды наклонным рядом обрисовали меч, три более слабые — поднятую ввысь голову (они не так ярки, но сияют выше других). Так он ведет созвездия в их движении вокруг мира»{142}. В пятой книге он вновь отмечает его ведущее положение: «С десятой частью слева встает великий Орион и обнимает великий Олимп. Когда он сияет над землей, ведя за собой небо, ночь, притворясь днем, складывает черные крылья»{143}. Очевидно, что римский астролог неспроста дважды подчеркивает роль Ориона, «ведущего созвездия в их движении вокруг мира», передавая тем самым какую-то древнюю традицию. Традиция эта была распространена как минимум в средиземноморском регионе, поскольку и древнеегипетский текст называет Ориона, отождествляемого с богом Осирисом, образ которого будет подробнее рассмотрен ниже, тем, «кто прокладывает путь звездам в небе»{144}.

Все это заставляет нас обратиться к связанным с данным корнем понятиям. Древнерусское слово кружало обозначало циркуль; размер по кругу, окружность или диаметр; приспособление из досок для кладки каменных сводов (дугообразно выложенную опалубку) и, наконец, сам свод с дуговым перекрытием{145}. Родственное ему древнерусское кружати означало «двигаться, ходить по кругу»{146}. Показательно, что в современном русском и украинском языках слова кружиться и кружати относится не только к движению по кругу, но и в воздухе, например применительно к листьям, снежинкам или птицам. Интересно, что в ряде славянских языках это слово контаминируется с верхом: болг., кръжило — «серебряное женское украшение, носившееся на голове» или словац. kruzilo — «верхняя часть прялки». Белорусское диалектное кружыць связывает данный корень с магией и обозначает «заговаривать, обводя круги»{147}. Стоит отметить, что круг играл весьма важную роль в магических обрядах. При предсказании будущего осуществляющий гадание человек вставал в центр круга, обеспечивая тем самым свою безопасность при контакте с потусторонними силами. В этом отношении весьма показателен русский приговор во время девичьих гаданий на святки: «Бог — в кругу, бес — по-за кругу»{148}. В высшей степени показательно, что круг в этом приговоре оказывается связанным именно с богом. Можно вспомнить в этой связи и знаменитый гоголевский «Вий», где именно нахождение в круге обеспечивает безопасность главного героя от нечистой силы, спокойно появляющейся в христианской церкви.

Если же обратиться к корню круг, то уже в древнерусском языке помимо значения окружности он имел такие значения, как «собрание, совокупность»; «собрание группы лиц для общего занятия»; «общее собрание казаков»; «период, цикл». Так, выражение «кругъ лѣту» обозначал период в один год, «кругъ луны» — 19 лет, «кругъ солнца» — 28 лет, а «кругъ звѣздный» значил «зодиак», а выражение «кругъ небесный» обозначал небосвод, само небо: «Доброта круга небеснаго украшается звѣздами»{149}. Большинство этих значений переходят и в собственно русский язык. В. И. Даль как синонимы приводит слова кругозор, горизонт, небосклон, равно как и выражение «планеты кругообращаются вокруг Солнца». Из включенных в его словарь примеров очень многие указывают на социальные значения этого корня: круг в значении общества, сборища, мирской сходки; круговая порука членов того или иного общества; круговня, круговщина, круговая связь или порука, товарищество; круговая песня — хоровая; круговая молва — общая в округе; круговая чаша — братина, из которой пьют все участники пира; ходить кругами — водить хороводы. Весьма интересно и диалектное калужское круговой в значении «окружной начальник». Весьма близкое к нему по смыслу и еще более близкое к древнерусскому названию Ориона по форме мы видим в архангельском слове крутить — «управлять хозяйством, начальствовать в доме или деле, быть большаком», отразившемся, например, в таком выражении «У них средний брат крутит». Помимо этого слово окрученный обозначало женатого или помолвленного человека, а в псковском говоре выражение крутящая голова определяло ветреного или разгульного человека{150}. В том же диалекте зафиксировано выражение кружить по свету в значении «шататься, скитаться». С другой стороны, в целом ряде случаев интересующий нас корень оказывается связанным с земледельческими работами. В вологодском диалекте кружить значило «веять, очищать зерновой хлеб», аналогичное значение имело и словен. kroziti — «очищать зерно, хлеб»{151}. Выражение круговая пахота, или бороньба, приводит и В. И. Даль. Подводя итог вышесказанному, мы видим, что древнерусское название Ориона оказывается связанным не просто с движением по кругу или даже реянием в воздухе, но также с такими понятиями, как небесный свод, верх, временной цикл, и, более чем вероятно, со значением главного, управляющего созвездия. Многочисленные семантические связи с сообществом, кругом людей, обработкой зерна, присутствуют единичные, но от того не менее интересные связи с колдовством и браком.

Тот факт, что в ходе сравнительного изучения мифов различных индоевропейских народов выяснилось, что образ охотника-прародителя того или иного народа оказывается тесно связан с созвездием Орион и связь эта явно восходит ко временам их былой общности, заставляет нас обратиться к анализу восприятия этого созвездия нашими предками и попытаться определить, есть ли какие-нибудь данные, указывающие на связь Ориона с Боем. О былой значимости этого созвездия в глазах славян лучше всего говорят данные польской народной астрономии. С одной стороны, три звезды Пояса Ориона отождествлялись поляками с Троицей (Trojca, Trojca Śwęta), с другой стороны, во второй легенде они же в этом самом созвездии видели превращенный в звезды посох, которым Люцифер хотел ударить Бога{152}. С одной стороны, отождествление данного созвездия с высшим началом в христианстве (для чего официальная религия не давала никакого повода) однозначно указывает на его былую значимость в языческую эпоху. С другой стороны, тот факт, что в рамках одной и той же польской культуры это созвездие воспринималось и как поднятое сатаной на библейского Бога оружие, недвусмысленно показывает, что первоначально с этим созвездием связывались отнюдь не христианские, а скорее противные новой религии ассоциации. Генетически сходный сюжет, по уже не связанный с христианской тематикой, мы видим в Сербии, где одним из названий Ориона было штапи, штапци, штапови, бабини штапови, образованное от слова штап — «трость, палка» и связанное с легендой о том, как Влашичи (созвездие Плеяды) украли у старухи дочь, а та вслед похитителям бросила палку, которая до сих пор видна на небе. У некоторых славянских народов палица или костыль связывались с теми или иными христианскими святыми, что лишний раз указывает на былую сакральность этого созвездия: поляки также называли Орион палицей святого Иакова, а у словенцев оно было известно как palica sv. Jakova или palica sv. Petra{153}. Болгары данное созвездие называли тояги и о распространенности данного названия в восточной части Балкан свидетельствует тот факт, что румыны, называя Орион посохом Моисея или св. Петра, используют для обозначения слова «посох» заимствованное из болгарского toeige{154}. Однако тоягами в Болгарии именовали не только посох, но и особые священные жезлы русальцев («тояги те русалийски»), являвшиеся обязательным атрибутом участников этих обеспечивавших плодородие языческих обрядов. Русальские тояги представляли собой деревянные жезлы длиной 1–1,5 м, в комлевом конце которых выдалбливалось «дуплецо», в которое закладывались волшебные «самовильские» травы. Эти священные жезлы хранились у предводителя русальской дружины и нередко передавались по наследству от отца к сыну. Они являлись непременной принадлежностью ритуальных экстатических танцев{155}. С учетом того, что вся русальская обрядность была призвана обеспечить плодородие, можно предположить, что и болгарские тояги были непосредственно связаны с этой задачей, в связи с чем становится более понятным контекст польской легенды, где из-за языческого происхождения данного посоха он оказался соотнесенным с противником христианского Бога.

О том, что данное восприятие Ориона восходит к эпохе славянской общности, говорят такие названия этого созвездия на Руси, как Аршинница, Аршинчик (волог.), Коряга (яросл.) и Старикова Тросточка (камч., оренб., челяб.){156}. Очевидно, что подобные ассоциации восходят к образу дубины, которой был вооружен в индоевропейской мифологии небесный охотник, что, как было показано выше, подтверждается и этимологическими данными. По мере забывания изначального мифа эта палка или трость могла уже связываться со стариком или со старухой. Интересно и вологодское название Ориона, указывающее не просто на палку, а на некий эталон или средство измерения. В этом отношении, согласно русским пословицам, аршин оказывается связан с понятием правды: «Аршин не солжет, мера делу вера» или «На аршине унести (обмерять) грешно, а на ножницах (в кройке) Бог велел». В целом же наиболее распространенным названием этого созвездия на Руси была Кичага (Кичаги, Утренние Кичиги и т. п.). В различных вариантах оно было зафиксировано на юге России, в Вятской, Свердловской, Архангельской, Иркутской, Красноярской, Новосибирской областях и в Забайкалье. Этим термином в старину назывался примитивный цеп для обмолота зерна. На Севере Руси, как отмечал Д. К. Зеленин, кичигу делали из березового бревна с длинным (140–190 см) кривым суком, который служил рукояткой. К нему приделывали доску длиной 35–45 см и били по снопам на току{157}. Таким образом, само это примитивное орудие генетически восходит к дубине или палке, а данное название может рассматриваться как своеобразный сельскохозяйственный вариант уже знакомого нам общеславянского восприятия Ориона в качестве палки. Это предположение подтверждает наблюдение В. И. Даля о том, что в Новгороде слово кичига обозначало палицу или палку. Впрочем, изначальный смысл этого названия в ряде мест также начинал забываться, и, по свидетельству И. Сахарова, на юге России уже в начале XIX в. представляли себе Кичаг как пятерых людей, которые только ростом и дородством отличаются от земных, ездящих по небу в колесницах. В. И. Даль тоже отмечал, что этим словом подчас обозначают пять звезд созвездия Орион. Вместе с тем в словаре этого выдающегося исследователя русского языка приведено тульское выражение «гнуть кому кичигу» в значении «пригибать голову к ногам»{158}, из чего следует, что в данном регионе словом кичига обозначали голову или позвоночник. Еще более интересно, что в значении небесного созвездия в Вятской губернии это слово было настолько распространено, что попало даже в народную песню:

Уж ты зоренька вечерняя,

Ты Кичага полуночная!

Ты зачем рано в восход взошла{159}.

Данная песня наглядно показывает, что не только наблюдали за перемещением Ориона по ночному небу, но и отразили это в своем фольклоре. Д. О. Святский отмечает, что венгерское название данного созвездия Kaszahugu очень похоже на русскую Кичагу{160}.

Если обратиться к общеславянским названиям этого созвездия, то мы без труда заметим, что в них доминирует сельскохозяйственная тематика. У украинцев и белорусов оно называется косари, у других славян: kosiarze (Польша, Центральные Карпаты), kosniki, kosa, kosy, serp (Польша), tri kosca (Хорватия), kosy (Чехия). Кроме косьбы Орион мог ассоциироваться также и с пахотой, о чем свидетельствуют его такие названия, как рало, орало, ралица, оралица, ралпица, ораго (Болгария, Македония), japaм (Сербия), чепіга (Подолия, ср. укр. чепіга — «ручка плуга»). О переплетении между собой двух типов сельскохозяйственных названий говорит польская легенда, согласно которой косари — это взятые Богом на небо вместе с бороной и плугом св. Исидор и два его помощника, безвозмездно работавшие во время великого мора{161}. Хоть святой с помощниками в последней легенде уже не косят, а пашут, тем не менее на них все равно переносится прежнее название, которое в данной сельскохозяйственной тематике можно считать исходным. Живущие в Белостокском воеводстве Польши белорусы так объясняли название этого созвездия: «Тры зоркі (звезды. — М. С.) стаяць адна за другою, так як касцэ адзін за другім косяць, і зоркі так скоса стаяць, таму іх называюць Касцами. Калісьці іх называл! Трайке, казалі «Трайке ужэ заходзяць»{162}. А. Н. Афанасьев также отмечал, что русские крестьяне видят в созвездии Орион небесный плуг{163}. Данное сельскохозяйственное орудие было предметом поклонения. Так, грамота Алексея Михайловича 1649 г. осуждала тот обычай, что «на Москві… в навечері Богоявленія Господня кликали плугу»{164}. К образу косарей можно отнести такие названия этого созвездия, как словац. Kosa и луж. Kosa. Поскольку, как отмечает М. Э. Рут, название Ориона в качестве косаря присутствует у всех трех групп славян, а также было заимствовано у них немцами и венграми, это обстоятельство говорит о древности этого названия. Хоть применительно к интересующему пас созвездию это название на Руси не зафиксировано (в русской народной астрономии название Косари встречается лишь однажды и то предположительно по отношению к Кассиопее), тем не менее исследовательница отмечает: «Во всех славянских языках, кроме русского, образ «косарь» связывается с Орионом. Можно предположить, что и в русском языке название Косари первоначально означало Орион (Пояс Ориона)»{165}. В отечественной народной астрономии из сельскохозяйственных названий с этим созвездием, кроме рассмотренных выше Кичаг, связывались такие названия, как Грабли, Грабельцы (сарат., волог., юг России) и пермское Оржаныс промежи (промежи — часть стога между двумя кольями, являющимися опорой стога), т. е. названия, связанные с уборкой скошенного сена. Кроме того, следует иметь в виду, что в ряде восточнославянских областей, в частности в Белоруссии, этнографами зафиксирована коса, соединенная с грабельцами{166}.

Попробуем определить, что означали для наших предков эти названия. Если смотреть с точки зрения эволюции образов в зависимости от сменяющих друг друга исторических эпох, то становится очевидным, что созвездие, олицетворяющее собой охотника в период господства охотничьего хозяйства, с переходом к земледелию стало олицетворять собой ключевую фигуру нового способа обеспечения общества пищей — косаря или в других случаях пахаря. Эта смена образов оказалась тем более понятной и закономерной, если мы примем во внимание, что как минимум со времен Гесиода появление на небосводе созвездия Орион указывало на время начала и окончания земледельческих работ. В следующей главе мы встретимся с еще более ярким примером связи олицетворяющего данное созвездие бога с земными злаками. Охотник был заменен косарем, но в любом случае связь главной фигуры, обеспечивающей выживание общества, с интересующим нас созвездием, осталась, что лишний раз показывает его значимость в глазах наших предков. Конкретный образ в зависимости от эпохи мог меняться, но его локализация на ночном небе оставалась неизменной. И связь эта оказалась настолько сильной, что была способна выдержать не только коренную смену хозяйственного уклада, по и, в случае с Польшей, коренную смену религии, когда Орион оказался отождествленным с Троицей как высшим началом христианства. Поскольку ареал распространения названия Ориона в качестве косаря гораздо обширнее, чем связанные с плугом названия, и к тому же именно оно было заимствовано немцами и венграми, именно это название созвездия следует считать общеславянским. Очевидно, оно появилось после перехода славян к земледелию и появления в их обиходе косы.

Однако, помимо прямого хозяйственного употребления, коса в славянской традиции обладала и важным символическим значением. Значение это было амбивалентным: с одной стороны, наряду с некоторыми металлическими предметами коса считалась оберегом, и в Вологде даже был обычай вделывать в порог старую косу для защиты от злых людей, с другой — традиционным атрибутом смерти, которую у многих народов изображали именно с косой. Можно предположить, что изначально это основывалось на уподоблении человека травам и подобно тому, как человек срезал травы, прерывая их существование, так и смерть косила людей. Весьма важно, что ассоциация эта имела в русской традиции в том числе и астральное отображение: Л. Н. Афанасьев в своем труде отмечал, что в Тульской губернии голову Млечного Пути называют косари по той причине, что в начале этого созвездия стоят четыре косаря и рубят всякого, кто хочет пройти{167}. Представление же о том, что по Млечному Пути направляются души умерших, является общеиндоевропейским. Очевидна связь между общеславянским названием Ориона, не сохранившемся на Руси, и обозначением начала Млечного Пути в Тульской губернии. В пользу того, что это общеславянское название созвездия после его вытеснения в русской народной астрономии названием Кичага было перенесено на начало другого созвездия, говорит и тот факт, что еще одним локальным названием Ориона на Руси были Кащеговы Зубы{168}, отсылающие нас к смертоносному образу Кащея.

Не менее интересны семантические связи обозначения Ориона в качестве рала или плуга, зафиксированные в виде названий у южных славян и в Подолии и в виде легенды о пашущем св. Исидоре в Польше. Дело в том, что еще с индоевропейских времен плуг ассоциировался с фаллосом, а пахота символически воспроизводила сексуальный акт. Так, в Индии слово «лангалам» обозначало не только плуг, но и фаллос. Бог Индра, убивший Вритру и проложивший русла рек (Ф. Б. Я. Кейпер довольно обоснованно предположил, что в основе этого весьма распространенного ведийского мифа лежал процесс человеческого зачатия), издревле является господином плуга или вспаханной им борозды, упоминаясь в этом качестве среди других божеств поля: «Индра пусть вдавит борозду!» (РВ IV, 57,7). В иранской Авесте (Вендидад, III, 25–27) мы встречаем прямое отождествление женщины с землей и их оплодотворение соответственно мужем и пахарем: «Тот, кто обрабатывает эту землю… левой рукой и правой, правой рукой и левой, тот воздает (земле) прибыль. Это подобно тому, как любящий муж дарует сына или другое благо своей возлюбленной жене, покоящейся на мягком ложе. <…> Так говорит (ему) земля: «О ты, человек, который обрабатывает меня левой рукой и правой, правой рукой и левой, поистине буду я рожать без устали, производя всякое пропитание и обильный урожай»{169}. С другой стороны, и в Греции знакомый нам Гесиод советовал своим слушателям проводить все работы на земле следующим образом:

Но сеешь ли ты, или жнешь, или пашешь —

Голым работай всегда! Только так приведешь к окончанью

Вовремя всякое дело Деметры. И вовремя будет

Все у тебя возрастать. Недостатка ни в чем не узнаешь

И по чужим безуспешно домам побираться не будешь{170}.

Необычный совет всегда работать на земле голым становится понятным, если учесть, что пахарь в этот момент уподоблялся Урану, божественному супругу Земли, которая рожает, лишь зачав от бога Неба. Напомним, что земледельческие работы этот поэт советовал начинать, ориентируясь на положение на небе созвездия Орион. Аналогичный обычай ритуальной наготы при посеве на Руси фиксировался этнографами вплоть до XX века: «Обычай обнажения при посеве, отмеченный в XIX в., сохранялся местами до начала XX в. А. Д. Зернов упоминает о том, что в Московской губ. «сеяли лен без порток или вовсе голыми». В Олонецкой губ. женщины, уходя сеять лен, надевали новую льняную рубаху, по при севе снимали ее (а мужчины порты), «чтобы лен вышел хорошим». <…> Обнажение было принято при посадке огородных культур. В Сибири сеяли репу нагишом; посадив капусту, женщины и девушки обегали участок без юбок или совсем обнаженные, с распущенными волосами. Обнаженное человеческое тело в соприкосновении с почвой имело, видимо, продуцирующее значение, а также было апотрейным средством (как видно из календарных обрядов и обряда с новорожденными)»{171}. О древности подобных представлений и об их существовании в эпоху Древней Руси красноречиво говорит запрет «для мужей и отроков» лежать на земле ниц в средневековом духовнике: «Грех есть легше чреви на земли, опитемии 12 дней, поклон 60 на день». Подобные действия даже православным духовенством приравнивались к словесному или физическому оскорблению родителей: «Аще отцу или матери лаял, или бил или, на земле лежа ниц, как на жене играл, 15 дни (епитимия)»{172}. Символизм этот, как в свое время отмечал Л. Л. Потебня, переходил и на плуг: «В славянской поэзии земля, роля — символ женщины, орать землю — символ любви и брака. Отсюда плуг — символ оплодотворяющего начала»{173}. Об этом же свидетельствует и русская поговорка, указывающая на параллелизм пахоты и акта зачатия: «Дураков не орут, не сеют, а сами родятся». Отечественная загадка о пахоте поля также отсылает нас к сфере эротических ассоциаций:

На пригорке, горке, горке,

Мужик бабу еркал-еркал:

Вытащит, стряхнет,

Снова запихнет{174}.

Подводя итог вышесказанному, следует отметить, что, исходя из общеславянских наименований интересующего нас созвездия, мы видим тесную связь Ориона не только с земледелием, но и полярными понятиями смерти и плодородия. Это же одновременное наличие двух, казалось бы, взаимоисключающих черт, мы видели и у ряда индоевропейских мифологических персонажей, прямо или косвенно связанных с данным созвездием. В первую очередь это индийский Рудра-Шива и кельтский Дагда.

К еще одной группе названий, перекликающихся семантикой с общеиндоевропейской, следует отнести ряд восточнославянских и польских названий Ориона типа русского Три царя (камч., оренб., челяб.), Трицарь (сиб., камч.){175}, белорус. Тры каралі, пол. Trzej Królowe (Mędrcy){176}. Все эти названия восходят к образу трех библейских королей-мудрецов, пришедших поклониться новорожденному Иисусу Христу. Однако в православии их традиционно именуют тремя волхвами, а название это пришло из обозначения языческих жрецов. Таким образом, соотнесение данного созвездия с образом трех волхвов находит свои параллели в индоевропейском мире, где бога — олицетворение Ориона во многих странах наделяли магическими способностями. Еще одно название этого созвездия, Девичьи зори, под которым оно было известно на Дону и в Туле, объединяет сразу два рассмотренных выше символических значения Ориона в славянской традиции, а именно связь с загробным миром, отразившуюся в названии косари, и наличие у него магических, сверхъестественных способностей, о чем свидетельствует рассмотренное русско-белорусско-польское название. А. Н. Афанасьев приводит объяснение этого русского названия созвездия: «У нас же есть предание о трех вещих сестрах, которым, после их кончины, досталось весь век гореть тремя звездами возле Млечного Пути = на дороге, ведущей в царство небесное; звезды эти называются Девичьи зори»{177}. Связь данного варианта названия Ориона с женскими персонажами также указывает на следы былой матриархальной революции. Данная магическая семантика интересующего нас созвездия дополнительно подтверждается рассмотренными выше примерами отождествления Ориона с посохом Люцифера в Польше и тоягой в Болгарии, равно как и белорусским кружыць в значении «заговаривать».

Весьма показательно, что аналогичными магическими способностями, причем вне всякой внешней связи с рассматриваемым созвездием, в отечественной народной мифологии обладает и охотник в силу своей связи с удачей, которую дарует ему сверхъестественная (в христианский период — нечистая) сила. Е. Е. Левкиевская, обобщая фольклорные представления, констатирует: «Охота — промысел, связанный с удачей, завладеть которой невозможно без помощи нечистой силы, поэтому считали, что кто занимается охотой, тот «на чертей научился» (рус.), тому «нечистый помогает» (полес.) <.. > Становление охотника, во многом аналогичное превращению в колдуна, в поверьях представляло собой акт отречения от христианской веры и кощунственного поругания святынь»{178}. Весьма интересен в этом свете новгородский охотничий заговор: «Пойду я в чистое поле, в чистом поле млад месяц народился, от млада месяца — млад молодец: сидит на вороном коне, по колено ноги в золоте, по локоть руки в серебре, на буйной голове все кудри в золоте. Держит молодец золотую кису, золотой топор и булатный нож; в золотой кисе лежит мясо и сечет мясо молодец булатным ножом и бросает на мой волок… Возговорил добрый молодец: гой еси лисицы черпоухия, черноусыя, лисицы бурыя, рыси и росомахи, и седые волки! Сбегайтесь на мой волок, на мою отраву — днем по солнцу, а ночью по месяцу. Ключ да замок!»{179} Весьма показательно, что сверхъестественный помощник охотника оказывается, как его верно назвал А. Н. Афанасьев, небесным ловчим, который притом связан именно с ночным небом, поскольку народился от месяца; это же подчеркивается и такой деталью, как вороная масть его коня. Что касается топора, никак не использованного им в данном описании, то вполне возможно, что он представлял собой дальнейшую трансформацию образа дубины. Представление о тесной связи охоты с магией уходит своими корнями в эпоху каменного века. Уже на стоянках эпохи мустье, продолжавшейся примерно с 70 000 до 32 000 лет до н. э., были найдены камни с намеренно нанесенными на них красными пятнами. Исследователи предполагают, что эти камни представляют собой археологические следы имитации успешной охоты со схематическим изображением истекающего кровью животного, а впоследствии эта имитация из реальной подготовки превратилась уже в магический обряд, призванный обеспечить удачу на охоте{180}. Европейские верхнепалеолитические изображения животных, пронзенных копьями и гарпунами, точно так же являются примерами охотничьей магии каменного века{181}.

Древнерусский героический эпос также рисует охотника как человека, наделенного магическими способностями. Былина о Волхе Всеславьевиче (летописном Всеславе) так описывает рождение будущего князя-богатыря:

А и на небе просветя светел месяц,

А и в Киеве родился могуч богатырь,

Как бы молоды Волх Всеславьевич:

Подрожала сыра земля,

Стряслося славно царство Индейское,

А и синее море сколебалося

Для-ради рожденья богатырского

Молода Волха Всеславьевича;

Рыба пошла в морскую глубину,

Птица полетела высоко в небеса,

Туры да олени за горы пошли…{182}

Затем былина так описывает обучение юного богатыря волшебному искусству оборотничества, с помощью которого он стал охотиться на птиц и животных:

А и будет Волх десяти годов,

В та поры поучился Волх ко премудростям:

А и первой мудрости учился

Обвертываться ясным соколом;

Ко другой-та мудрости учился он, Волх,

Обвертываться серым волком;

Ко третьей-та мудрости учился Волх,

Обвертываться гнедым туром — золотые рога{183}.

Другая былина весьма похожим способом описывает рождение и обучение другого князя — Вольги Святославовича:

Когда воссияло солнце красное

На тое ли на небушко на ясное,

Тогда зарождался молодой Вольга,

Молодой Вольга Святославович.

Как стал тут Вольга ростеть-матереть,

Похотелося Вольги много мудрости:

Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,

Птицей-соколом летать ему под оболока,

Серым волком рыскать да по чистыим полям.

Уходили все рыбы во синие моря,

Улетали все птицы за оболока,

Ускакали все звери во темные леса{184}.

Из текста былин мы однозначно видим, что становление охотников на примере этих двух князей было невозможно без овладения магическим искусством оборотничества. Кроме того, в связи с этими фольклорными текстами следует вспомнить одну интересную гипотезу, высказанную в свое время по их поводу Р. С. Липецем: «В основе одного из мотивов былин лежит, возможно, архаичная легенда о сотворении мира. Обычно в зачине былины о Вольге туры, вместе с другими животными, просто стараются спрятаться от народившегося великого охотника Вольги: «Туры да олени за горы пошли». Но в отдельных вариантах эти события, как можно предполагать, синхронны: когда туры, олени и другие звери заселили горы и леса, птица полетела в поднебесье, а рыба пошла в морские глубины, тогда же родился и Вольга. Упоминание о туре в таком контексте доказывает исконность образа этого вымершего зверя в былинах»{185}. Хоть из письменных источников известно, что туры еще водились в Восточной Европе во времена Киевской Руси, однако исследователь, отталкиваясь от того факта, что находки костей тура датируются преимущественно III тысячелетием до н. э., считал правомерным значительно отодвинуть в прошлое (по сравнению с эпохой возникновения Древнерусского государства) время проникновения образа этого животного в эпос. Если Р. С. Липец прав, то образ великого охотника-оборотня относился древнерусским эпосом к эпохе самого сотворения мира и заселения нашей планеты различными животными. Понятно, что к былинным Волху Всеславьевичу и Вольге Святославовичу, каждый из которых имел исторические прототипы, это ни в коем случае не относится, а однотипность описания рождения и обучения обоих князей-богатырей объясняется тем, что со временем в эпосе черты первоначального великого охотника перешли на новых героев. С другой стороны, отнесение в былинах образа охотника-колдуна к сотворению мира великолепно соответствует белорусской легенде, относящей великого охотника — прародителя белорусов к эпохе возникновения мира и жизни. Таким образом, и в русских былинах мы имеем отголосок изначального образа великого охотника.

Из зафиксированных учеными народных названий Ориона не рассмотренными еще остались следующие: Гнездышко (арханг.), Коромыслицо, Коромысло (арханг., орлов.), Лось (сев. двин.), Петров крест (волог., новг., рязан.) и Птичье гнездо (арханг.){186}. Единичное название Лось было перенесено на Орион с созвездия Большая Медведица, которое известно под ним во многих областях, и, поскольку оно носит разовый характер, данное локальное название можно считать случайным. Название Коромысло объясняется образом звездного неба, на котором видели девушку с ведрами, идущую по улице (Млечному Пути) к колодцу (Северная Корона), однако вся эта картина явно носит достаточно поздний характер. Гораздо интереснее два оставшихся названия. Они указывают на некую связь созвездия Орион с Плеядами. Последнее было известно на Руси под названиями Бабы, Волосожары (с различными вариациями этого названия), Волчий Хвост, Гнездо, Кичига, Ключи Петровы, Кочка или Кучка, Курица с цыплятами, Осье Гнездо, Птичье Гнездо, Утиное Гнездо и т. д.{187} Таким образом, мы видим, что в русской народной астрономии два названия (Кичага и Гнездо) оказываются абсолютно идентичными для Ориона и Плеяд, а еще одно (Петров Крест для первого и Ключи Петровы для второго) очень похожим. И эти указания на связь обоих созвездий через практически тождественные названия не ограничивается только русским ареалом: в болгарском языке слово власците обозначает как Орион, так и Плеяды; болг., власите — «Орион» при сербо-хорв. влашичи — «Плеяды»{188}. В отличие от единичного случая переноса на Орион названия Лось с Большой Медведицы все эти случаи, зафиксированные не только у восточных, но и у южных славян, однозначно не носят случайный характер и указывают нам на тесную связь обоих созвездий в народном сознании. Заканчивая рассмотрение народных астрономических названий, хотелось бы привести наблюдение, сделанное М. Э. Рут: «Таким образом, русская астрономическая система характеризуется ограниченностью входящих в нее объектов номинации, наличием трех «ядерных» элементов (Плеяды, Большая Медведица, Пояс Ориона)…»{189}

Хоть прямых указаний в дошедших до нас текстах о том, что прародитель белорусов Бой является олицетворением созвездия Орион, у нас пет, тем не менее изложенный выше материал позволяет сделать такой вывод. На это достаточно недвусмысленно указывает приведенная в первой главе родословная потомков Боя, перечисляющая его потомство от шести жен и одной наложницы. Поскольку в языческую эпоху грань между законной женой и наложницей была зыбкой, очевидно, автор родословной передавал существующую традицию, называя не семь жен легендарного первопредка, а обозначал в качестве жен лишь шестерых, а о седьмой сообщал, что она была сестрой последней жены и от нее Бой прижил таких-то детей. Данная деталь находит свое объяснение в рассмотренных в предыдущей главе греческом и индийском мифах, которые устойчиво говорят не о семи женах, олицетворяющих созвездие Плеяды, а о шести и одной. Причины выделения последней могут быть самые разные — от стыда, что она одна, в отличие от сестер, сожительствовала со смертным, до исключительной верности своему мужу, — однако это характерное обстоятельство явно отражает некую устойчивую индоевропейскую традицию выделения роли седьмой звезды. Эта же традиция отражается и в перечислении жен Боя. Следует отметить, что отечественная народная астрономия особенно подчеркивает женский характер Плеяд (рус. Бабы, укр. Баби, польск. Baby) и данное обстоятельство носит общеславянский характер{190}. Но если родословная отразила идущую еще с индоевропейской эпохи традицию восприятия Плеяд как шести и одной, то это обстоятельство предполагает звездную сущность и самого Боя, поскольку, не будучи сам созвездием, он вряд ли смог жениться на Плеядах. Помимо этого, астральную проекцию имеют обе собаки Боя, которым придано такое значение в дошедших до нас текстах. Взятые по отдельности, особенность перечисления жен Боя и наличие на небосклоне Большого и Малого Пса могли бы показаться случайными совпадениями, но, взятые в совокупности, указывают нам на то, что свое звездное соответствие имела и объединяющая их фигура родоначальника белорусов. С учетом как расположения этих созвездий, так и индоевропейских мифологических параллелей мы с достаточной долей уверенности можем предположить тождество Боя с созвездием Орион.

Кроме того, в пользу того, что прародитель белорусов некогда представлялся его потомкам в виде небесного созвездия, говорит и тот факт, что человеческая душа также ассоциировалась со звездой. Данное представление носит не только общеславянский, но и общеиндоевропейский характер. Как отмечает Л. Н. Виноградова, память о своем звездном происхождении в отдельных регионах славянства существовала вплоть до XX века: «Универсальные в европейской мифологии поверья о звездах как душах людей представлены у славян в разных вариантах. По одной версии, звезда загорается на небе в момент рождения ребенка и светит, пока человек живет, а затем падает или гаснет; по другой, наоборот, звезды — это души умерших людей, переселившиеся на тот свет. В Полесье падающие звезды воспринимались как души умерших некрещеных детей; чтобы помочь им перейти в страну предков, увидевший падающую звезду должен был перекрестить ее и сказать: «Коли ты хлопец, то — Адам, коли девка — то Ева». Аналогичным образом поступали пожилые женщины мазовецких сел Польши, когда перекрещивали в ночном небе светящиеся метеоры. По другим польским свидетельствам, душа вылетала изо рта умирающего человека в виде яркой звезды и улетала в небо…»{191} О древности подобной практики говорит одно средневековое поучение против язычества: «Проклинаю полагающи(х) звѣздамь члвч(с)кая имена»{192}. Однако, как свидетельствуют данные этнографов, несмотря на проклятия церкви, данная традиция в отдельных частях славянского мира благополучно дожила до XX века. Весьма показательно полесское восприятие звезды именно как некрещеной души, косвенно свидетельствующее об языческих корнях данного представления. Аналогичные воззрения были зафиксированы этнографами XIX в. в Холмской Руси и в Староконстантиновском уезде Украины, где падающие звезды воспринимались как души грешников, которые надо перекрестить. «В Харьковском уезде думают, что падающие звезды — это души умирающих людей; ведьмы крадут их, чтобы ими производить потом чары: на чей двор упадет звезда, там непременно будет покойник — умрет «дитина». <.. > Говорят также, что это ангелы прогоняют с неба злых духов; что звезды падают во время разрешения женин от бремени. <.. > В Грубешовском уезде падающие звезды считают некрещеными детьми..»{193} С другой стороны, сияющие на небе звезды на той же Украине, как и на Руси, ассоциировались с горящими свечами и считались показателем жизни человека: «В Литинском уезде их считают горящими свечами и говорят, что, как только кто рождается, Бог тотчас же зажигает на небе «его свечу» в виде новой звезды. То же говорят и в Луцком уезде; отсюда — выражение: «така моя планида». Сколько душ живет на земле, столько и «свечей» (звезд) горит на небе (Харьковск., Житом., Литинск. и Луцк. уу.). Если человек ведет хорошую жизнь, то его «свеча»-звезда горит на небе ясным, чистым огнем; если же он ведет зазорную жизнь, то его «свсча»-звезда горит тусклым, слабым светом. <…> Наоборот, в Холмской Руси, в Винницком уезде и в некоторых местностях Житомирского уезда звезды считаются душами умерших людей, которые отличились на земле доброю, непорочною жизнию, а также детей, которые умерли маленькими, не успевши нагрешить, и стариков, завершивших подвиг земного странствия своею непостыдною христианскою кончиною»{194}. Наконец, падение звезды могло предвещать и рождение ребенка, как об этом пелось в одной украинской песне, где казаку приснился сон, будто над его хатою упала звезда, что предвещало рождение сына:

А зіронька — то дитинонька{195}.

Со звездой ассоциировалась умершая и в записанном на Севере Руси причитании:

…Как звезда стерялась поднебесная,

Улетела мая белая лебедушка,

На иное безвестное живленьице!{196}

Данные лингвистики указывают, что подобные представления зародились еще во времена индоевропейской общности: «Звезды считались вместилищем душ умерших: ср. хет. wallas «звезда», но литов, veles «души умерших»; др. англ. tungol «звезда», но рус. дух, душа. Своеобразной звездой считалась луна: ср. англ, moon «луна», др. — сев. maenir «свод крыши» («небо»), но лат. manes «души умерших» <.. > Понятие звезды (местопребывания душ) тесно связано с понятием смерти: ср. алб. hyll «звезда», но прусск. gallan «смерть»; хет. mul «звезда», но и.-е. mer «смерть»; англ., star «звезда», но нем. sterben «умирать»; хет. wallas «звезда», но тох. A wal «смерть»{197}. С другой стороны, и происхождение человеческой души у индоевропейцев связывалось со звездами. Так, например, на пластине с орфическими текстами умершей душе дается такой совет:

Ты же объяви им (стражам. — М. С.) всю правду.

Скажи: «Я сын Земли и звездного неба,

По имени Астерий (Звездный).

Я иссох от жажды. Дайте же мне

Пить из источника»{198}.

Идея звездного происхождения человека и, соответственно, возвращения на небо после смерти была свойственна не только последователям орфических таинств. Греческой классической мифологии также хорошо знаком этот мотив: после смерти братья Кастор и Полидевк превратились в созвездие Близнецы, на небо были перенесены и навечно запечатлелись там в качестве одноименных созвездий Орион, Персей, Андромеда, Геракл и ряд других. Если в греческой мифологии созвездиями становились герои седой старины, то в Древнем Риме аналогичные представления применялись и к реальным правителям. Так, рассказывая о смерти Юлия Цезаря, Светоний отмечает: «Он погиб на пятьдесят шестом году жизни и был сопричтен к богам, не только словами указов, но и убеждением толпы. Во всяком случае, когда во время игр, которые впервые в честь его обожествления давал его наследник Август, хвостатая звезда сияла в небе семь ночей подряд, появляясь около одиннадцатого часа, то все поверили, что это душа Цезаря, вознесенного на небо. Вот почему изображается он со звездой на голове»{199}. Как уже отмечалось выше, в Древней Индии созвездие Большая Медведица считалось зримым воплощением семи полу-божественных мудрецов-риши, а семь их жен стали звездами Криттиками-Плеядами. Со звездой Канопус отождествлялся мудрец Агастья; Ману, сын бога Солнца Вивасвата и Шани, звездой взошел на небо; Вена, один из первых царей, именуется потомком Северной звезды, а царя Тришанку мудрец Вишва-митра силой своего подвижничества живым поднял на небо, превратив в созвездие Южный Крест. Поскольку человеческая душа приходила на Землю со звезд и после смерти туда возвращалась, очевидно, что какой-то связью со звездами должен был обладать и прародитель человеческого рода. Таким образом, это широко распространенное у славян представление, восходящее как минимум к индоевропейским истокам, также косвенно свидетельствует об астральной природе Боя.

Хоть персонаж с данным именем больше неизвестен другим славянским народам, тем не менее генетически восходящие к нему фольклорные образы встречаются нам как у русских, так и у украинцев. Согласно записанной на Севере Руси сказке про волшебную мельницу, бездетные старик со старухой перед смертью решили построить «мельницу, чтобы заход был, а выходу не было». Встретившийся старику черт взялся построить старику волшебную мельницу, запросив за работу то, чего дома не знаешь. Старик согласился, а во время его отсутствия старуха забеременела и родила мальчика и девочку. Мальчика назвала Иваном, а девочку Марьей. Черт построил мельницу, но дети, узнав о грозящей им участи, бежали от родителей. Нечистый кинулся за ними в погоню, но Марьи удалось отгородиться от него огненной рекой от востока и запада. Брат с сестрой пришли в стоявший в лесу дом, хозяин которого принял их как своих крестников. «Старик ходил на охоту, а Маня с Ваней жили дома. В одно время старик и говорит Мане с Ваней:

— Вот, крестнята, я завтра похожу на последнее кровавое побоище с чертом. Вот вам стакан воды, я к ночи не приду домой, и вы ночь не спите, смотрите, — ежели вода объявится кровью, знайте, меня живого не будет. А ты, Ваня, бежи на конюшню, там стоит два вола, ты отвяжи их и скажи: «Где было два вола — станьте два кобеля, служите мне, как служили моему крестному батюшку».

Вот пришло время к вечеру, Ваня с Маней и сели за стол, и стали смотреть на стакан. Смотрят — в стакане вода стала мутиться и уже объявилась кровью. Тогда Ваня побежал на конюшню, отвязал двух волов и рассказал все то, что рассказал крестный отец. Сразу же сделалось два кобеля. Облизали оны Ивана, приласкались к нему. Ваня пошел в избу, и кобели пошли по сторону и по другу. Вот так и стали жить Ваня да Маня двое, теперь уж Ваня предоставлял пищу»{200}. Черт спустя некоторое время соблазнил Маню и уговорил ее пропустить его через огненную реку, спрятать дома и погубить брата. По его совету, сестра прикидывается заболевшей и отправляет Ивана на, казалось бы, невыполнимые задания. Однако благодаря своей доброте молодой охотник не только справляется с ними, но и приобретает себе новых помощников: «Ну вот, соловей и полетел впереди, кобели побежали по бокам, медведь сзади, так что у Ивана с четырех сторон была охрана»{201}. Однако сестра не унималась и, по очередному совету черта, послала брата к волшебной мельнице. Когда герой пришел к заколдованному месту, медведь и кобели вызвались одни зайти внутрь, велев хозяину с соловьем остаться снаружи. Когда животные вошли внутрь за двенадцать дверей, то эти двери замкнулись на двенадцать замков, и Иван остался без своих защитников. Когда же он один вернулся домой, черт, больше ничего не опасаясь, выходит из укрытия и грозится съесть героя. Тот упросил дать ему напоследок истопить баню, а за это время собакам и медведю удалось вырваться из западни. Охотник со своими помощниками заманивает черта в баню, где сжигают его, а неверной сестре назначает наказание: выпить бочку смолы, а другую бочку наполнить слезами. Сам Иван отправился путешествовать и пришел в город, дочь правителя которого была отдана на съедение змею. Охотник оставил своих животных у старухи в хлеву, а сам отправился на берег моря и срубил змею три головы, после чего уснул. Хромой царский конюх, до этого вызвавшийся спасти царевну, но испугавшийся чудовища, убивает спящего героя. Животные тем временем освобождаются из хлева, соловей приносит живой воды и мертвой и оживляет хозяина. Оживший герой разоблачает обманщика-конюха, после чего женится на царской дочери. На радостях он прощает свою сестру и приглашает ее на свадьбу. Та, однако, мечтает отомстить брату за возлюбленного, находит в бане чертов зуб и зашивает его в подушку молодым. Когда Иван лег спать в постель, зуб выскочил из подушки и убил героя. Однако и здесь верные животные спасают своего хозяина. Они вытаскивают его тело из гроба, соловей выклевывает чертов зуб изо лба хозяина, тот убивает птицу, а затем и двух кобелей, пытавшихся вытащить зуб из тела соловья. В живых остается один медведь, которому удалось расшатать зуб и направить его в сосну, после чего он велит зайцу достать живой воды. Этой водой он сначала оживил обоих собак и соловья, а затем и самого хозяина. Вернувшись к царю, Иван велит разорвать конями свою неверную сестру, после чего «стал жить с Марьей-царевной и прожили до глубокой старости»{202}.

Сюжет данной сказки весьма интересен и во многом перекликается с частью рассмотренных выше тем. Очевидно, что волшебная мельница, в которую «заход был, а выходу не было», представляет собой символическое изображение загробного мира. Представление о мире мертвых как «стране без возврата» чрезвычайно древнее и встречается нам уже в месопотамских текстах. В пользу этого предположения говорит как то, что эту волшебную мельницу старик задумал построить перед своей смертью, так и то, что от мира живых в сказке она оказалась отделенной огненной рекой — типичной границей между двумя мирами в славянском фольклоре. Понятно, что сам образ мельницы вторичен и появляется лишь с развитием у славян земледелия примерно тогда, когда вместо небесного охотника в Орионе наши далекие предки начали видеть косарей. Однако замещение одних образов в фольклоре другими, как правило, не происходит случайно, обычно оба образа связаны с какой-то лежащей в их основе глубинной идеей, что и позволяет замещать один образ другим без серьезного ущерба для внутренней логики повествования. И в данном случае это идея загробного мира. Соответственно, и сам образ волшебной мельницы, и достаточно распространенный в фольклоре сюжет о том, что отец обещает некоему сверхъестественному персонажу, в данном случае черту, «то дома, о чем он не знает», оказываются поздними вставками в изначальный сюжет. Животные, которыми окружен герой сказки, — это, с одной стороны, его духи-хранители, неоднократно возвращающие его из загробного мира, а с другой стороны, они имеют легко угадываемые проекции на звездном небе. Действительно, описанию молодого охотника и его чудесных помощников на небе соответствуют созвездия Орион, Большой и Малый Пес, Малая Медведица и еще одного созвездия, в котором наши предки видели соловья. Последним, в принципе, могла быть почти любая группа звезд, однако интересно отметить, что и на современных картах звездного неба ниже созвездий Орион и Заяц размещается созвездие Голубь. Интересен и мотив превращения волов в собак. В этой связи следует отметить, что в созвездии Большая Медведица болгары видели волка, грозившего смертью двум волам, запряженным в повозку. Представление об этом созвездии как о Возе было общеславянским и засвидетельствовано в том числе и на территории Руси. То обстоятельство, что в сказке только медведь и собаки могут войти и выйти из заколдованной мельницы непосредственно перекликается с образом собаки как существа, тесно связанного с погребальным культом в белорусском предании. То, что в конце сказки из всех персонажей лишь один медведь остается в живых и достает живую воду для оживления хозяина и своих товарищей, находит свое объяснение в нахождении посвященного этому животному созвездия в центре неба, у самой небесной оси. В то время как все другие небесные созвездия периодически уходят за горизонт, что понималось нашими далекими предками как их уход в царство смерти, созвездие Малая Медведица никуда не исчезает с небосвода и в силу этого не только не умирает, но и оказывается способным через какой-то промежуток времени воскресить другие созвездия. Если не учитывать астральную подоснову данного сюжета, рассматриваемый эпизод сказки окажется необъяснимым. Данное обстоятельство помогает понять, почему в Греции, согласно приведенному выше описанию Павсания, могила Ориона оказывается неподалеку от места, именуемого Полос (Небесная ось). Подтверждает это наблюдение и то, что в целом в общеславянской традиции медведь воспринимается как символ плодородия, здоровья и силы. Исследовавший образ этого животного в фольклоре А. В. Гура отмечает: «Сербы Хомолья относят медведя к особо чистым животным. С этим согласуется и русское представление, что нечистая сила не может принять облик медведя. По убеждению крестьян Олонецкой губ., «медведь от Бога». Мотив божественности медведя присутствует в украинской этиологической легенде: «старый дед» обогащает человека и делает его сначала богом, а потом медведем (Харьков.). Чистотой и божественностью обусловлено и сближение медведя со священником. В шутку его называют «лесным архимандритом» (рус., белорус.)»{203}.

Образ связанной с потусторонним миром собаки, спасающей своего хозяина от черта, известен и сербскому фольклору. Он использует общеславянское представление о зайце как воплощении нечистой силы, встреча с которым предвещает несчастье. Заяц, считают сербы, может принести несчастье охотнику, «так как в него может превратиться сатана и появиться перед охотником, и с охотником произойдет несчастье… Он может надеяться на счастливый исход в единственном случае — если у него в ружье есть записка с оберегом и если с ним черная собака без светлого пятна»{204}. Понятно, что образ собаки, спасающей охотника от опасности, вполне естествен и мог возникнуть из повседневной жизни. Однако акцент именно на черный цвет собаки, указывающий, как будет показано ниже, на тесную связь такой собаки в славянской традиции с похоронным ритуалом и загробным миром, равно как и то, что спасает она своего хозяина не от обычного хищника, а от черта, указывает на то, что перед нами здесь «сниженный» образ изначально мифологического архетипа. Поскольку треугольник «охотник — связанная с загробным миром собака — черт» встречается нам практически на противоположных концах славянского мира, в Карелии и на берегах Адриатики, это говорит в пользу общеславянского происхождения данного мифологического сюжета.

Весьма интересен в этом астрономическом контексте и образ мельницы. Дело в том, что в своем исследовании «Мельница Гамлета» Джордже де Сантильяна и Герте фон Дехенд показали, что в целом ряде древних мифов образ мельницы символизирует собой действие прецессии, когда из-за медленного изменения земной оси меняется положение звезд на небе, в том числе и того созвездия, на фоне которого восходит солнце в день весеннего равноденствия. В данной системе образов небесной купол уподоблялся безостановочно мелющей мельнице. Однако время от времени этот, казалось бы, безупречный механизм дает сбой, и небесная мельница «ломается», что случается с периодичностью раз в 2160 лет, когда из-за прецессии Солнце переходит из одного знака зодиака в другой. Помимо этого из-за изменения земной оси меняется и север мира, равно как и обозначающая его Полярная звезда. До того, как этой звездой стала современная нам звезда из созвездия Малая Медведица, ею была а Дракона. Может показаться невероятным то, что в русских сказках зашифрован такой сложнейший небесный механизм, однако в пользу этого говорит целый ряд фактов. Во-первых, как уже было показано выше, в самой сказке содержатся указания на небесные созвездия, в том числе на исключительную роль незаходящего созвездия Медведица, обеспечивающего воскрешение умершего героя. Во-вторых, образ небесной мельницы был прекрасно известен ближайшим соседям русских на севере — финно-уграм. Сантильяна и Дехенд останавливаются в своем исследовании на Сампо, волшебной мельнице карело-финского эпоса «Калевала», в которой они также видят мифологическое отображение описанного механизма изменения земной оси. Но если небесная мельница, как мифологическое олицетворение прецессии, присутствует в карело-финской традиции, то почему же ей не быть в таком же значении в русской? В-третьих, как будет показано в последующем материале, мифологический персонаж, олицетворяющий собой созвездие Орион, был напрямую связан с мельницей в религиозной традиции сабиев, славившихся по всему Ближневосточному региону своей исключительной астрономической и астрологической мудростью. Совокупность всех этих данных показывает, что и в рассматриваемой русской сказке мельница олицетворяет собой механизм прецессии, в безжалостные жернова которой попадает Орион, оказываясь, по сути, в царстве мертвых или «стране без возврата», но затем воскресая к новой жизни. Интересно, что даже в «сниженном» русском фольклоре образ мельницы оказывается соотнесен с идеей времени. Отмечено, что во время шуточно-эротической игры ряженый мельник мог «перемолоть» старика в молодого{205}.

История о герое-змееборце, спасенной им царевне и коварном слуге, пытающемся приписать подвиг себе, относится к числу «бродячих» сюжетов мирового фольклора и является достаточно поздней вставкой в первоначальный текст сказки. Кроме того, к первоначальному астральному сюжету был присоединен мотив инцеста брата и сестры Ивана и Марьи, достаточно распространенный в славянском фольклоре.

Исследователи данной темы отмечали: «Для этих текстов, как и для купальских песен об инцесте, характерно представление о том, что инициатива в предложении инцеста принадлежит сестре, являющейся носительницей злого начала. Ср. активную роль Марьи в купальской песне с развернутым сюжетом:

Иван сидит

За ним Марья,

За ним Марья

Вдогон бежит,

Вдогон бежит.

«Постой, Иван!

Постой, Иван!

Скажу нечто,

Скажу нечто!

. . .

Тебя люблю,

Тебя люблю,

С тобой пойду,

С тобой пойду!»{206}

Другие восточнославянские песни на эту тему, приуроченные ко дню летнего солнцестояния, хоть иной раз и меняют имена главных героев, но оставляют главный мотив — их связь с названным в их честь цветком: «Мысль о кровосмешении повторяется и в купальских песнях. Так в одной купальской песне рассказывается, что чумак, проездом остановившись в одной корчме, женился на наймичке-шинкарке. Когда в понедельник после свадьбы они пошли спать,

Стала дівка постіль слать,

Постіль стеле, хлыстае,

А він еі пытае:

«А звіткі міщанка?»

«По имени Карпянка».

«А звіткі міщанин?»

«По имени Карпов сын».

«Бодай, попы пропали:

Сестру з братом звінчали!

Ходим, сестра, в монастырь,

Нехай нам Бог простит!»

«Монастырь каже: не прійму,

А Бог каже: не прощу!»

«Ходим, сестра, в темный ліс —

Нехай же нас звірь поіст…»

«А ліс каже: не прійму!

А звірь каже, выжену!»

«Ходим, сестра, в море,

Потопимся обоє!»

«А море каже: не прійму!

А рыба каже: выкину!»

«Ходим, сестра, горою

Разсіемсь по полю.

Разсіемось по полю

Шелковою травою.

Будут люди зілье рвати

Сестру з братом споминати.

Я зацвіту жовтий цвіт,

Ты зацвітешь синій цвіт.

Буде слава на весь світ».

Таково происхождение цветка иван-да-марья»{207}.

