Наталья Касаткина

Мой мир: рассказы и письма художницы

Составление:

Надежда Гутова

Подготовка текста:

Александра Гаганова, Надежда Гутова

Издание осуществлено при финансовой поддержке галереи «Тираж 1/1» (Tirage Unique).

Благодарим создателя галереи Ольгу Егармину

ООО «Издательство Грюндриссе»

e-mail: info@grundrisse.ru

http://www.grundrisse.ru

© ООО «Издательство Грюндриссе», 2020

Наталья Касаткина. Ок. 1970

Михаил Алшибая (р. 1958), кардиохирург, доктор медицинских наук, профессор, коллекционер произведений современного искусства. Член секции критиков и искусствоведов Московского союза художников с 2004 г.

Осенью 2014 г. Михаил Алшибая и художник Игорь Шелковский – однокурсник Натальи Касаткиной (1932–2012) по театральному отделению Московского художественного училища памяти 1905 года (в наст, время – Московское государственное академическое училище, МАХУ) – поехали во Владимирскую область, в село Погост Старый Никола (в котором прожила Касаткина последние 20 лет своей жизни), чтобы спасти её работы. Из деревенского дома было вывезено несколько сотен произведений живописи и графики. Многие работы нуждались в реставрации.

В декабре 2015 г. в Москве удалось организовать выставку Натальи Касаткиной. Выставка стала возможна не только благодаря воле и энергии Алшибая и Шелковского, – наследие Касаткиной сохранилось, в первую очередь, стараниями Ирмы Филипповой – постоянной собеседницы, ближайшего друга и сиделки художницы в последние годы.

Единственная персональная выставка Натальи Касаткиной называлась «Всё не так».

Ниже воспроизводим текст М. Алшибая из каталога к этой выставке, который редакция решилась сопроводить небольшим эпиграфом.

Всё не так

Я люблю «неудачников», т. е. удачников по большому счёту.

Из письма Н. Касаткиной к Л. Поповой от 15 июня 1982

Наташа Касаткина, по свидетельствам тех, кто её хорошо помнит, была невероятно умным и привлекательным человеком. Я слышал рассказы о ней от Заны Николаевны Плавинской, Николая Всеволодовича Котрелёва, Юрия Савельевича Злотникова, Игоря Шелковского, и все они говорили о Наташе очень тепло. Шелковский и Злотников дружили с ней ещё в далёкие 50-е годы. Наташа происходила из семьи «творческой интеллигенции»: отец – писатель, мама – театральный художник, работавшая когда-то с В. Э. Мейерхольдом^1. В доме (он находился на территории Литературного института на Тверском бульваре) собирались художники и поэты^2. В детской художественной школе Наташа занималась вместе с Анатолием Зверевым, а с Шелковским училась на театральном отделении Училища памяти 1905 года. В 1966 году Зверев сделал несколько акварельных портретов Наташи. Вместе с Шелковским и Владимиром Слепяном Наташа посетила Давида Бурлюка во время его приезда в Москву в конце 1950-х^3. Но как-то всё не складывалось в жизни. Отец был дважды репрессирован, позже они с мамой разошлись. Личная жизнь тоже не налаживалась. Брак Наташи с художником Александром Харитоновым быстро распался после одного трагикомического эпизода^4.

Наталья Касаткина среди рисунков А. Зверева

Но вот какой удивительный случай произошел весной-летом 1957 года. В апреле в Москве открылась крупная художественная выставка: «Третья выставка молодых художников Москвы и Московской области». В ней приняли участие более 500 художников, был издан каталог. Выставку посетил знаменитый французский писатель Луи Арагон, и она произвела на него большое впечатление. Очевидно, Арагон почувствовал в экспозиции новые свежие веяния в тогдашнем советском искусстве, а ведь это происходило ещё до начала Всемирного фестиваля молодёжи, открывшегося в Москве 28 июля того же года, где наши художники впервые непосредственно увидели, что происходит в современном западном искусстве. В июльском номере знаменитого парижского еженедельника Les Lettres Francises, главным редактором которого на протяжении 20 лет был Арагон, он публикует большую статью «Новое в советском искусстве?». Именно так, с вопросительным знаком. В качестве иллюстрации Арагон помещает репродукции произведений нескольких, ещё молодых тогда авторов. Среди них работы художников, ставших впоследствии известными, даже знаменитыми: Андрея Васнецова, Таира Салахова, Олега Целкова.

Рисунки Анатолия Зверева, среди которых портреты Н. Касаткиной.

Москва, квартира Натальи Георгиевны Артоболевской. Кон. 1990-х

Но среди авторов воспроизведённых Луи Арагоном вещей есть и имена, которые сегодня в значительной степени или полностью забыты. Одно из таких имён – Наталья Касаткина. В нормальном обществе подобная публикация, бесспорно, явилась бы очень важным моментом творческой биографии художника, должна была способствовать его известности, принести славу. Но что произошло в действительности? Выставку посетили не только Луи Арагон и зрители. 22 мая 1957 года «искусствоведы в штатском» из Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС составляют «Записку…» с жесткой идеологической критикой содержания выставки. Вот некоторые цитаты из этого документа: «Наряду с отдельными удачными работами выставка в целом по общей направленности и своему идейно-тематическому уровню вызывает серьёзные возражения», «выставка свидетельствует о наличии серьёзных недостатков в идейно-политическом воспитании молодых художников, об оживлении в их творчестве нездоровых тенденций», «вместо поисков своего индивидуального почерка авторы пытаются подражать буржуазному упадочному искусству с его кривляньями». Ну, и так далее.

Еженедельная газета Les Lettres Francises со статьёй Луи Арагона «Новое в советском искусстве?» (11–17 сентября 1957, № 679, 7-я полоса)

Вновь всё не так! Казалось бы, такая редкая удача: из полутора тысяч работ выставки Арагон выбрал для воспроизведения 12 вещей, и среди них – работу Касаткиной, но всё бессмысленно. Если сравнить текст арагоновской статьи с текстом «Записки», нетрудно заметить: именно те вещи и художники, которые привлекли Арагона, неприемлемы для функционеров ЦК партии.

С середины 60-х годов Наталья Касаткина работала художником на телевидении, участвовала в оформлении телевизионных передач и телеспектаклей, выполняла самую разную работу. А параллельно продолжала заниматься собственным, «независимым» творчеством. В её работах совершенно очевидно сильное увлечение французской живописью начала XX века. Главные «герои» Касаткиной – Матисс, Сезанн, она создаёт своеобразные «оммажи», как сейчас говорят, и Ван Гогу, Дерену, Вламинку. Много работ сохранилось благодаря друзьям художницы, в частности Ирме Филипповой. Игорь Шелковский настоял на том, чтобы мы с ним вывезли картины Наташи из деревенского дома Владимирской области, где она прожила последние 20 лет своей жизни, и где они просто могли погибнуть. Интересно отметить: почти все «творческие» работы Касаткиной не подписаны и не датированы. Создаётся впечатление, что она писала их исключительно «для себя», даже не рассчитывая на какие-то выставки или признание. Возможно, история с публикацией во французском журнале и последующие события сыграли в этом свою роль. Её продолжали преследовать мелкие неудачи: как-то раз забравшиеся в квартиру (это было ещё в Москве) мелкие воришки или просто хулиганы испортили часть работ малярной краской.

Наташа умерла в 2012-м году, в возрасте 80 лет. Её могила находится в полусотне метров прямо напротив окон дома, где она провела последние годы жизни, на огромном кладбище деревни, которая так и называется: Погост Старый Никола. Пьяные резчики допустили ошибку, неверно вырезав православный крест её надгробного камня, так что памятник пришлось установить надписью в другую сторону. И в этом Наташе не повезло! Зато рядом с кладбищем старинная церковь в Суздальском стиле, на стенах которой большая фреска, по колориту и некоторым фигурам напоминающая фрески Дионисия в Ферапонтовом монастыре, – последняя работа Натальи Касаткиной^5. А ещё сохранилось много замечательных рассказов, написанных Наташей: она явно не была обделена и литературным даром. Ну и, к счастью, сохранились картины.

Михаил Алшибая

Печь в доме Н. Касаткиной. На печи – её натюрморт (1980-е; холст, масло).

Погост Старый Никола. 2000-е. Фото Ирмы Филипповой

Мой мир

Рассказы

… в электричке читал твои рассказы.

С большим удовольствием: текст прозрачный (но не легковесный), красочный, свежий, читается легко, интерес не пропадает. Ещё, пиши ещё.

Из письма Игоря Шелковского к Наталье Касаткиной

Всё неравноценное, всё разное в моих тетрадках, но объединяет, может быть, одно – жизнь, пирог многослойный.

Наталья Касаткина

Архив Натальи Касаткиной, сохранённый Ирмой Филипповой, содержит несколько рукописных тетрадей с рассказами художницы.

Наталья Касаткина стала писать прозу в последние 7–8 лет своей жизни, с середины 2000-х годов, когда оказалась без движения. И подобно тому как она раньше не подписывала и не датировала холсты, так и тексты, за редким исключением, не датированы.

Эти рассказы едва отличимы от воспоминаний, дневниковых заметок. Но личность автора, выбор сюжета, точный глаз художника, умение удивляться вроде бы обыденному преобразуют предельно простые события и наблюдения в художественную прозу. Иногда автор отталкивается от одних и тех же событий, но помещая их в разные «рамки», рассказывает непохожие истории. И эти кочующие по текстам сюжеты являются ещё одним притяжением для читателя. И хотя герои этих рассказов – реальные персонажи, среди которых не только домочадцы, но и люди известные (например, Михоэлс, Мельников, Гамзатов), и всё происходит в конкретных обстоятельствах, редакция воздержалась от комментирования имён и событий этой части книги именно в силу её художественности.

Подавляющее большинство рассказов публикуется впервые.

Структурная композиция книги и названия частей принадлежат редакции издания.

Вид из окна дома Н. Касаткиной. Погост Старый Никола.

Лето 2020

Как получилось, что я стала графоманом

Всё-таки если подумать, во всём можно найти что-то хорошее. Я вспоминаю рассказ о девочке, которой по жребию из гуманитарной помощи достались костыли вместо куклы, о которой она мечтала. Но отец научил её во всём искать хорошее. И она нашла: «Я радуюсь тому, что эти костыли мне не нужны!» Вот и я стараюсь всему радоваться.

Казалось, чему тут радоваться? Ведь лежать полгода на спине с переломами – не такое уж весёлое дело. Зато можно читать с утра до вечера (а это мало кто может себе позволить). И я с головой окунулась в мир давно полюбившихся образов Диккенса. Я совершала подчас нелепые, но такие милые поступки вместе с мистером Пиквиком, острила вместе с Сэмом Уэллером, страдала и радовалась вместе с Флоренс и Крошкой Доррит, запускала огромных бумажных змеев вместе с мистером Диком. Диккенс протянул мне руку помощи. Я не расставалась с ним в первые два года болезни. На третий год я поняла, что переборщила с чтением лёжа, и зрение резко ухудшилось. Читать было трудно, а писать легче. Пришлось переходить на графоманство. Теперь уже вижу, что ходить мне трудно, а сидеть и писать легче. Вот сижу и пишу, всё-таки занятие.

Один знакомый навёл меня на мысль: писать воспоминания. Он подарил мне общую тетрадь. На последней страничке красивым мелким почерком было написано пожелание заносить в эту тетрадь «черепки» и «осколки» своих воспоминаний. Мне эта мысль понравилась. Я всегда любила и собирала всякие черепки и осколки. В детстве мама каждый вечер выгружала из моих карманов целую кучу черепков и осколков разноцветного стекла. Она не верила, что со временем из них можно будет построить прозрачный сверкающий дворец. А жаль. Я так мечтала об этом!

И вот я пустилась в плавание «без руля и без ветрил».

Поскольку я не знала правил настоящего графоманства, выработала свои.

Фрагмент разворота одной из тетрадей Н. Касаткиной.

Авторская рукопись

Ещё полупроснувшись, утром, я начинала рыхлить засохшую землю своей памяти, выуживая оттуда черепки и осколки и прочие археологические ценности. На это уходило некоторое время. Но это меня не смущало: я всегда любила поваляться. А теперь-то кто меня осудит? Когда моя совесть всё-таки побуждала меня подняться, я поднималась. И начинала сеять.

Первым делом я начинала спешно царапать тупым карандашом по бумаге, боясь забыть накопанное ранним утром. Проходило некоторое время, пока посеянное начинало пускать ростки, зацветать и колоситься. И вот тогда начиналось самое приятное в графоманстве. Я доставала общую тетрадь и переписывала в неё то, что наиболее удачно отплодоносило, безжалостно отбрасывая сорняки. Вот и всё. Но, может быть, когда-нибудь произойдёт чудо, и глаза мои снова обретут былую орлиную зоркость. Тогда я перейду обратно из графоманов в читатели. И ещё спою вместе с симпатичным персонажем Диккенса из «Рецептов доктора Мериголда»:

Знобки-ознобки,

Ну и мороз!

Наталья Касаткина с родителями – Агнией Александровной и Александром Никаноровичем. Москва. 1934

I. Довоенное детство

Начало жизни. Первая любовь

Первое моё впечатление от этого мира было не из приятных. Помню себя ползущей по бескрайней белой равнине. Я не просто ползу, но в ужасе уползаю от страшной опасности, которая гонится за мной по пятам и при этом старается влить мне в рот что-то отвратительное, горькое.

Как я потом узнала, у меня в 2 года была малярия. Видимо, опасность, которая за мной гонялась, была маминой рукой с ложкой хины.

Следующим запомнившимся мне фактом жизни было знакомство с неким Гришей. На голове у Гриши был красный вязаный колпачок с большим помпоном. А на шее под воротником пальто был такой же шарф с завязанными сзади концами. За эти концы Гришу водили, он ещё учился ходить. Под носом у Гриши постоянно блестели две сопли. Я очень восхищалась Гришей и даже сочинила про него песню. Но об этом – молчок. Это слишком личное…

Обманы

Моя мама иногда обманывала меня в детстве. Я этого не знала и всему верила. Например, она как-то принесла мне кукольный зеркальный шкаф, когда я болела, и сказала, что это подарок от доктора Айболита. И что он велит мне хорошо слушаться и принимать лекарства. Понятно, что мне было гораздо приятнее получить этот шкаф от доктора Айболита, чем просто от мамы. И я стала хорошо принимать лекарства и слушаться. И вскоре выздоровела.

А ещё я очень любила разглядывать свои болячки и синяки. И очень при этом любила, чтобы все меня жалели. Но у мамы было мало времени на это. И она выдумала для меня Ивана Трофимовича. Она мне сказала, что знает одного человека, Ивана Трофимовича, который тоже любит разглядывать свои болячки. А также любит, чтобы все его жалели. Она предлагала его позвать, чтобы мы вместе всё разглядывали и жалелись. Но я была очень стеснительная и стала бояться, что мама и вправду его позовёт. Поэтому как только мама кричала: «Иван Трофимович, иди к нам!» – я тотчас же прекращала это саможаление. Так мама отучила меня от дурной привычки. Значит, иногда и обманы идут нам на пользу!

Грибная очередь

Вот бабочка слегка

Крылышками дрогнула,

Что грезится тебе?

Японская поэзия

Летом наш детский сад выезжал на дачу. Мама, собирая мои вещи, нашла, что у меня нет нарядного платьица, всё какие-то домашние «кулёмки», сшитые моей бабушкой-самоучкой. И вот мы пошли в детское ателье заказывать мне настоящее платье. В ателье было интересно. Там стояли детские столики и стульчики. На столиках лежали книжки с яркими картинками. Дети с важным видом просматривали эти картинки. Я тоже сделала важный вид и села за столик. Когда подошла наша очередь, с меня сняли мерку и обещали быстро выполнить заказ. Мама заказала два платья – ей понравились два образца ткани. Но платья к сроку ещё не были готовы, и мама обещала дослать их посылкой.

Наталья Касаткина. Ок. 1936

А у нас на даче готовилось представление. Сценой была настоящая полянка, окружённая большими деревьями. Наша малышовая группа тоже участвовала. Правда, роли у нас были без слов. Мы были, скорее, не актёры, а часть декорации. Мы изображали грибы и должны были просто стоять под деревьями. Я была красненькой сыроежкой и очень волновалась. Ведь это было моё первое в жизни выступление на сцене! Зрители, местные ребятишки, уже целый час сидели на скамейках и сгорали от нетерпения.

Мы уже надели «костюмы», то есть картонные шляпы, отдалённо напоминающие шляпки грибов, как вдруг мне приносят посылку из Москвы. Там оказались два платьица: одно в красно-белую полоску, другое – с земляничками. Но больше всего меня обрадовали не сами платьица, а их запах. Они пахли моей мамой! Мама надушила их своей «Красной Москвой». Я радостно закричала: «Ой! Мне прислали платья, а они пахнут моей мамой!» Дети зашумели и стали толпиться вокруг меня, стараясь тоже понюхать. Пришлось задержать начало спектакля. Руководительница выстроила детей в целую «грибную» очередь. Подходили ко мне по одному «грибу», важно нюхали и шли на сцену. А когда очередь кончилась – начался спектакль. Какое всё-таки счастливое время – наше детство!

Доктор Соколов

В детстве меня лечил очень славный доктор, доктор Соколов.

Один раз мы шли к нему на приём, а по дороге нам встретился продавец воздушных шариков. Я пристала к маме, и она купила мне несколько. Так мы и вошли с шарами в кабинет доктора. Пока шёл приём, доктор поместил шарики под стол, но не догадался их привязать. Вот они взяли и улетели под потолок. А потолок был высокий. Доктор даже не рассердился, а сам залез на стол и щёткой достал мои шарики. Он добродушно посмеялся над этим приключением, чем окончательно пленил моё сердце. Когда мы вышли, я доверчиво сказала маме: «Какой всё-таки он милый, этот доктор Соколов, как я его люблю, и как мне хочется его расцеловать!» Но моя мама оказалась предательницей. И когда мы пришли в следующий раз к доктору Соколову, она взяла и передала ему наш разговор. Я ужасно покраснела и закричала: «Неправда! Это она сама так говорила!» Тут уж покраснела и моя мама. И мы вышли от доктора Соколова обе красные, как свёклы.

После этого случая мы с мамой немного посердились, а потом снова зажили дружно. Ведь мы же очень любили друг друга.

Две колыбельные

Я запомнила песенку, которую пела нянюшка моей бабушке ещё в конце XIX века. Я слышала её в бабушкином исполнении. Вот она.

Ты выспишься, да не курепкашься,

встанешь поутру – умоешься,

будто золото яичко покатишься.

А люди-то спросят: «Это чья же та така?»

А нянюшка скажет: «Это – Ниночка моя».

А вот песня, которую пела моя няня Марья Никитишна через 50 лет, в 30-е годы XX века:

Ленин-Ленин-Ленин,

а за ней Калении,

а за нею – Троцкей

едут в Кисловоцкей

Меняю Ленинское на Сталинское

Только раз в жизни в далёком детстве мне довелось увидеть, что такое языковая колбаса. Я училась тогда в приготовительном классе. Завтраки в школу мы приносили с собой. Обычно мама давала мне хлеб с плавленым сырком. И вот как-то раз бабушка купила мне 50 г очень дорогой языковой колбасы – 2 кружка с ярко-зелёными глазками фисташек. И из-за этой-то колбасы вышла небольшая история. У меня был товарищ детства, Котик. Вообще-то его звали Коля, но домашнее его имя было «Кот». Ну а мы все звали его Котик. Жили мы тогда в двухэтажной квартире в Доме Герцена на Тверском бульваре.

Играем мы как-то вечером с Котиком у меня наверху. Внизу на столе лежит пакетик с языковой колбасой. А мама с гостями – на кухне. Слышу, что кто-то вошёл в нижнюю комнату. Заглянула сверху и вижу: входит наша знакомая (учёная дама), которая очень любила покушать. Дама увидела пакетик на столе, развернула его, потом легла на диван и с удовольствием начала есть вкусную колбаску. Я почувствовала жгучее желание немедленно поделиться с кем-нибудь этим открытием. Я сказала: «Котик, хочешь, я открою тебе одну ужасную тайну?» Котик ответил: «Ну, ладно, открой». Я сказала: «Только ты дай мне честное Ленинское, что будешь хранить эту тайну до самой смерти». – «Ну, ладно, честное Ленинское», – нехотя ответил Котик. Тогда я подвела его к лестнице и указала на даму, которая мирно лакомилась. «Знаешь, что она ест? – спросила я. – Она ест языковую колбасу с фисташками, которую мне принесла бабушка на завтрак». И тут с Котиком сделалось что-то невероятное. Он пришёл в неистовое возбуждение. Он бешено заскакал на одной ноге и заорал не своим голосом: «Меняю Ленинское на Сталинское! Зачем поела Наташину колбасу!!!»

И в бедную даму полетели сверху мои мишки, обезьяны и прочие игрушки…

Уже не помню, чем кончилась эта история. Но я была потрясена тем, что можно вот так просто поменять «Ленинское» на «Сталинское» и выдать «ужасную тайну».

Про моего дедушку

1. Дедушка-озорник

Я горячо любила своего дедушку. Он был не такой, как дедушки других детей. Он был учитель, но в то же время – немножко мальчишка-озорник. Он вполне разделял мою любовь к пиратам и их песням. Например, к таким: «Йо-хо-хо и в бочонке ром!» Ну, и к другим в этом роде. Как-то дед, бреясь, произнёс: «Какой же я сделался старый хрыч!» Мне это выражение понравилось, и я его запомнила, хотя и не очень-то поняла, что такое «хрыч».

И вот однажды, придя к дедушке и бабушке в гости, я первым делом вскарабкалась на кровать, где сидел дед, звонко хлопнула его по лысине и громко возгласила по-пиратски: «Здорово, старый хрыч!» Все присутствующие вознегодовали. Один дед был в восторге. Он ужасно хохотал. А я получила потом трёпку от мамы (боюсь, что и деду досталось за поощрение).

Один раз на даче мы с дедом нашли сокровище: целую кучу сушёных лягушек. Вероятно, какой-то водоём пересох, и они все погибли. Мы с дедом, естественно, не растерялись и набили все карманы этими лягушками. Моя мама почему-то не очень любила лягушек и мышей, она их боялась (больше, чем разъярённых быков, как мне кажется). Увидев, что мы принесли, мама рассердилась и велела нам немедленно выбросить всё, что мы набрали. Но тут мы были тверды и ни за что не хотели расстаться с такой интересной находкой. Мы не хотели сделать ничего плохого, просто предложили маме подержать в руках хоть одну лягушку, чтобы убедиться, что она совсем не страшная. Кончилось тем, что мама побежала. А в нас с дедом проснулся древний инстинкт погони за убегающей дичью. Мама бегала по всему дому. Мы – за ней с лягушками в руках. Тогда она выпрыгнула от нас в окно. Потом мы образумились и помирились с мамой. Но лягушек всё-таки не выбросили.

2. Как мой дедушка обучал своих детей гигиене

В старину Новинский бульвар был не только названием улицы, это и вправду был бульвар. На площади даже была карусель. Особенно интересно на бульваре в праздники. Туда съезжались торговцы разных лакомств и игрушек. Вот как-то раз мой дедушка повёл на бульвар весь свой выводок – шестерых детей.

В одном месте сидел мужичок и торговал ярко раскрашенными кустарными игрушками. У детей разгорелись глаза. Тогда дедушка купил всем по игрушке. Дети, как водится, сразу же засунули игрушки в рот. Дедушка не возражал. Напротив, он даже сказал: «Оближите получше эти игрушки, дети, а потом я вам кое-что расскажу». И когда игрушки были добросовестно облизаны, дедушка сказал целую речь: «Дети, обратите внимание на руки этого мужичка, который продаёт игрушки. Вы видите, что они довольно грязные. И знаете, почему? Я сейчас видел, что он выходил из туалета. И он не вымыл после этого руки. А потом он трогал эти игрушки грязными руками. А вы всё это облизали. Если это вам нравится, продолжайте всегда так делать!» Дети закричали хором: «Фу!» Мама говорила, что они, дети, запомнили этот урок навсегда.

3. Дедушка-учитель

Мой дедушка всё на свете знал, всё умел. Он лучше всех умел, например, очистить яблоко – одной тонкой красивой стружкой.

Чемоданы он перевязывал бечёвкой, «навсегда» завязывая узел (как говорила моя мама). Корицу он называл по латыни «канель» и посыпал ею свою простоквашу. Коровьи лепёшки дед называл: «пироги с вином».

Бабушка и дедушка Н. Касаткиной со стороны мамы. Москва. 1909

Поскольку он был учитель, он учил меня никогда не наступать на эти «пироги». А когда мы с ним ранним утром чистили зубы мятным порошком, он давал мне понюхать листок мяты. После чистки зубов дед неизменно вырывал из грядки две морковки и аккуратно чистил их перочинным ножиком. Это был наш завтрак. А потом мы шли гулять и заодно учиться.

Я во всём подражала деду. Он ложился на пригорке, и я ложилась. Он катился катком вниз, и я катилась. Оба мы оказывались в воде, в речке. И тут начинали брызгаться, плескаться. Вот был восторг! Учитель-дедушка на это время отсутствовал, прятался в кустах. Но ненадолго. Как только мы находили какого-нибудь кузнечика или жучка, дедушка показывал его мне и подробно выкладывал все свои познания о нём. Мы разглядывали разные травки, листья, цветы. И дед сообщал мне всё, что мог. Иногда находили интересную гусеницу. Одна, например, называлась «медведица». Она была большая и вся покрыта густой коричневой «шерстью». Самых интересных гусениц мы брали домой, поселяли их в домиках с дырочками. И у нас выводились из них «куколки». Кстати, дед хорошо знал, чем кормить гусениц, приносил им самые вкусные листочки. А потом из наших куколок выводились самые настоящие бабочки. Это было просто чудо! Наша собственная бабочка вылетала в окно и начинала жить самостоятельно. Мне кажется, всё, что я знаю о природе, все названия трав, цветов, бабочек – всё я получила в то незабвенное лето, что мы жили с дедом на даче.

В Москве над дедушкиной кроватью висела большая географическая карта. По ней мы с дедом изучали географию. Мы читали разные книги о путешествиях.

А карта помогала нам проследить путь тех, кто путешествовал. Так мы следовали по карте из Марселя в Африку и потом – по Африке, вместе с Тартареном из Тараскона (по книге Додэ). Позже, во время войны бабушка сшила мне из этой географической карты платье. Никакой материи тогда не было. И бабушка размочила карту, которая была наклеена на тонкую ткань – белую с чёрными крапинками. Получилось красивое платье, я его носила всю войну.

А однажды дедушка на меня серьёзно рассердился. Это было тогда, когда я разрисовала чернильным карандашом золотистую сосновую стенку на даче. Отмывая чернила, дед сурово внушал мне: «Никогда не порти чужих вещей. Свои – сколько угодно». Потом, видя, что я раскаиваюсь, дед дал мне кусок хлеба с мёдом и выпустил гулять. Но ко мне тут же подошёл огромный петух и спокойно отобрал хлеб. Наверное, он считал, что я недостаточно ещё раскаялась…

В Москве большое окно в комнате дед превратил в решётку. Он набил сверху донизу полочки и расставил там свои горшочки с растениями и ярлычками.

А в углу рос необычного сорта виноград. Вернее, целое виноградное дерево, метра в три ростом. Какая-то редчайшая разновидность. Листья винограда были широкие, ярко-зелёные снизу. Для дедушки виноград был живым существом (так оно и было!), он очень любил его и даже разговаривал с ним. И вот, в то горестное время, когда у меня умер мой дедушка и его привезли из больницы домой, виноград сразу весь осыпался. Все его здоровые, сочные листья упали на пол. Остался один ствол. И что бабушка потом ни делала, как ни старалась, виноград погиб. Он тоже умер. Умер от горя по дедушке. Что ни говорите, а растения тоже умеют любить!

А сам дедушка умирал не грустя – как и жил. Он рассказывал больным в палате смешные истории о повадках обезьян. Все «умирали» со смеху. А дедушка прилёг и умер по-настоящему.

Конец

В те годы…

Что я знала тогда о смерти?

Пожалуй, ничего. Ведь то, что мы целое лето в Переделкине, куда наш детсад выехал на отдых, без конца хоронили жучков и бабочек, нельзя назвать знанием о смерти. Однако с завидным упрямством мы с моим другом Туриком Чернявским считали своим долгом закапывать всех погибших козявок. Со знанием дела (откуда оно было у нас?) мы клали наших «покойников» в коробочки на мягкие листики, закапывали их и украшали могилки цветами. Это была наша тайна. Мы с Тусей были неразлучны. Когда мы запаздывали на обед или ужин, из громкоговорителя на дереве неслось: «Туся и Натуся!» Нас связало это, может быть, нездоровое для нашего возраста дело. Мы искренне горевали о наших подопечных и потом навещали наши тайные могилки, меняли цветы на них.

После этого прошло два года. И в нашей семье произошли настоящие похороны: умер мой горячо любимый дедушка. Мама и бабушка не решались сказать мне об этом. Скрывали от меня также и арест отца. Меня удивляло то, что с некоторых пор мама всё время писала что-то и рвала на клочки написанное. И однажды я сложила вместе написанные строчки. То, что мне открылось, поразило меня. Это было письмо Сталину, просьба, мольба освободить из тюрьмы папу, уверение, что он ни в чём не виновен…

И в нашей тихой квартире раздался отчаянный детский крик: «Мама! Мама! Так значит Сталин – обманщик!» Мама быстро прибежала ко мне, обняла и мы горько заплакали вместе. С этой минуты мы стали с ней как сёстры. Заодно уже мама сказала мне и о смерти дедушки.

На моих детских снимках есть изображения с брошкой, вернее со значком, который закалывал белый воротничок на шее. На значке лицо Сталина. Больше я этот значок не носила.

Один рубль

Один рубль – много это или мало? В моём довоенном детстве это была огромная сумма. Мама обычно давала мне в праздники один рубль. Сколько же можно было на него всего накупить! Обычно мы, девчонки и мальчишки с нашего двора, нарядные и чувствующие себя богачами, шли праздничным утром на Пушкинскую площадь. Сначала – глазели на демонстрацию, а потом начинали со вкусом тратить свои рубли. Соблазнов было великое множество. Кто в наше время знает, например, что такое «уйди-уйди»? А ведь это такая интересная штука! Надуваешь такой резиновый шарик через приделанную к нему деревянную дудочку. А когда воздух из шарика выходит обратно, то дудочка кричит: «уйди-уйди-уйди». Кричит до тех пор, пока весь воздух из шарика не выйдет. А ещё были китайские веера из бумаги. Ярко раскрашенные, затейливо сложенные, они поражали воображение своей фантастической красотой.

Потом были мячики на резинках. Пульнёшь в кого-нибудь этим мячиком, а он снова возвращается к тебе, так как он прицеплен к пальцу. Да мало ли что тогда продавалось!

И всё это можно было купить на наш рубль. Мятные леденцы «Театральные» стоили всего РЛ копейки. Дёшево стоили также «колёсики» мороженого. По бокам они были вафельные, а в серёдке – вкуснейшее мороженое. Не чета теперешнему. Вафельные кружочки намазывали мороженым при нас, всё было свежее, а не лежало по холодильникам.

А ещё я очень любила покупать разные брошки и значки. Я нацепляла их на себя рядами, как ордена. Там были вперемешку: усатые лица вождей, разные физкультурники, бабочки, жуки. Иногда ещё я сверху надевала какие-нибудь стеклянные бусы. Словом, увешивалась, как индеец. А вечером, когда наши деньги подходили к концу, мы складывали все оставшиеся копейки и покупали одно общее эскимо. Шли домой и лизали по очереди это эскимо. Кутить – так кутить!

Бусы

В детстве у меня было особое пристрастие к бусам. У моей мамы была коробка с «драгоценностями». Там были разные пуговицы, бусины, камушки. Я очень любила раскатать все эти «драгоценности» по полу и любоваться ими. Мне нравилось также нанизывать разные бусины на нитку. Я нанизывала бусы всем в подарок.

Александр Никанорович Зуев. 1932

Для подарка папе я особенно старалась. Бусы вышли яркие, пёстрые и очень длинные. Но папа как-то не оценил мои труды. Он сказал, что не очень любит носить бусы. Я, конечно, огорчилась. Тогда папа сказал, что вообще-то он иногда сможет поносить эти бусы дома. Вот он как-то и надел мои бусы. Но, к сожалению, он забыл их снять перед уходом. А шёл он на собрание в Союз писателей. Он спешил и надел пальто, не посмотрев, что было под ним. Вот и вышло, что он из-за этих бус попал в дурацкое положение. Пришёл папа домой очень сердитый и больше уже он моих бус не надевал.

Чудо

Я красотой цветов

Пленяться не устал.

Японская поэзия

У нас в тот день были гости. Но мне было не до них. Я прибежала домой страшно возбуждённая. «Мамочка! – закричала я, – у Никитских ворот продаются нарциссы! Дай мне, пожалуйста, один рубль, мне так хочется купить хоть один цветок!» Мама дала мне рубль, и я побежала. Тогда это была большая редкость: среди зимы и вдруг: живые цветы!

Вернувшись, я искала в шкафу подходящую вазочку, чтобы поставить драгоценный цветок. Один из гостей с доброй улыбкой смотрел на меня. Он спросил: «Ты так любишь цветы, девочка?» Я сначала даже не слышала вопроса, так я была возбуждена. Гость спросил снова: «Ты так любишь цветы?» Наконец, я ответила: «Да, да, очень, я очень люблю!» Гости посидели ещё немного и разошлись. А мы легли спать.

На следующий день случилось неожиданное. К нам пришёл какой-то человек с большим свёртком, завёрнутым в несколько слоёв бумаги, и сказал, что должен передать посылку «в собственные руки» Наталии Александровне. Я ещё была мала, чтобы так торжественно называться. Однако, похоже, что посылка была мне. Я расписалась и развернула бумаги. Под ними было настоящее чудо: большой букет пионов, белых и розовых!

Мы предположили, что цветы прислал вчерашний гость – немецкий художник Шиман. Ведь он спрашивал, люблю ли я цветы. Но Шиман не признавался. И всё-таки мы решили, что это он. Он был склонен «творить чудеса», был добр и великодушен.

Чудо, которое он сотворил для меня, я помнила всю жизнь и радовалась ему. Но это не значит, что я предала свой нарцисс, одиноко стоявший в узенькой китайской вазочке. Нет, нет, он был мне по-прежнему дорог и мил, как и каждый цветок, который цвёл в нашем доме.

Мы едем к папе

По огромной зелёной чаше к верхнему её краю медленно и осторожно ползёт гусеница. Гусеница – это наш поезд. Я смотрю с высоты верхней полки, и восторгу моему нет конца. Я выбрасываю из окна край лёгкого газового шарфика. Он летит, колышется, совсем как флаг на ветру… Красное на зелёном, как красиво! Поезд резко останавливается. К нам в купе вбегают какие-то сердитые усатые дядьки в форменных куртках. Оказывается, мой «флаг» скомандовал машинисту: «Стоп!» Дядьки меня стыдят. Мама ругает. Мне очень стыдно.

Мой восторг угас. Я скромно утыкаюсь в «Два капитана» Каверина. Мама на нижней полке читает «Гроздья гнева» Стейбека.

У меня красный шарф, у мамы – голубой. Это от солнца. Ведь в тайге будет жарко. Недавно мама сказала мне: «Теперь ты большая. Значит, тебе можно доверить большую тайну…» Оказывается, наш папа вовсе не в длительной командировке, а арестован. По ошибке. И нам разрешили приехать на свидание с ним. Вот мы и едем. Папин адрес: Красноярский край, станция Решёты, почтовый ящик № 235/10.

Наверное, Решёты – это такие большие решетки, за которыми живёт теперь наш папа. А ящик, наверное, огромный. Ведь мама каждый день пишет письма и открытки, чтобы поддержать папу. Мама, наконец, нашла через знакомых хорошую работу, и мы накупили много продуктов для папы. В окне опять интересное: серебристое море. Это – ковыль в степи. Так красиво перекатывается под ветерком это море. И так хороши здесь закаты солнца! Всё другое, чем в душной Москве. Свобода!

Когда папа уехал, мне было шесть лет. Теперь мне девять. Мой папа был писатель, он работал дома. А мама все дни бегала по редакционным заданиям. Она была журналист. Кроме того, мама писала о театре (она училась у Мейерхольда). Часто вечерами мама уходила смотреть спектакли. Она старалась уйти тайно от меня, иначе не миновать было рёва.

Папа подрабатывал редактурой. У него в кабинете копились стопки чужих рукописей. А кабинет был чудесный. Он был на втором этаже, а мы с мамой жили на первом. Между этажами была винтовая деревянная лестница, по которой я вечно лазила вверх и вниз. Бывало, мама скажет: «Зови-ка отца обедать». И я уже ползу на четвереньках вверх и кричу: «Отецы, обедать!» У папы наверху стоял высокий старинный бронзовый светильник. Ещё была фисгармония карельской берёзы. Папа любил петь и аккомпанировал себе на фисгармонии.

Помню вот это:

А как лёг в могилу Стах,

Ветер песни пел в кустах,

Зашумела рожь по полюшку

Про кручину, про неволюшку…

Вот она теперь и пришла, эта неволюшка. Да и кручина тоже.

Папа курил трубку. У него было много разных трубок, даже восточные кальяны. Он любил собирать старину. А до чего хорош был письменный стол-секретер! Папа называл его: «Екатерининский». Так интересно было открывать множество ящичков. Некоторые были потайными, секретными – недаром стол назывался «секретер». Вместо утраченных ручек ящичков были янтарные бусины. Они поблескивали, и всё в комнате поблескивало и переливалось. Мягкий свет светильника и дым трубки делали все предметы в комнате сказочными, ненастоящими. Дым от трубки был душистый. Папа курил хороший табак. На шторах персидского ситца повторялся один и тот же рисунок. Персидский шах сидит в чалме на длинной, округлой подушке. А вокруг него склонились невольницы. Одна предлагает ему фрукты горкой на блюде. Другие играют на музыкальных инструментах. И так красиво звучал папин голос, когда он пел иногда «Персидскую песню»: «О, если б навеки так было…» Мирные картины детства! Если бы!

А поезд постукивает колёсами и везёт нас к цели. Целых три дня мы едем одни в купе. Читаем книжки. Едим взятую из Москвы еду. Смотрим в окно. Нас удивляет то, что на остановках пассажиры жадно расхватывают газеты. В Омске к нам в купе подселяется военный человек – полковник. Узнав, что мы едем к заключённому, кричит: «Вы с ума сошли, никто не даст вам свидания, ведь уже три дня как война!» Оказывается, через четыре часа после нашего отъезда (22 июня 41 года) была объявлена война. Полковник пугает нас тем, что мы не сможем вернуться, советует бежать менять билеты на Москву, пока ещё можно проехать. Мама бежит к начальнику станции, но по дороге передумывает и решает рискнуть.

И вот… мы едем дальше. Детская память (а, может быть, это детская фантазия?) показывает мне такие картины. Вот мы едем прямо через глухую тайгу. В довольно тёмном лесу можно разглядеть большие яркие цветы, вроде наших георгинов. Кто-то кричит «Медведь!» Мне кажется, что я тоже вижу убегающего медведя. А, может быть, и правда, что кое-где тогда рельсы железной дороги проходили по необжитым местам?