Поскольку согрешившие брат и сестра превратились в цветы, что является следующей стадией осмысления первоначального сюжета, сам этот миф восходит к представлениям о происхождении человека из лона Матери-Земли и поэтому стадиально является более поздним по сравнению с астральным мифом о происхождении людей. На наслоение на первоначальный текст о загробном мире сюжета об инцесте указывают не только имена брата и сестры, но и тот показательный факт, что царевну — жену Ивана в этой сказке точно так же зовут Марьей, как и его родную сестру. Поскольку, как было показано выше, сюжет о змееборчестве и, соответственно, о женитьбе на царевне является самым последним наслоением на первоначальный сюжет, в предпоследнем варианте сказки речь шла именно о браке между братом и сестрой. Поскольку миф о происхождении людей из земной растительности носит общеиндоевропейский характер и встречается в скандинавской, греческой и иранской традициях, а сюжет инцеста первой человеческой пары описан в индоиранской мифологии, данный предпоследний вариант сказки также может быть датирован эпохой индоевропейской общности.

Понятной оказывается и мифологическая логика, включившая в предание о небесном охотнике сюжет об инцесте. Во-первых, еще В. В. Иванов и В. Н. Топоров обратили внимание на имя сестры, видя в нем намек на связь носившего его персонажа с водой и смертью: «Поэтому можно предположить, что в Марье русских и других славянских купальских песен отражен прототип, связанный со смертью (и водой-морем) и выраженный соответствующей формой (mer-, mor-), а в Иване — прототип близнеца, связанного с жизнью и огнем»{208}. Персонаж с данным именем достаточно органически вписывался в посвященный загробному миру миф, одновременно объясняя исчезновение на некоторое время с небосвода небесного охотника. Во-вторых, сюжет об инцесте, как показывает нам индийская традиция, имеет самое непосредственное отношение к измерению времени, а именно к делению суток на две половины. В «Майтрее-самхите» рассказывается, что, когда Яма умер, его сестра Ями горько оплакивала его кончину, а поскольку ночи еще не существовало, она все время повторяла: «Только сегодня он умер». Чтобы даровать ей забвение, боги создали ночь{209}. Данный индийский миф находит прямое соответствие в славянской традиции, где цветок иван-да-марья также называется брат и сестра, брат с сестрой и, что особенно интересно, белорус, день и ночь, чешек, den а пос lesnie, польск. dzień і nос, луж. nос а zеń, ср. нем. tag-und-nacht как название этого же растения. Данные примеры показывают, что если не сам миф о возникновении дня и ночи, то, по крайней мере, представление о темной и светлой половине суток и у славян связывалось со зримым символом любви брата и сестры. Об этом же свидетельствует и русская загадка о дне и ночи, осмысляемых народным сознанием в качестве кровных родственников, причем опять-таки с подчеркнутой инициативой женского начала: «Сестра к брату в гости идет, а он от сестры прячется»{210}.

Проведя анализ сюжета данной русской сказки, мы видим, что изначально он был посвящен небесному охотнику и его животным духам-хранителям, которые за исключением медведя все периодически умирали (уходили за горизонт, попадали в место, куда «заход был, а выходу не было»), а затем с помощью единственного незаходящего созвездия возвращались к жизни с тем, чтобы совершить очередной цикл своего движения по небу, разыгрывая перед человеческим взором извечную драму жизни и смерти. Затем, не позднее эпохи индоевропейской общности, в сюжет добавляется мотив инцеста брата и сестры, которая становится причиной смерти главного героя. С развитием у славян земледелия место загробного мира начинает обозначать собой волшебная мельница без выхода, давшая название самой сказке. На последнем этапе на сюжет повествования наслаиваются два бродячих фольклорных сюжета: отец обещает черту то дома, о чем он сам не знает, своих неродившихся детей, и о герое-змееборце, спасающем от чудовища царскую дочь и погубленном подлым слугой, но затем воскресшим. Последний сюжет, вытесняющий из общественного сознания факт инцеста между браком и сестрой, хронологически оказывается самым поздним, поскольку уже предполагает знакомство славян с царской властью. Такова в общих чертах эволюция сюжета данной сказки. Даже если принять за точку отсчета индоевропейскую общность (хоть сам сюжет мифа, как будет показано в последней главе, гораздо древнее), эта сказка указывает, что нашим далеким предкам был знаком образ умирающего и воскресающего бога за многие тысячелетия до самого возникновения христианства, не говоря уже о времени насаждения на Руси новой религии. Поскольку мистерия умирания-воскресения небесного охотника происходила на небосводе на протяжении всего года, это обстоятельство свидетельствует о том, что не только в Греции, Армении или Индии, но и у славян этот образ был связан с идеей течения времени. На эту же связь указывает как древнерусское название Ориона кружилие, соотносимое с кругом времени, так и отмеченная выше этимологическая связь русского слова пора с древнегреческими Орами, символизирующими собой течение времени. Впоследствии, особенно после включения сюжета об инцесте первой человеческой пары в контекст солнечной мифологии, произошло определенное «снижение» первоначальной идеи, в результате чего брат с сестрой стали ассоциироваться уже не с годовым, а всего лишь с суточным циклом и, соответственно, символизировать всего лишь смену дня и ночи. Результаты подобного снижения мы видим как в индийской, так и в русской традиции. В свете параллелей мифологии обеих народов можно предположить, что на второй стадии развития сюжета русской сказки умерший из-за козней сестры и впоследствии воскресший охотник играл в общественном сознании примерно такую же роль, что и Яма в индийской мифологии, — первого умершего человека, проложившего остальным людям путь в царство мертвых и ставшего, вследствии этого, сначала царем, а затем и богом загробного царства. В посвященном ему гимне Ригведы так описывается значимость свершенного им:

Того, кто удалился по великим отлогим склонам,

Разглядел путь для многих,

Сына Вивасвата, собирателя людей.

Яму-царя почти жертвой!

Яма первый нашел для нас выход —

Это пастбище назад не отобрать.

Куда (некогда) прошли наши древние отцы,

Туда (все) рожденные (последуют) по своим путям.

(РВ Х, 14,1–2)

Сходство между индийским и русским мифологическими персонажами становится тем более очевидным, если учесть, что у Ямы была сестра-близнец Ями, пытавшаяся склонить его к инцесту, а также две собаки, речь о которых пойдет в пятой главе.

Как выглядел сюжет русской сказки на ранних ее этапах, нам поможет понять сказка, записанная на Украине: «Хто уявляє сонца, як обличчя панни, той каже, що воно ходить ногами чоловіка, якого проковтнуло. Казка. Жив на світі один чоловік. Цей чоловік харчувався тільки тим, що піймає рибку, чи застрелить зайця, а може й утку. Полюванням він займався через те, що ні з чого було жить; не мав на землі нічогісінько, крім рулиниці. Один раз пішов він полювати на зайців; пішов дак ще було темно. Ходив по зарослях, по болотах, а потім вийшов на поле. Тільки вийшов, зараз почала викочуватися панна-сонце. Вперше вона гріла слабо, а як тільки подніматись, то рот ставав більшим і більшим і накінець так розкрила, що не видно носа, ні очей, ні ушей. В цей мент чоловік-охотник стояв коло самоі панни-сонця. І вона, розкриваючи свій рот, торкнулася чоловіка, а щоб він не мешав, вона взяла да й заховала до своего величезного рота»{211}. Как видим, украинская сказка рисует нам еще доземледельческий уклад жизни, когда человек жил только охотой и рыболовством. Весьма показательно, что, согласно этой сказке, охотился он ночью, еще до восхода солнца. Небесное светило, описываемое здесь в качестве госпожи-панны, как бы совершенно случайно, безо всякого мотива проглатывает охотника. Как видим, украинская сказка еще не содержит ни мотива инцеста, ни последующего воскрешения охотника. Гибель последнего здесь вообще ничем не мотивирована и становится понятной лишь в том случае, если принять во внимание, что, как мы видели выше, в русской и целом ряде других индоевропейских традиций охотник символизирует собой созвездие Орион. Смысл украинской сказки раскрывается лишь при учете астрального подтекста: созвездие исчезает с небосвода с восходом солнца, дневное светило как бы проглатывает его. Кроме того, данная сказка примыкает к рассмотренному выше греко-индийскому мифу о существовании некоей связи между Орионом и солнечным рассветом.

Сравнивая между собой приведенные выше предания и сказки всех восточнославянских народов, мы видим как общее, так и различное в дошедших до нас фрагментах единой традиции. В памяти всех трех народов сохранился образ охотника. То, что его сопровождают две собаки, сохранилось у русских и белорусов, но исчезло у украинцев. В разной степени у всех трех народов сохранилась связь охотника со смертью или загробным миром: в русской и украинской сказках он гибнет, у белорусов с культом умерших предков оказываются связаны две его собаки. Только в белорусской традиции сохранились такие важнейшие моменты, как имя охотника, его многоженство и то, что он был прародителем их народа. С другой стороны, в ней оказались утрачены не менее важные моменты его связи с созвездием Орион и его гибели от женского персонажа, что в большей или меньшей степени сохранилось в русской и украинской традициях. Гибель охотника от руки женщины, поскольку она также присутствует в греческой и кельтской мифологии, следует считать весьма архаическим моментом, отражающим торжество матриархальной идеологии, в которой мужскому персонажу с гипертрофированной сексуальной активностью просто не было места. Наконец, только в русской сказке сохранился мотив воскрешения охотника и его связи с созвездием Малая Медведица. Таким образом, в свете сравнительного анализа с индоевропейской мифологией мы видим, что различные фрагменты восточнославянской традиции восходят к единому первообразу и взаимно дополняют друг друга. Следовательно, мы можем сделать вывод, что хоть имя Боя как родоначальника племени сохранился лишь в Белоруссии, он также присутствовал в русской и украинской мифологии на ранней стадии развития. У каждого из восточнославянских народов до нашего времени сохранились лишь отдельные черты небесного охотника-прародителя, однако то, что утрачивалось одним народом, зачастую сохранялось у соседних братских народов и наоборот.

Определенный интерес представляет предание, записаннос Прокошем (Пшибыславом Диаментовским) в его «Славяносарматской хронике»: «Тржи почитался как величайший из богов, изображение его стояло тройное (трехглавое) с одной шеей. Он был отцом бога Живе, которому приписывали заботу о человеческой жизни и всякие дары судьбы. Им другие боги хранили верность. Божеству Живе было сооружено святилище на горе, по его имени названной Живец, где в первых днях месяца мая бесчисленный парод благочестиво собирался и просил у него, что считался творцом жизни, долгого и счастливого благополучия. Особенно поклонялись ему те, кто слушал первый крик кукушки, суеверно ожидая прожить столько лет, сколько та прокукует. Считалось, что этот верховный владыка Вселенной превращался в кукушку, дабы им объявить срок жизни. Потому считался преступником и карался смертью от властей тот, кто убивал кукушку.

Имел он, Живе, возле Кракова святилище и изваяние, из золотистой бронзы отлитое, изображавшее мужа, одетого львиной шкурой, держащего перед ногами рукой узловатую дубину, с поросенком и быком у ног..»{212}

Следует сразу оговориться, что к этому польскому источнику, написанному в начале XVIII в., следует относиться очень осторожно, поскольку от принятия христианства его отделяет почти восемьсот лет. Уже в силу этого Прокош мог изложить не реально существовавшие факты, а свои фантазии на тему язычества. С другой стороны, теоретически он мог и записать бытовавшие в его время народные предания о прежней вере. В силу этого данный источник следует рассматривать только во взаимосвязи с более достоверными данными, которые мы имеем о западнославянском язычестве. Если брать фигуру интересующего нас бога Живе, то его в своем списке польских языческих богов упоминает Длугош, автор XV в., писавший почти на три столетия раньше Прокоша. Весьма примечательно, что Длугош, составивший перечень польских языческих богов, большинству из них дает соответствия из римской мифологии, однако для Живе не приводит никакой античной параллели. Кроме того, в перечне Длугоша фигурирует также бог смерти Ный, сопоставленный им с Плутоном. Нельзя не обратить внимание, что Живе и Ный у Длугоша образуют естественную оппозицию «жизнь — смерть», что также свидетельствует в пользу того, что это был реально существовавший у языческих славян бог, а не выдумка писателя XV в. Окончательно убеждает нас в действительном существовании данного мифологического персонажа упоминание «Живы, богини полабов»{213} немецким хронистом Гельмольдом (ок. 1125 — после 1177), описавшим в своей «Славянской хронике» современные ему верования полабских славян. Хоть известие Гельмольда относится не, собственно, к польской мифологии, а к мифологии полабских славян, следует иметь в виду языковую близость этих обоих западнославянских народов, неизбежно отражавшуюся и в их религиозных воззрениях. То, что у полабских славян Жива была богиней, а у поляков богом, не должно нас смущать, поскольку вариативность пола мы уже видели даже на примере рассмотренных выше народных представлений о созвездии Орион, которое, в частности, представлялось то стариковской, то старушечьей тростью. Вместе с тем из известия Гельмольда следует, что Жива была верховной богиней полабов, что косвенно подтверждает описанное Прокошем высокое положение Живе в польском пантеоне. Что же касается отца Живе Тржи, то Длугош о нем не упоминает, однако из западноевропейских источников нам известно о почитании идола Триглава в польском городе Щецине, а в сербской сказке фигурирует трехглавый Троян, что свидетельствует об общеславянских истоках этого образа. Также к общеславянской эпохе восходит представление об особой роли кукушки и ее способности предсказывать отведенный человеку срок жизни. Эта способность обусловлена связью птицы как с небом, так и с землей, ее посреднической функцией между двумя этими мирами. Кроме смерти, кукование кукушки могло также предсказывать брак, богатство или бедность. Подробно проанализировавшая ее образ в славянском фольклоре А. В. Никитина пришла к выводу о достоверности хроники Прокоша в этой части. Болгары считали, что кукушка начинает куковать на Благовещение, начало весны и воскресение природы, а украинцы и русские полагали, что кукушка хранит золотые ключи от неба, или рая-вырия, и она «весной прилетает отпирать небесные источники». Кроме того, поляки и украинцы считали, что именно кукушка приносит детей. На основе всестороннего исследования образа этой птицы в славянском фольклоре А. В. Никитина утверждает: «Итак, кукушка по весне отпирать врата («небесные источники») рая и выпускает не только птиц, но и души, души в виде птиц… Древние представления о том, что благополучие живущих находится в прямой связи с умершими предками, которые дают земле своих потомков, а самим потомкам дают плодородие, отражены в веровании о Благовещении как о моменте, когда возобновляется связь между живыми и умершими. И кукушка выступает здесь в роли ключницы, открывающей врата между мирами и восстанавливающей эту связь. Знание, которое доступно ей как существу, проводящему часть жизни «там» и которое кукушка приносит «оттуда», она, как никакая другая птица, отдает живым…»{214} Таким образом, мы видим, что польский бог Живе связан не только с самой жизнью, что вытекает из его имени, но и в образе вещей кукушки определяет ее срок конкретному человеку, а также обеспечивает круговорот душ и плодородие земли в космическом масштабе. Вера если не в кукование кукушки, то в птичий грай как предзнаменование в целом упоминается и древнерусскими поучениями против язычества. В «Слове св. Кирила о злых дусех» XIV в. его автор обличает следующие языческие представления своих современников: «Вѣруемь в поткы [птиц] и в дятла, и в вороны и в синици. коли гдѣ хощемь пойти, которая переди пограет. то станемъ послушающе правая или лѣвая, ли аще ны пограеть по нашем мыслѣ. то мы к собѣ глемь добро ны потка си. добро кажеть ркуше окаянніи, чи не бгь той поткѣ оуказалъ добро нам повѣдати»{215}. Другое сочинение «Кирилове от того еже о духовней слоужбе» констатирует веру «не тьчию о бѣсѣхь и о вльсвѣхь, нь иже и на вьздоусъх лѣтають птице, да тѣмь оубо на вьстокь и на заладь, одесноую же и на лѣво, опытають вьзлетѣния. аще играющий гдѣ явитсе врана, оухо си приложивше яко зло истинныих чающе; гатають рамующесе неже се обридають оканны. тако и чстаго прорчество вьзглшати птицам»{216}. Вера в птичий грай обличается и в другом поучении, «Правила о верующих в гады и звери…»: «Внимают же глсы кокошемъ и вранамъ и инымъ пьтицамъ..»{217} Еще более важно указание «Слова св. Кирила о злых дусех»: «А не нарицайте собе бга на земли, ни въ рѣках, ни въ студенцахъ. ни въ птицах, ни на воздусѣ..»{218}, что подтверждает отмеченный польским источником факт обожествления птиц славянами-язычниками.

Связь Живе не просто с жизнью, а с круговоротом душ между небом и землей безусловно роднит его с обожествленным созвездием Орион, которому приписывались схожие функции. Весьма интересно и данное Прокошем описание идола Живе. Указание на львиную шкуру, изображенную на этом персонаже, свидетельствует о том, что перед нами одна из статуй Геракла, каким-то путем попавшая в языческую Польшу. Однако то, что она служила объектом религиозного почитания, говорит нам о том, что в античном изображении язычники-поляки увидели какие-то черты, которые позволили им соотнести Геракла со своим богом. Насколько можно судить, этой чертой была дубина в руке статуи, которая, как отмечалось выше, была исконным оружием небесного охотника. Из новгородской летописи мы знаем, что с палицей изображался и Перун, однако его культ не зафиксирован на территории Польши, и к тому же грозный и опасный для человека (ср. поговорку «Чтоб тебя Перун убил») характер громовержца и бога войны вряд ли располагал видеть в нем олицетворение жизни как таковой. Кроме того, нет никаких данных, говорящих о связи кукушки с культом Перуна. Таким образом, данная подробность свидетельствует о том, что и у славян небесный охотник-прародитель первоначально представлялся вооруженным палицей.

Тот факт, что поляки в образе бога с дубиной персонифицировали понятие жизни, заставляет нас обратиться к образу древнерусского Рода. С одной стороны, это персонифицированное понятие Рода не входило в состав пантеона Владимира, и его не упоминает среди славянских богов ни один зарубежный источник. С другой стороны, он неоднократно упоминается в древнерусских поучениях против язычества, причем вместе с рожаницами. В своих исследованиях академик Б. А. Рыбаков объявил его верховным божеством древних славян, по значимости сопоставимым с библейским Саваофом{219}, за что был подвергнут критике Л. С. Клейном{220}. Если обратиться к первоисточникам, то из них следует, что этот бог, с точки зрения язычников, имел самое непосредственное отношение к появлению детей и христианский автор опровергает это мнение: «.. то ти не Родъ, сѣдя на вздусѣ мечеть на землю груды и в том раждаются дѣти, и паки аггъли вдымаеть душею… «{221} Несмотря на все старания переубедить свою паству в этом отношении, другой автор поучения был вынужден признать продолжение почитания рожаниц при связанных с новорожденными обрядами: «Съ робять первыя волосы стригуть и бабы каши варять на собрание рожаницамъ»{222}. Автор «Слова св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» считает Рода заимствованным извне богом и отождествляет его с египетским Осирисом, которому почему-то первыми начали поклоняться не египтяне, а халдеи, т. е. жители Месопотамии: «Древле халдѣи и начата трѣбы творити своими бгома родоу и рожаници по того рождению проклятого и сквьрньнаго ба ихъ. <.. > Оттуда же начата слини ставити трапезоу родоу и рожаницямъ таже егюптяне. таже римляне, даже и до словенъ доиде. Се же словенѣ начали трапезоу ставити родоу и рожаницямъ переже пероуна бга ихъ»{223}. К еще большему огорчению борцов с язычеством, их двоеверно живущие соплеменники начали смешивать Богородицу с рожаницами, а обряды в честь прежних языческих богов приурочивать к христианскому Рождеству: «Желя роду и рожаницамъ по рождествѣ в пнед мукоу варити (и) святѣй Богородиця а родоу примолвливающе»{224}. Подобный религиозный синкретизм отмечают и другие авторы: «Смешаемь с идольскою трапезою трисвятыя богородици с рожаницами в прогневанье богу»{225}. По свидетельству поучений, даже отдельные корыстолюбивые служители нового культа потакали подобному недопустимому в глазах истинных христиан смешению: «Череву работай попове уставиша трепарь прикладати рождества богородици к рожаничьне трапезе, отклады деючи…»{226} Автор еще одного поучения, «Слова Исаии пророка», не жалеет слов, хваля верных христиан, «иже слоужат бгоу и волю его творять, а не родоу ни роженицамъ, коумиромъ соуетным» и от лица христианского бога гневно осуждает менее твердых в новой вере их соплеменников: «вы же осталыпеи мя и забывающе гору стоую мою и готовающе трапезоу родя и роженицамъ, наполняюще чръпаша бѣсомь… вы же работающе бѣсомь, и слоужаще идоломъ, и ставяще трапезу родоу и роженицамъ… а вы поете пъс бѣсовскоую идолоу родоу и роженицамъ»{227}. Еще одна черта культа Рода и рожаниц, которая следует из обличений, заключается в его связи со звездами. Самыми знаменитыми астрономами Древнего мира были халдеи. Автор «Слова св. Григория» сближает эти понятия, чем, вероятно, и объясняется то его утверждение, что Осирису-Роду стали впервые поклоняться в Халдее: «Халдійская астрономия и родопочитание»{228}. Уже в Новгородской кормчей XI в. запрещается волхование и верование «въ полоучение рождества и родъсловъствие», а в Кормчей книге по рязанскому списку 1284 г. говорится «иже въ получай вѣрують, и в родословие, рекше въ рожаница»{229}. Как отмечает Н. Гальковский, Родословием в Древней Руси назывался астрологический календарь, по которому предсказывали судьбу. Этот же исследователь отметил, что Иоанн-экзарх в своем переводе «Шестоднева» Василия Великого слово род отождествляет с греч. ειμαμενη — «определение, рок, судьба», а в Изборнике Святослава 1073 г. словом родьство переведено греческое обозначение ада. Связь рожаниц со звездами или планетами неоднократно и дальше встречается в древнерусской литературе: «Рожаницы — кумиры елленьстіи, ихъ же погани влыпвениемъ рожденіа нарицаху быти»; «Рожаницами еллипстіи нарицають седмь звѣздъ, глаголемыхъ планиты. и хто въ кую планиту родится, то по той планите любопрятся предвозвѣщати нравъ младенца»{230}. Автор «Домостроя» также упрекает своих современников, которые «въ получая вѣрують, и въ родословіи, рекше въ рожаницы, ивъ обаяніе по звѣздословію»{231}. Связь понятия Рода со звездами не ограничивалась одной Древней Русью и была свойственна и другим славянским народам, о чем свидетельствует чешек, гоdowestnik, rodowestec — «предсказатель судьбы по звездам», польск. rodowieszczek — «астролог». Связь родившегося ребенка со своей звездой неоднократно фиксируется в русском, белорусском и южнославянском фольклоре. А. Н. Веселовский видел в Роде «производителя» племени, со временем трансформировавшегося в домового. А. Н. Афанасьев отмечал, что у хорутан рожаницы также называются суженицами, судицами или живицами. Если первые два названия образованы от слова судьба, то последнее название сближает рожаниц с западнославянскими Живой и Живе, показывая связь этих абстрактных понятий. Этот же исследователь русского фольклора отмечал, что в некоторых древнерусских источниках словом род обозначался дух, а в XIX в. в Саратовской губ. это слово означало «вид, образ», в Тульской — «привидение, призрак», а слово родимец — «паралич». В связи с последним Л. С. Клейн сопоставляет белорусское пожелание благоприятной, очищающей от грехов смерти «Ах, дай Божа, каб мяле перун забив, а жонка каб з роду померла!» с аналогичным пожеланием украинского попа «.. якбы мяле гром убыв, а моя попадья из родив умерла, то мы б просвятылысь бы у двоя с попадьею»{232}. Из данных примеров следует, что Род не только давал жизнь, но и отбирал ее, что опять-таки сближает его с загробным миром.

Исходя из этих данных, вряд ли можно согласиться с гипотезой Б. А. Рыбакова, видевшего в древнерусском Роде фигуру, сопоставимую с библейским Саваофом, а его культ рассматривавшего как своего рода языческий монотеизм. С другой стороны, едва ли прав и Л. С. Клейн, объяснявший появление у славян Рода и рожаниц влиянием греческих астрологических верований. Как мы видели, представление о связи души со звездами появляется у индоевропейцев еще в эпоху их общности. Понятно, что греческое влияние могло усилить или некоторым образом трансформировать это представление у славян, но вряд ли могло его создать. В пользу относительной древности связи Рода со звездами говорят данные языка и фольклора, показывающие, что эта связь появилась еще в эпоху славянской общности. В свете вышеизложенного мы можем отметить такие общие черты у Боя и Рода, как их роль родоначальников, связь со звездами и с загробным миром. Разумеется, данных черт недостаточно, чтобы поставить знак равенства между обоими этими мифологическими персонажами, но их наличие показывает определенную связь между ними. Хоть персонификацию абстрактных понятий и нельзя считать совсем поздним явлением, поскольку ее отдельные примеры восходят к эпохе индоевропейской общности, все же не представляет сомнения, что исторически она вторична по отношению к культу конкретного обожествленного предка или богу той или иной стихии. В силу этого наиболее вероятным объяснением этих общих черт представляется то, что в условиях, когда образ предка-родоначальника на поздней стадии развития язычества стал забываться и у славян появились такие боги — персонификации абстрактных понятий, как Живе у поляков и Род у русских, на них были перенесены отдельные черты Боя.

В завершение следует остановиться на еще одной характерной черте небесного охотника. Поскольку одним из наиболее заметных частей созвездия Орион был его пояс, эта часть одежды играла большую роль в символике славянской культуры. Как отмечают исследователи, у всех славянских народов пояс служил показателем принадлежности к человеческому миру. Следы этого представления сохранились и в русском языке, где слово распоясаться означает неподобающее, неприличное и неприемлемое для человеческого коллектива поведение. Зримым воплощением этого представления было то, что находиться в обществе без пояса считалось у русских грешно и неприлично. Показательно, что старообрядцы вообще полагали, что без пояса покойника не пустят на «тот свет»{233}. В свете рассмотренной связи Ориона с магией интересно отметить, что в славянской традиции пояс играл роль как оберега от нечистой силы, так и способа связи с потусторонним миром. Е. Е. Левкиевская отмечает: «Пояс — универсальный оберег от нечистой силы. Ночного демона змору можно отогнать, если на ночь положить в изголовье ремень, вырезанный из кожи руками живодера (кашуб.). У сербов для этой цели перед сном пояс перекидывали поверх одеяла. <.. > С помощью пояса можно было укрощать ведьм и колдунов. Считалось, что колдуна можно поймать венчальным поясом, а ведьму — поясом от мужских штанов (ю. рус.) или поясом священника (з. укр.)»{234}. В болгарском фольклоре, если герою удавалось завладеть поясом самовилы, в котором была сосредоточена ее магическая сила, он мог подчинить ее своей власти. С помощью пояса можно было увидеть и умерших предков: «По поверьям крестьян Минской губ., на Радуницу возле церкви можно увидеть мертвых, которые в этот день приходят помолиться Богу; для этого надо опоясаться поясом, спряденным за один день из льняных ниток, остающихся при тканье под холстом»{235}. Считалось, что благодаря этой детали одежды можно было заглянуть также и в будущее. Поэтому во время Святок девушки клали перед сном под подушку пояс со словами: «Пояс мой, пояс, покажи жениха и поезд». Кроме того, пояс в славянской традиции служил эквивалентом мужской силы, и Е. Е. Левкиевская констатирует: «Надевание пояса на мальчика символизировало его возмужание, половое созревание, переход в возрастную группу парней, дававшую право на вступление в брак. У черногорцев парень надевал на себя пояс, когда у него начинали пробиваться усы. <…> В частности, у болгар пояс на парня надевали в 15–16 лет или когда он первый раз участвовал в колядовании»{236}. Отсюда становится понятнее истоки обычая связывания молодоженов поясом, «чтоб согласнее жили». «Если невеста хотела, чтобы у нее рождались мальчики, во время венчания она должна была опоясаться под рубашкой мужским поясом (серб.) или держать на руках подпоясанного мальчика (рус.)»{237}. Оплодотворяющая сила пояса использовалась не только для рождения мужского потомства, но и даже для увеличения поголовья скота: «Мужской пояс рассматривался как эквивалент мужской производительной силы, плодородия и использовался в продуцирующей магии. В восточной Болгарии в день св. Игнатия (20.ΧII/2.Ι) кур кормили в кругу из мужского пояса, чтобы они хорошо плодились и держались своего двора. Чтобы случка коровы прошла успешно, перед тем как вести ее к быку, ей на рога вешали пояс от мужских штанов (полес.)»{238}. Таким образом, мы видим, что семантика пояса весьма сходна с тем кругом представлений, который был связан с образом небесного охотника, и данное совпадение вряд ли можно считать случайным — скорее всего, оно было обусловлено перенесением на данный атрибут мужской одежды ряда представлений, составлявших отличительную черту мифологического первопредка, видимого на ночном небосводе. Особый интерес в этом свете представляет для нас мотив подпоясывания главного персонажа в русских заговорах. От заговора к заговору текст меняется, и обычно подпоясываются такими природными объектами, как красным солнцем, светлым месяцем, зарей, либо, что гораздо реже, такими значимыми предметами новой религии, как пояс Богородицы или крест. Однако время от времени встречается и мотив подпоясывания звездами: «Одеваюсь я, р. б. им., небом, подпояшуся я, р. б. им., облаками, частыми звездами…»{239} или «Опояшусь частыми звездами, подвяжусь луной…»{240}. Данные примеры показывают, что и в русском фольклоре пояс мог состоять из звезд и иметь своим реальным прообразом Пояс Ориона.

Следует отметить, что представление о сверхъестественной силе пояса и даже его связи с божеством восходят, скорее всего, ко временам индоевропейского единства. В Атхарваведе, древнейшем индийском собрании заговоров, время сложения которого датируется примерно I тысячелетием до н. э., мы уже встречаем заговор к поясу на долгую жизнь:

(Тот) бог, что завязал этот пояс,

Что стянул (его) и что соединил (его) для нас,

(Тот) бог, чьим предписанием мы движемся, —

Пусть ищет он другой берег и освобождает нас!

Ты пожертвован, окроплен жертвой.

Ты — оружие риши.

Первым приобщаясь к обету,

Будь убийцей героев, о пояс!

Раз я ученик Смерти,

Вымаливающий у бытия человека для Ямы,

С заклинанием, покаянием, усилием

Я повязываю его этим поясом.

Сын веру, рожденный от покаяния,

Ты был братом риши, создателей существования.

О пояс, вложи в нас мысль, мудрость!

Дай также нам покаяние и силу Индры!

О ты, которого древние создатели существования —

Риши повязали вокруг,

Обними ты меня

На долголетие, о пояс!{241}

Хоть этот использовавшийся в магических ритуалах гимн и содержит достаточное количество темных аллюзий, тем не менее из его текста очевидно, что пояс связан с каким-то божеством, завязывающим его, и приносит своему обладателю мудрость, а также покаяние и силу Индры — верховного божества индийского пантеона. Не менее явственна какая-то связь пояса с темой смерти: во втором четверостишии он оказывается оружием древних мудрецов-риши, являясь убийцей героев (очевидно, вражеских), а в следующем четверостишии упоминается владыка царства мертвых Яма, сопровождаемый, согласно индийской мифологии, двумя собаками. Вместе с тем очевидно, что после освящения и соответствующих ритуалов пояс должен был принести своему обладателю долгую жизнь, о чем прямо говорится в завершении гимна. Среднеперсидское сочинение «Бундахишн», восходящее в своей основе к утраченной космогонической части Авесты и определяющее самые главные явления в том или ином классе объектов, называет священный пояс из нитей кустик главой одежды, что также указывает на почитание данного предмета в иранской среде.

Обобщая приведенный в настоящей главе материал, мы можем констатировать, что отдельные черты мифологического охотника-первопредка, отождествляемого с созвездием Орион, сохранились у многих славянских народов. Хоть они и не были связаны с именем Боя, однако восходили все к тому же архетипу, что и он. Образ охотника присутствует в фольклоре и мифологии у всех трех восточнославянских народов, а также поляков. Если белорусские предания сохранили прямое указание на то, что Бой был первопредком их народа, а переданное Саксоном Грамматиком западнославянское предание знает его как сына бога и богатыря, то русская и украинская сказки утратили эту особенность вместе с именем главного героя, но зато сохранили легко узнаваемый астрономический подтекст, почти полностью пропавший в белорусских преданиях. Правда, образ первопредка угадывается в русской сказке, которая в слегка завуалированной форме отсылает нас к идущему с индоевропейских времен мотиву инцеста брата и сестры. Кроме того, в ней, как и в белорусских легендах, сохранились образы двух собак, сопровождающих героя, и, в отличие от других памятников славянской традиции, указание на мельницу как мифологический образ прецессии. Также в ней присутствует и характерный образ Малой Медведицы, обеспечивающей воскрешение героя и его собак. Понятно, что сложнейшая система символов, излагающая представления о смерти и воскресении, равно как и о смене космических эпох, была принадлежностью жреческого сословия, а не рядовых общинников. Перед нами, таким образом, еще один осколок, казалось бы, безвозвратно утраченной бесценной мудрости славянских волхвов. Украинская сказка хоть и не сохранила этих подробностей, но зато относит время действия к весьма древним, если не сказать, первобытным временам, и в ней есть указание на связь Ориона с солнечным рассветом, присутствующую в греческой и индийской традициях. Наконец, и в русской, и в украинской сказках есть другой архаический индоевропейский мотив вражды к охотнику женского персонажа — подробность, утраченная белорусским фольклором. Следы матриархальной революции мы видим не только на материалах сказок, но и в замещении женскими персонажами образов, изначально принадлежащих Ориону, таких как Жива, богиня полабов, или название созвездия Девичьими зорями на Руси. Охота, как было показано выше, достаточно тесно связана в славянской традиции с магией. Кроме того, и сам образ охотника объединяет в себе полярные понятия смерти и плодородия.

В Средние века мы видим в Польше и на Руси обожествление уже достаточно абстрактных понятий жизни и рода. Род был связан не только с рождением детей, что вполне естественно, но и со смертью, а одним из характерных особенностей его культа было почитание звезд. Весьма показательно, что творец жизни и «верховный владыка Вселенной» Живе почитался поляками в виде вооруженного дубиной охотника. Хоть источники ничего не говорят нам об астральной проекции бога Живе, но данный пробел восполняется тем, что после установления новой религии в той же Польше созвездие Орион воспринималось поляками в качестве Троицы — высшего начала в христианстве. Данные польской традиции оказываются чрезвычайно важны для определения истинного масштаба олицетворяющего данного созвездие божества в славянской мифологии. Весьма интересно указание на то, что Живе превращался в кукушку — вещую птицу, обеспечивающую круговорот душ между небом и землей и возвещавшую людям, кому сколько осталось жить, т. е. опять-таки связанную одновременно с жизнью и смертью. Кроме того, как бог жизни в целом, он вполне мог быть, по одному из вариантов мифа, и прародителем поляков. Тот факт, что у хорутан рожаницы назывались в том числе и живицами, как бы перебрасывает мостик между рассмотренными абстрактными русским и польским божествами. Как видим, Род и Живе имели целый ряд характерных признаков, сближающих их с небесным охотником. Тем не менее, вероятно, правильнее говорить о достаточно сильном влиянии мифа об Орионе на формирование их образов, чем видеть в них непосредственное воплощение славянского первопредка. Однако это обстоятельство указывает на то высокое значение, которое имел в глазах наших далеких предков небесный охотник, поскольку в противном случае вряд ли его образ мог повлиять как на внешний образ, так и на содержательную часть культа, олицетворяющего жизнь «верховного владыки Вселенной», или на персонификацию рода. Вместе с тем это лишний раз свидетельствует и о древности мифа о небесном охотнике, предшествовавшего возникновению культов новых и достаточно абстрактных божеств.

Несмотря на то что восточнославянские легенды и сказки благополучно сохранились в народной традиции до XIX–XX вв., когда их записали, уже к эпохе Средневековья, не говоря уже о более позднем времени, мы видим постепенное забвение мифа о небесном охотнике, когда созвездие Орион начинает обозначаться в основном через неодушевленные предметы, такие как кружилие, посох, палка, рало, плуг, кичага, грабли или коромысло. Хоть оно и было известно в виде косарей на Руси, пахарей в Польше или ездящих на колесницах великанов-кичаг на юге Руси, что является отголоском традиции восприятия этого созвездия в человеческом облике, все же его наименование через неодушевленные предметы количественно преобладает. Тем не менее даже эти предметы подчас несут на себе отзвуки тех идей, которые мы видели выше. Кружилие оказывается семантически связано не только с кругом, но и с богом, верхом, подчас включает в себя понятие руководства, движения, времени, человеческого общества и заговоров. Палка оборачивается не только стариковой тросточкой, но и посохом Люцифера и болгарской тоягой, не говоря уже про исходную связь с дубиной охотника. Другие сельскохозяйственные орудия оказываются связаны с пахотой и плодородием. С этим же кругом понятий плодородия, волшебства, принадлежности к человеческому миру и способности заглянуть в мир потусторонний, как было показано выше, был связан в славянской традиции и пояс. Кроме того, данный атрибут человеческой одежды имел еще и астральное соответствие. Наконец, и образ косарей был связан не только с селькохозяйственными работами, обеспечивающими людей пищей, но и с миром мертвых, косвенно вновь отсылая нас к внутренней взаимосвязи жизни и смерти. Внимательное изучение славянской традиции показывает нам, что в ней не только присутствовали все основные мотивы, связанные с образом Ориона в индоевропейской мифологии, но изредка даже встречаются нехарактерные для нее образы, такие как олицетворяющая прецессию волшебная мельница. Несмотря на то что миф о небесном охотнике — прародителе славян не дошел до нас во всей полноте, основные его черты надежно восстанавливаются за счет сравнительного изучения как отдельных славянских мифологических традиций, так и благодаря сопоставлению их с мифологией других индоевропейских народов.

Глава 4

СОЗВЕЗДИЕ ОРИОН

И РЕЛИГИЯ ДРЕВНЕГО ЕГИПТА

Наиболее древний миф об Орионе, зафиксированный памятниками письменности, пришел к нам из Древнего Египта. Это — широко известный миф об Осирисе и Исиде, являющийся, по меткому определению Б. А. Тураева, «главным мифом египетской религии, занимающим центральное место во всей культуре египтян»{242}. Уже в силу того, что интересующий нас астральный миф оказал такое огромное воздействие на религию и культуру цивилизации, возникшей в долине Нила и являющейся одной из древнейших в истории человечества, на него следует обратить особое внимание. В целом виде этот миф приводится у Плутарха, однако многочисленные его фрагменты неоднократно фигурируют в древнеегипетской литературе. Согласно Плутарху, у богини неба Нут и бога земли Геба родилось пять детей: Осирис, Хор Старший, Сет (называемый историком на греческий манер Тифоном), Исида и Нефтида. Еще в утробе матери Осирис и Исида полюбили друг друга и в конечном итоге стали мужем и женой. «Рассказывают, — пишет греческий историк, — что в первый день родился Осирис, и в момент его рождения некий голос изрек: владыка всего сущего является на свет»{243}. Взойдя на престол, Осирис неустанно заботился о своем пароде и приобщил его к благам культуры. Не ограничиваясь Египтом, бог странствовал по всей земле, неся всему человечеству свет новой жизни. Без помощи оружия он подчинил себе большинство племен, покоряя их исключительно красноречием, песнями и поэзией. Однако его злой брат Сет задумал захватить власть и во время торжественной встречи Осириса из его странствий обманом уговорил его лечь в роскошный сундук. Крышку сундука заколотили и бросили в море. Волны прибили его к финикийскому городу Библу, где из сундука выросло дерево, скрыв его своими корнями. Безутешная Исида нашла сундук, освободила его от корней и доставила в Дельту, укрыв в болотах около египетского города Буто. Однако во время ночной охоты в Дельте Сет наткнулся на сундук с телом брата и разрубил его тело на четырнадцать частей. Исида вновь разыскала все части тела мужа и торжественно их захоронила. Силой своей магии Исида на время оживила Осириса и зачала от своего умершего мужа сына Хора, который, когда вырос, отомстил Сету за гибель отца и стал правителем Египта. «Тексты пирамид» так описывают момент зачатия сына-мстителя, делая акцент на астральную подоснову данного сюжета: «Твоя сестра, Исида, приходит к тебе насладиться любовью твоей. Ты поместил се на свой фаллос, и твое семя вошло в нее; она готова к тому, чтобы стать Сотис (Сириус), и Гор-Сопду (звездный Гор) вышел из тебя, как «Гор, который в Сотис»…»{244} Когда Хор возмужал, Исида совершила над ним церемонию опоясывания, и, повидав отца, он отправился добиваться возвращения себе царской власти, принадлежавшей ему по праву рождения{245}. Указание «Текстов пирамид» на эту церемонию показывает, что данной детали одежды придавали большое значение и в Древнем Египте. Осирис же стал правителем загробного мира, царем умерших. С ним первоначально отождествлялись умершие фараоны, а затем — каждый умерший египтянин. В этом качестве он осуществлял суд над каждым умершим человеком, вознаграждая праведных и наказывая грешных, что придавало огромное нравственно-этическое значение образу этого бога. Древнеегипетский папирус так описывал этот загробный суд: «Осирис, великий бог, восседает на троне из чистого золота в короне с двумя перьями; Анубис, великий бог, слева от него, великий бог Тот — справа, боги суда над людьми Аментета — справа и слева, а посередине перед ними стоят весы, на которых они взвешивают добрые и злые деяния, и великий бог Тот записывает, а великий бог Анубис произносит приговор»{246}.

Образ Осириса более чем многоплановый. Естественно, в первую очередь нас интересует астральный аспект этого бога. Как отмечали многие крупные отечественные и зарубежные исследователи, в древнеегипетских источниках Осирис отождествляется с созвездием Орион{247}. В некоторых текстах Орион называется душой (по древнеегипетски ба) Осириса{248}. Так, в середине потолка гробницы Сенмута, датируемой 1500 г. до н. э., изображены три звезды Пояса Ориона, а непосредственно под ним стоящий в ладье Осирис, которого сопровождает Исида. Весьма примечательно, что звезды Пояса Ориона гораздо больше остальных звезд, изображенных на этой росписи. Подобно тому как в древнеегипетском искусстве боги и цари изображались гораздо большего размера, чем простые люди, так и в данном случае древний художник хотел таким образом подчеркнуть особую значимость данной группы звезд по сравнению со всеми остальными. Как отмечал Пого, три большие звезды изображали Пояс Ориона в момент его восхода над горизонтом. Об астральной проекции основных персонажей главного древнеегипетского мифа писал и Плутарх, отмечавший, что «души богов сияют в небе звездами и что созвездие Исиды, которое у египтян зовется Софис, греки называют Псом, созвездие Гора — Орионом, а Тифона — Медведем»{249}. К сожалению, выдающийся греческий историк в данном случае оказался не совсем точен, поскольку с Орионом египтяне отождествляли не Хора, а его отца Осириса. Об этом прямо и недвусмысленно свидетельствуют «Тексты пирамид», в которых душа умершего отождествляет себя с Осирисом-Орионом:

Я улетаю от вас, люди,

Я не для земли.

Я для неба.

Я поднялся ввысь в небо.

Я целовал небо как сокол.

Я сущность бога, сын бога.

Смотрите, верный и любящий Осирис

Появился как звезды Ориона,

Прекраснейшего.

Я пришел, чтобы прославить Ориона.

Моя душа — золотая звезда, и с ним

Я буду вечно пересекать небо{250}.

Указанные «Тексты пирамид», исходя из идеи отождествления умершего фараона с Осирисом, дают большое количество других фрагментов, недвусмысленно указывающих на астральную локализацию этого образа: «Живи и будь молодым, как твой отец (Осирис), как Орион в небе…»; «Ты можешь взойти на небо, небо может дать тебе рождение как Ориону…»; «О фараон, ты Великая звезда, собрат Ориона, которая пересекает небо с Орионом, которая правит (Дуатом) Миром небытия с Осирисом; ты поднимаешься с востока небес, обновляясь в надлежащий срок, и становишься молодым в должное время. Небо породило тебя с Орионом…»; «Смотри — он пришел как Орион, смотри — Осирис пришел как Орион… О фараон, небо принимает тебя как Ориона, свет утренней зари несет тебя с Орионом… ты регулярно поднимаешься с Орионом в восточном крае неба, ты регулярно опускаешься с Орионом на западный край неба… вас сопровождает Сотис…»{251}. О связи Осириса со звездным небом говорится и в приведенном ниже посвященном ему гимне на стеле Амонеса, в котором прямо отмечается, что этому богу покорны небо и звезды, причем незаходящие звезды находится перед лицом его, а жилищем его служат неподвижные звезды. Древние египтяне отмечали исключительную значимость данного созвездия. Выше уже отмечалось, что они считали Орион тем, «кто прокладывает путь звездам в небе», а одним из эпитетов Осириса, с которым это созвездие отождествлялось, было неб тем, что означало, как подчеркивал Р. Т. Рандл-Кларк, «хозяин Вселенной».

Хоть Плутарх и допустил небольшую неточность, отождествив Орион не с Осирисом, а с его сыном, но зато он верно передал другую деталь древнеегипетской мифологии, неопровержимо указывающую на то, что с данным созвездием отождествлялся не Гор, а его отец. Согласно древнегреческому историку, убийство Осириса Сетом произошло, когда солнце пересекало созвездие Скорпион в семнадцатый день месяца Афира, что соответствует 13 ноября по современному календарю. Однако исчезновение с неба созвездия Орион как раз происходит именно в ноябре, что уже отмечалось выше при рассмотрении поэмы Гесиода. Исчезновение созвездия воспринималось древними как смерть олицетворяющего это созвездие бога, что напито свое отражение в древнегреческом мифе об Орионе, ужаленном скорпионом, и в древнеегипетском мифе об Осирисе, убитом своим коварным братом Сетом. Кроме того, в своей книге «Гибель богов в Древнем Египте» американский археоастроном Д. Б. Селлерс обратила внимание на тот интересный момент, что число заговорщиков, возглавляемых Сетом и планировавших убийство Осириса, было ровно 72, и связала это с хорошо известным астрономам явлением прецессии. Поскольку из-за взаимодействия целого комплекса сил ось Земли не является неподвижной, а колеблется по кругу, делая примерно за 26 тысяч лет полный оборот, это явление и называется прецессией. В результате этого для наблюдателя с Земли звезды на небе и, самое главное, Северный полюс мира медленно сдвигаются. Поскольку из-за прецессии каждые 72 года Солнце в день равноденствия смещается по эклиптике на один градус, исследовательница предположила, что в миф об Осирисе египетскими жрецами были сознательно заложены исходные данные для расчета прецессии равноденствий. Интересно отметить, что наряду с основной версией, приводимой Плутархом, в Египте существовала еще одна версия мифа, зафиксировать в так называемом «Памятнике мемфисской теологии», согласно которой Осирис не был убит, а просто утонул{252}. Данная версия перекликается с древнегреческой версией о гибели Ориона в волнах моря.

О том, что Плутарх в календарном аспекте точно передал египетскую традицию, свидетельствует то, что в папирусе Бремнер-Ринд говорится, что плач Исиды и Нефтиды по Осирису хронологически привязки к первой половине ноября и именно в это время в Египте разыгрывались мистерии Осириса, во время которых символически воспроизводились гибель бога и его последующее воскрешение{253}. Следующие наглядные примеры неразрывной связи Ориона с Осирисом (и отождествляемым с ним умершим фараоном) дали последние исследования пирамид в Египте. Было установлено, что в пирамиде Хеопса так называемые вентиляционные шахты камеры царя были направлены точно на звезды Ал-Нитак (Дзету Ориона) и Альфу Дракона, а шахты из камеры царицы — на Сириус и ковш Малой Медведицы{254}. Эта ориентировка несла сложнейшую религиозно-астрономическую символику. Если сам умерший фараон, как уже отмечалось выше, отождествлялся с Осирисом-Орионом, то Альфа Дракона была во времена Хеопса полюсом мира. Кроме того, древние египтяне видели в современном созвездии Дракон богиню Та-урт, изображавшуюся в виде беременной самки бегемота. Она покровительствовала беременным, помогала при родах, лечила от бесплодия и часто отождествлялась как с богиней неба Нут, так и с Исидой. Играла она важную роль и в загробном культе, отгоняя злых духов от умершего и способствуя его воскресению. Анализируя древнеегипетские представления о связи звезд с перерождением человеческих душ, исследователи отмечают: «Стороны света играли в ритуале важную роль: южное (по меридиану) направление отмечало начало цикла, западное — начало символической смерти, когда звезда становилась невидимой, восток определял перерождение, когда звезда находилась там при восходе солнца. Похоже на то, что север считался фиксированной точкой, где генерировалась энергия для всего процесса; это направление представлялось как бы космической нитью, связывающей все события в единое целое. Там же находилась таинственная обитель Туарт — воплощенной самки бегемота — богини плодородия и вынашивания плода, представленная созвездием, которое мы в наше время называем Драконом. Интересно, что приполярный Туарт имел «швартовочный столб», от которого отходила веревка или канат. Этот швартовочный столб часто упоминается в «Текстах пирамид» при описании звездных ритуалов, а также изображается во многих астрологических рисунках более позднего периода»{255}. Интересно отметить, что аналогичные представления встречаются нам и в Древней Индии. Бирупи приводит соответствующие фрагменты из «Ваю-пураны» и «Вишну-дхармы», где по этому поводу говорится следующее: «Ветер движет звезды вокруг полюса, к которому они привязаны невидимыми нитями. Они движутся подобно деревянному орудию, которое вращается в давильне маслобойщиков, потому что его верхушка как бы покоится, а конец вращается. <…> Четырнадцать из них (звезд. — М. С.) он расположил вокруг полюса (дхурва) в форме шишумары (водяного животного, которого Бируни считал большой ящерицей. — М. С.), чтобы они вращали остальные звезды вокруг полюса»{256}. Не меньший интерес представляет и то обстоятельство, что и у греков север мира ассоциировался с беременной самкой: «Большая медведица. По словам Гесиода, она была дочерью Ликаона, жила в Аркадии и вместе с Артемидой предавалась охоте в горах. Совращенная Зевсом, она скрывала это от богини, но позже, уже будучи на сносях, была уличена ею, когда та увидела ее купающейся. Разгневанная на это богиня превратила ее в зверя, и вот, превратившись в медведицу, она родила (ребенка), нареченного Аркадом»{257}. Мы видим, как отзвуки представлений, имевших в Египте важнейшую космологически-астрономическую нагрузку, в Греции постепенно были сведены до уровня альковной истории. Очевидно, что ориентация шахты на Альфу Дракона, тогдашний полюс мира, была призвана способствовать как воскресению умершего фараона, так и зачатию им нового Хора. Сириус отождествлялся египтянами с Исидой, сестрой и женой Осириса, а ковш Малой Медведицы воспринимался ими как звездное тесло Хора, с помощью которого проводился магический ритуал «отверзания уст» покойного, обеспечивающий его возрождение к загробной жизни{258}. Астральные соответствия этим не ограничились: Р. Бьювел установил, что расположение трех знаменитых пирамид в Гизе относительно друг друга и Нила точно соответствует трем звездам Пояса Ориона, а окружающие их пирамиды формируют «ногу» (Абу-Руваш = Саиф) и «плечи» (Завиет эль-Ариан = Беллатрикс) Ориона, три или четыре небольшие пирамиды Абусира находят свою аналогию в соответствующих маленьких звездах «головы» Ориона, а две пирамиды в Дашуре точно соответствуют созвездию Гиады{259}. Из семи главных звезд Ориона, утверждал этот исследователь, пять определенно имели свои аналоги на земле. Такое большое количество независимых друг от друга мифологических, изобразительных, письменных и архитектурных источников убедительно свидетельствует о тождестве Осириса с созвездием Орион в древнеегипетской мифологии.

Все эти данные указывают на исключительное значение, которое древние египтяне придавали этому созвездию. На это же указывает и знаменитый храм Гора в Эдфу. Как известно, Гор был сыном Осириса и Исиды. Сохранившийся до наших дней храм был построен после 237 г. до н. э., однако археологические раскопки показали, что стены внутреннего и наружного помещений восходят еще к Древнему царству (2575–2134 гг. до н. э.), а более поздняя стена, окружающая наружное помещение, относится к Первому Переходному периоду (2134–2040 гг. до н. э.). Однако высеченные на стенах храма так называемые «Тексты строителей Эдфу» утверждают, что данный храм был построен по образу и подобию изначального храма, некогда возведенного первоначальными богами, стремившимися воспроизвести то место, «которое, как верили, существовало еще до сотворения мира». Сам изначальный храм был построен в мифические времена самым первым поколением богов, действовавшим задолго до появления на свет Осириса. Кроме того, «Тексты строителей» сообщают, что храм в Эдфу, а, следовательно, его прототип, был ориентирован не по точкам восхода Солнца, а «по Ориону, что находится южнее находящейся на севере Большой Медведицы». Поскольку храмы в Древнем Египте всегда ориентировались на наиболее почитаемые небесные тела, данный текст указывает, что, по мнению самих египтян, поклонение Ориону возникло в эпоху первотворения, задолго до возникновения культа Осириса{260}. Если данный текст действительно отражает первоначальные религиозные представления египтян, то из него следует, что почитание созвездия Орион оказывается в Египте гораздо древнее самого Осириса. Хоть понятно, что история смерти и воскрешения этого бога относится к мифическому времени, однако представляет интерес утверждение античного историка Диодора Сицилийского, который, ссылаясь на египетских жрецов, определял эпоху Осириса и Исиды периодом, бывшим более чем на 10 тысяч лет древнее правления Александра Македонского, т. е. относил их время примерно к 14 000 г. до н. э. Соответственно, если «Текст строителей» действительно отражает древнюю традицию, наблюдение Ориона предками египтян должно было начаться еще ранее.