Приехали мы ночью. Кругом – лес. Полустанок. Нигде ни души. А у нас вещей несколько пудов. Крупные яркие звёзды… Нас предупреждали, что в тайге могут встретиться беглые каторжники, которые грабят и убивают приезжающих к заключённым. Мама кладёт мне в тапочку деньги и говорит: «Если на нас нападут – беги. Не жди меня и не оборачивайся. Беги сама и как-нибудь добирайся до дома».

Ну вот, как в сказке, буквально из-под земли возникает высокий тёмнобородый человек. «К заключённому?» Мама, дрожа, отвечает: «Да». Он молча поднимает два самых тяжёлых чемодана и куда-то быстро шагает. Мы – за ним. Задыхаясь и не зная, друг это или враг, бежим, волоча по земле неподъёмные сумки.

Выходим к избушке. Всё кончилось отлично. Нас приютили четверо добрых людей. Они были к нам добры, как ангелы. Теперь-то я понимаю, что нас, таких слабых и неопытных, вёл Промысел Божий. Иначе бы мы пропали.

Оказалось, что наши хозяева – архитекторы. Бывшие политзаключённые. Отсидев срок, остались работать на строительстве ГЭС. Нас кормят, поят чаем и предоставляют нам большую кровать – единственную в избушке. Утром наши архитекторы объяснили нам, что нужно делать, куда идти. И вот начались наши таёжные мытарства. Плохо помню подробности. Вспоминаются только отдельные кадры-картины. Взяв с собой на всякий случай кое-что из продуктов для папы и наивно надеясь каждый день на свидание, идём по страшной жаре, отбиваясь городскими шарфиками от туч мошки. Идём тайгой, идём лугами жарков (вроде наших ноготков, только красные ромашки). В день делали примерно 30 километров. Где пешком, где подвезут на дрезине. От начальника – к начальнику. Помню один случай. Нужно было на ходу спрыгнуть с дрезины. Ведь никто не стал бы останавливать её для нас. Слава Богу, что подвезли-то!

Я спрыгнула удачно, а мама упала лицом на рельсы. Вещи же сбросили довольно далеко от нас. Мы оказались на вырубке. Добела раскалённое солнце беспощадно печёт. Кругом – один лес. Мама неподвижно лежит лицом вниз. Под ней растекается лужа крови. Я громко плачу, тереблю маму, трясу, пытаюсь поднять. Она лежит, по-видимому, в глубоком обмороке. Наконец, мама медленно поднимается. Какая же она бледная! Мы находим свои вещи, тихо идём дальше, к очередному начальнику. И так всё ходим. От начальника – к начальнику. Начальники грубы с нами. Маму они называют на «ты», только что не дерутся. Грубо отказывают нам. А у нас у обеих здоровьишко – никуда. То у мамы обморок, то у меня. Полежим по очереди на лавке, да и побредём обратно.

Иногда мы проходили мимо очень высоких деревянных заборов. Наверху – колючая проволока под напряжением. Помню, я всё искала щёлочку. Хотелось посмотреть, не там ли мой бедный «отецы». Но щёлочек нигде не было.

Иной раз мимо нас прогоняли партию заключённых на работу. Лица их были завешены тёмной сеткой накомарников. В руках они несли свои котелки. Сгорбленные фигуры. Безликая тёмная толпа. Позже папа рассказывал нам, что в тайге можно было встретить кучи этих котелков. Это означало, что здесь «ликвидировали» какой-нибудь лагерь (или часть его) выстрелами в спину, как бы – при побеге. Ведь всех не прокормишь..

И вот, наконец, нашёлся единственный добрый к нам начальник. Он сказал маме: «Когда я прочитал дело вашего мужа, я даже плюнул: ведь оно выеденного яйца не стоит!» Боюсь, что потом этот начальник поплатился за доброту к нам…

Нам разрешили 4 часа свидания! Чтобы растянуть эту радость, мама договорилась о двух свиданиях по 2 часа. Но получилось всё не так. Наше свидание длилось всего-то 20 минут. И всё-таки они были, эти 20 минут, их не смогли отнять!

Привели папу. Я не сразу поняла, что это он. Высокий, худой человек с бритой головой в каких-то обмотках на ногах, в грубых башмаках. Он принёс нам подарочки. Он их сам вырезал гвоздём из дерева. Это были две умело вырезанные шкатулки. На моей был изображен пузатый смеющийся человечек. А под ним надпись: «И я тому посмеюся, ха-ха-ха!» Папа нажал на ножку человечка, и шкатулка раскрылась. Я была в восторге.

В эту единственную встречу нам не удалось толком ни о чём поговорить. Ведь мы думали, что впереди ещё есть время. Помню только, что я, сидя на папиных коленях, всё толковала ему, что надеюсь здесь где-нибудь поймать и приручить бурундучка. Я буду стоять и посвистывать, а он сам придёт ко мне в руки. Папа соглашался, что это вполне возможно… Разговор наш резко прервался криком: «Прекратить свидание!»

Приехало большое начальство, устроило разгон. Папа стоит, беспомощно опустив голову, руки – за спину. Его обыскивают: не передали ли мы ему какую-нибудь государственную тайну или оружие. Когда папа недостаточно быстро повернулся, раздаётся звонкая пощёчина. Это бьют моего папу! Смутно помню, что я кинулась вперёд и укусила кого-то за руку. Меня грубо отшвырнули. Папу увели.

Стали обыскивать вещи. Высыпали всю махорку из пачек. Каждую конфетку разворачивали и смотрели обёртку на свет: нет ли там водяных знаков. А нам сказали: «Если вы сегодня же до 12.00 ночи не уберётесь из этих мест, завтра вас арестуем, и попадёте за решётку (Решёты!)»

Сумерки этого дня. Мы идём назад. Слышим, что за нами тоже кто-то идёт. Мы бежим, «они» тоже бегут. Мы бежим изо всех сил, сворачиваем на гору, прямо в колючие заросли шиповника (огромные пахучие цветы). Затаиваемся. «Они» пробегают мимо.

Кто были эти «они»? Впрочем, теперь это всё равно…

Только ночью добираемся до спасительной избушки. Один из архитекторов идёт с мамой (а уже 12 ч. ночи) к железнодорожному кассиру. Он, разумеется, тоже бывший зек. Все эти братья по несчастью живут по закону: круговая порука и взаимопомощь. Как добры эти люди! Кассир говорит маме: «Приходите рано утром с вещами».

Приходим. Полустанок и всё вокруг забито людьми. Они уже неделю не могут выехать. Билетов на Москву нет. На запад непрерывно идут военные эшелоны. Ожидающие – это в основном чины НКВД. Вот открывается касса. Выстраивается длинная очередь. «Билеты на Москву есть? – «Нет». – «Есть?» – «Нет», и т. д…

Доходит очередь и до нас. Кассир говорит: «Минуточку». Берёт трубку телефона. Говорит маме: «Есть два жёстких места до Москвы». Вся очередь с яростью бросается на нас. Ну, а мы садимся в поезд и едем.

Труден был путь обратно и долог. Но всё-таки доехали..

Москва показалась нам чужой. Затемнённые окна домов. На стёклах окон наклеены бумажные кресты: это чтобы осколки стёкол не очень сыпались при бомбёжках.

Приехав домой, мы обнаружили варёную капусту в медной кастрюльке. Верно, бабушка приходила. Как мы с мамой набросились на эту капусту! Ели её холодную руками прямо из кастрюльки. Вот, наверное, с тех пор я так люблю капусту, просто сваренную в подсоленной воде. Память детства!

Ул. Горького (в наст, время – Тверская ул.). Москва. Ноябрь 1941

II. Война

«Голь на выдумку хитра!»

Бабушка любила повторять эту пословицу. Она и сама была «хитра» на выдумку. Особенно если это касалось её семьи. Когда в начале войны опустели полки магазинов, а в аптеках ещё кое-что было, она запаслась рыбьим жиром и касторкой. И это нас очень выручило. Картошка, пожаренная на рыбьем жире, напоминала о рыбе. А на касторке бабушка пекла лепёшки из «какавеллы». Это был новый для нас продукт – шелуха от бобов какао. Её присылали американцы в гуманитарных посылках. И никто не знал, как её есть. А бабушка додумалась. Она толкла её в ступке, что-то ещё добавляла, хотя, по-моему, в то время ничего, кроме воды, не было. А лепёшки были вкусные и касторкой не пахли.

Мой первый блин

Мама пошла продавать книги. Уже вечер. А мамы всё нет и нет. Я уже больше не могу – ужасно хочется есть. Ещё раз посмотрю: нет ли чего-нибудь съестного? На дне мешочка есть немного отрубей, мама бережёт их для чего-то. Пожалуй, возьму. Может быть, смогу испечь блин – на один там хватит. Наливаю воды и размешиваю. Получилось тесто. Керосинку я уже умею зажигать. Но сначала нужно налить керосин, так мама всегда делает. Вот сковородка уже согрелась, теперь лью тесто. Оно шипит, пахнет ужасно вкусно. Что-то запахло горелым. Нужно перевернуть. Перевернём. Сверху теперь горелая корка. Снизу тоже горит. Скорее нужно снимать. Кладу блин на тарелку. Между двумя горелыми корками – тёплое, сладкое тесто. Выбираю его ложкой. До чего же вкусно! Вкуснее я ещё ничего не ела! Только быстро кончается. Так вот оказывается, как пекут блины! Теперь уже я буду их смело печь!

Опять о войне (хочу забыть о ней, а опять всплывает)

Мама вошла в комнату такая бледная, что у бабушки затряслись губы: «Что случилось? Умерла Наташа?»

«Нет, карточки… Все карточки украли, какой-то человек выхватил в магазине», – еле выговорила мама. «Слава Богу! Слава Богу! – часто закрестилась бабушка, – хорошо, что все живы!» А ведь целый месяц без карточек – это голод для нас всех. Выручили нитки мулине. Мама перед войной научилась вышивать крестиком и подрабатывала этим. Она запасла много ниток. Продавцы на рынке охотно покупали нитки, вышивки всё ещё были в моде.

Мы стали ездить каждый день в город Дмитров, где можно было торговать и что-то купить. Нам необходимо было наторговать каждый день на 1000 рублей. Это была цена бидона топлёного молока, 1 кг картошки или 1-й буханки чёрного глинистого хлеба. Что-то одно мы могли купить. Ещё у нас был бабушкин обед, часть которого она приносила в баночках с работы.

А также выручали книги. Когда мама болела, продавать книги шла я. Обычно я ходила в «Антикварную лавку», что в Охотном ряду. Удивляюсь, что принимали без всяких документов книги у девочки. Однако принимали, зато и платили гроши. Вот так и выжили. Бог помог.

Ещё немножко о войне

Еду в то время готовили на керосинках. Так что керосин был очень нужная вещь. Стоил он недорого, всего 60 копеек. Но не всегда-то у нас были эти 60 копеек. А готовить хоть что-нибудь было нужно. Вот тут-то и пригождалась моя копилка. Я до войны копила монетки в 1 копейку. Все мне их дарили. Это был мой единственный в жизни опыт накопления денег. И вот я гордо выдавала маме 60 монеток из копилки. Ну и злилась же на нас вся очередь в кассу во главе с самой кассиршей! А что? И копейка – тоже деньги. Возразить на это никто не сможет, не имеет такого права!

Однажды, когда мы возвращались домой, нас застала сирена тревоги у Никитских ворот. Все кинулись в бомбоубежище. Но у нас был с собой бидончик керосина, а с горючим в бомбоубежище не пускали. Вот мы и поставили свой бидончик посреди площади, чтобы он ничему не навредил. Четыре часа спустя кончилась тревога, и мы вышли на улицу. Наш верный бидончик всё ещё стоял на своём месте и ждал нас.

А в другой раз во время тревоги нас, детей, так тряхнуло, что мы скатились с дивана и покатились по полу бомбоубежища. Говорили, что в этот раз взрывной волной оторвало голову гранитной фигуры памятника Тимирязева. Голова пролетела целый километр вдоль Тверского бульвара и упала к подножию памятника Пушкина.

В то утро бомбы сыпались обильно. И всё – вокруг нашего дома. Бомбы серьёзные – фугаски. Каждая бомба – разрушенный дом. Говорили, что в то утро упали 7 бомб. Целились в большой дом НКВД, который был по соседству с нашим. Не очень то приятное во всех отношениях соседство!

Раздача противогазов на пл. Маяковского (в наст, время – Триумфальная пл.).

Москва. Лето 1941

А как смешно получилось (хотя моей маме было не до смеха!), когда мы с ней, как два чучела, вышли из дома с надетыми противогазами и во всём зимнем, чуть ли не в валенках. А люди выходили в это время из бомбоубежища в летних платьях и удивлялись, глядя на нас. А получилось так из-за нашего косноязычного наушника. По радио сказали: «Техническая ошибка», а маме послышалось страшное: «Химическая тревога».

Мой добрый «Бармалей»

Война. Воздушная тревога. Громко гудит сирена. В какое бомбоубежище идти? Обычно мы ходили напротив нашего дома в здание строящегося тогда театра. На этот раз мы идём в Гнездниковский переулок, тоже в театр. Там до войны был театр «Ромэн», теперь в наше время там – Учебный театр. Ведёт нас туда наша соседка Елизавета Сергеевна Телешева, режиссёр МХАТа. В подвале оказалось плохо. Чтобы устроить меня получше Е.С. идёт со мной в помещение, где собираются актёры близлежащих домов. Добираемся туда по тёмным коридорам, через сцену. Я – в первый раз на сцене театра. Маленький зал с рядами чёрных кресел казался мне тогда бездонным. Горит синяя дежурная лампочка. Я стою посередине сцены. Шёпотом спрашиваю Е.С., не страшно ли выступать на сцене? Е.С. возвращается, подходит ко мне и говорит тоже шёпотом, очень серьёзно: «Да, девочка, очень страшно, особенно в первый раз». Идём дальше. В одной из гримуборных слышны голоса. Мы открываем дверь. И сразу из темноты попадаем в яркий свет, папиросный дым, шум голосов. Все места заняты. В углу сидит человек необычной внешности. У него большая лысина, вокруг неё – пышно кудрявятся густые чёрные волосы. Я немножечко испугалась, подумала: «Уж не Бармалей ли это?» Но у него такая добрая улыбка. Вот он широко улыбается мне и манит меня к себе руками. Я доверчиво иду к нему. На протянутой руке – чудо: раковая шейка. Я робко беру конфету. И вот я уже сижу на коленях нового знакомого. Он устраивает меня поудобнее. Я уже лежу на его руках и тут же засыпаю. Мне тепло и уютно. Несколько раз за ночь я просыпаюсь. И каждый раз вижу перед собой протянутую ладонь, а на ней – очередную раковую шейку. Так проходит эта ночь.

Однажды мама позвала меня к нашему радио – одинокому наушнику. Я послушала, но ничего не поняла. Там говорили на незнакомом языке. Мама сказала: «Это – Король Лир, а играет его твой знакомый «Бармалей» – великий актёр Михоэлс». Я замерла, вспомнив ту ночь и раковые шейки на ладони.

А ещё позже на нашей Бронной стояла длинная очередь людей. Она растянулась на километры. Это была очередь к гробу Великого Актёра, доброго, нежного человека. Говорили, что это была не авария, что его просто убили… Так иногда поступают с лучшими людьми худшие люди. Бог им судья.

В дальнейшем мне приходилось встречаться с Ниной Михоэлс – дочерью моего «Бармалея». Это было в ГИТИСЕ, когда наш курс будущих художников театра занимался вместе с будущими режиссёрами. Почему-то я не рассказала Нине о её отце и о его доброте ко мне. О той ночи и о раковых шейках…

Знаю, что Нина теперь живёт и работает режиссёром в Иерусалиме.

Платье из карты путешествий

Над дедушкиной кроватью висела большая географическая карта. Мы с дедом по ней изучали географию, одновременно читая книги о путешествиях. А потом я всю войну носила платье из этой карты. Кто бы ещё, кроме моей бабушки, мог додуматься до этого? Все отрезы, которые были, пришлось выменять на хлеб, когда у мамы украли карточки.

Пришло лето и выяснилось, что я выросла из всего и носить мне совсем нечего. Тут бабушка призадумалась. Потом сняла со стены карту и посмотрела, на что она наклеена. Потом отмочила и отстирала нашу карту путешествий. В итоге её трудов получилась тоненькая ткань – белая в чёрную крапинку. И вышло платье с оборками, я очень его любила. Ведь в нём были и воспоминание о путешествиях, о дедушке, и любовь моей голубоглазой бабушки.

«Мы длинной вереницей идём за Синей птицей»

Мир – только сон…

А я-то думал – явь,

Я думал – это жизнь.

А это – снится!

Японская поэзия

Голод. Война. А мы идём в театр! Наша соседка, Елизавета Сергеевна Телешева, была режиссёром МХАТа. Она, добрая душа, не раз снабжала нас, дворовых ребятишек, в то суровое время пропусками на знаменитый детский спектакль, поставленный Станиславским, – на «Синюю птицу».

Праздник начинался уже с того момента, как я приносила домой пропуск. Когда я принесла его в первый раз, бабушка в спешке начала перешивать мне мамино платье (шёлковое, белое в синий горошек). Обычное платье, сшитое из географических карт, для театра не годилось. Вот только беда: туфель не было. Старые детские, на шнуровке, были малы. А те туфли, которые мама купила за 3 рубля у соседки, были с облезлыми носами. Зато была сумочка, а в ней – бинокль, платочек и немножко денег на газировку, если там будет.

Открытки со сценами из спектакля К. Станиславского «Синяя птица».

Художник – В. Егоров. Фотоателье К. Фишера. Москва. 1912

И вот мы в театре! Мы уже не просто мальчишки и девчонки, мы – зрители!

Я смотрю во все глаза. Прислушиваюсь, о чём говорят Титиль и Митиль на полутёмной сцене. Слежу с трепетом за всем, что происходит. И вот начинается самая любимая моя сцена (уж не знаю, почему) – у дедушки и бабушки в Стране Воспоминаний, то есть в загробном мире. Там всё другое. Таинственный жёлтый свет манит и в то же время внушает священный ужас. Я понимаю, сто старики уже умерли, но снова разговаривают, я боюсь на них смотреть, а глаза не могут оторваться. У меня замирает сердце от страха.

Самые любимые персонажи – конечно же, Хлеб и Сахар. Хлеб так аппетитно отрезает от своего живота большие ломти! Начинает сосать под ложечкой. Вот бы попробовать! А когда сахар отламывает от своих пальцев куски леденцов, во рту делается сладко. Я прекрасно понимала, что все эти чудеса будут повторяться в каждом спектакле изо дня в день. И всё-таки каждый раз свято верила, что всё происходит на самом деле. И каждый раз смотрела на сцену как впервые: ахала, ужасалась, радовалась, сочувствовала….

Театр, эта волшебная страна, как хорошо жить в ней, забыть про бомбёжки, очереди за хлебом…

А ночью спектакль всё ещё длится. Сон это или явь? Длинная вереница теней, взявшись за руки, куда-то идёт и идёт… И до утра слышен их внятный шёпот: «Мы длинной вереницей идём за Синей птицей!» Идём вперёд за мечтой, которая никогда не сбывается….

Но без этой мечты нельзя было бы жить!

Первые огороды

При Доме Герцена (что на Тверском бульваре) есть старый сад. Есть легенда о том, что младенца-Герцена вывезли в сад в колясочке во время пожара 1812-го года.

Старый сад – это сад и моего детства, юности. Там мы играли, бегали. На лавочке я любила читать книги. А позже мы, молодёжь, пели там песни, объяснялись в любви, просто гуляли. Все деревья были родные. Весной там пели соловьи, хорошо было!..

Весной 42 года жильцы нашего дома раскопали землю в саду и посадили овощи. Нам тоже досталась маленькая грядочка, и мы там посадили лук, салат и укроп. Но всё росло медленно из-за тени. А одни наши соседи вскопали две грядки на бывшей теннисной площадке. Там был чистый песок, зато много солнца. И вот там всё отлично росло. На одной грядке они посадили овощи, а на другой цветы ночной фиалки матиолы. Это были маленькие, невзрачные цветки, очень душистые. Весь воздух кругом был напоён этими фиалками. Как же это радовало и утешало в то страшное время!

Говорят, в Коране написано: «Если у тебя две деньги, то на одну купи хлеба, а на другую – анемон». Здорово, правда?

Бездетный налог

В 43-м году мама устроила меня на работу ради рабочей карточки. Тогда принимали детей на работу только с 12-ти лет. А мне было ещё 11. Пришлось соврать, что мне уже 12.

На фабрике «Ширпотреб» были нужны мотальщицы ниток, вот я и стала мотальщицей. Работа несложная: перематываешь себе нитки с бобин – на клубки и пасмы (для окраски). Правда, норма была большая. Но я справлялась играючи. Мне помогали дети во дворе. Кто-нибудь брал бобину и убегал вперёд, разматывая нитку. А я догоняла беглеца, уменьшая расстояние, сматывая нитку на клубок. Мама тоже помогала, когда могла. Она вязала кофты для этой же фабрики.

Денег мотальщицам платили мало. Но однажды заплатили совсем мало: какие-то «смешные» копейки. Мама пошла в бухгалтерию выяснять. Оказывается, зарплату «съели» заём и налоги. Бухгалтерия начала перечислять налоги. Когда она дошла до слова «бездетный», мама возмутилась: «Побойтесь Бога, какой же бездетный налог, она же – девочка!» – «Ничего не знаю, – ответила бухгалтерша, – для всех один закон!»

Ну, раз закон, тут уж делать нечего!

Воровство

На третье лето войны у нас появился настоящий огород. Бабушке выделили участок в подсобном совхозе на её работе. Правда, далеко от Москвы – 60 км по железной дороге и 8 км пешком. Работников на огороде было двое: мама и я. Но мы справлялись, радуясь, что теперь будем сыты.

Сначала поспела редиска. Она у нас получилась в виде белых и розовых сосулек. Мы привозили из дома пайковый хлеб, соль в тряпочке и тёрку. Получалась очень вкусная еда. А запивали её водой из родника. Родник находился в овраге среди зарослей душистой таволги. А осенью там зацветали кусты мелких лиловых астр. Много раз за мою жизнь я снова и снова видела это заповедное место во сне.

Очередь за хлебом по карточкам. Москва, Сретенские ворота. 1943

Шла я как-то на родник. Шла совхозными полями. А там уже поспевала морковь. Наша-то морковка была ещё в виде «хвостиков». И вот здесь-то я чуть и не стала воровкой. Мне всегда внушали, что чужое – священно, брать его нельзя. Да я и не зарилась никогда на чужое. А тут – бес попутал. Редиски у нас уже не было. А есть хотелось ужасно. Впрочем, это было обычное состояние тогда. И вот я присела и стала неумело выковыривать пальцами из твёрдой земли морковки. Я с трудом наковыряла штук пять. И вдруг на меня упала чья-то тень и раздался грубый голос: «Ты что тут делаешь, воровка? Вот сейчас пойдём с тобой в контору!» Глаза у меня сразу наполнились слезами. Я с ужасом представила себе последствия моего поступка. Вот меня ведут в контору, узнают мою фамилию, отнимают у нас землю. А бабушку вообще выгоняют с работы. Не говоря уже о позоре, которым я буду покрыта в 11 лет. А, может быть, меня и в тюрьму посадят! Зачем, зачем я это сделала? Я поднялась и посмотрела на разъярённую колхозницу, а она посмотрела на меня. Лицо колхозницы вдруг смягчилось. «Постой здесь», – буркнула она. Потом зашла на середину поля и надрала большой пучок крупной отборной моркови. Она совала мне этот пучок в руки, я, рыдая, не брала его. Меня отпустили, и я пошла с пустым бидоном обратно. Морковь осталась валяться на дороге…

А случай этот я хорошо запомнила.

На рынке

Мы ходим с мамой по Палашевскому рынку. Давно уже ходим. Мама крепко прижимает к груди маленький английский портфельчик. Из него торчит бутылка водки, полученная по карточкам. Портфельчик немного прикрывает большую заплатку на ветхом пальтишке. В той, прошлой жизни, мама носила в этом портфельчике статьи для редакций. Теперь вот водка. Холодно, ветрено. Если удастся продать водку, купим какой-нибудь еды. А может быть, даже и выкроится мне на гостинец.

Я давно мечтаю о сахаре. Здесь на рынке продают четвертушки кусочков рафинада, какие-то грязные «обмылки», все в соре. Но как хочется получить один или хотя бы лизнуть его! Неподалёку ходит один наш знакомый, бывший писатель. Он продаёт сало. Видимо, привёз его из эвакуации. Время от времени слышен его грассирующий голос: «Натуральное баранье сало». Голос неумелого продавца, слишком тихий и робкий. Мама ходит молча. Не узнать теперь мою красавицу маму. Она бледная, худая. От голода распухают дёсны, выпадают зубы. А ведь ей нет ещё и сорока лет. С тем писателем мама старается не столкнуться. Да и он делает вид, что не узнаёт нас. Нас многие теперь не узнают, с тех пор как арестовали отца.

Но вдруг маму останавливает какой-то человек. Он прилично одет, вид у него довольно холёный для военного времени. Он громко кричит: «Агния Александровна, неужели это вы?» Мама потом говорила, что сама не знает почему, ответила: «Нет, это – не я, вернее, я – не она». – «Как! – запротестовал холёный человек, – ведь я вас узнал, это вы?» – «Да нет, – ответила мама, – я – не она». – «Но, может быть, вы её сестра?» – «Нет, – твёрдо ответила мама, – я – не её сестра». И ещё крепче, ещё упрямее прижала портфельчик с водкой к заплатке на груди. Холёный человек ушёл, с сомнением оглядываясь на нас.

Наталья Касаткина на фоне Дома Герцена. Москва, Тверской б-р. Май 1958.

Фото Игоря Шелковского

III. Дом Герцена

Витрины

В годы моего детства на улицах Москвы было на что посмотреть ребёнку!

Например, витрины. Над ними – тент от солнца (чтобы солнце не мешало стоять и разглядывать все подробности). А перед окнами витрин были крепкие поручни (чтобы можно было прицепиться покрепче). Теперь-то уже таких витрин не увидишь!

Самых любимых у меня были три. Поэтому я их хорошо и запомнила.

Одна – между Елисеевским и Филипповским магазинами. Она относилась к маленькому магазинчику «Табак». Внутри была отделка в духе хохломы. На ярко-красном фоне – золотые цветы и листья. А в витрине за стеклом сидели негры, совсем как настоящие. Большие механические куклы играли на разных инструментах. Это был джаз-оркестр. Уж не знаю, какая была связь между табаком, хохломой и неграми, но разглядывать витрину было увлекательно. Ещё как!

Ещё была отличная витрина недалеко от Консерватории в магазине «Сыр». Судя по тому, что человечки, которые жили в витрине, были все поголовно на коньках и двигались по льду, это была Голландия. За стеклом стоял большой дом затейливой архитектуры с множеством островерхих башенок. Вероятно, в этом доме был магазин, потому что человечки со свёртками в руках сновали туда и сюда: входили в одни двери, и выходили из других. Вероятно, в свёртках был сыр, но об этом приходилось догадываться самим. Человечки ездили и по магазину, не снимая коньков. Значит, в Голландии даже в магазинах вместо пола – лёд. Вот это да! Я могла бы часами разглядывать всё это, но у меня было всегда мало времени! Моё время зависело от того, как маме удавалось меня отцепить от поручней. Поэтому я научилась крепко прицепляться. Мама говорила, что одно горе со мной куда-нибудь ходить – я на каждом шагу прицеплялась.

Третья витрина мне тоже нравилась, хотя там ничего не двигалось. Но там были маленькие столики, стульчики и вообще, разная мебель. Это была витрина магазина «Мебель» на Петровке. Просто я вообще любила всё маленькое.

Теперь витрины другие. Всё изменяется. Изменяются витрины, изменяются и дети. Всему своё время.

Дом Герцена

1. Белая комната

Во время войны мы, сберегая тепло от печки, плотно заделали дыру в потолке, где была винтовая лестница, уходящая в верхнюю комнату. А когда, наконец, в доме наладилось центральное отопление, мы снова открыли путь наверх.

От сырости в верхней комнате совсем отстали обои. А под обоями обнаружились белые стены. Видимо, там была когда-то ванная комната. Большие плиты старинного кафеля напоминали о мраморе. Нам понравилась эта новая для нас белая комната. Тем более что средств на ремонт у нас всё равно не было. В белых стенах все отражаются как в зеркалах. Двигались какие-то призрачные фигуры, мерцала лампа на высокой бронзовой подставке. Всё казалось нереальным, хотя это мы сами и наши гости отражались в стенах. А может быть, отдалённость того времени показывает мне прошлое несколько иным: менее будничным, более поэтичным?

Я жила в этой комнате, пока мой папа томился в лагерях и ссылке. Раньше здесь был его кабинет. Позже он ещё туда вернётся.

Я любила белую комнату, мне там хорошо жилось, там была какая-то особая аура, тишина, покой. Однажды мальчишки с нашего двора воспользовались лестницей, забытой малярами, и залезли в окно белой комнаты в моё отсутствие. Они забросили туда огромную охапку веток цветущей липы. Вот был аромат! И как же я удивилась и обрадовалась, вернувшись домой.

И теперь, когда тень моей души посещает иногда ту белую комнату, я сразу же начинаю чувствовать запах цветущей старой липы, росшей когда-то на заднем дворе нашего дома – Дома Герцена.

2. Мои натурщики и облигации

Мои натурщики, вернее, их изображения, ранним зимним утром стали участниками большого вернисажа у нас на заднем дворе Дома Герцена. Часть из них, картинно опираясь на угол помойки, смело смотрела в глаза дворников, ничуть не стыдясь своей наготы. Другая часть скромно стояла на фоне сугробов при входе в Литфонд. Некоторые натурщики вообще лежали на снегу, посинев от холода.

Жюри состояло в основном из дворников. Дворники относились к своему делу серьёзно, они оценивали качество работ. Мимо проходили люди. Некоторые пошло ухмылялись. Слышались вульгарные шуточки. Иные же посетители вернисажа почтительно замерли, восхищаясь полотнами неизвестного мастера. Неизвестный же мастер (то есть я) стремился остаться в неизвестности и как можно скорее выбраться со двора в зону недосягаемости на улицу. Боялась, что меня уличат. Ведь это я вынесла ночью на помойку ненужные мне учебные работы.

Их-то мне не было жалко. Но немного жалко было выносить сумку, которую мама велела мне тоже вынести. Это был старомодный английский ридикюль на кожаном ремешке с красивой застёжкой (стиль «ретро»). Чистейшая английская кожа. Сумка была пузата от облигаций всей нашей семьи. Мама сказала: «Не верю я, что “они” что-нибудь вернут! Сколько можно ждать!» А «они» всё-таки оказались совестливее, чем думала моя мама. Вскоре после торжественного выноса сумки начались выплаты по облигациям… Ну и пусть!

Расул Гамзатов

1. К Расулу приезжает гость

Расул Гамзатов, учась в Литинституте, снимал комнату в нашем доме у одной старушки-вдовы. У неё погибла на войне единственная дочка – красавица Роза. Помню её ещё с длинной русой косой. Потом – уже без косы, в гимнастёрке. Тоскливо было матери жить одной. Вот она и пустила жильца.

Однажды к Расулу приехал его отец. Знаменитый акын Гамзат Цадаса. Точно не знаю, но, кажется, акын – это поэт-импровизатор. Для нас, дворовых детей, приезд такого гостя – целая сенсация! Из московского подъезда выходил «человек с гор» – маленький старичок в белой бурке и белой папахе. Шёл величаво, как король. А мы, дети, бежали за ним гурьбой и неприлично на него «глазели».

Во второй раз я увидела Гамзата Цадасу уже в Махачкале много лет спустя. Это был уже памятник. А сам старичок умер. И вот теперь я сомневаюсь: действительно ли бурка и папаха были белыми? Или мне это показалось?

2. Расул покупает костюм

У Расула Гамзатова вышел первый сборник стихов. Друзья советовали ему истратить гонорар на самое нужное: «Съезди на Тишинку, Расул, купи себе костюм, уж очень ты оборвался!»

Тогда на Тишинском рынке была барахолка и можно было купить подешевле. Вот Расул и поехал туда. Вернулся очень довольный. На нём была большая новая кепка. Но никаких признаков нового костюма не было видно. Друзья кинулись к нему: «Ну, как, Расул, купил костюм?» – «Купил, – гордо сказал Расул. – Да ещё и кепку дали в придачу». – «Кепку-то мы видим, а где же костюм?» – спросили друзья. «Ой! – Расул переменился в лице, – я забыл его взять, поеду скорее назад!»

И ведь поехал, этот наивный чудак! Да что толку? Никто его на Тишинке не ждал! Весь гонорар улетел на ветер! Вот такими бывают поэты…

3. «На Тверском есть институт»

Нету гениев, шалишь,

Мы одни, поэты!

(из гимна Литинститута)

Не помню точно, в конце войны или уже после её окончания возобновились занятия в Литературном институте. Институт находился в Доме Герцена, где я тогда жила. Жизнь в доме оживилась: повсюду мелькали фигуры студентов. Многие из них вернулись с фронта и теперь донашивали военные гимнастёрки. Студенты шли на лекции, с лекций; отдыхали в перерывах в нашем садике, занимались, читали, сидя на скамейках; расхаживали по дорожкам, бормоча, а иногда и громко читая стихи.

Бежал, размахивая короткими ручками, опаздывая на лекцию, студент Мандель. Все говорили, что он гений. Стоял на руках в луже маленький Гриша Поженян, проигравший пари. Солоухин, высокий богатырь с густой шапкой белых волос, засучив рукава тёмно-синей косоворотки, читал, напирая на букву «о», что-то из своей прозы. Мы, дворовые мальчишки и девчонки, были тогда подростками. Но студенты обращались с нами как с равными. Со многими из них мы уже здоровались.

При нашем доме была спортивная площадка, обнесённая высокой проволочной сеткой. Она у нас называлась «теннисной». До войны там действительно играли в теннис. Ну а теперь мы просто становились на той площадке в кружок (сетки ещё не было) и играли в волейбол.

Студенты охотно присоединялись к нам. Чаще других с нами играл Расул Гамзатов. Немного чудаковатый, очень обаятельный, простой в обращении Расул располагал к общению. Когда он уезжал на каникулы домой, нам было жалко с ним расставаться. А он звал нас в гости, туда – в горы.

В нашем дворе жили в основном писатели. Так что мы были «читающими» детьми, знали много стихов наизусть. Читали и стихи студентов Литинститута. Мне очень нравились ранние стихи Расула. Но почему-то мне не верили, когда я говорила, что Расул будет большим поэтом. Наверное, потому, что он был очень прост и скромен и совсем «не задавался».

Через много-много лет я снова увидела Расула Гамзатова. Это был уже знаменитый поэт, автор многих сборников, автор многих прекрасных песен.

Я оформляла в Махачкале театральный спектакль «Униженные и оскорблённые». Был вечер премьеры. Мимо меня прошел Расул Гамзатов. Сильно пополневший, окружённый целой свитой охраны, он прошёл в директорскую ложу. Сам директор шёл сзади и нёс поднос с чаем и пирожными. Я порадовалась, что Расула так ценят и уважают на родине. Редко кому из поэтов такое выпадает…

Расул Гамзатов и неизвестный во дворе Литературного института. Кон. 1940-х

Два года назад умер этот прекрасный поэт. Умер, прожив долгую счастливую жизнь. А кажется, ещё вчера спешил он на Тишинку покупать костюм, а потом забыл его взять, заплатив весь свой первый гонорар. Как давно это было!

Нет теперь в живых и Гриши Поженяна, и Солоухина, и многих-многих. Но остались их произведения, а в этих произведениях они живы. Значит, всё хорошо. А в моей памяти живёт ещё осколок той, их студенческой жизни. Это куплет из песенки, которая тогда звучала во дворе Дома Герцена. Это пелось на мотив модной тогда песни «Джеймс Кеннеди». Это было что-то вроде гимна Литинститута:

На Тверском есть институт,

В нём поэты.

За столами там и тут

Лишь поэты.

(И припев:)

В институте, в институте,

Безусловно, это так, безусловно, это.

Станет гением дурак.

Безусловно, это так!

Ночные гости

Как-то вечером в дверь позвонили. Мама открыла. Там стояли четверо довольно молодых людей высокого роста и с ними наш дворник. Гости сказали: «Мы к вам с обыском», – и показали ордер. Мама спросила: «Это по поводу мужа?» – «Нет, – ответили гости, – по поводу вас». – «А что вы ищете?» – «Оружие», – ответили гости.

Всё содержимое шкафов было выброшено на пол. Все рукописи отца, наши письма, мои школьные тетрадки – всё валялось в диком беспорядке на полу. Диван, на котором мы спали, был выдвинут на середину комнаты.

У меня от волнения пересохло в горле, и я пошла было на кухню за водой, но меня задержали и дали мне сопровождающего. Почему-то из крана в стакан хлынула какая-то белая пена. Пить воду было невозможно – чистая хлорка. Я не удивилась и мысленно связала эту странность с визитом гостей, хотя, конечно, это была чистая случайность.

По дороге в комнату меня схватила за руку любопытная соседка, которая хотела узнать, что у нас за гости. Но меня отодрали от соседки и протолкнули в комнату. Раздался ещё звонок в дверь. Это пришел наш знакомый искусствовед, академик, почтенный человек. Его приветствовал один из наших гостей, радушно приглашая войти. У него сразу спросили паспорт и спрятали его в портфель одного из гостей. Бедный наш знакомый понял, что попал в ловушку. Тоскливо сидел он всю ночь рядом с дворником. Оба были очень бледные. А дома у нашего знакомого волновались. Позвонить же ему домой не разрешили.

Мы с мамой сидели на своём диване. Она тихо шепнула мне, что, верно, её заберут. Я заверила её, что не пропаду. Буду работать и посылать ей и папе посылки. Мне уже было тогда 16 лет. Кучи бумаг всё росли на полу. Диван наш напоминал корабль среди волн – ворохов бумаг. «Интересно, – подумала я, – почему же они так неумело ищут оружие? Зачем они роются в нашем белье, читают наши бумажки. Я бы на их месте вскрыла бы полы, простучала бы стены. А они упёрлись в бумаги».

Мы с мамой так устали от переживаний, что легли, обнявшись, на свой диван и крепко уснули. А гости усердно работали до утра. Когда мы проснулись, то увидели несколько мешков, до краёв набитых нашими бумагами. Мы с трепетом ждали, возьмут маму или нет. Гости тянули с уходом, чего-то ждали. Они несколько раз ходили звонить в домоуправление, хотя у нас дома был телефон. И, наконец, они стали уходить, взгромоздив мешки на плечи. Мама на радостях наивно сказала: «До свидания», – на что они улыбнулись. Вообще-то они были неплохие ребята, эти гости, только грязная работёнка им досталась! Наш знакомый академик, получив свой паспорт, быстро ушёл. Наверное, был рад-радёхонек, что ещё легко отделался. Вот как опасно было тогда с нами дружить! Бедный человек, как он в эту ночь намучился! Нескоро мы с ним увиделись после этого случая.

А содержимое мешков пропало. Там были очень ценные вещи. Много папиных рукописей прозы и стихов, ещё не опубликованных, заготовки будущих вещей, были старинные рукописи, письма писателей (в том числе А. Грина).

Папа разыскал где-то в поездке рукописное стихотворение. Он считал, что это никогда не публиковавшееся стихотворение Лермонтова (он собрал много убедительных доказательств). Ираклий Андроников очень хотел получить это стихотворение, но папа собирался опубликовать его сам. Жаль, что и оно пропало.

Не знаю, можно ли надеяться, что эти материалы сохранились где-нибудь в тайных архивах КГБ (может быть, во Владимире, где был тогда папа в пересыльной тюрьме).

Скорее всего, всё уничтожено. Разве это могло считаться ценностью в глазах таких людей? Непонятно, какую крамолу они видели в лирических стихах, в письмах писателей. Какое оружие они здесь увидели? Зачем унесли всё это из нашего дома? Для галочки, что ли…

Впрочем, позже они вернули одну вещь. Видно, рука не поднялась её уничтожить. Это была фотография М.И. Ульяновой (сестры Ленина) с дарственной надписью папе (они работали вместе в «Правде»).

Без названия

Меня посещают мысли о прошлом, и всё, что с ними связано.

Г.Х. Андерсен

Как пережить и как оплакать мне

Бесценных дней бесценную потерю?

А. Белый

Пейлер… плейер…пропеллер – лёгкая, радостная фамилия. Сегодня я вспоминаю тебя, мой школьный товарищ Саша Пейлер. Если ты жив ещё, завтра тебя кто-нибудь поздравит, наверное, с праздником, светлым праздником «60 лет Победы». Сколько горя, сколько крови… А может быть ты уже и не жив, кто знает? Тогда тебя помянут, я уверена, добрым словом.

Наталья Касаткина.

Ок. 1949 (16–17 лет)

Ты был из тех мальчишек, которые бежали на фронт в 14–15 лет. Старше меня лет на пять, ты казался мне стариком. Говорил ты тихо, медленно. Был мудр. Был застенчив. Ты никогда не рассказывал, что там было на фронте, и как вышло, что ты потерял левую руку. Собственно, рука была, но пальцы были навсегда скрючены, и вся рука как бы немного усохла. Таких бывших мальчиков, пришедших с войны, было много в нашей школе. Некоторые были уже седыми.

Школа наша была особенная. Стояла она особняком на пустыре за Краснопресненской заставой. Обычное четырёхэтажное серое здание. Надпись: «Очно-заочная школа рабочей молодёжи». Там была система зачётов, что было удобно людям разных возрастов, так как можно было совмещать учёбу с работой или ещё с чем-нибудь. Не было страха перед учителями. Они с нами обращались уважительно. Нам всегда шли навстречу, относились не формально. Учителя были прекрасные. Я там училась с удовольствием.

Был у нас целый класс милиционеров. Это был пятый класс, так как в спецшколу милиционеров принимали с четырёхлеткой. И вот уже в «пожилом» возрасте они решили закончить десятилетку. По-моему – это был мужественный поступок. Они очень старались. Первого сентября пришли с букетами цветов, чего у нас вообще не водилось. Теперь таких милиционеров не встретишь, как мне кажется.

В нашей школе не считалось позором просидеть несколько лет в одном классе. Просто многим не хватало времени для учёбы.

Довольно часто я сидела вечерами в школьной библиотеке. Вот там-то я и увидела в первый раз Сашу Пейлера. Невысокий, коренастый, в слишком длинном пиджаке. Лицо его потрясало. Оно было как бы опалено войной. Губы всегда пересохшие, какие-то синеватые. А глаза удивительные. Огромные, золотисто-зелёные, с длинными загнутыми ресницами. Смотрели они на мир, распахнувшись во всю ширь, удивлённо, вопросительно…

Что же было дальше? Дальше было то, что мы разговорились, подружились. И вот начались наши долгие прогулки. Саша провожал меня домой. Шли от Красной Пресни мимо площади Восстания, мимо памятника Тимирязеву, по Тверскому бульвару… Два года так было. Осень, зима, весна… О чём мы говорили? Уже не помню. Но о чём-то очень хорошем. Это время теперь вспоминается как большое счастье. Саша относился ко мне бережно, как к малому ребёнку. Мы никогда не говорили о чувствах, просто нам было очень хорошо идти рядом и разговаривать. Только один раз, не удержавшись, Саша чуть прикоснулся губами к моей щеке на прощание. Для меня это было огромное событие тогда.

Мы уже заканчивали десятый класс. Как-то вечером в библиотеке резко распахнулась дверь, и вошла… сама весна. Она вошла в образе прекрасной белокурой девушки. Не чертами лица она была прекрасна. Просто она вся сияла. Яркий румянец, сверкающие, сияющие глаза. Она, видимо, быстро шла, вся горела, губы были полуоткрыты. Я не могла оторвать от неё глаз, так она была хороша… Наконец, я незаметно повернула голову и посмотрела на Сашу. Его лицо сияло тем же светом, а глаза его, не отрываясь, смотрели на девушку. Что же дальше?

А дальше я тихонько собрала свои книги, вышла и прикрыла за собой дверь. В последний раз.

Больше я не пришла в школу. Никогда не появилась в той библиотеке. Ночью меня увезли в больницу с подозрением на аппендицит. Оказалось, что-то другое, какая-то инфекция, перитонит. Оперировать не решились из-за сердца. Четыре месяца пролежала в больнице. Меня освободили от экзаменов на аттестат зрелости. После больницы уехала надолго на дачу. Позже узнала, что Саша окончил школу и работает в фотоателье у своего двоюродного брата.

С тех пор прошло много времени. Жизнь шла своей чередой. Не было у меня уже тёплого приюта на Тверском бульваре. А была одинокая жизнь в неуютной ветреной Матвеевке. С чужими одинаковыми домами, чужими магазинами, чужими людьми. И ветер, ветер… Мои родители умерли, с мужем разошлась. А я всё тосковала по прошлому, цеплялась за старые места. Ту старую Москву я нежно любила. Бродила по Тверскому бульвару, смотрела на свои бывшие окна. На одном всё так же болталась форточка, и у меня от этого почему-то теплело на сердце. Продукты покупала по-прежнему в Елисеевском, Филипповском магазинах. Случайно зашла как-то вечером в кинотеатр на площади Восстания. Было уже поздно, но там шёл фильм, который давно хотелось посмотреть. Одинокие люди ходят в кино одни. Увидела в кино Сашу Пейлера. Он тоже был один. Издалека мне показалось, что он совершенно не изменился. Ну что же, посмотрели друг на друга издалека. Вот и всё.

Но сегодня я с нежностью и благодарностью вспоминаю его.

Дорогой Сашенька, если ты жив, поздравляю тебя. Если тебя уже нет, вечная тебе память. Счастье тех лет – драгоценность, которую я свято берегу в своей душе.

8 мая 2005

Наталья Касаткина. Май 1958. Фото Игоря Шелковского

IV. «Льёт дождик»

Абрау-Дюрсо

Я приехала в Новороссийск по делу: заключать договор с театром, который там тогда гастролировал. На 11 часов утра была назначена первая репетиция. А у нас с друзьями перед репетицией было задумано интересное дело: сесть ранним утром в автобус и доехать до остановки Абрау-Дюрсо. Мы представляли себе этот центр марочного виноделия как галереи таинственных подвалов, где хранятся огромные дубовые бочки с медными обручами, бутыли старинного стекла все в паутине. Хотелось хоть одним глазком взглянуть на все эти чудеса.

Но ничего этого нам не пришлось увидеть. Стыдно сказать, не увидели даже виноградников. Что же мы увидели? Только небольшое круглое и очень светлое озеро. Вокруг него пышно цветущие купы сирени. Они поднимались амфитеатром в несколько ярусов. Аромат сирени просто сшибал с ног. А в небесной сини плыли белые кораблики облаков. Итак, озеро. А на краю озера маленькая и тоже круглая лодочка с вёслами. Лодочник явно приглашал нас покататься. И мы приняли приглашение и приплыли на середину озера. Там мы дивно позавтракали хлебом, сыром и редиской. Еда была обильно приправлена ароматом сирени. Было и музыкальное сопровождение, своего рода «Музыка на воде». Пел весенний хор лягушек. Он славил это утро, любовь и вообще жизнь. Был в хоре и солист, один Старый Лягушка. Он украшал пение хора тем, что время от времени громко и тяжко вздыхал: «Ох! Ох! Ох!» Вероятно, он жалел о прошедшей молодости. («Где мои семнадцать лет?»)

Мы вовремя явились на репетицию, еле сдерживаясь, чтобы не улыбаться до ушей улыбкой счастья. Но глаза выдавали. В них ещё отражалось маленькое круглое озеро, а на нём – тоже круглая лодочка с вёслами. А также запах сирени и песня Старого Лягушки… Много ли нужно человеку для счастья?

Гроза в Гурзуфе

Три месяца в Крыму! Незабываемые три месяца! Сколько поездок, сколько впечатлений!

Мы оттуда уезжали в конце декабря. Последний день перед отъездом был отмечен ярким впечатлением. Я укладывалась в своей мастерской, была одна в домике на горе. Вдруг стало совсем темно. Вихрем пронеслись бурные порывы ветра. Оглушительно загрохотал невероятной силы гром, засверкали молнии. Начался настоящий смерч. Посыпался мелкий град, потом – как камни. Всё это посыпалось на мой домик на горе и чуть не побило все окна, и чуть не унесло крышу. Казалось, что мой домик трещит по всем швам. Удивляюсь, как его не унесло ветром вместе со мной. Это было довольно жутко, тем более быть одной в доме.

Но вдруг представление, вернее, светопреставление внезапно окончилось. Так же внезапно, как и началось. Гроза откатилась в другие веси. Я вышла на улицу. И увидела сверху с горы грандиозную картину. Море раскололось цветом на две чёткие половины: розово-жёлтую и густо-сине-зелёную. А небо ярко-лимонное к морю, а над ним чёрное-чёрное. И кругом со всех возвышенностей: лестниц, гор, горок, холмов и уступов прыгали, сбегали, летели, скользили, создавая музыку падающих камешков, потоки звонких белых градин и градинок. Всё двигалось, всё устремлялось вниз к морю. И я устремилась в том же направлении – к дому. А ночью на чёрном очищенном небе показались яркие, огромные, как летом, звёзды. В первый раз я увидела их такими. Они показались нам во всей красе на прощание. Прощай, Гурзуф, три незабываемых месяца счастья!

Наталья Касаткина. Крымский пейзаж. 1963. Картон, масло

«Льёт дождик»

Летнее время – самое неудачное для гастролей театра. Зрители разъезжаются отдыхать. Театральные залы полупустые.

Помню, были у нас в Москве гастроли бельгийского театра Ридо де Брюссель. И приехали к нам эти чудаки как раз летом. Привезли они один-единственный спектакль, но зато какой! Назывался он: «Льёт дождик». Я просто влюбилась в этот спектакль. Смотрела его снова и снова. Не пропустила ни одного. Покупала самый дешёвый билет за 30 копеек, а садилась на лучшее место в полупустом зале. Вот как вспоминается этот спектакль теперь.

В зрительном зале развешены зонты. Повсюду стоят тазы. А на креслах веточки с глянцевитыми листьями тёмно-фиолетового цвета. В трёх местах зала стоят группы музыкальных инструментов. Там тарелки, треугольники, колокольчики, ещё что-то звенящее. А на сцене дом весь дырявый, сросшийся с окружающей его природой. Большое, очень красивое дерево выросло на первом этаже и проросло на второй. Дерево всё посверкивает хрусталиками – капельками дождя. Там всё время идёт дождь. Обитатели этого дома – чудаки. Хотя бы потому, что им нравится жизнь в дырявом доме. Они и не мыслят для себя другой жизни. Сейчас бы этих чудаков назвали бомжами. Чудаков – человек пять или шесть. Среди них есть и жених с невестой. Они живут одной семьёй. Вот они едут на лодке, лодка плывёт по сцене. Они забрасывают сеть, но вместо рыбы вылавливают одни отражения облаков в воде. Но вот попалась рыбка! Это камбала, очень маленькая. На всех её не хватит. Тогда один из чудаков расплющивает рыбку молотком. Теперь все будут сыты!

Пока на сцене идёт спектакль, по залу ходит шансонье – высокий светлобородый человек. Он останавливается около своих инструментов, то здесь, то там. И поёт песенку о дожде, позванивая своими колокольчиками: «Льёт дождик, льёт дождик, льёт дождик».

А на сцене паника. Получено известие, что скоро приедет хозяйка дома. Она их, конечно, выгонит. Хозяйка действительно приезжает. Сначала она возмущается, но потом поддаётся обаянию той жизни, радости слияния человека и природы. И хозяйка решает сделать в доме, ничего в нём не меняя, гостиницу для тех, кто устал от суеты городской жизни.

Пусть в доме живут одни счастливые чудаки! Пусть просто живут и радуются! Пусть отдыхают те, кто устал от городского шума, от телефонов, от телевизоров! А теперь и от компьютеров. Да здравствуют чудаки!

Наталья Касаткина. Эскиз костюма к спектаклю. 1960-1970-е. Бумага, гуашь

V. Небылицы

Гоголь и Карл Маркс

У нас в училище позировали два необычных натурщика. Один был очень похож на Карла Маркса. Другой был вылитый Гоголь. Вероятно, они начали свою карьеру натурщиков благодаря своему сходству с великими людьми. Они были, конечно, ценнейшей находкой для авторов жанровых картин и исторических портретов

Натурщики, поднаторев в своей профессии, узнали, что обнажённым моделям платят во много раз больше. Вот они и перешли в обнажённые модели. Их вполне можно понять: кушать-то всем хочется! Свои «исторические» лица им было некуда девать, поэтому пришлось их оставить при себе.

Мне приходилось писать этих натурщиков. Но я при этом чувствовала себя как-то неловко. Восхищаешься писателем, благоговеешь перед его произведениями, а он перед тобой обнажает не только душу, но и тело.

Голый Гоголь вызывающе смотрел вдаль, как будто делал дерзкий вызов будущему. А с Марксом было ещё хуже. Он стоял на возвышении, а сзади него повесили ярко-красное полотнище. Складки его были динамичны и напоминали о флаге. Можно было вообразить, что великий теоретик, автор «Капитала», призывал к практическим действиям, стоя на баррикаде на фоне развивающегося красного знамени. Мысль была бы недурна, хоть и банальна. Только голую фигуру хотелось бы одеть. Одеть же её было никак нельзя: у нас было задание – обнажённая натура. Мы, студенты, были ни в чём не виноваты…

А мои этюды с изображением «ню» этих великих людей, вероятно, теперь висят на стенках в домах потомков наших дворников, которые разобрали мои этюды с помойки на заднем дворе Дома Герцена.

И ещё раз о наших натурщиках

Раз уже зашла речь о натурщиках, можно рассказать и ещё кое-что.

Занятие это не такое лёгкое, как кажется на первый взгляд. Мне и самой приходилось позировать для портрета. Нужно часами сидеть или стоять в неудобной позе, боясь шелохнуться: почесать нос или прогнать надоедливую муху. Художники за работой – народ горячий. Могут невзначай кинуть в натурщика чем-нибудь или обругать, если им помешаешь.

Не знаю, есть ли у нас теперь такая признанная официально профессия. Получают ли пенсию старые и больные люди, всю жизнь служившие искусству.

Помню, шла я как-то давно по Страстной площади. Вдруг во втором этаже большого дома открылось окошко. Оттуда выглядывала приветливая старушка, которая здоровалась со мной и улыбалась мне. Я её узнала. Это была Осипович (имени-отчества её уже не помню). Она была единственная тогда у нас в стране натурщица, получающая персональную пенсию. Она часто позировала нам для портрета в училище. Она была полячка, верующая католичка. А в прошлом это была знаменитая модель. Есть много работ Коненкова, сделанных с неё. Удивительной красоты деревянные торсы и иные работы…

А вообще-то жизнь натурщиков – не малина. Им хорошо живётся только тогда, когда они востребованы.

Работал у нас ещё знаменитый натурщик, который был известен под именем Иван Грозный. Его лицо мелькало на всех учебных просмотрах. Он был очень величествен. Как же, «царь» всё-таки! Выразительнейшее лицо.

Прошло много лет. И вот как-то поздно вечером я зашла в круглосуточный телефонный автомат на Пушкинской площади. Там на стуле дремал совсем одряхлевший Иван Грозный. Чувствовалось, что он болен. И, по-видимому, бездомный и никому уже не нужный.

Ещё был натурщик Некрасов, как две капли воды – Пушкин. Мне рассказывали, что его как-то нанял известный в послевоенное время художник Лактионов. Он отвёз своего Некрасова в Михайловское. Сшили натурщику костюм в духе пушкинского времени. И вот Некрасов по заданию художника стал разгуливать по парку, задумчиво заложив правую руку за борт «пушкинского» сюртука и подставляя курчавую голову ласковому ветерку «родных» пенат. А художник поглядывал на свою модель издалека и вдохновлялся, обдумывая, где и как его изобразить на будущей картине.

Рассказывали также, что приехала в это время в Михайловское экскурсия школьников во главе с учительницей литературы. Гуляли они по парку. И вот восторженная учительница остановила свою группу на аллее Керн и произнесла следующую речь: «Ах, как здесь всё напоено поэзией Пушкина! Здесь так живо чувствуется присутствие самого поэта, что не удивлюсь, если сейчас из-за этого поворота выйдет к нам на аллею сам Александр Сергеевич Пушкин!»

Только она это произнесла, Пушкин и вправду вышел. Вышел, заложив правую руку за борт сюртука и весело потряхивая курчавой головой. Школьники сначала обомлели, потом с диким визгом разбежались. Осталась на месте одна учительница, да и та лежала в глубоком обмороке поперёк аллеи Керн…

Вот ведь какие совпадения случаются в жизни.

Испанцы в русской деревне

Один наш знакомый, большой специалист по испанскому театру, хорошо знал испанский язык. У него было много друзей испанцев и в России, и в самой Испании. Как-то к нему приехали гости из Испании. Они были преподавателями русского языка и русской литературы. Гости просили нашего знакомого познакомить их с русской экзотикой, свозить их в глубинку, в настоящую русскую деревню.

Наталья Касаткина. Эскиз костюма к спектаклю. Сер. 1960-х – нач. 1970-х.

Бумага, гуашь. На полях карандашом: «Эскиз № 10. Глухонемой сапожник»

Наш знакомый и сам давно хотел навестить места, где любил бывать в молодости. Вот он и повёз своих друзей в Пошехонье, что в Рязанской области. Это были красивейшие места когда-то. Остановились они в маленькой, живописно расположенной среди лесов деревушке. Дед и бабушка, хозяева избушки, куда они зашли, охотно согласились приютить гостей. Испанцы положили свои вещи и сразу же пошли посмотреть окрестности. Бабушка пошла доить корову, а наш знакомый пристроился к затопленной печке просушить мокрые сапоги. На лавке стояла большая корзина грибов, видимо, хозяйка собиралась их посушить. Итак, наш знакомый (назовем его Ф.) и дед остались вдвоём. Первое время они сидели и разглядывали друг друга молча. У деда были пронзительные синие глаза. На его ногах были, несмотря на летнюю пору, новые валенки. Минут пять помолчали. Наконец Ф., застенчивый от природы, начал разговор: «А что, дедушка, ходишь ли ты в лес?» – бойко спросил он, стараясь изобразить из себя большого молодца. Дед помолчал, пожевал губами, посмотрел на свои руки, потом на часы, висевшие на стенке. Видимо, часы вдохновили его на ответ. Ответил он степенно и достаточно кратко: «Ну». И снова замолчал, ожидая следующего вопроса. Ошеломлённый ответом деда, Ф. не сразу сочинил второй вопрос. И спросил довольно глупо, глядя на корзину грибов, стоящую на лавке: «А есть ли в лесу грибы?» И опять дед подумал, прежде чем ответить. Потом ответил ёмко и кратко: «А то!» И опять замолчал. Разговор явно не клеился. И пока наш знакомый сочинял новый вопрос, дед ошеломил его контрвопросом: «А у вас там клопы есть ли?» Ф. в панике начал прикидывать, как лучше ответить: «Ну» или «А то»? Но ответить не успел. К счастью, вернулись испанцы. Да и хозяйка пришла и начала собирать на стол. Гости достали свои закуски и бутылочку, отчего дед радостно заулыбался. А хозяйка начала готовить яичницу на скорую руку. Способ приготовления яичницы удивил испанцев. Это была яичница с помидорами и луком. Такую обычно делают у них на родине. Бабушка поставила большую сковороду на стол и произнесла испанское название этой яичницы. Это было неожиданно. И старики рассказали, что много лет жили в Латинской Америке и только лет десять, как вернулись из эмиграции. Русский язык они не забыли, так как жили своей колонией в деревне. А на старости лет потянуло на Родину. Разговор постепенно перешёл на испанский язык. Дед оживился и стал значительно разговорчивей, чем вначале. После ужина хозяйка хорошо устроила гостей на ночь в горнице. Там было очень чисто и тепло. Нашего Ф. сначала не покидала беспокойная мысль о клопах. Быть может, думал он, дед не зря затронул эту тему, и на них тут набросятся целые полчища кровопийц. Но ничего такого не случилось.

На следующий день бабка истопила для гостей баню, и дед научил их хлестаться веником. А потом пришли соседи и принесли гитару. И было у них вдоволь и испанских, и русских песен.

Эти два дня были насыщены впечатлениями. И в лес сходили, посмотрели окрестности, порадовались, полюбовались красотой тех мест. Так что экзотика русской деревни не обошла стороной наших путешественников. Вернулись в Москву очень довольные поездкой.

Однако уже перед самым отлётом на родину гости из Испании спросили своего русского друга: «Скажите честно, не подстроили ли вы специально нашу встречу с “русскими испанцами”? Уж очень неправдоподобно!»

И мы можем повторить вместе с ними: «Действительно как-то неправдоподобно!» Однако факт.

Гомберг

Дмитрий Ильич Гомберг, старинный друг нашей семьи, жил неподалёку от моей бабушки в Трубниковском переулке. После внезапной смерти жены он почувствовал себя страшно одиноким и начал почти ежедневно бывать в бабушкином доме («дом» умещался в одной комнате), где жили тогда и мы с мамой. Дмитрий Ильич был уже человек немолодой. Он был опытный адвокат и имел небольшую частную практику. Пенсий тогда ещё не было и, видимо, ему жилось нелегко. Впрочем, он отлично выглядел, всегда был чисто выбрит, оставлял только небольшие усики над верхней губой, которые придавали ему несколько фатоватый вид. Костюм, хоть и старенький, всегда сидел на нём отлично. Профессия обязывала его держаться и выглядеть прилично.

Гостеприимная моя бабушка всегда старалась накормить Гомберга получше, ей казалось, что он плохо питается. Но он был горд и иногда неприступен. Однажды он сказал бабушке: «Я к вам не есть пришёл!» А в другой раз, когда бабушка от всей души наложила ему целую глубокую тарелку киселя из сухофруктов, в нём вдруг проснулась подозрительность. «Как называется это блюдо?» – спросил он. Бабушка простодушно ответила: «Кисель-компот». Тут в Гомберге, видимо, заговорили гены далёких немецких предков, не терпевших неопределённости. Он резко отодвинул тарелку и сказал: «Я никогда не буду есть “кисель-компот”. Я ем или кисель, или компот». Вот такой был сложный человек наш Гомберг. Но мы любили его таким, каков он был.

Кроме потери жены было у Гомберга и ещё одно горе. У него была падчерица, которую он очень любил и воспитывал как родную дочь. Когда она заболела туберкулёзом, он отправил её лечиться в санаторий на юг Франции (в то время это было ещё возможно). Дочь познакомилась там с одним художником и вышла за него замуж. Не было никакой надежды, что она вернётся. Мне хотелось узнать фамилию зятя Гомберга, так как я в то время училась в художественной школе и очень увлекалась французской живописью. Но Гомберг упорно не хотел говорить об этом.

Однажды он всё-таки «раскололся». «Зачем тебе его фамилия?» – спросил он. Голос его сделался враждебным и даже презрительным. «Он совершенно неизвестный, так – французишка испанского происхождения. Его зовут Сальвадор Дали».

Ничего себе «неизвестный»! В то время мало что проникало через «железный занавес». Но художники умудрялись увидеть книги, контрабандой привезённые к нам. Я подумала: «Хорошо, что Гомберг не имеет представления о творчестве Дали, он бы этого не вынес». Конечно, он не знал и того, что дочь его вначале была женой Поля Элюара, а потом сделалась знаменитой Гала – женой и музой Сальвадора Дали на всю жизнь.

Копеечка

В середине прошлого века жил в Москве знаменитый на весь мир старый архитектор Мельников. Жил он в арбатском переулочке в доме, который сам же и спроектировал. Жил он тихо, незаметно. Многие считали, что он давным-давно умер. Его московские здания – свидетельство определённой эпохи в искусстве, эпохи конструктивизма, кубизма. Наиболее известное в Москве его здание – Клуб им. Русакова в Сокольниках.

Наталья Касаткина с мамой Агнией Александровной. Москва, Дом Герцена.

Кон. 1950-х

В советское время вначале «поиграли» в кубизм-футуризм, а потом решили, что всё это происки «гнилого Запада» и простому народу это не нужно. Многие художники тогда пострадали, стали изгоями в собственной стране. Вот и Мельникова затёрли, забыли. Как и на какие средства он существовал, никого не интересовало. Правда, однажды всё-таки решили отметить его юбилей выставкой из фондов музея архитектуры. Вероятно, почувствовали неловкость: ведь на Западе широко отмечались юбилеи больших художников. И Мельников был в их числе.

Музей архитектуры располагался тогда на территории Донского монастыря. Там-то и должна была открыться выставка. Но она так и не открылась по причине «неприличного» поведения юбиляра. О том, что произошло, мне рассказал товарищ – тогдашний художник музея Слава Андреев. Оказывается, накануне дня открытия выставки приехала комиссия ознакомиться с экспозицией. Мельников шёл вместе с «начальниками от искусства» по территории монастыря. Когда они проходили мимо храма, Мельников остановился, снял шапку, широко перекрестился и низко поклонился. Этот его поступок и решил судьбу выставки: она так и не открылась…

Мне посчастливилось однажды увидеть Мельникова и даже получить от него полезный урок. Было это в Доме художников на Кузнецком мосту. Был вечер: в Малом зале показывали диапозитивы, снятые в Фера-понтовом монастыре. Сидим мы, ждём начала показа. Вдруг кто-то мне говорит на ухо: «Если хочешь увидеть того самого Мельникова, обернись незаметно: он сидит сзади нас со своим сыном-художником». Я удивилась, думала, что Мельников давно умер. Обернулась. Сзади сидели очень славные по виду люди: отец и сын. Мои глаза встретились с очень ясными стариковскими глазами. Глаза эти улыбались весело и насмешливо. Видимо, Мельников понял, что я оглянулась «поглазеть» на него. Я смутилась и больше уж не оборачивалась.

А потом – кончился вечер, и я вышла на улицу. Там шёл дождь. Я, доставая из кармана перчатки, нечаянно выронила какую-то мелкую монетку прямо в лужу. Доставать её я, конечно, не стала, а быстро пошла дальше. Слышу – сзади кто-то кричит: «Девушка, подождите!» Обернулась и вижу, что меня догоняет старший Мельников с белым платочком в руках. Отдышавшись, он говорит мне: «Вы уронили копеечку!» Достаёт из платочка вынутую из лужи и обтёртую копеечку и подаёт её мне. Мне стало неловко. Я говорю: «Ой! Зачем вы беспокоились, это совсем неважно!» А он мне отвечает: «Напротив, это – чрезвычайно важно. Каждая копеечка важна. Нужно уважать копеечку!» Тут мне стало ещё стыднее. Но старый Мельников ласково улыбнулся и сказал мне на прощание: «Всего вам самого хорошего!»

Цветы для любимой

Говорят, что французы – народ скуповатый, и в то же время говорят, что им присуща галантность по отношению к прекрасному полу. Как же совмещаются эти два качества в одном народе? Это загадка.

А вот мне известна одна история, которая исключает скупость и показывает во всей красе галантность французов.

Герой этой истории – скромный французский старичок, продавец цветов в зале ожидания парижского аэропорта. Он предлагал туристам купить цветы. Чудесные свежие гвоздики были красиво расположены в маленькой изящной корзиночке. Перед старичком с гвоздиками задумчиво стоял турист из России. Это был высокий красивый человек не первой молодости. Человек этот стоял и мысленно ругал себя последними словами примерно так: «Ну и скотина же я, ну и болван! Накупил себе книг у букинистов на все деньги (а много ли их было?!). Увлёкся, забыл про свою любимую жену, не подумал о ней, а она как раз сейчас болеет… Может быть, хватит оставшейся мелочи на один цветок? Ох, навряд ли…»

Он протянул на ладони несколько мелких монет и умоляюще сказал старичку, великолепно произнося французские слова: «Месье, умоляю Вас, продайте мне, пожалуйста, хоть один цветок для моей любимой!»

И вот тут-то и проявилась старинная галантность французского народа. Она вся собралась на минуту в одном маленьком скромном старичке, продавце цветов в парижском аэропорту. Старичок, радостно просияв, просто сказал туристу: «О, для Вашей любимой! Тогда возьмите, прошу Вас, от меня в подарок все эти цветы вместе с корзиночкой и будьте счастливы!»

«Вот это – да! Ничего себе – скупость», – подумал турист из России. Он горячо поблагодарил старичка, они обменялись рукопожатием и улыбками. И счастливый турист из России побежал догонять свою группу, прижимая драгоценную корзиночку к груди…

Эту историю мне рассказал мой учитель – художник М.Т Хазанов. Он сам наблюдал сцену дарения корзиночки и радовался за своего друга, поэта, художника и блистательного переводчика Вильгельма Левика. Все, кто любит поэзию, поймут, что я имею в виду, говоря о Левике и произнося слово «блистательный». Немало потрудился Левик, переводя французских поэтов, одни переводы Ронсара чего стоят! Вот и Франция преподнесла ему чудесный подарок.

А что же купил во Франции своей жене мой учитель, который, конечно, тоже растратил свои деньги на книги по искусству и репродукции?

У него, в отличие от Левика, всё-таки осталась маленькая сумма. И Хазанов стал искать магазинчик поскромнее в надежде хоть что-нибудь купить. В одной витрине он увидел немного выгоревшую от солнца розовую кофточку. Цена вполне устраивала, и Хазанов смело вошел в магазинчик. Он был вполне уверен в себе, так как твёрдо знал два главных французских слова: «вуи» и «нон». Несколько приблизительно произносимые им, они переводились как «да» и «нет». Но бедный мой учитель не учёл темперамента французских продавцов. Они налетели на него со всех сторон, окружили и, как он ни сопротивлялся, насильно усадили в роскошное кресло. Узнав, что он из России, один из продавцов побежал на соседнюю улицу за переводчиком. А пока что заиграла чарующая музыка и на подиум вышли шикарные манекенщицы. Они демонстрировали… меховые манто. Единственный зритель сидел в кресле и тоскливо подумывал, как бы ему отсюда выбраться. Впрочем, он уже устал сопротивляться. Кресло было таким удобным, музыка завораживала, а он так устал…

Но вот, наконец, программа показа подошла к концу. И тогда мой бедный учитель, вызвавший столько хлопот, встал с кресла и скромно указал рукой на кофточку в витрине. Любезные французы ничем не выдали своего разочарования. Они, не моргнув глазом, сняли розовую кофточку с витрины, красиво упаковали её и проводили Хазанова до двери с таким видом, словно он весьма обязал их свой грошовой покупкой.

Вот истинно французская любезность!

Рассказывали, что…

У Чехова приводится как пример пошлости надпись на спичках: «Эти спички украдены у таких-то»… Однако, это, видимо, было в обиходе.

В театре Мейерхольда на дверях, которые обычно украшаются литерами «М» и «Ж», было написано: «Минута стыда, но год здоровья». А на электрических лампочках написали: «Эта лампочка украдена из театра Мейерхольда». С этой надписью лампочки стали разворовываться ещё больше, уже в качестве сувениров.

А писатель Гиляровский ставил на книгах из своей библиотеки штамп: «Эта книга украдена из библиотеки Гиляровского». У моего отца было несколько таких книг. Текст штампа был исправлен рукой Гиляровского: «Не украдена, а подарена».

Моя мама в молодости училась у Мейерхольда и дружила со многими студентами. В частности, с С. Эйзенштейном.

От его матери мама слышала такую историю. Как-то в их доме готовили на кухне свиные языки. И Серёжа позволил себе шалость, которой чуть было не уморил собственную мать. Он взял в рот свиной язык, подошёл к матери и отрезал ножницами кончик языка. Мама, конечно, упала в обморок. Ничего себе «шуточка»!

Студент С. Эйзенштейн поставил номер для цирка о бытовых квартирных неустройствах в 20-е годы. Участниками номера были: моя мама, Э. Гарин и Шалимов. В числе предметов реквизита был и огромный ночной горшок, который на длинной верёвке вывозила моя мама.

Наталья Касаткина с мамой Агнией Александровной. Москва, Дом Герцена. 1960-е

Как-то студенты шли гурьбой по Арбату. Они шли на какой-то митинг. А потом должна была состояться репетиция номера для цирка. Мешок с реквизитом попросили донести одного застенчивого студента. Он и не знал, что именно несёт. Посередине Арбата студент поскользнулся, мешок выпал из его рук, развязался, и по льду на середину улицы торжественно выехал большой ночной горшок. Студент покраснел, страшно смутился, а все вокруг хохотали. Шалимов разрядил ситуацию. Он взял горшок, высоко поднял его и пошёл впереди, возглавив шествие на митинг. Он не выпустил горшок из руки, даже когда выступал на митинге. Напротив, он эффектно потрясал им в нужных местах своего выступления.

Эйзенштейн показывал этот номер в цирке. К сожалению, он почему-то не был реализован, хотя очень понравился циркачам. Кажется, номер сочли слишком уж «острым»…

Авторская рукопись

VI. Мой мир

Давняя мечта моя

Когда я была ещё маленькая, ребятишки в нашем дворе затеяли разговор о будущем. Решали, кто кем хочет стать. В то время все хотели стать героями. Вот и наши ребята мечтали стать лётчиками, полярниками, пожарными…

Я была ещё мала, чтобы участвовать в таком серьёзном разговоре. Но всё-таки спросили и у меня, кем бы я хотела стать. Ответ мой всех удивил и разочаровал. Вот что я им сказала: «А я хотела бы иметь маленький домик где-нибудь на горе или у моря. И чтобы в доме было много-много книжек. Я бы их читала все дни. Вот и всё».

Эта мечта появилась у меня очень рано. Я сама научилась читать, спрашивая у взрослых по букве. И уже в 4 года бегло читала. И вот – пристрастилась к чтению на всю жизнь. И всю жизнь мне хотелось также иметь маленький домик в деревне.

Мы с моей мамой очень любили жить на природе. Мама даже думала, не обменять ли нам городскую квартиру на домик в деревне? Но связывала работа, а также вечное безденежье. Мечта казалась неосуществимой.

И всё-таки она осуществилась. Правда, уже к концу моей жизни. Домик появился! Бог помог. Жалко, не было уже в живых моей мамы. Как бы она радовалась!

Наталья Касаткина перед своим домом с Валентиной Николаевной Яснопольской.

Деревня Ивишенье.

Середина 1980-х

Домик был маленький, в три окошка. Но до чего же он был уютный, милый! Стоял он у самого леса, на краю деревни. А вся деревенька расположилась на пригорке, как по заказу моей детской мечты. Моря, правда, поблизости не было. Зато была маленькая речушка под горкой. У неё было весёлое имя – Ивишенка. Наверное, по речке и сама деревенька называлась: Ивишенье – ива и вишенье…

Я тогда ещё работала, так что в деревне бывала только наездами. Но эти наезды делали меня счастливой. Я отвезла в свою избушку всё самое лучшее. Сделала уголок с иконами, зажигала лампадку. Были там самые любимые книги. И ещё проигрыватель с пластинками. Музыка стала мне так же необходима, как и книги.

Избушка моя, моя мечта, была для меня живым существом. Её трогательные выцветшие голубенькие наличники напоминали добрые старческие глазки…

Я приезжала туда ранним утром. Меня привозил ночной поезд. Потом ехала на автобусе. А затем шла пешком 8 километров. Шла полями, лесом… Уже подходя к деревушке, слышала затейливые звуки пастушьего рожка. Песня его трогала душу, завораживала.

А деревенька моя на горке уже просыпалась. Курились её дымки. В молоке тумана проступали разноцветные пятна домиков. Начинался новый день.

Сердце моё пело от радости встречи с местом, которое стало мне родным.

Давняя мечта моя сбылась!

Воля Божия

Ночевала я как-то в селе Филяндино у знакомых старушек, бабушек Моновых. Два дня подряд были там службы в церкви. Вот я и задержалась. Так там было хорошо, благодатно! И такое было для меня счастье – петь там на клиросе!

В ночь под Михайлов день, уже под утро, снится мне сон. Сам сон ускользнул из памяти, помню только его конец.

На белом фоне вижу отблески, всполохи какого-то света, огня: свет-тень, свет-тень… Мой сон прерывают слова, сказанные громко, ощутимо – мне в самое ухо: «Наташенька, на всё – воля Божия!» Голос ласковый, очень знакомый. Батюшкин? Мамин?

Я открыла глаза: было раннее утро. Бабушки уже проснулись, но ещё не вставали. Я спросила: «Кто это сейчас со мной говорил?» Бабушки отвечают: «Никто не говорил, было тихо…»

Вот и отошла Праздничная служба. Мы пообедали, и я пошла домой. Бабушки дали мне с собой буханку, так как дома у меня не было хлеба.

Иду я с буханкой, а за мной увязались две большие знакомые собаки, вечно голодные. Я дала им хлебца. По дороге я так по кусочку им всю буханку и скормила.

На улице было морозно, шёл снег. Собаки улеглись на снегу возле моего дома, не уходят. Я позвала их погреться, и они боязливо вошли в дом.

Сижу я перед открытой дверцей печки, подкладываю дрова, любуюсь огнём. Трепетные отблески пламени оживили картинку, висящую на стене. Розовые птицы фламинго, стоящие на одной ноге, отражались в воде. Они как будто ожили, задвигались. Собаки лежат рядом с моей скамеечкой у печки. Они освоились, рады, что их пригрели. Нам хорошо вместе…

Но что это? Какой-то странный шум на улице: как будто бегут потоки воды. Выхожу посмотреть. Так и есть. С крыши текут потоки воды, снег тает… Ужас: верх дома – горит! Пока небольшой участок. Бегу к соседу. Стучу в окно с такой силой, что разбиваю стекло. Кричу: «Иван! Пожар!» Сосед, видимо, пьяный, бормочет невнятно: «Пожар, пожар, какой-то пожар…» А я-то надеялась, что он поможет затушить, тогда ещё было можно… Хотела бежать к другим соседям, но вдруг вспомнила, что в доме остался чужой паспорт. Гляжу: Иван выбегает из дома и бежит звонить по телефону. Видно, протрезвел.

Нужно идти в дом за паспортом, пока ещё можно пройти. Открываю дверь в комнату. А там – всё, как было, никаких признаков пожара нет. Домик мой живёт себе потихонечку своей обычной вечерней жизнью. На плитке мирно закипает чайник. Настольная лампа освещает угол откинутого пододеяльника. На столике возле кровати лежит раскрытая книга: Евангелие от Матфея с комментариями.