Хоть Осирис и не изображался с палицей, как Орион в классической греческой мифологии, тем не менее «Книга мертвых» отмечает, что, «как царь богов и людей он получил посох, и кнут, и величие своих божественных отцов»{261}. С учетом того, что в ряде традиций, в том числе и славянской, это созвездие ассоциировалось с посохом, данное совпадение то же показательно. Несмотря на то что древнеегипетские мифы изображают Осириса мирным умирающим и воскресающим богом, а отнюдь не могучим охотником, тем не менее целый ряд данных указывает на то, что первоначально и этот образ был не чужд данному богу. Во-первых, по народной египетской этимологии само имя Осириса было образовано от слова усер — «сильный». Имя довольно странное для мирного бога растительности, да еще убитого своим завистником, если только не допустить ранее наличие у него черт, объясняющих данную этимологию. О том, что это было не случайным созвучием, свидетельствуют различные фрагменты «Книги мертвых», однозначно свидетельствующих о том, что образ Осириса как могучего бога был глубоко укоренен в древнеегипетской мифологии: «Его сила огромна и не знает границ, и имя его Осирис»{262}. В другом ее фрагменте прославляется «Осирис, который могущественнее всех богов»{263}, «Осирис-могущественный-повелитель-побеждающий-врагов»{264}и даже «Осирис-в-сражении»{265}. Помимо «Книги мертвых» на эту архаичную черту намекает уже упоминавшийся выше гимн Осирису со стелы Амонеса, где, в частности, говорится:

Великий силой, повергает он врага своего,

Могучий дланью, поражает он противника своего.

Наводящий ужас на недруга своего,

Сметающий границы замышляющего зло,

Твердый сердцем, попирает он врагов.

Наследник Геба в царстве Египта.

Увидел он [Геб] благости его [Осириса],

Велел ему вести к блаженству страны…{266}

С другой стороны, с охотой непосредственно был связан его сын Хор, поразивший в одном из мифов Сета в облике гиппопотама. Охота на этих животных носила ритуальный характер, и Мансфон сообщает даже о нервом фараоне Менесе, погибшем во время ее. Как отмечает Т. А. Шеркова, охота на диких животных была социальной прерогативой царя. Кроме того, глава XIII «Книги мертвых» упоминает даже охотничьих собак Хора. Как сын Осириса, этот бог вполне мог перенять многие атрибуты своего отца и, в частности, этот. Интересно также отметить, что в ритуальной сцене попирания врага (действия, приписываемого данным гимном Осирису) фараон начиная с древнейшего из дошедшего до нас подобного изображения на палетке Нармсра, которую специалисты датируют 3100–3050 гг. до н. э., традиционно изображался в позе, весьма близкой тому облику, как европейская астрономия традиционно изображала Ориона. Кроме того, в «Папирусе Честер-Битти» боги, обращаясь к Осирису, наделяют его следующими титулами: «Бык; Лев, охотящийся для себя; Обе Владычицы; Защитник богов» Покоритель Обеих Земель; Золотой Хор; создатель людей в изначальное время; царь Верхнего и Нижнего Египта; Бык, пребывающий в Гелиополе, — да будешь ты жив, невредим, здрав; Сын Птаха; Дающий плодородие Обеим Землям…»{267} Как видим, функция Осириса как носителя плодородия неоднократно фиксируется различными источниками, а использование в его титулатуре образов охотника, покорителя и создателя людей, встречающихся крайне редко или вообще не встречающихся в других источниках, указывает на значительную архаичность этих образов.

По мнению некоторых исследователей, мистерии Осириса имели, помимо мифологического, и аграрный подтекст, когда срезание колосьев символизировало убийство этого бога, бросание зерна в землю — его погребение, всходы злаков — его воскресение. На связь Осириса с растительностью указывает уже тот фрагмент приведенного выше мифа, когда из его саркофага произрастает дерево. В гимне Осирису, высеченном на стеле Амопеса в XV в. до н. э., прямо говорится:

Растут растения по воле его,

И родит ему поле пищу.

Покорно ему небо и звезды его,

И открыты ему врата великие.

Владыка восхвалений в небе южном

И прославлений в небе северном.

Незаходящие звезды пред лицом его,

И жилище его — неподвижные{268}.

В другом гимне, помещенном в египетскую «Книгу мертвых» и посвященном этому богу, также говорится: «Благодаря тебе мир расцветает пышной зеленью…»{269} Ссылаясь на египетских жрецов, Плутарх приводит описание других аспектов этого бога: «Самые мудрые из жрецов не только Нил называют Осирисом, а море — Тифоном, но вообще дают имя Осириса всякому влажному началу и энергии, считая их причиной рождения и субстанции семени»{270}. И в данном случае великий греческий историк верно передал древнеегипетскую традицию: «В «Текстах гробниц» бог Нила говорит: «Я — это тот, кто осуществляет подношение даров (урожая) Осирису при Большом разливе, я отдаю свои божественные повеления при подъеме Великого Бога (Осириса)». Также в «Текстах гробниц» мы читаем, что «Осирис появляется, где бы ни был подъем» воды, т. е. ежегодный разлив. «Подъем Великого Бога» при начале разлива Нила вызывает в нашей памяти образ поднимающегося над горизонтом звездного Осириса (Ориона). «В своей духовной форме, — говорит Рандл Кларк, — Осирис особенно почитался как дух разлива Нила…» Подъем Ориона в южном небе, после периода его отсутствия, знаменовал начало нового сезона роста и возрождения жизни»{271}. Как известно, вся жизнь египтян была тесно связана с разливом Нила, от которого зависело само их существование. Разлив Нила обычно совпадал с появлением на небосводе Сириуса, воспринимавшейся ими в качестве богини Исиды, а подъему Сириуса предшествовало полное появление на небе созвездия Орион-Осирис, брата и супруга Исиды в египетской мифологии. «Тексты пирамид» называют этого бога «владыкой виноградной лозы», а в «Книге мертвых» покойник, уподобляясь живущему после своей смерти Осирису, говорит: «Я — Осирис… Я живу как зерно, я расту как зерно… Я — ячмень»{272}. О более чем тесной связи этого бога с растительностью говорят и археологические данные: «На эту же связь Осириса с зерном указывают и очень интересные предметы, находимые при раскопках: это — полотно, натянутое на раму с ножками, на котором лежит сделанное из дерева контурное изображение Осириса, заполняемое землей с посеянными зернами. Последние, быстро взойдя, давали зеленеющий силуэт Осириса»{273}. Земля с зерном в ритуальных целях закладывалась также в деревянные саркофаги в виде мумии Осириса, в результате чего этот бог «прорастал». Весьма интересна и связь Осириса с виноделием. Диодор Сицилийский описывая его не как бога, а как царя-цивилизатора, отмечает: «Говорят, что в окрестностях Нисы он обнаружил виноградную лозу. Придумав возделывание этого плода, Осирис впервые употребил вино и научил прочих людей выращиванию винограда, его сбору, хранению, а также винопитию». Не ограничиваясь тем, что он улучшил жизнь египтян, «Осирис, будучи благодетельным и честолюбивым, собрал большое войско, намереваясь пройти через весь обитаемый свет и научить человечество выращиванию виноградной лозы, а также посеву пшеницы и ячменя. Ведь Осирис полагал, что, заставив людей отвратиться от дикости и изменив ежедневный уклад (их) жизни, он получит бессмертные почести по причине величия благодеяний»{274}. С этим войском Осирис прошел через Эфиопию, Аравию, Индию и Грецию, всюда уча людей земледелию и виноделию. Как уже отмечалось выше, собственно египетские тексты также связывают Осириса с виноградом, и эта связь тем более интересна, что в греческой мифологии с виноградом были связаны Орион и Дионис. В своем сочинении Плутарх прямо отметил, что, по причине сходства обоих богов, греки полагают, что Осирис был тем, что и Дионис.

Тем не менее, как подчеркивал М. А. Коростовцев, функции Осириса как бога растительности являются вторичными по отношению к его основному аспекту бога-царя. Анализируя причины распространения культа этого бога в эпоху Среднего царства, М. Э. Матье отмечала: «В облике Осириса теперь на первый план проступают черты бога, дарующего бессмертие, бога, поборовшего смерть и показавшего возможность воскресения. Веря в победу бога над смертью, люди верили и в то, что и они, признавшие его учение, разделят с ним его победу, вновь ожив для загробного бытия»{275}. Многочисленные примеры подобных представлений мы без труда найдем в «Книге мертвых». Там Осирис постоянно прославляется как «повелитель вечности», «властелин вечности и творец бессмертия», «властелин бессмертия», «Душа бессмертия», «Властелин жизни»{276}. В этом качестве Осирис «возвращает смертным жизнь, обновляет молодость свою», за что прославляется в другом гимне: «Слава тебе, о Повелитель тех, кто пребывает в царстве Аменти, дарующий людям силу родиться вновь»{277}. Еще в одном месте этот бог именуется «проводником загробного мира», про которого говорится: «Те, кто лежат в земле (т. е. мертвые), ожили, чтобы узреть тебя, они вдыхают воздух и не отрывают глаз от лица твоего, когда Диск поднимается над горизонтом; их сердца не омрачены тревогой, ибо они видят тебя, о ты, тот, кто есть Вечность и Бессмертие!»{278}Как видим, идея воскрешения мертвых возникла задолго до христианства и впервые была выражена в письменном виде еще в Древнем Египте. Соответственно, умерший именует себя сыном этого бога: «(Я) совершил (все) ритуалы в честь Божественного Отца своего, Осириса, я открыл все пути на небе и на земле. Я сын, любящий отца своего, Осириса. Я стал саху, я стал ху, я получил (все необходимое)»{279}. И если современные христиане надеются наследовать Царство Божие, то еще тысячелетия до них египтяне надеялись после смерти «наследовать вечность и получить в дар бессмертие»{280} — два атрибута, которые, как мы видели выше, неразрывно связаны с образом Осириса. Отталкиваясь от предположения французского исследователя Э. Руже, связавшего древнеегипетское слово петер, обозначающее понятие бога, со значением «возврождение, возобновление», У. Э. Бадж пишет, что в этой стране «основной в концепции Бога была идея о Существе, обладающем способностью постоянно возрождаться или, другими словами, «Самосущем»{281}. Однако зримым воплощением этой способности постоянно возрождаться были созвездия, располагавшиеся на небе, издревле считавшемся обителью богов.

Как видим, весьма многие черты Осириса перекликаются с мифологическим восприятием созвездия Орион в индоевропейской традиции — это и связь с властью, и с потусторонним миром, и с растительностью. О происхождении людей от Осириса египетские мифы прямо не говорят, однако в пользу этого косвенно свидетельствует гиперсексуальность этого бога, нашедшая отражение в том фрагменте мифа, где Исида смогла зачать Хора от мертвого Осириса. С другой стороны, каждый правящий фараон при жизни воспринимался как земное воплощение Хора, т. е. сына Осириса, что указывает на то, что миф о происхождении всех людей от этого бога был монополизирован правящей династией. В пользу этого говорит и тот факт, что «душой Осириса» в Мендесе был козел{282} — широко распространенный у многих народов символ похотливости и мужской силы. Об этом же свидетельствует и данное Геродотом описание египетского праздника в честь Осириса, которого «отец истории» отождествляет с Дионисом: «В остальном же египтяне справляют праздник в честь Диониса почти совершенно так же, как и в Элладе (за исключением хоров). Только вместо фаллосов они придумали носить другой символ — куклы-статуэтки в локоть величиной, приводимые в движение с помощью шнурков. Эти куклы с опускающимся и поднимающимся членом женщины носят по селениям, причем этот член почти такой же величины, как и все тело куклы»{283}. В главе XLII «Книги мертвых», где части тела умершего отождествляются с частями тел различных богов, мужской член умершего дважды соотносился именно с Осирисом: «Фаллос мой — это фаллос Осириса»{284}. В другом месте этой книги Осирис прославляется как «владыка фаллоса и похититель женщин во веки веков»{285}. Наконец, в главе LXIX «Книги мертвых» мы встречаем еще более показательное утверждение: «Я, Осирис, повелитель живущих людей, грудь и спина моя исполнены силы, а фаллос мой достигает самых отдаленных пределов, (где) только (живут) мужчины и женщины. Я Сах (Орион), который обходит владения свои и который путешествует среди звезд на небе…»{286}В данном фрагменте оказались соединены наиболее значимые для нас черты Осириса: и его фаллос, достигающий тут поистине космических размеров, и его роль повелителя людей, и намек на этимологию его имени как «сильного», и, что чрезвычайно важно, сразу вслед за этим следует указание на звездную форму Осириса как созвездия Орион, путешествующего по небу. Весьма вероятно, что все перечисленные в первом предложении характеристики Осириса непосредственным образом были связаны в сознании египтян именно с интересующим нас созвездием, о котором явно неспроста упоминается во втором предложении данной главы. Таким образом, мы видим, что гиперсексуальность, столь зримо показываемая, была неотъемлемой чертой Осириса. На былое представление об этом боге как о прародителе человечества намекает и другой гимн, посвященный Осирису как богу плодородной почвы, на спине которого живут люди, питающиеся «от плоти тела его, отца и матери человечества»{287}.

В этой связи хотелось бы обратить внимание на один чрезвычайно важный в контексте нашего исследования аспект, который обычно ускользает от внимания египтологов. В своей ипостаси созвездия Орион-Осирис в древнеегипетской литературе именуется Саху, как мы только что видели в предпоследнем анализируемом фрагменте «Книги мертвых». В другой ее главе CLIX он прославляется умершей в качестве «могущественного отца своего, а именно Саху»{288}, а еще один фрагмент данного сочинения подчеркивает некую особенную святость данной ипостаси Осириса. В нем умерший так формулирует свое желание: «…да узрю я ладью Сектет священного Саху, проплывающую по небосводу; да не прогонят меня с глаз владыки Дуата»{289}. Поскольку все боги были для египтянина священными, особое подчеркивание этого качества у Осириса в его ипостаси Ориона должно было иметь весомое основание. Следует отметить, что жители долины Нила рассматривали человеческую природу как сочетание девяти компонентов, часть из которых была смертна, а часть бессмертна. Помимо физического тела египтяне утверждали наличие у человека таких элементов, как ка (данный термин обычно переводится как «двойник», хоть существует достаточное количество других толкований), ба (обычно переводится как «душа»), аб (сердце), тени, ху (души духа), сехем (силы), имени и саху. Точное значение многих из этих терминов определить затруднительно, и на настоящий момент мы лишь в самых общих чертах можем представить себе древнеегипетские воззрения на сущность человеческого естества, которое к тому же достаточно сильно отличается от современных представлений. Особый интерес у нас вызывает последний компонент, а именно саху. Обычно оно понимается египтологами как некое духовное тело, служащее обителью души. Оно развивается из физического тела, но не само по себе, а благодаря особым ритуалам, которые совершались жрецами после смерти человека при бальзамировании мумии. Так, например, глава I Б «Книги мертвых» носила следующее название: «Глава, позволяющая саху войти в Дуат (т. е. Загробный мир) в день погребения, когда надлежит произнести следующие слова:…». После совершения соответствующих священных обрядов саху достигало такой степени знания, могущества и славы, что становилось вечным и более не подверженным разложению. Как полагал Э. А. У. Бадж, одна или несколько душ умершего, его разум и жизненная энергия вновь объединялись в саху, но уже на совершенно ином уровне. В данном качестве оно возносилось на небеса, могло общаться с богами и жить вместе с другими блаженными душами. О значимости отдельных элементов человеческой сущности в сравнении друг с другом мы можем косвенно судить по распределению между ними частей жертвы: «Мясная туша разделана для твоего ка, о писец Небсени, и грудь (или сердце) животного предложена твоему саху»{290}. Понятно, что сердце обладало большей символической значимостью, чем туша, и, по всей видимости, такое же иерархическое соотношение существовало и между посвящаемыми им элементами. В некоторых заупокойных текстах интересующий нас термин употреблялся в значении «мумия», «священные останки»{291}. Из разбросанных по тексту «Книги мертвых» намеков следует, что данное тело умерший получает в восточной части неба: «Она (богиня. — М. С.) направляет меня в восточную часть неба, где каждый день восходит и прославляется Ра (египетский бог солнца. — М. С.); и я поднимаюсь и держу туда путь, и я обретаю духовное тело (сах), подобно богу..»{292} В другом месте умершая так говорит о своем новом небесном рождении: «.. я была рождена у врат звезды Сопдет (Сотис), которая огромными шагами движется впереди всех по небесному пути Ра день за днем»{293}. В третьем месте от имени умершего высказывается следующая просьба: «Я есть духовное тело (сах), и потому позвольте мне возродиться к жизни и присоединиться к тем, кто следует за Великим Богом»{294}. С последним пожеланием следует сопоставить похожее из другого места данного сочинения: «Да обрету я способность вставать и садиться, и да войду я в дом тела его, которое, вот, стало, одним из звездоподобных богов Осириса..»{295}Упоминание Большой Медведицы и «звезд, которые никогда не заходят» в качестве направляющих по правильному пути душу умершего в главе ХСVIII «Книги мертвых» также указывает на то, что душа находилась в северной части небосвода. Все эти сопоставления показывают, что саху было не просто духовным телом умершего, а пребывало среди звезд. В пользу этого говорит и постоянное отождествление умершего самого себя с Осирисом, красной нитью проходящее по всей «Книге мертвых». С другой стороны, в свое время Э. А. У. Бадж отметил, что изготовление мумии в Египте также называлось саху, и именно такое имя было у Осириса, когда он стал господином загробного мира Дуата{296}. Данное обстоятельство позволяет предположить, что созвучие Саху-Ориона и саху-духовного тела умершего не есть случайность, а имеет под собой глубокие мифологические корни.

Другие фрагменты «Книги мертвых» подкрепляют данное предположение. Так, например, писец Ани так описывает свою посмертную судьбу: «Я прошел через Дуат (подземный мир), я видел Божественного Отца (своего) Осириса, и я рассеял мрак ночи. Я сын его возлюбленный. <.. > Я совершил (все) ритуалы в честь Божественного Отца своего, Осириса, я открыл все пути на небе и на земле. Я сын, любящий отца своего, Осириса. Я стал саху, я стал ху, я получил (все необходимое)»{297}. Показательно, что утверждение о том, что умерший стал саху, соседствует в тексте с утверждением о том, что он стал возлюбленным сыном Осириса. В другом месте об умершем говорится: «Ты восходить, подобно Саху (Ориону); ты являешься, подобно звезде Бау; и богиня Нут (простирает) к тебе свои руки»{298}. Глава LXXVIII данной книги добавляет еще одну интересную подробность, показывающую, что умерший обретал сах с помощью сына Осириса Гора: «…Гор приготовил для меня духовное тело с его собственной душой, чтобы я мог получить все владения Осириса в загробном царстве. Двойной бог-Лев… говорит (мне): «Возвращайся в самые верхние пределы небес, ибо через свое воплощение в Горе ты стал духовным телом (сах)»…»{299} Самыми верхними пределами египтяне считали северные небеса, где в виде звезд пребывали бота. Далее в этой главе еще раз повторялось, что «Гор сделал мне духовное тело посредством своей собственной души, чтобы я мог получить все то, что принадлежит в Дуате (загробном царстве) Осирису»{300}. Данное уточнение позволяет лучше понять, почему умерший становился возлюбленным сыном Осириса-Ориона и зачастую даже отождествлялся с ним. Суммируя все рассмотренное выше, можно заключить, что саху представляло собой не просто духовное, а звездное тело умершего, непосредственно связанное с созвездием Орион.

По мнению некоторых египтологов, загробный мир Дуат, владыкой которого стал Осирис, находился не под землей, а являлся «частью видимого неба». В пользу этого предположения свидетельствует и этимология, поскольку древнеегипетское слово Дуат одновременно обозначает и преисподнюю, и ночное звездное небо{301}. Египетский ученый Селим Хасан первым высказал мысль, что, по мнению древних египтян, Дуат «находился в восточной части неба», когда Сириус, символизирующий собой Исиду, и созвездие Орион-Осирис были видны перед рассветом. К этому выводу он пришел на основе древних текстов, которые отмечали: «Орион поглощается Дуатом, когда он, живущий на горизонте, очищает себя. Так и этот [Сириус] бывает поглощен Дуатом, когда он, живущий на горизонте, очищает себя». Ученый предположил, что в основе этого текста лежит реальное астрономическое наблюдение, когда утром звезды как будто оказываются проглоченными начинающимся рассветом. В пользу этого предположения говорило и само обозначение Дуата в виде звезды в кружочке, что вполне могло символизировать идею поглощения небесных светил. Однако это явление можно было наблюдать лишь в отдельные дни года. Уже в наше время, благодаря расчетам, связанным с прецессией, было установлено, что примерно в период 2500–2300 гг. до н. э., когда записывались данные тексты, солнце в день летнего солнцестояния восходило именно в том месте, где только что на предрассветном небе находились созвездия Пес, Орион и Телец. Вполне можно предположить, что древние египтяне считали, что в этот момент Дуат открывал свои врата умершим. Однако это было не единственное время, отвечающее заданным условиям. В 10 500 г. до н. э. Солнце «проглатывало» Орион и Сириус в день весеннего равноденствия, а в настоящее время, в результате прецессии, это событие сместилось на осеннее равноденствие{302}. Таким образом, мы видим, что и в Древнем Египте присутствует связь между восходом солнца и созвездием Орион — связь, которая настойчиво отмечается различными индоевропейскими мифами. Однако только из египетской традиции становится понятной особая значимость этого момента, которая заключается в том, что именно с этим событием оказывается тесно связана посмертная судьба человеческой души и ее последующее возрождение на небе.

Так называемые «Драматические тексты», найденные в гробнице и кенотафе Сети I в Абидосе и датирующиеся примерно 1350 г. до н. э., позволяют лучше понять сложнейший механизм духовно-астрального взаимодействия, как он представлялся древним египтянам. Согласно им души путешествуют по небу как звезды: «Души отправляется наружу, и ночью они путешествуют в небе. Поднимаются звезды. Они путешествуют в ночи… когда она (душа) наблюдается живущими, это в самом деле звезда; люди не видят ее при свете дня… Каждый может видеть, как она (душа) живет там. Ты видишь ее сверкающей в небе..»{303} Однако все внимание данные тексты сосредоточивают на тех группах звезд, которые, начиная с греческой астрономии называются деканами. Всего выделялось 36 деканов, каждый из которых лежал в поясе к югу от эклиптики, занимая примерно 10 градусов на небосводе. За образец для всех деканов, как отмечает Б. Ван-дер-Варден, по-видимому, был взят Сириус. О том, что первым деканом был именно Сириус, писал и наш исследователь И. Н. Веселовский, который, кроме того, показал, что система деканов возникла задолго до правления Сети I, и определял время ее создания промежутком между 2661 и 3000 гг. до н. э.{304} Б. Ван-дер-Варден совершенно справедливо подчеркнул, что с течением столетий эти Звезды Времени стали Богами Времени и Судьбы. Данные деканы определяли время, причем точкой отсчета было не появление той или иной группы звезд над горизонтом, а прохождение ими меридиана. После прохода меридиана звезда достигала западного горизонта в то же самое время суток через 90 дней. Затем она как бы умирала и «входила» в Дуат, становилась невидимой наблюдателю на 70 дней. Древнеегипетский текст подчеркивает параллелизм между звездами и людьми:»… их похороны (у звезд) проходят так же, как и у человека… надо сказать, они похожи на дни похорон у человека в наше время… семьдесят дней они проводят в доме для бальзамирования… В это время они находятся в Дуате… каждая из звезд — 70 дней… вот что делается (подразумевается) под умиранием»{305}. Следует особо подчеркнуть, что ровно 70 дней длилось и изготовление мумии древними египтянами, во время которого с помощью магических ритуалов умерший мог быть превращен в саху. Вслед за этим следовало долгожданное воскрешение. Основываясь на астрономических наблюдениях, текст отмечает следующую закономерность: «Один декан умирает, один декан оживает каждые десять дней»{306}. Кроме того, важную роль играл и солнечный рассвет: «Из «Драматических текстов» можно сделать вывод, что перерождение звездной души происходило при появлении звезды из-за линии горизонта, совпадающем с восходом солнца; звезда поднималась на востоке на рассвете после семидесятидневного пребывания в невидимой зоне»{307}.

После своего возрождения на небе звезда 80 дней шла от востока до небесного меридиана. После этого еще 120 дней эту звезду можно было видеть, когда она проходила меридиан сразу после захода солнца. Когда заход точно совпадал с пересечением звездой линии меридиана, это считалось «первым» часом данной звезды, после чего она начинала клониться к западу, и вечный цикл смерти-воскрешения начинался вновь. Исследователи данного достаточно сложного для понимания текста предполагают, что свою работу как душа звезда выполняла только в день пересечения ею небесного меридиана и появления солнца над горизонтом, т. е. на восьмидесятый день после своего «воскрешения» из Дуата. Следует отметить, что египтяне выделили еще одну параллель между периодом кругооборота деканов на небе и человеческих душ на земле. Если сложить 120 дней, когда звезда пересекает меридиональную линию сразу после захода солнца, 90 дней ее последующего пути до западного горизонта и 70 дней ее пребывания в Дуате, в сумме это дает 280 дней. Однако именно столько в среднем составляет период и человеческой беременности. Насколько мы можем понять из отдельных указаний древнеегипетских текстов и суммируя все вышесказанное, после смерти благодаря магическим ритуалам и мумифицированию человеческая душа превращалась в саху, уподобляясь или полностью отождествляясь с Осирисом-Орионом. Семьдесят дней бальзамирования совпадали с семьюдесятью днями пребывания звезды в загробном мире Дуате, составляя заключительную часть астральной беременности. Затем следовало рождение звезды-души к бессмертной жизни в восточной части неба. Огромную роль в этом играла Исида-Сириус, первая воскресившая в свое время своего мужа Осириса и создавшая тем самым необходимый прецедент. В приводившемся выше фрагменте из «Книги мертвых» умершая подчеркивает: «.. я была рождена у врат звезды Сопдет (Сотис), которая огромными шагами движется впереди всех по небесному пути Ра день за днем». Следует отметить, что Исида и Осирис, как первая божественная пара, победившая смерть, играла исключительную роль в бесконечной череде смерти-воскрешения звезд, ведя, как отмечалось выше, за собой небесные светила. Эту руководящую роль божественных супругов подчеркивает изображение на кенотафе Сети I, где Исида и Осирис, единственные из всех созвездий, изображены в лодке в центре деканов. Север в виде никогда незаходящих звезд, наиболее важной из которых являлась Полярная звезда, обеспечивал энергией весь этот процесс, а Солнце-Pa в определенные моменты открывало либо отмечало момент открытия врат загробного мира душам умерших. Такое понимание процесса звездного перерождения души подтверждается ориентацией вентиляционных шахт пирамиды Хеопса. Две шахты направлены на Пояс Ориона и Сириус в силу отмеченной выше исключительной значимости этой божественной пары, ведущей за собой деканы, в деле посмертного звездного воскрешения души. Третья направлена на Тубан, Полярную звезду во времена Хеопса, входившую в состав созвездия, олицетворяющего собой покровительствовавшую родам богиню Таурт, которую египтяне представляли себе в виде беременной самки бегемота, сам образ которой отсылал к идее звездной беременности. И наконец, последняя шахта была ориентирована на Малую Медведицу, бывшую для древних египтян звездным теслом Хора — инструментом, с помощью которого совершался магический обряд «отверзания уст» при мумифицировании. Об исключительной значимости данного ритуала наглядно говорит сделанное еще Г. Масперо наблюдение, что до обряда «отверзания уст» умерший изображался в древнеегипетских папирусах в виде мумии, а после его совершения — в своем обычном земном образе. Сам же этот ритуал, как можно предположить, играл важную роль при превращении умершего в саху, благодаря которому он и становился Осирисом-Орионом, на которого была ориентирована другая шахта пирамиды. Круг замкнулся. Как видим, все эти образы чрезвычайно сложной символики религиозно-астральной дополняют и подтверждают друг друга, свидетельствуя в пользу правильности нашего понимания ключевых моментов древнеегипетского пути души к своему звездному бессмертию.

Естественно возникает вопрос: когда культ умирающего и воскресающего бога возник в Египте? В первой половине XX в. У. Б. Эмери писал по этому поводу: «Еще сравнительно недавно стоял вопрос: когда стали поклоняться Осирису — в архаические времена или позже? Но открытие в Хелуане символа Джед этого бога и узла пояса его божественной супруги Исиды, или Исис (и то и другое датируется временами Первой династии) показывают, что данный культ существовал уже в те отдаленные времена. При этом будет уместно сказать, что и упомянутый культ дожил практически до утверждения христианства и был едва ли не самым распространенным среди египетского населения»{308}. Последнее обстоятельство также косвенно свидетельствует о весьма раннем возникновении этого культа. Со своей стороны отечественный египтолог М. А. Коростовцев подчеркивает: «Осирис и Исида не были искони локальными божествами Абидоса. Представления египтян об Осирисе уходят своими корнями в глубокую доисторическую древность»{309}. Если гипотеза Д. Б. Селлерс о том, что миф об Осирисе отражает такое небесное явление, как прецессия, верна, то для того, чтобы определить данный цикл, египтянам, а точнее, их предкам, должно было потребоваться как минимум 25 920 лет — именно столько длится один цикл прецессии. Если это так, то уже одно это обстоятельство относит время возникновения мифа об Осирисе на десятки тысяч лет от возникновения египетского государства. К этому остается добавить, что, согласно самой древнеегипетской традиции, зафиксированной в «Текстах строителей» на стенах храма в Эдфу, почитание Ориона было гораздо древнее самого культа Осириса и предшествовало ему.

На первый взгляд такое предположение кажется невероятным, однако есть ряд косвенных данных, говорящих в пользу возможности астрономических наблюдений в те далекие эпохи. В Египте существовал солнечный календарный цикл продолжительностью в 1460 лет{310}. Поскольку об одном из этих циклов было известно, что он закончился в 1332 г. до н. э., то еще в середине XIX в. знаменитый астроном Ю. Опперт после соответствующих рас-счетов пришел к выводу, что счисление времени подобными периодами началось в 11 542 г. до н. э. и к 1332 г. до н. э. прошло ровно шесть циклов по 1460 лет каждый. Кроме того, зная, что календарь Двуречья состоял из лунных циклов продолжительностью 1805 лет{311} и конец одного пришелся на 712 г. до н. э., Ю. Опперт отсчитал в прошлое шесть лунных циклов и получил ту же дату — 11542 г. до н. э. Эти расчеты удивительным образом перекликаются с сообщением Геродота, не знавшего о египетском «большом годе», но зато получившего из первых рук сведения о времени существования древнеегипетского жречества: «До сих пор египтяне и их жрецы передавали мне сказания о стародавних временах. Они объяснили мне, что со времен первого египетского царя и до этого последнего жреца Гефеста (время правления которого, согласно современным данным, относится к 671–653 гг. до н. э. — М. С.) прошло 341 поколение людей и за это же время было столько же верховных жрецов и царей. Но 300 поколений составляет 10 тысяч лет, считая по три поколения в столетие. Да сверх 300 еще одно поколение дает 1340 лет. Таким образом, по словам жрецов, за 11 340 лет в Египте царствовали только смертные люди… В это время, рассказывали жрецы, солнце четыре раза восходило не на своем обычном месте: именно дважды восходило там, где теперь заходит, и дважды заходило там, где нынче восходит. И от этого не произошло в Египте никакой перемены в смысле плодородия почвы и растений, режима реки, болезней или людской смертности.

Когда однажды историк Гекатей (посетивший Египет в 569–526 гг. до н. э. — М. С.) во время пребывания в Фивах перечислял жрецам свою родословную (его родоначальник, шестнадцатый предок, по его словам, был богом), тогда жрецы фиванского Зевса поступили с ним так же, как и со мной, хотя я и не рассказывал им своей родословной. Они привели меня в огромное святилище (Зевса) и показали ряд колоссальных деревянных статуй. Их было действительно столько, сколько я перечислил выше. Каждый верховный жрец ставил там в храме еще при жизни себе статую. Так вот, жрецы перечисляли и показывали мне все статуи друг за другом: всегда сын жреца следовал за отцом. <.. > Каждая из этих вот колоссальных статуй, говорили они (Гекатею. — М. С.), это «пиромис» и сын пиромиса, пока не показали ему одну за другой 345 колоссальных статуй… «Пиромис» же по-эллински означает «прекрасный и благородный человек»{312}. Таким образом, по утверждению египетских жрецов, традиция их верховного жречества восходит примерно к 12 000 г. до н. э. Известно, что в исторические времена египетские жрецы в религиозных целях внимательно наблюдали небесные явления, и нет никаких оснований предполагать, что их далекие предшественники не делали того же. В пользу регулярных наблюдений за небом говорит и переданное «отцом истории» утверждение египетских жрецов о необычных восходах солнца за этот период.

Первый обративший внимание на соответствие трех пирамид в Гизе трем звездам Пояса Ориона Р. Бьювел отметил, что хоть вентиляционные шахты Великой Пирамиды указывают на звезды в эпоху Хеопса, само расположение пирамид относительно Нила соответствует расположению Пояса Ориона относительно Млечного Пути примерно в 10 450 г. до н. э.{313} В пользу этого предположения говорит и тот факт, что восход созвездия Орион совпадал с весенним равноденствием в 10 500 г. до н. э.{314} В астрономии случай, когда звезда восходит над горизонтом одновременно с утренним восходом солнца, называется гелиакальным восходом звезды. Известно, что в исторический период египтяне придавали большое значение подобным восходам. Упоминавшаяся выше теория египетских деканов тесно с ними связана. В посвященном Исиде храме имеется следующее определение священного дня этой богини: «Свет Осет (Исиды-Сириуса. — М. C.) сияет в се храме в первый день Нового года и смешивается со светом ее отца Ра (бога солнца. — М. С.), восходящего над горизонтом»{315}. Выше уже приводились два фрагмента из «Книги мертвых», в первом из которых речь шла о том, что умершая «была рождена у врат звезды Сопдет (Сотис), которая огромными шагами движется впереди всех по небесному пути Ра (бога солнца. — М. С.)», а во втором от лица умершего говорилось, что богиня «направляет меня в восточную часть неба, где каждый день восходит и прославляется Ра; и я поднимаюсь и держу туда путь, и я обретаю духовное тело (сах)...». Из этих фрагментов можно сделать вывод, что возрождение в виде духовного тела-саху происходило в момент гелиакального восхода той или иной звезды, причем в первом случае речь шла именно о Сириусе. Еще более древние «Тексты пирамид», цитированные выше, отождествляя умершего фараона с Осирисом и описывая загробный маршрут его души, указывают на подобный восход и для Ориона: «Смотри — он пришел как Орион, смотри — Осирис пришел как Орион… О фараон, небо принимает тебя как Ориона, свет утренней зари несет тебя с Орионом…» Очевидно, что совпадение гелиакального восхода звезды или целого созвездия с такими ключевыми моментами как солнцестояние или равноденствие придавало еще большую значимость этому событию в глазах древних. Перепроверивший расчеты Р. Бьювела на более совершенном программном обеспечении американский исследователь Т. Брофи пришел к выводу, что на самом деле точное соответствие трех пирамид Гизы Поясу Ориона имело место в 11 772 г. до н. э. и в 9420 г. до н. э.{316} По его мнению, эти две даты несут чрезвычайно важную информацию, одновременно обозначая южную кульминацию Пояса Ориона{317}, северную кульминацию Центра галактики, которая произошла, если наблюдать небо из Гизы, между двумя звездами Пояса Ориона в 10 909 г. до н. э., а также Антицентр галактики и продолжительность 32 градусов общей прецессии{318}. Обладая этими знаниями, можно было не только вычислить общий период прецессии, но и использовать комплекс пирамид в Гизе как своего рода зодиакальные часы. Понятно, что все эти расчеты американского ученого должны быть перепроверены астрономами. Тем не менее весьма показательно то, что оба этих исследователя едины в том, что комплекс пирамид в Гизе является своего рода гигантскими часами, указывающими на чрезвычайно древнюю дату. Однако, если эти расчеты верны и пирамиды действительно фиксируют положение Пояса Ориона в эпоху, отдаленную многими тысячелетиями от времени возникновения древнеегипетской цивилизации, то этому может быть только два объяснения. Или начиная еще с древнейших времен жрецы тысячелетиями вели наблюдение за данным созвездием, передавая свои знания преемникам, или древнеегипетские жрецы во времена Хеопса были в состоянии точно рассчитать положение звезд на небе за многие тысячелетия до своего времени. Ни одно из предположений напрямую не подкрепляется однозначными вещественными доказательствами. Но если принять во внимание, что подобные расчеты положения звезд проводятся современными астрономами с использованием современных компьютеров, а никаких следов хотя бы отдаленно напоминающих их вычислений от эпохи Древнего Египта до нас не допито, логичнее предположить первое объяснение, тем более что о традиции передачи астрономических знаний в Египте еще с догосударственной эпохи прямо или косвенно неоднократно сообщают античные свидетельства. Еще одним доказательством в пользу именно данного объяснения может служить один образец древнеегипетского искусства, происходящий из Долины царей. Изображение датируется временем правления фараона XX династии Сетнакхта, приблизительно 1186 г. до н. э. Стоящая в центре фигура с эрегированным членом традиционно определяется как фараон. Под членом изображена маленькая фигурка, указывающая рукой вверх, на окружающие фараона звезды. По бокам изображено еще двенадцать человеческих фигур. Изображенные на композиции звезды отчетливо распадаются на четыре группы, разделенные как фигурой фараона, так и двумя дисками, находящимися спереди и сзади этой центральной фигуры. Если в отношении двух верхних созвездий пока трудно сказать что-то определенное, то определить два нижних созвездия, каждое из которых состоит из трех звезд, не представляет большого труда. Находящееся перед фараоном первое созвездие, где три звезды поднимаются вертикально, изображают Пояс Ориона в том положении, в котором он был около 11 000 г. до н. э., а находящееся позади фараона созвездие, где эти три звезды изображены уже горизонтально, означает все тот же Пояс, но уже в эпоху XX династии, когда и создавалась эта картина. Что же касается двух дисков выше, то Т. Брофи предполагает, что они означают Центр и Антицентр галактики, а фигурки по краям символизируют двенадцать зодиакальных веков{319}. Если последние предположения трудно подтвердить или опровергнуть, то изображение Пояса Ориона в современном художнику положении и в том, в котором находилось это созвездие за много тысячелетий до этого, подтверждает высказанное предположение о чрезвычайно длительном периоде наблюдений по крайней мере за данным созвездием. Кроме того, обращает на себя внимание и тот примечательный факт, что рядом с возбужденным членом центральной фигуры непосредственно изображен Пояс Ориона, что лишний раз подтверждает как его фаллическую символику, а также подкрепляется приведенными выше многочисленными примерами гиперсексуальности Осириса-Ориона, известными нам из древнеегипетской мифологии.

Возможно, еще одним косвенным доказательством чрезвычайно длительных наблюдений предков египтян за небом являются загадочные слова Геродота о необычных восходах и заходах солнца. Сравнительно недавно французский математик Шваллер де Любич предположил, что в них древнеегипетские жрецы в завуалированной форме сообщили любознательному греческому путешественнику о периоде времени продолжительностью в 39 тысяч лет, который требовался, чтобы восход солнца в день весеннего равноденствия совершил прецессию на фоне звезд в полтора полных зодиакальных цикла. Во время Геродота солнце вставало на востоке в день весеннего равноденствия в созвездии Овен и заходило в созвездии Весы. Половину цикла прецессии назад или за 13 тысяч лет до эпохи Геродота весеннее солнце восходило в Весах и заходило в Овне. Если отойти в прошлое еще на полцикла назад, примерно в XXVI тысячелетие до рассматриваемой ситуации, прецессия совершит полный цикл и картина на небе повторится: весеннее солнцестояние снова произойдет в Овне, а Весы будут в оппозиции. Чтобы соответствовать положению, постулированному древнеегипетскими жрецами, необходимо отступить в прошлое еще на 13 тысяч лет, примерно к 39-тысячному году до Геродота, когда весенний восход вновь вернется в Весы. Обращает на себя внимание, что полученная французским ученым цифра оказывается гораздо больше приводимых «отцом истории» расчетов, однако следует иметь в виду, что последний говорил именно о существовании в долине Нила верховного жречества, а собственно жреческое сословие могло появиться в этой стране гораздо раньше образования в его среде иерархии во главе с верховным жрецом. Однако этот результат вычислений оказывается гораздо ближе к утверждению древнегреческого философа Ямвлиха (250–330 гг. н. э.), который специально занимался древнеегипетской эзотерической традицией и определял возраст египетской цивилизации в 36 525 лет{320}.

Еще одно косвенное доказательство возможности чрезвычайно длительных астрономических наблюдений жречеством племен, так и не достигших уровня государственности, происходит из той же Африки. В следующей главе будут упомянуты достаточно сложные космогонические воззрения африканского племени до-гонов, в которых созвездие Орион занимало далеко не последнее место. Время их возникновения, особенно в части их знаний о Сириусе, окончательно пока не выяснено, однако один факт позволяет датировать эпоху появления хотя бы части догонской космогонии. Дело в том, что символизирующие собой Млечный Путь алтари этого африканского племени ориентированы строго по линии север — юг. Однако последний раз Млечный Путь располагался таким образом только в 16 000—15 000 гг. до н. э.{321}Таким образом, если не все, то, по крайней мере, частично знания догонов могли возникнуть в ту эпоху.

Утверждение «Текстов строителей» об исключительной древности поклонения созвездию Орион сравнительно не-давно нашло и археологическое подтверждение. В 1998 г. американская археологическая экспедиция под руководством признанного исследователя древнейшей истории Египта Ф. Вендорфа провела раскопки на юге страны, в месте Набта-Плайя, расположенном в 100 км к западу от знаменитого комплекса Абу-Симбел. Внимание ученых привлекли находящиеся в этом месте на площади около 3 кв. км 10 монолитных плит высотой 2,7 м каждая, 30 камней овальной формы и выложенный камнями «календарный круг».

Именно этот круг и вызывает наибольший интерес (рис. 2). Руководитель экспедиции Ф. Вендорф и профессор астрономии М. Мелвилл в своем отчете отмечают, что «вертикальные столбы в центре круга служат для визирования Солнца, находящегося в зените во время летнего солнцестояния. Если соединить прямой линией один из центральных мегалитов с двумя каменными блоками, находящимися на расстоянии мили, то эта линия укажет направление восток — запад. А еще две линии, проведенные таким же образом через другие подобные камни, определят направления на юго-восток и юго-запад». Во внутренней части круга с четырех сторон возвышаются вертикально стоящие камни, с помощью которых определяли летнего солнцестояния, после которого начинались муссоны, имевшие жизненно важное значение для местных жителей. Вокруг центральной части мегалита располагаются еще около тридцати его составных элементов, а на глубине 4 м под этой частью был обнаружен рельеф, вырезанный на ровной горизонтальной поверхности скалы. По соседству с «календарным кругом» археологи раскопали девять захоронений, в которых под насыпями из камней с изумлением для себя нашли скелеты не людей, а коров{322}. В центре круга было расположено шесть больших камней, а во внешнем круге было дополнительно помещено четыре пары крупных камней, выделенные на схеме черным цветом, образующие две линии визирования, благодаря которым любой наблюдатель мог определить линию меридиана, идущую с севера на юг, и линию летнего солнцестояния. Поскольку конструкция была расположена на 22,5 градуса северной широты, солнце проходило через зенит около трех недель до и после момента летнего солнцестояния.

Рис. 2. «Календарный круг» Набта-Плайя

Найденные в окрестностях мегалитов артефакты с помощью радиоуглеродного анализа были датированы от 10 000 до 3000 г. до н. э., однако большинство дат сгруппировано около 6000 г. до н. э., когда в этой местности господствовал более влажный и пригодный для жизни человека климат{323}. Сам «календарный круг» относится ко времени не позднее 4500 г. до н. э.» что делает его старше знаменитого Стоунхенджа на целую тысячу лет и превращает его в самую древнюю (из известных на сегодняшний день) астрономическую обсерваторию на Земле. Уже первых исследователей поразили как обширные астрономические познания создателей обсерватории в Набте, так и количество затраченного ими труда на возведение мегалитов. «Сооружение в Набте требовало скоординированной работы, а следовательно — сравнительно развитой цивилизации, — сказал руководитель экспедиции Ф. Вендорф. — Возможно, что эта цивилизация, существовавшая в Сахаре 7000 лет назад, дала толчок к возникновению египетской культуры».

Хоть уже первые исследователи установили астрономическое назначение всего комплекса, настоящая сенсация в его изучении наступила с выходом в свет в 2002 г. книги бывшего сотрудника НАСА калифорнийского физика Т. Брофи «Карта Начал — Открытие доисторической мегалитической астрофизической карты и скульптуры Вселенной». В ней он на основании многочисленных измерений и расчетов, позволивших ему получить карту взаимного расположения звезд 6—8-тысячелетней давности, показал, что обнаруженное в Набте сооружение из каменных блоков представляет собой подробный календарь и астрофизическую карту, которые содержат невероятно точную информацию о созвездии Орион и о трех звездах его Пояса. Согласно расчетам Т. Брофи, наблюдатель, вставший на северном конце оси меридиана у «окна визирования», определяемого двумя крупными камнями внешнего круга, с началом сумерек видел в центре круга три камня, изображавшие Пояс Ориона, а подняв глаза вверх, он увидел бы три эти звезды в небе, появляющиеся на небесном меридиане (рис. 3). Более того, камни на земле указывали не просто появление этого созвездия на небе, а появление его в особое время летнего солнцестояния, заданное другим «окном визирования» «календарного круга». Астрономические расчеты показали, что три северных камня в центре круга соответствовали расположению трех звезд Пояса Ориона на небе в период солнцестояния примерно с 6400 по 4900 г. до н. э. Эти две крайние даты указывают начало и конец использования «календарного круга» Набта-Плайя{324}. Как видим, эта сделанная астрономическими методами датировка каменной обсерватории в общем и целом совпадает с ее археологической датировкой.

Рис. 3. Изображение Пояса Ориона в «календарном круге» Набта-Плайя во время летнего солнцестояния 4940 г. до н. э.

Кроме того, есть еще ряд данных, подтверждающих как указанную датировку создания мегалитической обсерватории, так и того, что астрономические наблюдения в долине Нила велись уже в ту доисторическую эпоху. Задолго до самого открытия Набта-Плайя исследователи знаменитого Дендерского зодиака, построенного в том виде, в каком он сохранился до наших дней, уже в I в. н. э., обратили внимание на следующую его интересную особенность: «Первоначальная восточная ось Зодиака из Дендеры, обозначенная иероглифом «восток», пересекает созвездие

Орион и проходит между созвездиями Близнецы и Телец. Если эта ориентировка отражает положение точки весеннего равноденствия на момент основания храма, то он был построен в период 6640–4480 гг. до н. э.»{325}. Таким образом, мы видим в Египте целых два места, где жрецы-астрономы наблюдали и отмечали положение созвездия Орион относительно того или иного положения солнца, и в обоих случаях эти наблюдения происходили в интервале между VII и V тысячелетиями до н. э. При этом если в Набта-Плайя фиксировалось положение Ориона относительно летнего солнцестояния, то в Дендере отмечалось весеннее равноденствие что говорит о самостоятельности астрономических наблюдений в этих двух местах, а не об автоматическом переносе полученных в одном месте данных в другое место. Тот факт, что в обоих случаях отмечалось положение именно Ориона, свидетельствует об исключительной значимости этого созвездия еще в додинастическом Египте. Следует отметить, что это не изолированные факты астрономических наблюдений в доисторическую эпоху. Согласно расчетам, храмы Гора в Эдфу и Исиды в Филе были ориентированы на звезду Канопус в 6400 г. до н. э., а Анну в Гелиополе и храм Птаха в Мемфисе были ориентированы на Капеллу в 5300 г. до н. э.{326} Сами сохранившиеся здания храмов были построены позднее, однако из «Текстов строителей» мы знаем, что зачастую древнеегипетские храмы основывались на местах более древних храмов, отражая, таким образом, их первоначальную ориентировку. Кроме того, древнегреческий ученый Теон Александрийский в свое время писал, что пользоваться периодом Сотис-Исиды продолжительностью в 1461 год египтяне стали с 4242 г. до н. э.{327} Современный исследователь истории астрономии Б. Ван-дер-Варден скептически отнесся к этому свидетельству, полагая, что древнегреческий писатель произвольно экстраполировал в прошлое известный ему период. Однако последние археологические открытия указывают на систематические астрономические наблюдения в доисторическом Египте как минимум уже в V тысячелетии до н. э., свидетельствуя скорее о правоте утверждения Теона Александрийского, а не его критика.

Принимая во внимание весь комплекс перечисленных выше фактов о развитии астрономии в долине Нила в додинастический период, нет никаких оснований сомневаться в рассмотренных выше расчетах Т. Брофи. Однако, согласно американскому ученому, это только часть информации, зашифрованной в «календарном круге». Согласно ему, три других камня, находящиеся в центре круга, соответствуют звездам, обозначающим «голову» и «плечи» все того же созвездия Орион, но уже во время летнего солнцестояния в период около 16 500 г. до н. э. (рис. 4). В своей совокупности, утверждает Т. Брофи, оба изображения в «календарном круге» Набта-Плайя обозначают крайний (максимальный и минимальный) угол склонения созвездия Орион. В целом каменная схема иллюстрирует время, место и изменение угла склонения Ориона в течение 25 900-летнего цикла прецессии равноденствий и помогает понять эту систему визуально{328}. Естественно, возникает вопрос: как могли люди эпохи неолита в VII–V тысячелетиях до н. э., не имея современных компьютеров, рассчитать точное положение звезд в эпоху, отстоящую от их времени примерно на 11 500 лет? В своей книге Т. Брофи попробовал ответить на этот вопрос и предположил, что либо более древние наблюдения были переданы создателям мегалитического комплекса путем культурной преемственности, либо те, зная о наличии прецессии и видя, как с течением времени звезды меняют свое положение на небе, вывели максимум склонения для данного созвездия. Со своей стороны отметим еще одно любопытное совпадение: как полагают современные исследователи, в более позднюю, по сравнению с мегалитическим комплексом в Набта-Плайя, эпоху Древнего Египта декан Ориона включал в себя именно шесть звезд{329}, что соотносится с шестью камнями в центре «календарного круга».

Рис. 4. Изображение «головы» и «плеч» созвездия Орион в «календарном круге» Иабта-Плайя во время летнего солнцестояния 16 500 г. до н. э.