А по радио звучит чарующая музыка. Это – тема Орфея из оперы Глюка…

Я села на стул и ничего не соображаю. Время остановилось. Зачем я пришла? Не помню. Мне кажется, что я сижу здесь целую вечность. А это – какие-то минуты… Проживаю последние минуты вместе с моей избушкой. Как они мне дороги! У нас так уютно, мирно. На стене розовые фламинго по-прежнему стоят на одной ноге и отражаются в воде… Неужели этого больше не будет, всё умрёт? А как же я? Как мне жить, раз умрёт мой мир? Нет, нет, сейчас приедет пожарка, она поможет, спасёт…

А вдруг сейчас рухнет потолок? Нужно уходить, взять себя в руки… Большим усилием воли отрываюсь, иду. Вот чужой паспорт. Иду! Мимо сапог, мимо шубы – иду в одной кофте и в дырявых домашних валенках. Беру почему-то сумку с овсом. Это от кашля. Очень нужная вещь…

На мосту – страшно. Там бешено крутится розовый дым. Ни продохнуть, ни пройти. Теряя сознание от удушья, огромным усилием воли делаю эти несколько последних шагов…

И вот я вышла из своего дома, вышла окончательно, насовсем, навсегда…

Дошла до столба у дороги. Без него мне не выстоять. Собаки тут же подошли, тесным кольцом окружили меня, прижались, греют. Холода не чувствую. Не чувствую ничего. Что это? Сон или сцена в театре?

Большая чёрная толпа. Они воздевают кверху руки. Кто-то воет или плачет… Или это всё мне кажется?

Мужики оттаскивают дрова, чтобы огонь не перекинулся на соседей. Ветра нет. Избушка горит ровно, как свеча. Я смотрю, как красиво она горит. Кощунство так говорить. Но это так и было.

Стою, пригвождённая к столбу, бесчувственная, остолбенелая. Стою и смотрю. Брат Огонь, что же это? За что или для чего? Позже я, может быть, пойму это…

Наконец приехала пожарка, да что толку? Она и не думала тушить избушку, просто не давала распространиться огню.

Два дня кротко горела моя избушка. Всё горела и горела тихо и ровно, как свеча. Никто ей так и не помог…

Ночью я оказалась у соседей. Лежу и смотрю на белую штору окна. А за ней – всполохи: свет-тень, свет-тень… Так вот он – мой сон! Я говорю соседке: «Катя, а ведь на всё – воля Божия». Катя мне отвечает: «Я и сама о том же думаю». И сразу же на душе становится легче: значит, так надо. Позже я пойму…

А сейчас – я просто по-детски верю: «Бог дал – Бог взял. Да будет благословенна Светлая воля Его!»

Коза Белка

Я подружилась с этой козой в тот год, когда сосед попросил меня подоить её. Доить я тогда не умела, пришлось научиться – больше доить было некому.

Белка была коза с норовом. Хотела – давала доиться, хотела – не давалась. Она любила в конце дойки небрежно махнуть ногой и опрокинуть ведёрко или встать в него ногой. Вот так я с ней мучилась. Я всегда носила в кармане угощение для Белки. Поэтому она, завидев меня издалека, летела ко мне со всех ног.

Коза Белка. Погост Старый Никола. 2009. Фото Ирмы Филипповой

В доме её хозяина был круглосуточно включён телевизор. Белка, как истинная женщина, одобряла только сериалы. Особенно «Санта-Барбару». Бывало, вечером ищут Белку. Куда она делась? Только что была, и нет её. Хозяин возвращается домой и вспоминает: «Ведь уже настало время “Санта-Барбары!”» Белка уже лежит посредине комнаты и наслаждается любимым зрелищем.

У Белки были любимые лакомства. Например, она любила пуговицы. Предпочитала импортного производства. Как-то во время разговора двух рассеянных приятельниц она объела часть пуговиц на плаще одной из них. А через несколько лет она доела остальное при таких же обстоятельствах.

Наша Белка была благочестивой козой. Помню, был такой случай. В нашем деревенском храме идёт Всенощная. В храме нас трое: Батюшка, алтарница Мария и я на клиросе. Наступает торжественный момент. Готовлюсь петь «Песнь Богородицы». Стараюсь соответственно настроиться. Батюшка в это время обходит храм с кадилом. Но на этот раз он почему-то медлит, стоит на солее. Я оборачиваюсь. Посередине храма стоит Белка. Она возвела свои большие водянистые глаза горе, ввысь. Она вся замерла в молитвенном экстазе. Стоит себе тихо, никому не мешает. Батюшка кричит алтарнице: «Мария!» Прибегает Мария, хватает веник, смело кидается на Белку. Белке это не нравится. Она встаёт на дыбы, выставляет на веник рога. Коза белая, алтарница вся в чёрном. Между ними золотой веник. Веник побеждает. Коза изгнана. Эта сцена в другое время показалась бы нам смешной. Но нам нельзя расслабляться. Служба продолжается.

А всё-таки Белка была благочестивой козой! Она в дальнейшем не раз приходила к нам на Всенощную. Тихо стояла и слушала. Но, увы, козам это не положено. Её все равно выгоняли. А ведь может и о нашей Белке было сказано: «Всякое дыхание да хвалит Господа!»

Акварель

Сегодня один из тех двух-трёх дней в году, когда делается, наконец, заметно, что природа оживает. Ещё только чуть-чуть начинают «ореолить» голые деревья, кусты, одеваясь в дымчатые одежды розовато-зеленоватые по цвету. Зеленеет земля. Только акварель может передать такую тонкость, такую нежность. Помню, художник Борис Свешников говорил, что всегда уезжает в эти дни на природу писать акварели…

А я подумала, можно ли написать акварель словами? Хочу попытаться… В честь весны!

Итак, начинаю писать.

Сверху небо. Оно займёт, пожалуй, две трети всей композиции. Композиция зависит от рамы окна, через которое смотрю на пейзаж. Окно высокое, вся композиция поэтому вытянута ввысь. Но продолжаю писать. Итак, небо. Оно дымчатое, светлое, сияющее. Цвет неуловим. Что-то вроде перламутра. Ниже полоса дальнего леса. Смотрится обобщённо. Местами группы берёз. Они чуть заметно «ореолят», смягчая общую тональность леса. Пред лесом полоска поля, мягко вписанная в пейзаж. Она ещё золотистая пока. Неожиданно появилось солнышко. Оно слегка проявилось сквозь дымку неба. Весь пейзаж сразу как бы задышал, задымился изнутри тёплым светом.

Река. Её не видно, она обозначена только лишь горизонтальной полосой красноватых прибрежных кустов. Справа группа высоких старых берёз. Они прекрасны и торжественны, как пасхальные свечи. Стоят и красуются в своём лёгком прозрачном наряде…

А я вспоминаю, сколько раз я приходила к ним, общалась с ними, собирала у их ног красноголовые грибы, просто гуляла, о чём-то размышляя… Не подозревала я тогда, что буду вспоминать это время с таким счастьем… Но вернёмся к пейзажу.

Перед берёзами поле. В моём пейзаже это самое насыщенное по цвету пятно. Хоть и неяркое пока. Молодая зелёная травка! Вот бы сейчас походить по ней, вдохнуть её аромат!

Вот мы и подошли уже к моему забору. Он кривенький, но такой привычный, родной. Потемневшие, заострённые кверху старые доски. Над этим забором трудился сосед Гоша. Он всё делал с любовью, добросовестно. Жаль, умер, бедняга, этой весной. Гангрена ног.

Перед забором у меня растёт куст белых роз. Он разросся, стал выше забора. Давно уже я его посадила, принесла маленький отросточек. И вот теперь все годы он меня радует: цветёт, благоухает.

А летом в нём живут птички, вьют свои гнёзда. Не соловьи ли? Слышу их иногда где-то неподалёку.

Но что это? На зелёном поле появилось вдруг ослепительно-белое пятно. Вот оно сдвинулось с места, выставило сероватое крыло, полетело. Это птица, конечно. Большая чайка. Их тут много бывает летом. Но эта первая мною увиденная в этом году. Для чаек наше поле – всё равно что море. Также они кружатся над ним. Только кормятся они здесь не рыбой, а мышками, бедняги. Рыбы-то в реке стало мало: всю выловил человек. Глушат её, ставят сети. Даже во время нереста, что запрещено.

Ну вот. В общих чертах пейзаж готов. А получилось ли, не мне судить. В детстве мы не стыдились писать с натуры. Не будем стыдиться и теперь. «Ничтоже сумняшеся»… Пусть останется на память, как вышло…

Май 2007

Про Фомку и Тусю

Иной раз гонишь от себя грустные мысли, а они – тут как тут. Вот поневоле и запишешь что-нибудь такое. Говорю себе: про Фомку писать ещё рано. А оно всё равно рвётся наружу.

Вспоминается раннее летнее утро. Кругом – такая красота. Живописной лесной дорогой (свет-тень, свет-тень) мы с Фомкой дружной парой идём в «лабаз». Я шагаю по мокрой утренней траве. Впереди меня, строго соблюдая дистанцию (два шага), маячит шустрая беленькая фигурка. Розовый язычок высунут, она часто дышит от усердия. Ведь она идёт служить хозяйке: сторожить сумку на колёсах.

Все прохожие – наши знакомцы. И никто нас уже не представляет по отдельности. Мы – неразлучны. А дома остался бедный запертый Туся. Его мы с собой не берём: он большой и непредсказуемый, может напугать, погнаться за кем-нибудь. Когда я собираюсь уходить, он знает, что его не возьмут. Он печально и без всякой надежды глядит на меня. Зато Фомка – уже у входной двери, упёрлась чёрным носиком в дверь, ждёт. Как радостны были эти походы, и сколько их было за эти годы! И сколько красоты было вокруг нас, мы пили её, вбирали в себя, растворялись в ней! Это неповторимо. Незаслуженное счастье.

У магазина оставляю сумку и говорю Фомке: «Сторожи». Она садится рядом с сумкой и облаивает всех прохожих.

Наталья Касаткина и Туська. Погост Старый Никола. Ок. 2000.

Фото Ирмы Филипповой

Однажды я насобирала по дороге целый пакет сыроежек, которые здесь мало кто берёт. Положила этот пакет на выступ под окном булочной и вошла внутрь магазина. Пока беру хлеб, слышу яростный лай Фомки. Выхожу, а там народ собрался и все смеются. Оказывается, пакет сдуло ветром, и грибы рассыпались перед входом в магазин. Фомка бегает вокруг и никому не даёт пройти к магазину, боясь, что украдут её «поганки». Она у нас была прирождённым сторожем, хранитель нашего «добра».

Как-то возвращались мы с Фомкой с полными вёдрами воды с ключа. Встретилась нам соседка Надя и давай отнимать у меня вёдра, чтобы помочь. Я упрямо их не отдаю, вёдра небольшие, нетяжёлые. Отняла всё-таки. Фомка в это время отчаянно ругалась на соседку. Пока Надя несла вёдра, Фомка «проела» ей все пятки, стараясь вернуть наше «добро». И потом уже всегда облаивала Надю, запомнив тот случай.

А вообще-то мы всегда ходили на ключ втроём: я, Туська и Фома. Как только я бралась за вёдра, обе мои белые собаки летели к входной двери и упирались чёрными носами в неё. А потом вылетали наружу с громким лаем, оповещая всех: мы идём! Шли мы полем. Сейчас-то в этом поле одни сорняки. Полынь да чертополох заглушили все цветы. Нет больше стад, кое-кто ещё держит козу. Опустели деревни. А тогда (всего-то каких-нибудь пять лет назад) всё поле было в ярких душистых цветах. Как же мои красавцы резвились там, как валялись на спинках, прыгали по пути к ключу, полному хрустальной, вкуснейшей воды. Теперь-то и ключ весь зарос, редко кто ходит туда за водой. Да и я уже не могу пойти, смотрю туда и вспоминаю. Хорошо, что память ещё не заросла сорняками, живёт ещё.

И ведь только тогда, когда мы были на поле втроём, они так там резвились. Целый день они могли бы одни бегать по полю. Но им было хорошо только со мной, да и мне с ними тоже.

А вечерами мы втроём совершали прогулки вдоль кромки лесов, окружавших нашу деревню. Иногда Фомка застревала в лесу. Белка или ёжик завладевали её вниманием, и раздавался звонкий лай. Туся, который примерно бегал вокруг меня, как главный защитник, получал задание: «Приведи Фомку». И он тут же «пригонял» её. Меня же она в этих случаях не слушалась.

Мои собаки терпеливо ждали меня «с работы» (то есть из церкви, где я как бы регентовала). Туда они меня ещё отпускали. Они часами лежали около дома, вглядываясь, не иду ли я. Собаки ведь плохо видят вдаль.

Когда же они убеждались, что это иду я, они летели ко мне, лаяли, прыгали вокруг, как будто мы год не виделись. Туська как-то от восторга даже порвал мне рукав кожаной куртки. Кстати, он мог и специально куснуть (слегка), когда считал, например, что я долго засиделась у соседки. Знакомые, видя, что Туська со мной бывает «строг», говорили: «Выясни, наконец, кто у вас главный». Увы, это было выяснено с самого начала! Туся был вожак нашей «стаи». Вот он и воспитывал всех нас.

Ко всеобщему негодованию, собаки жили со мной в комнате. Неужели я стала бы выгонять их на мороз? Да и, кроме того, с ними мне было так хорошо! Утром, когда Тусе требовалось выйти, а я ещё не совсем проснулась, он подходил ко мне, но увидев мои закрытые глаза, тихо отходил.

Если же ему терпеть было невмоготу, он нежно чуть-чуть трогал меня лапой и тихо повизгивал. Вот такой он был деликатный, мой большой белоснежный друг. А как красиво он бежал по полю, летел, как стрела.

Но вот я заболела, и меня увезли в больницу. Туся отчаянно бежал за машиной, пока она не увеличила скорость. Те шесть дней, что я лежала в реанимации, мои собаки лежали, опустив головы на лапы, не лаяли и ничего не ели.

Туся лежал в яме, которую он вырыл около забора. Он, не отрываясь, смотрел на дорогу. Ему ставили в яму миски с едой, он их не трогал. Шёл дождь, но он не уходил. Собаки снова стали есть и лаять только тогда, когда меня перевели из реанимации в палату.

В больнице собаки мне приснились. Как будто я в Москве иду по улицам и ищу своих собак, которые ищут меня. Вот они заглядывают в лица прохожих, бегут дальше. Я гонюсь за ними, но между нами «хлещут» машины, люди заслоняют их от меня. Никак не могу догнать. Проснулась я вся в слезах…

Только через два месяца выписалась. Так как операционная рана ещё не зажила, я немного боялась встречи со своими любимцами. Но они не причинили мне никакого вреда, не толкали, не теребили меня, только радовались и нежно лизали мои руки. Мои умники всё понимали. И мы снова счастливо зажили с ними. Жили и радовались ещё несколько лет. Но всё на свете проходит. Я стала замечать, что Туся немного постарел, стал не так часто бегать за проезжающими машинами и вообще стал посмирнее. А к нам забегал иногда чужой огромный пёс. Он был молод и силён. Он душил кобелей в соседних деревнях. На него не было никакой управы. Хозяева с ним не справлялись. И вот он напал на Тусю. Я старалась помочь Тусе, но он навалился на него и всё-таки задушил на моих глазах. Для меня это огромное горе, огромная потеря. До сих пор по Тусе горюю. Вина моя, что не спасла его, не сумела, давит до сих пор.

Осталась у меня Фомочка. Но, как говорят, одна беда притягивает другую. Началась у нас полоса всяких бед. В числе прочих бед я упала и сломала шейку бедра и руку. Надолго слегла. Фомочка моя слегла одновременно со мной, стала спать буквально сутками. У неё ухудшилось зрение. Меня в лежачем положении она уже не узнавала. Она потеряла свою хозяйку.

Когда приезжала к нам моя подруга, Фома принимала её за меня. Радовалась, ходила с ней гулять, за водой на ключ, ласкалась к ней. А потом, когда подруга уезжала, снова впадала в спячку. У неё вырос огромный жировик на «плечике», стала уже не такая беленькая, чистенькая, как была. Постепенно она приобрела «бомжеватый» вид, перестала сама лизаться, ей стало, видимо, всё равно.

Я страдала, но сделать ничего не могла. Пыталась её протирать, но она мне уже не давалась. Так прошли три года. И вот как-то вечером она вернулась с прогулки, покашливая. Видимо, там проглотила что-то вредное. Никак не могла прокашляться. Я подозвала её к себе, погладила по бородке. И вдруг она взглянула на меня прежними ясными глазками. И узнала меня! Взглянула мне прямо в душу с такой радостной великой любовью, очень серьёзно. Я поняла, что она умирает. Видимо, перед концом у неё наступило просветление. Она приподняла султанчик своего хвоста и помахала мне, как бы прощаясь. Потом упала. Встала – опять упала. Стала тихо дышать, потом ещё тише, ещё… и перестала дышать совсем. Пока она была тёплая, я промыла её спиртовыми салфетками, смыла с неё сажу, грязь. Снова она стала беленькой. Такой её и похоронили под большой сосной рядом с Тусиком. Там они теперь и лежат, милые мои, любящие существа, столько счастья мне подарившие. А я вспоминаю их. И то счастье как будто возвращается ко мне. Всегда они со мной, живут в моей душе, иногда – в моих снах.

Мой мир

Моё окно гостеприимно распахнуто. Летите ко мне в комнату – все запахи и звуки лета! Ведь это так ненадолго..

Напротив окна цветёт большой куст белых роз. Он посылает мне своё благоухание. Спасибо ему! Вот опять кукушка. Она считает годы. Это немножко опасная игра. Вдруг она насчитает меньше, чем мне бы хотелось? Но нет – кукушка добрая. Она предлагает мне жить долго-долго… Спасибо ей за это. В траве расцвёл тёмно-фиолетовый ирис. Спасибо и ему.

Окно – это лучшее, что у меня есть в моём теперешнем мире. Ещё есть дверь напротив окна. Она тоже распахнута. Там – царство крапивы и лютиков. И ещё там моё единственное деревце. Оно кривенькое, больное, с замшелым стволом. Оно подпёрто брёвнышком. Оно такое любимое! – ведь оно у меня единственное, это терновое деревце.

Терновое деревце на фоне старой берёзы и соседнего дома.

Вид из распахнутой двери дома

Н. Касаткиной. Весна 2020. Фото Веры Герасимовой

Обычно весной оно белоснежно, благоуханно цветёт. В этом году среди массы сухих сучьев появилась только одна метёлка зелёных листьев. И это всё – ведь зимой были сильные морозы. «Деревце, деревце, сухо, да зелено…» – я вспоминаю стихи Гарсиа Лорки про деревце, шепчу, читаю их своему деревцу Оно слушает, тихо кивает в такт стихам своей метёлкой.

Деревце, деревце, сухо да зелено,

Оливы поутру сбирала

Девушка с личиком белым…

Деревце слушает, тихо шевелятся его листья…

Проскакали четыре всадника

На своих андалузских кобылках,

Одетые в синий бархат…

Прошли гидальго весёлые,

Оранжевым шёлком сияя…

«Поедем в Кордову, девушка!»

Красавица не отвечала…

Оливы поутру сбирала

Девушка с личиком белым…

Прошёл бледнолицый юноша,

В руках его белые розы…

(не с моего ли сада, не с моего ли куста?)

«Поедем в Севилью, девушка!»

Красавица молчала…

Оливы поутру сбирала

Девушка с личиком белым… [1]

Поживём ещё немного с тобой, моё деревце.

Может быть, ещё увидим новую весну!

Деревце, деревце, сухо да зелено…

Письма

Первая страница сборника писем Н. Касаткиной к Л. Поповой

I. Письма Натальи Касаткиной к Любови Поповой. 1965-1982

Любовь Попова, театральная художница, многолетняя корреспондентка Натальи Касаткиной.

В архиве Натальи Касаткиной сохранилась самодельная книга альбомного формата – собрание перепечатанных на машинке Любовью Поповой писем Касаткиной к ней. Переписка была прервана смертью Л. Поповой.

К сожалению, нам мало известно об адресате писем. Но публикуемые письма Касаткиной к Поповой и отрывок из рассказа художницы частично восполняют наше незнание.

Приводим этот отрывок.

«Нашла я тут как-то старое письмо. Прислала его моя подруга Люба. До войны они с мамой жили в Ленинграде. Отец Любы, журналист, был расстрелян. Пережили они тяжёлое время. Выжили чудом в блокаду, а потом всё-таки эвакуировались в Сибирь, да там и застряли, прижились. Познакомилась с ними, когда работала сезон в кемеровском драмтеатре. Так любила я в то время проводить вечера у них на кухне, пить чай с вареньем из кураги, отогревая своё сердце их уютом, добротой, отдыхая от театральной суеты. Позже Люба с мамой, стосковавшись по теплу, переселились в солнечный край, в Ташкент. Была у них там хорошая квартира. Люба весь день на работе, мама – по хозяйству».

Уточним, что Наталья Касаткина работа художником-постановщиком в Кемеровском областном драматическом театре в 1964–1965 гг.

Письма публикуем с незначительными купюрами: опущены повторы и детали, которые мы сочли избыточными. Сохранены сокращения автора – только в исключительных случаях, во избежании разночтения, допущены наращивания.

Вместо предисловия

Наташенька! Посылаю тебе к твоему дню рождения^6 подборку твоих ко мне писем… Мне всё тут дорого: и твоя работа на телевидении, и твои дни и заботы о близких, труд твой как замечательного, талантливого театрального художника, и твои друзья, и твой зверинец… А больше всего: ты сама, мысли твои и чувства! Если прочесть всё сразу – вот она, жизнь 18-ти прожитых лет, и радостно, что и я, кажется, причастна ко всему тому светлому, что в ней было…

Спасибо тебе за дружбу, за любовь, спасибо твоему Большому и Доброму Сердцу. – Люб. тебя твоя Люба Попова.

5 февраля 1983 г.

1. 12 января 1965, Москва

Родная моя Любушка!

Получила вчера твоё письмо, спасибо большое. Оно пришло в очень грустную для меня минуту: как раз выяснилось, что нужно класть в больницу моего отца. Вчера я туда его отвезла. Ему очень не хотелось. Он страшно похудел, ничего не ест… <… >

Александр Никанорович Зуев.

Август 1964

Но всё-таки были и хорошие события за эти дни. Во-первых, я была на выставке Павла Кузнецова. Несмотря на то, что довольно темновато там и экспозиция не так уж хороша, – всё-таки то праздник для глаз. Во-вторых, был концерт моего друга Мити Терехова, причём он играл на великолепном инструменте – чембало. Это тоже было праздником. Играли они (у них квартет: виолончель, 2 скрипки и чембало) композитора Пёрселла (16 в., Англия), которого у нас совсем не знают и даже нот его достать нельзя.

На выставке встретила Мюллера – театрального художника^7, учителя моего и Татьяны^8. Он заставляет меня ходить в ГИТИС на его лекции 2 раза в неделю. Это интересно, только будет ли время, не знаю. Сейчас я звонила Эдику^9. Он едет в Башкирию весной. У него была выставка в университете. Зовёт смотреть его работы. Говорит, что в искусстве большие изменения к лучшему, что можно будет всё выставлять, что в Союзе художников нас разделяют: будет молодёжная секция и «стариковская».

Я ещё многим не успела позвонить, сейчас этим займусь. Здесь сильные морозы, не то, что в Сибири. Много снега, солнечные дни. На концерте встретила много старых своих друзей. Все считают меня чуть ли не героем, им кажется, что Сибирь что-то вроде Северного полюса!

Сегодня пойду на выставку Фаворского.

Да, у Эдика сидел «Борода»10, и я что-то нечаянно сказала нелестное про него. Эдик, кажется, огорчился. Он очень просился в Кемерово, но ему сказали, что он уже всё там исчерпал в смысле материала. Он три раза в неделю показывает диапозитивы в Суриковском институте, а в остальное время пишет. Пожалуй, это правильно, и идеально было бы и для меня что-нибудь в этом роде. Театр – такая неблагодарная вещь!

Любочка, напиши мне точнее, какой размер головы твоей мамы, лучше померяй сантиметром, чтобы не ошибиться. Мне очень недостаёт тебя и твоих мудрых советов, я как-то растерянно живу здесь, нет времени сосредоточиться. Очень скучаю и без своей «берлоги» со всеми её кучками, невынесенным мусором и завываниями ветра!

Из театра пока никаких известий нет.

Целую тебя крепко. Большой привет от мамы – вам обеим, а от меня – твоей маме.

Твоя Наташа

2. 17 января 1965, Москва

Милая Любочка!

Что-то нет от тебя письма. Не знаю, покупать ли шапку!? Синтетических не видела пока (всегда их было полно). <… > Если я куплю и синтетическую шапку, и чулки твоей маме, там останется ещё мин. 15 руб. Купить ли на них что-нибудь? Напиши скорее.

Вчера была, наконец, у Эдика. Смотрела работы, есть красивые по форме, но нет, по-моему, в них стержня, какие-то бесхребетные. Я ему этого не стала говорить, он мне всё равно не поверит, а огорчится только.

Там были двое его друзей, «Бороды» не было. Оказывается, «Борода» тогда, выйдя от меня, сказал, что ему стыдно, что он так пижонился, и что я правильно его одёрнула.

Отцу немного лучше. Он прибавил 1 кг 600 грамм, теперь 67 кг 600 грамм! А он гораздо выше меня ростом!

Чудом удалось попасть на Марселя Марсо!

Целую тебя крепко, родная. Большой привет маме от нас обеих. Не забывай меня – пиши.

Твоя Н.

3. 22 января 1965, Москва

Куда-то делась ручка, так что пишу карандашом. Получила сегодня от тебя сразу 3 письма! Вот здорово! Я уж начала подумывать, что «с глаз долой – из сердца вон»! Хоть и не верится, что ты так скоро можешь меня «выгнать». (Это я так шучу!)

Сон твой очень похож на то, что происходит с моей живописью, может быть он оттого и приснился? Из-за театра я забываю о своей единственной настоящей профессии, и она начинает у меня «подгнивать».

Наталья Касаткина с куклой. 1960-е

При этих словах взглянула на свои картинки: они как бы укоряют меня за предательство, им-то не расскажешь сказки о том, что без зарплаты не проживёшь и что краски тоже покупаются в магазине….

Ну вот, нашлась, наконец, ручка. Тут меня одолевают толпы всяких знакомых. Устаю я страшно. Погода здесь промозглая, у всех грипп, я тоже не отстаю от здешней моды. У отца не была с воскресенья: боюсь занести ему инфекцию. <… >

Сегодня едем с мамой к одному очень интересному художнику, но очень занудливому «философу». Так что предстоит увидеть много интересных картин и услышать кучу рассуждений к ним в придачу. Но не ехать уж больше нельзя: это и так 3-летняя обида! А во вторник ко мне придёт не такой хороший художник (вернее, хороший, но неудачник: у него перестало «получаться» в искусстве с тех пор, как стало «получаться» в материальном отношении; это всегда роковым образом связано), но чудный, милейший человек, мой учитель Хазанов (автор моего портрета, который висит в Русском музее)11. Но была у своей 70-летней «подруги» – сестры моего умершего театрального учителя^12. Она и сама интересно пишет. Затем видела выставку в Третьяковской галерее – «Северные письма» – иконы нашего севера. Потрясающая выставка! Если бы я не была таким «выжатым лимоном», то, вероятно, почувствовала бы это по-настоящему. Видела выставку Фаворского, это сверхздорово, но опять же – «выжатый лимон»! По этой же причине не могу идти в театры, тем более что Москва отнюдь не блещет в этом отношении.

Говорят, что в искусстве намечается «полевение». Завтра еду на новоселье к Бэлле и Алине (которое состоялось полгода назад), к своим друзьям. Это страшная даль. К тому же предстоит гулянье в лесу (рядом с их домом – это новый район на юго-западе), а я изрядно простужена. Но отменить всё это немыслимо. К тому же хочу повидать всех старых друзей, которые там будут. А раз так, то нечего хныкать.

Была у своего друга, музыканта Мити Терехова, там же оказался и наш общий друг – Владик (я тебе про них рассказывала), художник, перед которым мы все вместе взятые – ничто. Митька-музыкант играл нам Шуберта и Баха, а мы сидели, дрожа, не снимая шубы, т. к. печка всё никак не растапливалась. А ты говоришь: «Сибирские сосульки»! Митька играл, а в комнате мерцали серебряные скульптуры Жанны Д’Арк и ещё какого-то неведомого рыцаря (Митька сам их делает, он художник по металлу). Там вообще очень интересно: кругом причудливые подсвечники, всякие интересные светильники, а главное – великолепная музыка! Окна выходят в старый сад (это на окраине Москвы, старый деревянный дом), деревья качаются в такт музыке… Я очень люблю там бывать и летом, в особенности когда за окнами льёт проливной дождь, а в доме светло и празднично. Из еды в тот вечер ничего не было, кроме кипятка и 2-х жареных рыбок, которых я везла… кошкам (!), не подумав, что Митьке нечего есть. Обычно-то мы всегда что-нибудь туда везём. Но всё равно было очень здорово. Скоро должен быть Митькин концерт в консерватории, но я-то уж, наверное, уеду. Это я тебе рассказала только немногую часть тех событий, которые произошли за это время. Два раза была на выставке П. Кузнецова. А надо бы 20 раз туда сходить.

Пиши мне, пожалуйста, почаще, милая, родная моя Любушка.

Напиши, как сейчас чувствует себя твоя мама. <… > Целую крепко. Сердечный привет вам обеим от нас.

Наташа

Гномика ношу, и он явно помогает мне.

4. 31 января 1965, Москва

Здравствуй, родная Любушка!

Спасибо тебе за твои милые письма, за газетные вырезки, за всё. Сегодня звонила Тане, остановились, наконец-то, на пьесе. Недели за две нужно будет сделать оформление. <… >

Расскажу тебе по секрету: мне тут звонил и должен зайти режиссёр из Театра мимики и жеста. Они давно хотят со мной работать, а я их надуваю. Теперь предлагают «Недоросль» Фонвизина.

Это, конечно не «фонтан», но, с другой стороны, отказавшись и на этот раз, я окончательно потеряю этот выход «на крайний случай», а люди там очень милые. Выпускают они спектакль в июне. И сделать мне это ничего не стоит, единственно, не уверена, что меня не нагрузят после чем-нибудь ещё, и я не смогу выехать сюда выпускать «Недоросль». Вот и сомневаюсь. Денег много не заплатят, но хоть бы 300–200 не помешают.

Любящая тебя Наташа

5. 8 марта 1965, Москва

Здравствуй, родная Любушка!

Вчера всякие дела помешали мне написать тебе, а вечером мне чудом удалось попасть на премьеру здешнего «гвоздя» – «Десять дней, которые потрясли мир» – по Джону Риду, постановка Любимова. Спектакль захватывающий, но в конце чувствуешь, что переложено всяких штук и цитат, и делается скучно и утомительно. Тем не менее это в Москве пока единственный театр, от которого все ждут чего-то (остальные давно запутались в своих «стилях», как тот мальчик). Хорошо, что там много молодёжи, есть яркие талантливые актёры, не слюнявые и не банальные лица. Спектакль начинается от самого метро. Раздаётся музыка из репродукторов у входа в театр, наряду с публикой у входа «мельтешатся» актёры, одетые солдатами и матросами, с винтовками, гармошками и т. д. Контролёры – солдаты, билеты они накалывают на штыки.

Артист Валерий Золотухин (с гармошкой) со зрителями перед спектаклем «Десять дней, которые потрясли мир» (реж. Ю. Любимов, 1965).

Фойе Театра на Таганке

До начала представления перед входом в театр

В фойе всё театрализовано, везде плакаты, музыка; актёры (ведущие) играют на гитаре и поют. Всё это создаёт совершенно особое настроение. Всем входящим зрителям прикалывают красный бант. Много пантомимы (кстати, её замечательно поставил человек, о котором я как-то рассказывала вам с Юлькой).

Художник – мой знакомый – Саша Тарасов. Среди актёров выделяется один талантливый парень с Таниного курса (тогда он учился на режиссёрском), Рамзес Джабраилов. В общем, я очень рада, что попала и до сих пор под впечатлением. <… >

Целую и обнимаю тебя и милую Елизавету Андреевну и от души благодарю за всё доброе, что вы для меня сделали.

6. 16 апреля 1965, Москва

Здравствуй, Любушка!

Получила наконец-то от тебя письмо. <… >

Вчера была на вечере памяти Петрова-Водкина. Сейчас взялись за забытых художников. В Ленинграде будет его полная выставка, которая потом приедет в Москву. Выступали виднейшие искусствоведы и художники.

Сейчас была у отца, минут 15 посидели с ним на лавочке, потом у него начались боли и он пошёл лечь. Он очень раздражителен, нервен. Сейчас иду на польский фильм «Пепел и алмаз», говорят, хороший.

<… > Очень грустно, что у Елизаветы Андр. жажда, нужно очень внимательно обследоваться и сразу же взяться за лечение. А запустить это опасно. С ногой моей ничего интересного не происходит, болит при ходьбе и ночью, а пойти к врачу пока всё некогда.

Ну, вот вкратце мои новости. Погода здесь тёплая, да что толку? Целую тебя крепко, милый мой дружок, пиши мне.

Твоя Наташа

7. 20 апреля 1965, Москва

Милая моя Любочка!

Получила сейчас от тебя письмо. <… > Здесь всё по-старому. Сейчас вернулась из больницы. Гуляла с отцом. Сидели с ним на лавочке. Он несколько раз засыпал от слабости и говорит так тихо, что почти не слышно.

Таня уехала, она в неважном состоянии. Эдик обещал её проводить, но исчез, и я уж не стала ему звонить. Он вообще отнюдь не «джентльмен», чувство долга тут и не ночевало. Я решила сама его не беспокоить больше. А вчера он вдруг заявился с повинной (конечно, в обществе приятеля-бородача, не того, а нового). Приятель занимается реставрацией икон. Обещал мне с этим помочь, у меня порядочная коллекция. А сегодня Эд приглашает меня и вчерашнего друга в какой-нибудь «кабачок». Честно говоря, не хочется идти, не люблю я это пижонство, но уж сговорилась. Он удачно продал картины. Уходит с работы, едет в Тарусу на лето и зиму. Зовёт в гости. Я была с ним «холодна и неприступна» из-за его предыдущего поведения, но потом поняла, что он не виноват. Что с него взять? Напился, наверное, где-нибудь. Очень расспрашивал про тебя, приедешь ли ты. Я передала от тебя привет.

Солнышко, ты очень мало пишешь о себе, о своей жизни. Как-то больше о поверхностных вещах, а сущность от меня ускользает.

Целую тебя и обнимаю. Большой привет Е. А. Вспоминаю вас обеих очень часто. Всем театральным подругам – привет.

Твоя Наташа

8. 26 апреля 1965, Москва

Родной мой человечек, здравствуй!

Что-то очень редки стали от тебя письма, а ты-то, оказывается, думаешь: «не часто ли слишком?» Я каждый день несколько раз в претензии на свой почтовый ящик, он нехорошо себя ведёт в последнее время. Ну, ты не думай, я ведь шучу. Прекрасно понимаю, что некогда. Я-то с удовольствием писала бы тебе чаще, но жизнь течёт так однообразно, да и на душе нерадостно.

Тут предлагали мне работу на телевидении штатным художником. Для начала 120 р. плюс раз в два месяца спектакль по договору. Я думала-думала, гадала-гадала, да и отказалась. Ведь это закабалишься с 9 до 5 каждый день, никуда не уйдёшь, нужно с головой уйти в эту специфику и от театра (а главное, прощайте все мечты о писании картинок!) придётся отказаться. Кроме того, я утром всегда гуляю с отцом. Там (в телестудии) у меня много знакомых работает (такие все пьянчужки). Во всяком случае, если уж совсем плохо будет с работой, это-то от меня не уйдёт. <… >

У отца – то чуть лучше, то чуть хуже. Выпьет два стакана молока в день – радость, не сможет ничего – ужас… Сидим с ним на лавочке, закроем оба глаза, молчим, думаем о своём, наверное, об одном и том же…

Эдик очень мило и трогательно себя ведёт. Пришёл в субботу, накануне Пасхи, посидели у меня, попили чаю, потом пошли на улицу, ходили, бродили, потом поехали в Новодевичий монастырь. Там был Крёстный ход (в церковь войти, конечно, немыслимо: занимают очередь за два дня). Во дворе всегда толпа, колокола звонят. Тут верующие (поют со свечами в руках) и неверующие (свистят, поют блатные песни под гитару, стараясь заглушить пение церковного хора, который следует за священниками, а сзади идут иностранцы). Всё оцеплено дружинниками, конной милицией, просто милицией. Хорошо очень и страшно: много фашизма ещё в крови у людей, и что всего хуже – у молодёжи.

Рисунок Любови Поповой, вклеенный в сборник писем Н. Касаткиной после письма от 5 мая 1965. На обороте подпись Л. Поповой: «Кемерово. Осенний куст напротив дома, где ты жила»

Ты, наверное, знаешь это место: такая древняя Русь. Похоронены многие большие люди. Мы с Эдом, несмотря на темноту, разыскали могилу Владимира Соловьёва. У меня в этот вечер был план: поехать в Загорск на всю ночь. Там всё это бывает по-настоящему. Но… пошёл дождь, и мои знакомые уехали без меня, говорят: «простудишься».

А народу всю ночь в Москве, несмотря на дождь, полная улица. Никуда не сядешь, едут даже на буферах троллейбусов. Мы с Эдом назад полдороги прошли пешком, а потом чудом поймали такси. Пришла домой в половине третьего.

Сегодня с грехом пополам закончила уборку своей комнатушки. Хочу сделать там мастерскую. Разобрала все книжные шкафы. Они у меня наподобие небоскрёбов: высокие и узкие. Еле всё разместила. Может быть, попробую поработать, даже боюсь начинать после такого перерыва.

Мама чувствует себя очень неважно: бледнеет, слабеет, а к врачу ни за что не идёт. Просто не знаю, что с ней и делать. Стараемся часто бывать у бабушки, она очень старенькая и одинокая. <… >

Люб. тебя Нат.

9. 5 мая 1965, Москва

Солнышко моё, Любушка!

Вчера получила твоё письмо, очень я люблю их от тебя получать (курсив мой), спасибо большое и за телеграмму тоже.

У меня это время было ещё труднее, чем раньше: у отца было ухудшение, т-ра 40, и пищевод совершенно перестал что-либо пропускать, даже воду. Ему колют морфий, и он спит почти всё время. <… > Я там бываю все дни. Два дня назад мы даже гуляли. Вчера он был слишком слаб, чтобы выйти на воздух. Сегодня у него опять с утра 38,2. В общем, дела уже совсем плохи. Прихожу, он протягивает мне руку, я сижу, держу его за руку, он дремлет…

Страница с письмом от 11 мая 1965 из машинописного сборника писем Н. Касаткиной к Л. Поповой

Я так замоталась, что всё ещё не ходила за твоей посылочкой, сегодня постараюсь зайти. Прихожу такая уставшая, что сразу же ложусь без сил. <… >

Мама эти дни лежит из-за сердца. Эд тоже часто звонит и заходит. Ведёт себя трогательно. Был тут такой случай: 1 мая он мне звонит и просится прийти. Потом звонит его друг и говорит, что он страшно пьян и его нельзя никуда пускать, потом опять звонит Эд, потом опять друг и т. д. В общем, он явился ужасно пьяный, а у меня был товарищ с женой. Стал просить у мамы (это выглядело почти всерьёз) отдать меня за него. Говорил, что он меня забирает с собой и т. д. Мы его уложили спать. Наутро он пытался вести те же речи, но я уехала с братом в больницу. Потом он извинялся. Это курьёз, если со мной могут ещё происходить курьёзы! Надеюсь, ты не думаешь, что я к этому отношусь серьёзно? Да и он относится не серьёзнее меня. <… >

Целую. Наташа, любящая тебя всегда (твой маленький и не очень счастливый принц – prince – так, кажется, это пишется?)