Вместе с тем, анализируя расположение созвездия на обе указанные даты и соотнося его с «календарным кругом» Набта-Плайя, американский исследователь обратил внимание еще на целый ряд примечательных совпадений, подтверждающих его интерпретацию данного объекта. Во-первых, как легко заметить на приведенных выше схемах, внешнее кольцо мегалитов не является идеально круглым. Однако эта видимая небрежность объясняется тем, что создатели «календарного круга» постарались увязать его с масштабом изображения Ориона в обоих положениях. На положение созвездия в 16 500 г. до н. э. обе «ноги» Ориона оказываются слева от «окна визирования», задающего направление меридиана, а его поднятая «рука» упиралась в каменный круг на противоположной стороне. На 4940 г. до н. э. правое «плечо» небесного охотника оказывалось у верхнего камня другого «окна визирования», показывающего на летнее солнцестояние. Во-вторых, в это время данное созвездие проделало половину пути своего восхождения на небо в северной кульминации, и, поскольку Орион был в восходящем положении, на земле он был изображен более крупной фигурой. С другой стороны, в 16 500 г. до н. э. это созвездие прошло половину своего пути нисхождения с неба, и в силу этого в «календарном круге» оно было изображено фигурой гораздо меньшего размера. В-третьих, недалеко от самого «календарного круга» археологи обнаружили целый ряд одиноко стоящих мегалитов, точное местонахождение которых они определили с помощью GPS-навигации. Все они были добыты где-то на стороне, привезены на место и расставлены в определенном порядке. Всего археологи зафиксировали месторасположения 23 мегалитов, самый большой из которых весил около 10 тонн. Легко заметить, что подавляющее большинство из них находятся на прямых линиях, расходящихся из центральной точки. Анализ их месторасположения привел Т. Брофи к выводу, что большинство этих камней также обозначают те же шесть важнейших звезд созвездия Орион (Аль-Нитак, Аль-Нилам, Минтака, Бетельгейзе, Баллатрикс и Мейеса), которые были запечатлены в центре «календарного круга». Только теперь неведомые создатели Набта-Плайя запечатлели их в виде системы звездных координат, в которой каждая звезда обозначалось двумя камнями. Южный мегалит, выровненный непосредственно по звезде, отмечал точку ее весеннего равноденствия, когда она всходила вместе с солнцем в первый день весны. Северный мегалит согласовывал ее по Веге, самой яркой звезде на севере в ту эпоху, некогда бывшей самой близкой к Северному полюсу мира звездой примерно в 14 000 г. до н. э. Сочетание обоих этих параметров позволяет полностью исключить случайные совпадения, так как гелиактический подъем любой звезды в момент весеннего равноденствия происходит лишь один раз за цикл прецессии в 25 900 лет. Более того, каждая из шести звезд была выровнена именно на дату ее гелиактического подъема в период с 6450 по 5200 г. до н. э. Вероятность того, что мегалитические выравнивания в Набта случайны, равняется два к миллиону. В дополнение ко всему этому Т. Брофи обратил внимание на различные расстояния мегалитов от центрального точки. Сравнив расстояния на земле с фактическими расстояниями до данных звезд, американский исследователь с изумлением пришел к выводу, что один метр на земле в мегалитическом комплексе Набта-Плайя оказался равен 0,799 светового года на небе для отдельных звезд{330}. Если это так, то перед нами фактически трехмерная карта созвездия Орион. Понятно, что последние утверждения Т. Брофи необходимо тщательно перепроверить с астрономической точки зрения, однако даже в случае своей необоснованности они не влияют на предпринятый этим исследователем анализ «календарного круга».

Значение открытия мегалитической обсерватории в Набта-Плайя невозможно переоценить. Во-первых, они доказывают истинность утверждения Геродота, сделанного им со слов египетских жрецов, о существовании этого сословия задолго до образования Древнеегипетского государства. Даже если исходить из археологической датировки «календарного круга», то и тогда он является неопровержимым материальным доказательством существования круга людей, обладающих крайне высокими для своего времени познаниями в астрономии, способными спроектировать такое удивительное сооружение. Причем сама обсерватория являлась многоцелевым объектом, способным отмечать не только летние солнцестояния, но и ориентировать наблюдателя на созвездие Орион, а если анализ отдельно стоящих мегалитов соответствует действительности, то и на звезду Вега. И это сословие людей существовало почти за целую тысячу лет до образования государства в Древнем Египте. Если же Т. Брофи прав и ряд камней в «календарном круге» соответствует положению звезд Ориона в день летнего солнцестояния в 16 500 г. до н. э., то это наводит на мысль о существовании ведущего астрономические наблюдения жреческого сословия уже в ту незапамятную эпоху и дает даже несколько более древнюю дату, чем расчеты его существования, сделанные на основании информации Геродота. Во-вторых, сам факт строительства данной мегалитической обсерватории красноречиво свидетельствует о существовании в V тысячелетии до н. э. на юге Египта уже достаточно развитого и организованного общества, способного осуществить столь масштабное строительство. При этом во главе этого общества стояли люди, готовые тратить значительные интеллектуальные и материальные ресурсы на увековечивание в камне достигнутых ими астрономических знаний. В-третьих, мегалиты в Набта-Плайя оказываются на тысячу лет древнее знаменитого Стоунхенджа и свидетельствуют о пристальном интересе древних людей к небесным явлениям и все более удревняющемся начале астрономических наблюдений. То, что и мегалиты Набта-Плайя, и спустя две тысячи лет пирамиды в Гизе повторяют образ одного и того же небесного созвездия, весьма показательно. Помимо исключительной значимости Ориона, образ которого эти сооружения устойчиво воспроизводили, это свидетельствует и об исключительно устойчивой традиции жителей долины Нила уподоблять свои сакральные строения на земле небесным первообразам. Об этой традиции прямо говорят и «Тексты строителей» из Эдфу, в которых сказано, что, когда бог мудрости Тот прибыл на место закладки первоначального мифического храма, по образу и подобию которого впоследствии и был построен храм в Эдфу, он провозгласил следующее: «Я сделал так, чтобы его длила была правильной, его ширина — точной, все его размеры соответствовали норме, все святилища были на тех местах, где им положено, а его залы напоминали небо»{331}. Как видим, именно наиболее значимое и почитаемое небесное созвездие и воспроизводили на земле как самое древнее мегалитическое сооружение Египта, так и самый величественный и грандиозный комплекс строений этой страны. В-четвертых, и это самое главное в рамках рассматриваемой нами темы, данное открытие неопровержимо свидетельствует о самом пристальном интересе к Ориону уже в додинастическом Египте, проходящем красной нитью через всю последующую историю религии этой древней культуры. Именно в Набта-Плайя оказалась заложенной традиция перенесения на земную твердь расположений звезд Ориона, нашедшая свое самое яркое воплощение в строительстве великих пирамид две тысячи лет спустя. Исходя из имеющихся данных, мы пока не можем судить, отождествляли ли жители Набта-Плайя созвездие Орион с Осирисом, подобно египтянам исторического периода, и знали ли они его вообще как бога. Однако то, что именно это созвездие было избрано додинастическими обитателями долины Нила для увековечивания его в камне, не оставляет сомнений в сакральной значимости Ориона в их глазах. В-пятых, если утверждения Р. Бьювэла и Т. Брофи о том, что и в мегалитах Набта-Плайя, и в трех великих пирамидах в Гизе их создатели запечатлели не только современное им положение Ориона на небосводе, но и отметили положение этого созвездия в эпохи, отстоящие от их времени на тысячелетия, соответствуют действительности, то мы вправе говорить, что в Набта-Плайя была действительно заложена традиция отображения на земле одновременно нескольких положений почитаемого созвездия на значимые для создателей этих памятников промежутки времени. В-шестых, если указанные выше гипотезы исследователей соответствуют действительности, то это означает, что не только египтяне эпохи фараонов, но и жители до династического Египта понимали исключительную значимость цикла прецессии и старались надежно запечатлеть свои знания для последующих поколений. Следует также отметить достаточно показательное совпадение археоастрономической и археологической датировок «календарного круга», относящих время его создания к 4940–4500 гг. до н. э. Таким образом, это выдающееся археологическое открытие подтверждает свидетельство древнеегипетского текста о возникновении культа Ориона в чрезвычайно древние времена, задолго до образования самого Древнеегипетского государства. Если последние утверждения Т. Брофи о закодированных в мегалитах данных о точном расстоянии звезд Ориона нуждаются в тщательной проверке и дополнительном исследовании, то конфигурация камней, повторяющая расположения основных звезд Ориона, особых сомнений не вызывает. Чрезвычайно показательно, что из многих десятков созвездий звездного неба жители Набта-Плайя решили отобразить в камне именно созвездие Орион. Очевидно, что установленные в виде звезд данного созвездия мегалиты зримо подчеркивают ключевую роль данного созвездия по отношению ко всем остальным созвездиям, явно и недвусмысленно подчеркивая его исключительную значимость в глазах творцов этой древнейшей обсерватории. Представление об особом значении созвездия Орион не утратило своей значимости и две тысячи лет спустя, в эпоху строительства пирамид в Гизе, когда во времена фараонов древние египтяне вновь стремились отобразить на земле именно это созвездие.

На астральный характер мегалитов в Набта-Плайя указывает еще одна параллель с известной нам по письменным источникам мифологией Древнего Египта. В историческую эпоху египтяне представляли небо в виде коровы, звезды на животе которой обозначали Млечный Путь. Считалось, что Небесная Корова несет на себе солнце. Данное обстоятельство великолепно объясняет захоронение девяти коров, найденных при раскопках данного объекта: посвященный наблюдениям за небом комплекс был обозначен ритуальным захоронением символизирующего его животного. Вновь мы видим очередную преемственность в культурном наследии создателей Набта-Плайя и жителей династического Египта. Для современного сознания трудно представить небо в образе коровы, в связи с чем у читателей может возникнуть недоумение по поводу того, как могли обладавшие такими глубокими познаниями в небесной механике создатели мегалитического комплекса воспринимать и ассоциировать небо с этим животным. Однако подобное недоумение может быть обусловлено непониманием особенностей древнего мифопоэтического мышления. Касаясь восприятия неба в образе коровы применительно уже к династическому Египту, Р. Антарес в свое время верно подчеркнул: «Ни от одного египтянина не ждали, что он будет верить какому-то одному представлению о небе… Более того, поскольку у египтян было столько же здравого смысла, сколько и у нас, мы можем с уверенностью сделать заключение, что никто, кроме, возможно, самых наивных, не воспринимал комбинированное изображение Небесной Коровы в буквальном смысле. Это заключение подтверждается тем фактом, что в тех же царских гробницах, построенных около 1300 г. до н. э., существуют другие изображения неба… Нет сомнений, что в самом начале их истории, около 3000 г. до н. э., египтяне понимали, что идею неба нельзя постичь непосредственно разумом и чувственным опытом. Они сознательно пользовались символами для того, чтобы объяснить се в категориях, понятным людям их времени. Но поскольку никакой символ не может охватить всю суть того, что он выражает, увеличение числа символов скорее способствует лучшему пониманию, чем вводит в заблуждение»{332}. С учетом последних археологических открытий мы можем отнести это утверждение как минимум на полтора тысячелетия в глубь веков от начала египетской государственности. Важно отметить, что применительно к рассматриваемому комплексу ключевых представлений есть своего рода промежуточное звено между мегалитическим кругом в Набта-Плайя и комплексом пирамид в Гизе. Речь идет о так называемой Герзейской палетке, или, как иной раз ее называют, палетке Хатхор. На палетке изображена голова коровы, лоб, глаза и уши которой украшены изображениями звезд. Данное обстоятельство недвусмысленно указывает на то, что создатель палетки стремился изобразить не просто корову, а именно Небесную Корову. Поскольку начиная с образования Древнеегипетского государства в подобной форме изображали именно богиню Хатхор, это объясняет второе название данного произведения искусства, бытующего в науке. В свое время Ф. Питри отметил, что звезды на палетке представляют собой изображение созвездия Орион. Если это действительно так, Герзейская палетка, вновь связывающая между собой образы Ориона и Небесной Коровы, хронологически занимает промежуточное положение между комплексом в Набта-Плайя и пирамидами в Гизе. Датировка данной палетки вызывает разногласия среди специалистов, однако на основании последних данных Т. А. Шеркова относит ее примерно к 3200–3100 гг. до н. э.{333} На примере этих таких различных и внешне никак не связанных между собой трех памятников, каждый из которых отделен от другого интервалом примерно в тысячу лет, мы видим непрерывную преемственность мифо-астрономических представлений в долине Нила. Оба мифологических образа оказываются связанными друг с другом и в древнеегипетской «Книге мертвых», где одним из имен этого бога является «Осирис-Живущий-в-зале-Коров-его»{334}, а в другом месте запечатлен диалог Осириса-Ориона с богиней неба Нут, изображавшейся в виде Небесной Коровы, о том, как сотворить счастье умершему: «Сах (Орион), сын Ра, и Нут, давшая рождение богам — двум могущественным богам небес, — говорят друг другу: «Возьми писца и рисовальщика Небсени в руки свои, а я возьму его в этот день в свои, и да сотворим мы для него счастье, когда в его честь будут воспеваться хвалебные гимны, и когда (имя его) будет упомянуто, оно будет на устах всех молодых людей и девушек». Ты воскрешен, (о Небсени,) и через дверь дома своего ты слышишь песни поминовения»{335}. Очевидно, что взаимодействие в деле воскрешения умершего и было одной из главных причин, объединявших вместе Осириса-Ориона и Небесную Корову в религиозном сознании египтян на протяжении многих тысячелетий. Эта же идея прослеживается и в другой мистерии, посвященной нахождению Осириса в виде зерна и датируемой специалистами приблизительно 1500 г. до н. э. Суть ее заключалась в том, что сначала люди с ликованием находили новое Осирис-зерно, помещали его в глиняную форму, где уже была смоченная нильской водой земля, и торжественно относили его в храм. В верхней камере храма находилась символическая гробница Осириса, где покоился его прошлогодний предшественник. Нового Осириса-зерно на год клали в эту гробницу, а старого предавали погребению, помещая его на ветвях сикомора или, что показательно, помещали в деревянную корову, символизировавшую Небесную Корову Нут{336}. Следует отметить, что и первый способ погребения семантически тождествен второму: сикомор был для египтян своего рода древом жизни или даже мировым древом и помещение изображения божества в его ветвях опять-таки означало его символическое вознесение на небо. Таким образом, мы видим, что Осирис устойчиво связывался с Небесной Коровой в ритуалах, призванных обеспечить торжество жизни над смертью. Наконец, если Т. Брофи прав и в «календарном круге» Набта-Плайя действительно имеется указание на прецессию, то это не только подтверждает гипотезу Селлерс об отражении этого небесного явления в мифе об Осирисе, но и показывает знакомство с ним древнего населения этой страны задолго до образования там государственности.

«Быть может, — утверждал Диодор Сицилийский, — нет другой страны, где бы порядок и движение светил наблюдались с большей точностью, чем в Египте. У них сохраняются списки за невероятное количество лет, в которые внесены эти наблюдения. Там есть сведения о соотношении между каждой планетой и рождением животных и о благоприятном или несчастливом влиянии светил»{337}. Современные историки астрономии достаточно скептически относятся к этому утверждению Диодора Сицилийского, считая, что он сильно преувеличил знания египтян в этой области. Однако последние археоастрономические открытия показывают, что у этого древнегреческого историка были основания так говорить. Пристальный интерес древних египтян к звездному небу на протяжении нескольких тысячелетий был, без сомнения, обусловлен важными причинами. Можно ли отнести к этим причинам то, что определенное положение небесных тел указывало людям на начало тех или иных природных сезонов, от которых зависело благосостояние, а подчас и выживание всего общества? Безусловно. Как уже отмечалось выше, «календарный круг» Набта-Плайя помогал определять летнее солнцестояния, после которого в этой местности начинался период муссонов. Появление же на небосводе Сириуса, с которым было тесно связано и созвездие Орион, предвещало начало разлива Нила, от которого напрямую зависела жизнь всего Египта. Указания на наблюдения за небесными явлениями встречаются нам буквально на заре древнеегипетской государственности. На уже упоминавшейся выше палетке Нармера, датируемой 3100–3050 гг. до н. э. мы видим среди прочего знак звезды. На табличке из слоновой кости, найденной в гробнице в Абидосе и датируемой временем I династии (начало III тысячелетия до н. э.), имеется надпись, посвященная Сириусу, гласящая о том, что «Сотис — предвестник нового года и наводнения»{338}. Данная надпись свидетельствует о том, что уже к началу правления I династии в стране велись регулярные наблюдения за небом, позволившие установить, что гелиактический восход Сириуса служит предвестником разлива Нила. С другой стороны, для древнего мифологического сознания, вероятно, большое значение имела возможность наблюдать на небе образы великих богов, которым поклонялись эти люди. Наконец, нельзя преуменьшать и стремление правителей к бессмертию своей души, посмертная судьба которой была самым непосредственным образом связана с движением звездных деканов. Не исключено, что это далеко не полный перечень причин, побуждавших древних жителей долины Нила непрерывно следить за звездным небом и, по мере возможностей, отражать его важнейшие объекты на земле.

Понятно, что в полной мере нам чрезвычайно трудно представить мировоззрение в этой области древних египтян даже эпохи фараонов, не говоря уже об их предшественниках из Набта-Плайя, от которых не осталось даже памятников письменности. Чтобы хоть в какой-то степени понять мифо-астрономические представления древних людей по возможности более полно, мы можем обратиться к так называемому «Герметическому корпусу», созданному в Египте в эпоху эллинизма. Сочинения, входящие в этот сборник, были названы так потому, что авторство большинства из них приписывается Гермесу Трисмегисту, образ которого возник в результате слияния египетского бога мудрости Тота с греческим богом Гермесом. Авторитет этого синкретического бога в позднеантичном мире был так высок, что свою книгу о египетских мистериях Ямвлих начинает со следующего утверждения: «Бог Гермес, повелитель слов, с древности справедливо почитается всеми жрецами за общего. Он единственный стоит во главе истинного знания о богах»{339}. Исследователи согласны, что в «Герметическом корпусе» причудливо переплетаются между собой различные египетские, греческие, иудейские и раннехристианские идеи. Даже на первый взгляд ясно, что греческого в этом памятнике гораздо больше, чем египетского, однако вполне возможно, что это собрание сочинений хотя бы частично и в измененном виде отражает и древнеегипетскую традицию. В пользу этого предположения говорят как текстуальные совпадения герметических и древнеегипетских текстов, равно как и то, что в самой древнеегипетской традиции задолго до эпохи эллинизма существовало представление о книгах Тота, содержащих всю совокупность божественной премудрости. Климент Александрийский упоминает о сорока двух книгах Тота-Гермеса, которые египетские жрецы должны были заучивать наизусть. Согласно этому раннехристианскому писателю, жрец-«наблюдатель часов» должен был знать четыре книги Тота-Гермеса, специально посвященные небесным явлениям. Климент Александрийский перечисляет названия этих астрономических книг: «О порядке движения неподвижных звезд и звездных явлениях», «О порядке движения Солнца, Луны и пяти планет», «О сизигиях и фазах Солнца и Луны», «О восходах». Конечно, можно было бы усомниться в достоверности сведений этого автора, жившего во II–III вв. н. э., однако в иероглифическом списке книг из уже упоминавшегося храма Гора в Эдфу упоминаются две древнеегипетские книги со схожими названиями: «Закон обращения звезд» и «О науке обращения двух светил (Солнца и Луны)». Кроме того, писавший о периодах видимости звезд знаменитый Птолемей ссылается в своем труде и на наблюдения египетских астрономов{340}. Все эти факты в совокупности свидетельствуют о том, что в Древнем Египте была своя астрономическая литература, посвященная наблюдению не только Солнца и Луны, но и звезд. Авторство по крайней мере части этих трактатов вполне могло быть приписано египетскому богу мудрости Тоту, который, как отмечал Диодор Сицилийский, «был первым наблюдателем порядка звезд»{341}. Все эти факты показывают, что те фрагменты «Герметического корпуса», где речь идет о небесных явлениях могли являться если даже не пересказом, то, по крайней мере, отголоском древнеегипетской традиции.

Согласно герметической философии первоначальный бог творит материальный космос, который является также бессмертным, но первым изменяющимся существом, а завершает весь цикл творения создание человека, второго изменяющегося и первого смертного, в части своей физической оболочки, существа. Наблюдение за космосом, согласно автору «Герметического корпуса», прямо вытекает из природы и предназначения человека, поскольку бог «создал человека из души и тела, из природы вечной и природы смертной, дабы образовавшееся таким образом существо могло благодаря своему двойственному происхождению созерцать небесное и поклоняться ему и вместе с тем взращивать и управлять тем, что есть на земле»{342}. Любить небесного бога, а также всех других богов, обитающих на небе, означает и почитать их. Поскольку изначального бога физическим зрением увидеть невозможно, то Гермес Трисмегист так поучал желающих познать его: «И если ты хочешь узреть его, подумай о Солнце, подумай о беге Луны, подумай о порядке звезд. Кто тот, кто поддерживает этот порядок?»{343} Однако истинное знание доступно лишь ограниченному кругу лиц, и потому лишь «на некоторых из людей, хотя и очень немногих, наделенных чистым умом, возложен священный долг созерцания неба»{344}. О том, какое исключительное значение придавалось этому созерцанию в герметизме, красноречиво говорит тот факт, что в диалоге «Асклепий» Гермес, противопоставляя истинную религиозную философию ложной светской философии, подчеркивает, что истинная философия должна обращать внимание на остальные науки лишь в той мере, в которой последние способны дать ей прикладные знания для того, чтобы восхвалять и поклоняться искусству бога-творца и божественному уму. И более чем показательно, что в этом перечне полезных прикладных наук на первом месте стоит именно астрономия, поскольку именно она может дать истинной философии «знать о том, как рассчитать кругообращение звезд на их орбитах, их предопределенную точку возвращения и скорость движения, которые можно выразить при посредстве чисел»{345}. Однако космос следует наблюдать не только ради богопочитаиия, что уже исключительно важно само по себе. Движение небесных тел неразрывно связано с таинством кругооборота человеческих душ и помогает хотя бы отчасти проникнуть в эту всегда волновавшую человека великую тайну: «В самом деле, космическое движение, зачиная кругооборот рождений, делает их качественно определенными, одни из них делая нечистыми вследствие порочности, а другие очищая благом»{346}. То же самое относится и к душам более высокого порядка: «Божественная душа есть движущее начало божественного тела, и такова ее энергия… Действительно, когда она покидает смертные живые существа, отделившись от собственных неразумных частей и перейдя в божественное тело, она движется в нем как вечнодвижная, перемещаясь вместе со Всем по кругу»{347}. Чуть ниже мы вновь встретимся с этим загадочным образом Всего, игравшего большую роль в герметических текстах.

В своем сочинении «О египетских мистериях» Ямвлих со ссылкой на Гермеса излагает следующее описание кругооборота душ: «Итак, ты утверждаешь, что большинство египтян ставят даже наше собственное состояние в зависимость от движения звезд. То, как это обстоит на самом деле, следует растолковать тебе на основании многих мыслей Гермеса. В самом деле, человек, как утверждают его сочинения, имеет две души; и одна происходит от первого умопостигаемого и участвует в силе демиурга, а другая заложена в нас кругооборотом небес, к которому обращается также душа теопта; притом что они находятся именно в таком положении, та душа, которая воплощается в нас из космосов, следует их кругооборотам, та же, которая происходит из умопостигаемого, присутствуя именно умопостигаемым образом, превосходит генесиургическое кругообращение..»{348}

Подробнее этот механизм рассматривается в другом герметическом произведении — «Определения Асклепия царю Аммону». В нем достаточно много говорится о величии солнца и, в частности, отмечается, что «вокруг него также располагаются многочисленные хоры демонов, подобные разнообразным войскам, которые живут вместе с бессмертными и тем не менее недалеки от здешних мест. Они, занимая промежуточное положение, надзирают над человеческими делами и вершат то, что назначено богами, посредством бурь, ураганов, смерчей, воздушных пертурбаций и землетрясений, а также голода и войн, сражаясь с непочтением к богам»{349}. Естественно, слово «демоны» здесь употреблено в античном, а не христианском его значении и обозначает просто сверхъестественных существ либо не имевших собственного имени богов, а не представителей нечистой силы. Чрезвычайно показательно, что данный фрагмент перекликается с древнеегипетской традицией, посвященной магическим книгам бога мудрости Тота. В одной из сказок рассказывается о том, как Ноферка-Птах, сын фараона Мернеб-Птаха, искал эту священную книгу, о содержании которой ему поведал один жрец: «Я расскажу тебе, где хранится книга, написанная рукой самого бога Тота в те времена, когда он спускался на землю с другими богами. Есть в этой книге два заклинания. Если ты скажешь первое заклинание, заворожишь ты небо и землю… А если ты скажешь второе заклинание, то сможешь даже в гробнице принять тот облик, который имел на земле. И ты вновь увидишь, как солнце совершает в небе свой путь в окружении сонма богов, как луна зарождается в высоте, и ты увидишь все звезды в их истинном образе»{350}. Обращает на себя внимание текстологическое сходство описания солнца в окружении хоров демонов в герметическом трактате и в окружении сонма богов в древнеегипетском папирусе. Остается добавить, что герметическое определение во многом совпадает с мнением выдающегося русского ученого XX в. А. Л. Чижевского, показавшего влияние дневного светила не только на природные катаклизмы типа бурь и землетрясений, но и на непосредственную деятельность людей в виде войн или революций.

Продолжая объяснять мироустройство царю Аммону, Асклепий утверждает: «Ему (солнцу. — М. С.) подчинен хор демонов, а вернее, хоры; их много и они разнообразны, поскольку подчинены руководству звезд, и равны им по числу. Таким образом, они, расположенные наподобие бруска, служат каждой звезде, будучи благими и дурными по своей природе, то есть по своей энергии; ибо сущность демона есть энергия. [А есть и такие среди них, которые смешаны из блага и зла.] Поскольку им по жребию назначена власть над всеми предметами на земле, <…> они причинствуют также и для беспорядков, творящихся на земле, и творят многообразную рознь — как общую для городов и народов, так и частную для каждого из них. Ведь они преобразуют наши души и привлекают их к самим себе, расположившись в наших жилах, в мозгах, в нервах и в артериях [и в самой голове] и достигая самой печени. В самом деле, каждого из нас, когда он появился и обрел душу, захватывают демоны, прислуживающие в самый момент рождения, которые подчинены каждой из звезд; ведь они в тот момент изменяются, не оставаясь теми же самыми, но вновь совершают кругооборот. И потому они, погрузившись в две <неразумные> части души, при посредстве тела тревожат ее — каждый в согласии с собственной энергией. <.. > Всех же остальных людей (кроме немногих просветленных. — М. C.) как в душах, так и в телах ведут и направляют демоны, поскольку люди любят и принимают их энергии… Стало быть, <демоны> управляют всем вот этим земным устроением, используя в качестве орудия наши тела. И именно такое устроение Гермес назвал роком»{351}. Как видим, согласно этому описанию, дневному светилу подчинено множество сверхъестественных сущностей, равные по числу звездам, которым они также подчиняются. В момент рождения каждого человека эти демоны, которые также совершают свой собственный кругооборот, захватывают его душу и располагаются в человеческом теле. Поскольку сущностью демонов является энергия, которая может быть как благой, так и дурной либо смешанной, они незримо руководят большинством людей, которые любят и принимают их энергии. Единственным исключением являются немногочисленные мудрецы, которые приобщились к божественному уму и душа которых освещена лучом божественного света. Всех же остальных людей демоны используют как марионеток, верша посредством их тел земные дела. Естественно возникает вопрос: демоны ли всех звезд вселяются в человеческую душу или только некоторые? Хоть «Определения Асклепия» не дают ответа на этот вопрос, можно предположить, что имеются в виду в первую очередь звезды, входящие в состав того или иного декана. «От их могущества, — утверждает другой герметический текст, — проистекает все, с чем сталкивается человечество на пути бедствий»{352}. В «Асклепии», другом герметическом произведении, вслед за констатацией того, что сущностью света правит солнце, непосредственно идет следующее утверждение: «Тридцать шесть богов, имя которым Гороскопы (или деканы, как отмечает переводчик. — М. С.), располагаются в круге неподвижных звезд; правителем сущности их является так называемый Пантоморф (буквально «Всеформ». — М. С.), потому что он придает различные формы существам. Для семи небесных сфер правители сущности — Случайность и Рок, которые преобразуют все согласно закону природы и установленному порядку, который поддерживает разнообразие в непрерывном движении»{353}. Тридцать шесть гороскопов-деканов упоминаются между солнцем и семью небесными сферами, которыми правят Случайность и Рок. Однако в «Определениях Асклепия» именно роком Гермес Трисмегист назвал тот порядок вещей, когда подчиненные солнцу и звездам демоны посредством человеческих тел управляют земными делами.

Завершает общую картину один из диалогов Гермеса с Татом, фрагменты из которого сохранились в «Антологии» Стобея:

«Тат. Ранее, в «Общих положениях», ты отложил объяснение, относящееся к тридцати шести деканам, расскажи же мне ныне о них и об их энергии.

Гермес. С удовольствием, Тат; это рассуждение будет наиболее важным и главным из всех. Понимай же это так.

Я уже рассказывал тебе о зодиакальном круге, несущем изображения животных, и о пяти планетах, Солнце и Луне и о круге каждого из них.

<…>

Как-то я говорил тебе, дитя, о том, что существует тело, объемлющее всё. Итак, понимай и его как круговую фигуру; ибо таково Всё.

Тат. Я мыслю эту фигуру так, как ты говоришь, отец.

Гермес. Под кругом этого тела располагаются тридцать шесть деканов, занимающих среднее положение между кругом Всего и зодиаком, разделяющих эти два круга и словно возвышающих первый круг и свыше созерцающих зодиак.

<…> Они движутся вместе с планетами и обладают равной силой с движением Всего, направленным в обратную сторону по отношению к движению семи <кругов>… Так вот, давай будем понимать это так: «скрути семи планет, а также все остальное управляется деканами,> а вернее, они поставлены словно в качестве стражей надо всем в космосе, сохраняя Всё и оберегая его упорядоченность.

<…>

Тат. А обладают ли и они (деканы. — М. С.) энергией, направленной на нас, отец?

Гермес. И величайшей, дитя. Ведь если они воздействуют и на те <небесные тела>, то разве могут они не оказывать влияния и на нас — на каждого в отдельности и на всех вместе? В самом деле, дитя, энергия того, что вообще случается, исходит от них; например, [обдумай то, что я говорю] смены царствований, падения городов, голод, моровая язва, наводнения, землетрясения; ничто из этого не происходит, дитя, помимо их энергии. [Обдумай также вот еще что: ] <…> поскольку они повелевают теми <небесными телами>, а мы подчинены семи планетам, то не думаешь ли ты, что и в отношении нас самих их энергия упреждает энергию планет, которая действует на нас вследствие их, но через планеты?

Тат. А каково будет, отец, очертание их тела? Не таково ли, как у тех, кого большинство называет демонами?

Гермес. Конечно, их род не является каким-то особенным родом демонов. Их тела также не состоят из какой-либо собственной, материи, и не приводятся они в движение душой, как мы; напротив, они есть энергии этих тридцати шести богов.

Далее, имей в виду по поводу них, Тат, следующее: они сеют на земле семена, которые называют [танами] <некими энергиями>, и одни из них спасительные, а другие — гибельные»{354}.

Благодаря данному фрагменту картина герметической космогонии приобретает законченный вид. Очевидно, что кругообразное Всё, находящееся над тридцатью шестью деканами в данном тексте, тождественно Пантоморфу (по-гречески слово «Пан» и означает «Всё»), являющемуся правителем сущности этих же самых деканов в «Асклепии». То, что в последнем произведении правителями сущности для семи небесных сфер оказываются Случайность и Рок, что вроде бы противоречит высказанному в «Определениях Асклепия» утверждению, что Роком является ситуация, когда неразрывно связанные со звездам демоны управляют земными делами, находит свое объяснение в диалоге с Татом, где утверждается, что энергия этих самых деканов как непосредственно, так и посредством подверженных их влиянию семи планет предопределяет происходящее на Земле. Описание социальных и природных катаклизмов, производимых на нашей планете энергиями этих тридцати шести деканов, практически тождественно описанию этих же катаклизмов, производимых подчиненными солнцу хорами демонов в «Определениях Асклепия», из чего следует логический вывод о тождественности этих сверхъестественных сущностей. То, что в обоих текстах особо подчеркивается, что их энергии могут быть как благими, так и губительными, не оставляет никаких сомнений в том, что под хорами демонов в «Определениях Асклепия» имелись в виду не все звезды, а именно те из них, которые образуют тридцать шесть деканов.

Наконец, следует отметить целый ряд важных положений, которые следуют из рассмотренных герметических текстов. Выше мы видели, что в диалоге Гермеса с Татом эти тридцать шесть деканов четко отделяются от круга зодиака. В свое время О. Нейгебауэр на основе детального анализа древнеегипетских текстов доказал, что древнеегипетские деканы составляли на небесной сфере круговой пояс, идущий параллельно и несколько южнее эклиптики{355}. С этим его выводом полностью согласны как отечественные, так и зарубеждные исследователи истории астрономии. С другой стороны, как отмечает Г. Е. Куртик, «в эллинистический период деканы стали отождествлять с третями знаков зодиака, и характер астрологического воздействия этих третей был связан с характером божества соответствующего знака»{356}. Таким образом, рассмотренная особенность герметического текста представляет собой чисто египетскую черту, поскольку в греческой астрологии подразделение небесного круга на тридцать шесть частей было перенесено уже на зодиак. Как было показано выше, задолго до эпохи эллинизма деканы играли важную роль в египетской религии, самым непосредственным образом влияя на посмертную судьбу человеческой души. Хоть в диалоге Гермеса с Татом тридцать шесть деканов по своей значимости поставлены над всеми остальными небесными телами, однако в «Определениях Асклепия» тождественные им хоры демонов подчиняются одновременно как своим соответствующим звездам, так и солнцу. Это противоречие можно устранить, если принять во внимание ту огромную значимость, которую придавала древнеегипетская религия и астрономия гелиакальному восходу звезд. В этом случае их энергия смешивалась с энергией дневного светила, что, очевидно, играло решающую роль в предопределении человеческой судьбы согласно древним мифо-астрономическим воззрениям. Если предложенное объяснение верно, то перед нами еще один пример древнеегипетского влияния на герметические тексты.

Кроме того, следует обратить внимание и на находящееся над тридцатью шестью деканами кругообразное тело Всего, объемлющее все в диалоге Гермеса с Татом, она же придающая различные формы существам Всеформа в «Асклепии». В другом диалоге «Об обыкновенном уме» Гермес говорит: «Бог же вокруг всего и во всем. Ибо он есть энергия и сила, и нет ничего трудного, дитя, в том, чтобы мыслить его, а если хочешь, то и созерцать его. Взгляни на порядок космоса и космичность порядка… взгляни на столь великого бога, движущегося вместе со всеми сущими в нем благими и прекрасными богами, демонами и людьми»{357}. Мысль о том, что «бог — вокруг всего и во всем», представляется Гермссу столь важной, что на протяжении данного диалога он еще дважды повторяет ее. В «Асклепии» мы также видим похожие утверждения: «Всеобщее, содержащее в себе все, которое само по себе уже есть все, придает движение душе и космосу, а также всему тому, что содержит в себе природа. Во множественном единстве жизни Всего разнообразные виды, различаемые по их видовым признакам, объединены, и потому космос также оказывается единым; следовательно, все происходит от единого»{358}. В другом месте этого же произведения наряду с аналогичными рассуждениями с богом вновь связывается разнообразность форм: «В самом деле, бог есть все и все происходит от него и зависит от его воли… Вне его ничего не было, нет и не будет; ибо все — от него, все — в нем, все — через него: все разнообразие качеств, наибольшие количества, величины, превосходящие возможности любого измерения и разновидности всех форм (курсив мой. — М. С.)»{359}.

Определенную аналогию мы находим в образе Осириса, почитавшегося жителями долины Нила задолго до написания «Герметического корпуса». Казалось бы, Всё герметиков нельзя отождествить с древнеегипетским Осирисом. С одной стороны, миф рассказывает о расчленении и последующем воссоединении Осириса, а сам он традиционно изображался в основном в виде стоящего или сидящего на престоле бога загробного царства либо в обличье Саху-Ориона возглавляет небесные деканы, а не находится над ними. Тем не менее определенное сходство между двумя персонажами существует. Во-первых, характеристики Осириса как «владыки всего сущего» и «хозяина Вселенной» вполне соответствуют руководящему положению Всего в мироздании, согласно герметическим текстам. Во-вторых, древнеегипетская традиция прославляет Осириса как «повелителя вечности» и «властелина вечности». Однако, согласно многочисленным указаниям трактата «Ум к Гермесу», практически такое же отношение к вечности имеет и бог герметической традиции: «Бог созидает вечность, вечность — космос, космос — время… Далее, вечность — в боге, космос — в вечности, время — в космосе, становление — во времени. Далее, вечность покоится вокруг бога, космос движется в вечности… Силой бога выступает вечность, делом вечности — космос, никогда не возникший, но вечно возникающий благодаря вечности. <…> Итак, космос зависит от вечности, подобно тому как сама вечность зависит от бога; и душа вечности — бог, душа космоса — вечность…»{360} В-третьих, древнеегипетская «Книга мертвых» неоднократно подчеркивает связь Осириса с формами: «Хвала тебе, о Осирис, повелитель вечности, Ун-нефер, Херу-Хути (Хармахис), чьи обличья не считаны и чьи формы исполнены величия..»{361}, он прославляется как «повелитель целого», «Осирис-во-всех-творениях-своих» и «Осирис-во-всех-состояниях-своих»{362}. В обращении к нему этот бог характеризуется как «Осирис, победоносный, правитель мира во времена, установленные милостью твоей; ты есть властелин небесного царства»{363}, а в другом месте подчеркивается, что он движется по кругу: «Имя твое создано в Ре-сетау, а сила твоя — в Абту (Абидосс). И вот ты воскрешен, о Осирис, и ты совершаешь путь по небесам вместе с Ра, и ты смотришь на поколения людей, о Тот, кто движется по кругу, о Ра»{364}. Наконец, в другой главе этой книги отмечается, что загробный мир, властелином которого стал Осирис, связан с созданием форм бытия. В ней умерший говорит: «Приветствую тебя, Аукерт (т. е. загробный мир), скрывающая в себе спутника своего, создатель форм бытия…»{365} В-четвертых, существуют несколько необычных изображений интересующего бога, где его тело изогнуто кругом. Особенно интересно последнее изображение, где Осирис окружает своим кольцеобразным телом загробный мир Дуат (рис. 5). Однако, как было показано выше, в мифологическом сознании древних египтян Дуат был не только загробным миром, но и определенным участком на небесном своде. Получается, что по древнеегиптским представлений Осирис окружал кольцом если не все небо, то, по крайней мере, какую-то его часть. Следует добавить, что изображение, на котором Осирис охватывает Дуат, было изображено на саркофаге Сети I, того самого фараона, в гробнице которого были начертаны упоминавшиеся выше

Рис. 5. Осирис, окружающий собой Дуат

«Драматические тексты», объясняющие сложнейший механизм духовно-астрального взаимодействия применительно к звездным деканам. Вряд ли это совпадение можно считать случайным. С этими редкими изображениями Осириса перекликается изображение свернувшейся в кольцо змеи, кусающей себя за хвост, известной в науке под древнегреческим названием «уробброс». Одно из древнейших изображений этого символа встречается нам опять-таки в Древнем Египте и датируется промежутком примерно между 1600 и 1100 гг. до н. э. Весьма примечательно, что свернувшаяся в кольцо змея была высечена на стенах храма Осириса в Абидосе, что подчеркивает связь между двумя этими мифологическими персонажами. И это далеко не единичный случай. В «Книге пещер» говорится: «Это Хенти-Ур [загробный змей], пребывающий в своей пещере, охватывает кольцом и хранит его [Осириса]»{366}. В приводимом в книге Я. Липинской и М. Марциняка древнеегипетском рисунке показана сцена воскресения Осириса, во время которой бог с эрегированным фаллосом лежит на холме Хепри, опоясанном великим змеем. По мнению исследователей, для древних египтян уроборос олицетворял такие понятия, как вечность и вселенная, а также цикл смерти и перерождения, рай, вода, земля и звёзды, одним словом, совокупность всех существующих элементов, старых и новых. Д. Бопру полагал, что он обозначал стражника загробного мира, а также пороговый момент между смертью и перерождением{367}. Кроме того, образ этой змеи присутствует и в древнеегипетском сочинении «Амдуат» («(Книга) о том, что в Дуате»). В шестом участке путешествия по загробному миру упоминается пятиглавый змей по имени «Многоликий», «Тот, Кто держит во рту Свой хвост». Польские исследователи древнеегипетской мифологии Я. Липинская и М. Марциняк так характеризуют этот мифологический образ: «Кольцо, образуемое змеей, держащей во рту свой хвост, — символ вечно восстанавливающегося мирового порядка, который проявляется в каждодневном возрождении солнца, заключенного в этом кольце»{368}. Таким образом, мы видим, что образ змеи, кусающей свой хвост, либо свернувшегося кольцом бога был тесно связан в сознании древних египтян именно с Дуатом. Обращает на себя внимание и пятиглавость змеи из «Амдуата», поскольку в ряде традиций в созвездии Орион выделялось именно пять звезд. Кроме того, в одной из глав «Книги мертвых» содержится отголосок легенды о потопе, в которой от имени одного из богов (Атума, как полагают некоторые исследователи) говорится о превращении его и Осириса в змей: «Я есть Судьба (или Время) и Осирис, и я совершил превращения свои в подобие ныряющих змей»{369}. В диалоге Атума и Осириса вновь поднимается эта тема, когда Атум говорит Осирису, что только они двое будут пребывать вечно, когда мир прекратит свое существование и вновь превратится в первозданный океан. Тогда Атум и Осирис примут облик змей, и не будет ни богов, ни людей, чтобы увидеть их{370}. Таким образом, мы видим, что и Осирис мог принимать змеиную форму, что еще более сближает его с уроббросом.

Считается, что из Древнего Египта символ кусающей себя за хвост змеи перешел в европейскую культуру. В гностическом трактате «Пистис София» она символизирует материальный мир, как следует из определения: «Материальная тьма есть великий дракон, что держит хвост во рту, за пределами всего мира и окружая весь мир». Вместе с тем тело мистической змеи имеет двенадцать частей, что соотносится с двенадцатью месяцами, т. е. совокупностью годового времени. Большое распространение этот символ получил в средневековой алхимии. В ней он был воплощением цикла смерти и перерождения и олицетворял законченность процесса трансформации, преобразования четырех элементов. Уроборос встречается на многих гравюрах, изображающих различные этапы алхимического действа. Не следует забывать, что конечной целью алхимиков было получение так называемого философского камня, способного не только превращать обычные металлы в золото, но и даровать человеку бессмертие. Присутствие данного символа в процессе изготовления философского камня показывает, что и уроборос имел непосредственное отношение к данной цели. В этой связи стоит вспомнить, что родоначальником алхимии традиционно считается Гермес Трисмегист, которому приписывается и авторство «Герметического корпуса». Понятно, что это всего лишь мифологическая традиция, однако возможно, что она имеет под собой какие-то реальные основания, хотя бы в части определении страны происхождения алхимических идей. Как отмечают современные исследователи, ряд алхимических символов действительно имеет египетское происхождение, что указывает, откуда в Европу попала как минимум часть данных представлений.

Понятно, что образ кусающей себя за хвост змеи имеет множество значений, однако современные исследователи считают, что в наиболее общем значении он символизирует движение космоса, вечность и бесконечность и, в частности, циклическую природу жизни, состоящую в чередования периодов созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и умирания{371}. Как видим, у древнеегипетского Осириса и герметического Всего слишком много общих черт, от сущностных характеристик до иконографического описания их образов, чтобы считать их просто случайным совпадением.

Как уже отмечалось выше, «Герметический корпус» нельзя рассматривать как образец мифологии Древнего Египта в чистом виде, хоть он и несет на себе явный отпечаток мифоастрономических представлений этой культуры. Но его огромная ценность заключается в том, что он позволяет хотя бы в отдаленной степени представить современному человеку все богатство и многообразие представлений древних о неразрывной связи бога, звездного неба и человека не в виде разрозненных и потому во многом непонятных для нас фрагментов, а в виде целостной системы взглядов.

Достаточно подробный экскурс в религию Древнего Египта был нами предпринят не только потому, что это древнейший записанный миф об Орионе, сохранившийся у человечества, но также и потому, что египетский пример дает нам великолепную возможность проследить логику развития этого образа в условиях развитого земледельческого общества. Последнее обстоятельство помогает нам лучше понять образ Ориона в славянской традиции. Легко заметить достаточно большое количество совпадений между древнеегипетской и славянской традициями. Очевидно, что своим возникновением они обязаны не прямому заимствованию в историческую эпоху, против чего говорит чрезвычайная территориальная и хронологическая отдаленность обеих культур, а более или менее похожему развитию единого, как будет показано ниже, архетипа, имеющего общую для всего человечества астрономическую подоснову, в более или менее сходных условиях хозяйствования. Как в мифе об Осирисе, так и в русской сказке мы видим центральный мотив смерти и воскресения главного персонажа. Общим оказывается даже мотив инцеста с сестрой, которая в русской сказке играет резко отрицательную, а в египетском мифе — исключительно положительную роль. Как русская сказка, так и конструкция пирамиды Хеопса указывает на важную роль незаходящего северного созвездия, обеспечивающего воскресение главного героя. Если у египтян это было созвездие Дракон, то на Руси вследствие прецессии, в результате которой полюс мира переместился из созвездия Дракон в созвездие Малая Медведица, эту роль играет медведь. Если в Египте Осирис воспринимался как всеобщее животворящее начало, то в Польше вооруженный палицей охотник назывался богом жизни. Более того, определение западнославянского Живе как «верховного владыки Вселенной» находит свою аналогию в древнеегипетском определении Осириса как «владыки всего сущего» и «хозяина Вселенной». Ведущая роль Ориона-Осириса в непрекращающемся кругообороте звездных деканов и его кругообразная форма, окружающая Дуат, возможно, помогают прояснить возникновение и значение древнерусского названия кружилие для данного созвездия. Если изначально идея смерти и последующего воскресения ассоциировалась у людей с регулярно восходящими, затем пропадающими за горизонтом и впоследствии снова восходящими созвездиями, то с возникновением земледелия у человеческого разума появилась еще одна образная аналогия на тему бессмертия: рождающееся, срезаемое, т. е. убиваемое, захораниваемое в землю, а затем снова оттуда прорастающее воскресшее зерно. Неудивительно, что, увидев еще один цикл воскресения, на этот раз не на небе, а на земле, человек связал оба смысловых ряда. Поскольку восход созвездия Орион знаменовал начало наиболее благоприятного времени для обработки земли, а его заход — окончание сельскохозяйственных работ, становится понятным перенос на него черт земледельческого божества. В силу этого в Египте мы видим тесную связь Осириса с выращиваемыми человеком растениями и злаками, а у славян достаточно позднее восприятие созвездия Орион в качестве косарей или пахарей.

Не меньшее количество совпадений мы видим и с индоевропейской мифологией в целом. Это и указание народной этимологии на силу этого божества, и его гиперсексуальность, и даже сохранившиеся у Осириса рудиментарные черты охотника. В астрономическом плане Осирис-Орион был неразрывно связан с Сириусом, воспринимавшимся, правда, уже не как собака охотника, а как олицетворение его жены-сестры Исиды. Впрочем, древнеегипетский бог был тесно связан и с собакоголовым богом Анубисом, о чем более подробно будет рассказано в шестой главе этой книги. С образом правителя Осирис оказывается связан в различных формах — и как царь богов и людей, и как правитель загробного мира, и как олицетворение очередного умершего фараона, душа которого после соответствующих таинственных ритуалов соединялась с созвездием Орион. Хоть древнеегипетские тексты и называют Осириса божественным отцом, весьма показательно, что сами древние египтяне воспринимали его не как своего национального бога, а в качестве бога всего человечества. Не менее интересно и то, что Осирис-Орион имеет не только общую с соответствующими индоевропейскими божествами аграрно-календарную приуроченность, что может быть легко объяснено временем прохождения небосвода этим созвездием, но и такую гораздо более специфичную черту, как связь Ориона с восходом солнца. В гораздо большей степени, чем у индоевропейцев в образе египетского Осириса получили развитие такие темы, как смерть и воскресение, бессмертие и вечность. В отличие от индоевропейской мифологии египетский бог оказывается не просто правителем загробного мира, но и судьей над умершими, давая справедливое воздаяние за добрые и злые дела людей при жизни. Точно так же исключительно египетскими оказываются представления о вечном духовном теле саху, находящемся на звездном небе, мумифицировании, роли Осириса-Ориона как предводителя деканов и указателя явления прецессии. Разнообразные древнеегипетские памятники неоднократно указывают на него как ключевое созвездие звездного неба, подчеркивая его связь с олицетворением неба Небесной Коровой. Еще более специфически египетскими оказываются такие представления об Осирисе, как о духе разлива Нила либо окружающем Дуат божественном теле. Памятники древнеегипетской культуры, в древнейший период не связанной с индоевропейцами, помогают нам гораздо лучше понять общие черты и тенденции развития образа обожествленного созвездия Орион. Кроме того, особую значимость наследию цивилизации долины Нила придает тот факт, что оно показывает исключительную древность поклонения данному созвездию, уходящего своими корнями в далекое прошлое додинастического Египта и исчисляемого, возможно, десятками тысячелетий.

Глава 5

СОЗВЕЗДИЕ ОРИОН В МИФАХ

НЕИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ЧАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Следует сразу предупредить читателя, что целью настоящей главы не является детальный анализ образа Ориона в мифах народов всего земного шара, подобный тому, какой был предпринят в отношении индоевропейской и египетской мифологий. Единственным исключением в этом отношении будет другая, дошедшая до нас древнейшая письменная запись мифов на интересующую нас тему, сделанная жителями Междуречья, которая по времени создания может быть сравнима с египетской. В отношении мифов других народов мира мы поневоле будем вынуждены ограничиться достаточно сжатым их изложением. Для подробного исследования образа Ориона у каждого народа, где сохранились предания и мифы о нем, рамок одной главы явно будет недостаточно. Таким образом, цель этой главы гораздо скромнее — показать, хотя бы в самом кратком и конспективном виде, распространение данного мифа в масштабе всего человечества.

Интересующее нас созвездие было хорошо известно в Междуречье, другом древнейшем очаге человеческой цивилизации. В Вавилоне Орион именовался «Верный Пастух Небес», и, возможно, само это название намекает на главенствующую роль этого созвездия, руководящего остальными звездами подобно тому, как пастух на земле пасет животных. Согласно «Молитве при совершении гаруспиции в ночи», Орион также считался одним из десяти созвездий, которые обеспечивали правдивость гадания{372}. В шумеро-аккадской мифологии этим небесным пастухом считался бог Думузи (шумер, «истинный сын»), чье имя впоследствии зачастую произносилось в форме Таммуз. Культ этого бога был весьма древним, и в составе личных имен оно впервые записывается в XXVI в. до н. э.{373} Хоть мифы устойчиво характеризуют его как пастуха, тем не менее он при этом считался царем Урука, одного из древних городов-государств Месопотамии{374}. Победитель кочевников-кутиев, царь Урука Утухегаль, правивший в конце ХXII в. до и. э., называет его в числе своих богов-покровителей: «Инанна, моя госпожа, была мне поддержкой; Таммуз, великое знамя небес, изрек мне судьбу; Гильгамеш, сын Нинсун, был дан мне в хранители»{375}. Очевидно, что изречение судьбы Таммузом, которому здесь дан эпитет «великое знамя небес», напрямую перекликается с упоминанием Ориона в «Молитве при совершении гаруспиции в ночи» в качестве одного из созвездий, обеспечивающего правдивость прорицания этой самой судьбы. Нс менее интересно упоминание Таммуза в этом тексте вместе с богиней Инанной, чьей планетой считалась Венера. Взаимоотношениям Думузи-Таммуза с Инанной-Иштар посвящен целый ряд текстов. Все начинается с того, что бог-пастух Думузи и бог-земледелец Энкимду сватаются к юной богине. Инанна первоначально благоволит к земледельцу, однако богу солнца Уту, ее брату и опекуну, удается переубедить сестру и склонить сердце красавицы к богу-пастуху. Думузи выступает здесь как бог плодородия, священный брак которого с богиней любви и плодородия должен обеспечивать плодородие природы в самом широком смысле этого слова. Более поздняя ассирийская молитва так рисует этого бога:

Ты, владыка Таммуз,

пастырь Ану, сын Эа,

любимец супруги Иштар,

облаченный в козьи меха,

опоясанный поясом,

держащий посох,

умножающий семя телиц,

владыка хлебов…{376}

В этом описании проглядывает уже знакомая нам иконография Ориона: его знаменитый пояс и трансформировавшаяся в посох палица. Кроме того, здесь бог-пастух не только умножает плодородие скота, но уже именуется и «владыкой хлебов», что указывает на то, что с ним в Междуречье начинали связывать уже и плодородие нив. К этому остается добавить, что дошедшие до нас тексты свидетельствуют о том, что во времена III династии Ура и I династии Исина, в XXI–XIX вв. до н. э., царь вместе с жрицей во время коронационного ритуала воспроизводили этот священный брак двух божеств, обеспечивая тем самым «жизнь всех земель». Факт проведения этого ритуала в самом начале II тысячелетия до н. э. показывает, что сам миф о священном браке должен был возникнуть гораздо раньше. Кроме того, интересно и отождествление правителей этих двух городов с Думузи, который никогда не считался в шумеро-аккадской мифологии царем богов. Это обстоятельство показывает, что, возможно, некогда бог-пастух занимал более высокое место в шумерском пантеоне. Ассирийский источник сообщает, что священный брак Иштар и Таммуза совершается с седьмого по семнадцатый день месяца ajaru, который В. В. Емельянов отождествляет со вторым месяцем Ниппурского календаря, соответствовавшего, по современному летоисчислению, 21 апреля — 21 мая. Помимо священного брака к сексуальной стороне образа этого бога отсылает и такой ассирийский текст о нисхождении Инанны-Иштар в Подземный мир: «На Таммуза, супруга твоей юности, освященную воду возлей, лучшим маслом (его) умасти… блудницам утолить желания пусть (он) позволит»{377}. Кроме того, в честь этого бога жители Двуречья дали название месяцу Таммуз, соответствующему нашему июню — июлю{378}, что вновь отсылает нас к положению Ориона на небосводе в наиболее благоприятный для земледельца период. Восходящая к шумерскому первоисточнику Астролябия Б так характеризует данный отрезок времени: «Месяц шу, (в небе) звезда Праведный Пастырь Небес (=Орион) — Ниншубур, великий визирь Ana и Инанны; месяц насыпания семени, проращивания раннего семени, крик месяца (?) Нинруругу; месяц, (когда) пастыря Думузи схватили»{379}. Как видим, с положением Ориона на небосводе жители Междуречья напрямую связывали сев зерна. Другие тексты Древней Месопотамии характеризуют четвертый месяц так: «Месяц шу — когда Иштар народ Страны по своему мужу Думузи плакать заставляет»; «Хватание Пастуха, отверзание могилы»; «месяц плача, месяц, (когда) схватили Думузи (и) оплакивание установили»; «месяц, когда врата Подземного мира открываются для нисхождения умершего бога»{380}. В. В. Емельянов полагал, что священный брак Инанны и Думузи во втором месяце Ниппурского календаря символизировал «открывание» земли, освобождение плодородия почвы, а смерть бога в четвертом месяце соответствовала распахиванию земли и обряду сева. Интересно, что некоторые шумерские источники относили уход под землю Думузи не к четвертому, а к шестому месяцу (август — сентябрь). По мнению исследователя, подобная двойственность определялась тем, что у шумеров с севом было связано два обряда: в четвертом месяце семена засевались при глубокой вспашке, а в шестом месяце сеялся ячмень. Хоть все эти данные рисуют Думузи земледельческим божеством, однако его устойчивый эпитет «пастух» указывает на то, что поклонение ему началось еще в тот период, когда главенствующим занятием в обществе было не земледелие, а скотоводство.

Показательно, что связанное с именем этого бога название месяца и соответствующий ему культ был заимствован у шумеров многими соседними народами. В аккадском мифе об Адапу Таммуз фигурирует как один из двух небесных превратников, которых должен пройти главный герой по пути ко дворцу бога Ану, где он чуть было не получает дара бессмертия{381}. Другим таким народом были сабии, живущие в окрестностях города Харрана и, несмотря на мусульманское владычество, сумевшие сохранить многое из своей религии, основывавшейся на почитании небесных тел. Арабский автор Ибн ан-Надим в X в. оставил нам описание календаря и праздников этого народа, где, в частности, так говорится об интересующем нас месяце: «Это тауз — праздник, справляемый для божества Тауза. И плачут женщины по таузу, поскольку убил его хозяин, и смолол кости его на мельнице, и развеял их по ветру. <.. > И на семнадцатый день его устраивают мужчины таинство Севера для джиннов… И режут они ягнят для Хамана — вождя (и) отца всех божеств, и приносят жертву Намзии (=Немезида?)»{382}. Как видим, с течением времени из сюжета исчез образ жены, ставшей причиной гибели этого бога, но зато появился образ мельницы. Весьма показательно, что этот мифологический образ прецессии применительно к Ориону фигурирует не только в русской сказке, но и в мифологии искушенных в наблюдении за небом сабиев. Кроме того, достаточно интересно, что именно в месяце Тауз сабии поклонялись Полярной звезде, совершая для нее «таинство Севера», богине судьбы и Хаману, вождю и отцу всех божеств. Хоть Ибн ан-Надим ничего не говорит о тождестве Тауза и Хамана, тот факт, что поклонение прародителю богов совершалось именно в том месяце, который был посвящен Думузи-Таммузу, позволяет поставить вопрос о том, не существовала ли ранее какая-то связь между двумя этими мифологическими персонажами.

Что же касается завершающей характеристики месяца, связанной со схватыванием Думузи, то он объясняется тем, что, согласно мифу, через какое-то время Инанна захотела стать правительницей загробного царства. Она отправляется в Подземный мир, где и погибает и только благодаря богу Энки вновь возвращается к жизни. Тем не менее она не может выйти из Подземного мира, не оставив вместо себя там замену. Взгляд богини падает на ее мужа, сидящего на троне в царских одеждах. Думузи с помощью своего родича Уту и своей сестры Гештинанны (чье имя значит «виноградная лоза небес») пытается бежать. Клинописные тексты доносят до нас одну интересную подробность — спасаясь от демонов, Думузи просит Уту о следующем:

Преврати мои руки в руки газели,

Преврати мои ноги в ноги газели,

Да избегну я моих демонов…{383}

Хоть Уту и выполняет просьбу родственника, однако демоны смерти все-таки находят Думузи и разрывают его на части. В Месопотамии мы впервые сталкиваемся с мотивом о том, что Орион мог представляться не только в образе небесного охотника, но и в образе дичи, на которую охотятся. Подобная двойственность восприятия данного созвездия была зафиксирована этнографами и у ряда других народов. Любящая Думузи сестра готова сойти за него в Подземный мир, и Инанна решает: «Полгода — ты, полгода — она», деля между ними время пребывания в загробном мире{384}. Таким образом, шумеро-аккадский миф объясняет период невидимости Ориона на небосводе, вводя Думузи в ряд умирающих и воскресающих богов древности. Когда вавилонское влияние широко распространилось в регионе Ближнего Востока, то в Иерусалиме задолго до почитания Иисуса Христа женщины, по свидетельству Иезекииля (8,14), оплакивали Таммуза у северных ворот храма Яхве. Весьма важно и то, что здесь, в отличие от египетской мифологии, появляется мотив гибели бога, олицетворяющего созвездие Орион, из-за женщины, широко представленной и в индоевропейской мифологии. В составленных в III тысячелетии до н. э. шумерских плачах по Таммузу, он предстает также и как владыка загробного царства:

Пастырь, царевич Таммуз, жених Иштра,

государь Преисподней, владыка могилы!{385}

Если обратиться еще к одной известной цивилизации древнего мира — минойской, — то и там, возможно, Орион занимал видное место в религиозных представлениях. Поскольку минойская письменность до сих пор не расшифрована, судить мы можем только по косвенным данным. Шведский ученый П. Бломберг соотнес керамические статуэтки, найденные в двух минойских святилищах Крита, с описанием звездного неба, сделанным древнегреческим автором Аратом. Как отечественные, так и зарубежные специалисты сходятся во мнении, что в основе описания Арата лежал гораздо более древний источник, относящийся приблизительно к 2000 г. до н. э. и принадлежавший, вероятнее всего, минойской культуре. Если предпринятая П. Бломбергом реконструкция правильная, то созвездие Орион воспринималось минойцами в образе двойного топора лабриса{386}. Однако именно этот лабрис и был одним из главных религиозных символов этой цивилизации, а в соседнем Египте понятие бога передавалось с помощью иероглифа, имевшего вид топора.

Несколько особняком стоит восприятие Ориона в китайской астрономии и астрологии. Там оно называлось Ши-чэнь — «вечные борцы» и символизировало тот период времени, когда все сущее начинало слабеть, силы тьмы усиливаться, все начинало смешиваться. Для государства это грозило массовыми катастрофами, войнами, вторжениями извне. Вместе с тем оно положительно влияло на армию и олицетворяло такие мужские качества, как воинская доблесть, сила и красота тела, умение побеждать, суля участие в войнах, заслуги, воинские звания и другие почести. Ригель, одна из звезд Ориона, в Китае называлась Звездой Достоинства и Чести. Планетой-управителем Ши-чэнь считалась Венера{387}. Выше уже отмечалось вероятное влияние индоевропейских кочевников на китайское обозначение неба, и нельзя исключить, что оно сказалось в подобном «милитаризированном» восприятии Ориона как вечных борцов и покровителей военных. С учетом того, что в средневековой Европе Орион воспринимался в том числе как покровитель рыцарства, вполне возможно, что весьма похожее представление о нем китайцы заимствовали от своих воинственных северных соседей. Согласно европейской астрологической традиции Беллатрикс, одна из звезд созвездия Орион, покровительствовала воинам{388}. Вместе с тем интересна его связь на китайской почве с Венерой, имеющая аналогию в мифологии жителей Месопотамии.

Довольно неожиданной, но от того не менее интересной оказывается связь Ориона с мифом о Шамбале, легендарной стране мудрецов, недоступной для обычных людей. В той или иной степени данный миф впитал в себя помимо собственно тибетских источников, разнообразные индийские, китайские влияния и, возможно, отдельные элементы дозороастрийской религии Ирана. В свое время Н. К. Рерих в так и названной им главе «Дар Ориона — легенда о Сокровище Мира» писал: «В незапамятные времена с далекой звезды упал чудесный Камень. На том месте, где он появился, была основана Шамбала — Твердыня Света. И по сей день хранится этот Камень здесь же, на башне Ригден-Джапо в особом помещении. Этот посол дальних миров содержит некое вещество, помогающее хранить вибрации дальних миров»{389}. С тем, чтобы уже не оставалось никаких сомнений, с какой именно звезды упал этот чудесный камень, в той же легенде он пророчествовал: «Новая Страна пойдет навстречу Семи Звездам под знаком Трех Звезд, пославших Камень Миру»{390}. Его жена Е. И. Рерих вообще утверждала, что энергетический ритм этого Камня есть ритм Космического Магнита, или Сердца пашей Вселенной, которое находится в пространстве созвездия Орион. Хоть собственно тибетские легенды действительно упоминают о чудесном камне, хранящемся в Шамбале, однако в них он не падает на Землю из созвездия Орион, а является даром змей: «Боги-змеи дали царю драгоценность, выполняющую все желания его сердца, пока он сидит на своем троне»{391}. В Индии этот магический камень был известен под именем Чинтамани, в Тибете и Монголии — Норбу Римпоче. В буддийском искусстве этот камень обычно изображался в виде трех кругов, охваченных пламенем, иногда помещаемых в чашу. К одному этому известию Н. К. Рериха можно было бы отнестись скептически, однако вряд ли простым совпадением является то, что именно из Шамбалы, как утверждает традиция, во внешний мир пришла Калачакра — мистическое учение о времени. По преданию, учение Калачакры было изложено Буддой царю Шамбалы и с тех пор бережно передавалось в этой стране из поколения в поколение. Позднее индийский йог Цилупа отправился на поиски таинственной страны и после многочисленных трудностей принес это учение во внешний мир. Если существование Шамбалы не подтверждается научными доказательствами, то распространение Калачакры во внешнем мире датируется примерно X в.: в 960 г. это учение распространяется в Индии, а один из тибетских календарей начинает отсчет времени с 1026 (по другим данным — с 1027) г. — того года, когда другой индийский йог принес систему Калачакры в Тибет{392}. Занимавшийся изучением истории этого учения Ю. Н. Рерих охарактеризовал ее как святая святых северного буддизма. Еще одним «совпадением», наводящим на размышления, является подчеркнутая троичность этого учения, состоящего из трех частей, называемых внешней, внутренней и иной Калачакрой. Троичность прослеживается и во времени обучения этому учению, определенному тибетской рукописью XV в.: «Медитацией занимаются в течение трех лет, трех полумесяцев и трех дней, согласно методу, который хвалит Калачакра. В течение этого периода организм становится готовым к полному изменению»{393}. Изначальный будда, дающий начало колесу времени, представляется в виде божества с голубым телом цвета неба, символизирующего его всеохватывающую природу{394}. Цари-жрецы Шамбалы, являющиеся верховными учителями Калачакры, носят титул кулики, что дословно означает «первопредок», «тот, кто порождает род»{395}. В контексте данного учения речь идет о духовном родстве, однако изначально данное понятие означало, скорее всего, именно физического первопредка. В свете нашего исследования особый интерес представляет грядущий, двадцать пятый царь Шамбалы, который взойдет на трон в 2327 г. и при котором, согласно текстам Калачакры, произойдет решающее сражение между светом и тьмой. Пророчества данной ветви буддизма утверждают, что различные несчастья обрушатся на весь мир, религия исчезнет и в конечном итоге вся планета попадет под власть некоего злого царя. Считая себя всемогущим, он внезапно узнает о существовании Шамбалы и попытается ее захватить, однако в решающей битве он будет убит, а его армия разбита. После этой судьбоносной победы грядущий двадцать пятый царь Шамбалы распространит свое правление на весь мир, который станет продолжением благодатной страны, и на Земле установится новый золотой век. Этого будущего царя Шамбалы, а впоследствии и всего мира будут звать Рудрачакрин{396}. Буквально это имя означает «Рудра с колесом», что выдаст индийское влияние на эту часть традиции Калачакры. Однако в самой Индии, как было показано выше, этот бог отождествлялся именно с созвездием Орион. Весьма показательна и иконография будущего двадцать пятого царя Шамбалы, где он изображался в сопровождении двух больших черных собак{397}. Данная черта также несомненно заимствована из индийской мифологии, где подобным образом традиционно изображался Яма, царь загробного мира. Однако в своей основе, как явствует из сравнительного анализа индоевропейской мифологии, изображение правителя-первопредка с двумя собаками генетически восходит к образу созвездию Орион, сопровождаемому и на небе своими любимыми охотничьими собаками. Кроме того, на связь Ориона с Рудрачакрином намекает и хронология грядущих событий. Согласно пророчествам, решающая битва со злобным императором варваров произойдет в 98-й год правления царя Шамбалы, т. е. в 2425 г., после чего настанет новый золотой век{398}. Однако, согласно астрономическим расчетам, из-за эффекта прецессии созвездие Орион на наибольшей высоте по отношению к Земле будет находиться около 2550 г., после чего оно начнет приближаться к нашей планете{399}. С учетом того, что сам цикл прецессии длится около 26 тысяч лет, погрешность оказывается совсем маленькой, и время правления Рудрачакрина достаточно точно совпадает с завершением удаления Ориона от Земли и началом его пути по направлению к человечеству. Таким образом, мы видим достаточно много общих моментов, сближающих миф о Шамбале и ее грядущем правителе с мифом о небесном охотнике. Несмотря на то что в науке еще нет полной ясности о времени и путях происхождения легенды о стране мудрецов, мы видим определенное влияние, какое на него оказал миф об Орионе. Отличием преданий о Шамбале от мифов о небесном охотнике у других народов оказывается то, что они относят его образ не к далекому прошлому, к эпохе начала мира, а к будущему, возвещая грядущий приход, победу и правление Рудрачакрина на всей Земле.

Восприятие этого созвездия в качестве бога или человека не ограничивалось древними цивилизациям и встречается нам буквально по всему земному шару. Сирийцы и арабы звали Орион «великаном», что отразилось в происходящих из арабского современных названиях главных звезд данного созвездия: Бетельгейзе (араб. «ибт аль-джауза») — «плечо великана» и Ригель (араб. «ридж аль-джауза») — «нога великана». Как отмечал в своем библейском словаре Э. Нюстрем, фантазия народов Востока видела в этом созвездии охотника Нимврода, сильного зверолова перед господом, который за свое нечестие был привязан к небесному своду. Якуты сохранили миф о том, как охотник, преследуя лося, загнал его на небо, где они стали созвездиями Орион и Большая Медведица{400}. Другая группа якутов на Олекме, называвшая охотника сыном неба Халлаан уола, считали Млечный Путь следом от его лыж, оставленным во время небесной охоты. Как мы увидим ниже, связь Млечного Пути с небесным охотником весьма показательна. Чукчи также видели в созвездии Орион охотника, преследующего северного оленя— Кассиопею. Пояс Ориона они считали спиной, а Меч — половым органом охотника. В созвездии Лев чукчи видят жену Ориона, приревновавшую его к Плеядам и ударившую кроильной доской, от чего его спина стала горбатой. Потом Орион-Кривоспинник действительно попытался жениться на какой-нибудь из шести женщин Плеяд, но они прогнали его из-за его слишком большого члена, он стал стрелять в них, а они убежали. Коряки называли это созвездие искусным стрелком Rultejet, только охотился он у них уже не на Кассиопею, а на Плеяды, в которых они видели не одного, а несколько оленей. У азиатских эскимосов соотношение с небесными объектами также оказалось измененным: Орион остался охотником, Плеяды стали уже девушками, Большая Медведица — северными оленями, Близнецы — луком, а Кассиопея — медвежьим следом. Расмуссен на Аляске записал, что Пояс Ориона отождествлялся аборигенами с тремя охотниками, но не на лося, а на медведя. Племя амазонских индейцев десана называют Ориона Хозяином Животных, которого они представляют как охотника, который идет по Млечному Пути, неся определенную дичь, кукан с рыбой или корзину с плодами, в зависимости от соответствующего сезона. Живущие на Филиппинах негрито Лусона видят в этом созвездии уже не охотника, а шест, на котором несут охотничью добычу.

Иногда мифологема об охотнике, его собаке и дичи связывалась с тремя звездами созвездия Орион. Так, жители Конго видели в них собаку, пальмовую крысу и охотника. Похожие представления были и у других племен бантуязычной Африки. Луба-касаи воспринимали четыре звезды Ориона в качестве четырех великих духов летнего неба, а три звезды Пояса Ориона — как собаку, охотника и дичь. О значимости, которую данное племя придавало центральной звезде Пояса Ориона, красноречиво говорит тот факт, что охотник считался сыном духа Tshamc, который после христианизации стал отождествляться с Иисусом Христом. Поскольку созвездие Орион в этом регионе не видно три месяца в разгар сухого сезона, оно играет большую роль в хозяйственной жизни этого племени. Сонге точно так же называли Пояс Ориона «собака, охотник, дичь», но у них охотник назывался Ветер, который уносил души людей в страну мертвых, собака — его помощник Радуга, а дичь считалась первопредком людей и всех млекопитающих Mpucla. Как видим, у этого африканского бантуязычного племени Пояс Ориона имел самое прямое отношение к первопредку человечества и переходу человеческих душ в загробный мир, видную роль в котором играла именно собака. У третьего бантуязычного племени чокве три звезды Пояса Ориона воспринимались как зверь (kashitu), охотничья собака (kawa) и охотник (mutu). Зачастую сама собака именуется muta, т. е. связашшй с охотой дух собаки, собака первого охотника Cimbundu. О большом влиянии данного астрального мифа на жизнь данного племени говорит и то, что на домах чокве встречается роспись в виде трех кружков на стене, символизирующих Пояс Ориона, а после удачной охоты охотник поворачивается к Ориону, воздавая хвалу духу собаки (muta). Еще одно африканское племя того видело в западной звезде Пояса Ориона кабана, в средней — собаку, а в восточной — охотника. С другой стороны, тсвана воспринимали звезды Ориона как трех собак, преследующих трех бородавочников (Пояс Ориона). В данном случае, вероятно, мы уже видим постепенное полузабвение первоначального мифа, в результате чего с Поясом Ориона стал связываться уже не охотник с собакой, а дичь.

Пример определения сельскохозяйственных сезонов по положению на небе интересующего нас созвездия мы видим в Западной Африке. У живущего там племени темне исследователи записали следующее сообщение: «Koklovino — созвездие, в котором мелкие звездочки — цыплята, а большая — их мать; оно находится слева и на большом удалении от Dzeretsia; у Dzeretsia в руках натянутый лук, нацеленный на наседку с цыплятами; Dzeretsia — большое созвездие; по нему определяют время полевых работ; его представляют мужчиной с двумя ногами, двумя руками, половым органом; на поясе татуировка с изображением трех мужчин; у него натянутый лук; созвездие (Stem) заходит раз в год сразу после сева ямса; восходит на востоке, заходит на западе; когда выше всего, тогда сеют ямс; когда созвездие исчезает, начинаются дожди; говорится, что «Dzcrctsia наступил ногой в воду»; если при восходе Dzcrctsia его первым увидят змеи, в наступившем году люди станут умирать от болезней; если же обезьяны, то год будет мирным». Другой пример связи сельскохозяйствснного сезона с интересующим нас созвездием мы видим у африканских догонов. Важную роль в их традиционной культуре играло здание амбара для хранение пищи, представлявшее в их глазах вселенную в миниатюре. Его круглое основание символизировало собой солнце, а крыша — небо с луною. По центру каждой из сторон, ориентированных по сторонам света, идут лестницы длиной в десять ступеней каждая. Эти четыре лестницы представляли собой единство мужского и женского начал и обозначали восемьдесят потомков восьми первопредков. Кроме того, каждая лестница была связана как с небесными объектами, так и земными существами. В этой своеобразной системе координат северная лестница соотносилась с Плеядами и представляла человека и рыбу, а южная — с Поясом Ориона и домашними животными. Поскольку амбарная дверь, располагавшаяся на северной лестнице, ассоциировалась с половыми органами Матери-Земли, можно заключить, что Плеяды соотносились у догонов именно с женским началом. Соответственно, именно эти два созвездия играли для этого племени ключевую роль в определении сельскохозяйствснного года: «Три звезды пояса Ориона, ориентированные на восток/запад, представляли nommo die, tityayne и принесенных в жертву Номмо, то есть хранителей хлебных зерен между жатвой и следующим сезоном сева. Поэтому эти звезды связаны с сохранением зерна. <.. > Плеяды связывались с родом, посевами и жатвой. Рисунки, представляющие Плеяды и напоминающие «кучу сжатого проса» состоят из девяти точек, означающих «восемь зерен и семя тыквы в девятом». «Группа звезд (Плеяды) отражают восемь зерен Аммы, которые он дал для еды (человеку)». <.. > Их восход указывает на приближение зимы, когда начинается подготовка к посеву. Это время определяется восходом (Плеяд) на горизонте; говорят… «Плеяды появляются вовремя». Жатва начинается, когда при заходе солнца они стоят в зените»{401}. Живущее в Восточной Африке племя сандаве определяет время обработки земли по созвездиям Плеяды (Wiya) и «Плеяды-мужчина» (Wiya maxae), в которое они включают Пояс и Меч Ориона. Кхмеры в Индокитае называли Орион Djem Koi, буквально «время плуга». Живущие на островах Торресова пролива меланезийцы также объединяют Орион и Плеяды в одно созвездие, по которому определяют время посадки ямса. У индейцев навахо Орион хоть и не связан напрямую с сельским хозяйством, но представляется им мужчиной, следующим за Плеядами, в которых они видели семью, запятой посадкой растений.

В Бенине Орион был известен как охотник Ago с тремя собаками, в других местах Западной Африки в Поясе Ориона видели обезьяну, ворующую кукурузу на поле, преследующую се собаку и хозяина собаки; трех собак, с которыми охотники пошли на охоту; охотника, его собаку и дичь; антилопу, собаку и охотника; собаку, зайца и охотника. Весьма показательно, что в Uzia созвездие Орион называли Owibielame, что переводится как «охотник на зверей». Схожее представление зафиксировано и у рутульцев на Кавказе, где крайняя правая звезда Пояса Ориона и соседняя с ней звезда Меча Ориона назывались «козами»; средняя звезда Пояса — «волком», а левая — «собакой». Вож гонится за козами, собака за вожом, но никто никого не может поймать. У живущих в Юго-Западной Африке готтентотов мы также видим постепенное забвение исходного мифа: три звезды Пояса Ориона они воспринимали как трех зебр, а охотника, пустившего две стрелы в среднюю зебру, видели в Мече Ориона. Вместе с тем у них сохранилась такая немаловажная подробность, как представление о Плеядах как женах Ориона. У обитавших неподалеку бушменов Восточной Намибии также было зафиксировано представление, что «Орион связан с легендой о небесной охоте». Тибетцы видели в Поясе Ориона трех оленей, которых преследовал охотник, безжалостно истреблявший живые существа. Животные добежали до пещеры, где жил отшельник Миларайба, который обратил охотника в буддистскую веру, после чего олени, охотник и его собака были перенесены на небо.

Интересно, что в одной из записанных у тюрко-монгольского населения Сибири версий астральные позиции охотника и его собаки перепутаны между собой. Согласно ей охотнику Кокетею удалось добыть крылатую собаку Хубай-хус, от которой никто не мог уйти. Однажды собака погналась за тремя маралами, которые заманили ее под воду. Кокетей проклял маралов, в результате чего их души превратились в три звезды Пояса Ориона, Хубай-хус — в меч Ориона, вечно преследуя их, а сам охотник Кокетей стал Сириусом. Как видим, у данной части жителей Сибири собака и охотник поменялись местами на небе, что свидетельствует о постепенном забвении тюрками исходного астрального значения мифа. Аналогичная путаница наблюдается и у одного индейского племени. Марикопы воспринимали три звезды Пояса Ориона как оленя (звезда, которая выше остальных), горного барана (средняя) и антилопу (самая нижняя звезда). Охотник (звезда низко над южным горизонтом, видимо, Сириус) выстрелил в горного барана; три звезды к востоку — наконечник его стрелы, три в линию к западу (Меч Ориона?) — ее оперение.

Живущие на севере саамы считали Ориона охотником Kalla pameh, Большую Медведицу — его луком, а Кассиопею — лосем, которого он гонит со своей собакой. По другому варианту саамского мифа Орион назывался охотником Тиермес, а олень был созвездием Телец, рога которого состояли из звезд Гиад, хвост оленя — Персей. О глубокой древности данного финно-угорского мифа свидетельствует, возможно, петроглиф на Бесовом Носе, на котором лыжник преследует лося. О космическом характере данного персонажа говорит то, что в его руках, по всей видимости, находится полумесяц и солнце, символизирующие дневное и ночное светила. Сопоставляя саамский фольклор со средневековыми венгерскими преданиями, в которых первоначальные языческие предания мадьяр о своем происхождении перемешались с библейскими образами, М. Янкович пришел к следующему выводу: «Об Орионе следует говорить отдельно. В Месопотамии это созвездие отождествлялось с образом Нимруда, библейского царя-охотника. Согласно венгерским средневековым хроникам Менрот, отец близнецов-охотников, и библейский Нимруд — один и тот же образ. Это предположение подтверждается тем, что по верованиям финно-угорских народов и в Месопотамии образу одного из охотников и супругов богини в образе оленя соответствует Орион»{402}. Поскольку венгры производили происхождение своего парода от Мадьяра, одного из близнецов — сыновей самки мифического животного, то и его отец Менрот-Орион оказывался прапрапредком венгров. На противоположном конце Евразии, в Японии, созвездие Орион получило называние звезды Ватанабэ и стало символом основателя древнего клана Мори{403}.

У уже упоминавшихся выше ербогачснских эвенков Мангы-Дёромго (Орион) пересекает на лыжах небесный свод, убивает лосиху (четыре звезды ковша Большой Медведицы) стрелой (три звезды от Ориона к Большой Медведице) под лопатку, а сопровождавший ее теленок (первая звезда Большой Медведицы) падает на землю, и от него происходят нынешние лоси. Казахи в трех звездах Ориона видят трех баранов, а в других трех — трех охотников. Охотники на земле убили слишком много животных, бараны пожаловались богу, который поднял их на небо, а за ними на небо поднялись и охотники. Почти все племена Южной Сибири и Монголии воспринимали данное созвездие как преследующего маралух охотника с собакой. Показательно, что перед охотой и во время се тувинцы и алтайцы смотрели на Орион, особенно на звезду, которая обозначала стрелу, и угощали ее чаем. Этот обряд явно напоминает обращенную к Ориону благодарственную молитву охотников африканского племени чокве после удачной охоты. Вряд ли подобное обращение на противоположных концах Старого Света именно к данному созвездию за помощью в охоте было случайным — скорее всего, это говорит об уходящих в глубокую древность охотничьих ритуалах, возникших еще в ту эпоху, когда далекие предки африканцев и алтайцев могли контактировать.

Различные материальные следы почитания Ориона разбросаны и по всему Новому Свету. О значении, которое придавали этому созвездию североамериканские индейцы, свидетельствуют т. н. каменные «колеса». Они представляют собой кольца из камней диаметром от 1,5 до 60 м, в центре которых находится каменная пирамидальная насыпь, от которой в ряде случаев идут «спицы», число которых обычно равно 28, также выложенные из камней. Всего на территории от Техаса до Южной Канады найдено около пяти миллионов каменных «колес». Астроном Джон Эдди определил, что в каменном «колесе» в штате Вайоминг (США) место восхода солнца в день летнего солнцестояния обозначено одним лучом-радиусом, а заход — другим. Кроме того, он обнаружил, что лучи-радиусы указывали также точки восхода трех ярчайших звезд Северного полушария: Сириуса (созвездие Большой Пес), Ригеля (созвездие Орион) и Альде-барана (созвездие Телец). В канадской провинции Саскачеван еще одно «колесо» имело точно такую же ориентацию на те же звезды. По расчетам эти «колеса» были созданы около 1700 лет назад{404}. В загадочных изображениях пустыни Наска в Южной Америке видят еще одно возможное доказательство интереса индейцев к этому созвездию. Немецкий математик М. Райхе и американский астроном Ф. Питлуга считали, что гигантский Паук в пустыне изображает Ориона, его тонкая талия символизирует три звезды Пояса, а ось симметрии фигуры нацелена на место захода Ориона в ту эпоху, когда создавались рисунки Наска{405}. То, что это созвездие воспринималось в данной культуре подобным неожиданным образом, объясняется тем, что еще до нашествия инков индейцы предсказывали с помощью пауков дожди и другие природные явления, а в эпоху инков специальная группа жрецов-пакчарикус использовала этих насекомых для предсказания будущего. О древности подобных представлений свидетельствуют похожие на пауков чудовища на барельефах храма Гарагай, находившегося примерно на месте современной Лимы и датируемого специалистами 1800—900 гг. до н. э.{406} Еще один пример почитания данного созвездия мы видим у инков, где в городе Чавин-де-Уантар был найден алтарь с семью созвездиями, точно соответствующими по расположению семи звездам Ориона{407}. Однако в Новом Свете имеется еще один, гораздо более грандиозный памятник, свидетельствующий о почитании интересующего нас созвездия. Археологи Хосе Фернандес и Роберт Кормак установили, что центральная часть города Утатлана в Гватемале, последней столицы майя в 1150–1524 гг., была спроектирована «в форме созвездия Орион». Фернандес показал, что все главные храмы Утатлана «были ориентированы на точки гслиакальных заходов звезд Ориона». Согласно представлениям майя это созвездие было «местом творения». Три главные звезды его пояса называются в «Пополь-Вух» тремя камнями, что установлены в «сердце творения», или «черепахой возрождения»{408}.

У алтайцев, кроме того, был записан еще один вариант, детализирующий соотношение звезд: охотник Канджигей перебил почти всех зверей, за исключением маралухи с двумя детенышами, стрела пронзила ее и вышла окровавленная. Соответственно, три звезда Пояса Ориона — это маралуха с детенышами; под нею Канджигей, над нею стрела, а подле маралухи три собаки. В этой группе сюжетов данное созвездие зачастую воспринимается одновременно как охотник и преследуемая им дичь. По другому варианту, охотник Когольдей обещал перебить всех маралов, за что бог его проклял. В созвездии Орион три маралухи стали звездами, четвертая звезда — Когольдей, пятая — лошадь, шестая — стрела, а седьмая — собака. В еще одном записанном на Алтае мифе преследователя трех маралух зовут Коголь-Майман, в одной звезде Ориона видят его собаку, в другой — беркута, в третьей — стрелу, а в остальных трех — хвост маралух. Также показательно, что Коголь-Майман является покровителем охотников и именно его они просят об удаче в промысле зверя. Шорцы в созвездии Орион видят богатыря Кан-Ергека, его лошадь, трех собак, лося и пронзившую его стрелу. У монголов применительно к этому созвездию сохранилось предание об охотнике Когульдей-мергене, его коне, двух собаках Асыр и Басыр (что весьма показательно в свете индоевропейских данных) и загнанных им на небо трех маралухах.

Связь созвездия Орион с небесным охотником не ограничивается одним лишь Старым Светом. Живущие в Калифорнии индейские племена кауилья, купеньо, луизеньо воспринимали данное созвездие как горного барана, охотника-левшу и пущенную им стрелу. Индейцы Юго-Запада мохаве в Поясе Ориона также видели горного барана, в Канопусе — старого охотника, попавшего в него стрелой. Раненый баран бежит к западу, где его поджидает Сириус — юный сын Канопуса. Для индейцев Великих равнин Пояс Ориона — это три самца бизона, а две звезды ниже — готовящиеся выстрелить в них охотники, оказавшиеся на небе. Живущие там же вичита вообще относят этот эпизод к началу мироздания: в начале времен голос велит человеку убить третьего оленя; черный, белый и черно-белый олени выпрыгивают из воды; человек стреляет в черно-белого, после чего светила приходят в движение, начинается чередование ночи и дня, а три оленя и охотник с тех пор видны на небе. У живущих в Большом Бассейне чемеуэви три звезды Пояса Ориона — три горных барана, находящийся в середине пронзен на земле стрелой слепого охотника, оперение стрелы — меч Ориона, наконечник — голова Ориона; Бетельгейзе, Ригель — охотники в засаде; Альдебаран, Сириус — загонщики. Весьма близкие представления существовали и у индейских племен Большого Юго-Запада. На Северо-Западном побережье Америки племя квакиутль считает Ориона охотником, владельцем тумана. По другому мифу, записанному у них, Плеяды — это калан, преследуемый охотниками, ставшими Орионом. Аборигены Австралии видели в Орионе охотников на кенгуру, сблизиться с которыми стремятся девушки Плеяды. Другое австралийское племя питжанджара воспринимали это созвездие как преследующего семерых сестер Плеяд старика, который в процессе погони своим копьем наметил сакральные пункты на местности. Камиларои рассказывали о том, как группа мужчин загнала группу женщин на дерево, откуда бог помог им забраться на небо и сделал Плеядами. Предводителем мужчин они считали Ориона, подчеркивая наличие у него пояса и бумеранга. Племя вилман хоть рассказывало другой миф, но тем не менее в Поясе Ориона видела охотника с двумя сыновьями-подростками, а в Плеядах — его жену с младшими детьми. Другие племена северо-востока Южной Австралии считают Плеяд покрытых сосульками красавицами сестрами, а Орион — их мужьями. Хоть австралийские мифы прямо пе называют Ориона прародителем этих племен, однако следует учитывать особенности их мифов. Так, например, по мифологии австралийского племени аранда, тотемистические предки, странствуя по стране, оставили в разных местах «детские зародыши», которые лежат там до сих пор и затем входят в тела женщин{409}. Живущие на границе Тибета и Индии мири, равно как и бенгальцы, видят в Поясе Ориона юношу или юношей, преследующих по небу девушек Плеяд. Бирманские карены считают мужьями Плеяд только три звезды Пояса Ориона. Тангуты передают сказание о том, как красная звезда Гачари приревновал свою жену (Плеяды) к Ориону и спустил ему на спину камень; с тех пор это созвездие посредине надломлено. Айны Японии считали Пояс Ориона тремя юношами, пытавшимися схватить девушек Плеяд. В Полинезии маори также видели в данном созвездии охотника на птиц Taotoru, бывшего возлюбленным небесной девы, но нарушившего запрет видеть ее лицо. После этого на охоте Taotoru упал с дерева и разбился, по просьбе его бывшей возлюбленной он был поднял на небо и превращен в созвездие Орион. Данный сюжет примечателен еще и тем, что здесь, как в греческой мифологии, мотив смерти Ориона связывается с женщиной. Индонезийское племя клемантан также видит в этом созвездии в земного юношу Lafaang, который стал возлюбленным небесной девы и, хоть и умер на земле, был превращен в созвездие. Другое живущее там племя ментавай, наоборот, видело в Плеядах восемь братьев, а в Поясе Ориона — жен трех из них.

Выше мы уже отмечали, что у чукчей и австралийцев сюжет небесной охоты плавно перетек в сюжет о стремлении охотника Ориона овладеть женщинами Плеядами. Эта астральная проекция взаимоотношения полов не ограничивалась только этими регионами. Живущие в Восточной Африке манжа считают созвездие Орион своим культурным героем Seto, который стоит с поднятыми руками и смотрит на Плеяд — группу девушек, которыми он желает овладеть и которые позже станут его женами. Пояс Ориона ассоциируется с его пенисом. Их соседи банда также называют Ориона Seto. Туареги Северной Африки называли Ориона — «проводником», а его Меч также воспринимали как половой орган. Плеяды («дочери ночи»), по их представлениям, — это шесть жен Альдебарана и Ориона, седьмая звезда представляла собой мальчика. В связи с чем Ориона туареги называли проводником, не уточняется, но с учетом других мифов можно предположить, что он был для людей проводником не только в их странствиях по земле, но и по пути в загробный мир. Показательно, что в древнеегипетской «Книге мертвых» одним из эпитетов Осириса является именно «проводник загробного мира»{410}. Следует отмстить, что олицетворение мужской силы видели в Орионе и финно-угры: «Меч Калева у эстонцев, Коса Вяйнямейнена у финнов, ножи Колдуна у вогулов — все это синонимы Пояса Ориона и эвфимизмы для обозначения отцовского фаллоса, который заключает в себе будущих сыновей в виде семени»{411}.

Пример связи этого созвездия с загробным миром мы видим у живущих в Сибири иванкинских шёшкупов, которые рассказывали, что жившие на «тонком острове с пятью мысами» первые люди разгневали бога Нома, который взорвал остров. На вершинах гор удалось спастись только немногим людям, Ном же взял души погибших на небо, где они звездами повторяют контуры острова в созвездии Орион. Интересный вариант мифа встречается у аларских бурят. Как и другие племена Сибири, они рассказывают про охотника Хухэдэй мэргэн, погнавшегося за тремя марали и поднявшегося за ними на небо. Одной стрелой он прострелил всех их навылет, после чего они стали Орионом, а его собаки превратились ниже в три звезды поменьше. Сам Хухэдэй мэргэн остался на небе и иногда стреляет громом и молнией, делая шаманами тех, в кого попадает. Как видим, данный вариант мифа связывает небесного охотника с шаманизмом. На эту же связь указывает и приводившееся выше вогульское название Пояса Ориона. Про это же писал известный путешественник и исследователь Н. К. Рерих: «Созвездию Орион посвящены древние таинственные храмы Средней Азии. Шаманская мудрость поклоняется (этим звездам)». По утверждению новосибирского археолога П. П. Лабецкого, следы поклонения этому созвездию можно встретить в святилище в урочище Мугур-Саргол на Енисее, а также в Кара-Оюке (другое название Чаганка) в Горном Алтае{412}.

Живущие в предгорьях Анд в Перу индейцы чаяуита, наоборот, отрицательно относятся к данному созвездию. По их преданиям, яркие звезды в созвездии Орион были людьми на земле из племени ауахун, которые много воевали, убивали и ели других людей. Предки чайяуита уходили ловить рыбу и не возвращались. Так продолжалось достаточно долго, пока они не узнали, от чего гибнут их соплеменники. Тогда чайяуита решили воевать с ауахун и перебили почти всех. Оставшиеся, чтобы спастись, поднялись на небо, стали звездами в созвездиях Орион — Нуну Пайя Нанто («нога Нуну»), Плеяды — Нуну Йя’пира («глаза нуиу») и Гиады — Тайя Кувирато («челюсть белого каймана»). Данное предание показывает, что предки чайяуита столкнулись с племенем, выводившим свое происхождение от Ориона, что свидетельствует, что миф о происхождении людей от данного созвездия уже существовал ко времени заселения Америки. Судя по всему, определенное негативное отношение к Ориону существовало и у евреев. В Библии это созвездие называется словом «Кссиль», этимология которого неясна, однако в Ветхом Завете упоминается город в Иудином колене Кесил, который переводится как «безрассудный», «глупый».

Однако приведенные выше факты не означают, что это созвездие всегда и везде воспринималось именно как охотник. Так, например, у многих американских племен Орион — это человек с отрубленной ногой, у навахо — он танцующий бог, у оджибва — создатель мира Нанабуш, спасший людей от потопа и передавший им шаманские знания. На последнем персонаже, известном различным индейским племенам Северной Америки также под именами Манабозо, Мичабо или Глускэп, следует остановиться несколько подробнее. Согласно североамериканским мифам, будущий создатель мира родился от смертной женщины и западного ветра, символизирующего соответствующую сторону света. Повзрослев, Нанабуш отправился странствовать по свету, оказывая благодеяния человечеству. Так, он не только спас людей от потопа и, подобно Прометею, подарил им огонь, но и создал для них разнообразные ремесла и искусства, а также даже пиктографическое письмо для индейцев оджибве. Победив злых духов, Нанабуш был посвящен в тайны магии, знание которой он также передал людям, создав шаманское общество Мидевивин. По совершении своих подвигов культурный герой поселился вместе со своей бабкой на далеком острове на востоке{413}. Члены знахарского общества оджибва Мидевивин проходили многоступенчатую систему посвящения и славились в Северной Америке как искусные знахари{414}. В индейской пиктографической рукописи «Валам-Олум» Напабуш изображен верхом на черепахе. Однако следует иметь в виду, что в мифологической традиции североамериканских индейцев черепаха символизирует землю{415}. Остается добавить, что братом Нанабуша-Манабозо считался волк, который провалился в нижний мир, утонул и после воскрешения стал хозяином царства мертвых{416}. Таким образом, хоть мифы американских индейцев и не подчеркивает охотничью ипостась Ориона-Нанабуша, но зато они отмечают такую исключительно важную его деталь, как связь с волком и миром мертвых.

У различных индейских племен это созвездие также ассоциируется с кистью руки. Живущее на Великих Равнинах племя тетон полагает, что ежегодное исчезновение с небосвода Руки (части Ориона) означает, что земля теряет свое плодородие. О происхождении этого созвездия у них записан миф, по которому Громы оторвали руку вождю, отказавшемуся совершить жертвоприношение. Хоть юноша Падающая Звезда и вернул ему руку, получив в награду дочь вождя, тем не менее рука каждый раз вновь появляется на небе зимой, напоминая людям, что они должны действовать в соответствии с ходом вещей. В легендах индейского племени хидатса рассказывается про двух братьев — Речного и Домашнего. Опасаясь, что Речной станет слишком могущественным, Длинная Рука забирает его на небо и привязывает его к столбу, где он выучил ритуальные песни, которым затем научил людей. Стремясь спасти его, Домашний превращает себя и брата в пауков, и они убегают. Когда Длинная Рука закрыл своей рукой (созвездием Орион) отверстие в небе, братья ударили по руке топором, в результате чего на ней образовался шрам — Пояс Ориона. Схожие мифы зафиксированы у племен мандан, хидатса, кроу, тетон. В них описывается, как один из братьев-близнецов поднялся на небо через небесное отверстие, отрубил руку небесному вождю и повесил ее при входе на небо с целью закрыть его; это Пояс Ориона и звезды внизу от него.

Жители Хадрамаута именовали Ориона не только «великаном», но воспринимали его как «рыцаря» и даже «всадника». У индонезийцев Плеяды — лодка братьев, а три звезды Пояса Ориона — лодка их жен. Аргентинское племя тоба рассказывает, что во время мирового пожара удалось спастись и, поднявшись на небо, стать звездами некоторым людям, в том числе трем старухам (Пояс Ориона), группе мальчиков (Плеяды) и трем детям (Меч Ориона). Живущие в Гвиане макуши рассказывают миф о трех братьях — двух холостых и одном женатом (Сириус). Один из холостых, отождествляемых с планетой Венера, убивает в лесу другого и отрубает ему ноги. Жена третьего брата находит труп, а убийца бросает ноги в реку. Тело убитого превращается в созвездие Орион, а ноги в рыб; те же ноги видны на небе рядом с Орионом. Данный гвианский миф отдаленно напоминает египетский миф об Осирисе. Как мы видели уже при анализе славянских представлений об Орионе, данное созвездие могло восприниматься как посох или различные сельскохозяйственные орудия, такие как цеп, плуг, коса, грабли, пила, коромысло. У других пародов оно воспринималось как весы, сеть, ножка стола, три волхва, три старухи, бабушка женщины. Не менее разнообразно и восприятие Плеяд. Различным народам оно виделось как сеть, сито, цыплята, курица с цыплятами, утки, гнездо или яйцо дикой утки, голуби, группа оленей, плуг, расстеленная на полу шкура, группа мальчиков, решето, муравьи, осиное гнездо, пчелиный рой, семь королей, не дошедших до Иисуса Христа, сандалии, ушные украшения или семь щенков.

Могло ли восприятие созвездия Орион именно в качестве охотника у столь многих народов на земном шаре, подчас разделенными между собою тысячелетиями и десятками тысяч километров, быть случайным совпадением? Полагаю, что нет. Если мы сравним восприятие небесных созвездий у египтян и шумеров или даже у принадлежащих к одной языковой семье греков и индийцев, мы увидим, что, за исключением некоторых ключевых эпизодов, внешне они подчас довольно сильно отличаются друг от друга. Тот факт, что в славянской традиции Орион мог восприниматься как палка или плуг, либо три марала у населения Сибири, или человеческая рука у американских индейцев, показывает, что восприятие этого созвездия именно в антропоморфной форме, не говоря уже о его образе именно как охотника, отнюдь не было автоматически предопределено. Все это говорит о происхождении данного образа из единого источника. Можно еще предположить, что образ Ориона как охотника мог распространиться по Евразии путем заимствования от одного народа к другому. С некоторой натяжкой можно даже предположить, что путем заимствования он попал и в Африку либо наоборот, хоть подобное предположение применимо только к прилегающей к Средиземному морю северной части Африки, а отнюдь не к лежащей южнее Сахары большей части континента, долгое время остававшейся практически terra incognita даже для жителей Средиземноморья, не говоря уже про жителей Евразии. Но предположение о заимствовании совершенно не подходит для объяснения распространения образа Ориона как охотника на двух других континентах. С учетом того, что до эпохи Великих географических открытий никаких контактов жителей Европы с Австралией не было вовсе, а с Америкой они были крайне эпизодические и отнюдь не способствующие передаче мифологических образов, это свидетельствует об исключительной древности возникновения мифа о небесном охотнике. Еще менее вероятно случайное возникновение независимо друг от друга в различных концах света образов сопровождающих небесного охотника двух собак, связанных притом именно с загробным миром, и созвездия Плеяды как его жен. Все эти факты указывают нам на единый центр происхождения данного комплекса мифологических представлений. Причем время существования этого единого источника по необходимости должно быть исключительно древним, чтобы объяснить возможность контактов предков жителей Европы, Азии, Африки, Австралии и Америки. До эпохи Великих географических открытий был только один момент истории, когда далекие предки жителей всех земных континентов могли контактировать и передавать друг другу те или иные мифологические представления. И об этом моменте мы подробнее поговорим в заключительной главе нашего исследования.

Поскольку, как мы видели, речь идет о едином мифе человечества, варианты которого у различных народов в значительной степени отличаются друг от друга в силу временных и географических различий, попробуем выделить во всем множестве этих вариантов общее содержание, присущее, по всей видимости, этому изначальному мифу. Во-первых, главным персонажем этого мифа является, как правило, отождествляемый с созвездием Орион или какой-то его частью охотник. Эта общая черта объединяет мифы значительной части африканских племен и народов (жителей Конго, Бенина, Западной Африки, луба-касаев, сонге, чокве, того, темне, готтентотов и бушменов), жителей Азии (якутов, чукчей, коряков, эскимосов, саамов, эвенков, казахов, шорцев, алтайцев, тибетцев, монголов, полинезийцев, которые видели в нем охотника на птиц, жителей Ближнего Востока, отождествлявших его с библейским охотником Нимвродом), аборигенов Австралии и американских индейцев (племена кауилья, купеньо, луизеньо, мохаве, вичита, квакнут ль, десана). Даже это краткое перечисление даст представление о поистине общечеловеческом масштабе распространения мифа об Орионе как об охотнике. При этом следует отметить, что центральноазиатские варианты этого мифа оказываются удивительно похожи на древнегреческие представления об Орионе и рисуют этого охотника как безжалостного истребителя всего живого. В тибетской легенде говорится об безжалостно истреблявшем живые существа охотнике, казахи видели в этом созвездии уже трех охотников, убивших слишком много животных и за это обращенных в звезды, а в алтайском варианте Когольдей навлек на себя божественное проклятие своим обещанием перебить всех маралов. Легко понять, что небесный охотник становится покровителем земных охотников и следы поклонения ему эпизодически встречаются нам в различных местах Старого Света: алтайцы просили об удачной охоте Коголь-Маймана, у тувинцев и алтайцев это созвездие охотники угощали чаем перед охотой, а африканские чокве после нее поворачивались к Ориону и воздавали хвалу духу собаки, которую видели в одной из его звезд. Когда в ходе дальнейшего развития общества в нем выделилось военное сословие в ряде мест Орион прямо или косвенно стал ассоциироваться с ним. Так, в Хадрамауте он стал представляться в облике рыцаря или всадника, на Древнем Крите — в виде двустороннего священного топора лабриса, в Китае — как покровительствующее военным созвездие «вечные борцы», а в Тибете как Рудрачакрин, при котором произойдет решающее сражение между силами света и тьмы. Очевидно, что военная ипостась Ориона является логическим развитием его образа могучего охотника в других общественных условиях.

Как охотник Орион достаточно часто воспринимался древними людьми в сопровождении одной или нескольких собак, астральную проекцию которых могли видеть как в отдельных звездах этого созвездия, так ив соседних звездах. Уже упоминавшийся грядущий правитель Шамбалы Рудрачакрин изображался с двумя черными собаками, и именно с двумя собаками мифы изображают монгольского охотника Когульдей-мергена. Не менее интересно сибирское предание о крылатой собаке Хубай-хус, принадлежащей охотнику Кокетею, хоть, как отмечалось выше, астральные проекции этих персонажей были перепутаны и сам охотник соотносился с Сириусом, «собачьей звездой» у многих других народов, а Хубай-хус — с Мечом Ориона. Помимо этих примеров образ собаки или собак, сопровождающих небесного охотника, встречается нам по всей Южной Сибири и Монголии, в Тибете, а также значительной части Африки (Конго, Бенин, западная часть континента, бантуязычные племена, сонге, чокве, того). В Новом Свете братом Нанабуша, отождествляемого оджибва с Орионом, оказывается Волк.

Другой отличительной чертой небесного охотника можно назвать его сексуальность. Чукчи в Азии и туареги в Африке, не сговариваясь, видели в Мече Ориона его половой орган, африканское племя темне также отмечало в этом созвездии половой орган, а финно-угры видели его в Поясе Ориона. Хоть племя тетон американских индейцев видело в этом созвездии не фаллос, а руку, тем не менее их утверждение о том, что с исчезновением с неба Руки Земля теряет свое плодородие, свидетельствует, что и они некогда видели в Орионе производящее начало. Многие мифы связывают это созвездие в качестве мужчины-охотника с девушками Плеядами любовными узами, которые осуществились или только планировались небесным охотником. Такие представления мы встречаем у чукчей, азиатских эскимосов, мири, бенгальцев, бирманцев, тангутов, айнов в Азии, манжа, готтентотов и туарегов в Африке, а также различных племен Австралии. В случае постепенного забвения мифа возможны варианты, когда меняется половая атрибутация созвездий, что мы видим у некоторых племен в Индонезии, когда уже Плеяды воспринимаются как мужья, а звезды Ориона, как их жены. То, что африканское племя сапдве или меланезийцы воспринимали оба этих созвездия как одно целое, также указывает на весьма тесную связь между ними. Наряду с этим в мировой мифологии встречаются и более экзотичные варианты: у полинезийцев и индонезийцев Орион оказывается возлюбленным небесной девы, у чукчей его жена — созвездие Лев, у тангутов — красная звезда Гачари, в Месопотамии супруга Думузи-Таммуза — богиня Инанна-Иштар, олицетворение планеты Венера и именно эта планета оказывается управителем данного созвездия в Китае. Следует отметить, что священный брак Думузи и Инанны в Междуречье, который на земном уровне воспроизводили правители некоторых расположенных там городов-государств, был призван ни много ни мало обеспечить «жизнь всех земель», т. е. плодородие Земли, что перекликается с упоминавшимися выше представлениями о небесной Руке-Орионе американского племени тетон. Наконец, следует отметить и распространение за пределами неиндоевропейского ареала и мотива гибели Ориона по вине женщины. Если в шумерском мифе Инанна-Иштар является непосредственной причиной гибели своего мужа, то у полинезийцев небесная дева, а точнее, запрет видеть ее лицо, является косвенной причиной гибели охотника за птицами. Отголосок данного сюжета присутствуют в преданиях чукчей и тангутов, где жена из ревности ломает спину Ориону.

На примере последнего мотива в шумерской мифологии мы видим появление у Ориона другой его важной характеристики как владыки загробного царства. Обреченный своей женой на гибель, Таммуз, как об этом говорится в шумерском плаче по нему, становится «государем Преисподней, владыкой могилы». Африканское племя сонге в одной из звезд Пояса Ориона видело охотника по имени Ветер, который уносит души людей в страну мертвых, а в другой звезде, что весьма показательно, — собаку этого охотника. Западноафриканское племя темне хоть прямо и не формулировали подобного утверждения, однако у них существовало поверье, что если при восходе созвездия Орион, которое и они представляли себе в виде охотника, его первым увидят змеи, то в наступившем году люди будут умирать от болезней. У американских индейцев, как уже отмечалось выше, правителем загробного мира считался Волк, брат Нанабуша-Ориона. Иванкинские шешкупы в Сибире хоть и не воспринимали Ориона как охотника, однако видели в этом созвездии очертания уничтоженного богом острова с душами погибших людей.