10. 11 мая 1965, Москва

Родная Любушка!

Спасибо огромное за посылочку. Я разбирала её как какой-то волшебный клад, вроде алладиновского… Я никак не могла написать тебе раньше, хоть и волновалась, что ты ждёшь из-за «дядьки», который уезжает в Москву. Если он ещё не уехал, пожалуй, ты его не беспокой этим. Я ведь надеюсь приехать в Кемерово, тогда эта возможность не утеряется.

Езжу теперь в больницу по 2 раза в день, а в промежутках еду на рынок, бегаю по магазинам, готовлю и отвожу ему еду. <…> Мама всё последнее время полёживает со спазмами в сердце. Иногда встаёт и даже выходит, но очень редко. Значит уж, действительно, неважно себя чувствует. Старается ещё мне помогать готовить и т. д.

Я держусь хорошо, но на нервах.

Целую тебя крепко, родная, пиши мне, очень рада твоим письмам всегда. <… >

Ещё раз целую, маме привет большой и от моей, как всегда, вам обеим самый сердечный.

Твоя Наташа

11. 19 мая 1965, Москва

Любушка! Всё не могла собраться с силами и написать тебе о наших событиях. В ближайший день тебе напишу. Последнее письмо ты мне писала 14-го числа. У нас в этот день были похороны. Целую тебя крепко, родная, пиши мне.

Наташа

12. 23 мая 1965, Москва

Дорогой мой друг, Любушка!

Как видишь, всё кончилось ужасно.

Хоть мы и ждали этого всё время, но немного надеялись на чудо, и каждое малейшее улучшение поддерживало надежды. <… > Говорят, что он не дожил до самых страшных мучений… и всё-таки он так не хотел умирать! Накануне я долго сидела с ним, он дремал, а я укутывала его и держала его руку, такую тонкую и лёгкую, как у ребёнка. Потом я уехала, купила цыплёнка, мы сварили бульон и ещё кое-что, и я свезла всё в больницу. Внутрь меня не пустили, и я заглянула в окно из сада, он привстал с трудом на локоть, махнул мне рукой и хотел улыбнуться, но сил не было и вышла гримаса, жалкая такая. Это было как бы прощание, хоть мы и не знали этого. Я почему-то крикнула ему: «Тебе от всех привет». И это было как бы прощание со всеми.

А потом я уже увидела его в Союзе писателей. Он был весь в венках и засыпан самыми лучшими весенними цветами. Красивый, как в молодости. И давно я не видела такого спокойствия на его лице. Было множество людей, друзья, речи, музыка (правда, без фальши, его любили люди), но он был так скромен, так боялся показухи…

Я очень боялась за маму, она чуть не потеряла сознание в крематории (так ужасно, что крематорий, но иначе было нельзя). Митя был с нами всё время, как самый близкий нам человек. Остальных я просила не приходить. А потом они с Владиком все дни были около нас. Мы с мамой так окаменели, что до сих пор почти не можем плакать, а было бы легче. Я так боюсь теперь за неё и за бабушку. Все дни около нас так много людей, доходило до 30 человек, и это лучше, что приходилось готовить еду, идти в магазин, идти на базар, это лучше. <… >

Целую ещё и ещё много раз. Н.

13. 13 июня 1965, Москва

Милая Любочка!

<… > Я иногда теряю счёт дням, особенно когда плохо себя чувствую или много работаю. Последнее время мы обе прихварываем и больше лежим. Выходим редко, главным образом, чтобы посмотреть интересные театры, которые обидно пропускать. Тут приезжал очень интересный итальянский и довольно интересный французский театры, и я шла через силу и тащила маму. Мы задыхались на галёрке и всё-таки это всегда встреча с настоящей культурой! Я тебе пошлю программки этих спектаклей.

Я тебя очень прошу, милый мой дружок, не делать таких выводов о конце нашей дружбы из-за перерыва в письмах. Ты ведь помнишь, наверное, что я иногда редко писала маме, иногда происходит во мне какой-то внутренний затор, но она всегда была у меня внутри, я не расставалась с ней, так же, как не расстаюсь с тобой. У меня это не бывает так просто. А с тобой никогда не будет, потому что ты очень милый, благородный человек, и я очень тебя люблю. Для того чтобы нам расстаться, нужно, чтобы мы расстались внутренне, а я не думаю, чтобы это когда-нибудь могло бы случиться.

В Москве жара и мы от неё подыхаем. Ночью приходится закрывать окна, т. к. напротив нас МХАТ строит себе новое здание и ночью к обычному уличному рёву прибавляется ещё механический гул этого строительства. Сегодня (в первый раз за много лет) попробовала писать сирень и тюльпаны. Это удивительно приятное ощущение: пишешь без сознания, что нужно спешить, да ещё нести работу на чей-то суд…

Приезжала Таня, я виделась с ней один раз: были на выставке французских книг по искусству издателя Альбера Скира. Обещала её проводить и не в силах была приехать на вокзал. Скира привёз 4 фильма, сделанных его фирмой. На них невозможно попасть. Меня протащил кинорежиссёр Рошаль, а то бы я их не увидела. Фильмы: о Шагале, о Сезане, о Боннаре и об импрессионистах. О Шагале великолепный фильм. Там показывают и его самого. А главное – его чудесные витражи и много редких его картин. Все фильмы в цвете (да ещё в каком!) с музыкой и текстом.

Построила себе книжный шкаф, а то копятся кучи книг на полу. С удовольствием пилила, стучала. Теперь книги все устроены. Разбираем рукописи отца. Переболела я тут ангиной (от пыли, что ли?) А сейчас перешло на кашель, всё не могу избавиться. Перечитала запоем Бёлля «Биллиард в половине десятого», а так читаю мало, не хочется работать головой. У моего приятеля – Вальки Мишина – родился сын. Мы вместе с общим товарищем купили чешскую кроватку, чтобы достать её, приходилось несколько раз в день обзванивать все магазины. Так всё сложно. В конце концов нам продал спекулянт открытку – оказывается, за ними очередь на четыре месяца. Ну вот и все мои житейские дела.

Письмо моё уже не успеет прийти до твоего отъезда в Красноярск. Но когда приедешь, очень тебя прошу, ответь сразу же, а то я буду думать, что и это письмо не дошло. М. б. кто-нибудь залезает в ваш ящик?

Из друзей мало кого вижу, почти никого. Эд, как я тебе писала, давно в Тарусе, зовёт в гости. Ехать никуда не хочется, нет сил сдвигаться с места. М. б. будем делать ремонт этим летом, очень уж у нас всё запущено. У меня сердечная слабость, головокружения. Как твоя мама себя чувствует? Ходит ли она гулять? Готовит ли по-прежнему вкусные пироги? Помогаешь ли ты ей по хозяйству? Здесь скучно, смертельно, если бы не театры, то было бы невыносимо: такая суета сует! Очень хочется в лес, сейчас там ландыши цветут, фиалки. М. б., съездим послезавтра на денёк к тётке на дачу. Солнышко, ты уж на меня не обижайся, целую тебя крепко. Е.А. большой привет от нас обеих и тебе от мамы.

Наташа

14. 29 июня 1965, Москва

Милая, здравствуй!

<… > Я записалась на выставку. Буду писать на темы: «Тень» и «Свои люди – сочтёмся». А м. б. что-нибудь ещё обдумаю. Мне предложили участвовать в конкурсе на оформление спектакля в Театре юного зрителя. Я не успела начать, как конкурс отменили или отсрочили. Я, честно говоря, обрадовалась, т. к. не хочется спешить и волноваться. Предлагают сделать небольшую работу для цирка. Посмотрела я за это время ещё несколько спектаклей.

Сейчас в Москве гастролирует комишэ-опер из ГДР. Я смотрю и слушаю этот театр уже второй раз (четыре года назад он тоже приезжал)13. Сейчас слушала и смотрела «Сон в летнюю ночь» Бриттена и «Отелло» Верди. Всё это здорово, особенно Бриттен.

Каждый раз, когда сталкиваешься с настоящим искусством (большим искусством!), а это было несколько раз в моей жизни, делается стыдно и скучно смотреть всякие подделки, которыми щеголяет Москва. А и это считается здесь откровением. Сейчас некоторые спектакли сняли и заставляют переделывать, режиссёры не ждут на ближайшее время поблажек в театральном деле.

Как здоровье Тани? Бываешь ли ты у неё? Я получила от неё письмо и хочу попробовать ей ответить, хоть писать мне трудно – настроение неважное. С деньгами у нас хорошо, хватает, а на днях мы отнесём энциклопедию в букинистический магазин. Эти деньги хотим употребить на ремонт. Ты спрашиваешь насчёт Экзюпери. Тогда я написала тебе, что если пришлёшь, то я буду очень благодарна и подарю Терехову или Владику. А потом я поговорила с ними издалека об Экзюпери и поняла, что они сейчас этого не оценят по-настоящему, т. к. живут несколько в другом ключе. Другим же дарить не хочется. Так что ты, солнышко, подари тому, кому по-настоящему нужно.

Целую тебя, пиши. Твоя Н.

15. 16, 19 августа 1965, Москва

Милая моя Любушка!

У нас всё то же. Ремонт ещё не начался, начнётся в ближайшее время, но подготовка к нему большая, заняла всё лето. Я купила прессованные опилки, обшитые фанерой, мастерю себе полки и стол рабочий. Обожаю пилить и строгать! У меня в мастерской всё будет из светлого натурального дерева. Купила белые обои, так что будет светло, хоть и не практично. Всё лето ждала этого ремонта, страшно хотелось работать, а теперь даже чуть перегорело это «хотение». Домоуправление меняет рамы, будет чинить двери и перестилать полы. Так что морока предстоит изрядная. Зато потом будет налаженная жизнь, а это всегда поднимает настроение.

Я рада, что у вас дома тоже обновление, хоть у вас и так было хорошо, очень чисто.

<… > К Эду я так и не выбралась. Его друг Витька, с которым мы должны были ехать, сломал себе палец. Он зоолог и его поранила большая тюлениха. Одной же мне ехать не хотелось, да, честно говоря, и некогда, хоть очень тянет именно в Тарусские дивные края. Когда-нибудь мы туда съездим вместе с тобой, хорошо? Таких берёз, как там, нет нигде на свете! А под ними свежая трава невероятно-зелёного цвета, вся утыканная лютиками. Ступить страшно! А когда забираешься на высокий берег Оки – захватывает сердце. И воздух там напоённый и такой лёгкий, что сам входит в лёгкие. И дивная матвеевская скульптура – утонувший в Оке мальчик на могиле Борисова-Мусатова. Говорят, когда-то на этом месте, на высоком берегу, Мусатов положил вытащенного им из воды мёртвого утонувшего мальчика. Кто-то всегда украшает цветами памятник. Как-то я видела его в пышном венке из тех же лютиков. А зимой мы сдували с него снег… Да и Эдика хотелось бы повидать, верно, обижается.

Тут Татьяна хотела поехать к нему с Колей, Колюшей^14 и кучей знакомых. Я, в интересах Эда, отклонила эту экскурсию. Представляешь: такое нашествие в его мирной созерцательной жизни! Да и мне Таруса мила тихая.

Спасибо, что заботишься обо мне. Я рада, что ты скоро поедешь путешествовать, наберёшься сил и впечатлений. Как бы мне хотелось поехать тоже! Но, боюсь, дальше Малаховки никуда не уеду. Разве только в Тарусу на пару дней. Эд пишет, что очень счастлив, что целые дни бродит, и хочется этого до бесконечности. Много работает, ловит рыбу и совсем не пьёт. Как-то очистился внутренне и пришёл в хорошее состояние. И только теперь понял, как был запущен раньше.

Сейчас звонил мой учитель Хазанов. Зовёт поехать в Прибалтику с ним и его сыном. Но это совершенно невозможно: мама, кошки и т. д.!

Мама чувствует себя чуть лучше, чем раньше, но это ещё далеко от «хорошего». В тот день, что мы ездили на дачу, мы просто воспряли духом. Застали ещё в лесу ландыши, фиалки и даже грибы. Как твоя мама? Как печально, что мы все такие слабые в смысле здоровья. И как это некстати!

Ну, целую тебя крепко, дорогая. Привет маме большой.

Твоя Наташа

Р.С. <… > Ты знаешь, я, кажется, нашла своё призвание. Никакое дело не доставляет мне такого удовольствия, как пилка дерева! Ни перед одной витриною я не простаиваю столько времени, как перед магазином скобяных товаров, с вожделением глядя на всякие клещи и рубанки. Хочу попробовать зимой соединить свою страсть к изобразительным искусствам с этой новой страстью и начать резать по дереву. Хотелось бы также поработать в металле, но тут есть связанность из-за плавильной печи. Дома её не устроишь. Тянет к настоящему материалу!

19 августа

Два дня прошли в такой чехарде, что не дописала тебе письмо (приехала тётя из Архангельска и т. д.). Сейчас я прошлась по муз. магазинам, здесь такой пластинки Баха нет. Но, пожалуй, ты мне не покупай, т. к. сложно её переправлять. Я думаю, здесь будет ре-минорный концерт. Этот же концерт будет играть Митя зимой в Таллинской филармонии.

Целую много раз мою милую Любушку.

16. 3, 4 сентября 1965, Москва

Милая моя, родная Любочка!

Получила сейчас твоё письмо, им завершился длинный дождливый день. И это очень радостный конец дня. Спасибо тебе, родная, тебе и твоей маме, за чудесную пластинку и не менее чудесное варенье. Беспокоюсь только: достала ли ты такого Баха для себя? Я-то чувствую себя виноватой перед тобой: собрала бандероль ещё 30-го числа, да затюкалась с разными повседневными делами и до сих пор не отправила. Уже завтра непременно пошлю. Эти дни меня «охмурял» Юра (томский главреж). По секрету признаюсь тебе: он влюбился слегка в меня, а я с ним подружилась (влюбляться-то я давным-давно разучилась). Во всяком случае, мы с ним бродили по ночной Москве, ходили в кино, сидели у меня дома. Он говорит без умолку и забывает о времени, т. ч. это продолжалось каждый день до трёх-четырёх часов ночи. Но эти встречи происходили в полной конспирации от Татьяны (т. ч. ты не проговорись об этом никому). Она свела нас с тем, чтобы он не противился моему вызову в Томск для работы с ней, а он заявил, что нам с ней работать противопоказано и он сам хочет работать со мной. Очень звал к ним в штат, предлагал устроить в Новокузнецк главным художником, но ведь я не могу бросить маму надолго. Во всяком случае, мне обеспечены спектакли по договору в Томске, Новокузнецке и в Кызыле (это, кажется Тува)… Клим спрашивал обо мне у Татьяны. Я видела его издалека мельком на бирже. Он меня не видел или сделал вид, т. к. я была с Таней и с Юфей. Юфе понравились мои эскизы, сказал, что завидует моим…режиссёрским (!) качествам и хотел бы работать вместе над каждым куском текста. Видимо, он предложит мне «Власть тьмы» Толстого, что совсем не в моей специфике. Но может быть это полезно – делать трудные для себя вещи? А вдруг выйдет? Впрочем, я не очень верю во всё это. <… >

Ещё было у меня такое происшествие. Я виделась с Бурлюком^15. Он очень постарел за эти девять лет. Ему уже 83 года. Был очень мил, подарил мне репродукции своих картин, как и в тот раз, целовал меня с нежностью, как «гранд-папа». Его жена привезла мне красивое американское платье, что было как-то неудобно, хоть и от всей души. Славные они старики, хоть и любят порекламировать «отца русского футуризма». Потом мы сидели в ресторане «Националь». Грустно это, больше уж, верно, не увидимся. Уговорились переписываться. Он взял мое лицо в ладони, подвёл к окну, чтобы лучше разглядеть, «много ли морщинок прибавилось». Сказал, что я молодцом. Старенький, но по-прежнему экстравагантный «папа Бурлюк», как он любит себя называть. В нашей прессе не было о его приезде ни строчки, он очень обижен этим. Сообщил мне, что написал 10 000 картин, и что они разошлись в музеи многих стран.

Ремонт наш всё откладывается из-за тысячи препятствий, но всё-таки надеемся его сделать. Мама чувствует себя очень неважно. Сегодня ещё прибавилась боль в левом боку. Надеемся, что невралгия. Ставлю ей горчичники и грелку.

4 сентября

Сегодня опять дождь. Маме немного лучше. Она встала. Здесь гастролируют два интересных театра: Британский национальный театр (там один из лучших актёров мира – Лоуренс Оливье), не знаю, смогу ли достать билет. А завтра я иду на Пражский Чёрный театр. Говорят, интересный, экспериментальный. А так – нигде не бываю, всё пропускаю, ничего не хочется. Целую тебя крепко, солнышко. Это ты хорошо придумала насчёт аспирантуры.

Привет, как всегда, Елизавете Андреевне, и от мамы – вам обеим.

Твоя Наташа

17. 16, 18 сентября 1965, Москва

Милая Любушка!

У нас всё в том же репертуаре. До ремонта всё ещё не дошли. А в последнее время разнёсся слух, что дом наш будут ломать, а нас всех – выселять куда попало. Если выяснится, что зимовать будем здесь, всё равно нужно будет ремонтировать, пусть и не так капитально, как задумали. У меня замаячила лёгкая надежда уехать этой осенью на юг месяца на два на творческую дачу. В МОСХ-е сейчас комплектуется группа в Гурзуф и в Хосту. Они оплачивают всё, вплоть до дороги. В понедельник поеду заключать договор на выставку и поговорю об этом с секретаршей. М. б. и выгорит. Только боюсь оставлять маму: она очень в неважном состоянии. Ездили мы с ней на днях в Ботанический сад, и она так устала (хоть путь туда очень лёгкий), что два дня отдыхала от этого «отдыха». А с другой стороны, воздух ей необходим. По-настоящему ей бы нужно поехать в хороший санаторий, где она будет целый день лежать на воздухе. Но она одна ни за что не поедет…

У нас солнечно, но холодно. Листья почему-то совсем зелёные.

Видела Пражский Чёрный театр. Особенного ничего. Абстрактные композиции из людей и вещей на фоне чёрного бархата. Забавные и изящные сценки.

Пантомима. Очень симпатично, но не первоклассно по вкусу. Французы делают эти вещи лучше. Завтра идём с мамой на открытие сезона в цирк. Там ковёрный – Лёня Енгибаров, мой старый друг, чудный клоун. За четыре года, что мы не виделись, он стал: заслуженный артист Арм. ССР, лауреат международного конкурса клоунов в Праге (1 место). Посмотрим, не зазнался ли он? Прежде он всё боялся этого. Был адски трудолюбив и серьёзен. Я ему предсказывала тогда большое будущее, а он всё отшучивался и предлагал сделать для меня что-нибудь полезное, например, выпрыгнуть из моего окна на улицу или что-нибудь в этом роде.

18 сентября

Вчера были в цирке. Это великолепная программа! А Лёня… словом, моя былая любовь и восхищение удесятерились. Я не решилась зайти к нему за кулисы, хотя знаю точно: он бы обрадовался, тем более в день премьеры. Увидела его около цирка после представления. Стоял скромно в стороне, почти скрывшись за беретом от «поклонниц». С ним – две милые пожилые дамы (наверное, мама и приятельница его мамы). Он отдал им все цветы…и вдруг…подходит девица, берёт его под руку и… они уходят. Очень, очень хочется думать, что это его сестра. А я, как дура, подглядывала за ним из-за угла! Когда-то он говорил, что я похожа на его сестру, а эта девица была на меня похожа… Очень бы хотелось повидаться с ним, даже если «она» и не сестра. Ты знаешь, это редкостно талантливый и самый обаятельный на свете человечек! Он по своей природе клоун-пародист. Но пародируя жонглеров, гимнастов и т. д., он это делает в миллион раз лучше, чем они, профессионалы. Он показал и некоторые свои трюки, которые никто в мире пока не повторил, а он их за эти годы отточил до предела. Например: его гонят с арены, нужно начинать очередной номер, а он всё не может одеться, надевает шляпу и шарф, слетает жилет, надевает жилет, слетает шляпа, словом, он жонглирует своей одеждой. Тогда он одевает всё на палку от метлы, как на манекен, затем подбрасывает её кверху и всё одетое – на нём, в руках палка, он элегантен, он уходит. Это сверхчеловеческая работа. Или, например, такое: он лежит – номер называется «земной шар на ладони», – загорает под прожекторами. Затем лениво упражняется, потягивается. И вот он поднимает себя, опираясь на одну согнутую левую руку. Сам вытянут, как бы лежит в мирной позе на воздухе. Другая рука козырьком – к глазам. Он осматривается, не спешит, потом поворачивается вокруг центра руки! И всё это на одной левой руке! Невероятно! Много сценок грустных, ироничных, ни грамма пошлости… То он ждёт свою возлюбленную в парке около надписи: «Купаться воспрещается». Он всё-таки лезет в воду, ныряет, долго не появляется оттуда, наконец, появляется. Но его белая рубашка с круглым воротничком чудовищно удлинилась. Она стала похожа на балахон Пьеро. Он не может показаться в таком виде возлюбленной, а она уже идёт с зонтиком. Он вскакивает на постамент и превращается в скульптуру (здесь серия движений этой «парковой скульптуры» – пародии на наших «пловцов», «гребцов» и пр. гипсовых «шедевров»). И всё это в костюме Пьеро. За девушкой начинает ухаживать пьяница. Тут же бутылка, которую он ставит на постамент. «Статуя» манипулирует с этой бутылкой.

Фотография Леонида Енгибарова из архива Н. Касаткиной

Выступление канатоходцев Лариты и Магомеда Магомедовых. 1960-е

Устраивает «дождь», «град», стучит по зонту и т. д. В общем, «устраняет» соперника. Много в его темах позаимствовано и у Марселя Марсо, и у Чаплина, и у Баррэ, но это только канва, которую он обогащает. А свой талант у него огромный и при этом такая обаятельная рожа. Ты не смотри, что он так выглядит на программке, здесь только грубая схема. Костюм у него неважный, он сам был в ужасе, когда ему его сделали, и просил меня сделать эскизы костюма для него. А я тогда была занята своими дурацкими делами и так ничего и не сделала. А теперь уж он, наверное, привык. Я могла бы написать тебе ещё очень и очень много о самой моей большой страсти – цирке, но это, наверное, смешно – так увлекаться! Сокращусь. Там были ещё дивные канатоходцы Магомедовы… Он шёл по наклонному канату вверх к самому куполу, нёс её на голове, а она пела. И голос у неё… знаешь, с таким голосом нужно Баха петь. А м. б. эта чистота оттого, что она на грани жизни и смерти в этот момент? И вот один раз он почти сорвался (причём ни сетки, ни лонжи, ничто не страхует). Все ахнули, а он уцепился за канат, сам бледный, и сумел вернуться опять на верхнюю площадку. Чувствовалось, что страшной волей заставил себя опять пойти. А зал своими глазами (как у Грина в «Канатоходце Марте») приказывает ему подсознательно: «упади, упади, вот сейчас ты оступишься, ну, оступись, упади». Ох, как это страшно! И всё это под неземную песню без слов. Жесткое и прекрасное искусство!

Почти все работали первоклассно и хочется рассказать тебе о них, но опаздываю, милое солнышко, на Оливье. А об этом – особое письмо. <… >

Целую крепко. Наташа P.S. Эд был очень серьёзно болен – сепсис. Лежит и сейчас в Тарусе, с ним мама. Когда он будет в лучшем состоянии, непременно съезжу к нему с Витькой. Кстати, Эд немного похож на Лёню Енгибарова.

18. 18 октября 1965, Гурзуф

Родная моя Любушка!

Я знаю, что ты на меня не сердишься за очередную паузу в письмах. У меня была дикая суматоха перед и в связи с отъездом. Всё надо было чинить, обужать, расширять, устраивать краски, перетирать их, перекладывать в лёгкие баночки, заканчивать тысячу московских дел и обязательств. Это скучный и утомительный быт, и чувствовала я себя в последнее время на пределе. Каждый день температура – 37,4, невралгия, дикая утомляемость. Каждую свободную минуту полёживала. Обнаружилась щитовидка второй степени на нервной почве, она-то и давала такое самочувствие… И вот я – в раю! Второй день купаюсь, загораю (хоть мне это запрещено), дышу свежим воздухом, дивным ароматом. Чувствую себя так, словно я родилась заново без всех этих болезней, с крепким, здоровым организмом: ничего не болит, нигде не колет, масса энергии, совсем не хочется лежать.

Живу в роскошной, огромной (30 м), светлой комнате. За стеклянными дверьми ещё комната, тоже большая и тоже моя – это терраса. Она окружена кипарисами, которые протягивают свои ветки прямо на неё. И длинные белые занавески натянуты как паруса. Днём там можно загорать, там тоже стоит кровать, стол, кресло-качалка. Очень всё «модерно» и удобно. Ещё дадут мастерскую в 10 мин. ходьбы, повыше, в горах. Там тоже можно жить. Но если ко мне никого не подселят (что почти наверняка), то я смогу писать здесь, условия роскошные. Кормят прекрасно. Здесь можно купить всё, краски, планшеты, мольберты нам дали. Теперь – только работать. Конечно, солнышко, мне бы очень хотелось, чтобы мама была бы здесь со мной (спасибо тебе, дружок, за твои добрые предложения), но она была бы не в силах ехать, да и бабушку, и кошек не на кого оставить. А отказаться мне ехать – было бы как-то грешно в нашем положении. Я предлагала ей разные варианты, но она ни в какую. А в Москве (ещё несколько дней назад) был снег и ветер, и метель. Мама провожала меня позавчера на аэродром и простудилась, у неё ангина, я ей звонила. Да и устала она от моих сборов и всех наших бедствий ужасно. Здесь-то я смогу написать эскизы, которые (если всё будет благополучно) будут долго нас кормить. Путёвку мне дали до 15 декабря.

Набережная Гурзуфа. 1965

Сплю с открытыми на террасу дверьми, всё равно что на улице. Хожу снова в летнем. Лето вернулось для меня, даже, пожалуй, началось!

Спасибо тебе, родная, за фотографии. Ты на них такая же (почти) хорошенькая, как в жизни. И пейзажи – чудо!

Здесь меня пленяют деревья, травки всякие и город: как декорация, всё миниатюрно, а люди – в половину домов. Только всё это всерьёз.

Перед отъездом была у Эда. Он просил, чтобы я передавала тебе приветы от него в каждом письме. Привёз из Тарусы много хороших работ. Сейчас он вернулся в Москву месяца на два – зарабатывать денег, а на зиму поедет снова туда. Звал пожить у него зимой (не в качестве «подруги» – впрочем, не знаю). Но я зимой буду делать что-нибудь в театре, а то совсем забудешь свою профессию. Да, видела Клима в театре, он был очень мил и рад за меня из-за Гурзуфа. Целую тебя крепко, родной человечек. Никогда не сердись на меня из-за «паузы», это не значит, что я забываю тебя, пиши мне, пожалуйста, почаще.

Целую крепко

Е. А., как всегда, большой привет

19. 25 октября 1965, Бахчисарай

Милая Любушка!

Я уже, как видишь, путешествую. Объездила весь Крым и теперь делаем более длительные вылазки, чтобы поработать. Пробуду здесь дней десять. Не знаю, была ли ты здесь? Город просто редкостный по красоте. Сегодня весь день рисовала памятники на ханском кладбище, потом забралась на фантастические скалы над городом (напоминают архаические или ультрамодерновые скульптуры), там нарвала совершенно «неземных» цветов. Посылаю и тебе. Живу я здесь роскошно – отдельный номер в гостинице, благо, как и всё остальное, оплачивает Союз художников. А в Гурзуфе у меня отдельная мастерская, т. ч. работается хорошо. Стало прохладно, купаться не решаюсь больше. Народ собрался хороший, много «театральщиков». Дружу больше с «Прибалтикой». Очень скучаю без моего милого друга – Любушки, который мне совсем не пишет. Целую крепко, привет Е. А. Пиши мне на Гурзуф.

Наташа

20. 12 ноября 1965, Гурзуф

Родная моя Любушка!

Так я рада, что пришло твоё письмо. Удивительно, что у вас там снег, а здесь можно ходить в плаще нараспашку и есть смельчаки, которые даже купаются. Здесь всё сказочно хорошо. Только одно меня всё омрачает: не могу ничего сделать. Работаю много, а толку никакого, всё рву. Половина срока прошла, скоро приедет комиссия, а у меня ни одной работы нет. Полгода ничего не писала, вот и сказалось. С тоски позволила влюбиться в себя нескольким милым художникам, а теперь вот нужно всё это расхлёбывать, да времени нет. Печально. Вечерами брожу вдоль моря, живу под его ритм, вот и сейчас под окошками бьётся оно…

Ты знаешь, здесь какая-то нереальная жизнь, просто удивительно. Но быстро всё проходит…

Утром просыпаюсь рано от криков чаек и от плеска рыбачьих лодок. Дома-то всё будили механические шумы улицы.

Читаю Селинджера, своего любимого, но удаётся по 10 мин. на ночь. Глаза слипаются, и самые счастливые 10 мин. кончаются. Ещё воздух так действует. Сегодня более удачный день. Идёт дождь, но я написала два этюда – так, на три с плюсом. Это всё-таки кое-что. На улице теплынь, только вот темнеет рано. Здесь у нас есть несколько интересных художников.

Устраиваем выставки по два человека. В конце будет большая выставка – что-то я покажу? Любушка, ты спрашиваешь о лете. Я ещё пока ничего не знаю. М. б. придётся связаться с работой, всё пока неясно. До сих пор как-то удалось проскрипеть, а дальше нужно действовать. И потом… вечная опасность, что кошки на даче забеременеют и потом обрастёшь котятами. Глупо, конечно, все над нами смеются, но это серьёзная проблема для тех, кто испытал. Ну, что-нибудь придумаем. Не помню, писала ли я тебе, что стала здесь почти альпинисткой. Во всяком случае, я в обществе самых крепких мужиков взбиралась по крутым тропинкам на высоченные горы, проходила по узеньким уступам, а внизу – отвес в пропасть, да ещё и под дождём, чтобы посмотреть при свете факелов фрески в древнем монастыре. Это упоительнейшие воспоминания, всё это в районе Бахчисарая, когда-нибудь расскажу подробнее.

Целую тебя крепко, крепче самого крепкого, и обнимаю. Милой Елизавете Андреевне сердечный привет и пожелания здоровья. Минухиным, Кузнецовой Юле, ну, словом, кого увидишь – большой привет.

Твоя Наташа, пиши мне почаще

21. 27 ноября 1965, Гурзуф

Милая Любушка!

<…> Сегодня я ездила в Никитский сад. Привезла оттуда ветки бамбука и разные другие, а главное – удивительные ракушки: не то веера, не то испанские дамы 18 века.

Работа пошла чуть лучше, но только чуть. Может быть, я остервенею под конец и заработаю, как нужно!?

Главного моего поклонника вызвала киностудия, где он работает. И хорошо сделала, а то, Бог знает, куда всё это могло завести. Здесь, на юге, как утверждает Шварц, всё растёт быстрее!

Одна из фотооткрыток набора «Никитский ботанический сад» (1963)

Жизнь у меня такая: встаю в семь, в восемь завтрак и иду в мастерскую. Или на этюд. В два прерываюсь на обед, потом тоже самое до ужина. После ужина или в мастерскую снова, или в кино, а чаще всего в постель, пытаюсь читать, но сон начинает сниться и – уже 7 час. следующего дня. Иногда езжу в Ялту или куда-нибудь писать. А вчера я получила милое письмо от Эда, очень нежное, и не знаю, как на него отвечать… Он удачно продал свои картины и сидит в Тарусе. Там снег, а в доме тепло, зовёт к себе. А здесь тоже тепло, и в доме, и везде, а под моим окошком цветёт олеандр, дотягивается до 2-го этажа, и море шумит. На днях мы ездили два дня подряд в ущелье, высоко в горах. Я и ещё два художника. Я осталась сидеть на поляне среди скал. А поляна удивительная, на ней растут буки огромные, старые. Некоторые уже лежат брюхом кверху, как мёртвые крокодилы, и причудливые камни кругом. Ребята пошли ещё дальше. На поляне я провела весь день, тихо, жутковато, только птицы кричат. Наконец, почувствовала волчий голод, пошла искать своих, ищу-ищу, кричу-кричу, а они где-то далеко, невнятно отзываются. А ущелье делается всё причудливее, приходится лезть на высокие камни и съезжать на «5-ой точке». И вдруг вижу: на большом мшистом камне накрыт стол, всё приготовлено на одну персону и вода в стакане, и хлеб порезан, и консервы открыты, только вороны кружат над камнем. И никого кругом. Это они мне устроили сюрприз. Говорят, что приходилось кричать, т. к. вороны претендовали на мою еду. А они писали ещё дальше. Возвращались в темноте, в тумане. Автобус нас заждался в лесничестве. В общем, здорово! Никаких тебе театров и глупых всяких сплетен! Видела белок и много всяких птиц, они меня не боялись! И таких острейших впечатлений много за эти сорок дней, что я здесь, а предстоит пробыть тут ещё месяц. К новому году вернусь домой.

Иногда по вечерам наш художественный руководитель показывает нам цветные обратимые плёнки, заснятые им в Италии, в сентябре этого года. Замечательно! Вчера он это проделывал у меня в комнате. Так что я смотрела со всеми удобствами, лёжа, пока не уснула.

Кроме того, он поёт мне серенады, аккомпанируя на гитаре или пианино. Например: «Я встретил вас и всё былое…», голос-то у него хороший.

Видишь, какое «безумное» письмо я тебе накатала! Но всего всё равно не распишешь! Мама скучает очень, а я пишу редко, устаю, работаю запоем. Но ничего, сейчас напишу ей и постараюсь Эдику что-нибудь сообразить, как написать. Целую тебя крепко и обнимаю, родная Любушка, тьфу, что за гадость – эти мелкие людишки! Большой привет Е. А. (не обижай её) и всем, всем, и Геннадию Михайловичу, и Минухиным. Валя-то прелесть какая, я рада, что ты дружишь с ней.

Целую, твоя Наташа

22. 11 января 1966, Москва

<… > Солнышко-Любушка, у меня грустно на сердце. У нас здесь мороз небольшой, всё бело, только чёрные человечки шмыгают целый день взад и вперёд по нашему Тверскому бульвару. Грустно и тревожно. И смутно. Наверное, «хочу того, сам не знаю, чего».

Привезла я в Москву много сокровищ: ракушки, ветки, коряги, большой краб-кактус и даже кости генуэзца «400-летней давности» (а это, наверное, просто корова). Но красивы они до безумия. Разложила всё кругом себя – маленький островочек, кусочек Крыма!

Любушка, я очень тебя люблю, скажи что-нибудь в утешение…

Знаешь, люди моего типа очень плохо борются (разве только с директорами театров, да и то от временного остервенения!). Тут на меня налетают со всех сторон новые друзья с разными предложениями. Я борюсь изо всех сил, отстаиваю свою свободу, свою холостяцкую независимость. Помогай мне Бог!

Обложка книги Уильяма Сарояна «Приключения Весли Джексона» (Москва, 1959)

Читаю «Весли Джексона» Сарояна^16. Думаю с ним в паре вот что: «Я мечтаю остаться наедине с собой, чтобы подумать о том, как мне жить. Будь на то моя воля, я не стал бы жить до старости, а просто прилёг бы когда-нибудь под вечер в тени старой яблони, и чтобы больше не просыпаться».

Ты знаешь, последний день в Гурзуфе был интересный. Я укладывалась в своей мастерской. Была одна в целом доме. Вдруг всё почернело, началась гроза (в конце декабря!), смерч, ураган, шторм небольшой, дождь, град! Сначала мелкий град, потом как камни! И всё это посыпалось на нас и чуть не засыпало, и чуть не побило все окна, и чуть не унесло крышу! Я даже забоялась быть там одна, далеко от дома. Когда же всё кончилось и я побрела домой, меня поразило море: оно раскололось цветом на две чёткие половины – розово-жёлтую и сине-густо-зелёную. А небо, ярко-лимонное к морю, а над ним чёрно-чёрное… Писать неинтересно такие вещи: дешёватая рериховщина, а смотреть удивительно. А кругом со всех лестниц, гор, прочих наклонностей текли потоки, водопады, ручьи из звонких градинок и градин! Видишь, как складно написалось, это ручка шариковая лёгкая – вот бы Баху свои виньетки рисовать!

А ночью на этом ужасно чёрном, очищенном небе показались яркие, огромные, как летом, звёзды. В первый раз они стали такими, чтобы показаться нам на прощание.

Я могла бы ещё много написать тебе о нашем невероятно трудном возвращении домой: 6 человек и у каждого по 20 огромных вещей, а билеты мы достали за 10 мин. до отхода, и вскочили в случайный вагон, а потом шли через весь поезд 1000 раз, обдирая всех пассажиров и стенки колючими ветками, ломая и роняя их на ходу.

Целую тебя крепко, родная. Большой привет маме, и от моей мамы, как всегда, самый сердечный обеим.

Наташа

23. 25 января 1966, Москва

Милая Любушка!

Я выбралась из гриппа и втягиваюсь в работу. Пишу кое-какие эскизы, в понедельник, если состоится выставка, понесу. М. б. это даст какую-то возможность просуществовать до выставки. И всё-таки для меня это чёрный день. В первый раз иду продаваться.

Нина Касаткина, бабушка Н. Касаткиной со стороны мамы. Москва. 1909

Спасибо тебе, дорогая, за твоё теплое, как всегда, письмо, за твою поддержку. Женихов-то я разогнала, т. ч. опасности почти никакой пока нет! Ну их! Чувствую себя не ахти как здорово, плохо спим. В Москве у многих бессонница. Нервная жизнь, кругом толкотня, да и погода слякотная. У мамы рука ещё побаливает. Она вообще плохо выглядит, волнуюсь за неё. Часто ходит к бабушке. Бабушка что-то становится грустной. 85 лет, силы уже не те, а сдаваться не хочется. Ты мне как-то писала, что приезжал Ефим Ладыженский^17. Я его хорошо знаю, он очень мило относится ко мне и моим работам. Он у нас в секции «шишка». Эд мне часто пишет, иногда даже каждый день. Сидит себе в своей Тарусе, не пьёт совсем, а за окном валит снег, а на окне сидит кошка без хвоста и ревнует его ко мне. Топит печку, пишет картинки, варит венгерские супы… В феврале я к нему обещала приехать. Просто так. Там с ним живёт Витька, его друг, пишет «прозу» (кавычки ставит Эд). Эд, когда не пьёт, совсем другой человек. Ещё у меня появился чудесный друг в Ярославле – художник Горячёв. С ним тоже переписываюсь. Мы с ним так здорово пели в Гурзуфе. Особенно «Летят утки». Такой милый ярославский мужичок. И говорит так хорошо по-русски, и поёт на ярославский лад, и живёт-то он в древнем Ярославле, и ходит в меховой боярской шапке, и улыбается белоснежно. Я его тоже очень люблю. Просто так. Вообще, я в Гурзуфе узнала удивительных людей. Многие города мне теперь не чужие. Люди принесли мне много радости своим добрым отношением. Но не все. Некоторые причинили сильную боль, но об этом пока не нужно говорить. Вот и твои письма излучают тепло и человеческую доброту. И я чувствую, что ниточки, связывающие нас, окрепли ещё больше. Я вспоминаю свою зелёную тараканью квартирку. Мысленно подхожу к окну, смотрю, как деревья раскачиваются, переставляю что-то на подоконнике. А ветер всё гудит в тополях… Или сижу у вас на кухне, угощаюсь вкусным пирогом с курагой и подливаю в чай холодную кипячёную воду из кастрюльки. Память сердца! А память обычная у меня слабая. Забываю имена, даты, вообще всё забываю. <… >

Очень затюкалась с разными делами. Во-первых, нужно было работать для показа на телевидении. Я там была, возила туда работы. Теперь жду конкурса. Там всего два места свободных, а желающих очень много. Художники говорят, что я точно пройду, но кто знает? Меня уверили, что будет много свободного времени. Только в мае начнутся передачи, да и те по два часа в неделю. Для Франции. И пока не будут выпущены аппараты для цветного телевидения, конкретной работы будет мало. Но, конечно, это будет видно дальше.