Только что упоминавшееся племя сонге в Африке в третьей звезде Пояса Ориона, помимо охотника Ветра и его собаки, видело первопредка людей и всех млекопитающих. Таким образом, у них это созвездие оказывалось одновременно и первопредком, и связанным с загробным миром охотником, и его собакой. Представление об Орионе как о своем первопредке мы видим и на обширных просторах Евразии у венгров и японского клана Мори. В Южной Америке оно встречается нам у врагов предков индейцев чаяуита, живущих в Андах. Отголоски этого предания присутствуют в мифологии африканских догонов, где одна из лестниц амбара, в их символике, оказывается связанной как с потомками первопредков, так и с интересующим нас созвездием. Стоит вспомнить, что и в тибетских легендах о Шамбале цари-жрецы этой легендарной страны мудрецов, одним из которых будет Рудрачакрин, носят титул кулики, т. е. «первопредки».

То, что именно из Шамбалы, как гласят предания, в Тибет и Индию проникла календарная система Калачакра, означающая буквально «колесо времени», можно было бы рассматривать как случайность, если бы не связь Ориона с календарем в других частях света. Уже в Междуречье мы видим сев зерна в два посвященных Думузи-Таммузу месяца. Точно так же по этому созвездию определяли время сельскохозяйственных работ темне, догоны и сандаве в Африке, кхмеры и меланезийцы в Азии. Если отождествление изображения Паука в пустыне Наска с Орионом верно, то это свидетельствует о длительной традиции определения по данному созвездию сезонов и в Южной Америке. Согласно преданиям племени вичита из Северной Америки, именно Орион своей охотой положил начало мирозданию, движению небесных светил и чередованию дня и ночи. Живущие в Амазонии десана представляют Ориона как идущего по Млечному Пути охотника Хозяина Животных и определяют сезоны по тому, что в данный момент находится у него в руках. Поскольку индейцы Амазонии вплоть до настоящего времени жили практически в условиях каменного века, это связанное с Орионом календарное представление следует считать наиболее ранним, в наибольшей степени отражающим реалии первобытных охотников и собирателей.

Поскольку календарь в древности был связан с наблюдением небесных светил, интересно посмотреть на соотношение Ориона и неба в различных культурах. Про перенос в китайской культуре связанной с этим созвездием символики на обозначение неба вообще было сказано выше. В Месопотамии царь Урука характеризует Таммуза как «великое знамя небес». Индейцы Северной Америки видели в этом созвездии руку, закрывающую вход на небо. В одном из вариантов якутских мифов охотник, олицетворяющий Орион, называется сыном неба. На примере Древнего Египта мы видели, что, по мнению ряда исследователей, в мифах о данном созвездии отразились знания древних о таком важном астрономическом явлении, как прецессия. На связанную с этим явлением дату начала приближения интересующего нас созвездия к Земле указывают тибетские мифы о правлении будущего царя Шамбалы Рудрачакрипа. У живущих на Ближнем Востоке сабиев мы также видим применительно к Ориону-Таузу образ мельницы, часто служивший в мифологии других народов символом, обозначающим прецессию.

Кроме того, у целого ряда народов мы видим наделение персонажа, олицетворяющего собой созвездие Орион, различного рода сакральными или магическими знаниями. Рудрачакрин, как и любой предшествующий ему правитель Шамбалы, является верховным хранителем мистического учения Калачакры. В Северной Америке в мифах оджибва Нанабуш оказывается посвящен в тайны магии, которые он передает людям, создав для этого целое шаманское общество с развитой системой инициаций. Хоть живущее в том же регионе племя хидатса представляло это созвездие не как создателя мира, а как живущую на небе Длинную Руку, тем не менее, согласно их преданиям, один из братьев выучил ритуальные песни, находясь в плену у Длинной Руки. Аларские буряты думали, что небесный охотник Хухэдэй мэргэн стреляет громом и молнией в людей, делая шаманами тех, в кого попадает. Название Пояса Ориона у вогулов также весьма показательно — Ножи Колдуна. Австралийское племя питжан-джара видело в Орионе старика, преследующих девушек Плеяд и в процессе своей погони наметившего своим копьем сакральные пункты на земле. Наконец, согласно представлением древних шумеров, это созвездие предсказывало судьбу и обеспечивало правдивость гадания.

На примере различных народов, стоящих на разных ступенях общественного развития, мы видим, какое подчас значительное место могло занимать созвездие Ориона в их религиозных представлениях. Стадиально один из древнейших образов мы видим у племени амазонских индейцев десана, представлявших это созвездие как охотника Хозяина Животных и определявших по нему смену времен года. У живущих в Северной Америке оджибва Нанабуш-Орион выступает уже как создатель мира и владыка тайн магии, которыми он делится с людьми. Согласно мифам другого североамериканского индейского племени вичита, именно Орион своей охотой положил начало мирозданию, запустив механизм движения небесных светил. Об исключительной значимости, которое могло занимать это созвездие в мифологии древних людей, говорит и тот факт, что африканское племя луба-касаи видело в центральной звезде Пояса Ориона охотника — сына духа Tshame, который после христианизации был отождествлен с Иисусом Христом. Манжа и банда, два других восточноафриканские племени, считали это созвездие своим культурным героем Сето. Когда охотники и собиратели постепенно перешли к скотоводству и земледелию, род занятий Ориона у некоторых народов стал меняться. На примере шумерских текстов мы видим, что это созвездие стало именоваться «Верный Пастух Небес», а потом и «владыка хлебов». Соответственно, с переходом к государственности изменилась и социальная проекция: во время коронации священный брак Таммуза и Инанны воспроизводили теперь цари и жрицы шумерских городов-государств. Точно так же и в Тибете будущий Рудрачакрин мыслился теперь не простым охотником, а грядущим царем сначала Шамбалы, а затем и всего остального мира.

Глава 6

СТРАЖИ ЗАГРОБНОГО МИРА

В первой главе мы видели, что еще в XIX в. белорусы поминание умерших предков связывали с упоминанием двух собак князя Боя. Связь между этими, казалось бы, никак не связанными двумя явлениями далеко не случайна и неоднократно встречается нам и в других местах. Так, например, надпись на надгробном камне в Новогрудненском лесу гласит:

Тут Иван Семашко лежит,

У ногах черная собака тужит,

У головах фляшка горилки стоит,

У руках острый меч держит.

Го! го! го!

Щиж кому до того?{417}

Когда реальные захоронения с собаками прекратились, память о былой связи продолжала бытовать в народной среде в виде тех или иных поверий. А. Н. Афанасьев в своей книге упоминал следующее русское суеверие: когда умирающий долго агонизировал, крестьяне для ускорения выхода души из тела разбирали над его головой крышу и потолок и сквозь это отверстие протаскивали из дома во двор черную собаку. У чехов, по словам этого же исследователя, было схожее поверье: перед кончиной человека является огромная черная собака, обходит вокруг дома, где лежит умирающий и располагается поблизости. Когда человек умирает, собака немедленно исчезает{418}.

Связь умирающего или умершего человека с собакой в славянской традиции не случайна и восходит к языческим представлениям. Анализируя древнерусский погребальный обряд на основании данных археологических раскопок Гнездовского некрополя, Ю. Э. Жарнов констатирует: «Видовой набор фаунистического комплекса ограничивается фактически тремя видами: лошадью, собакой, птицей (курицей). <.. > Сравнительный анализ имеющегося материала с данными исторических и этнографических источников показал, что лошадь, собака и птица в погребальном культе играют роль «проводников из посюстороннего в потусторонний мир». Предложенная интерпретация должна пониматься как система с достаточно автономными элементами (конь, собака, птица); эта система входит в общую систему погребального культа и фактически дублирует такой универсальный способ «переправы», как сожжение»{419}. Археологические данные о языческой эпохе подтверждают и письменные источники того времени. Побывавший на Волге в 922 г. арабский путешественник Ахмед ибн-Фадлан оставил нам чрезвычайно интересное описание похорон знатного руса, которое он видел своими глазами. Перед тем как предать огню тело покойного, соплеменники «принесли также собаку, рассекли ее на две части и бросили в судно. Затем принесли все его оружие и положили о бок ему; затем взяли двух лошадей, гоняли их, пока они не вспотели, затем их разрубили мечами и мясо их бросили в судно; затем привели двух быков, также разрубили их и бросили в судно; затем принесли петуха и курицу, зарезали их и бросили туда же»{420}. Как видим, перечень жертвенных животных почти полностью совпадает с данными археологических раскопок, добавочное включение в него быков объясняется тем, что они были посвящены Перуну как богу загробного царства. Весьма показательно, что собака стоит в этом описании на первом месте среди принесенных в жертву животных, что недвусмысленно указывает на ее особую значимость в погребальном ритуале. Таким образом, мы видим, что, несмотря на принятие христианства, принесшего с собой новую погребальную обрядность, пережитки языческих представлений в этой сфере продолжали бытовать в народной среде в разных местах славянского мира еще почти целое тысячелетие. Однако идея о связи собаки с погребальным ритуалом древнее эпохи древнерусского язычества.

О глубокой древности возникновения подобных представлений говорит и данное Гомером описание устроенного Ахиллом торжественного погребения Патрокла:

Сверху костра положили мертвого, скорбные сердцем;

Множество тучных овец и великих волов криворогих,

Подле костра заколов, обрядили; и туком, от всех их

Собранным, тело Патрокла покрыл Ахиллес благодушный

С ног до главы; а кругом разбросал обнаженные туши;

Там же расставил он с медом и с светлым елеем кувшины,

Все их к одру прислонив; четырех он коней гордовыйных

С страшною силой поверг на костер, глубоко стеная.

Девять псов у царя, при столе его вскормленных, было;

Двух и из них заколол и на сруб обезглавленных бросил;

Бросил туда ж и двенадцать троянских юношей славных,

Медью убив их…

(Илиада ΧΧIIΙ, 165–176)

Легко заметить, что погребение Патрокла весьма напоминает описанное ибн-Фадланом похороны знатного руса, произошедшее более двух тысяч лет спустя Троянской войны. Хоть перечень жертв слегка варьируется, включение в их состав лошади и собаки остается неизменным.

В хронологическом отношении примерно среднее положение занимают китайские данные об обычаях племени ухуаней, занимавшего территорию современной Маньчжурии, в названии которого исследователи видят искаженное название ираноязычного племени асиев, ставшего впоследствии известного и античным источникам. Китайский историк Фань Е, живший в 398–445 гг. н. э., так описывает их: «По существующим обычаям высоко ценят смерть в бою. Тело покойника кладут в гроб, плачем выражают скорбь, но во время похорон умершего провожают с песнями и плясками. Откармливают собаку, которую ведут на цветном шнуре, а также берут лошадь, на которой умерший ездил, его одежду и вещи, все сжигают и провожают покойного. Они говорят, что поручают собаке умершего охранять его душу при ее возвращении на гору Чишань. Гора Читань находится в нескольких тысячах ли к северо-западу от округа Ляодун. На эту гору возвращаются души умерших, подобно тому как возвращаются на гору Дайшань души умерших в Срединном государстве»{421}. Как видим, принесенная в жертву собака выступает в роли охранителя души умершего при ее возвращении на священную гору. Столь большой хронологический и территориальный разброс ритуала жертвоприношения коня и собаки на похоронах умершего указывает на возникновение этого обычая в эпоху индоевропейской общности. Древнейшим из известнейших на сегодняшний день свидетельств существования обычая подобных жертвоприношений является ритуальное захоронение в открытом Д. Я. Телегиным поселении Дереивка на среднем Днепре, относящееся к поздней стадии культуры Средний Стог, датируемой концом IV — началом III тысячелетия до н. э. В западной части этого поселения был раскопан культовый комплекс, где около очага VI были найдены захоронения черепа собаки с передними лапами, черепа другой собаки с верхней частью позвоночника, а над ними — черепа жеребца и передних ног другого коня. Около захоронений были найдены глиняная женская статуэтка и изображение кабана, доказывающие культовый характер всего комплекса{422}. Понятно, что появление в комплексе одновременного жертвоприношения собаки и коня произошло лишь после приручения последнего, что случилось в относительно поздний период индоевропейской общности. До этого в захоронениях использовалась только собака, которая была одомашнена человеком гораздо раньше.

Более древние представления, когда с загробным миром связана одна лишь собака, мы видим в греческой и индийской мифологии. Хоть классическая греческая мифология не связывала напрямую собак Ориона с культом мертвых, тем не менее и там чудовищный пес Кербер является стражем загробного мира. Гесиод его описывает следующим образом:

Там же стоят невдали многозвонкие гулкие домы

Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной.

Сторожем пес беспощадный и страшный

сидит перед входом.

С злою, коварной повадкой: встречает он

всех приходящих,

Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами.

Выйти ж назад никому не даст, но, наметясь, хватает

И пожирает, кто только попробует царство покинуть

Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной{423}.

В классической греческой мифологии выход из Аида сторожит лишь один Кербер, что как будто противоречит исходному архетипу о двух собаках властелина загробного мира, которых мы видим не только в белорусском предании, но и в скандинавской и индийской мифологии. Однако здесь следует принять во внимание два обстоятельства. Во-первых, сам Кербер в греческом искусстве изображался то двухголовым, то трех-, а то даже пятидесятиголовым чудовищем. Во-вторых, Кербер считался порождением Тифона и Ехидны, а, согласно все тому же Гесиоду, это чудовище родило именно двух собак:

Для Гериона сперва родила она Орфа-собаку;

Вслед же за ней — несказанного Кербера,

страшного видом,

Медноголосого адова пса, кровожадного зверя,

Нагло-бесстыдного, злого, с пятьюдесятью головами{424}.

Великан Гсрион жил на острове Эрифия, «в обители мрачной», как его называет Гесиод. Этот остров располагался на крайнем западе — стране, традиционно связываемой со смертью и загробным миром. Подтверждает эту связь острова с царством мертвых то, что оба этих места связываются между собой деятельностью Геракла, являясь его десятым и двенадцатым подвигами. Во время десятого подвига, связанного с похищением коров Гериона, герою пришлось убить сторожившего их пса Орфа, а во время двенадцатого — вывести на время из Аида полузадушенного Кербера. Очевидно, что оба деяния в определенном смысле дублируют друг друга, являясь посещением потустороннего мира, связанными с победами над стерегущими их собаками. Кроме того, из описания Аполлодора мы узнаем, что, помимо коров Гериона, на острове Эрифия (буквально «красный») паслись еще коровы Аида, пастух которых Мелет и сообщил Гериону об угоне его коров{425}. Тот факт, что на острове Эрифия паслось также стадо Аида, липший раз подтверждает его связь с загробным миром. Кроме того, имя Орта (буквально «ранний», «утренний» или «всегда на страже»), первого пса, этимологически может быть связано с именем Ориона. В пользу этой некогда существовавшей связи говорит и тот уже упоминавшийся выше факт, что с Аидом, хозяином второго пса загробного мира, отождествлялся «Великий Охотник» Дионис Загрей. Отзвуком былых астральных представлений о связи «собачьей звезды» Сириуса с загробным миром может служить следующий пассаж Гесиода при описании гибели воинов:

Оных души в землю уже погрузились к Аиду,

Кости же их, лишенные кожи, изгнившей вкруг членов,

Сириус в черной пыли жарким лучом растлевает{426}.

Примерно так же характеризует эту звезду и римский астролог М. Манилий: «Ниже его мчится Каникула. Ни одна звезда не приходит к людям столь неистово и не заходит столь тяжело. Вот она встает среди страшного холода, вот оставляет мир сиянию Солнца. Так она движет мир из крайности в крайность и оказывает противоположные воздействия. Те, кто с крутых пиков Тавра наблюдают ее возвращение, по первому ее восходу судят о мере согласия и здоровья, погоде и урожае. Она начинает войны и восстанавливает мир, возвращаясь по-разному. Так она движется, смотрит, взглядом управляет миром. Верным знаком ее силы служат цвет и движение огня на ее лице. Вряд ли она меньше Солнца, только находится далеко, и холодный свет движется на ее синем лице. Она превосходит всех своих сестер; никогда более яркая звезда не поднималась на небо из океана и не возвращалась в его глубины»{427}.

В Индии двумя стражами загробного мира, отыскивающими на земле людей, которым суждено было умереть, считались два пса Ямы — царя загробного мира. Обращаясь к умершему, автор гимна «Ригведы» так напутствовал его:

Спеши мимо двух псов, потомков Сарамы,

Четырехглазых, пятнистых, по верному пути

И достигни отцов, которых легко найти,

Которые веселятся на общем пиру с Ямой!

Два твоих пса, о Яма, — сторожа,

Четырехглазые, стерегущие путь, надзирающие за людьми.

Им его передай, о царь,

И надели его благополучием и здоровьем!

Два похитителя жизни, с широкими ноздрями,

рыжеватые (?),

Два вестника Ямы, бродят они среди людей.

Пусть они снова сегодня дадут нам

Счастливую жизнь, чтобы мы увидели солнце!

(РВ X, 14, 10–12)

Интересно отмстить, что первый пес Ямы носил имя Шар-бара, или Шабала («Пятнистый»), которое этимологически родственно греческому Керберу, а второй — Удумбала («Черный»), а их обозначение как «рыжеватых» может быть опосредованно соотнесено с «красным» островом Гериона. Данные этимологические совпадения указывают на то, что миф о двух собаках — стражах загробного мира зародился еще во времена индоевропейской общности. Согласно более поздним индийским текстам при обряде кремации в обе руки умершего следовало сложить почки жертвенного животного, предназначенные двум псам Ямы. Однако свидетельство существования этого ритуала обнаружено уже в Тулхарском могильнике эпохи бронзы, открытом в Таджикистане. Не только сравнительная мифология, но и археология указывает на достаточно ранние истоки индийского мифа о двух собаках загробного мира. При раскопках одной из гробниц урочища Клады возле головы покойного были найдены две фигуры собак, причем одна из них была сделана из бронзы, а вторая из серебра{428}. Данное урочище относится к майкопской культуре, существовавшей во второй половине III тысячелетия до н. э. в Предкавказье и на Северном Кавказе. Вопрос о том, какому народу принадлежала эта культура, до сих пор остается дискуссионным, однако последние исследования показывают, что если майкопская культура и не была создана индоевропейцами, то ее носители достаточно много заимствовали из индоевропейской мифологии и ритуала.

Выше уже говорилось о двух волках Одина и своре короля потустороннего мира Арауна кельтской мифологии. Интересно отметить, что представление именно о двух собаках загробного мира было, по всей видимости, знакомо и викингам. Рядом с судном из Гокстана, в котором, как считают исследователи, был захоронен король Олаф, были обнаружены скелеты двенадцати лошадей и шести собак, причем, что показательно, одна из них имела ошейник из бронзы, а другая — из стали{429}. Для сравнения отметим, что рядом с судном из Усеберга, в котором, скорее всего, была захоронена королева Аса, были найдены скелеты десяти лошадей и четырех собак, но ни одна из них не была выделена каким-либо способом. Таким образом, на противоположных концах Европы мы видим два случая обозначения различных цветов собак загробного мира. Эти два примера разделены между собой более чем тремя тысячами лет, что говорит о достаточно большой устойчивости данного мифологического представления.

Миф о стражах загробного мира имел у индоевропейцев и астральную проекцию. По немецким поверьям ниже собственно небес находятся «собачьи небеса» для верных собак. Следы представления именно о двух собаках мы видим и в кельтской традиции. В шотландской легенде два огромных мастифа вместе с дьяволом гнались за грешницей, чтобы забрать ее в ад. В Авесте восхваляется собака, «самое любезное творение», зороастрийцы считали, что ее взгляд отвращал нечистую силу. В «Бундахишн» сказано, что петух вместе с собакой создан для противодействия дэвам и колдунам. Автор подтверждает это соответствующей цитатой из Авесты: «Из земных творений ради уничтожения демонов с (божеством) Срош сотрудничают петух и собака». Кроме того, и в иранской мифологии это животное имело свою астральную проекцию, как это следует из следующего утверждения «Бундахишн»: «О собаках он говорит, что от стоянки звезд, то есть от направления звезд Большой Медведицы, им дано (место) на йоджист (?) дальше от (места) людей из-за того, что они охраняют скот». Показательно, что от севера, этой неблагоприятной стороны с точки зрения зороастризма, они удалены даже дальше, чем люди. Во время парсийского похоронного обряда носилки с умершим сопровождала собака, охранявшая душу умершего. Согласно иранской Авесте, у ведущего в рай моста Чинват душу встречала прекрасная дева, сопровождаемая двумя собаками, охранявшими мост и вступавшими в бой со злыми духами, преследующими душу. Следует отметить, что образ собаки у моста в загробный мир не ограничивается лишь Ираном. Абхазы и грузины полагали, что в загробном мире собака помогает умершему пройти по мосту, а кошка мешает. По представлениям живущего в Индии народа пулая, в мир мертвых ведет тонкий как нить мост; если человек соблюдал установленные нравственные нормы, он легко переходит его; если вел себя плохо, кот подбегает и разрывает нить, человек падает в пропасть, где долго мучается в огне, разрываем и поедаем хищниками и насекомыми. Попутно отметим, что образ собаки у моста в загробный мир имеет, по всей видимости, достаточно древнее происхождение и встречается далеко за пределами индоевропейского ареала. Так, например, живущее на американском Среднем Западе индейское племя меномини полагает, что, когда душа умершего подходит к реке, за которой находится селение мертвых, там через нее перекинуто скользкое бревно, у которого умершего встречает огромный пес, вождь всех земных собак. Если покойный при жизни совершал преступления или плохо обращался с собаками и волками, то пес не разрешает ему перейти через этот мост. Следует отметить, что, согласно приводимым ниже данным, зафиксированным у делаваров, бревно, по которому умерший переходил в загробный мир, имело астральную проекцию{430}.

Предков индоиранцев исследователи связывают с андроповской археологической культурой. В оставленных ею погребальных комплексах костяки собак встречаются выше погребенных, что дает основание считать, что для андроновцев собаки играли роль посредников между миром мертвых и миром живых. Если в андроновских захоронениях останки собак встречаются эпизодически, то в захоронениях синташской археологической культуре мы видим уже устойчивую практику использования собак в ритуальных целях{431}.

Следует подчеркнуть, что и на Руси миф о собаке — проводнике в загробный мир также имел астральную проекцию. Давно известно, что среди многих названий Млечного Пути у славян неоднократно встречаются такие, которые описывают его как дорогу к некоему сакральному центру. К числу таких названий относятся русские «Дорога в Иерусалим», «Дорога из Москвы в Иерусалим», «Моисеева дорога», «Небесная дорога», украинский «Шлях в Київ», польский Droga do Rzuma («Дорога до Рима»){432}. Считалось, что по этой дороге души умерших идут на небо. Однако сравнительно недавно было зафиксировано еще одно ее русское народное название: «Новая запись названия Млечного Пути была сделана в полевой сезон 1999/2000 года в рязанской Мещере. Это обозначение Млечного Пути как Путь Волка. Была записана и легенда, объясняющая название: «Однажды, когда Бог прогневался на людей, один из Архангелов решил помочь людям. Чтобы пройти незамеченным свой путь на землю, он обернулся волком и, прячась между звезд, спустился с неба на землю. Вот почему, когда волки воют, они поднимают морды к звездам. Когда Архангел спустился на землю, то и другие волки стали помогать людям. Через какое-то время потомки этих волков стали собаками»{433}. На распространенность культа крылатого волка в той местности указывает и изображение этого фантастического существа на ручке резца. То обстоятельство, что данное название было дано небесной дороге для душ умерших, позволяет сделать предположение, что крылатый волк имел непосредственное отношение к пути души на тот свет. Это предположение подтверждается изображением с противоположного конца Древней Руси, что позволяет отнести истоки данного мифологического представления как минимум к древнерусской эпохе: «Сакральная глубина космонима, связывающего образ волка с Млечным Путем, находит поразительное подтверждение в Галицкой иконописной традиции в изображении Страшного суда. На них Змей мытарств порой изображался с хвостом, на конце которого — волчья голова. Согласно христианским представлениям, Змей мытарств поглощает души усопших и, в соответствии с их заслугами, отправляет или на небо, или в ад. На иконах Змей мытарств соединяет небо и землю, в том числе и с помощью волка, то есть через волчью пасть душа усопшего отправляются в предназначенный ей путь»{434}. То обстоятельство, что в обоих случаях фигурирует образ волка, а не собаки, не должно нас смущать, поскольку, как отмечает В. В. Иванов, «культ собаки и культ волка в ранних индоевропейских традициях очень тесно между собою переплетены и друг от друга с трудом отграничиваются, как и соответствующие обряды жертвоприношения»{435}. Таким образом, мы видим не только многочисленные примеры самой тесной связи собаки с погребальным культом, подтверждающие правильность связи Ставра и Гавра с белорусским ритуалом поминовения предков, восходящим как минимум к эпохе индоевропейской общности, но и его астральную проекцию, косвенно подтверждающую правильность восприятия и самого Боя, хозяина обоих псов, с созвездием.

Однако собаки не только сопровождали душу человека в загробный мир, что объясняет призыв Ставра и Гавра в белорусском ритуале поминовения предков, но и, что не менее важно, могли и воскрешать человека. Весьма показательно, что этот мотив имеется именно в белорусском фольклоре, откуда происходит и легенда о князе Бое и двух его псах. В белорусской сказке «Ученик чародея» главный герой нарушает установленные учителем запреты открывать волшебную книгу и жениться. За это его преследует и убивает чародей, оживает же его ученик благодаря помощи чудесных собак{436}. Полное соответствие данному сюжету, да еще и с астральной подосновой, мы видели в рассмотренной выше северорусской сказке про волшебную мельницу.

Индоевропейскую параллель данного представления мы видим в армянской мифологии. Седьмым потомком родоначальника армян Хайка был Арай Прекрасный. В него влюбилась Шамирам, жена ассирийского царя Нина. Когда Арай отказался стать возлюбленным царицы, она пошла на него войной и убила его. «Шамирам приказывает перенести его труп в терем своего дворца и говорит: «Я скажу богам, чтоб они лизали его раны, и он оживет». Когда же труп стал разлагаться в тереме, она приказала тайком бросить его в глубокий ров и зарыть. А одного из своих любовников, мужа подходящего, она обряжает и распускает слух, будто боги лизали раны Арая и воскресили его. Она держит (любовника) в секрете и не показывает никому из его знакомых. Таким образом царица Шамирам распространяет слух об Аралезах»{437}. Эти мифические существа известны в армянском фольклоре также под названиями аралез, иаралез, арлсз, имя которых, по мнению Н. О. Эмина, означает «беспрерывно лижущий»{438}. Исследователи отмечают: «Из описания Езника видно, что армяне представляли Аралеза подобным собаке или происходившим от собаки и что будто он жил вместе с небесными невидимыми силами»{439}. Они лизали раны павших в боях храбрых воинов и тем снова оживляли их. Вера в их могущество была настолько сильна в Армении даже после принятия христианства, что, когда в 348 г. царь Вараздат коварно убил Мушенга, его семья не стала хоронить его, а вместо этого пришила отрубленную голову к туловищу и вынесла труп на крышу башни в полной уверенности, что, поскольку покойный был храбрым воином, аралазы спустятся и воскресят его.

Образ небесной собаки восходит к эпохе если не индоевропейской, то, во всяком случае, индоиранской общности и встречается уже в индийской Атхарваведе I тысячелетия до н. э., один из гимнов которой специально посвящен небесному псу:

Он летает по воздуху,

Взирая вниз на все существа.

(То) величие, что есть у небесного пса, —

С его помощью мы хотим почтить тебя

жертвенным возлиянием.

Три калаканджа, что

Поместились на небе, словно боги, —

Я призываю их всех на помощь

Для невредимости этого (человека).

В водах — твое рождение, на небе — пребывание,

В океане — величие твое, на земле.

(То) величие, что есть у небесного пса, —

С его помощью мы хотим почтить тебя

жертвенным возлиянием{440}.

Согласно индийским комментаторам, это заговор на исцеление раненного в бок или парализованного человека, что сближает функции ведийского небесного пса с армянскими аралезами. Указание в первом четверостишии на то, что он летает по воздуху, предполагает наличие у него крыльев. Отнесение рождения чудесной собаки к водам находит свое соответствие в триединой, в том числе и рыбьей, сущности иранского Сэнмурва. Хоть небесный пес не назван по имени, индийская мифология знает только трех собак — уже неоднократно упоминавшихся двух собак Ямы и Сараму — собаку верховного бога Индры. Вероятно, одной из них и был посвящен данный гимн. Калаканджи, с которыми вместе упоминается этот пес, — это некоторые асуры, которые поднялись над землей и превратились в звезды. То, что заговор обращен одновременно к обожествленным звездам и небесному псу позволяет предположить, что и последний вполне мог представляться древним индийцам в виде созвездия.

Эти данные о крылатых собаках позволяют нам лучше понять загадочный образ Симаргла. Это божество упоминается на предпоследнем месте в перечне богов Владимира 980 г. и несколько раз называется в поучениях против язычества. Поскольку письменные источники ничего не сообщают ни о функциях, ни о внешнем виде этого божества, единственным способом хоть в какой-то мере определить его сущность оказалось сравнительное языкознание. В настоящее время практически общепринятой является точка зрения, что древнерусский Симаргл является заимствованным из иранской мифологии образом Сэнмурва, соединяющим в себе черты собаки и птицы. Уже «Вендидат» связывает птицу Саену с исцелением: «И когда ты, о праведный Рашну, пребываешь на том дереве (птицы) sacna, которое среди озера Вурукуща стоит, хранящее хорошее лекарство, крепкое лекарство, по имени «всеисцелительное», на котором пребывают всех растений семена»{441}. В иранском эпосе «Шахнаме» он исцеляет богатыря Рустама и помогает ему сразить неуязвимого Исфандияра, а также выступает как орудие судьбы. Перья Сэнмурва использовались при гаданиях и магических действиях. На сабельных клинках XIII–XIV вв. часто изображалась его схватка с драконом, что подразумевало покровительство чудесной птицы обладателю этого оружия. Кроме того, иранская традиция рассматривала Сэнмурва как трехипостасное существо с головой и лапами пса, птичьими крыльями и в рыбьей чешуе, что символизировало его господство в этих трех стихиях{442}. Определенный аналог этому представлению мы видим в одном древнерусском языческом жертвоприношении: «Жертвенная яма расположена на могильнике XII — начала XIII в. у с. Горки Вологодской области. В яме лежали скелеты пяти собак, птиц, рыб, сверху были положены деревянный сосуд и два замка — для запирания жертвы и обезвреживания злых сил. Затем яма была забросана камнями и шлаком для неприкосновенности и изоляции от всего живого, что очень часто наблюдается на культовых сооружениях. По мнению Н. А. Макарова, раскопавшего это сооружение, жертва здесь была принесена божествам смерти и подземного мира»{443}. Странный набор жертв подземным божествам находит свое объяснение в представлении о трех ипостасях Сэнмурва в иранской традиции.

По мнению В. И. Абаева, имя Симаргл было заимствовано славянами из скифского языка{444}. Образ крылатой собаки нам встречается уже на древнейших памятниках Древней Руси. Она была изображена как на тарелке из Гнездова, так и в заглавной букве «В» Остромирова Евангелия 1056–1057 гг. — древнейшей из дошедших до нашего времени древнерусских книг. Тот факт, что Симарг встречается нам как на памятнике письменности, так и на предмете повседневного обихода, косвенно свидетельствует о достаточно широкой популярности этого персонажа языческой мифологии на Руси. Интересное наблюдение над иконографическим образом этого мифологического существа было сделано Б. А. Рыбаковым. На одном из секций браслета из тверского клада XII–XIII вв. изображена стоящая с чашей девушка, перед которой находится странная фигура как будто бы вырастающего из земли крылатого собакоподобного существа, что исследователь трактует как сцену жертвоприношения Симарглу. Анализируя растительный орнамент, Б. А. Рыбаков приходит к следующему выводу: «Грифону соответствуют ростки растений, обращенные вверх, а семарглам — переплетение корней с отростками на них»{445}. Соотнесенность симарглов с корнями и, следовательно, с подземным миром подтверждает сделанное выше наблюдение о связи этого божества с потусторонним миром. С другой стороны, на медной пластине церковных врат Рождественского собора в Суздале, датируемой 1230-ми гг., два симаргла помещены выше грифона, что указывает на то, что данное мифологическое существо было связано не только с низом, но и с верхом и, следовательно, могло служить посредником между двумя этими сферами. Центральная роль грифона в этой композиции объясняется тем, что, согласно наблюдению Г. К. Вагнера, это существо часто символизировало Христа. Парность изображения симарглов на церковных вратах заставляет нас вспомнить о том, что во многих церковных поучениях против язычества имя этого божества оказывается разделенным на две части. Так, «Слово некоего христолюбца» призывает «не мога терпѣти кретьянъ двоевѣрно живущих вѣрующе в перуна и хорса и въ мокошь и в Сима и въ Рьгла… иже молясть подъ овиномъ. Огневи и виламъ и мокоши (і) симу (і) реглу и перуну…»{446} Обычно это объясняется тем, что смысл заимствованного из иранского языка слова быстро забылся и переписчики, уже не понимая его значения, допускали ошибку. Однако изображение двух симарглов на церковных вратах позволяет усомниться в подобном объяснении. Хоть из иранской мифологии славянами был заимствован образ одной собакоптицы и Владимир в 980 г. ставил идол одному Симарглу, параллельно с этим в народном сознании существовал архетип двух собак загробного мира, идущий, как было показано выше, еще из времен индоевропейской общности. И как только заимствованный от ираноязычных соседей образ стал забываться, и в изобразительном искусстве, и в памятниках письменности вновь на первый план выходит образ двух собак, сохраняющих еще какое-то время свою крылатость. Возможно, что память о крылатости Симаргла отразилась и в слове самарыга, которым в Орловской губернии называли рябого коршуна.

Связь собак с загробным царством встречается также и у многих неиндоевропейских народов. Один из наиболее древних примеров этого представления опять дает нам Египет. Как уже отмечалось выше, в историческую эпоху Осирис не представлялся египтянами в облике охотника и, соответственно, его не сопровождали собаки, как, например, белорусского Боя или греческого Ориона. Однако отголоски изначального архетипа проявились в том, что во время загробного суда ближайшим помощником Осириса выступал собакоголовый бог Анубис, причем на рисунке, показывающем ритуал взвешивания сердца умершего, он изображен дважды, что, очевидно, отсылает нас к образу двух собак, сопровождающих бога загробного царства. На древнеегипетском саркофаге из Египетского музея в Берлине мы видим сразу двух Анубисов одновременно, поддерживающих умершего в облике Осириса. «Тексты пирамид» называют Анубиса первым мастером мумификации, приготовившим мумию самого Осириса, а также, что еще более важно, защитником и покровителем умерших{447}. О тесной связи собаки и олицетворяющего созвездие Орион бога говорит и тот факт, что в некоторых древнеегипетских текстах Анубис называется сыном Осириса{448}. Следует отметить, что своего рода предшественником Анубиса в древнейший период был изображавшийся в виде собаки бог Хентиментиу. Его имя буквально означает «предводитель западных» в смысле «царь умерших», и, что показательно, местом культа этого древнего бога был город Абидос, ставший впоследствии главным культовым центром Осириса{449}. Тесную связь с собакой отмечают не только для Осириса, но и для его сына Гора, олицетворявшего собой власть фараонов в Древнем Египте. «Тексты пирамид» называют сына Осириса идущим во главе западных, по поводу чего исследователи раннего периода истории этой страны отмечают: «Превращение имени абидосского бога Хетиментиу, имевшего воплощение шакала или собаки, в эпитет иераконпольского сокола Хора указывает на сближение причастных к культу первых царей богов, чьи изображения представлены на штандартах прото/раннединастического времени. Таким образом, в «Текстах пирамид» отразились события ранних страниц сложения государства, представленные в мифологизированной форме. Явление этого же порядка зафиксировано в Мемфисском трактате, где Хор наделен эпитетами «шакал Верхнего Египта» и «открыватель путей». Второй эпитет явно указывает на отождествление Хора с Упуатом, имя которого и составило эпитет сокола Хора. Оба примера выражают сущность древнего образа обожествленного воина Хора как завоевателя и объединителя, переданного через сущность близких зооморфных персонажей: шакала, собаки и волка, — выступающих в роли медиаторов, проводников в иной мир, спутников»{450}.

Обратившись к другой древнейшей мифологии, письменно зафиксировавшей миф об Орионе, а именно к шумерской, мы также видим сопровождающих бога-пастуха собак. Когда Думузи бежит от демонов подземного мира, насланных на него его собственной женой, он просит укрытия у своей сестры Гештинанны. Последняя клятвенно обещает не сообщать преследователям убежище брата, говоря при этом:

Если я выдам твое убежище, да растерзают меня

твои псы,

Чертные псы, твои псы «пастушества»,

Дикие псы, твои псы «владычества», да растерзают меня

твои псы{451}.

Из этой клятвы сестры Думузи мы узнаем о наличие у него собак, которые могут покарать за нарушение данной клятвы.

Интересные представления в связи с рассматриваемой темой встречаются и у финно-угров. Согласно финским представлениям умерший должен был преодолеть огненный поток, на другом берегу которого его поджидал страж с железными зубами и тремя псами. У мари во время поминовения умерших собакам подносили жертвенную пищу, сопровождая это обращением к покойным с просьбой уйти после трапезы. Аналогичное представление зафиксировано и у чувашей: «Угощение собак на кладбище поминальной пищей приравнивалось к совместной еде с умершими, ибо покойники на место поминания приезжают верхом на кончике носа собаки»{452}.

Разительную параллель приведенной выше русской легенде об ангеле-волке мы видим в Новом Свете: «Древняя легенда племени черноногих, территория которых включает Скалистые горы на северо-западе Соединенных Штатов, гласит, что когда земля была молода и ее еще посещали Споми-тапи-кси (небесные существа), смертные люди скитались в лесах, не умея охотиться на диких животных и выживать в холодные зимы. Их пожалели первые из Ксахоми-тапи-кси (земных существ), макойи — то есть волки. Они увидели, что юноша и его семья голодают и, приняв облик молодых мужчин, поделились с людьми мясом, которые несли своему племени. После этого они позволили людям сопровождать их, чтобы они могли научиться совместным действиям при охоте на буйволов или других диких животных. Именно волки объявили людям, что они должны употреблять в пищу только тех животных, у которых есть копыта и рога, и не трогать зверей с когтистыми лапами.

Весной пришла пора расставаться. Волки с сожалением приняли свой природный облик и ушли. Но их можно увидеть на ночном небе в виде звезд, напоминающих нам о том, что следует помогать друг другу. Более того, в память об их сострадании к людям дорога в небесную страну получила название Волчьей Тропы, хотя те, кто не принадлежит к племени черноногих, называют ее Млечным Путем.

Волчья Тропа была тайной дорогой, позволяющей душам умерших попадать в следующий мир, где они жили в мире и согласии с волками. И действительно, волк является тотемом черноногих, причем с сильным шаманским подтекстом..»{453}

Согласно представлениям живущих в Западной Африке догонов, на пути к загробному миру душа встречает сначала петуха, а затем собаку{454}. Живущие на Дальнем Востоке орочи утверждали, что загробный мир собак расположен перед отверстием, ведущим в загробный мир людей. Точно так же и чукчи полагали, что только что умерший человек по пути в царство мертвых должен пройти через собачий мир. Меланезийское племя киваи считали гром лаем двух собак, оповещающих таким образом о прибытии каждой новой души в страну мертвых. Живущее там же племя камано убивало собаку на могиле погибшего воина. Точно так же и племя нага на северо-востоке Индии хоронили с хозяином его любимую собаку. Живущие в Субарктике ингалики полагали, что, когда человек умирает, его душа следует по широкой дороге, по которой он проходит селение душ людей, а затем душ собак. Там две собачьи души охраняют его, так как это место опасно. Подобно немцам о более близком к земле Небе Собак утверждало и индейское племя тлинкитов. Живущее в Мексике племя тотонаков рассказывает, что после смерти первопредков именно собака отвела их души на суд к Солнцу{455}. В Центральной Америке ацтеки с умершим в могилу клали маленькую рыжую собаку, которая должна была перевезти своего хозяина через девять рек в стране мертвых. Аналогичное представление было записано и у живущих в горах Центрального Перу уанка, которые считали, что души мертвых по пути в «Немую Страну» должны перейти реку по тонкому волосяному мосту, в чем им помогают черные собаки, которых специально выращивали ради этого.

Представление о псе загробного мира встречается и у многих других народов, в числе которых финны, вепсы, коми, удмурты, мари, чуваши, тофалары, тувинцы, алтайцы, нанайцы, маньчжуры, удэгейцы, нивхи, айны, чукчи, коряки, ительмены, юкагиры, эскимосы Лабрадора и Западной Гренландии, ингалики, тлинкиты, меномипи, виннебаго, оджибва, северные солто, алгонкины Новой Англии, делавары, гуроны, ирокезы, июни, чироки, уичоль, кора, ацтеки и другие науа, отоми, тотонаки, сапотеки, миштеки, масатеки, михе, цоциль, лакандоны, хикаке, мискито, рама, тайно, таламанка, коги, юпа, калинья, локоно, таулипан, шуар, летуама, уанка, кечуа Центрального и Южного Перу, аймара, ашанинка, мачигенга, шипибо, шеренте.

Немаловажным представляется и то, что у многих народов образ собаки загробного мира также имел и астральную проекцию. В мире весьма распространенным является восприятие Сириуса как собачьей звезды. Уже в Вавилоне она была известна именно под названием «Собачья звезда». Традиция оказалась весьма устойчивой и в каталоге Бируни она названа «Собака великана» (имелся в виду Орион), при этом созвездие Малый Пес назван там «Предшествующий пес», что указывает на существование мифологемы о двух собаках небесного охотника. Это представление не ограничивается Ближним Востоком. Древние греки также отождествляли Сириуса с собакой, а от древнеримского названия этой звезды Canicula («Собачка») произошло название современное каникул. Скандинавам она была известна как пес Грейпер, словенцы называли ее Kuzlak («Собачка»), а финны — Koirantähti — «Собачья звезда». Живущие в Африке на юге Мали бамбара видят в Сириусе собаку, в Орионе — охотника, а в Плеядах и Гиадах — антилоп, на которых он охотится. Туареги называли Сириус «собакой». Китайцы называли ее Лан («Волк») или Тянь-лан («Небесный волк»), а также она была известна у них под именем T’ien-Land — злобный «Небесный пес». Аналогичным образом называли ее и тибетцы, отмечавшие черный цвет этого животного. Вместе с тем у тех же китайцев, возможно под индоевропейским влиянием, были представления и о благожелательных к людям этих животных. В спальнях замужних женщин можно было встретить изображения «небесных собак», поскольку, по китайским верованиям, они хранили здоровье и жизнь детей. Для живущих на севере Америки центральных юпик Сириус был «Собакой луны», индейцы пауни называли ее Волчьей Звездой и, что особенно интересно, связывали именно с ней появление смерти на земле. Сери, другие американские индейцы, видели в Сириусе собаку, преследующую горного барана (три звезды Пояса Ориона).

Выше уже приводились примеры, когда одна из звезд Ориона считалась сопровождающей охотника собакой. В некоторых случаях собак видели даже в Поясе Ориона. У африканского племени саката эта часть созвездия так и называлась «три собаки». Мордва также видела в Орионе собаку, но уже с отрицательной контаминацией, как это следует из принятого у них названия этого созвездия «Собака Шайтана»{456}. Однако небесный пес связывался у народов мира и с другими созвездиями. Западные тувинцы, хороня покойного, старательно избегали направления, ведущего в Пасть Черной Собаки (Кара Ыт Аксы). У различных информаторов данная пасть ассоциировалась с Млечным Путем, с Большой Медведицей, со звездой Чолбои и т. п., при этом она изменяет свое положение на небе, в зависимости от времени года. Считалось, что, если умерший попал в эту пасть, Кара Ыт Аксы надо кормить мясом, отдать ей барана или лошадь, в противном случае умерший потянет за собой родичей. На Кавказе лезгины называли Большую и Малую Медведиц соответственно Большая Собака и Меньшая Собака. В Америке делавары утверждали, что с собаками надо хорошо обращаться, ибо они стерегут мост на развилке Млечного Пути, где лежит путь в загробный мир. В другой записи, сделанной в этом же племени, говорится, что собаки стерегут бревно, служащее мостом на небо. Души тех, кто плохо при жизни обращался с собаками, они сталкивают с бревна в воду. Гуроны полагали, что души людей идут в загробный мир по Млечному Пути, а по соседней тропе, также обозначенной звездами и называемой «Тропою собак», идут души собак. Семинолы, называвшие Млечный Путь «Дорогой душ», по которой души добрых людей идут к городу на западе небосклона, раньше убивали собак, чтобы они сопровождали хозяев в этом утробном путешествии. Собаки же идут по «дороге собак», и эти две дороги сближаются и встречаются в небесном городе. Чикасо называли Млечный Путь «Дорогой белой собаки», а натчез звали его собачьей тропой. Чироки на юго-востоке США видели в Сириусе и Антаресе две собачьи звезды там, где Млечный Путь встречается с горизонтом. Поскольку их нельзя увидеть одновременно, то у этого индейского племени возникло представление о том, что душа умершего сначала переходит поток по тонкой жердочке, затем у прохода на развилке дороги надо хорошо покормить первую собаку. Потом, идя дальше, умерший доходит до второй собаки, которую также надо покормить. Тот, у кого с собой мало еды, не сможет миновать вторую собаку и будет обречен вечно блуждать между ними. Живущие в Гвиане таулипан считают, что, когда души мертвых идут по Млечному Пути, собаки убивают души тех, кто плохо обращался с ними при жизни. По другой версии этого мифа, уже сама собака ведет души умерших по Млечному Пути к их небесной обители, но убивает тех, кто плохо относился к собакам.

Глава 7

ВРЕМЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ МИФА

О НЕБЕСНОМ ОХОТНИКЕ

Понятно, что определить точное время возникновение того или иного мифа обычно оказывается достаточно сложным, если не невозможным делом. Однако на протяжении всего нашего исследования нам встречалось достаточно много фактов, которые позволяют определить время возникновения мифа о небесном охотнике если не с абсолютной, то хотя бы с относительной точностью и, самое главное, определить то время, позже которого он не мог возникнуть. Для более точной и корректной датировки рассматриваемого мифа представляется целесообразным разделить нашу задачу на две части: определить время возникновения мифа собственно о небесном охотнике и время возникновения мифа о сопровождающей его собаке или собаках, играющих заметную роль в сопровождении душ умерших на тот свет и имеющих к тому же в ряде случаев астральную проекцию. Очевидно, что связанные с собакой религиозные представления не могли появиться раньше одомашнивания самой собаки. По поводу датировки этого события мнения специалистов существенно разнятся. По оценкам некоторых генетиков, происхождение собаки от волка произошло 100 тысяч лет назад. Другие генетики датируют это событие периодом от 40 тысяч до 15 тысяч лет назад{457}. Однако археологического подтверждения самой ранней из названной генетиками дат приручения собаки пока не обнаружено. По поводу наиболее древних находок остатков собаки мнения исследователей также сильно разнятся. Так, например, отечественный ученый А. Скобкин таковыми считает череп собаки, найденный при раскопках палеолитических стоянок на Афонтовой горе в Красноярске еще в XIX в., которые можно отнести к эпохе 20-тысячелетней давности, и другой собачий череп, обнаруженный уже в наше время в Разбойничей пещере на Алтае и датируемый радиоуглеродным методом в 14 850 +/- 700 лет{458}. С другой стороны, иностранные ученые пальму первенства в этом вопросе отдают черепу собаки, найденному также в XIX в. в бельгийской пещере Гуайе, возраст которого, по данным радиоуглеродного анализа, составляет 31 700 лет. Другим указанием на одомашнивание собак в ориньяке они считают следы ребенка и крупной собаки, найденные во французской пещеры Шове и датируемые 26 000 лет{459}. Отечественный ученый В. П. Алексеев не исключил одомашнивание собаки в верхнепалеолитическое время, отметив, что оно могло произойти во многих центрах{460}, однако наиболее осторожные археологи датируют одомашнивание собаки примерно 13 тысяч лет назад и локализуют это событие в Юго-Западной Азии{461}.

Насколько мы можем судить по археологическим данным, собака весьма рано входит в круг мифологических представлений древнего человека, внешним проявлением чего становятся ритуальные захоронения четвероногих друзей. На Дальнем Востоке обнаружены ритуальные захоронения собак позднего каменного века, причем у них, как и у человека, на шее были надеты ожерелья с клыками зверей{462}. Древнейшим из известных на сегодняшний день совместных погребений человека и собаки является захоронение мальчика и собаки в пригороде бывшей столицы Западной Германии Бонна Оберкасселе, возраст которого составляет 14 тысяч лет{463}. Этот факт указывает нам на то, что уже как минимум в ту эпоху возникло представление о собаке как существе, помогающем душе человека преодолеть путь в загробный мир. Совместные захоронения людей с этими животными не ограничиваются только Европейским континентом. Так, например, на севере Судана обнаружено погребение с признаками человеческих жертвоприношений, датируемое 5500 лет. На сегодняшний день эта находка — древнейшее человеческое жертвоприношение на всем Африканском континенте. Руководивший экспедицией Жак Рейноль рассказал, что нашел захоронение человека, вокруг которого были уложены тела трех убитых людей и двух собак{464}. Интересно отметить, что и одно богатое до династическое захоронение в Египте (могила № 3 в Иераконполе) непосредственно соседствует как с ямой, где находился мужской скелет с разрубленными костями, так и с другой ямой, где были обнаружены остатки нескольких собак{465}. На расписной керамике культуры Нагада I, относящейся также к додинастической эпохе Египта, изображен охотник с четырьмя собаками. Как следует из надписи на Палермском камне, праздники в честь собакоголового бога Анубиса регулярно отмечались в Древнем Египте уже во времена I династии, начало правления которой различные специалисты датируют 3500–3100 гг. до н. э.{466} Тот факт, что культ проводника в мир мертвых фиксируется уже в самом начале египетской государственности красноречиво говорит о том значении, которое ему придавали древние египтяне. В Америке, в Кентукки, в Индиан-Нолл, более половины из погребений людей, датируемых периодом около 5000 лет назад, были осуществлены с собаками{467}. Можно предположить, что уже в ту эпоху существовали представления об астральной проекции этого животного. Время возникновения мифа о Млечном Пути как Волчьей Тропе у черноногих американских Скалистых гор Э. Коллинз на основании различных данных относит примерно к 9500 г. до н. э.{468}

В одном из охотничьих святилищ Чатал-Хююке, расположенном на территории современной Турции, обнаружено изображение охотника с собакой, преследующих оленя. Данный рисунок однозначно показывает, что собака уже была одомашнена и использовалась на охоте. В другом святилище этого же города изображена охота на быка, причем среди окружающих его охотников, большинство из которых нарисовано в естественном виде, выделяются две безголовые фигуры, раскрашенные наполовину в красный, наполовину в белый цвет. Поскольку в других святилищах данного поселения без головы изображались умершие люди, исследователи пришли к следующему выводу: «Интерпретация этих фигур как умерших предков получает подтверждение в том, что великих охотников прошлого призывали принять участие в охотничьих играх или ритуалах — об этом говорит «обезглавленность» пришельцев из прошлого и их семантическая раскраска»{469}. Значимость данных изображений заключается в том, что расположенный на территории современной Турции Чатал-Хююк является древнейшим из известных на сегодняшний день городов в Старом Свете, а время его существования датируется 6500–5700 гг. до н. э. Благодаря этим изображениям мы можем утверждать, что уже в ту эпоху существовал культ великих охотников прошлого, а собака стала спутником человека.

Таким образом, имеющиеся на настоящий момент в распоряжении науки данные, если отбросить самые крайние даты, позволяют предположить, что образ собаки в человеческих мифах мог появиться примерно около 15 000 г. до н. э., а представление об этом животном как проводнике в загробный мир, нашедшее свое отражение в соответствующих захоронениях, фиксируется в различных частях земного шара в период с 14 000 до 5000 лет тому назад.