Затем занималась опять же ремонтом. Не вылезаю из гриппов. 3 дня назад было 39. Почувствовала дурноту и чуть не загремела с высоты 5 метров при обклейке потолка в своей комнате.

Много рисую, делаю серию рисунков о поездке по Крыму. Стараюсь рисовать каждую свободную минуту. Мыслей много и нужно их фиксировать, пока не забылись. <… >

Приезжал Эдик, ночевал у нас, хотел увезти меня в Тарусу, но я отложила из-за гриппа. Договор я всё ещё не заключила – тысячи формальностей. Через две недели ещё только будет зональный выставком, который должен утвердить договора. Это каверзное дело: если им не подойдёт конечный результат, то они все проценты будут с меня вычитать. Так что я решила не процентовать вообще, а взять только аванс 300 руб., чтобы вернуть долг в фонд. А там – сколько эскизов возьмут, столько возьмут. <… >

У нас тепло, везде уйма воды, во дворах лужи по колено. Хожу в резиновых сапогах. Дом наш непонятно, то ли будут ломать, то ли капитально ремонтировать: полы, рамы, двери. Всё трухлявое донельзя. Жильцы борются, собирают подписи, а комендантша орёт: «Это аварийный дом». И всё-таки не хочется забираться в пригород. Ну вот – в общих чертах о нашей жизни. Эд 15 марта перебирается в Москву. Буду стараться всё-таки съездить к нему. Никуда не хожу, как-то не хочется (да и не можется).

Поздравь маму, да и тебя поздравляю с 8 марта. Единственный в году женский день! Какой-то стыдный для женщин праздник, правда?

Валька действительно чудесный человек. Я её тоже очень люблю – привет ей от меня большой. Целую тебя крепко, маме привет.

Наташа

24. 29 мая 1966, Псков

Милая Любочка!

Поздравляю тебя с днём рождения!

Пишу в гостинице. Псков оказался ещё прекраснее, чем я думала. В Великих Луках сдала спектакль для производства и решила попутешествовать по Северу, раз уж я так тут близко оказалась. В сентябре поеду выпускать «Нору», тогда проедусь ещё разок и м. б. прихвачу Прибалтику.

Пока видела только внешне город. Новая часть его уродлива, как это и полагается, зато все храмы, набережная, Кремль – удивительны! Вчера была в Троицком соборе (это здесь центральный храм, находится в Кремле) на службе в честь Троицы. Здесь это очень торжественно отмечается. Народ ходит с цветами, с гирляндами, с берёзками. Внутри собора великолепный алтарь и есть хорошие иконы. Много белого, поэтому всё кажется ещё красивее по цвету. Удивительный хор! Завтра съезжу в Изборск и в Печорский монастырь. Хочу немного порисовать здесь, хоть и не люблю работать с натуры.

Фотоаппарат нарочно не взяла, чтобы всё фиксировалось только в сознании. Город словно вылеплен руками. Непременно проедусь по реке Великой. Съезжу к Чудскому озеру и на острова, затем – в Пушкинские места (120 км от Пскова). Поживу там некоторое время. А м. б. махну всё-таки в Эстонию… Тарту – 20 км от Печор, а там – 2–3 часа езды до Таллина. В общем, здорово! Исполняются мои давнишние мечты. Вернусь, м. б., через Новгород, и там тоже задержусь. Ещё пока ничего не знаю. Псков пленил меня больше всего виденного. Сейчас опять бьют колокола, как и в древности! Хоть и не так, конечно, но хоть чуть-чуть похоже. Тут кишмя-кишат иностранцы. Вся гостиница ими забита.

Целую тебя крепко, пиши мне на Москву. Привет маме.

Наташа

25. 28 сентября 1966, Москва

Милая Любочка!

Пожалуйста, не сердись на меня за молчание: всё время живу в состоянии какой-то внутренней замотанности до предела. Иногда весь день проходит в каких-то непонятных хлопотах, внеочередных делах и непонятно в чём. Лето всё ушло (вернее, когда удавалось присесть за работу) на миллион эскизов к эскизам. Все их я браковала беспощадно. В результате – пока что два окончательных эскиза на досках. Но это так мало. А теперь-то времени ещё меньше: пишу тебе из студии цветного телевидения, где я числюсь уже несколько дней. Сейчас будет передача на Францию о грузинских художниках. Посмотрю, как выглядит мой первый титр. 14 октября будет передаваться мой титр с моим оформлением. Самое тяжёлое для меня – титры (а здесь в передаче 8 штук), я пишу шрифты медленно, а тут нужно придумывать самые «модерные». Это интересно и полезно мне. В концерте будут два задника: русский лубок и Япония. Нужно делать всё на хорошем вкусе. А средства здесь пока бедные, это считается экспериментальной студией. Конечно, можно и добиваться средств, но никому дела до этого нет. Придётся пробивать всё мне. Кроме меня есть ещё один постановщик, но он всё время в разъездах и работает много на чёрно-белом. Хорошо, что не надо часто ходить на работу, только на тракты и передачи. У нас отдельный домик с небольшой студией и… одной камерой. Т<ак> ч<то> передачи ведутся на первобытной технике. Обещают улучшения в будущем… Ну вот, кончилась передача. Оказывается, титры – не моя специальность. Главный художник ругался, что мне их дали. И хорошо, и жаль. Они-то делают их очень провинциально. А мой всем понравился. Писать декорации удавалось с полшестого утра до десяти.

Лето промелькнуло, один раз мне только и удалось погулять в лесу. А теперь уж до будущего года. Сегодня у нас снег и град, но ещё не зима, а так, намёки. Мама чувствует себя неважно: у неё высокое давление и на обоих глазах катаракта, правда, в ранней стадии. Каждый день ходим к бабушке, она скучает без нас. Вот наши грустные новости.

А как твои дела, Любочка? Как мама? Буду очень рада повидать тебя. Хорошо, если удастся с Японией, это тебе на всю жизнь впечатление! В Москве сейчас выставки Хокусая и Петрова-Водкина. Обе замечательные. В октябре поеду на недельку в Великие Луки выпускать спектакль. Будь здорова, дорогая. Пиши и не обижайся на меня.

Целую крепко – твоя Наташа

Плакат к открытию выставки Хокусая в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. 1966

Директор музея Ирина Антонова на открытии выставки

P. S. Ты не думай, что я не пишу тебе иногда, п<отому> ч<то> плохо отношусь или что-нибудь в этом роде. Я никому не писала это время и по телефону не говорила. Все на меня обижены. А объяснение этому такое: чувствую потребность уйти на время в свою скорлупу, чтобы полностью сосредоточиться и настроиться на работу. Вот и забываю всё и всех на время.

26. 4, 8 ноября 1966, Москва

Милая Любочка!

Пишу тебе из студии, помираю от здешней неразберихи и тупости. На днях вернулась из Великих Лук. Выпустила «Нору» в совершенно диких условиях. Пришлось почти сутками работать. Ничего не было сделано, а что сделано – не так. За моё отсутствие здесь запустила работу, т. ч. пришлось две последние ночи сидеть писать титры и заставки. Сегодня передача – халтура, которую называют «праздничной».

Любочка, очень я была рада узнать о твоей семейной новости (мама вышла замуж). По-моему, это хорошо для Елизаветы Андреевны. Поздравь её сердечно от нас. Да и отношения ваши, наверное, улучшатся, т. к. реже будете видеться. Договариваюсь сейчас о работе в Московском ТЮЗ-е. Сегодня пойду заключать договор на костюмы к спектаклю, а при первой возможности они обещают дать мне постановку. Это удобно, близко от работы (от дома) и главный художник (Талалай^18) очень со мной любезен. Так в суете проходит жизнь. Договорные эскизы так и остаются на нуле. Не умею я писать по заказу. Из долгов по-прежнему не могу выкарабкаться. Хожу пока в пальто, шуба изорвалась моя вконец. Ну что обо всех этих житейских мелочах писать…!

У нас, наконец, открылась большая выставка Фалька, я ещё пока туда не выбралась.

Пригласительный билет на открытие выставки Роберта Фалька

Сижу на репетиции и подыхаю с тоски. Такие всё сплошь тупые непрофессиональные рассуждения… В этом месяце собираются нас сделать редакцией. Приезжают французы и будут оборудовать студию. Будут набирать режиссёров и художников, начнётся хоть работа не впустую.

Мама чувствует себя очень неважно: сердце, давление, плохо выглядит, волнуется из-за меня. Очень против телевидения. Жду спектакля, т. к. смотреть передачу придёт некто Иванов (главное начальство на телевидении), а заставки мои весьма абстрактны, уже местное начальство косилось на тракте. Здесь очень традиционные вкусы в области искусства. Трудно пробить что-либо. Я заразила их идеей сделать передачу о Пикассо. Вот, м. б. 18-го будет. Принесла им свою толстую итальянскую книжку – переснимают. Но в последнюю минуту могут запретить. Была в Москве маленькая выставка Пикассо – к юбилею. Из собрания Эренбурга и ещё кое-что. Меня в это время не было в Москве. Говорят, она ещё будет.

8 ноября

Замоталась и разболелась, вот и не дописала тебе письмо. Лежу с прострелом, вся обмотанная платками, как Плюшкин.

Получила вчера твою чудесную открыточку, спасибо большое. Если продаётся у вас ещё Бабель – купи мне, пожалуйста, я тут же пришлю тебе деньги. Очень хочется мне его иметь. Эду я никак позвонить не могу. Во-первых, он живёт теперь в шикарной кооперативной квартире. А во-вторых, он распространяет слух, что женился так спешно, п. ч. хотел мне отомстить. Считает, что я любовница нашего общего друга. Тот был у Эда и был ошеломлён этим сообщением. А все общие знакомые прекратили общение со мной. Наверное, считают меня предательницей, хоть у меня перед Эдом никаких обязательств никогда не было. Ну, Бог с ним!

Ладно, Любушка, кончаю. Пиши мне и не считай, пожалуйста, уж такой скверной меня и забывчивой. От мамы вам обеим привет и двойное поздравление – с праздником, а главное – с переменой в жизни. И от меня, естественно, тоже.

Целую крепко, Наташа

27. 19 декабря 1966, Москва

Милая, родная Любочка!

Всё собиралась сесть и написать тебе большое письмо, поэтому и не поблагодарила тебя за книжку сразу же, но загружена работой выше головы. Спасибо, спасибо тебе огромное за книжки. После 20-го напишу тебе подробнее о нашей жизни. Делаю срочно макет для телевидения. Эскиз прошёл шикарно. Татьяна, действительно, собиралась к нам на цветное, но там пока нет мест. Взяли главным режиссёром одного моего старого знакомого – Кознева. Пока что никак себя не проявил, но едет в командировку в Париж… Зашиваюсь с костюмами для театра. Перенесла немного сроки, но костюмов очень много, да и сложные они, делаю много вариантов. Им-то очень всё нравится, да я сама бракую. Теперь могу не успеть написать эскизы для выставки, крайний срок – 15 января. Как уж будет… Правда ли, что Клим женился на Юле? Ну и ну!

Очень тоскую, что нет времени писать. Многие мои друзья очень преуспевают в этом деле. Устраивают персональные выставки. Радуюсь за них, грущу, что моя-то жизнь в такой суете проходит, так, видно и пройдёт…

Целую тебя крепко. Привет, как всегда, Е. А. и от мамы вам обеим.

Наташа

Если Эду будешь писать, чтобы он не понял, что ты знаешь о нашей размолвке. Слишком много чести.

28. 30 декабря 1966, Москва

Любушка, родная!

С праздником тебя и маму! Крепко целуем и желаем самого счастливого Нового, 1967 года! Я всё ещё в трудах. Всё тянется и откладывается окончательная сдача работы.

Анатолий Зверев.

Портрет Натальи Касаткиной. 1966.

Бумага, тушь

Анатолий Зверев.

Портрет Натальи Касаткиной. 1966.

Бумага, тушь, акварель

Пользуюсь этим и переделываю то, что не удовлетворяет. Надеюсь в начале января разгрузиться, тогда напишу тебе подробно. Крепко обнимаю и целую. Привет и поздравление всем друзьям.

Наташа

29. 28 октября 1967, Москва

Милая Любочка!

Прости, что задержали отправку твоих вещей: как всегда, замотались, закрутились с вечными делами и заботами. По очереди перехворали ангиной и теперь чувствуем сильную сердечную слабость. Телевидение заваливает работой к празднику: графика всякая и т. д. Заикнулась было я об уходе от них, сразу же подали на мою тарификацию, т. ч. зарплата будет 140 руб., а с премией – 150. Обещают не давать новых нагрузок до Нового года, т. к. в производстве уже много моих работ. Организовывается на цветном группа телефильмов и будут мультфильмы, единственное, что интересно здесь для меня. Т. ч. подожду покамест. В дальнейшем м. б. удастся перейти на студию «Мультфильм», а телефильмы-мультики будут как бы ступенькой. Честно говоря, это для меня было бы интересней, чем театр. Татьяна делает в Воронеже «Малыша и Карлсона, который живёт на крыше». Очень звала меня оформлять, но даже подумать об этом невозможно. С большими трудностями получила я, наконец, деньги. Развязалась с долгами, купила кое-какие необходимейшие вещи. До шубы и пальто так и не дошла очередь. А главное, хотелось нам купить приёмник, т. к. без музыки тоскливо. Но это до другого раза. Мой начальник всё обещает дать мне возможность заниматься живописью и не загружать очень, посмотрим. Предлагали мне участвовать на выставке в Венгрии, пришлось отказаться, т. к. у меня нет выставочных работ, а делать их некогда. Ещё две картинки были у меня на выставке ВТО^19.

Мама по-прежнему ходит каждый день к бабушке, чувствует себя очень неважно. Ну вот и все наши новости.

Целую тебя. Привет маме. Наташа. Пиши

30. 30 декабря 1967, Москва

Милая Любочка!

Сердечно поздравляю тебя и маму с Новым, 1968 годом! Желаем здоровья, счастья и всяческих успехов! Целуем. На днях напишу тебе, я очень замоталась с работой.

Наташа

31. 8 марта 1968, Москва

Милая Любочка!

Поздравляю тебя и твою маму с праздником весны! Шлю самые-самые лучшие пожелания! Большое тебе спасибо за подарок ко дню рождения. Он мне очень понравился. Каждый день собиралась написать тебе, но замоталась, как никогда. Так что ты уж прости. Каждую неделю шли мои передачи. У меня сейчас в работе новый кукольный спектакль, пойдёт 31 марта. Затем делаю фильм (тоже кукольный) – это уже на студии «Мультфильм». Ещё делаю спектакль – музыкальную комедию – для цыганского театра. Там одних костюмных эскизов штук 1000. Спешка дикая. Затем, вероятно, буду делать ещё один спектакль, тоже в московском театре. Срок – май.

Целую крепко. Наташа

32. 1 мая 1968, Москва

Поздравляю тебя и маму с праздником, желаю всяческого благополучия и счастья! Наша жизнь проходит без особенных радостей: разрываемся между делами и работой. Мечтаю уехать куда-нибудь писать летом. Кажется, нас переселяют в июне-июле, т. ч. м. б. и отдохнуть не придётся. Целуем вас обеих, от мамы привет и поздравления.

33. 1 июня 1968, Москва

Дорогая Любочка!

Поздравляю тебя с днём рождения! Желаю тебе здоровья, счастья и удач в жизни! Посылаю тебе Ван Гога, помнится, он нравился тебе. Сейчас в Москве выставка Пиросмани (100 картин), я ещё не была. Только что вернулась из Питера, где выпускала спектакль. Мама просит передать тебе поздравление. Привет Елизавете Андреевне от нас обеих. Как вы живёте? Черкни, если будет время.

Целую. Наташа

34. 26 июня 1968, Печоры

Милая Любочка!

Спасибо тебе огромное за книжку. Я здесь блаженно отдыхаю и намереваюсь работать всерьёз. Хочу поехать в Вильнюс, но ещё не знаю, когда. Мама была со мной четыре дня, больше наши дела не позволили. Нас ведь всерьёз переселяют, как бы и мне не пришлось возвращаться раньше времени. Отпуск у меня до 16 июля. Наслаждаюсь тишиной после московской свистопляски. Черкни, если будет время, коли я и уеду, мне перешлют. Здесь жара сменилась дождём, надеюсь ненадолго. Но всё равно здорово!

Целую тебя, привет Елизавете Андреевне. Наташа

35. 29 декабря 1968, Москва

Милая Любочка!

Поздравляем тебя и маму с Новым Годом! Шлём наши сердечные пожелания – главное, здоровье!

Наша жизнь, как и прежде, невероятно сложная, трудный был год – високосный, но есть надежда, что дальше будет лучше.

Целуем крепко вас обеих —

Наташа и Агния Александровна Касаткины

36. 1 мая 1969, Москва

Сердечно поздравляю тебя и маму с праздником!

Будьте здоровы и счастливы! У меня эта зима была насыщена всякими событиями и передрягами, и работой, как всегда. Напишу тебе подробнее, как немного разгружусь.

Целую крепко. Наташа

37. 30 сентября 1969, Москва

Милая Любочка!

Очень рада, что ты приедешь, поговорим обо всех событиях, происшедших за этот год. Ты не обижайся, что я не пишу: у меня какой-то «затор» в этом отношении. Я недавно вернулась из Латвии. Там всё время собиралась написать тебе и другим, но не хотелось ворошить старые (теперь уже далёкие) неприятности. Хотелось отвлечься.

Вкратце вот что произошло: у меня всё время были большие сомнения, менять ли мою прекрасную свободу на нечто сомнительное или нет. Но временами казалось, что м. б. всё будет хорошо. Главное, подкупала его живопись. Думалось, что если он такой дивный художник, то и человек прекрасный. А в нём оказалось два человека, совсем разных. И второй особенно начал проявляться после ЗАГСа. Он совсем замучил меня дикой ненормальной ревностью, подозрениями и т. д. У меня было к нему очень большое, настоящее чувство (надеюсь, что и у него оно было), но он сам сделал всё для того, чтобы оно умерло. А когда умирают чувства, что-то умирает и в душе человека. Всё это было очень болезненно. В общем, я вырвалась. Но это чуть было не стоило мне жизни.

Предлогом послужил Лёвушка (по-моему, ты его видела: такой длинный с усами). Это и его старый друг. Моих-то друзей он всех разогнал. И вдруг Лёва посмел прийти, и я посмела напоить его чаем! Великое преступление! Это произошло через неделю после ЗАГСа. Он устроил истерику, и я попросила Лёву проводить меня до бабушки, где была мама. Мы сели в такси и уехали (сил больше терпеть это рабство у меня не было). А он пошел и напился… с горя. А пить ему нельзя ни капельки, т. к. он три года назад лечился от этого и это могло кончиться смертельно. А ночью ворвался к нам с мамой, сломал двери и начал разыгрывать сцену из «Отелло». Мы с мамой старались его успокоить, мама налила ему чай, а он запустил большой кружкой с чаем мне в голову. Чашка разбилась, голова – тоже, я вся залилась кровью, было сотрясение мозга и до сих пор ещё плохо чувствую себя. Это было 15-го мая. Затем было ещё продолжение две недели в этом же роде, а потом он просто попал в сумасшедший дом. Все его родственники обвиняют меня, что я довела его до этого. Но прежде он меня до этого довёл! Он написал мне письмо, всё время ждал меня в больнице, но прийти – значило начать всё сначала. Сентябрь он провёл на даче, со дня на день может приехать в Москву, и чем это кончится – неизвестно. Я предприняла некоторые шаги в отношении развода, но это сложно очень. Согласия он не даёт и свидетельство о браке у него, а без него ничего не выходит. Так хотелось бы скорее покончить со всем этим!

И жалко его очень, конечно, но продолжать такую жизнь – смерти подобно. Дома у нас теперь «осадное» положение. Входная дверь три раза взламывалась. Пришлось её перевернуть и сделать новые замки и глазок. Во внутренней двери – дыра, пробитая молотком… К телефону мы не подходим. Есть условный «код», как к нам звонить. На всякий случай вот он: набираешь наш номер (299-13-61) и ждёшь, пока не прозвучат три длинных гудка, кладёшь трубку, снова набираешь наш номер и ждёшь три гудка. Кладешь трубку. И ещё раз то же самое. В общем, три на три раза. А потом набираешь номер и ждёшь до бесконечности. В дверь тоже три звонка по три (1,2,3–1,2,3–1,2,3) и стой перед глазком и кричи: «Наташа!»

Летом мы сняли дачу под Москвой и сейчас ещё ездим туда, т. ч. ты сообщи, когда приезжаешь. Я постараюсь тебя встретить, но если почему-либо не смогу, то приезжай и звони в дверь 3 на 3.

В общем, ждём, целую тебя крепко, привет маме.

Твоя Наташа

38. 31 декабря 1969, Москва

Милая Любочка!

Сердечно поздравляю тебя и маму с Наступающим Новым Годом! Желаю вам обеим не болеть и быть счастливыми, радостными. Большое тебе спасибо, Любочка, за подарки. Рада, что ты побудешь в Москве, на ФПК-а^20, развеешься немного. Я только первый день сегодня дома, занимаюсь уборкой, всё у меня запущено. Опять были сплошь бессонные ночи и бесконечные тракты. Надоело!

Целую тебя крепко. От мамы вам обеим сердечный привет и поздравление.

39. 28 апреля 1970, Москва

Милая Любочка!

Поздравляю тебя и маму с Праздником начала весны, с её теплом, светом, цветением! И пусть у вас на душе будет то же самое, а болезней пусть не будет! Целую крепко. Большой привет и поздравления от моей мамы.

Наташа

40. 14 июля 1970, Москва

[телеграмма]

Буду Ленинграде с пятнадцатого по восемнадцатое позвоню Александре Львовне Целую Наташа

41. 1 января 1971, Москва

Милая Любочка!

Поздравляем тебя и маму с Новым Годом! Желаем здоровья и всего самого лучшего! Давно от тебя не имеем никаких вестей, как идёт ваша жизнь? Я сейчас буду работать временно на Мосфильме на картине «Сергей Есенин» по костюму^21. Поеду в Таллин, Среднюю Азию, село Константиново… До ноября буду заниматься этим. Под самый Новый Год мои «Цыгане» передавались по Орбите для Сибири. Целую.

Наташа

42. 31 декабря 1971, Москва

Дорогая Любочка!

Поздравляем тебя и маму с Новым Годом! Желаем здоровья и всех благ в жизни! У нас был очень трудный год. Мама болела инфарктом, было очень много работы и всяких забот. В середине января мы переезжаем в новую квартиру. Наш будущий адрес: Москва, 119517, Матвеевское, Нежинская ул., д. 21, кв. 114^22. Крепко целуем, пиши, как идёт жизнь.

Наташа

43. 30 апреля 1972, Москва

Милая Любочка!

Сердечно поздравляю тебя и маму с Весной, с праздником! Будьте здоровы и счастливы, и не обижайся на меня, если я тебя чем и обидела, то и неумышленно, а по своей вечной замотанности и затюканности. Мы постепенно выкарабкиваемся из жуткой зимы с гриппами и 3-месячным переездом. Мама и бабушка очень плохи. Я мечусь между ними и работой…

М. б. к вам в город приедет театр Лёни Енгибарова, я им делала оформление, правда, оно поистрепалось за год. Костюмы – не мои. Сходи обязательно. Устройство нашего гнезда продвигается очень медленно, пока разгребли одну комнату, в остальных местах – сплошные кучки. Привет от мамы, целую.

Наташа

44. 28 июня 1973, Москва

Милая Любочка!

Сегодня приехала из поездки по Северу и нашла твоё письмо. Очень жаль, что не могу пригласить тебя остановиться у нас, т. к. мама очень плохо себя чувствует и ей всё мешает.

Наталья Касаткина с художницей Гретой Джабаровой в Печорах. Весна 1973

Вообще она очень плоха, похудела вдвое, стала нервна, раздражительна, я боюсь, нет ли у неё чего-то ужасного. К врачам не идёт, боится. Я хотела в свой отпуск заняться стройкой, но, боюсь, ей будет не под силу стук молотка и пиление. Кроме того, наша бабушка 3-и месяца находится в психиатрической лечебнице в отделении острого склероза и назревает момент, когда нужно будет её брать к нам, она стала совсем беспомощна. Я очень её люблю, но понимаю, что жизнь превратится в ад с каждодневными стирками и т. д.

Я сама дошла до крайней черты со своей работой и всеми делами, зная, что потом вырваться куда-либо не смогу, съездила на две недели в свои любимые места – Печоры, Псков и заехала в Пушкинские горы – лучшее место на земле! Сейчас со свежими силами должна приготовлять бабушкину комнату. Мурмышка порвал там все обои и вообще основательно всё загадил.

За эту зиму у нас умерло ещё несколько близких друзей (все от 30–40 лет), 30 апреля похоронили Юру Колышева (если помнишь его).

Я оформила из Рязани спектакль «Радуга зимой» и на телевидении оперетту «Граф Люксембург». Уже начались съёмки^23. Прервались из-за гастролей театра до сентября.

Очень болела Лёнина мама^24. Я разрывалась между двумя больницами, работой и мамой, которая всю зиму пролежала. Сейчас понемногу выходит. Перед поездкой меня буквально качало (12-часовые съёмочные дни, вредная атмосфера студии), думала, сама загнусь.

Ну, приедешь, расскажу подробнее. Вообще, такая нервная жизнь, что поневоле становимся психами. Целую тебя крепко. Привет маме и от моей мамы.

Наташа

45. 31 декабря 1974, Москва

Милая Любочка!

Поздравляю тебя и маму с Новым годом!

Желаю, чтобы были все здоровы и спокойны. И чтобы всё удавалось в жизни. Я не писала, потому что всё время болею. Год назад, 10 января 1974 года, умерла моя мамочка от инфаркта. В то же утро умерла и Лёнина мама.

Я по-прежнему замотана работой. Полгода работаю без выходных, м. б. это и к лучшему. Будем надеяться, что Новый год принесёт некоторое успокоение. Целую крепко, пиши, как жизнь.

Твоя Наташа

46. 22 января 1975, Москва

Любочка!

Приезжай, буду очень рада. Обязательно сообщи, когда приедешь. Я или встречу тебя, или оставлю ключ под ковром перед дверью. Бегу на работу. Привет маме.

Целую, Наташа

47. 1 марта 1975, Москва

Милая Любочка!

Сегодня, наконец, смогла сходить на почту за твоей посылочкой, т. к. вчера закончились съёмки «Графа Люксембурга». Уходила из дома в 7.30 утра, а приходила в 2 часа ночи. И так бывает теперь довольно часто. Спасибо огромное за замечательные подарочки!

В туесок я думаю класть что-нибудь вкусное к чаю, печенье, конфеты. Картинка очень интересная, я её поставила на полку шкафа. Нож – просто чудо! Я вечно пользуюсь какими-то орудиями пытки. На конфеты и орехи я сразу же набросилась – очень вкусно! Сегодня и завтра отдыхаю, вернее мою полы, посуду, стираю, чищу, глажу и т. д. Давно уже не было выходных. У меня накопилось несколько месяцев отгулов, а взять их некогда, и они пропадают. С 4-го начинаются две недели съёмок Первомайского Огонька, тоже в три смены. И одновременно ещё съёмки двух моих передач. В общем, у нас стало совершенно немыслимо работать. Во время съёмок сплю по три часа и есть почти некогда. Вот такая жизнь! М. б. это и к лучшему.

Вчера закончили «Люксембурга», а начали его два с половиной года назад. На студии этот спектакль стал «притчей во языцех». Наша героиня Шмыга называет его «кровавым спектаклем». И верно, много крови стоил он всем нам. Но за всю мою теледеятельность – это единственная интересная работа. Теперь м. б. буду делать тоже оперетту Легара «Голубая мазурка»25.

Живу совершенно оторванно от людей. Звонят иногда в 2–3 часа ночи, иначе не застанешь. Никак не могу доделать ещё две работы для эстрады. Начинаю подумывать, не сменить ли профессию на что-нибудь, не имеющее отношение к краскам и кистям, к которым чувствую величайшее отвращение.

Заставка к телевизионному фильму-опере «Граф Люксембург»

(реж. Ю. Богатыренко, 1975)

А в общем, настроение неплохое, только отдохнуть бы не мешало. Пока это нереально. У нас ведь сократили половину художников, а вещание увеличили в 2,5 раза. Ну вот, переложила в тебя свои заботы. Пиши мне, пожалуйста, почаще, как проходит ваша жизнь.

Поздравляю тебя и маму с наступающим женским праздником, желаю доброго здоровья, душевного покоя и радостей в жизни.

Целую крепко, Наташа

48. 31 декабря 1975, Москва

Милая Любочка!

Сердечно поздравляю тебя и маму с Новым Годом! Желаю не болеть, а быть счастливыми, радостными. Я кручусь, как всегда. Сейчас закончились съёмки фильма «Баллада». Пойдёт, наверное, в январе по телевидению (о Станиславе Нейгаузе). Стихи Пастернака за кадром читает Евтушенко очень хорошо^26. А 9-го января будет, наконец, мой «Граф Люксембург», я там немного снималась.

Целую тебя, твоя Наташа

49. 5 мая 1976, Москва

Милая Любочка!

Сердечно поздравляю тебя и маму с праздниками, с весной! Желаю, чтобы были счастливы, здоровы и благополучны! Будем надеяться, что с теплом жизнь как-то облегчится. Я живу по-старому, т. е. всё в том же сумасшедшем ритме, а возраст и здоровье уже далеко не те. Часто страдаю от бессмысленности такой жизни, но что делать? Целую крепко вас обеих. Мой телефон: 4-42-15-42, звучит, как стихи…

Твоя Наташа

50. 26 сентября 1976[2]

Милая Любочка!

Прости, что долго тебе не отвечала на твоё доброе письмо, ужасно замоталась летом: кроме большой работы снабжала продуктами на дачу своих и вымоталась очень. Я перед всеми кругом виновата, никому не пишу, не звоню и не иду. Какой-то затор вообще. Спасибо за приглашение приехать в сказочную страну, но… как всегда, нахожусь в очередном аврале. С завтрашнего дня у меня съёмка одной передачи, сдаю в производство другую, да и посещать теперь приходится Останкино почти каждый день. У нас большие строгости, массовое сокращение людей, дисциплина.

Буду очень рада, если сможешь побыть у меня по возвращении домой сколько-нибудь или хоть повидаться. Черкни об этом, если не смогу быть дома в момент твоего приезда, оставлю ключ под ковром.

У нас холод, вчера выпал снег, было 7 градусов ночью. Лета мы так и не увидели (не пойми превратно, что я тебя отпугиваю, чтобы ты не приезжала: со дня на день начнут топить дома и будет веселей).

У Жоржа^27 умерла его бывшая жена от рака, он ходил в больницу, старался как-то помочь, но ничего не вышло. Я ему тоже никак не соберусь написать. Чувствую себя по-разному, иногда довольно бодро, но чаще еле-еле. Мурмышка и Буня убежали и не вернулись, вот уже два месяца. А Гуля вернулась, «нагуляв» 2-х котят. Один был заказан (мальчик), а девочку буду пристраивать. Оба они очаровательны. Живут у меня в постели (единственный тёплый островок в квартире) и больше нигде не хотят жить. Мусенька всё время болеет, спит на шкафу в кухне день и ночь. Очень стала ветхая. Вот и все мои немудрённые новости. Жизнь летит и пролетает очень быстро, но настроение у меня бодрое. Бодрись и ты. Старайся быть добрее с мамой, береги её, а эмоции во многом зависят от нас самих.

Таня в Кинешме, выпускает «Грозу». Не пишет ничего, видимо, некогда. А м. б. обиделась. На работе у меня крайне противная атмосфера, хожу туда, как на каторгу. Но что поделаешь? Терплю. Целую тебя крепко и обнимаю. Наслаждайся теплом и красотой, пока это возможно.

Будь здорова. Наташа

51. 28 декабря 1976, Москва

Дорогая Любочка!

Поздравляю тебя и маму с Новым, 1977-м, Годом! Доброго вам здоровья, счастья, радости! Бодрого настроения! Весёлых праздников!

Целую и обнимаю – ваша Н. Галя и Катя также поздравляют… Пиши.

52. 25 апреля 1977, Москва

Милая Любочка!

Поздравляю тебя и маму с 8 марта, желаю здоровья, весеннего настроения и удач во всём. Спасибо за письмо М. Цветаевой. Я жутко замоталась: выпускала спектакль в Кинешме «Святая святых». Все декорации сделала своими руками. Два дня в Москве, два дня в Кинешме, так и крутилась. Кроме того, умерла моя тётя, другая – в больнице: перелом бедра. Ещё помогаю Мюллеру^28, моему учителю, которому стукнуло 90 лет. На работе завал запущенной работы. Бываю дома глубокой ночью. Все праздники буду работать и т. д., и т. д… Умерла Танина тётя, было много хлопот. Да ещё рвусь всем сердцем повидать Всеволода Дмитриевича^29. Иногда болею, больше на ходу. Давление: 90*75. Целую.

Наташа

53. 10 февраля, 10 марта 1979, Москва

Дорогая Любочка!

Спасибо тебе за письмо и за поздравление по случаю моего дня рождения. Пишу на работе: отменили утреннюю съёмку и есть просвет. <… >

Я всё время безумно занята по мелочам на работе. Надоело всё это предельно. Чувствую себя на пределе. Серьёзно думаю о бегстве отсюда, пока не загнулась. У нас в МОСХ-е организовывается театральный комбинат, м. б. пойду туда или ещё куда-нибудь.

Летом приезжал Жорж, я болела (в отпуске) и он героически 1,5 месяца всё делал: покупал продукты, готовил очень вкусную еду, прогуливал меня на ночь вокруг Матвеевки, возил за город с креслом и сумкой еды и т. д. И всегда с хорошим настроением. Хотел приехать в январе, но не смог. М. б. приедет в марте. А осенью собирается уехать во Францию, обещается каждый год приезжать. Поживём-увидим.

Наталья Касаткина. Эскиз костюма к спектаклю. 1970-е. Бумага, гуашь, аппликация. На полях вверху карандашом: «Эскиз № 14. Шулер». Справа внизу листа расписаны материалы костюма и количество ткани

У нас погода скачет всю зиму, все еле живы из-за этого. Не обижайся на меня, что я иногда исчезаю. Я исчезаю вообще, временами не могу никому ни писать, ни звонить. У своей больной тётки, к которой я годами ходила каждый день, не была почти год… И все «дела милосердия» давно перестали мною делаться. Впрочем, я не знаю, способна ли я на них. У меня нет давно никаких сил, ни физических, ни духовных. И только одна мечта: забиться куда-нибудь в щель, ничего не видеть и не слышать. Так что Матвеевка для меня играет в какой-то мере роль этой «щели». Я и к телефону подхожу очень редко. Впрочем, раньше 10 часов вечера прихожу очень редко, а ухожу часто в 7.30 утра. Это всё происходит не только со мной, а почти со всеми моими знакомыми, особенно работниками телевидения. Вероятно – следствие дикого переутомления (многолетнего) и телевизионной специфики. Потом дорога три часа в давке с пересадками. Если ты страдаешь от недостатка общения или какой-либо информации, то я, наоборот, давно больна от переизбытка всего этого и с завистью думаю о том, что где-то есть спокойная жизнь.

Правда, милая Любочка, никогда не обижайся, что не пишу. Это вроде психической болезни, я называю это – «затор». Ты ведь помнишь, что для меня водопроводчик или электромонтёр – проблема. Я иногда предпочитаю жить среди текущих кранов и в темноте, лишь бы не дёргаться.

Сейчас в Манеже выставка театра и кино за 10 лет. У меня там висят два эскиза (4 костюма) от «Униженных и оскорблённых». У нас в театральной секции очень сложная обстановка: власть захватили несколько человек, которые оформляют все московские спектакли, делят между собой все договора и места на выставке. Так и в этот раз они повесили свои работы по 30–40 штук, срывая со стен работы других художников. В том числе и три моих эскиза, которые есть в каталоге. У некоторых не осталось ни одной работы, а у других – 1 или 2-е. В общем, мафия! Очень всё это грустно.

10 марта

Никак не могла дописать тебе письмо и отправить его. Я уже три недели болею и отлёживаюсь. 15 февраля умерла моя тётя Надя. Очень терзаюсь, что бросила её в последнее время. Не успела и проститься: приехала со съёмок, она была ещё тёплая, она – и не она. Была она доброты необыкновенной и много страдала.

Целую тебя крепко. Наташа

54. 1 мая 1979, Москва

Дорогая Любочка!

Поздравляю тебя с праздником! Желаю, чтобы были силы, здоровье, душевное спокойствие, чтобы всё устраивалось наилучшим образом. У меня приятная новость: я ушла с телевидения! Дошла там до «ручки». Стала падать в обморок от тамошней вредности. Как войду в здание этой душегубки – голова кружится, тошнит. Там многие, кто долго работал, так. Говорят, 10 лет предел. А у меня – 13 лет! Устраиваюсь в институт культуры^30, буду преподавать заочно: писать дома письма-консультации. Денег платят мало, зато – свобода, живопись… 7-го мая еду в Иркутск до 20-го. Заехать к тебе не успею из-за кошек. На всякий случай, Танин телефон: 90-347. Может быть, приедешь? Хоть знаю, что тебе некогда. С чехами, конечно, приезжай, буду в Москве.

Наташа

55. 11 мая 1979, Иркутск

Любочка! Я уже думаю, что навряд ли ты соберёшься приехать сюда. На всякий случай сообщаю свой телефон: 90-436. У нас передвинули сроки. Сдача – 23-го, премьера – 25-го. Очень волнуюсь из-за дома и новой работы. Но что делать? Здесь очень трудно.

Целую тебя, Наташа

56. 10 октября 1979, Сарапул

Дорогая Любочка!

Прости, что пишу на таком клочке, но другой бумаги сейчас не имею, т. к. еду в поезде: возвращаюсь из Сарапула, где сдавала макет и эскизы спектакля в «В списках не значился». 28 октября уже сдача спектакля. Опять придётся многое выполнять самой, т. к. театр, конечно, почти не имеет цехов. Но ничего… Пробыла здесь почти неделю.