Попробуем теперь датировать время возникновения мифа о самом небесном охотнике. В четвертой главе было показано, что культ Ориона-Осириса в Древнем Египте прослеживается уже с самого начала возникновения государственности в долине Нила. При этом необходимо иметь в виду, что «календарный круг» в Набта-Плайя свидетельствует о начале систематических наблюдений предков древних египтян за этим созвездием как минимум с V тысячелетия до н. э. Если же предпринятый Т. Брофи анализ трех других мегалитов в центре круга соответствует действительности, то отсчет наблюдений жителей долины Нила за созвездием Орион следует начинать уже с 16 500 г. до н. э. С этой датой более или менее соотносится утверждение Диодора Сицилийского, о том, что эпоха Осириса и Исиды отстоит более чем на 10 тысяч лет до правления Александра, т. е. была примерно около 14 000 г. до н. э. В том случае, если миф об Осирисе отражает явление прецессии, как утверждала Д. Б. Селлерс, то для определения продолжительности этого небесного цикла предкам древних египтян требовалось как минимум 25 920 лет. Все эти предположения современных ученых находят подтверждения в самой древнеегипетской традиции, утверждающей в «Текстах строителей» на стенах храма в Эдфу, что почитание Ориона было гораздо древнее самого культа Осириса и предшествовало ему. В совокупности все это дает основания предполагать, что наблюдение и, скорее всего, почитание созвездия Орион древнее на десятки тысяч лет самого возникновения древнеегипетского государства.

Обратившись к другой древнейшей письменной традиции, упоминающей об Орионе, а именно к месопотамской, мы также видим значительную древность возникновения мифа о Думузи. Тот факт, что в земледельческом обществе этот бог именуется Пастухом, говорит нам о том, что миф о нем возник еще до того, как шумеры перешли к новому сельскохозяйственному укладу, т. е. тоже не позднее IV тысячелетия до н. э. Интересно отмстить, что Пастухом называли это созвездие и немцы{470}. Поскольку у различных индоевропейских народов, в том числе и у славян, мы видим генетически родственные мифы о небесном охотнике, мы с определенностью можем говорить о существовании его образа во времена общности этих народов. На основании лингвистических данных специалисты так примерно определяют время начала ее распада: «Все вышеизложенное определяет на основании древнейших ареальных данных период существования общеиндоевропейской языковой системы временем не позднее V–IV тысячелетий до н. э., к которому и следует отнести начало диалектного членение общеиндоевропейского языка»{471}. Таким образом, на основании сравнения времени возникновения на первый взгляд не связанных между собою мифов об Орионе у древних египтян, шумеров и индоевропейцев, мы можем уверенно констатировать существование данного мифа в различных местах Старого Света как минимум в IV тысячелетии до н. э.

Однако есть еще ряд обстоятельств, способных существенно удревнить эту и без того уже весьма почтенную дату. В 1979 г. в альпийско-дунайском регионе Германии была найдена пластинка из кости мамонта размером 38 × 14 мм с изображением человеческой фигуры, возраст которой составляет примерно 32 500 лет (рис. 6). Немецкий астроном Михаель Раппенглюк показал, что руки и ноги фигуры на костяной пластине расположены сходным образом со звездами в созвездии Орион так, как они располагались 32 тысячи лет назад. Узкая талия изображает три звезды созвездия, левая нога короче правой, между ногами изображено нечто, напоминающее меч. На основании изучения этого древнего артефакта М. Раппенглюк пришел к выводу, что и 32 тысячи лет назад данное созвездие воспринималось как охотник. Если это предположение верно, то перед нами — самое древнее из известных на настоящий момент изображений небесного созвездия. Однако это было еще не все — на обратной стороне и по бокам пластины было нанесено 86 загадочных зарубок. Ученый предположил, что это — примитивный календарь беременности женщины, поскольку именно указанное число надо вычесть из количества дней в году, чтобы получить средний срок беременности. С Орионом же это число связано тем, что именно такое количество дней видна одна из главных звезд этого созвездия Бетельгейзе{472}. От себя добавим, что данное обстоятельство великолепно объясняет гиперсексуальность Ориона, отмеченную в мифах различных народов. С этой чертой небесного охотника великолепно согласуется и «меч» созвездия, изначально воспринимавшийся как огромный половой орган, что также нашло отражение в некоторых рассмотренных выше мифах. Поскольку германская находка, созданная в первобытную эпоху, определяла, судя по всему, продолжительность беременности всех женщин племени, то это обстоятельство, осмысленное в мифах как гиперсексуальность небесного охотника, к тому же зримо подчеркнутую общим контуром созвездия, логически вело к возникновению мифа об Орионе как прародителе всего племени.

Рис. 6. Изображение Ориона на пластине из кости мамонта, Германия

Конечно, можно было бы усомниться в интерпретации пластины как календаря, предложенной немецким ученым, если бы мы не имели аналогичных примеров примерно из той же эпохи. На верхнепалеолитической Мезинской стоянке на территории Украины были найдены два браслета, сделанные из бивня мамонта. Первый состоял из пяти прилегающих друг к другу пластин, украшенных насечками по 14 линий, что соответствует половине лунного месяца. В совокупности на всех пяти пластинах было записано удвоенное число суток в 10 месяцах или число дней и ночей в 10 месяцах, а именно 10 лунных месяцев и длится женская беременность. Будь это единичный случай, можно было бы допустить случайное совпадение, однако на втором браслете, совершенно другом по орнаменту, мы также видим 564 линии, соответствующие удвоенному числу дней в 10 лунных месяцах{473}. На верхнепалеолитической стоянки Мальта в долине р. Ангары в Сибири, где люди жили в ледниковую эпоху 24 тысячи лет назад, археологи обнаружили подвеску, которая при внимательном изучении оказалась сложнейшим календарем, определявшим в том числе и период беременности женщины в 283 дня, или 10 лунных месяцев. Более того, этот календарный период был нанесен именно на той части украшения, которая наглядно изображала беременную женщину{474}. Подобное обстоятельство устраняет возможные сомнения и подтверждает то, что уже в ледниковую эпоху племена охотников во всей Евразии крайне внимательно относились к появлению на свет нового поколения и старательно выделяли период женской беременности. Таким образом, немецкая находка, великолепно объясняющая некоторые черты Ориона в более поздних мифах, позволяет констатировать существование мифа о нем уже во времена охотников на мамонтов. Следует отметить, что немецкая находка косвенным образом подтверждает предложенную Т. Брофи нижнюю датировку изображающих «голову» и «плечи» Ориона трех камней в «календарном круге» Набта-Плайя 16 500 г. до н. э. Если охотники на мамонтов на территории Германии наблюдали данное созвездие 32 тысячи лет назад, то почему то же самое не могли делать обитатели долины Нила 18 500 лет назад?

Интересно отметить, что примерно к той же эпохе относятся археологические свидетельства наблюдения людьми за Плеядами — небесными женами или объектом преследования Ориона. Так, на неолитической стоянке близ берега Балаговского озера были обнаружены камни с чашеобразными углублениями, служившие, по всей видимости, объектом культового поклонения. На одном из них было выбито древними охотниками созвездие Большая Медведица, а на другом — созвездие Плеяды{475}.

Вторым фактом, указывающим на гораздо более раннее время возникновения мифа о небесном охотнике, является распространенность мифа о нем у народов Америки и Австралии, примеры чего были приведены выше. Если распространенность этого мифа у народов Африки и Евразии еще можно при желании объяснить его заимствованием, то подобное объяснение в принципе не подходит для обитателей Нового Света и Австралии, не имевших контактов с остальным миром вплоть до открытия этих континентов европейцами. Однако и у этих народов Орион был известен как охотник и в ряде случаев прародитель, что не исключало других способов восприятия данного созвездия. До недавнего времени вопрос о времени заселения этих континентов решался с помощью только одних археологических данных. Согласно им черепа человека современного типа в Южной Африке датируются эпохой более 100 тысяч лет (Флорисбад и устье р. Клазис), возраст черепа из пещеры Ниах в Борнео — 40 тысяч лет{476}. Сравнительно недавно считалось, что Америка была заселена людьми лишь 12 тысяч лет назад, однако эта датировка была поставлена под сомнение новыми археологическими находками уже к середине XX в. Например, по радиоуглеродному анализу стоянка первобытного человека в пещере Сандия в штате Нью-Мексика датировалась XXX тысячелетием{477}. Поэтому неудивительно, что после находки скребка для очистки шкур на Юконе, возраст которого оценивается в 27 тысяч лет, очагов и костей 22-тысячелетнего возраста из Мексики, все больше специалистов стало склоняться к мнению, что человек появился в Новом Свете уже около 30 тысяч лет назад{478}. Потом, как отмечает М. Галич, «уже в конце 60-х годов у ученых не оставалось сомнений в том, что Американский континент начал заселяться 38–40 тыс. лет назад»{479}. В пользу этой более ранней даты говорили не только археологические открытия каменных орудий из Техаса, Невады и Калифорнии, возраст которых был определен в 40 тысяч лет{480}, но также и наблюдения лингвистов над чрезвычайным разнообразием языков американских индейцев, которое не могло сформироваться за короткий срок. Появлялись и еще более неожиданные свидетельства. Так, например, в штате Аризона имеется большая котловина от падения метеорита, произошедшего 25 тысяч лет назад. А в мифах местных индейцев рассказывается, что в этом месте некогда спустился бог в облике огня{481}. Поскольку падение метеорита можно было наблюдать только один день, получается, что в этом месте уже тогда жили люди, обладавшие достаточно развитым языком, чтобы запечатлеть это грозное событие и передать память о нем последующим поколениям. Выше уже отмечалось то большое значение, которое древние египтяне придавали гелиакальному восходу звезд, т. е. происходящему одновременно с утренним восходом солнца. Интересно отметить, что похожие представления существовали и у некоторых американских индейцев. Мифы гватемальских индейцев так описывают начало странствия их далеких предков по пути на их современную родину: «Каждое из племен продолжало бодрствовать, чтобы увидеть звезду, которая есть вестник солнца. Этот знак зари они несли в своих сердцах, когда они шли с востока, и с той же самой надеждой они покидали место, которое было на большом отсюда расстоянии. Так об этом говорится теперь…»{482} К сожалению, гватемальские мифы не уточняют, какую именно звезду несли их далекие предки в своих сердцах во время своих странствий, но сам этот факт достаточно красноречиво показывает то большое значение, которое придавалось звездам уже в ту далекую эпоху. Что касается Австралии, то этот континент был заселен людьми по крайней мере уже 40 тысяч лет назад{483}. Гавайские острова были открыты полинезийскими мореплавателями гораздо позже, однако их предания сообщают нам одну весьма интересную подробность: эти острова были открыты мореходами благодаря тому, что они держали курс на Пояс Ориона, который на своем языке они называли Меремере{484}. Если для земледельческих и охотничьих племен это созвездие указывало на смену времен года, то для мореплавателей, каковыми были полинезийцы, оно стало важным ориентиром в их дальних плаваниях.

Однако успехи генетики в последнее время дают нам еще одну возможность определить время возникновения мифа о небесном охотнике. Поскольку Υ-хромосома передается только по отцовской линии, можно проследить ее истоки, а также время возникновения ее мутаций у различных народов Земли. Если гипотеза генетиков о происхождении всех ныне живущих людей от одного предка, так называемого Υ-хромосомного Адама, верна, то это можно использовать для датировки рассматриваемого мифа. По мнению одних специалистов, этот «научный» Адам жил примерно 60 тысяч лет назад, другие называют цифру в 100–120 тысяч лет. Кроме Υ-хромосомного Адама ученые вычислили еще митохондриальную Еву, которая жила еще на 60–80 тысяч лет раньше. Столь существенная разница в возрасте объясняется тем, что митохондриальная ДНК, по которой определяли гипотетическую праматерь человечества, гораздо изменчивее по сравнению с мужской Υ-хромосомой и потому позволяет ученым дальше заглянуть в прошлое. Сторонники данной научной гипотезы считают, что первые люди жили в Африке. Понятно, что без дополнительных данных мы не можем утверждать о существовании мифа о небесном охотнике во времена «научных» Адама и Евы. Однако его распространенность на всех континентах нашей планеты, за исключением Антарктиды, позволяет нам со значительной степенью уверенности предположить, что он уже существовал ко времени начала первичного разделения человечества. Генетики считают, что первая вышедшая из Африки миграционная волна устремилась в Австралию: «Первые ветви неафриканского происхождения появляются на нашем дереве приблизительно 60–70 тыс. лет назад. Примерно тогда представители африканских племен вышли за пределы континента. Началась великая колонизация мира человечеством. Данные по изменчивости Υ-хромосомы говорят, что первый маршрут древних людей, покинувших Африку, пролегал вдоль побережья Южной Азии. Эта миграционная волна докатилась до Юго-Восточной Азии и, пройдя Индию и обогнув северное побережье Индийского океана, свернула в Австралию. Она оставила на своем пути характерные гаплогруппы, позволяющие судить об этом маршруте. Действительно, основное разнообразие гаплогрупп С, D, М и О наиболее типично для населения Юго-Восточной Азии и Австралии, редко встречаются в других регионах Земли и отличаются от гаплогрупп, распространенных в остальной части Евразии. Гаплогруппа D, вероятно, возникла одной из первых после выхода человечества из Африки»{485}. Как видим, выводы генетиков и археологов более или менее совпадают. До открытия европейцами Австралии ее жители, в отличие от американских индейцев, практически не имели никаких, даже эпизодических, контактов с обитателями других континентов. Поскольку миф о созвездии Орион у них был зафиксирован в нескольких вариантах, этот факт свидетельствует, что данный миф уже существовал к началу миграции предков австралийцев из Африки 60–70 тысяч лет назад. В пользу этой более ранней даты говорит и то соображение, что предки индоевропейцев контактировали с предками будущих австралийцев и американских индейцев явно не в Юго-Восточной Азии и не на Камчатке. Если гипотеза о Черном континенте как о месте формирования всего человечества верна, то, скорее всего, последний контакт между ними происходил на территории Африки непосредственно перед началом миграции будущих австралийцев с территории этого континента. Следует отметить, что вопросы о происхождении человечества, равно как и вопрос о времени и месте происхождения человека современного вида, еще далеки от полного и окончательного разрешения. Как археологические, так и генетические данные подчас интерпретируются и датируются различными учеными по-разному. Наряду с гипотезой о происхождении человечества из Африки существуют и другие гипотезы, также имеющие своих сторонников в научном мире. В будущем в археологии и генетике, скорее всего, будут совершены новые открытия, уточняющие или, что не исключено, существенно меняющие наши сегодняшние представления. Однако, оценивая состояние данных на текущий момент, отечественный исследователь А. А. Зубов констатировал: «Все больше данных свидетельствуют, что следы первого человека современного типа, как и следы «самого первого» человека, опять-таки ведут в Африку. Древность найденного в Танзании черепа Летоли-18 оказалась равна 120 тысячам лет при достаточно современном комплексе черт, свыше 100 тысяч лет насчитывают африканские стоянки Homo sapiens Мумба (Танзания до 130 тыс. лет), Элийе-Спрингс (Кения), Бордер-Кэйв (Южная Африка), южноафриканские черепа из раскопок Р. Клейна»{486}. Что же касается рассматриваемого нами мифа, то он, свидетельствуя о происхождении как минимум значительной части современного человечества из единого центра, не содержит никаких данных о месте нахождения этой прародины человечества.

Помимо этого есть и еще один довод в пользу весьма раннего формирования мифа о небесном охотнике у первобытного человечества. Задавшись вопросом, какие созвездия древний человек мог выделить первыми в результате наблюдения за звездным небом, историк астрономии П. В. Щеглов приводит по этому поводу такие соображения: «Остается найти участок неба в зодиакальном поясе, через звезды которого можно было бы без особого напряжения фантазии провести очертания чего-нибудь знакомого, часто встречающегося в повседневной жизни. У меня не вызывает сомнения, что для жителей Северного полушария Земли этим местом является участок неба, где мы видим теперь созвездия Орион, Телец и Большой и Малый Псы. Конфигурация звезд, впоследствии ставшая созвездием Орион, позволяет без всякого труда представить себе стоящего человека, замахнувшегося камнем или дубиной на что-то, угрожающее ему с правой стороны. Угроза эта вполне реальна: на охотника, наклонив рога и задрав хвост, мчится бык — голова его находится в Гиадах, а хвост — в Плеядах. Но наш охотник не одинок: за ним следуют две его верные собаки»{487}. Если эти соображения верны (а ничего нелогичного в них нет), то именно Орион был самым первым созвездием, выделенным нашими далекими предками на звездном небе. О верности предположения П. В. Щеглова косвенно свидетельствует и то, что римский астролог I в. н. э. М. Манилий почтительно именует Орион «величайшей частью великого неба» и именно с него начинает перечисление созвездий в пятой книге своего сочинения{488}. Обращаясь к эпохе Троянской войны, бывшей для римлян своего рода началом истории как таковой, он сообщает, что даже в ту отдаленную эпоху именно по нему люди определяли время: «Уже тогда, когда греки разрушали Трою, Медведицы и Орион двигались друг против друга — они, довольные своими малыми кругами, наверху, он — тем, что встает против них и обходит весь мир. Уже тогда темной ночью время определяли по знакомым звездам, по виду неба узнавали часы»{489}. Следует отметить, что и некоторые другие исследователи истории астрономии указывают на весьма раннее выделение человеком созвездий. Указывая на то, что современная конфигурация звезд Большой Медведицы напоминает ковш, а отнюдь не медведя, и, основываясь на том, что, согласно астрономическим расчетам, похожий на очертания этого животного вид данное созвездие имело лишь в глубокой древности, Ю. А. Карпенко отмечает: «Есть веские основания считать, что имя Медведица существует, по крайней мере, 100 тыс. лет»{490}. Однако если это так, то и созвездие Орион должно было быть выделено древними людьми, согласно приведенным П. В. Щегловым доводам, еще раньше.

Единственное, что следует уточнить в этом рассуждении П. В. Щеглова, так это то, что, скорее всего, образ двух собак возник не совсем одновременно с образом небесного охотника. Об этом говорят как приводившиеся выше археологические данные (хоть нельзя исключать возможности того, что рано или поздно будут обнаружены свидетельства более раннего одомашнивания собаки), так и то, что австралийские мифы не упоминают о собаках небесного охотника. Однако распространенность их совместного упоминания в Старом Светс начиная с сопровождающего Осириса Анубиса и до двух собак монгольского охотника Когульдей-мергене, не говоря уже о богатом индоевропейском материале на эту тему, говорит о том, что и образ двух собак появился в первобытной мифологии достаточно рано, до начала массового расселения человечества из Африки.

Исходя из имеющихся на сегодняшний момент в распоряжении науки данных, мы не можем с абсолютной точностью определить, когда именно у человечества возник миф об Орионе как о небесном охотнике-прародителе. Единственное, что мы можем заключить из этих данных, — время, позднее которого он возникнуть не мог. И время это относится к эпохе первого разделения человечества и начала его расселения предположительно из Африки, т. с. примерно 60–70 тысяч лет назад. В совокупности все эти данные позволяют утверждать, что миф о небесном охотнике является в буквальном смысле общечеловеческим мифом, возникшим на самой заре человеческой истории. Наряду с мировым древом образ небесного охотника относится к числу тех немногих мифологических сюжетов, в отношении которых мы можем постулировать их общечеловеческое происхождение.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Начав в первой главе с локального белорусского предания о князе Бое и двух его любимых собаках, мы последовательно проследили истоки этого мифа на славянском, индоевропейском и, наконец, на общечеловеческом уровне. При внимательном анализе оказалось, что предание это уходит своими корнями в глубь тысячелетий и повествует о небесном прародителе человечества, миф о котором возник на самой заре человеческой истории, в эпоху первотворения, как об этом прямо говорит второй вариант белорусского предания. Переходя от одного уровня к другому, мы каждый раз обогащали и расширяли свое представление об этом мифологическом персонаже, открывая в нем новые интересные грани, притом что образ его в целом характеризуется наличием целого ряда устойчивых черт. Наше исследование вело нас через страны и народы, целые континенты и тысячелетия, пока не привело, в качестве исходной точки, к эпохе начала расселения человека современного вида по нашей планете, что произошло, согласно современным научным представлениям, примерно 60–70 тысяч лет назад. Поскольку в последующие эпохи созвездие Орион представлялось различным народам самым разнообразным образом, восприятие его в качестве охотника, зафиксированное на всех без исключения обитаемых людьми континентах, с необходимостью предполагает единый источник подобного образа. Представление об Орионе как о небесном охотнике у аборигенов Америки и Австралии, имевших крайне редкие контакты с остальным миром до эпохи Великих географических открытий либо не имевших их вовсе, предполагает наличие соответствующего мифа о нем в ту эпоху, когда далекие предки этих народов еще не переселились на соответствующие континенты.

Этот логический вывод подкрепляется целым рядом независимых друг от друга фактов. Во-первых, это археологическая находка с территории современной Германии, показывающая, что Орион в антропоморфном виде, связанный причем с периодом человеческой беременности, был известен охотникам на мамонтов уже 32 тысячи лет назад. Независимо от них именно это созвездие наблюдали и предки будущих египтян в до династическую эпоху. На основании «календарного круга» в Набта-Плайя мы уверенно можем говорить о таких наблюдениях как минимум в V тысячелетии до н. э., однако в четвертой главе было приведено достаточное количество данных, позволяющих предположить, что наблюдения за созвездием Орион начались в долине Нила за многие тысячелетия до этого срока. Во-вторых, в целом ряде вариантов мифа о небесном охотнике, сохранившемся у белорусов, индейцев вичита и оджибва, а также, с учетом показанной выше связи Урана с Орионом, отчасти и в греческой мифологии, имеется недвусмысленное отнесение мифа об этом персонаже ко времени первотворения. В-третьих, это сохранившийся у еще большего количества народов мотив о гибели Ориона от руки или по вине женщины. Мы видим это в греческих и шумерских мифах, русской и украинской сказках, кельтских преданиях, соответствующие сюжеты есть у полинезийцев, чукчей и тангутов. Как уже отмечалось выше, все это указывает на следы матриархальной революции, когда образ Прародителя — Небесного Охотника был вытеснен образом Великой Богини-Матери. Однако археологические данные свидетельствуют о том, что образ Богини-Матери является чрезвычайно древним и относится еще к каменному веку. С учетом того, что мы видим явные следы вытеснения образа небесного охотника женским персонажем, логично предположить, что данный мужской образ возник у людей в более раннюю эпоху. Хоть в ходе матриархальной революции небесный охотник был оттеснен в общественном сознании на второй план, он не исчез и, по окончании господства матриархальных представлений в мифологической сфере, у некоторых народов вновь выдвинулся вперед. Однако в целом ряде случаев мы видим чуждость персонажа, олицетворяющего это созвездие, новому поколению богов. В Греции Орион так и не входит в число олимпийцев, в Индии Рудра силой добивается признания своего главенства у новых богов, сохраняя от них известную отчужденность, в Иране Митра поначалу остается вне зороастрийской религии, у восточных славян Бой не входит в пантеон Владимира, конфликт старшего и младшего поколений богов мы видим и в кельтской мифологии. Подобная изолированность Ориона в сформировавшихся в уже историческую эпоху новых пантеонах богов у различных народов также указывает на древность этого образа.

Понятно, что по прошествии десятков тысячелетий образ Ориона исчез у части народов, населяющих нашу планету, в то время как у тех народов, которые сохранили память о нем, его положение было весьма различно. У одних народов он отошел на второй, а то и на третий план, будучи оттеснен более молодыми мифологическими персонажами, однако у других он, наоборот, вновь вышел на первое место. Соответственно, от народа к народу варьируется и степень сохранности этого образа. Несмотря на это, предпринятое исследование позволяет определить основные черты грандиозной фигуры мифического первопредка и понять, в каком виде он представлялся древним народам еще до того, как они разделились и покинули свою прародину. Как мы имели возможность убедиться, на всех обитаемых человеком континентах созвездие Орион воспринималось в образе небесного охотника. У индоевропейских народов армянские, греческие и индийские мифы прямо говорят об этом, следы астральных представлений применительно к образу охотника мы находим у славян и скандинавов. Охотника именно в этом созвездии видели многочисленные племена на бескрайних просторах Африки, Азии, Америки и Австралии. Естественно, что охотника, как главную фигуру своего общества, увидело в этом созвездии именно первобытное сознание. С изменением господствовавшего социально-экономического уклада и перехода его на более высокие уровни развития, Орион мог представляться человеческому воображению уже не только охотником, но также пастухом и земледельцем, при этом вновь символизируя ключевую фигуру новой формации. Кроме того, миф о небесном охотнике-прародителе, принесенный со своей далекой прародины, сохранившие его народы приспосабливали к своим новым географическим условиям.

Когда же была одомашнена собака, это животное также обрело свою проекцию на звездном небе, многочисленные примеры чего мы видим пс только у индоевропейцев, но и у различных пародов Евразии и Африки. Однако у австралийцев подобные примеры практически отсутствуют, а американские индейцы хоть и видят на звездном небе образ собаки, тесно связанный у них с представлениями о посмертной судьбе человеческой души, но, как правило, сюжетно не связывают его с Орионом. Определенно исключение составляет мифология оджибва, где властелином загробного мира является волк — брат Ориона-Нанабуша. Данное обстоятельство свидетельствует, по всей видимости, о том, что хоть введение образа собаки в миф о небесном охотнике и произошло достаточно рано, однако уже после того, как предки будущих австралийцев и американцев покинули свою прародину.

Более чем показательно, что древние люди увидели источник и первопричину своего бытия именно в звездной вышине. Мы не знаем и, скорее всего, никогда не узнаем в точности, что именно подвигло наших далеких первобытных предков искать своего прародителя в загадочных образах звездного неба и почему именно с этими ночными светилами они почувствовали какую-то таинственную внутреннюю связь. Возможно, их чувства в какой-то степени отражает стихотворение А. А. Фета, так передавшего свои ощущения от созерцания величия и красоты небосвода:

Я долго стоял неподвижно,

В далекие звезды вглядясь, —

Меж теми звездами и мною

Какая-то связь родилась.

Я думал… не помню, что думал.

Я слушал таинственный хор,

И звезды тихонько дрожали,

И звезды люблю я с тех пор.

Не исключено, что в этом стихотворении русского поэта мы слышим архетипический отголосок далекого первобытного чувства безмолвного восхищения и необъяснимой внутренней связи между человеческой душой и далекими звездами ночного неба. Еще более важным было то, что это восхищение и чувство внутренней сопричастности со светилами на ночном небосклоне не ограничилось одним или двумя индивидуумами, а стало общим духовным достоянием всего племени, представлявшего собой тогда зародыш всего современного человечества. И из великого множества звезд первобытные люди выделили именно созвездие Орион, в котором они увидели небесного охотника и своего прародителя, которому со временем они стали поклоняться. Создание мифа о небесном охотнике-прародителе стало, таким образом, переломным моментом, когда впервые в человеческом сознании Небо и Земля, а точнее — человек на Земле, оказались связаны.

Для древнего сознания Орион стал ключевым созвездием звездного неба. На явную выделенность именно этого созвездия из многих десятков других недвусмысленно указывают археологические находки из Германии и Египта. На его особую роль в круговороте звезд, возможно, намекает и его древнерусское название кружилие. Поскольку периодичное появление и исчезновение Ориона на небосводе указывало на смену сезонов, его стали использовать для определения времени еще первобытные охотники. Помимо пластины из бивня мамонта в пользу этого говорят этнографические записи, сделанные у индейцев Амазонки и африканских племен. Эта его роль еще более усилилась с переходом к земледелию, и мы видим привязку к нему сельскохозяйственных работ уже в Древнем Междуречье, а у кхмеров оно носило показательное название «время плуга». В Древней Греции пристальный интерес земледельца к этому созвездию отображен в поэме Гесиода «Труды и дни», а этимологически с Орионом могут быть связаны Оры, олицетворяющие времена года в мифологии этой страны. Наконец, в Армении возникает представление об «эпохе Хайка», а в Египте с этим созвездием объединяется понятие прецессии, причем ряд данных говорит о том, что это явление небесной механики связывалось с Орионом также в славянской и тибетской традициях, а также в религии сабиев.

Еще одной общечеловеческой чертой является то, что для многих народов Орион выступает олицетворением силы, одного из главных качеств охотника. Уже в Древнем Египте Осирис прославлялся как «великий силой» и «могучий дланью», причем тексты подчеркивали, что «его сила огромна и не знает границ», а самого его возводили к корню усер — «сильный». Греческая мифология говорит об «ужасной мощи» Ориона, которого награждает эпитетом «неосилимый», армянские писатели описывают Хайка как «могучего силой», князь Бой именуется преданием как «слывший во всей Белоруссии сильнейшим богатырем», индийский Рудра в одиночку побеждает всех остальных ведийских богов, Митра в манихействе и Нанабуш в мифологии американских индейцев точно так же побеждают демонов.

Следующей бросающейся в глаза чертой, присутствующей в описании небесного охотника у многих народов, является его половая сила, если не сказать гиперсексуальность. Фаллос у Ориона и связь этого созвездия с беременностью мы уже видим на пластине охотников на мамонтов, египетские тексты именуют Ориона похитителем женщин, а памятники искусства зачастую изображают его с эрегированным фаллосом. В качестве мужского органа мог восприниматься также и Пояс Ориона, как считает Р. Бьювел: «Фаллос был представлен звездами Пояса Ориона, и, по всей видимости, именно они отражали сексуальную потенцию и оплодотворяющую способность звездного Осириса»{491}. Подобное же представление о Поясе Ориона присутствует и у финно-угров. Фаллос в виде лингама становится символом Шивы, многочисленные любовные похождения Ориона и Одина описываются в мифах, белорусские предания сообщают о многоженстве Боя. Обратившись к описанию внешнего вида этого созвездия в античной традиции, мы видим, что Орион более чем вооружен: помимо дубины в руке он традиционно изображался еще и с мечом на поясе. Понятно, что подобное описание было обусловлено расположением звезд в данном созвездии, однако следует иметь в виду, что меч у Ориона мог появиться лишь после начала обработки человечеством металлов, т. е. не ранее медного или, что более вероятно, бронзового века. До этого же группа звезд, образующих сейчас ножны, воспринималась людьми, как мы видим из африканских мифов темне и туарегов, равно как чукчей в Азии, как огромный фаллос. Без сомнения, это обстоятельство послужило одним из источников представления о гиперсексуальности Ориона в различных мифологических традициях, сохранившегося, в том числе и у тех народов, которые шагнули в металлический век и у которых общественное сознание заменило у небесного охотника фаллос на меч. Следы подобной общественной цензуры видны и в славянской традиции, где дубина и плуг — два предмета, с которыми ассоциировалось созвездие Орион — точно так же соотносятся с фаллосом. На обусловленную расположением звезд иконографию Ориона наложился еще и описанный выше календарь беременности каменного века, найденный на территории Германии, и все это, вместе взятое, несомненно, послужило источником представлений о небесном охотнике как о прародителе племени. В силу этого становится понятно, почему в различных, внешне никак не связанных мифах персонаж, олицетворяющий это созвездие, оказывается прародителем большого потомства, а в ряде случаев и целого народа. Однако плодородие и сексуальная сила неразрывно были связаны в глазах древних с понятием жизни, и в силу этого становится понятно, почему в целом ряде традиций, таких как египетская, греческая, польская или индийская, соответствующий персонаж становится олицетворением Жизни как таковой. Как у индоевропейских, так и у неиндоевропейских народов неоднократно встречается сюжет о том, что женами или объектом сексуальных домогательств Ориона являются Плеяды.

Следует отметить, что миф о небесном охотнике был отражением первобытного сознания с присущими этому сознанию чертами, к числу которых относится и необузданность. В силу этого две рассмотренные выше положительные черты Ориона в ряде мифов переходят в свою противоположность. В ряде греческих и центральноазиатских мифов охотник стремится истребить всех животных, что явно выходит далеко за пределы обеспечения себя или даже своего племени пищей и вызывает гнев богов. Бьющая через край гиперсексуальность, с другой стороны, легко оборачивается сексуальным насилием и преследованием, что также находит свое отражение и в индоевропейских, и в неиндоевропейских мифах.

Как образ охотника, так и его сексуальная мощь получают дальнейшее логическое продолжение, на сей раз в позитивном аспекте. Выше уже отмечалось, что начиная с эпохи мустье ритуал подготовки к охоте оказывался связан с магией. Соответственно, ярко выраженные магические способности мы видим у индийского Шивы, скандинавского Одина, кельтского Дагды, Нанабуш посвящает индейцев оджибва в тайны магии, учреждая для этого целое шаманское общество, в мифах других индейцев на небе у Ориона-Руки люди узнают ритуальные песни, будущий правитель Шамбалы Рудрачакрин станет верховным наставником мистического учения Калачакры, в шумерской мифологии Думузи предсказывает судьбу и обеспечивает правдивость гадания, бурятский небесный охотник превращает в шаманов тех, в кого попадает молнией, а его австралийский собрат отмечает сакральные пункты на земле. Тесно связано с магией ремесло охотника и в славянской традиции. Даже в тех случаях, когда явная связь с волшебством у соответствующих персонажей отсутствует, в их облике иной раз все равно проскальзывают черты, указывающие на связь с миром сакрального: белорусский князь Бой учреждает погребальный культ по своим любимым собакам, убийство иранским Митрой быка оказывается мифологическим прецедентом для соответствующего жертвоприношения, потомки Хайка становятся жрецами у армян.

Весьма возможно, что по развитию сюжета данного мифа и географической локализации его различных вариантов мы можем обнаружить и следы деления человечества на предков соответственно индоевропейцев и неиндоевропейцев. В Африке, Азии и Америке у различных народов неоднократно встречалось представление, когда одна или несколько звезд созвездия Орион воспринималась как дичь, на которую охотится небесный охотник. К числу этих народов, как следует из каталога Ю. Е. Березкина, относятся готтентоты, бушмены, тсвана, каранга, тибетцы, приверженцы индуизма, калмыки, тувинцы, телеуты, алтайцы, телен-гиты, хакасы, тофалары, балаганские буряты, буряты, монголы, сарси, гровантр, вичита, кауилья, купеньо, луизеньо, павиоцо, чемеуэви, южные юте (вероятно), явапай, мохаве, марикопа, кокопа (вероятно), диегеньо (типаи, камиа), килива, сери, западные апачи, мескалеро, липан. Древнейший случай письменной фиксации этого сюжета мы видим в шумерской мифологии, где говорится о превращении Думузи, за которым охотятся демоны смерти, в газель. Хоть там и не упоминается астральная проекция данной метаморфозы, однако на всех только что перечисленных континентах отождествление дичи с частью созвездия Орион неоднократно фиксировалось этнографами. У индоевропейцев подобное развитие сюжета однозначно фиксируется только в Индии, где созвездие Орион оказалось разделенным на два созвездия: Мригаширша, буквально «голова антилопы», и преследующее ее созвездие Ардра, в котором индусы видели дикого охотника. В свете всего вышеизложенного мы вправе предположить влияние в этом вопросе туземных представлений на мифологию индоариев. Еще один возможный пример мы видим в Греции, где «Великий Ловчий» Дионис, спасаясь от титанов, хотевших его растерзать, принимал облик различных животных. Однако источники напрямую не связывают Диониса с созвездием Орион, хоть это и весьма вероятно на основании многих общих черт, и, кроме того, и в данном случае также вероятно неиндоевропейское влияние. За исключением этих двух примеров индоевропейская мифология не знает сюжета о превращении Ориона в животное.

С этим наблюдением следует сопоставить тот факт, что индоевропейцам оказывается характерно представление об Орионе как о своем первопредке. Напрямую об этом говорит армянская, белорусская и индийская мифологии (у последней в тех вариантах мифов, в которых фигурирует «господин потомства» Праджапати), заметны следы этого представления в греческой и кельтской мифологиях, а у иранцев и скандинавов этногенез заменяется социогенезом. Один оказывается родоначальником трех сословий общества (притом, что к нему напрямую возводили свой род конунги), а Митра символизирует всю общину. Хоть у некоторых неиндоевропейских народов мы также видим отголоски представлений об Орионе как о первопредке, в целом они достаточно слабы и немногочисленны. В Египте Осириса как именовали «отцом и матерью человечества», а в историческую эпоху мы видим, как фараоны монополизировали миф о происхождении от этого бога, когда каждый всходящий на престол правитель рассматривался как сын Осириса Гор, а после своей смерти отождествлялся с самим Осирисом. Хоть эти данные и говорят о существовании некогда мифа о происхождении всего египетского народа от данного бога, однако в историческую эпоху он был оттеснен другими представлениями, и от него остались лишь отголоски. Такие же отголоски мы видим в Африке у догонов, ассоциировавших одну из четырех лестниц амбара с Орионом и частью своих первопредков, и сон-ге, видевших в Поясе Ориона собаку, охотника и дичь, считая последнюю первопредком людей и всех млекопитающих. Опять-таки отголоски данного сюжета мы видим у венгров, на Тибете, у одного японского клана и у племени американских индейцев в Андах. Последний пример показывает, что соответствующий миф уже существовал к началу заселения Америки предками будущих индейцев. О древности представлений об Орионе как прародителе свидетельствует как нанесенный на оборотной стороне его изображения на пластине из бивня мамонта календарь беременности, так и широко распространенное представление о гиперсексуальности олицетворяющего данное созвездие персонажа. Логическое развитие идеи гиперсексуальности Ориона, многократно подчеркнутое как в связанных с ним мифах, так и в описании его внешнего облика, вело к тому, что люди стали видеть в нем своего небесного предка. Все эти факты говорят о том, что некогда сюжет о происхождении людей от Ориона существовал и был распространен почти на всех континентах, однако к моменту фиксации мифов аборигенов этнографами успел уже основательно забыться. Таким образом, мы видим, что почти у всех неиндоевропейских народов образ великого первопредка со временем стерся из памяти, потихоньку вытесняемый образами более поздних родоначальников отдельных племен, и почти полностью исчез с победой христианства с его ветхозаветным мифом об Адаме и Еве.

Хоть степень сохранности мифа об Орионе как о своем небесном прародителе и у отдельных индоевропейских народов оказывается различной, в целом это свидетельствует о гораздо лучшей родовой памяти данной языковой семьи по сравнению со всем остальным человечеством. В то время как предки индоевропейцев в основе своей сохранили представление о небесном охотнике как своем первопредке, у остальной части человечества получает преимущественное развитие сюжет, согласно которому в данном созвездии начинают одновременно видеть и охотника, и его дичь. Сейчас трудно однозначно определить причину подобной дифференциации, однако факт остается фактом: с учетом отмеченных выше исключений водораздел между обоими сюжетами, связанными с созвездием Орион, достаточно четко отделяет индоевропейскую и неиндоевропейскую части человечества.

Установление времени возникновения этого мифологического образа открывает нам чрезвычайно важные страницы духовной истории славян. Благодаря предпринятому исследованию белорусского предания об охотнике — прародителе своего народа, имеющего параллели не только в славянской и индоевропейской, но даже и в общечеловеческой миофологии, мы, наконец, знаем о том, о чем умолчал Нестор и все следовавшие ему христианские летописцы. Проведенное исследование позволило нам восстановить представления наших далеких предков о своем собственном происхождении начиная с незапамятных времен каменного века, как минимум 60–70 тысяч лет назад. Следует отметить, что это минимальная оценка, основывающаяся на современных данных о начале расселения человечества со своей прародины. Для сравнения отметим, что письменная история человечества насчитывает всего лишь пять тысячелетий, а библейская хронология, принятая после крещения Руси, вела отсчет от сотворения мира, которое, по принятому большинством древнерусских книжников так называемому мартовскому стилю, произошло в 5508 г. до н. э. по современному летоисчислению. Соответственно, и Адам, первый человек в библейской традиции, был сотворен Богом около 7500 лет тому назад. Народная память белорусов бережно сохранила миф о своем происхождении, который оказался примерно в десять раз древнее навязанного ей библейского мифа. Как видно из материала общечеловеческой мифологии, представление об Орионе как о первопредке было утрачено многими народами достаточно рано. Уже на материале греческой мифологии мы видим, что хоть память об Орионе и сохранилась, по он практически полностью утрачивает черты прародителя и владыки загробного мира. Еще большему забвению подвергся образ этого персонажа в иранской и германской мифологии. У кельтов и скандинавов память о прародителе сохранилась, но у них он почти полностью утрачивает свои астральные черты. По прошествии десятков тысячелетий к началу письменной истории многие народы постепенно забыли образ своего первопредка, у многих он смешался с образами новых, более молодых богов и героев, но, как мы видели на протяжении этой книги, были и те народы, которые в большей или меньшей степени сохранили память о своем небесном происхождении и донесли ее почти до наших дней. Спустя многие тысячелетия он сохранялся в людской памяти под разными именами, но, несмотря на это, в его описании в различных местах земли неизменно проступали общие черты. Таким образом, уже к концу каменного века о своем происхождении от Ориона помнили предки далеко не всех будущих пародов, в том числе и индоевропейских, можно сказать даже меньшая их часть.

Сохранившиеся у белорусов предания о прародителе своего народа князе Бое, равно как и генетически родственные ему представления восточных и западных славян, восходят к каменному веку, а то и к возникновению Homo sapiens, человека современного вида. Они красноречиво свидетельствует о непрерывности родовой памяти далеких предков славян на протяжении последних 60–70 тысячелетий. Тот факт, что предание о Великом охотнике передавалось из уст в уста многими десятками тысяч поколений и дошло у белорусов практически до наших дней однозначно свидетельствует о том, что люди на протяжении всего этого периода воспринимали его в качестве предка, в противном случае это предание просто не сохранилось бы. Однако эта непрерывность родовой памяти автоматически предполагает и непрерывность существования в этот период и ее носителей — далеких предков славян. Таким образом, вряд ли правильно рассматривать возникновение праславян как результат механического смешения носителей двух или более археологических культур в сравнительно позднюю историческую эпоху, как это делают некоторые археологи. Несмотря на все смешения, контакты и культурное влияние, которые несомненно имели место, наличие родовой памяти красноречиво говорит о существовании восходящего к каменному веку ядра, образовавшего впоследствие славянское племя.

Поскольку в историческую эпоху у многих народов, в том числе и у славян, бытовало представление о небе как об отце, миф о небесном охотнике ставит перед нами и такой вопрос: что исторически было раньше — представление о небе как об отце или представление о конкретном небесном созвездии как о прародителе? Небо вообще, лишенное каких-либо антропоморфных черт, это уже достаточно большая степень абстракции, притом что первобытное сознание было конкретно и оно гораздо скорее могло представить в качестве своего первопредка созвездие, напоминающее своими очертаниями человеческую фигуру, чем бескрайнюю ширь неба. На примере Китая мы видим переход от частного к общему: гексаграмма  из изображения Пояса Ориона становится символом неба вообще. Как уже отмечалось выше, в данном случае вполне возможно индоевропейское влияние, благодаря которому древние китайцы вычленили на небосводе эту деталь созвездия Орион и лишь затем перенесли этот символ на все небо. В пользу этого свидетельствуют и три линии в верхней, «небесной» части оленных камней, равно как и этимологическая связь Урана и Ориона в греческой мифологии. Однако на примере Набта-Плайя мы видели, что и в до династическом Египте из всего множества созвездий выделялось именно это, древние шумеры именовали олицетворявшего его Таммуза «великим знаменем небес», а американские индейцы могли воспринимать его как руку, закрывающую вход на небо. Данное наблюдение в очередной раз показывает исключительную древность возникновения мифа о небесном охотнике-прародителе.

Однако, какой бы исключительно важной ни была фигура первопредка для первобытного сознания, образ Ориона ею не ограничился. Не требовалось особо много внимания, чтобы заметить, что это созвездие из года в год сначала появляется на небосводе, а затем исчезает с него. Все это естественным образом осмыслялось как рождение, смерть и последующее возрождение олицетворяющего данное созвездие мифологического персонажа. Когда благодаря своей интуиции первобытные люди осознали это великое космическое явление применительно к себе, тогда они, соединив земное и небесное, впервые в истории поставили вопрос о великой тайне жизни и смерти. Хоть это произошло, по всей видимости, не в момент создания мифа, а несколько позднее, однако вся логика внутреннего развития этого образа неуклонно вела человеческое сознание к постановке этого наиболее животрепещущего для него вопроса. Хоть далеко не во всех записанных этнографами мифах Орион выступает как носитель бессмертия, далеко не случайно, что в двух древнейших дошедших до нас памятниках мифологии Древнего мира, египетской и шумерской, он оказывается умирающим и воскресающим богом. Становится понятно, почему польский Живе является олицетворением жизни, Митра в манихействе носит название Живого Духа, Шива и Праджапати в индуизме владеют секретом просветления человеческой души и избавления ее от последующих перерождений. Отметив связь между данным созвездием и порождающим началом, первобытное сознание связало движение звезд на небе с переселением человеческих душ, установив на мифопоэтическом уровне связь между земными и небесными явлениями. На примере Древнего Египта мы видим, что впоследствии человеческая мысль соотнесла с движением ночных светил не только возникновение человеческой жизни, но и последующую судьбу души после смерти тела, сформировав целый комплекс представлений о кругообороте человеческой души между небом и землей. В свою очередь, это привело пытливый человеческий ум к великой загадке жизни и смерти. Наиболее ярко это проявилось опять-таки в египетской религии, центральным персонажем которой стал Осирис-Орион, проложивший другим дорогу к бессмертию. Понятно, что египетское учение о переселении душ, тесно связанное со звездами, ведущая роль в котором принадлежит опять-таки Саху-Ориону, оказывается уникальным явлением, однако более чем показательно, что именно этот персонаж становится центральной фигурой данного религиозного учения. То, что это не было случайностью, доказывают схожие персонажи, олицетворяющие собой данное созвездие, которые встречаются нам в таких несвязанных между собой в историческую эпоху культурах, как месопотамская и русская, будучи известны соответственно как Думузи и Ваня из сказки про волшебную мельницу. Все эти примеры показывают, что именно Орион был изначальным архетипом умирающего и воскресающего бога, известного в религиях многих народов.

Связанный, с одной стороны, с понятием жизни и в перспективе с бессмертием и возрождением, олицетворяющий Ориона персонаж не менее тесно оказывается связан и с загробным царством. Это видно уже на примере египетского Осириса, ставшего после воскресения правителем загробного мира Дуата. В свете этого становится понятным, почему белорусский Бой оказывается учредителем погребального культа, а скандинавский Один — хозяином Вальгаллы (буквально «чертог убитых»), рая для храбрых воинов. У африканского племени сонге небесный охотник Ветер уносит души людей в страну мертвых, а у американских индейцев правителем загробного мира оказывается Волк, брат Нанабуша-Ориона. В связи с последним примером следует отметить, что в мифологии многих народов собака, как и волк, является хтоническим животным, охраняющим царство мертвых и служащим проводником на тот свет для умерших. Соответственно, с появлением образа собаки в мифе о небесном охотнике его связь с загробным миром еще более усилилась. Далеко не случайно, что всех перечисленных в данном абзаце мифологических персонажей обязательно сопровождает одна или две собаки (незначительные варианты, не меняющие сути образа, имеются в египетской и скандинавской мифологии, где в качестве сопровождающего Осириса фигурирует собакоголовый бог Анубис, а Одину сопутствуют два волка).

Вместе с тем даже в тех культурах, где фигура умирающего и воскресающего бога не играла заметной роли, мы видим, что олицетворяющие данное созвездие божества занимали подчас главенствующее положение в соответствующих пантеонах. Таков был скандинавский Один, иранский Митра, индийский Рудра-Шива, польский Живе, Нанабуш североамериканских индейцев. Все это опять ставит вопрос о древности культа Ориона у человечества. Насколько мы сейчас можем судить о древнейших религиозных верованиях человеческого рода, представление о боге как таковом не является изначальным и возникло у человечества в результате более или менее длительного развития. Наука пока не в состоянии дать окончательного ответа о побудительных причинах и времени возникновения образа бога в сознании человечества, и поэтому мы лишь перечислим основные теории, высказанные по этому поводу. Братья Гримм и их последователи по мифологической школе полагали, что в образах богов древние люди олицетворили такие явления природы, как солнце и луну, небо, тучи, гром и т. п. Г. Спенсер считал, что образ бога возник из культа предков, а сам бог являлся как бы обобщенным предком. Д. Фрейзер и близкие к нему исследователи видели в богах своего рода олицетворенные колдовские акты, к признанию существования и мощи которых древний человек пришел, когда разуверился в своей собственной способности магически действовать на мир. Католический кардинал В. Шмидт попытался обосновать теорию «прамонотеизма», в основе которой лежала опять-таки библейская концепция «божественного откровения». Согласно ей вера в Верховное Существо была свойственна всем народам. З. Фрейд с точки зрения своего психоанализа видел в боге отражение подавленного образа отца. Э. Дюркгейм и его последователи трактовали бога как олицетворение непонятных человеку социальных сил, действующих на него. И. М. Дьяконов предположил, что понятие бога появилось тогда, когда человек осознал закономерность и ритмичность явлений природы. Некоторые современные исследователи полагают, что одним из истоков образа бога был дух — учредитель и покровитель возрастных инициаций. Мы видим, что в образе Ориона сочетается большинство ключевых признаков, которые, с точки зрения создателей соответствующих теорий, и привели к созданию образа бога. Это было заметным природным явлением, быть может, не таким заметным, как солнце и луна, но, как свидетельствует календарь из Германии, первобытный человек явно обращал на него внимание. Оно ритмично появлялось и исчезало на небосводе. Как было показано, представление о небесном охотнике как о прародителе зафиксировано на всех континентах, кроме Австралии. Нельзя исключать, что на этот миф наложился и подавленный образ отца. Охота, как отмечалось, с древнейших времен была тесно связана с магией. Что касается Ориона как олицетворения даже не столько социальных, сколько эволюционных сил, то речь об этом пойдет ниже, а пока лишь отметим, что в двух древнейших ближневосточных религиях соответствующие божества были непосредственно связаны с царской властью и высокий социальный статус присущ некоторым их собратьям как в индоевропейском ареале, так и в неиндоевропейском. Имеющийся материал не дает оснований говорить об особой связи Ориона с инициациями, исключение составляет разве что фигура скандинавского Одина, бывшего, по мнению специалистов, покровителем воинских союзов и воинских инициаций. Понятно, что из одновременного присутствия в образе Ориона большинства черт, которые, по мнению авторов различных теорий, и привели к возникновению идеи бога как таковой, не следует делать прямолинейный вывод о том, что рассматриваемый персонаж и был богом у первобытного человечества до начала расселения его со своей прародины.

Дело обстоит сложнее, чем может показаться на первый взгляд. С одной стороны, мифологический образ Ориона объединяет большинство черт, которые различных исследователи считали ключевыми для появления у человечества образа бога, что в сочетании с широчайшей распространенностью мифа о нем делает его почти идеальной кандидатурой на роль первого бога человечества. К этим чертам следует добавить и то, что благодаря мифу о небесном охотнике в сознании первобытного человечества оказались объединены такие подчас противоположные начала, как земное и небесное, мир людей и мир мертвых, жизнь и смерть, охотник и жертва, пространство небес, которое пересекает это созвездие, и время, которое ему для этого требуется. В образе Ориона все эти важные для человека дуальные позиции объединяются, и существующие между ним противоречия исчезают. Это тем более повышало значимость мифа о нем. С другой стороны, у нас нет никаких данных о существовании образа бога ни в самом начале становления человечества современного вида, ни к началу его расселения с его первоначальной прародины. Кроме того, во многих сохранившихся традициях это созвездие фигурирует как небесный охотник, первопредок, культурный герой, но не бог в собственном смысле этого слова. В ряде случаев, безусловно, имело место оттеснение на второй план этого персонажа более поздними богами, однако это объяснение может не подойти для мифологии тех живших в условиях каменного века народов, у которых еще не сформировался достаточно развитый пантеон. К тому же мы видим, что Осирис и Думузи, первые известные нам по письменным источникам божества, отождествляемые с созвездием Орион, уже достаточно отошли от образа небесного охотника, известного нам по мифам многих других народов, сохранив при этом целый ряд ключевых черт, объединяющих их с этим персонажем. Это свидетельствует о заметной эволюции, пройденной этим образом в условиях перехода от охоты к скотоводству, а затем и к земледелию, равно как и сложения классового общества и образовавшегося государства. Все эти соображения приводят нас к выводу, что в момент возникновения мифа о небесном охотнике Орион богом в собственном смысле этого слова еще не был. Судя по всему, идея бога появился у человечества в более позднюю эпоху. Однако мы смело можем утверждать, что образ Ориона сыграл в его возникновении весьма значительную роль. Как было показано в этой книге, есть все основания считать, что первобытные люди увидели в этом созвездии фигуру небесного охотника еще до начала расселения со своей прародины, что делает этот мифологический образ одним из древнейших, если вообще не самым древним в религиозном сознании. Поскольку нет более ранних или более распространенных в мировом масштабе мифов о происхождении человечества, мы с достаточной степенью уверенности можем утверждать, что это древнейший миф на данную тему, который возник у наших далеких предков еще до начала разделения человечества. После заселения человеком современного вида всех обитаемых им континентов этот образ распространился по всей земле, став, в буквальном смысле этого слова, общечеловеческим. Впоследствии, под влиянием победившего матриархата, образ небесного охотника-прародителя был оттеснен на второй план, что нашло свое отражение в рассмотренных мифах о его гибели по вине женщины, сохранившихся у разных народов. Однако, что принципиально, образ Ориона был оттеснен, но не исчез полностью в общественном сознании. Наконец, когда человечество созрело до появления у него образа бога, в его коллективном бессознательном, благодаря мифу о небесном охотнике, уже существовал готовый архетип для этого нового и исключительно важного для него образа. Можно выделить следующие ключевые черты этого архетипа, легшие в основу последующих представлений о боге у большинства народов земного шара: обитающее на небе антропоморфное существо, наделенное огромной силой и сверхъестественными способностями, имеющее прямое отношение к великой тайне жизни и смерти. Все эти черты небесного охотника унаследовали от него огромное множество богов, которых открыли для себя различные народы во всех уголках нашей планеты. Следует отметить, что весь набор этих черт в комплексе впервые появляется у человечества именно в связи с мифом об Орионе, который гораздо древнее мифов о богах тех или иных культур. К этим базовым чертам данного архетипа следует добавить и отмеченное выше одновременное присутствия в образе Ориона большинства черт, которые, согласно различным теориям, и привели к возникновению идеи бога как такового. Обладая огромной животворящей, в первую очередь сексуальной силой, небесный охотник стал образцом для возникновения образа бога-предка. Периодические появления и исчезновения на небосводе этого созвездия, как отмечалось выше, естественным образом способствовали возникновению образа умирающего и воскресающего бога, древнейшие примеры чего мы видим в Египте и Междуречье. Дальнейшее развитие этого образа логическим образом вело к появлению образа бога — судьи загробного царства, охраняемого его собаками, который судил человека за его земные дела и, в соответствии с ними, его наказывал или вознаграждал. Все эти обстоятельства позволяют нам предположить, что отождествленный с созвездием Орион мифологический образ небесного охотника стал архетипом бога как такового если не у всего человечества, то, по крайней мере, для большей его части. Именно на эту уже существующую единую архетипическую основу и стали накладываться новые представления о тех или иных богах, когда поклонение им стало возникать независимо друг от друга у разных народов земного шара. Таким образом, идущий из глубин десятков тысяч лет миф о небесном охотнике сыграл огромную роль в развитии религиозных представлений человечества на раннем этапе его истории, создав сначала представление о небесном предке-прародителе, а затем способствуя возникновению понятия о боге как таковом. Если предложенная схема возникновения мифа об Орионе, ставшего впоследствии архетипом бога для последующих эпох, верна, то она позволяет существенно уточнить процесс возникновения образа бога у человечества. Мы видим, что он протекал в три этапа. На первом этапе возник миф о небесном охотнике-прародителе, далее, под влиянием матриархата, он оказался оттеснен на второй план, став архетипом антропоморфного небесного сверхъестественного существа как такового, и, наконец, на третьем этапе, когда для этого сложились все необходимые предпосылки, он в существенной степени повлиял на возникновение образа бога у различных народов, который формировался у них в разные эпохи, формально независимо друг от друга.

В большинстве случаев на этот архетип накладывались уже новые божества, но в целом ряде случаев у некоторых народов богом становилось олицетворение созвездие Орион. В подобных случаях соединение исходного архетипа с максимально соответствующим ему по внутренней сути новым божеством могло дать самые впечатляющие результаты. С образами богов, сформировавшихся в историческую эпоху на основе обожествленного созвездия Орион, связываются четыре значительных духовных движения, имевшие место независимо друг от друга в разных странах в разное время. Это учение Осириса в Египте, Митры — в Иране, Одина — в Скандинавии и Шивы — в Индии. Если относительно двух первых движений наука на сегодняшний момент затрудняется сказать, были ли они изначальными у египтян и иранцев либо же возникли в начале исторической эпохи у этих народов, то два последних культа явно возникли относительно в более поздний период, поскольку в наиболее ранних формах религии скандинавов и ведийских ариев эти боги не занимали первенствующего места. Все эти так не похожие друг на друга боги имеют своим исходным архетипом именно образ Ориона. Как отмечалось выше, относительно Осириса и Шивы имеются прямые указания на их связь с данным созвездием, а относительно Митры и Одина эта связь устанавливается на основании косвенных данных. Кроме того, следует помнить, что с созвездием Орион в Азии оказывается связан и миф о Шамбале. Все эти независимые друг от друга факты указывают нам, что сам образ небесного охотника, скорее всего, изначально нес огромный духовный потенциал. Очевидно, это было обусловлено тем, что созвездие периодически умирало и воскресало на небе перед взорами первобытных людей, в глазах которых этот мифологический персонаж обладал бессмертием, секретом которого он был способен поделиться со своими потомками.

И это не единственное свидетельство той огромной ценности, которой данный образ обладал для первобытного человечества. О ней свидетельствует его распространенность по всем обитаемым человечеством континентам, где люди тысячелетиями хранили его в своей коллективной памяти, хоть и в разной степени. О связанном с ним духовном потенциале наглядно говорит наличие образа обожествленного созвездия Орион в двух древнейших культурах мира, от мифологии которых остались письменные свидетельства, причем в египетской он занял главенствующее место. Наглядным показателем исключительной значимости для людей именно этого созвездия служит то обстоятельство, что в различные эпохи никак не связанные между собой в историческое время народы прилагали значительные усилия для увековечивания на земле образа Ориона. Если охотники на мамонтов на территории будущей Германии просто выгравировали его изображение вместе с календарем на пластине из бивня, индейцы выкладывали каменные круги на территории почти всей Северной Америки, а скифы ставили оленные камни на громадных просторах Евразии, то жители до-липы Нила сначала создали мегалитический комплекс в Набта-Плайя, после чего спустя две тысячи лет воздвигли грандиозный комплекс пирамид в Гизе, ставший первым и самым грандиозным чудом света. В Новом Свете индейцы майя предприняли сопоставимую с египтянами попытку создать в честь этого созвездия комплекс на земле и ориентировали свою последнюю столицу на звезды Ориона. Понятно, что палеолитические охотники на мамонтов не имели никаких контактов с предками древних египтян, а скифы — с майя, но тем не менее все они, не сговариваясь, направляли свои интеллектуальные и физические усилия к одной цели — отобразить, каждый по-своему, это созвездие. Следует ли считать это случайностью или логичнее предположить, что у всех этих свершений был единый исток? Будь объектом религиозного почитания Солнце или Луна, это можно было бы объяснить тем, что многие народы независимо друг от друга почитали самые яркие и заметные небесные тела. Но то, что объектом почитания оказывается одно из многих десятков созвездий, резко уменьшает возможность случайного совпадения и заставляет предположить либо взаимное влияние культур, либо некий общий импульс, воздействовавший на все эти культуры. Хоть масштаб у всех этих творений и был разный, однако в своей совокупности они свидетельствуют о той громадной значимости, которую придавали различные народы данному созвездию. Вместе с огромным мифологическим материалом они показывают истинное значение Ориона в духовной жизни человечества. И тот факт, что почти на всех континентах различные народы независимо друг от друга придавали этому созвездию такое колоссальное значение, заставляет нас искать истоки этого представления в ту единственную эпоху, когда далекие предки этих народов могли жить вместе и иметь одинаковые мифологические представления. И этой единственной эпохой по необходимости является тот период, когда предки современного человеческого вида жили вместе на своей прародине, до начало своего расселения по земному шару. То, что эти древнейшие мифологические представления не забылись на новом месте спустя многие тысячелетия, можно объяснить лишь огромным духовным потенциалом этого древнего образа.

Рассмотрев мифологический образ созвездия Орион с исторической точки зрения, в завершение следует остановиться на метафизической стороне этого архетипа бога. Весьма показательно то, что обратившее свой взор к небу древнее человечество увидело в этом созвездии именно охотника. Это было, безусловно, обусловлено господствовавшим в тот момент хозяйственным укладом, когда именно охотник был одним из главных добытчиков и кормильцев племени. Но подобный ответ, если можно так выразиться, только вершина айсберга. Современные палеоантропологи рассматривают охоту как один из значительных факторов, способствовавших формированию всего гоминидного вида. В самом деле, для успешной охоты первобытный человек должен был сначала внимательно наблюдать за поведением окружающих его животных — как своей потенциальной будущей добычи, так и хищников. За последними он должен был наблюдать не только для того, чтобы самому на охоте не стать их добычей, но и для того, чтобы изучить и перенять их охотничьи повадки. Возможно, отголоски этого процесса отразились в рассмотренной выше легенде американских индейцев племени черноногих о волках как о своих учителях на охоте. Поскольку, в отличие от хищников, у него не было таких мощных клыков и когтей, первобытный человек для охоты должен был изготовить себе оружие, одним из первых видов которого и была именно дубина, этимологически связанная с именем прародителя белорусов. Наконец, поскольку охота в одиночку сулила мало шансов на успех, древние люди были вынуждены кооперироваться, согласовывая свое поведение на охоте между собой. Это усиливало связи внутри человеческого коллектива и заметно расширяло круг форм поведения. Более или менее регулярное потребление мяса в пищу также способствовало ускорению развития человеческого вида. Не разделяя крайних взглядов некоторых западных палеоантропологов, называвших охоту главным фактором эволюции человечества, отечественный исследователь каменного века В. В. Бунак тем не менее отмечает связь между охотой и развитием у древних людей интеллекта, ведшего, в свою очередь, к увеличению размера головного мозга{492}. Понятно, что древние люди охотиться начали достаточно рано, хотя в определении по косвенным археологическим данным хотя бы приблизительного периода, когда появляется крупная охота, среди специалистов единодушия нет. Если Д. Ламберт полагает, что человек прямоходящий занимался крупной охотой уже 400 тысяч лет назад{493}, то В. В. Бунак считает, что в раннее ашельское время гоминиды находились лишь в начальной стадии развития крупной охоты{494}. Независимо от того, какой исследователь прав, появление охоты в человеческом обществе произошло, судя по всему, до появления человека современного вида. Рассмотренный в этом контексте миф о небесном охотнике показывает, что в образе Ориона первобытные люди олицетворили ту сторону своей жизни, которая не просто обеспечивала их физическое выживание, но и вела их вверх в своем развитии, способствуя превращению в человека современного вида. И эта устремленность вверх как нельзя лучше отразилась образе охотника, сияющего в вышине ночного неба. Как видим, Орион оказался для древнего человечества не просто его мифологическим прародителем, но и олицетворением заложенной в них одной из сил развития, направленной на дальнейшую эволюцию и совершенствования существующих у них способностей. Не зная, разумеется, об этом, уже знакомый нам римский астролог I в. н. э. Манилий писал, что рожденным под его знаком людям «Орион дарит острый ум и гибкое тело, душу, чуткую к чувству долга, неутомимое гордое сердце. Сыновья Ориона стоят целого народа, наполняют собой город…»{495} Как видим, античный звездочет не ошибся — потомки небесного охотника на протяжении многих тысячелетий неоднократно подтверждали, что их острый ум и неутомимое гордое сердце позволяли им справляться почти со всеми трудностями в различных местах нашей планеты. И в этом смысле небесный охотник оказался прародителем человечества не только в физическом плане, как это описывается в мифах, но и в плане, если можно так сказать, эволюционном, символизируя собой по крайней мере часть тех сил, которые и сделали человека человеком. В том числе благодаря охоте и связанному с ней развитию интеллекта древние люди, в конце концов, и превратились в людей современного типа. И эту метафизическую сторону мифа о небесном охотнике как олицетворении заложенных в человеке движущих сил его развития нам еще в полной мере только предстоит осмыслить.

Если рассматривать метафизическую значимость данного образа в виде ведущего вверх пути духовной эволюции, то внизу его мы увидим небесного охотника, олицетворяющего собой силы, способствующие превращению древнего гоминида в человека современного вида, а на вершине мы встретим Ориона уже в виде Осириса или Шивы, великих богов, показывающих человеку дорогу к бессмертию. В четвертой главе уже говорилось о некоем бессмертном духовном теле, пребывающем среди звезд, которое египтяне называли саху и тесно связывали его с Осирисом-Саху. Что касается Шивы, то в Индии он считался «Господином Йоги», изучение которой обещало адептам этого учения сверхспособности и в конечном итоге духовное бессмертие. Согласно мистической физиологии йоги, «Сила Шивы» проявлялась в человеке через сушумну — центральный энергетический канал тела. Показательно, но в тантрической литературе эту силу называют «всепроникающей энергией недифференцированного сознания» и «экстатическим трансцендентным качеством эволюции»{496}. Несмотря на то что внешне египетские и индийские учения никак не связаны, внутренне их объединяют два ключевых момента. Во-первых, оба этих учения ведут к трансформации человека в бессмертное существо, и, во-вторых, в обеих странах богом-покровителем этого процесса и наставником в нем является обожествленное созвездие Орион. Разумеется, можно считать это случайным совпадениям, а сами эти учения беспочвенной фантазией древних народов, пытавшихся таким образом избавиться от страха смерти. Однако мы все еще весьма мало знаем об истинной сущности человека, его скрытых возможностях и возможных направлениях их дальнейшего развития. Еще сравнительно недавно человек горделиво считал себя венцом творения и конечной целью эволюции. События прошедшего столетия показали, что это не совсем так. Вряд ли можно рассматривать человека, особенно в его современном состоянии, в качестве завершения эволюции. Если же предположить, что развитие человеческого вида не остановилось, а продолжается, то тогда одним из возможных путей его развития действительно может стать обретение человеком в конечном итоге бессмертия. И если это так, то древние египтяне и индийцы были одни из первых, кто пытались пойти по этому пути. И вновь мы видим на нем Ориона как олицетворение той силы, которая вела человека вверх в своем развитии, на сей раз к его трансформации в высшее, по сравнению с современным видом, духовно развитое бессмертное существо. И если это так, то значение архетипа бога, символизирующего собой эволюцию всего человеческого вида, невозможно переоценить.

В заключение нашего исследования хотелось бы вновь обратиться к мифу о Шамбале, который, единственный из всех мифов, связанных с данным созвездием, обращен не в прошлое, а в будущее. Неизвестно, сбудется ли в назначенный срок изложенное в нем очередное мессианское пророчество, но то, что Орион относительно скоро начнет свое медленное движение к Земле, — это объективный астрономический факт. Из-за прецессии положение созвездия относительно наблюдателя с поверхности нашей планеты постоянно изменяется. Ниже всего над Землей Орион находился в 10 450 г. до н. э., а на максимальной высоте он будет около 2550 г. н. э.{497} Окажет ли это явление небесной механики какое-нибудь влияние на жизнь человечества и если окажет, то какое именно — вопросы эти остаются пока без ответов. Но не исключено, что приближение к Земле архетипа бога, известного миру под разными именами, вновь возродит веру в него и окажет влияние на эволюцию всего человечества. И если это случится, будущее будет принадлежать именно тем народам, которые первыми пойдут по пути эволюции.

INFO

Серяков, М.Л.

С32 Забытый прародитель человечества / М. Л. Серяков. —

М.: Вече, 2012. — 304 с. — (Неведомая Русь).

ББК 63.3(2)

УДК 94(47)

ISBN 978-5-905820-10-6

Научно-популярное издание

Неведомая Русь

Серяков Михаил Леонидович

ЗАБЫТЫЙ ПРАРОДИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Выпускающий редактор Н. М. Смирнов

Корректор О. Б. Бубликова

Художник И. Савченко

Дизайн обложки Е. Л. Забелина

Верстка Н. В. Гришина

ООО «Издательство «Вече» Юридический адрес:

109004, г. Москва, ул. Николоямская, дом 43, корпус 4. Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1.

E-mail: vcche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 20.06.2012. Формат 84x108 1/32. Гарнитура «Тетрога LGC Uni». Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 9,5. Тираж 3000 экз. Заказ № 1257.

Отпечатано в ОАО «Рыбинский Дом печати» 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.

e-mail: printing@yaroslavl.ru

www.printing.yaroslavl.ru

ООО ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВЕЧЕ»

ООО «ВЕСТЬ» является основным поставщиком книжной продукции издательства «ВЕЧЕ»

Юридический адрес: 109004, г. Москва, ул. Николоямская, дом 43, корпус 4.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, д. 48, корпус 1.

Тел.: (499) 940-48-71, 940-48-72, 940-48-73.

Интернет: www.veche.ru Электронная почта (E-mail): veche@veche.ru

…………………..

Scan by Vitautus & Kali

FB2 — mefysto, 2022

Комментарии

1

Нидерле Л, Славянские древности. М., 1956, с. 19.

2

Шейн П. В. Материалы для изучения быта и языка русского населения северо-западного края. Т. 1, ч. П. СПб., 1890, с. 630.

3

Белорусско-русский словарь. М., 1962, с. 204, 888.

4

Легенды і паданні. Минск, 1983, с. 78–79.

5

Геродот, История. М., 1993, с. 188.

6

Смирнов Ю. И. Эпика Полесья (по записям 1975 г.) // Славянский и балканский фольклор. М., 1981, с. 257.

7

Формозов А. А. Материалы к изучению искусства эпохи бронзы юга СССР // Советская археология, 1958, № 2, с. 141.

8

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981, с. 190.

9

Векавечная мяжа // Крывіч, 1923, № 3, с. 3.

10

Романов Е. Р. Белорусский сборник. Вып. 4. Витебск, 1891, с. 174–176.

11

«Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М., 1986, с. 635–636.

12

Трухачев Н. С. Попытка локализации Прибалтийской Руси на основании сообщений современников в западноевропейских и арабских источниках X — ХIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования 1980. М., 1981, с. 160–161.

13

Кузьмин А. Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // «Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М., 1986, с. 675.

14

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867, с. 19.

15

Тупиков Н. М. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903, с. 57, 482.

16

Шафарик П. Й. Славянские древности. Т. 1, кн. Π. М., 1837, с. 285.

17

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. М., 1999, с. 108–109.

18

Худаш М. Л. Антропон ім «Бойко» і питання його генезису (До проблеми походження етноніма «бойки») // Мовознавство, 1978, № 1; Худаил М. Л. Проблема походження назви «бойки» // Бойківщина. Історико-етнографічне дослідження. Киев, 1983.

19

Константин Багрянородный. Об управлении империей. Μ., 1989, с. 141.

20

Этимологический словарь славянских языков. Вып. 2. М., 1975, с. 167, 99.

21

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 3. М., 1994, с. 141.

22

Там же, с. 577.

23

«Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М. 1986, с. 477.

24

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 1. М., 1989, с. 10.

25

Полибий. Всеобщая история. Т. 1. СПб., 1994, с. 221.

26

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989, с. 105–107.

27

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 1. М., 2009, с. 189.

28

Этимологический словарь славянских языков. Вып. 2. М., 1975, с. 167.

29

Там же, с. 99—100.

30

Маковский М. М. Удивительный мир слов и значений. М., 1989, с. 21.

31

Семенов Ю. И. На заре человеческой истории. М., 1989, с. 61–62.

32

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1964, с. 169.

33

Маковский М. М. Удивительный мир слов и значений. М., 1989, с. 143.

34

Морозова И. А., Толстой Н. И. Битье // Славянские древности. Т. 1.М., 1995, с. 177.

35

Гигин. Астрономия. СПб., 1997, с. 79.

36

Гигин. Мифы. СПб., 2000, с. 236, прим. 195.

37

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972, с. 8.

38

Арат. Явления // Небо, наука, поэзия: античные авторы о небесных светилах. М., 1992, с. 45.

39

Овидий. Собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1994, с. 465.

40

Там же, с. 73

41

Там же, с. 78–79.

42

Там же, с. 68–69.

43

Гигин. Астрономия. СПб., 1997, с. 101.

44

Арат, Явления // Небо, наука, поэзия: античные авторы о небесных светилах. М., 1992, с. 35.

45

Там же, с. 43.

46

Овидий. Собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1994, с. 465.

47

Гигин. Астрономия. СПб., 1997, с. 68.

48

Манилий М. Астрономика. Книга Пятая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_5.htm

49

Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001, с. 136–137.

50

Павсаний. Описание Эллады. Т. 2. М., 2002, с. 201.

51

Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001, с. 47.

52

Там же, с. 69–70.

53

Фрагменты ранних греческих философов, ч. 1. М., 1989, с. 59.

54

Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М., 1957, с. 143.

55

Там же, с. 125–126.

56

Ларичев В. Е. Мудрость змеи. Новосибирск, 1989, с. 181.

57

Фрагменты ранних греческих философов, ч. 1. М., 1989, с. 217.

58

Там же, с. 43–46.

59

Абегян М. История древнеармянской литературы. Ереван, 1975, с. 16–20; Арутюнян С. Б. Хайк // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 577.

60

Меружанян А. По древнеармянскому календарю наступил юбилейный 4500-й год // http: //aniv.ru/vie w.php?numer=l 5&st=2

61

Ларичев В. Е. Колесо времени. Новосибирск, 1986, с. 43–74.

62

Эмин Н. О. Исследования и статьи по армянской мифологии, археологии, истории и истории литературы. М., 1896, с. 300.

63

История епископа Себеоса. Ереван, 1939, с. 13.

64

Мовсес Хоренанци. История Армении. Ереван, 1990, с. 18–19.

65

История епископа Себеоса. Ереван, 1939, с. 12.

66

Абегян М. История древнеармянской литературы. Ереван, 1975, с. 20.

67

Мовсес Хоренанци. История Армении. Ереван, 1990, с. 23.

68

Там же, с. 20.

69

История епископа Себеоса. Ереван, 1939, с. 13.

70

Эмин Н. О. Исследования и статьи по армянской мифологии, археологии, истории и истории литературы. М., 1896, с. 299, прим.1.

71

Там же, с. 55–56.

72

Степанян Н. С. Декоративное искусство средневековой Армении. Л., 1971, с. 13.

73

Абегян М. История древнеармянской литературы. Ереван, 1975, с. 15–16.

74

Младшая Эдда. Л., 1970, с. 39.

75

Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1989, с. 172.

76

http://grail. chudoforum.ru/fonim-f5/tema-t616.htm

77

Семенов В. А. Первобытное искусство. СПб., 2008, с. 406.

78

Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin

79

Подробнее см.: Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука П. Рождение астрономии. М., 1991, илл. 20–23.

80

Брагинский И. С. Из истории персидской и таджикской литератур. М., 1972, с. 75.

81

Кошеленко Г. А. Ранние этапы развития культа Мифры // Древний Восток и античный мир. М., 1972, с. 78.

82

Топоров В. Н. Митра // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 156.

83

Дрезден М. Мифология Древнего Ирана // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 344–345, 351.

84

Топоров В. Н. Мани // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 104.

85

Лелеков Л. А. Тиштрийа // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 515.

86

Лившиц В. А. Зороастрийский календарь // Биккерман Э. Хронология Древнего мира. М., 1975.

87

Кубарев В. Д. Древние изваяния Алтая (Оленные камни). Новосибирск, 1979, с. 44–45.

88

Савинов Д. Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. СПб., 1994, с. 84–85.

89

Семенов В. А. Первобытное искусство. СПб., 2008, с. 457.

90

Евсюков В., Комиссаров С. Колесницы на земле и в небесах // Атеистические чтения. Вып. 14. М., 1985, с. 89–90.

91

Кобзев А. И. Чжоу и // Китайская философия. Энциклопедический словарь. М., 1994, с. 458–459.

92

Лысенко Н. Н. Асы-аланы в Восточной Скифии. СПб., 2002.

93

Кобзев А. И. Чжоу и // Китайская философия. Энциклопедический словарь. М., 1994, с. 459.

94

Крылова Л. П. Керносовский идол (стела) // Энеолит и бронзовый век Украины. М., 1976, с. 40.

95

Там же, с. 44.

96

Темкин Э. Н., Эрман В. Г. Мифы Древней Индии. М., 1982, с. 17.

97

Здесь и далее все ссылки на «Ригведу» даются по изданию: Ригведа. Мандалы I–IV. М., 1989; Ригведа. Мандалы V–VIII. М., 1995; Ригведа. Мандалы IX–X. М., 1999.

98

Топоров В. Н. Праджапати // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 329.

99

Упанишады, кн. 2. М., 1992, с. 207–208.

100

Упанишады, кн. 1. М., 1992, с. 134.

101

Там же, с. 150.

102

Маламуд Ш. Испечь мир. М., 2005, с. 66.

103

Упанишады, кн. 2. М., 1992, с. 144.

104

Там же, с. 189.

105

Упанишады, кн. 3. М., 1992, с. 93.

106

Упанишады, кн. 1. М., 1992, с. 135.

107

Упанишады, кн. 2. М., 1992, с. 136.

108

Топоров В. Н. Праджапати // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 329.

109

Гринцер П. А. Шива // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 643.

110

Энциклопедия тантры. М., 1997, с. 356.

111

Браун Н. У. Индийская мифология // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 314.

112

Там же, с. 508.

113

Гринцер П. А. Шива // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 643–644.

114

Гринцер П. А. Сканда // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 444–445.

115

Культура Древней Индии. М., 1975, с. 369.

116

Боголюбов М. Н. О древнеиндийском названии Плеяд // Литература и культура древней и средневековой Индии. М., 1987, с. 7.

117

Дьяконов И. М. Восточный Иран до Кира // История Иранского государства и культуры. М., 1971, с. 129.

118

Абаев В. И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индоиранских народов // Древний Восток и античный мир. М., 1972. с. 32.

119

Бируни. Избранные произведения. Т. 2. Индия. Ташкент, 1963, с. 210.

120

Володарский А. И. Астрономия в Древней Индии // Историко-астрономические исследования. Вып. XII. М., 1975, с. 244.

121

Грейвс Р. Белая Богиня. Екатеринбург, 2005, с. 60.

122

Там же, с. 59.

123

Средневековый роман и повесть. М., 1974, с. 618.

124

Мэлори Т. Смерть Артура. М., 1993, с. 16.

125

Там же, с. 106.

126

Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin

127

Цезарь Г. Ю. Записки о Галльской войне. М., 1991, с. 113.

128

Предания и мифы средневековой Ирландии. М., 1991, с. 41.

129

Широкова Н. С. Культура кельтов и нордическая традиция античности. СПб., 2000, с. 62.

130

Там же, с. 215.

131

Там же, с. 202.

132

Вуд Дж. Солнце, Луна и древние камни. М., 1981, с. 106–109.

133

Рис А., Рис Б. Наследие кельтов. М., 1999, с. 42, 310.

134

Широкова Н. С. Культура кельтов и нордическая традиция античности. СПб., 2000, с. 306–307.

135

Эмин Н. О. Исследования и статьи по армянской мифологии, археологии, истории и истории литературы. М., 1896, с. 55–56.

136

Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. Т. 1, ч. 2. М., 1989, с. 1334.

137

Там же, с. 1334.

138

Мейлах М. Б. Нимврод // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 218.

139

Хождения за три моря Афанасия Никитина, 1466–1472 гг. М.—Л., 1958, с. 23.

140

Этимологический словарь славянских языков. Вып. 13. М., 1987, с. 38.

141

Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). Т. 1. М., 1988, с. 306.

142

Манилий М. Астрономика. Книга Первая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_l.htm

143

Манилий М. Астрономика. Книга Пятая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_5.htm

144

Хэнкок Г., Файя С. Зеркало небес, или Поиск пропавшей цивилизации. М., 2000, с. 76.

145

Словарь русского языка. Вып. 1. М., 1975, с. 82–83.

146

Этимологический словарь славянских языков. Вып. 13. М., 1987, с. 36.

147

Там же, с. 36–38.

148

Белова О. В. Круг // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 12.

149

Словарь русского языка. Вып. 8. М., 1981, с. 78–79.

150

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1955, с. 200–201.

151

Этимологический словарь славянских языков. Выл. 13. М., 1987, с. 38–39.

152

Белова О. В. Орион // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 561.

153

Белова О. В. Орион // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 560–561.

154

Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkm

155

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988, с. 501, 639, 679.

156

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987, с. 20.

157

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991, с. 78–79.

158

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1955, с. 112.

159

Святский Д. О. Очерки истории астрономии в Древней Руси. Ч. 1 // Историко-астрономические исследования. Вып. 7. М., 1961, с. 122.

160

Там же, с. 123.

161

Белова О. В. Орион // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 560–561.

162

Вайшкунас Й. Народная астрономия белорусско-литовского пограничья // http://www.pawet.net/library/history/c_history/w_vaysh.html

163

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1.М., 1865, с. 563.

164

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916, с. 43.

165

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987, с. 37.

166

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991, с. 62.

167

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869, с. 285–286.

168

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987, с. 20.

169

Брагинский И. С. Из истории таджикской народной поэзии. М., 1956, с. 39.

170

Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001, с. 63.

171

Маслова Г. С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX — начала XX в. М., 1984, с. 116.

172

Комарович В. Л. Культ рода и земли в княжеской среде XI— ХIII вв. // ТОДРЛ. Т. 16. 1960, с. 99.

173

Потебня А. А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий. 1. Рождественские обряды // ЧОИДР. Кн. 2. 1865, апрель — июнь, с. 14–15.

174

Русский эротический фольклор. М., 1995, с. 385.

175

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987, с. 20.

176

Белова О. В. Орион // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 561.

177

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869, с. 209.

178

Левкиевская Е. Е. Охотник // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 600.

179

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1.М., 1865, с. 731.

180

Семенов Ю. И. На заре человеческой истории. М., 1989, с. 244.

181

История Европы. Т. 1. М., 1988, с. 64.

182

Былины. Л., 1984, с. 217.

183

Там же, с. 217–218.

184

Там же, с. 222.

185

Липец Р. С. Образ древнего тура и отголоски его культа в былинах // Славянский фольклор. М., 1972, с. 98.

186

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987, с. 20.

187

Там же, с. 15.

188

Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974, с. 49–50, 200.

189

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 4987, с. 31.

190

Там же, с. 34.

191

Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М., 2000, с. 88.

192

Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). Т. 3. М., 2002, с. 361.

193

Булашев Г. О. Украинский народ в своих легендах и религиозных воззрениях и верованиях. Вып. 1. К., 1909, с. 306.

194

Там же, с. 304.

195

Костомаров Н. Историческое значение южно-русского народного песенного творчества // Беседа. Кн. IV. 1872, с. 45.

196

Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым. Ч. 1. М., 1872, с. 116.

197

Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. М., 1996, с. 158–159.

198

Фрагменты ранних греческих философов, ч. 1. М., 1989, с. 45.

199

Светоний Г. Т. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1991, с. 50.

200

Бой на калиновом мосту. Л., 1985, с. 408–409.

201

Там же, с. 411.

202

Там же, с. 417.

203

Гура А. В. Медведь // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 211.

204

Гура А. В. Символика зайца в славянском обрядовом и песенном фольклоре // Славянский и балканский фольклор. М., 1978, С. 177.

205

Петрухин В. Я. Мельник // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 221.

206

Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974, С. 229.

207

Балов А. В. О характере и значении древних купальских обрядов и игрищ // Русский архив. Кн. 3. 1911, с. 24–25.

208

Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974, С. 230.

209

Гринцер П. А. Яма // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 683.

210

Загадки русского народа / Сост. Д. Н. Садовников. М., 1959, с. 217.

211

Петров В. Мітологема «сонца» в украинских народных віруваннях та візантійско-гелліністичний культурный цикл // Етногрфічний вісник. Кн. 4. К., 1927, с. 100—101

212

Матерь Лада. М., 2003, с. 383.

213

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963, с. 129.

214

Никитина А. В. Образ кукушки в славянском фольклоре. СПб., 2002, с. 66–69.

215

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. XVIII. М., 1913, с. 68.

216

Там же, с. 74.

217

Там же, с. 100.

218

Там же, с. 69.

219

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981; Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988.

220

Клейн Л. С., Памяти языческого бога Рода // Язычество восточных славян. Л., 1990

221

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIIІ. М., 1913, с. 97.

222

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916, с. 176.

223

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIIІ. М., 1913, с. 24–25.

224

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916, с. 169.

225

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIIІ. М., 1913, с. 47.

226

Там же, с. 25.

227

Там же, с. 87–89.

228

Там же, с. 24.

229

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916, с. 157.

230

Там же, с. 186.

231

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869, с. 323.

232

Клейн Л. С. Памяти языческого бога Рода // Язычество восточных славян. Л., 1990, с. 21.

233

Левкиевская Е. Е., Пояс // Славянские древности. Т. 4. М., 2009, с. 231.

234

Там же.

235

Левкиевская Е. Е., Толстая С. М. Опоясывание // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 555.

236

Левкиевская Е. Е. Пояс // Славянские древности. Т. 4. М., 2009, с. 231.

237

Левкиевская Е. Е., Толстая С. М. Опоясывание // Славянские древности. Т. 3. М., 2004, с. 552.

238

Левкиевская Е. Е. Пояс // Славянские древности. Т. 4. М., 2009, с. 232–233.

239

Ефименко П. С. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии // Труды ЭО ОЛЕАЭ. Кн. 5. Вып. 2. М., 1878, с. 221.

240

http://lov-ushka.livejoumal.com/159499.html

241

Атхарваведа. Μ., 1989, с. 317–318.

242

Тураев Б. А. История Древнего Востока. Т. 1. Л., 1936, с. 181.

243

Плутарх. Об Исиде и Осирисе // Вестник древней истории. № 3. 1977, с. 254.

244

Бъювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 279.

245

Антарес Р. Мифология в Древнем Египте // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 102.

246

Монтэ П. Египет Рамсесов. М., 1989, с. 301.

247

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 122; Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 36.

248

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 192.

249

Плутарх. Об Исиде и Осирисе // Вестник древней истории, 1977, № 3, с. 258–259.

250

Брэди Б. Неподвижные звезды. Т. 1. М., 1999, с. 203.

251

Бъювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 97, 99.

252

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 126.

253

Там же, с. 130.

254

Бъювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 179–182.

255

Там же, с. 278.

256

Бируни. Избранные произведения. Т. 2. Индия. Ташкент, 1963, с. 229.

257

Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989, с. 82.

258

Бъювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 214–285.

259

Там же, с. 121–154.

260

Хэнкок Г., Файл С. Зеркало небес, или Поиск пропавшей цивилизации. М., 2000, с. 78–81.

261

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 152.

262

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 152.

263

Там же, с. 498.

264

Там же, с. 407.

265

Там же, с. 404.

266

Матье М. Э. Избранные труды по мифологии Древнего Египта. М., 1996, с. 267.

267

Рак И. В. Мифы Древнего Египта. СПб., 1993, с. 120.

268

Матье М. Э. Избранные труды по мифологии Древнего Египта. М., 1996, с. 267.

269

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 152.

270

Плутарх. Об Исиде и Осирисе // Вестник древней истории. № 3. 1977, с. 264.

271

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 273.

272

Матье М. Э. Избранные труды по мифологии Древнего Египта. М., 1996, с. 197.

273

Матье М. Э. Древнеегипетские мифы. М.—Л., 1956, с. 54.

274

Цит. по По Р. Африканский Эдем. М., 2009, с. 192, 195–196.

275

Матье М. Э. Избранные труды по мифологии Древнего Египта. М., 1996, с. 205.

276

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 181, 183, 253, 260, 152, 404, 352, 403.

277

Там же, с. 513, 38.

278

Там же, с. 182.

279

Там же, с. 175.

280

Там же, с. 272.

281

Бадж У. Египетская религия. Египетская магия. М., 1996, с. 15.

282

Масперо Ж. Древняя история народов Востока. М., 1895, с. 28.

283

Геродот. История. М., 1993, с. 96.

284

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 254, 259.

285

Там же, с. 473.

286

Там же, с. 287.

287

Тураев Б. А., Египетская литература. Т. 1. М., 1920, с. 181.

288

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 457.

289

Там же, с. 166.

290

Там же, с. 491.

291

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 194.

292

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 294.

293

Там же, с. 496.

294

Там же, с. 262–263.

295

Там же, с. 520.

296

Wallis-Budge Е. А. The Mummy. NY. 1972, p. 175.

297

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 175.

298

Там же, с. 492.

299

Там же, с. 298.

300

Там же, с. 300.

301

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 214.

302

Хэнкок Г., Файя С. Зеркало небес, или Поиск пропавшей цивилизации. М., 2000, с. 95–97.

303

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 274.

304

Веселовский И. Н. Египетские деканы // Историко-астрономические исследования. Вып. X. М., 1969, с. 41–51.

305

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 277.

306

Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 29.

307

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 275.

308

Эмери У. Б. Архаический Египет. СПб., 2001, с. 139–140.

309

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 124.

310

Ларичев В. Е. Колесо времени. Новосибирск, 1986, с. 65.

311

Там же, с. 98.

312

Геродот, История. М., 1993, с. 124–125.

313

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 202.

314

Кларк Р, Священные традиции Древнего Египта. М., 2002, с. 155.

315

Там же, с. 259.

316

Brophy Т. G. The Origin Map: Discovery of a Prehistoric, Megalithic, Astrophysical Map and Sculpture of the Universe. NY — Lincoln — Shanghai, 2002, pp. 66–68.

317

Ibid, p. 99.

318

Ibid, pp.74–87.

319

Ibid, pp.94–95.

320

Кларк P. Священные традиции Древнего Египта. Μ., 2002, с. 19.

321

Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. М., 2008, с. 404.

322

Астрономическая обсерватория Набта // http://tkhmodo.put-k-zvczdam.ru/modules.php?name=Pagcs&go=page&pid=230

323

Астрономическая обсерватория Набта //323 Набта-Плайя // http://grafini.livejoumal.com/7076.html

324

Brophy Т. G. The Origin Map: Discovery of a Prehistoric, Megalithic, Astrophysical Map and Sculpture of the Universe. NY — Lincoln — Shanghai, 2002, p. 9—10.

325

Кларк P., Священные традиции Древнего Египта. Μ., 2002, с. 153.

326

Там же, с. 210.

327

Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 24–25.

328

Brophy Т. G. The Origin Map: Discovery of a Prehistoric, Megalithic, Astrophysical Map and Sculpture of the Universe. NY — Lincoln — Shanghai, 2002, p. 10.

329

Куртик Г. Е. Астрономия Древнего Египта // На рубежах познания Вселенной (Историко-астрономические исследования, XXII). М., 1990, с. 245.

330

Brophy Т. G. The Origin Map: Discovery of a Prehistoric, Megalithic, Astrophysical Map and Sculpture of the Universe. NY — Lincoln — Shanghai, 2002, pp. 24–41.

331

Хэнкок Г., Файл С. Зеркало небес, или Поиск пропавшей цивилизации. М., 2000, с. 104.

332

Антарес Р. Мифология в Древнем Египте // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 59–60.

333

Шеркова Т. А. Рождение Ока Хора. М., 2004, с. 312–313.

334

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 406.

335

Там же, 491–492.

336

Антарес Р. Мифология в Древнем Египте // Мифологии древнего мира. М., 1977, с. 105–106.

337

Морэ А. Во времена фараонов. М., 1913, с. 295.

338

Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 21–22.

339

Лукомский Л. Ю. О личности и сочинениях Гермеса Трисмегиста // Высокий герметизм. СПб., 2001, с. 7.

340

Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 43–44.

341

Тураев Б. Бог Тот. Лейпциг, 1898, с. 159.

342

Высокий герметизм. СПб., 2001, с. 202.

343

Там же, с. 71, 72.

344

Там же, с. 203–204.

345

Там же, с. 210–211.

346

Там же, с. 92.

347

Там же, с. 288.

348

Там же, с. 395–396.

349

Там же, с. 169.

350

Сказки и повести Древнего Египта. М., 1956, с. 108.

351

Высокий герметизм. СПб., 2001, с. 170–172.

352

Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 37.

353

Высокий герметизм. СПб., 2001, с. 220.

354

Там же, с. 293–296.

355

Нейгебауэр О. Точные науки в древности. М., 1968, с. 98.

356

Куртик Г. Е. Астрономия Древнего Египта // На рубежах познания Вселенной (Историко-астрономические исследования, ХХII). М., 1990, с. 246.

357

Высокий герметизм. СПб., 2001, с. 140.

358

Там же, с. 190.

359

Там же, с. 253.

360

Там же, с. 113–115.

361

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 181.

362

Там же, с. 403, 407.

363

Там же, с. 184.

364

Там же, с. 350–351.

365

Там же, с. 277.

366

Липинская Я., Марциняк М. Мифология Древнего Египта. Μ., 1983, с. 84.

367

Уробброс // http://ru.wikipedia.org/wiki/

368

Липинская Я., Марциняк М. Мифология Древнего Египта. М., 1983, с. 99—100, 212.

369

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 498.

370

Антарес Р. Мифология в Древнем Египте // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 84–85.

371

Уробброс // http://ru.wikipedia.org/wiki/

372

Ван-дер-Варден Б. Пробуждающаяся наука II. Рождение астрономии. М., 1991, с. 67, 82.

373

Афанасьева В. К. Думузи // МНМ. Т. 1, с. 409.

374

Крамер С. Н. Мифология Шумера и Аккада // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 136.

375

Ассиро-вавилонский эпос. СПб., 2007, с. 354.

376

Там же, с. 226.

377

Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история зодиака. СПб., 1999, с. 81.

378

Ларичев В. Е. Колесо времени. Новосибирск, 1986, с. 84.

379

Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история зодиака. СПб., 1999, с. 79.

380

Там же, с. 80.

381

Крамер С. Н. Мифология Шумера и Аккада // Мифологии древнего мира. М., 1977, с. 152.

382

Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история зодиака. СПб., 1999, с. 174–175.

383

Крамер С. Н. Мифология Шумера и Аккада // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 140.

384

Афанасьева В. К. Инанна // МНМ. Т. 1, с. 511.

385

Ассиро-вавилонский эпос. СПб., 2007, с. 69.

386

Бломберг П. Попытка реконструкции минойской карты звездного неба // Астрономия древних обществ. М., 2002, с. 99—101.

387

http://www.zvezdi-oriona.ru/56586.html; http://astrologic.ru/li-brary/daos.html; Паалагина И. 12 созвездий Юпитера // http://astrologic. ru/library/12Jupiter.html

388

Карпенко Ю. А. Названия звездного неба. М., 1985, с. 68.

389

Рерих Н. Семь великих тайн космоса. М., 2001. с. 737.

390

Там же, с. 742.

391

Бернбаум Э. В поисках Шамбалы. М., 2005, с. 185.

392

Там же, с. 27.

393

Томас Э. Шамбала — оазис света. М., 1992, с. 55.

394

Бернбаум Э. В поисках Шамбалы. М., 2005, с. 157.

395

Маслов А. А. Страна мудрецов? // Невозможная цивилизация? М., 1996, с. 260

396

Бернбаум Э. В поисках Шамбалы. М., 2005, с. 287–294.

397

Яворская Г. Н. Сакральная значимость собаки в культуре народов Центральной Азии // http://www.infodog.ru/forums/index.php7ac t=Print&clicnt=printer&f= 163&t= 1034

398

Маслов А. Л. Страна мудрецов? // Невозможная цивилизация? М., 1996, с. 261.

399

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 257.

400

Отсюда и далее до конца главы, за исключением отдельно обозначенных сносками мест, приводимый материал излагается по: Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http:// www.ruthenia.ru/folklore/berezkin

401

Скрэнтон Л. Тайные знания догонов. М., 2009, с. 64–66, 195–196.

402

Янкович М. Мифическое животное на звездном небе // Скифосибирское культурное единство. Материалы I Всесоюзной археологической конференции. Кемерово, 1980, с. 354.

403

Литвиненко А. О замке Тоомпеа и звезде Ватанабэ // http:// japanblogspot.blogspot.com/2010/05/blog-post_07.html

404

Поиски. Находки. Открытия. Из книги «Дорогами тысячелетий», 1987 г. // http://endis.fatal.ru/poiski.php; Гитт М. «Шаманские колеса»: в каждом рисунке — солнце? // http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/1763/

405

Хэнкок Г., Файя С. Зеркало небес, или Поиск пропавшей цивилизации. М., 2000, с. 335.

406

В поисках Эльдорадо. М., 1997, с. 54–56.

407

Стингл М. Поклоняющиеся звездам. М., 1983, с. 25.

408

Хэнкок Г., Файя С. Зеркало небес, или Поиск пропавшей цивилизации. М., 2000, 54–55.

409

Народы Австралии и Океании. М., 1956, с. 211.

410

Бадж Э. А. У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011, с. 182.

411

Янкович М. Мифическое животное на звездном небе // Скифосибирское культурное единство. Материалы I Всесоюзной археологической конференции. Кемерово, 1980, с. 355.

412

Лабецкий П. П. Опыт исследования культуры Алтая в свете творчества Н. К. Рериха (на примере астромифологического фрагмента памятника наскального искусства Горного Алтая) // Рериховские чтения. Материалы конференции 3–6 ноября 1997 г. Новосибирск, 2000, с. 436–437, 433.

413

Ващенко А. В. Манабозо // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 98.

414

Народы Америки. Т. 1. М., 1959, с. 226–227.

415

Ващенко А. В. Индейцев Северной Америки мифология // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991, с. 512.

416

Иванов В. В. Волк // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991, с. 242.

417

Терещенко А. Быт русского народа. Ч. 3. СПб., 1848, с. 76.

418

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869, с. 282, 795.

419

Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси по материалам Гнездовского некрополя. Автореферат… канд. дисс. М., 1992, с. 8.

420

Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870, с. 98.

421

Материалы по истории древних кочевых пародов группы дунху. М., 1984, с. 64.

422

Телегин Д. Я. Из работ Днепродзержинской экспедиции 1960 г. КСИА АН УССР. 1962, № 12; Телегін Д. Я. Основні риси та хронологія середньостогівськоі культури. — «Археологія». КИШ, г. ХХIII. 1970; Телегін Д. Я. Середньо-стогівська культура епохи міді. Киів, 1973.

423

Гесиод. Полное собрание текстов. Μ., 2001, с. 43–44.

424

Там же, с. 30.

425

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972, с. 38.

426

Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001, с. 81.

427

Манилий М. Астрономика. Книга Первая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_l.htm

428

Семенов В. А. Первобытное искусство. СПб., 2008, с. 374.

429

Фирке И. Суда викингов. Л., 1982, с. 47.

430

Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin

431

Михайлов Ю. И. Мировоззрение древних обществ юга Западной Сибири. Кемерово, 2001, с. 76–78.

432

Рут М. Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987, с. 13, 37.

433

Тульцева Т. Народные названия Млечного Пути в среднерусской полосе России // Астрономия древних обществ. М., 2002, с. 282.

434

Там же, с. 283.

435

Иванов В. В. Древнебалканский и общеиндоевропейский текст мифа о герое-убийце пса и евразийские параллели // Славянское и балканское языкознание. Вып. 4. М., 1977, с. 187.

436

Бараг Л. Г. Сюжеты и мотивы белорусских волшебных сказок (систематический указатель) // Славянский и балканский фольклор. М., 1971, с. 194.

437

История епископа Себеоса. Ереван, 1939, с. 14.

438

Эмин Н. О. Исследования и статьи по армянской мифологии, археологии, истории и истории литературы. М., 1896, с. 4.

439

История епископа Себеоса. Ереван, 1939, с. 137, прим. 13.

440

Атхарваведа. М., 1989, с. 318–319.

441

Тревер В. К. Сэнмурв-Паскудж. Собака-птица. Л., 1937, с. 10–11.

442

Лелеков Л. А. Симург // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992, с. 436–437.

443

Русанова И. П., Тимощук Б. А. Языческие святилища древних славян. М., 2007, с. 38.

444

Абаев В. И. Скифо-европейские изглоссы на стыке Востока и Запада. М., 1965, с. 116–117.

445

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988, с. 625.

446

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913, с. 41–43.

447

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 207.

448

Там же, с. 106.

449

Коростовцев М. А. Религия Древнего Египта. М., 1976, с. 118.

450

Шеркова Т. А. Рождение Ока Хора. М., 2004, с. 223.

451

Крамер С. Н. Мифология Шумера и Аккада // Мифологии Древнего мира. М., 1977, с. 140.

452

Березкин Ю. Е. Черный пес у слезной реки. Некоторые представления о пути в мир мертвых у индейцев Америки и их евразийские корпи // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin6.htm

453

Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. М., 2008, с. 71.

454

Отсюда и далее до конца главы, за исключением отдельно обозначенных сносками мест, приводимый материал излагается по: Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http:// www.ruthenia.ru/folklore/berezkin

455

Березкин Ю. Е. Черный пес у слезной реки. Некоторые представления о пути в мир мертвых у индейцев Америки и их евразийские корни // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin6.htm

456

Карпенко Ю. А. Названия звездного неба. М., 1985, с. 46.

457

Dan Vergano. Ritual dog burials tell a story of man’s best friend, and man//http://www.usatoday.com/tech/science/columnist/vergano/2006—01–22—dog-burials_x.htm

458

Скобкин А. Ученые доказали существование древнейшей породы собак // http://libymax.ru/?p=7586

459

Арушанян З. Э. Как пес стал другом. Часть 1. Верхний палеолит // http://www.zooprice.ru/articles/detail.php?ID=419283

460

Алексеев В. П. Становление человечества. М., 1984, с. 432–433.

461

Ламберт Д. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель. Л., 1991, с. 200.

462

Скобкин А. Ученые доказали существование древнейшей породы собак // http://libymax.ru/?p=7586

463

Арушанян З. Э. Как пес стал другом. Часть 1. Верхний палеолит // http://www.zooprice.ru/articles/detail.php?ID=419283;

464

Найдено древнейшее человеческое жертвоприношение в Африке // http://pelena.ru/raznoe/22—najjdeno-drevnejjshee-chelovecheskoe. html

465

Шеркова Т. А. Рождение Ока Хора. М., 2004, с. 161.

466

Эмери У. Б. Архаический Египет. СПб., 2001, с. 141.

467

Dan Vergano. Ritual dog burials tell a story of man's best friend, and man//http://www.usatoday.com/tech/science/columnist/vergano/2006—01–22—dog-burials_x.htm

468

Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. Μ., 2008, с. 73–74.

469

Семенов В. А. Первобытное искусство. СПб., 2008, с. 220.

470

Карпенко Ю. А. Названия звездного неба. М., 1985, с. 46.

471

Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984, с. 865.

472

Уайтхаус Д. Найдена самая старая карта неба // http://news.bbc. co.uk/hi/russian/sci/tech/newsid

473

Семенов В. А. Первобытное искусство. СПб., 2008, с. 56–57.

474

Ларичев В. Е. Мудрость змеи. Новосибирск, 1989, с. 139, 162–167.

475

Святский Д. О. Очерки истории астрономии в Древней Руси, ч. 2 // Историко-астрономические исследования. Вып. 8. М., 1962, с. 26

476

Ламберт Д. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель. Л., 1991, с. 182–185.

477

Народы Америки. Т. 1. М., 1959, с. 11.

478

Ламберт Д. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель. Л., 1991, с. 182–187.

479

Галич М. История доколумбовых цивилизаций. М., 1990, с. 45–46.

480

Там же, с. 50.

481

Кнорозов Ю. В. Мануэль Галич и его книга // Галич М. История доколумбовых цивилизаций. М., 1990, с. 11.

482

Галич М. История доколумбовых цивилизаций. М., 1990, с. 46.

483

Ламберт Д. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель Л., 1991, с. 190–191.

484

Те Ранги Хироа. Мореплаватели солнечного восхода. М., 1950, с. 203, 225.

485

Животовский ЛА., Имашева А. Г. Одиссея мужской хромосомы: почему «научные» Адам и Ева нс были знакомы // http://nauka. izvestia.ru/analysis/articlc97647.html

486

Зубов А. А. Дискуссионные вопросы теории антропогенеза // Этнографическое обозрение. № 1. 1994, с. 28.

487

Щеглов П. В. Отраженные в небе мифы Земли. М., 1986, с. 7.

488

Манилий М. Астрономика. Книга Пятая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_5.htm

489

Манилий М. Астрономика. Книга Первая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_l.htm

490

Карпенко IO.A. Названия звездного неба. М., 1985, с. 30.

491

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 158.

492

Бунак В. В. Род Ното, его возникновение и последующая эволюция. М., 1980, с. 145–146.

493

Ламберт Д. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель. Л., 1991, с. 132.

494

Бунак В. В. Род Ното, его возникновение и последующая эволюция. М., 1980, с. 143.

495

Манилий М. Астрономика. Книга Пятая // http://astrovic.ru/lib/ manilius/book_5.htm

496

Энциклопедия тантры. М., 1997, с. 509.

497

Бьювел Р., Джилберт Э. Секреты пирамид. М., 1997, с. 257.

Content

М. Л. Серяков
ЗАБЫТЫЙ
ПРАРОДИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

ВСТУПЛЕНИЕ

Глава 1 КНЯЗЬ БОЙ — ВЕЛИКИЙ ОХОТНИК

Глава 2 НЕБЕСНЫЙ ОХОТНИК В ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ТРАДИЦИИ

Глава 3 СОЗВЕЗДИЕ ОРИОН В СЛАВЯНСКОЙ ТРАДИЦИИ

Глава 4 СОЗВЕЗДИЕ ОРИОН И РЕЛИГИЯ ДРЕВНЕГО ЕГИПТА

Глава 5 СОЗВЕЗДИЕ ОРИОН В МИФАХ НЕИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ЧАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Глава 6 СТРАЖИ ЗАГРОБНОГО МИРА

Глава 7 ВРЕМЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ МИФА О НЕБЕСНОМ ОХОТНИКЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

INFO

Комментарии