Прости, что не написала раньше. Жорж уехал 16-го сентября и пришлось начинать страшно запущенную работу. Уже начинались неприятности, т. к. накопилось много неоконченных писем (не отвеченных), а нужно отвечать в течение 10 дней. А для меня писать письма, как ты знаешь, весьма трудное дело. Потом в страшной спешке делала макет и эскизы костюмов (уже в поезде по дороге в Сарапул). Было очень трудно придумать что-либо, т. к. 30 разных эскизов с множеством мест действия нужно было решать на неподвижной и очень неудобной сцене. В конце концов придумала.

Накануне отъезда сильно подвернула ногу, она посинела и очень болела. Т. ч. я еле выбралась, доковыляв до поезда. Как всегда, 33 несчастья!

В начале сентября Февральский^31 заболел инфарктом. Я до сих пор не могла его навестить, и это просто ужасно. Правда, сама очень плохо чувствовала себя. Ты спрашиваешь, можно ли приехать? Конечно, можно, буду очень рада. В начале 20-х чисел (м. б. 25-го), правда, нужно будет ехать в Сарапул…

Кстати, Таня тебя приглашает на премьеру. Она будет 2-го ноября. Но, я думаю, навряд ли ты сможешь. Я не уверена, останусь ли сама на премьеру, т. к. больше, чем на неделю, трудно выбраться из-за работы. Ещё меня просит мой телевизионный режиссёр – Богатыренко – (с ним мы делали фильм «Граф Люксембург») срочно делать «Катерину Измайлову»32. Эскизы к ней тогда нужно будет сдавать к началу ноября. Даже не знаю, как всё это совместить, хотя и интересно работать, да и деньги нужны.

Жорж просил поблагодарить тебя за фотографию твоей работы, он был очень благодарен тебе за твоё внимание. Был он со мной мил и нежен, как всегда, старался облегчить мне жизнь. Я написала его портрет и подарила ему. Целую тебя, дорогая, привет маме. Пиши и приезжай!

57. 28 декабря 1979, Москва

Дорогая Любочка!

Поздравляю тебя и маму с Новым годом!

Желаю много здоровья, сил, бодрости, радости, удач во всём! Я снова еду в Сарапул (30 декабря) сдавать «Бесприданницу». В праздники можно тайно уехать, не сказавшись на работе. Как будто я слегка загуляла. Сейчас сижу день и ночь, т. к., по обыкновению, довела до последнего момента. Тут было много всего: умерла жена Февральского – Руся, которая выходила его, ползая от инфаркта. И сама умерла у него на глазах. Ещё умер папа моей приятельницы – Аурелии, старый актёр Мацкевич, мы с ним очень дружили. Т. ч. нужно было помогать. Я все дела запустила, ещё гнала ранее запущенную работу, болела, сильно кашляла и т. д. и т. п… Жоржу сегодня написала первое письмо со дня его отъезда. Думаю, что на этот раз он мне этого не простит. Ну, всё равно. Сегодня буду работать всю ночь и завтра, наверное, тоже.

Напишу тебе при случае хотя бы несколько строк. Ты тоже пиши. Жизнь сделалась с возрастом ещё труднее и сложнее. Всё стало проблемой.

Ты, если трудно, старайся на этих мыслях не задерживаться. Думай, вспоминай о чём-либо хорошем в прошлом, м. б. в будущем. Я верю, что ещё что-то хорошее должно быть, хотя бы это было просто весна, лето…

Целую тебя, не унывай! Всегда любящая тебя – Наташа

58. 31 декабря 1979, Москва

Дорогая Любочка!

Сердечно поздравляю тебя и Елизавету Андреевну с Новым годом и Новым домом! Очень рада за вас, что переехали жить в тёплые края, отогреетесь, наконец. Только: не опасно ли в смысле землетрясений? Очень хотелось бы знать, что у вас делается, устрои́лась ли ты, Любочка, на работу, и на какую? Как здоровье? <… >

Целую крепко – Наташа

59. 21 июля 1980

Милая Любочка!

Спасибо тебе за хорошее, тёплое письмо. Впрочем, у тебя других и не бывает. Не удивляйся, что до сих пор не выслала твои вещи. Дело в том, что при оценке свыше 30 рублей надо обшивать х/б тряпкой, которой нет, а обшивать шёлком или шерстяной тряпкой было бы странно. Наволочки у меня все рваные и их мало, жалко, а поискать какую-нибудь тряпку – не было сил.

Почти всё время, как ты уехала, сильно болела гриппом, но ходила на съёмки («Катерина Измайлова»), гнала работу с температурой 39. Жестокий вирусный грипп! Две недели старалась обойтись без врачей (шёл мой отпуск с 7 июня). Но потом начались сильные боли в голове, во лбу и т-ра 39 не снижалась. Вызвала врача. Диагноз: отит, фронтит (гнойное воспаление лобных пазух). Рентген всё это подтвердил, плюс гайморит. Смотрела меня очень хорошая профессорша. Ухо-горло-нос. Сказала, что по закону обязана меня госпитализировать немедленно и делать операцию: бунсирование лба. Я еле отбилась. Она решила пока лечить меня проколами гайморовой полости, завтра – первый. Боюсь ужасно. Если не поможет, она меня положит в свою клинику и будет делать операцию. Тут есть некоторая опасность в смысле мозга.

Жалко, но поехать в Прагу не могу. Тут причин очень много. Первая: нет никаких сил и масса необходимых дел на отпуск. Вторая – необходимо много денег, а у меня на жизнь в обрез. Я сегодня получу в фонде заём – ссуду 300 руб., но на это нужно жить два месяца плюс заниматься протезированием зубов, которое будет стоить тоже не меньше 300. Третья причина – кошек оставить не с кем. <… >

Кстати, из-за фильма^33 уезжать в августе нельзя. К тому же м. б. приедет Жорж, он всегда приезжает в начале августа, он сейчас занят ремонтом квартиры. Андреева^34 пригласила нас с Раей в Большой театр на свой спектакль «Дон Жуан». Она прекрасно пела донну Анну. Мы сидели в роскошной директорской ложе. Богатыренко устроил нам с Раей банкет, накупил всяких невероятных деликатесов и «тонну» зелени (тогда очень дорогой). Очень звал пожить у него на даче. Но где уж тут?

Думаю, что если придётся писать телеграмму: «Приезжай, ты мне нужен!», то, конечно, напишу её только тебе. Но будем надеяться, что до этого не дойдёт! Целую тебя крепко, дорогая, привет маме. Пиши! Я ещё не всю работу доделала, хоть идёт отпуск.

60. 1 июня 1981, Москва

Дорогая Любочка!

Во-первых, поздравляю тебя с днём твоего рождения! Горячо желаю всего самого хорошего, больших удач в том новом деле, которым ты теперь занимаешься!

Рисунок Любови Поповой, вклеенный в сборник писем Н. Касаткиной. На обороте подпись Л. Поповой: «Кемерово. Вид на Томь и Бор, где мы когда-то с тобой и Юлей Малышевой гуляли»

Печатаю тебе письмо, потому что мне так легче и привычнее, хоть и печатаю одним пальцем правой руки. Левая у меня в гипсе, сломала лучевую кость. Пять дней назад упала по дороге на работу (к счастью!35), расшибла очень сильно колено, другое (не то, что в Кемерово). Первые дни еле ходила, теперь вхожу в норму. Езжу на перевязки в травмпункт. Всё равно, не смотря на бюллетень, приходиться работать, т. к. у меня большая задолженность на работе, в которой никто, кроме меня не разберётся. Недель пять буду в гипсе. Потом будут лечить и «разрабатывать» руку, но, говорят, полноценной она уже не будет. Хожу поливать огород, сегодня даже окучивала картошку. Думаю, что это полезнее, чем лежать и «предаваться» болезни. Стараюсь всё делать, переучиваюсь новыми способами, например, зажигать спички и т. д. Это даже интересно. Ни одной минуты не унывала, прекрасно себя обслуживаю, хожу в магазин, живу, как и прежде. <… >

Недавно приезжала Ирма Кудрова^36, останавливалась не у меня, но мы с ней виделись на Вишняковском переулке^37. <… >

По правде говоря, я нахожу много и хорошего в своей поломке. Таким образом, отпуск как бы удлиняется по крайней мере на месяц. Надеюсь пописать в это время – хорошо, что правая рука цела.

Напиши, если будет время, подробнее о вашей жизни. Не жарко ли? У нас убийственная жара, мы от такого отвыкли. Днём не могу работать: плавятся мозги.

Целую тебя крепко, дорогая, самый сердечный привет маме!

Пиши по возможности. Наташа

61. 2 июля 1981, Москва

Милая Любочка!

Не знаю, дошло ли до тебя моё письмо? Получила твоё второе, грустное. Вполне понятно, что ты грустишь в одиночестве, но всё-таки старайся не поддаваться этим мыслям, не растравляй их в себе. Наш Всеволод Дмитриевич очень решительно борется с такими настроениями. На языке Вишняковского переулка это называется «уныние» и нас за это больно наказывают. Вот теперь у тебя есть интересное дело, которое, кстати, лучше всего делать, когда ничто и никто не отвлекает. В старину люди специально уединялись, чтобы лучше постичь это высокое искусство.

<… > Я тоже почти ни с кем не общаюсь в силу своего характера (не в смысле отсутствия людей), жить иной раз бывает трудновато, но меня ещё «лечит» общение с природой. Встаю рано, иду поливать огород. Это довольно рискованно, т. к. нужно спускаться каждый раз к реке и подниматься, боясь сорваться, имея только одну здоровую руку и одну здоровую ногу (я тебе писала, что сломала руку, упав на улице). Раз по 20 ходишь утром и вечером – иначе всё сохло от дикой жары. Окучивала картошку одной рукой, пот тёк ручьями. Но счастье получаю от этой работы великое. Никогда занятие живописью не давало столько радости. Каждый день хожу на родник, там омываюсь ледяной водой и набираю воды для питья. У меня образовались очень милые знакомства среди соседей по огороду. Это совсем простые, очень добрые люди. С ними общаться – одно удовольствие! Никаких «умных» разговоров они не заведут. Может быть, тебе такой образ мыслей покажется странным, а для меня это стало привычным, к этому я стремилась всегда, а теперь удаётся достигать этого. Я давно уже, как огня, боюсь «интересных» людей, с ними всегда нужно напрягаться. А «настоящее» чаще встречаю в свободном общении с людьми самыми обычными. Мне кажется, что настоящая духовность – это не знание, а постижение! Вот научиться глубже проникать в смысл явлений, которые на каждом шагу, это может дать истинное счастье, истинную духовность.

Не подумай, что я хочу прочесть тебе нотацию, «поучить» тебя жить. Просто я делюсь с тобой своими мыслями, своим маленьким опытом. Меня теперь может обрадовать на весь день какое-нибудь впечатление, полученное на природе, вроде уток, встреченных на речке, или появление третьего листа на огурцах. У нас очень красиво!

Я должна ещё напечатать одной рукой около 40 писем (долг по работе). А потом надеюсь пописать красками, всю зиму томилась этой мечтой. С 7-го июля по 21-ое буду ходить на фестиваль каждый день, мне достали абонемент. Я не очень этому рада, но м. б. будет что-то интересное, буду отвлекаться от своих болячек. Жорж собирается приехать, хоть я ему и не писала с Нового года. <… >

Буду всегда рада тебя повидать, м. б. получится с командировками? Ну, будь здорова, родная, не мечись, не поддавайся горьким мыслям.

Пиши. Привет маме, целую крепко. Наташа

62. 29 декабря 1981, Москва

Дорогая Любочка!

От всей души поздравляю тебя и Елизавету Андреевну с Новым годом! Пусть он будет для вас счастливым и радостным! Здоровья вам, душевных сил, устройства всех ваших дел, удачи во всём!

Прости, Любочка, что давно не писала, опять был «затор», болела гриппом и воспалением надкостницы. Гнала работу. Когда вышла после болезни (руки) и отпуска на работу, сразу набросились все ученики. Конечно, я запустила работу. Здесь только зевнёшь, сразу же отстаешь на месяц и больше. А ведь ученики, бедные, ждут. Да и выгнать с работы могут.

То, что ты писала об идее обмена на Москву, по-моему, может получиться. Но только если я повешу объявление, вдруг найдутся желающие, а менять ведь не будут без московской прописки? А, может быть, тогда лучше не на Москву, а на Московскую область? Ведь теперь везде новые дома и хорошие квартиры… И лучше не клеить объявления, а обратиться в контору по обмену, а они сами клеят объявления Мосгорсправки. Подумай об этом варианте. А м. б. неплохо обменяться на дом дачного типа? Только топить его сложно. А м. б. попробовать на близкий к Москве город? Например, Калугу или Малый Ярославец? Это по Киевской дороге… вопрос этот нужно хорошо обдумать.

У меня в доме опять прибавление семейства: четыре котёнка. В начале января поеду с ними на рынок. Всегда эта процедура очень болезненная. Теперь у меня уже постоянных стало пять, т. к. в связи с болезнями не смогла пристроить двух. Но что делать? <… >

Февральский был в Швеции. Завтра я к нему зайду.

Любочка, дорогая, как теперь твоё настроение? Не хандришь ли? Не поддавайся разным мыслям. Ведь у тебя так много разных интересных занятий, а ведь это есть далеко не у каждого. Если бы занялась всерьёз живописью, это было бы такое счастье! Я бы мечтала о таком, но никогда нет ни времени, ни сил. А до пенсии дожить – дело весьма проблематичное.

Новый год буду встречать дома, как всегда, в обществе своих зверей. Для меня – это самый лучший вариант. В прошлом году купила маленькую ёлочку, искусственную. Никакой еды купить невозможно, везде дикие очереди. А наша Матвеевка обслуживает все близлежащие станции перед Новым годом. За рыбой для котов стояла три часа. Так что никакой вкусной еды устраивать не буду. Тем более что сейчас Рождественский пост.

Целую тебя крепко, привет маме, дорогая.

Пиши. Наташа. Посылаю простым письмом, сейчас плохо работает авиапочта.

63. 30 марта 1982, Москва

Дорогая Любочка!

<…> 28-го была на Новокузнецкой. ВС. ДМ^38, служил, да ещё как! Совсем как прежде. Прекрасно говорил, голос был звучный, громкий. Хотя уже с трёх часов ночи не спал. Он всегда рано встаёт в такие дни. Меня сразу же спросил: рисую ли я, хорошо, что могла ответить – «Да». <… >

С котятами ещё не ездила, поеду в субботу, т. к. они не желают ничего есть, кроме материнского молока. Гуля родила мёртвых котят (шли ногами вперёд). Но тут и Ирина Ватагина. Москва. Кон. 1970-х – нач. 1980-х же утешилась, присвоила чужих котят и рычала, когда к ним приближалась родная мать. А теперь лежат все вместе и мурлыкают и молока вдоволь. Вот котята и не желают переходить на другую пищу.

Настоятель Николо-Кузнецкого храма о. Всеволод Шпиллер

В пятницу поедем в Дмитровское. Таня тоже хочет поехать. Сегодня я её м. б. увижу мельком: иду в дом художника на фильм Пазолини «Эдип». Иду на семь, а она на четыре, между сеансами м. б. увидимся. <… >

Целую тебя крепко, привет Е. А. и Юлии Николаевне.

64. 22 апреля 1982, Москва

Поздравляю тебя со Светлым Праздником! Христос Воскресе! Очень грустно, что у тебя праздник проходит без радости. У нас всё это время проходило перенасыщено счастьем. Таня впервые смогла на свободе насладиться этим временем. Причащались каждое воскресенье. А на последней неделе, как всегда, в Четверг, Субботу и ещё я бы хотела ночью или в Воскресенье утром, но получилось так, что нужно было посидеть у В.Д., утром, когда он поехал служить Пасхальную литургию. Зато сидела в его благоуханном лавандой (его любимый одеколон) кресле в чудесной комнате, где был накрыт стол белоснежной скатертью, с синими тарелками, на которых были разложены ярко-красные (на белых салфетках) яички. На столе в вазе и ещё на буфете благоухали сине-белые гиацинты. Сидела с 9-ти утра до 2-х дня и читала интереснейшую книгу (он предоставил мне все шкафы с книгами). Когда они приехали с Агриппиной Николаевной и Андрюшей с охапкой цветов, мы сели праздновать. <… >

К своему Иоанну Предтече^39 не могу пока вернуться, задолженность 60 штук работ. Вчера за утро и за вечер сделала 17. В этом темпе нужно гнать до понедельника, а то сейчас получила 40 руб.

Хочу сделать не только «Усекновение главы» (которое рисую), но и «Обретение». Так что работа предстоит большая. Доску мне заказал Ярослав за 15 руб. Чертёжные продаются и у нас. Но для этой цели лучше то, что он сделает: со шпонами и ковчегом (правда, он будет не резать, а класть холст по краям). Тут нужно подстраховаться, чтобы не лопнула. А вообще-то все они пользуются чертёжными досками для обычных работ. Очень трудно даётся силуэт фигуры Предтечи. Вроде нашла его, а когда перевела в нужный размер, что-то утеряла. Нужно много сидеть, а я все урывками присаживаюсь. Если бы не нужно было добывать хлеб насущный, бросила бы всё ради этого занятия. Ирине^40 ещё не решаюсь показать, м. б., на след, неделе.

Что же с Е. А.? как сейчас её здоровье? Нужно быть очень осторожным, чуть что – вызывать врача. Надеюсь, что твой грипп теперь прошёл?

65. 1 мая 1982, Москва

Милая Любочка!

Поздравляю тебя и маму с праздником! Желаю много здоровья, бодрости, душевного спокойствия, всего самого хорошего! Я всё зашиваюсь с работой и делами!

Целую. Наташа

66. 15 июня 1982, Москва

Дорогая Любочка!

Вчера я получила твоё письмо. Прости, что не писала это время: была дико занята, плюс плохое самочувствие, делала всё медленно, совсем не оставалось времени. Весь май копала огород. Когда уже у всех всё выросло, в июне, решила сажать картошку и сеять овощи. Оказалось, что земля снова стала как асфальт, снова стала всё копать. Наконец посадила и почти всё посеяла – заморозки до -3 (это в июне!). Всё погибло, только картошка кое-где вылезает. Сею, поливаю, копаю и сажаю снова. А тут нужно гнать работу, чтобы хоть сколько-нибудь заработать на отпуск, а в результате получается меньше обычного, хоть и лежат горы бандеролей.

Вчера весь день стояла в ломбарде, всё лежит с декабря, был риск, что пропадёт. Потом зашла к знакомой старушке, что живёт рядом с ломбардом, а у неё ремонт, снимала ей картины со стен, всё протирала и т. д. Ну, ладно, я заболталась о своих делах.

Я тут забыла поздравить тебя с днём рождения. Поздравляю теперь, прости, что с опозданием.

Моё мнение насчёт твоих дел такое. То, что ты ищешь в наружных переменах, лежит внутри тебя самой. И сколько бы ты не меняла городов и дел, пока ты не увидишь «зерно» внутри себя, ничего не даст, кроме затраты времени. Ты мечешься, хватаешься за одно-другое… и бросаешь. Я даже не могу понять мысль: «Сколько можно ждать чего-то, что хоть как-то реально заполнит мою жизнь»? Зачем же ждать? Нужно заполнять её немедленно! Неужели для этого нужно быть человеком так называемой «творческой» профессии? Как будто всё остальное «не творчество»! И неужели вокруг тебя совсем нет людей? Почему-то в других городах есть люди, а в Ташкенте их нет. Не понимаю я этого. Вот, например, чем заполнена моя жизнь? Уборкой кошачьих горшков, мытьём полов, поездками на Птичий рынок (пристраивать котят), сдаванием бутылок, продажей книг, стоянием в ломбарде… Потом урывками бросаюсь на работу, строчу на машинке, чтобы хоть сотню заработать. А ведь я могла бы и писать и быть «творческой» личностью. Однако годами до этого не доходит… И не чувствую себя от этого несчастной. Потому что и «кошачьи горшки» – тоже дело. Много тепла я получаю от своих зверей. Многообразны дела, которыми может заполнить свою жизнь человек. Главное, «не чтобы меня утешали, а, чтобы я других утешал»… Тогда и отпадает много проблем. И даже не возникнут эти проблемы. И как же ты можешь, думая о себе, о своих личных переживаниях, бросить больную мать? Не побыть с ней м. б. немногие оставшиеся годы? Это даже дико для моего сознания (сироты).

Моё мнение: нужно продолжать нести свои трудности, не придавая им значения, п. ч. это свои, а посмотреть вокруг, оглядеться, нет ли где-нибудь «настоящего» дела (чужих болей, печалей). Кстати, тебе же предложили настоящее дело: поработать над царскими вратами, что может быть лучше? На эту работу жизни не жалко! Одна она могла оправдать целую жизнь! Даже если бы ничего не дало материально, нужно, мне кажется, «хвататься» за это ДЕЛО.

Из всех моих знакомых, быть может, только у Ярослава работа по душе. А остальные перебиваются, как могут, для скудного заработка. Я люблю свою работу, но, конечно же, предпочла бы писать, но что делать? Трагедией это не считаю! Даже композицию (иконы) свою забросила, нет времени. А Ирина уедет в июле в Тарусу, а мне помочь сможет только она. У всех, если так думать, трагедия. Но на самом деле это вовсе не так. И жизнь оправдана такой, какая она есть, если не делаешь зла! Всё дело в том, как нести свой крест, который даётся всем (каждому – свой). Если нести его с радостью – он лёгок! Я, например, засыпаю и просыпаюсь с чувством невероятной радости, просто счастья. И другой жизни мне не надо. Было бы побольше здоровья. Даже с безденежьем справляюсь прекрасно. Нет приличной одежды – наплевать, прохожу в старье и рванье. Нужно научиться увидеть и принять внутри себя всю радость, которая раскидана вокруг нас, а плохое мрачное – не должно становиться содержанием нашей жизни. <… > Критичнее относись к себе и не придавай такого значения своим настроениям, своим эмоциям, своим несбывшимся надеждам. И не относись враждебно к окружающим тебя людям, ищи им оправдания. Только себе не ищи оправдания (-ий), а всем – ищи!

Не сердись, если не «погладила тебя по головке», не «пожалела»! Не хочу растравлять тебя больше, чем ты сама это сделала. Бодрись и действуй! Вот всё, что могу посоветовать. Целую. Наташа. Привет сердечный Елизавете Андреевне.

Р. S. Посмотри на Лику^41, которая почти слепа в 47 лет и живет со взрослой дочерью на 50 руб. Да и сама так часто попадает в больницу. И этот человек всегда улыбается, никогда не задумывается, а не прошла ли жизнь зря? А ведь она была в тысячу раз способнее, например, таких как я. У неё был, как говорится, Божий Дар. Так что же: пропала её жизнь или нет? Я полагаю, что если бы она достигла вершин успеха и больших заработков, почти наверняка можно было бы ответить: пропала! Вот у меня такой взгляд на эти дела. Так что если стремишься как-то «прозвучать» на этом свете, то я тебе не советчик. Я этому не придаю никакого значения. Я люблю «неудачников», т. е. удачников по большому счёту. <…> А Ирина? Осенью ей будут делать третью операцию, т. к. нога не срастается. Этот человек всегда улыбается, и мы все «висим» на ней, она всех нас поддерживает и умиротворяет. Правда, по телефону, видимся редко.

Целую тебя, Наташа. Ты просила у меня практических советов, а я, видишь, не способна их дать. Но я всегда стараюсь докопаться до «серединки»!

Конверт письма от от 30 августа 2007 Н. Касаткиной к И. Шелковскому

II. Переписка Натальи Касаткиной и Игоря Шелковского. 1981-2012

Игорь Шелковским (р. 1937), художник.

В 1959 г. закончил Московское областное художественное училище памяти 1905 года (в наст, время – Московское государственное академическое училище, МАХУ). В 1976 г. эмигрировал во Францию, где в 1979–1986 гг. выпускал журнал «A-Я», посвящённый неофициальному русскому искусству (было выпущено 8 номеров). С 2000-х гг. Игорь Шелковский живёт между Москвой и Парижем. Участник огромного количества групповых и персональных выставок. Организатор более 5 выставок художника Фёдора Васильевича Семёнова-Амурского в России и за рубежом.

С Натальей Касаткиной Игорь Шелковский познакомился ещё в училище. Когда они вместе оказались на театральном отделении, то появился общий круг друзей. После окончания училища общение стало эпизодическим, а с отъездом Шелковского во Францию и вовсе прервалось. Лишь с середины 2000-х наладилась стабильная переписка, продолжающаяся до весны 2012 г. – когда Игорю Шелковскому вернулось его же письмо с пометкой «адресат умер».

К счастью, в архиве Игоря Шелковского сохранились не только письма Н. Касаткиной к нему, но и копии его писем – сказался навык почтовой переписки в советские годы, когда письма часто «пропадали» и приходилось не раз их дублировать (во времена издания журнала «A-Я» материалы из Москвы отправлялись иногда трижды).

Публикуем выборочно переписку двух художников; внутри писем есть незначительные сокращения (опущены неизбежные при такой нестабильной связи повторы).

Переписку предваряет текст Игоря Шелковского о Наталье Касаткиной, написанный к выставке «Всё не так» (Москва, 2015).

Середина пятидесятых…

Середина пятидесятых: мы находились тогда как бы в условиях культурного вакуума. Старая сталинская культура нам была отвратна – соцреализм с изображением партийных заседаний, а другая, «оттепельная», только начинала складываться.

Мы познакомились с Наташей Касаткиной в художественном училище 1905 года, куда мы поступили в 1954 году. В училище было два отделения: театральное и педагогическое. Первые два года они не разделялись.

В наши годы большинство студентов стремилось учиться на педагогическом, и с трудом удалось набрать двенадцать человек на отделение театральное, которое резко отличалось. Если у «педагогов» не было никаких других идеалов кроме передвижнических, то мы – «театралы» – изо всех сил старались узнать, что делается в мире, что такое современное искусство, что было до утверждения соцреализма. Каналы были разные. Помню, как мы выбегали к газетному киоску для того, чтобы заполучить журнал «Польша» с яркой обложкой и репродукциями. С точки зрения художественной информации он нам был не менее интересен, чем журнал «Америка», его также было крайне сложно достать.

То, что было до «ледяного» сталинского периода, мы только начинали понемногу узнавать. В музее Пушкина после совершенно неинтересной выставки «Подарки Сталину» (вазы, ковры, оружие) начали потихоньку крошечными дозами вывешивать французских импрессионистов из бывшего Музея нового западного искусства: Моне, Сислей, Писсаро. Потом появился «Круг заключённых» Ван Гога. Каждое такое появление было для нас сенсацией.

Наталья Касаткина. Переславль-Залесский. Сентябрь 1958.

Фото Игоря Шелковского

В стремлении обрести хоть какую-то почву под ногами, узнать, что было до пресловутого культа личности, нам помогало то, что прошло сравнительно мало времени с авангардного периода и оставался в живых кое-кто из участников того пиршественного стола. Нашим художественным руководителем на отделении был Виктор Алексеевич Шестаков – бывший главный художник театра Мейерхольда^42. После его смерти мы позвали «на царство» Исаака Моисеевича Рабиновича (главного художника Вахтанговского театра)43, также прославившегося в 1920-е годы. Конечно, они были отчасти сломленные, с трудом выжившие в эпоху соцреализма. Но всё-таки что-то осталось и от тех завидных времён, когда художник был свободен и делал то, что он хотел делать. Были живы ещё Татлин, Удальцова, Родченко, Кручёных, Леонидов, Мельников. Оказывали влияние на умы и активно тогда работавшие Фальк и Фаворский. Некоторые из авангардистов стали бедными больными стариками.

Наташа с родителями жила на Тверском бульваре, во дворе, относящемся к знаменитому Дому Герцена, Литературному институту, по соседству со зданием бывшего Камерного театра. Говорят, что дворником в этом дворе работал тогда Андрей Платонов. И мы обходили сугробы или осенние листья, наметённые им, ничего не зная ни о писателе, ни о его произведениях.

Я провожал её до дому почти ежедневно. Мы шли пешком и оживлённо что-то обсуждали. Потом я возвращался домой на Старую площадь, по дороге заходя в букинистические магазины. Их было пять. На тогдашней улице Горького, в проезде Художественного театра, в здании театра Ермоловой, на Кузнецком мосту и на Новой площади. «Заратустра» Ницше, издание 1913 года, литографии Наталии Гончаровой, сборник Шопенгауэра – лучшие мои уловы тех лет. Книги по философии, которые теперь можно купить в любом книжном магазине, были тогда редчайшими находками.

Квартира Касаткиных представляла из себя «дуплекс»: наверх в кабинет папы Наташи Александра Никаноровича Зуева^44, писателя, только недавно вернувшегося из сталинских лагерей, вела скрипучая винтовая лестница. Оттуда доносился ароматный запах трубочного табака. Квартира почти ежедневно наполнялась гостями: мама Наташи, Агния Александровна, готовила чай и бутерброды. Искусствовед Фёдоров-Давыдов, семья Мазелей, скульптор Шалимов – все были людьми 1920-х годов, и им было что вспомнить и что рассказать. Часто бывал там Александр Февральский^45, бывший литературный консультант театра Мейерхольда. Из его рассказов запомнилась частушка той эпохи:

Не пройти корове по льду —

Ноги разъезжаются.

Не пойду я к Мейерхольду,

Пусть не обижается.

На каждой лампочке (большая ценность в те времена) в театре, утверждал Февральский, было написано «Украдено из театра Мейерхольда»46.

Восстанавливались некоторые спектакли двадцатых годов. Был восстановлен спектакль по пьесе Н. Эрдмана «Мандат». Декорации этого спектакля принадлежали нашему учителю Шестакову, а главную роль играл тот, кто играл её раньше, – гениальный Эраст Гарин.

В училище было необыкновенно интересно. Мы спустя рукава занимались штудиями с натуры (натюрморт, портрет, обнажённые), но с увлечением относились к другим дисциплинам: техника сцены, история костюма, история театра, история искусства. Нас соединили со студентами ГИТИСа по программе «Работа с режиссёром» (у них была противоположная программа – «Работа с художником») и разрешили ходить на лекции ГИТИСа по истории кино. Мы смотрели фильмы, которые нигде нельзя было увидеть: Чарли Чаплина, Хичкока, Рене Клера, фильмы немого кино.

Мы находились в исключительном положении, так как имели возможность каждый вечер пойти в театр. Училище нам выдало бумаги, по которым нам полагались контрамарки на вечерние спектакли. Мы пересмотрели всё возможное, что шло в Москве: ходили на Ильинского, Бабанову, Гарина, Пашенную, всю труппу МХАТа и Малого театра, в театр Вахтангова и театр Сатиры – все было предметом нашего восхищения. В концертном исполнении на теперешней Тверской мы смотрели спектакли по пьесе Ибсена с Алисой Коонен, легендарной актрисой бывшего Камерного театра.

С театрами нас связывала и ремесленная практика. Мы проходили стаж один год в театральных мастерских при Большом театре и второй – при МХАТе. Помнится, во МХАТе мы реставрировали декорации к спектаклю «Синяя птица», сделанные ещё в начале века по эскизам В. Е. Егорова^47.

Конверт письма, написанного И. Шелковским от молодых художников

Марии и Давиду Бурлюкам в Ялту. 1956

Мы старались быть в курсе всего. Каким-то образом нам удалось попасть на концерт Вертинского^48. Для нас это было чудо, словно мы увидели живого Есенина или Блока. До сих пор помню многие моменты этого концерта, и как мы шли после него по хрустящим апрельским лужицам…

В 1956 году в ЦДРИ на выставке Павла Кузнецова мы познакомились с Володей Слепяном и стали часто бывать в его квартире в конструктивистском доме на Трубной улице^49. Образовалась некая группа постоянно пребывавших там людей: художники Юра Злотников, Олег Прокофьев (сын композитора), музыкант Андрей Волконский, художник Игорь Куклес. Оттаявшая после прежнего периода интеллигенция искала единомышленников, новых знакомых, искала возможности высказаться с новыми собеседниками. Квартира была полна народа. Слепян, сам ещё не начавший заниматься живописью, заманивал всех на показ работ Олега Целкова, некоторое количество которых хранилось у него.

Володя Слепян устраивал встречи со знаменитыми людьми, такими как Эренбург, Хикмет, мне он поручил организовать поход к Дейнеке. Но из этого ничего не получилось, Дейнека наотрез отказался нас принять, возможно, из-за боязни обвинений в отрицательном влиянии на молодёжь, такое тогда ещё было возможно.

Зато прекрасно прошёл поход к знаменитому футуристу Давиду Бурлюку, приехавшему в Москву по приглашению Н. Асеева^50. Вместо обещанных 15 минут мы провели в его гостиничном номере весь день, натягивая холсты для будущих колхозных пейзажей в Передел-кино, писавшихся исключительно в манере Ван Гога. Таково было тогда увлечение мэтра.

Осенью 1954 года по училищу прошел слух, что в Музее Пушкина повесили картину Матисса. Мы бросились туда после занятий, музей тогда закрывался поздно. Действительно, в одной из комнат, противоположных входу, висела картина «Ваза на голубой скатерти». У картины стоял высокий человек с кудрявой головой и белым воротничком. Мы разговорились и так познакомились с художником Семёновым-Амурским, оказавшим на нас очень большое влияние и своими работами, и образом жизни^51.

Наташа активно работала, писала яркие натюрморты с цветами, пересекающиеся с Гогеном и Матиссом. Одна из работ была выставлена на Кузнецком и отмечена писателем Луи Арагоном.

Игорь Шелковской

Наталья Касаткина. Пейзаж. 1970-е. Картон, масло

1. 16 апреля 1981

Bonjour, Igor!

Узнала от Алика^52, что ты хочешь пообщаться со мной.

Рада за тебя, что ты много и успешно работаешь, что доволен своей жизнью.

Что тебе рассказать о себе?

Моя жизнь все эти годы была очень напряжённой: много работы и всякой суеты. Но 2 года назад произошёл резкий поворот к лучшему: ушла с работы. Теперь немного преподаю (и для денег, и для души), после 20-летнего перерыва с наслаждением втягиваюсь в живопись.

Преподавать я, разумеется, не умею, зато охотно учусь у своих учеников. Общение у меня с ними происходит в переписке, это Заочный университет искусств^53. Так что просто беседуем в письмах по поводу работ, которые они присылают.

В прошлом году ещё дергалась в смысле театра и кино. Было очень трудно совмещать. Оформила за год 3 спектакля («Три сестры» в Иркутске, «Бесприданницу» и спектакль о войне в Удмуртии) и два фильма (один о Блоке – в кино, и фильм-оперу в двух сериях «Екатерина Измайлова» – на TV). Была адова работа, учитывая то, что и декорации в театре писала сама. Но выдержала, осталась жива. Правда, больше такого пока что не хочется.

Посмотрела дивной красоты места – месяц жила в Иркутске, бывала на Байкале. Влюбилась навеки в эти места. В то время цвёл багульник, а лучше этого нет ничего в мире. И прозрачней воды я нигде не видала.

Этой зимой у меня впервые, после долгого перерыва, была возможность поболеть «в охотку». Ну, естественно, я этим воспользовалась в полной мере: сначала – грипп, а в придачу – воспаление лёгких. Вот что значит «расслабляться»!

Поскольку мой трёхлетний кот Малыш хоть и жалел меня очень, но даже стакан воды мне не принёс, приходилось пускать в дом друзей, которые замучили меня горчичниками.

Теперь я живу в бывшей деревне Матвеевке (по Киевской ж. д., 2 остановки на электричке)54. Район прекрасный! 16-этажный дом стоит на горе. Много неба, облаков, звёзд. Под горой – река Сетунь. Во времена Алексея Михайловича была судоходной, сейчас – вроде Бори (помнишь, в Абрамцево?55). Лес недалеко, соловьи и лягушки. Главное – тишина. У меня здесь даже есть свой маленький огород, я им очень увлекаюсь. Кругом дома – большие пространства с цветами, всякими пахучими травами.

Про Тверской бульвар и не вспоминаю, забыла начисто. Как будто всё это было в другой, нереальной жизни. Да так, наверное, оно и было.

Впрочем, как раз вчера шла по Тверскому бульвару, кинула невольно взгляд на свои (бывшие) окна, а там форточка всё болтается, как и прежде. Просто что-то с ней хроническое.

Одно из окон Дома Герцена. Москва,

Тверской б-р. 1980-е

Интересно, что там же, на бульваре, увидела (издали) Алексея^56, которого не видела много лет. Он был какой-то усохший, постаревший, но в берете и развевающемся шарфе. Все ещё бродит, «кружит» по старым местам.

Была я на вечере Фёд. Вас^57. Не знала, что его уже нет. Ел. Изм.58 была бледна, слаба. Но она – среди людей.

В прошлом году умер и Хазанов^59. И Мюллер^60. Ему же было за 90. Но это всё грустно – умер, умерла, умерли, умерло. Всё идёт как и должно быть. Такая уж C’est la vie[3].

Из старых друзей никого не вижу. Вероятно, ты больше меня знаешь – от Алика. Иногда вижусь с Мишкой^61. Валька^62 звонит мне почти каждый вечер, называет это «ностальгией по юности». Таня^63 два года назад вышла замуж за хорошего актёра и начинающего режиссёра (в одном лице, а не в двух). Он намного моложе её по годам, но намного старше, т. е. взрослее. Они очень любят друг друга, работают вместе. Её папа умер, умерла и тётя Клаша. Зато Коля женился. Марии Ивановне на днях исполнилось 80 лет. Она совершенно такая же, как была. Кажется, изложила тебе все les nouvelles[4].

У нас теперь весна. Вернее, самое начало её начала. Очень жду лета.

Ну, кончаю. Если захочешь, пиши.

Будь здоров! Наташа

2. 27 декабря 2006

Дорогая Наташа!

Возвращаясь с Аликом, в электричке читал твои рассказы. С большим удовольствием: текст прозрачный (но не легковесный), красочный, свежий, читается легко, интерес не пропадает. Ещё, пиши ещё.

Теперь немного ругани. Буду злым и категоричным. Всё, чем ты так хвасталась: квартиру прошляпила, деньги украли, дом сгорел – всё это для меня глупость. Глупость также то, что ногу сломала (умные люди с лесов не падают и ног не ломают)64. Я и вообще ко всякой болезни отношусь как к глупости. Самому себе я в таких случаях говорю: ты заболел – значит, ты не прав. Ищи, в чём не прав, добирайся до источника. Думай об этом.

И самое главное: не вздумай умереть. Сейчас очень многие поддались этой моде. Но это не от большого ума. Пожалуйста, прошу тебя, будь в стороне, не подражай. Ты всегда была достаточно оригинальной, будь такой же и на этот раз.

Наталья Касаткина. Погост Старый Никола. Декабрь 2006.

Фото Игоря Шелковского

Я очень рад, что мы снова увиделись, наконец^65. Наверное, мы не рассказали и 7ю из того, что могли бы друг другу рассказать. Ведь прошло лет сорок, есть что вспомнить.

Из моей прошлой жизни сами собой остались для воспоминаний и душевного настроя именно годы нашего общения. Последние три года училища, Тверской бульвар, двор Дома Герцена, ваша квартира с запахом трубочного табака (папа), высокоинтеллигентная атмосфера разговоров (рассказы Февральского о Мейерхольде и т. п.), знакомство с Фёдором Васильевичем, походы к нему, просмотры его работ и философские беседы учителя с учениками, выставки, в том числе в Музее Пушкина французов (помню твои слова у картины Матисса с рыбками: какой он был счастливый, когда писал это), Пикассо, Леже, первые пластинки на 33 оборота, знакомство с классической музыкой («Играет Рахманинов»), многое-многое другое этого периода. ежедневный обход букинистических магазинов и

Я тоже всегда смотрю на твои окна, когда прохожу по Тверскому бульвару (теперь в этом месте стоит глупейший памятник нашему любимому Есенину).

И в заключение. Ты изменилась, стала ещё более красивой. Губы стали более пухлые, подбородок округлился. Лишь глаза (лукавого барашка) всё такие же, как и прежде. <… >

Большой привет Ирме^66. Надеюсь на дальнейшие поездки в ваши красивые места.

Целую. Игорь Ш.

P. S. 1) Воображаю, с каким гневом ты будешь читать второй абзац этого письма.

2) Храни свой автопортрет как зеницу ока^67. При русской безалаберности всегда случается что-то не то (т. е. очередная глупость).

3) Воздух у вас в деревне – хоть режь на куски и кушай.

3. 30 августа 2007

Здравствуй, дорогой Игорь!

Была очень рада получить твоё письмо. Оно шло 2 недели, Из Австралии идёт 11 дней. А из Моксвы – ∞ ∞.

Рада, что не болеешь, много и с удовольствием работаешь. Жизнь в творчестве – что может быть лучше?

Не переживай, что не смогли приехать^68. Вполне понимаю эту ситуацию: каждый крутится в своей орбите. Я и сама кручусь, несмотря на своё положение, которому я отчасти и рада…

Решила ответить тебе на следующий день после получения твоего письма, после – затяну с этим.

Лето прошло очень тяжело из-за жары. Было до +38, кошмар! Плюс ещё и дым от горящих лесов и торфяников. У меня и так с дыханием проблема, а тут… А на дым у меня аллергия, так как в начале моей здесь деятельности в качестве регента дышала дымом от 3-х временных печей, да ещё тянула за собой хор из 15 человек.

На этот раз, надеюсь, я справлюсь, как говорят у вас во Франции: Toujours malade – jamais mort[5].

Наталья Касаткина. Автопортрет. 1950-е. Картон, масло

Честно говоря, я и не подозревала, что за мной остался ответ на письмо. Я думала, раз мы после этого беседовали с тобой по телефону, ответ уже не нужен. Но могу ответить на него сейчас.

Ты там писал о том, как относиться к своим бедам и кого винить. Я могу привести тебе мнение, с которым я вполне могу согласиться. Один древний китайский мудрец в конце жизни сделал такой вывод: «Дурак винит в своих бедах других людей. Умный (как ты) винит в своих бедах себя. Зато мудрый (как я) не винит никого. Он просто живёт и радуется, боясь нарушить гармонию своей души».

Как тебе это нравится?

Действительно, я считаю, что всё, что с нами происходит, посылается свыше. А против этого не поспоришь. И плохое, и хорошее посылается нам за что-то или для чего-то.

Вот так я и живу (и уже давно) с этим ощущением и как зеницу ока берегу гармонию своей души. Для меня это самое главное, для этого я и уехала из ада московской жизни. И здесь я счастлива! Особенно после перелома^69, так как освободилась и занялась тем, что стало для меня радостью. Хотя я очень любила свою работу, но устала.

Я была всю жизнь чем-то вроде муравья, который несёт на своих плечах гору Фудзияма.

И ещё я учусь жизни у нашего Маси. Его девиз: «Хвост – трубой» (чего и тебе желаю). И целуется со всеми подряд (чего я никогда не делаю). Я иногда целуюсь, в знак чего – на прощанье – целую тебя.

Наташа

Привет от Ирмы и от Маси.

4. 18 декабря 2008

Дорогой Игорь!

Поздравляю тебя с днём рождения^70! А также с Новым годом!

Крепись, борись и не унывай! Это – главное, как мне кажется. Тогда будет и здоровье, и удача. Я, например, в моём положении придерживаюсь таких мыслей.

Рада была получить твоё доброе ко мне письмо. Оно напомнило мне одного мальчика, которого я знавала когда-то – «во время оно». Хорошо, что писал без самоцензуры, получается искреннее, доходчивее. Я (м.б., по моей природной дурости) всегда пишу то, что чувствую и что просто взбредёт в голову.

Очень радуюсь открыточке, у меня пропали все мои любимые репродукции. Спасибо! Спасибо! Спасибо!

<…>

Пишу тебе ночью. Не спится что-то. Завтра у нас на Николиной горке большой праздник: 19 декабря – Николин день. Утром ударят в большой колокол. И начнётся Праздничная служба. Ко мне будут приходить друзья. А вечером приедет Ирмочка. Она 2 недели пробыла в Москве по неотложным делам. А весь ноябрь была неотлучно со мной, т. к. я лежала пластом из-за сердца. Героически ухаживала. Благодаря ей и уколам я всё-таки выжила. Пока держусь. На этой неделе 2 раза приезжала неотложка, было довольно неважно. Давление скачет: то – 80 X 40, а через 2 часа уже 160 X ПО. И так бывает по 3 раза в иной день. Такую свистопляску сосудов не выдержит ни один здоровяк. А я – подобно «птице Феникс» возрождаюсь из «пепла». Эти скачки давления, т. е. дистония, – память о «родном» телевидении. Там это у всех поголовно. Из-за этого я оттуда и сбежала. Разболталась я с тобой. Заодно уж варю суп для своих «мучителей». В моей семье совсем недавно было два печальных события. Погиб наш любимый Рэкс – большая чёрная собака, преданный друг. И Мурчик – любимый кот. Умер у меня на руках. Очень грущу. С кем теперь будет Ирма ходить по грибы? Правда, осталась ещё беленькая «Хвостик», но у неё не такой внушительный вид, как у Рэкса. Есть ещё Мася (из ящика) и большой котёнок – пушистая Алиска, хулиганка. Ей ещё нет и года, а уже крутит романы (дух времени!)

Комната Н. Касаткиной.

Погост Старый Никола. Весна 2020.

Фото Веры Герасимовой

Ну, и, конечно, столуются голодные, как волки, кошки соседей-пьяниц. А я не умею отказывать голодным. Ничего, я рада всем гостям. Каждому человеку нужно о ком-то заботиться и кого-то любить…

Под круглым столом у нас по-прежнему живёт старушка Блоха, которая лает без разбора: на своих и на чужих. Она слепа на 2 глаза и совершенно глуха. Но отлично ориентируется на нюх. Уверенно ходит. Мы с ней вышли уже на «финишную прямую». Не прихватил бы нас с ней с собой этот високосный год! Кто знает?..

Та же комната

(см. с. 253) в другом ракурсе. Весна 2020. Фото Веры Герасимовой

В детстве я мечтала сделаться пиратом. В наше время это дело возродилось. Вот я и думаю, что вполне бы подошла им хотя бы по внешним данным. Один глаз у меня плохо видит. Можно бы сделать из него чёрную повязку. А вместо сломанной ноги приделать деревяшку. Был бы шикарный вид! Пока что довольствуюсь тем, что распеваю пиратские песни. И вообще – всякие хулиганские, «дворовые». Если бы слышал мой «бывший коллега» – «батя», о. Владимир, он бы мне наподдал!

Он всё надеется, что я вернусь и налажу у них пение. Предлагал носить меня на руках, и даже сделать мне ложе на клиросе. Один раз меня приносили, и я неплохо провела службу на Успение. Но вечером не выдержали нагрузки мои ослабевшие лёгкие и поднялась t до 38,4°. И больше уж я 6 лет не ступала по земле, по травке, по снегу… А так хочется!

Да, ещё интересная вещь: у нас есть до сих пор грибы – слегка подмороженные лисички. Пошлю Ирмочку на «дело!»

Уже 2 ч. ночи. Суп сварился. Я спать ещё не хочу. Но всё равно – кончаю. Наверное, ты скажешь: «разболталась эта болтливая и смешливая старушонка, представляется девчонка!» А ведь так и есть. Ну, ладно. Пиши и звони, если хочешь. Но прошу: не касайся тем, которые для меня святы и дороги. Жаль, что у тебя такие представления о некоторых вещах. Помни: я очень больна и могу легко умереть, мне нельзя волноваться.

Целую, помню всегда. Наташа

5. 13 февраля 2009

Дорогая Наташенька!

Моя жизнь так сложилась, что я должен три раза в год летать во Францию и проводить там какое-то время.

Оттуда, из Франции, послал тебе два письма. Одно с открытками моей выставки^71, второе – с бумажками (фотокопиями текстов) о Володе Слепяне^72. Надеюсь, что они дошли до тебя. Если нет, то ничего страшного, пошлю ещё раз то же самое, и уже из Москвы.

Сейчас посылаю тебе не очень удачное приглашение на мою уже московскую выставку (макет делал не я) с претенциозным и глупым словом «классик» (писали тоже без моего ведома)73, но самое главное – мою статью о Сталине^74.

Я её написал, в общем-то, не зная для кого. Она попала к Алику Щенникову, он её отдал редактору местной газеты (нашему приятелю) и тот её тиснул на её страницах.

Что же тут началось! В редакцию посыпались письма с опровержениями. Параллельная газета опубликовала статью на целый лист какого-то кадрового военного в очень почтенном возрасте с заголовком: «Сталин – смелость, самоотверженность, слава России». В которой он приводит свои доводы: какой упадок культуры, когда я слушал тенора Александровича, а проржавевшим оружием мы победили недавно осетинцев, т. е., наоборот, грузин, и вообще, при Сталине не было ночных клубов и т. д. Так что моя статья расшевелила серпуховской муравейник.

Вчера был мой вернисаж, и набежало много народа. Галерейка маленькая, в подвальчике. Я там выставляюсь уже пятый раз и доволен, что каждый раз что-то совсем другое. Ну, а в общем-то, всё суета сует.

Работы увезли, стало немного просторнее в ателье. Но придётся заниматься писаниной, от меня требуют каких-то текстов о прошлых десятилетиях. Очень многие художники ударились в писание мемуаров. Большинство, что я читал, написаны не скучно, но иногда врут отчаянно.

На выставке «Живопись, графика и керамика Пабло Пикассо». Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. 1956

Представляю, насколько это всё неинтересно для тебя. Твой внутренний мир – более тонкий и более вечный. А это всё, повторяю, суета сует.

Продолжаю писать на следующий день, т. е. 14-2.

Идёт обильный снег. Хотел с утра зайти в Музей Пушкина и посмотреть выставку Тёрнера, благо что совсем недалеко от мастерской^75. Но такая большая очередь (как когда-то на Пикассо^76, помнишь?), повернул обратно. Так и не увижу этой выставки, так как завтра последний день, и очередь будет такая же или ещё больше. Ничего, я видел Тёрнера в западных музеях.

А снег всё сыплет, из окна видно, на крышах – сугробы. Где-то читал, что если гладить собаку, то давление снижается. Можно и кошку – тот же эффект. У тебя как раз все животные под рукой. А мне о собаке можно только мечтать. Даже кошку не могу себе позволить, т. к. часто в отъезде. Даже нет растений – их поливать надо. Как-нибудь решусь и позвоню тебе.

Всего тебе самого наилучшего.

Игорь Ш.

6. 9 апреля 2009

Дорогая Наташенька!

Рад, что все мои письма тебя достигли.

Посылаю тебе книгу-память об Инне Тросницкой^77, сделанную любящим мужем.

Я как-то не положительно отношусь к людям, уехавшим на Запад в период перестройки. Зачем, за колбасой (условно)? Их так и называют: колбасная эмиграция.

Из моих знакомых, уехавших в тот период в Германию, некоторые уже поумирали от рака, некоторые выживают за счёт высококлассной медицины. Внешне все радуются западным благам (вроде Инны), а внутренне… Впрочем, «не судите и не судимы…» Мы-то уезжали, чтоб что-то сделать, и что-то сделали.

На днях нашего московского редактора (увы, уже покойного, умер в прошлом декабре) и меня даже наградили грамотой^78. Раньше у нас «любить умели только мёртвых». Теперь, если брать редакцию в целом, любят уже и полумёртвых. Если б речь шла только обо мне, я бы отказался от всех этих процедур, но за двоих отказываться не решился. Вышел на сцену, получил кубок, и даже сказал министру культуры спасибо. Всё как полагается.

Всё хочу тебя просить и каждый раз забываю: напиши, что ты помнишь, о нашей встрече с Бурлюком. Володя Слепян в своё время отказался от моей просьбы, отмахнулся, что уже почти всё забыл. А я уже написал то, что помнил. А последнее время мне всё чаще вспоминается, как ты и Володя остались в Бурлюковском номере, чтобы натягивать холсты^79, а я побежал в керосиновую лавку (была такая около ул. Герцена, ближе к Никитским воротам, в каком-то тупике), чтобы купить кулёк мелких гвоздей, иначе холсты прибивать было бы нечем. Кто приходил на встречу с Бурлюком? Люди шли по назначенному им расписанию весь день, я помню В. Катаева.

Фёдор Васильевич

Семёнов-Амурский. 1960-е

На меня теперь свалилось наследие Семёнова-Амурского. Много работ его и почти весь его архив. А я не знаю, что со всем этим богатством делать (почти готов поставить слово «богатство» в кавычки), как сделать художника неизвестного, незнаменитого – знаменитым или хотя бы известным. Я уже сделал 4 выставки С.-Ам. – две во Франции и две в Москве, – это ничего не поменяло. Начал готовить большую монографию-альбом о нём. Но на издание ещё нужно найти денег, ну а главное – что потом? Типография привозит в твой дом (сарай, кладовку, мастерскую) весь тираж, и потом ломай голову, как его распространить? Покупают единичные экземпляры, а магазины отказываются продавать изданное непрестижным издательским домом.

Да и наверное никакой художник не становится известным через альбом. Нужна большая представительная выставка в престижном месте (Третьяковка, Музей Пушкина). Но я, по моей натуре, плохой проситель. А люди, и музейное начальство особенно, – слепые. Никто не понимает, что такое тонкая живопись. Нужны лишь громкое имя и большие цены на аукционах в Лондоне, тогда, пожалуйста, только оплатите залы и уборщиц. И особо – за бечёвки и веники. Россия, куда ты катишься?

Ну вот, пока всё. Небо ясное, голубое и есть надежда на весну и лето. Целую тебя и желаю как можно больше сил и здоровья.

Игорь Ш.

7. 2 мая 2009

Дорогой Игорёк!

Позавчера я отправила тебе маленькое письмо, наверное, маловажное для тебя, т. к. там в основном были мои домашние события. А теперь хочу дополнить о встрече с Бурлюком^80. Хотя мало что помню. Да я и как-то не обращала особенного внимания на тех, кто к ним приходил. Моё внимание было полностью в его рассказах о жизни там, в его «поместье» во Флориде^81.

Помню, он рассказывал о том, что его одолевали посетители, мешали работать. Тогда пришлось выстроить ещё один дом, мастерскую. Посетители стали мешать уже в 2-х домах. Тогда он выстроил 3-й дом, музей своей живописи. Стало полегче жить и работать. Не знаю, сохранилась ли у меня его открыточка с белой фигурой индианки на скале, которая служила своеобразным маяком в океане. Книжка о Мунке, которую он мне подарил, точно не сохранилась. Там был автограф, вернее Бурлюковский текст на титульном листе, я его помню: «Дорогой, светлой талантливой художнице Наташе Касаткиной. С любовью и пожеланием успехов в жизни. Давид, Маруся Бурлюк».

Было столько событий с тех пор, много унесено «ветром» (грабежи, пожар и т. д.), даже сама гостиница «Москва» (это очень жаль)82…

На следующее утро я пошла по своим хозяйственным делам на Полашевский рынок, неподалёку от дома. И там увидела (единственный раз в жизни) мелкие дикие тюльпанчики. Мне они понравились, и я решила купить их и отнести Бурлюкам, чтобы их порадовать. Купила всю пёструю охапку и отнесла. Отдала горничной, и она поставила их в большую вазу в номере. Кажется, они писали потом в журнале об этом тоже^83.

Прошли годы. И Бурлюки приехали в Москву опять, уже в последний раз. Старенький, но по-прежнему энергичный Д.Д. и милая старушка М.Н. Меня свёл с ними Февральский^84. Он был с Д.Д. в приятельских отношениях, они были «на ты». Ф. спросил Д.Д., когда они встретились в Музее Маяковского, помнит ли он меня. Он очень оживился и загорелся увидеться. Ты и Володя уже отсутствовали в это время. Вот мы и пошли с Ф. уже теперь в гост. «Националь», в ресторан, в назначенное время. Бурлюк потащил меня к окну, взял моё лицо в руки и долго рассматривал. Сказал, что я «молодцом», и спросил: «Кто же из тех молодых людей на вас женился?» – «Никто», – ответила я. Он громко воскликнул: «Ну и дураки!» (Прости, это всего лишь цитата.) Затем расцеловал меня, потом ещё, ещё и ещё. И когда я уже начала немного вырываться из его объятий, он сказал: «Не бойтесь, это я так, как гранд-папа́». Весь ресторан с интересом наблюдал эту сцену. Ну а мы вернулись за его столик. Тут я заметила, что за соседним столиком сидело много его знакомых. Один из них подсел ко мне и очень подобострастно попросил сделать в его альбоме набросок с Д.Д. Я сделала. И немного увлеклась, перевернула страницу и стала делать ещё один набросок. А тут вдруг этот дядька кинулся ко мне (зелёный от злости) и громко зашептал, что он просил один набросок, что каждый лист в его альбоме «на вес золота», что тут автографы разных знаменитостей и теперь ему нужно будет вставлять новый лист. Это был какой-то фанатик-коллекционер. Ну, Бог с ним!

Давид Бурлюк с сыном Давидом рядом со статуей Хирама Пауэрса «Индианка». Хэмптон-Бейз, Лонг-Айленд. 1950-е

А М.Н. пошла в свой номер и принесла мне подарок, сказала, что это она купила специально для меня, они были уверены, что мы встретимся. Дома я развернула свёрток и увидела голубое, очень красивое летнее платье, как раз в моём вкусе. Там была деталь в стиле «ретро»: оно было украшено множеством петелек из того же лёгкого материала и пуговичками-стразами. Я долго его носила, оно мне очень шло и летало вокруг меня, как облако, и было точно нужного размера. Теперь то принцессинское платье осталось только в памяти, оно сгорело в пожаре и пепел его развеял настоящий ветер в ту морозную ночь…

Жаль, что не записывала тогда, а теперь уже не вернёшь. Ещё помню его рассказ (кажется в 1-ю встречу) о том, как они с М.Н., оказавшись в Москве, прежде всего пошли на Главпочтамт (на Кировской) и увидели свою скамью, совершенно не изменившуюся. У них там были свидания, когда-то, во время оно… И как это дорого, ведь и правда! Хотя как бы теперь это и не казалось излишним и сентиментальным.

Я рада, что далека от «продвинутое™», зато жить теплее на душе без этого.

Вот это, пожалуй, и всё, что я помню.

Нет, есть ещё небольшая деталь. Я помню, что Д.Д., посмотрев большие натюрморты О. Целкова^85, спросил, не учился ли он в Пензе. Мы удивились: почему именно в Пензе? Он ответил, что видел подобный стиль живописи у одного художника из Пензы. Меня он почему-то спросил тогда, не училась ли я в Париже. И когда я сказала, что не училась, он возразил с укором: «И напрасно, там есть очень хорошие преподаватели!» Что на это ответишь?

Не удивляйся, что письмо несколько помято и запачкано кашей. Это дело лап Рыжика. Он норовил поймать мою убегающую ручку лапкой, испачканной в каше. Хорошо, что не поставил печать!

Думаю, что ничего особенно интересного и нового для тебя не вспомнила. М. б. позже меня «осенят» воспоминания. Кто знает? <… >

Живу самостоятельно. Правда, я люблю жить и всё делать сама. Хоть не всегда это легко. Соседи рядом, как всегда, пьют и спят. Чуть не сожгли дом, т. к. у них развалилась печь, а они её топят. А мой дом впритык к их забору. Моя Вера вёдрами таскала снег и тушила. А они спали и закрывали головы от дыма старым тряпьём. Но всё это не самое главное в жизни. Главное – не терять оптимизма! Всё. Целую.

Наташа

8. 2 июня 2009

Дорогая Наташенька!

Получил твоё письмо от 2-V-2009, а маленькое письмо (о твоих домашних событиях) не получил. В чём дело? Почта работает плохо? Это очень жаль.

Ты очень молодец, что написала о встрече с Бурлюком, бесценные сведения. Прекрасно, что ты столько вспомнила и написала. Смешно – мы, наверное, сами Бурлюковского возраста, но эти воспоминания для нас ценны. То, что обычно банально именуется – связь поколений. Пожимая протянутую руку Бурлюка, мы пожимали руку Маяковского, Хлебникова и ещё очень многих людей того периода.

Слушай, а как это было важно, особенно в тот период, после долгого культурного вакуума и соцреализма. Через Шостаковича тянулась ниточка к Мейерхольду. В мастерской Рабиновича, я помню, стояли томики Ницше. Мы видели прекрасный спектакль «Мандат» с Эрастом Гариным, реконструкцию постановки Мейерхольда^86.

А ещё, если помнишь, то напиши что-нибудь – это наши общие воспоминания – мы были на концерте Вертинского. Это было в последний год его жизни, он был очень стар, но какая гениальность была в жестах, в мимике, в мимолётных изменениях лица, интонаций. Был апрельский вечер, возвращаясь, мы давили хрупкие льдинки на лужах.

Вчера ездили в Абрамцево, прошлись до Ахтырки, очень сильно пекло солнце, и спина под рюкзаком была мокрая. И тоже – сколько воспоминаний связано с этим местом. В последний раз я снимал дом в Абрамцево (домик, сарайчик) в 1976-м году, в год отъезда.

Реконструкция Э. Гариным мейерхольдовской постановки пьесы Н. Эрдмана «Мандат».

В роли Гулячкина – Э. Гарин. Москва.

Театр-студия киноактёра. 1956

На архитектурной выставке в Донском монастыре видел акварели XIX века с видом Ахтырки. Там была помещичья усадьба с аллеями и три церкви. Сейчас сохранилась только одна, а от той усадьбы – ни следа. В 60-м году там, в церкви, была мастерская скульптора и стояла гигантская статуя Салавата Юлаева, на лошади и с кнутом^87. Верх скульптуры приходился на барабан. Потом все её покинули, можно было пролезть внутрь через окна. Я там подобрал конские коленные чашечки, выглядевшие как абстрактная скульптура.

Потом в какой-то год в колокольню ударила молния, и она наполовину сгорела. Сейчас, слава богу, всё более или менее восстанавливается – какие-то батюшки отъезжают на автомобилях^88.

Но самое главное и узнанное мной с таким опозданием: в Ахтырке (в 1919 году, а может и в другие годы) жил Кандинский. Кружок Семёнова-Амурского – помнишь: Иван Смирнов, Павел Ионов^89, – грезили Кандинским. И если б мы тогда знали, что он там жил и работал, насколько это изменило б наше отношение к этому месту! Я тогда ездил в Ахтырку на велосипеде, около деревни, на склоне, залезал на сосну, где ветви ствола были наподобие дивана, и читал взятого с собой Ромена Роллана «Очарованная душа».

Сейчас в Париже, в центре Помпиду, большая, собранная со всего мира выставка Кандинского^90. Работы от самых ранних до самых поздних. Но самыми интересными для меня были пять этюдов, сделанных в Ахтырке в 1919 году: террасы, кусты, фигуры. Это были вещи фигуративные, но в них был весь цветовой Кандинский, ему не обязательно было уходить в абстракцию и беспредметность. На музейных этикетках значилось, что эти работы не датированы и не подписаны^91.

Очень рад твоим письмам. Пиши.

Нежно тебя целую.

Игорь

[Приписка на полях последней страницы письма: ] Насчёт «дураков» совершенно солидарен с Бурлюком. Действительно дураки.

9. 2 августа 2009

Дорогой Игорёк!

Рада была твоему звонку. Он пробудил во мне нечто, напоминающее совесть. В оправдание могу сказать только одно: жара. Да такая, что мозги плавятся! Я и всегда-то её не переносила – видимо, в моём генофонде есть что-то (через отца) от северных людей. Теперь же особенно сложно из-за трудностей с дыханием. Держу около себя баллончик с кислородом и время от времени «прикладываюсь» к нему. Вентилятор и сквозняк – вот теперь мои лучшие друзья. Сижу в «розе ветров» и всё равно задыхаюсь. Впрочем, не всегда. Рано утром и вечером жить можно.

Часто встаю очень рано. Сегодня, например, встала в 3 часа утра. Сейчас 7.30, а я уже переделала кучу дел. И даже вот пишу тебе. Сегодня уедет в Москву одна наша приятельница и отвезёт письмо – м. б., дойдёт поскорее. А м. б. и нет – ты уже уедешь. Ну, как получится.

А вообще, жить на свете мне ещё немножко. Кругом – красота. В этом году изобилие ягод. Даже поля и луга были красными от земляники. Объедаемся всевозможными ягодами. Нам их несут так много, что нет времени и сил как-то их спасти и переработать. Только потом почему-то они не едятся, закисают и выбрасываются. Словом, артель «Напрасный труд».

У нас тут был ужасный ураган. Пол качался под моими ногами как палуба корабля в сильный шторм. Чуть было не слетел с фундамента наш большой дом. У многих поехала крыша, а у некоторых даже и в другом значении «поехала». Леса завалены вывернутыми с корнями деревьями. Мало того, что их жестоко вырубают, а тут ещё ураган. Второй раз такая штука за 20 лет жизни здесь. Тогда ещё было не так много разрушений.

Ты спрашиваешь, помню ли я концерт Вертинского? Конечно, помню. Это было в Театре киноактёра. В зале сидели в основном пожилые люди, много седых голов. И как счастливы они были вспомнить свою молодость! Но в нашей молодости Вертинский сыграл большую роль, да, собственно, частенько мурлыкается какая-нибудь его песенка и сейчас.

Если не ошибаюсь, он был тогда в белом фраке. И начал с песни, которую я никогда не слышала раньше, «Китайская акварель»92. Поразительно «пели» его руки, до чего же он сам был пластичен, артистичен! Так и чудился звон китайских колокольчиков. Тем более что мы сами тогда увлекались китайской живописью.

европеец» № 134 (2009)

Мне пришлось в 70-е годы работать с оркестром Олега Лунд стрема и беседовать с ним – нес оркестром, а с Лунд. – о жизни в эмиграции, в Шанхае. Съёмки были в Одессе, работали днём, а ночами беседовали. Жаль, что не записывала тогда, а много было интересного, в частности, о Вертинском. Помню только, что он любил «изучать» все злачные закоулки Шанхая и все его «заведения», хотел испробовать всё «разнообразие» жизни и, кажется, слишком привязался к наркотикам. Есть версия, что он и умер от этого в Ленинграде, так как вовремя не было «дозы». М. б., лучше не знать об этой стороне его жизни, но ведь жизнь иной раз весьма контрастна, эта самая «се ля ви»…

Я знала его жену, красавицу, по секции в МОСХе – очень милый и скромный человек^93. Вышла книга о Вертинском, у меня она есть.

Вчера разбирали одну из кладовок, нашли мои работы, немного их осталось, но всё-таки. С каждой, даже плохонькой, многое связано. Нашлась и твоя работа – интерьер с большой лепкой и двумя фигурами.

Очень порадовало меня твоё последнее письмо. И статья Амурского, мне кажется, очень дельная. Приятно, что он тебя понял и принял душой. А почему он Амурский? М. б., «побочный сын» Ф.В.94? Я рада твоим успехам в искусстве, что ты нашёл свою «жилу» и разрабатываешь её. Много ли работаешь сейчас? Как твоё здоровье? Стоит поберечься в такую жару.

Мне хотелось бы ещё записать многое, планов – «громадьё». Но осуществляется туговато этим летом. Но кое-что делаю.

В Абрамцево я была ещё в 70-е годы 12 дней в доме отдыха на территории музея. Туда ко мне приезжала Таня Глаголева с Колюшкой^95. Ходили с ней в те места, где мы отдыхали раньше. Бывшая дача Хазанова существует, но так всё кругом застроено, что некуда ступить.

Были с ней также в Радонеже. Тогда прямо от жел. дороги (в другую сторону) я обнаружила на краю поля, в траве узкую дорожку, выложенную досочками… паркета. А между ними – травки, ромашки, всякие цветочки. Я пошла босиком по этим нагретым досочкам и вышла на большую дорогу, ведущую в Радонеж. Получила много впечатлений от этого путешествия. Там сохранился старый источник и многое другое. Залезла на колокольню, вид – потрясающий! Теперь восстановлена церковь. Возможно, создан монастырь.

Занимаясь «графоманством», я иногда ловлю себя на том, что (как и Пушкин) «поймав соседа за полу, душу трагедией в углу»96. Можно я тебя немного «подушу» своими детскими рассказиками?

Итак начинаю.

Р. S. Хотела, но не вышло. Знакомая сейчас едет. После пришлю. Целую, пиши.

Наташа

10. 25 сентября, 5 октября 2009

Дорогая Наташенька!

Человек талантливый талантлив во всём. Это я про тебя. С удовольствием прочитал присланные тобой рассказы. Ты пишешь про котёнка, а я пишу про птенца.

Подросток-сорочонок прилетел на террасу, присел на лапах, раскинул крылья и раскрыл клюв, явно с просьбой туда что-то положить. Пришлось затолкать туда сыра, потом ещё и ещё. Он весь передергивался и клокотал от радости. Это стало повторяться каждые 3–4 часа, и через несколько дней кончилось тем, что он буквально ходил по нашим головам, клевал в макушку и теребил за уши.

Чтобы подтвердить репутацию своей породы (вороватость), он регулярно у меня утаскивал карандаши и ластики, и мне стоило больших трудов возвращать их обратно. А буквально за пять минут до моего окончательного отъезда он схватил футляр от моих складных очков и улетел с ним, чтобы потом выронить за соседними домами и садами.

Я всё это видел, но ничего не мог поделать. Таков был наш Петька, так мы его прозвали. С длинным хвостом, клювом и чёрными и белыми перьями.

Всё это проходило на фоне экзотических декораций южной природы: на горизонте – море, с другой стороны – горы на полнеба, пальмы, кипарисы, глицинии, зонтичные сосны, лимонные и апельсиновые деревья, оливы. Городок начинался у побережья и полз в горы, насколько только мог высоко. Чтобы увидеть горную дорогу, по которой ползли крошечные белые автобусы, надо было задирать голову. Но потом эта трасса превращалась в пунктир из огоньков, а сам город – в золотую тёрку (так выглядят обычно агломерации из самолёта ночью). Городок назывался Больё (красивое место) и находится он неподалёку от Ниццы.

Когда я жил во Франции, получилось так, что в последние годы я каждое лето ездил в Ниццу. Знакомый француз давал мне ключи от пустой квартиры в этом городе. Так же получилось и на этот раз, мы получили ключи от новокупленного домика на склоне горы, в 10 минутах от пляжа. У самих хозяев, живущих в Москве, просто нет времени, чтобы пользоваться своим приобретением. До Ниццы можно было добираться или на автобусе, или на поезде (10–15 минут) по железной дороге, проложенной ещё в 60-е.

В соседнем городке жил Ницше, и горная тропа, по которой он ходил, называется теперь «Тропа Ницше», есть указатели.

Есть крошечный домик Корбюзье, построенный им для себя, – он сюда приезжал на отдых.

Ниццу я когда-то сравнивал с засахарившимся мёдом на краю лазурной тарелки. Современный город, начинающийся с многокилометрового пляжа. Летом пляжи забиты публикой. К сентябрю остаются только пожилые люди, лет под 90. Есть, конечно, и семидесятилетние девушки, но за ними обычно присматривают их мамы.

В городе нет хороших галерей, но есть хорошие музеи, в том числе музеи Шагала и Матисса. Музей Шагала современной архитектуры, но выставлены в нём библейские холсты последнего периода, которые мне не очень нравятся (маньеризм). Зато в музее Матисса я всегда отдыхаю душой и чувствами. Шато с красными стенами и зелёными ставнями. Не так уж много экспонатов, но царит дух этого мастера.

Нежно тебя целую.

Игорь Ш.

Пиши, очень рад твоим письмам.

11. 15 апреля 2010

Дорогой Игорёк!

Получила твоё письмо из Франции (спасибо за Матисса) и бандероль. Мысленно часто тебе пишу, а практически – редко. Хотя это неправильно, т. к. сегодня мы живы, а завтра… кто знает? Впрочем, одно письмо я тебе написала, но никак не могла раздобыть конверта. Ирма сейчас больше живёт в Москве (у неё невестка вот-вот родит второго внука и нужно помогать. 2,5 км отделяют нас от почты, а моя Вера (соседка) вечно забывает купить конверты. Она сама тяжело болела. Сегодня она дала слово, что купит.

Сегодня утром почувствовала, что нужно написать тебе, т. к. ты мне приснился ночью. Будто б я брожу по незнакомому городку. Отчётливо вижу дома, садик на углу улицы. Вижу надпись: «Выставочный зал». Захожу туда. Там народ толпится возле стен. Висит живопись, но не вижу, что именно. Зато вижу, что ты сидишь на стуле, руками закрыл лицо. И сквозь пальцы буквально текут слезы и капают на пол. Я подбегаю к тебе, тереблю тебя, спрашиваю: «Что случилось?» Ты отвечаешь, что совершенно тебя затравили, потому что не прописан нигде. Заставили работать в каком-то дурацком комбинате. Словом, все беды на тебя навалились, жить не хочется.

Конечно, сон дурацкий, хотя были времена, когда всё это было. Остались отголоски.

Хотя я несуеверна, но всё-таки напиши, как у тебя со здоровьем. Я всё выкладываю откровенно.

Получил ли ты мои два письма в этом году (одно – к Новому году, другое – с фотографиями)? Почта ходит так себе. Твоё письмо из Франции почему-то было открыто и шло целый месяц. Я думаю, кто-то на почте поинтересовался.

Очень понравился твой журнал, много интересного и разного^97. Ты – молодчина. Несмотря на плохие очки, прочитала дважды твоё интервью^98. Много про тебя узнала. Много ты потрудился, героически превозмог разные трудности, но своего добился. Это, конечно, счастье. Рада, что продолжаешь работать. Неважно, реализуется это или нет. Главное, чтобы горел огонёк в душе художника. А рукописи всё равно не горят!

Вот и весна пришла. Днём уже жарко, а вот ночи ещё холодные. Зато можно теперь редко топить печку – зимой приходилось 2 раза в день. У меня в комнате сейчас тихо и солнечно. А музыкальный фон – песня по «Радио Россия»:

К человеку с кошкой

Едет неотложка…

Вместо неба синего

Серый потолок.

Хриплый мужской голос продолжает:

Человек же с кошкой

Порошок тот примет.

Сразу улыбнётся.

И тоска пройдёт[6].

Если бы у меня была тоска, я бы приняла тот порошок, вместо порошка меня развеселила та песня.

На днях у меня было что-то вроде криза. Это все результат 13-летней работы на TV Высокочастотные волны от башни + радиация. Как-то приехала туда японская делегация, и раздался дружный треск счётчиков Гейгера в авторучках японцев. Делегация тут же вышла из здания. Гардеробщики немедленно уволились. И мы долгое время самообслуживались в раздевалках. Предполагалось, что будут поставлены серебряные отражатели в каждой комнате телецентра. Серебра для нас не наскребли. Частенько в холле нас встречали молодые лица друзей в траурной рамке… А я там вкалывала по 8 передач в месяц, без выходных, хотя норма была – две. Работала в 3 смены по 1,5 месяца (с 8 утра до 12 ночи). Потом на такси домой – поспать хоть несколько часов. Это период съёмок. В студии – жара тропическая, фонари слепят, шум, музыка. Просто с ума сойдёшь. Но было интересно. Там все поголовно заболевали вегетососудистой дистонией, давление падало. Я два месяца тогда провалялась после съёмок и ушла, еле унесла ноги оттуда.

Тут мне принесли один из моих фильмов (из интернета) о Станиславе Нейгаузе^99. Там фоном – стихи Пастернака (читает отлично Евтушенко). Ну и музыка, понятно. Стасик был последним пианистом-романтиком. Фильм назван «Баллада». Я всё не могу себя заставить посмотреть этот фильм, да и другие тоже. Хотя у нас есть многие мои любимые фильмы, даже «Земляничная поляна»100. Говорят, в «Балладе» очень плохая плёнка, дым вместо изображения, и не в цвете. А фильм был отличный. А дистония – это скачущее давление и вообще неважное состояние. Например, 70 X 35, а через два часа – 160 X 80. Сердце должно быть железное. Сейчас ко мне каждый день приходит медсестра, колет по 2 укола. Курс – 10 дней. Решила поддержать меня перед жарким летом. Боюсь духоты больше, чем любого мороза.

А фильм наш «Баллада» хорошо продавался на Западе. За первую неделю его купили 10 стран. В том числе и Франция. Однако начальство сочло нас вредителями и диверсантами. Главный редактор «Экрана» перестал с нами тогда здороваться. Видимо, из-за Пастернака. А потом сам ездил с ним, с фильмом, по посольствам как комментатор. Такие вот перемены. Фильм долго лежал на полке. Его пустили первый раз, когда Стасик лежал мёртвый в своём доме в Переделкино (сейчас там музей Пастернака). Его верная собака лежала под кроватью. А когда в другой комнате, из телевизора, понеслась знакомая музыка, пёс вылез из-под кровати, сел перед телевизором и смотрел на своего хозяина, слушал его игру. А потом ушёл обратно под кровать. Я написала об этом рассказ.

Видимо я за 13 лет хорошо облучилась тогда в этом Останкино. Мне делается плохо, когда я смотрю телевизор. Да и глаза жалко. Пока что чётко вижу стволы деревьев в далёком лесу (в окошке). Но это всё ненадолго.

Есть у меня заветная мечта: походить по траве, по земле, съездить в лес. Это вполне возможно физически. Всего 3 ступеньки преодолеть! Но пока что не могу преодолеть какой-то страх. Уже 7,5 лет. А вдруг решусь?

Я и мои звери прощаемся с тобой.

Пиши. Целую.

Наташа

[Приписка на полях:]

Посылаю тебе фото Рыжика и его племянников.

12. 17 мая 2010

Дорогая Наташенька!

Послал тебе небольшую бандероль из Франции (с китайскими открытками), теперь вторично, и получил твоё письмо от 15—IV—2010 (все твои письма и фото я получил). Посылаю тебе ещё номера «A-Я». На одном – картина Фёдора Васильевича^101. Хочу сделать и издать альбом Семёнова-Амурского, не знаю, как и когда это удастся. У меня около сотни его работ, всяких – и шедевров, и проходных. Я уже сделал 4 его выставки. Последняя – в музее-квартире Рихтера у Никитских ворот.

Рыжик (крайний слева) и его «племянники». 2009.

Фото Ирмы Филипповой

Современная художественная жизнь разделилась на две неравные части. Одна – это душераздирающий авангард, где уже ничего традиционного, а наоборот, новейшие технологии вроде видео. Это всё фотографии, тексты, инсталляции, хэпининги и т. д. С другой стороны – океан традиционных московских живописцев, лишь сменивших советско-партийную атрибутику и тематику на церковную.

Обложка журнала «А-Я»(№ 3, 1981), воспроизводящая картину Ф. Семёнова-Амурского «Композиция» (1972)

С точки зрения первых, Семёнов-Амурский – в лучшем случае «левый МОСХ», т. е. что-то устаревшее и навязшее в зубах. Вторая, московская компания, готова принять его в свои ряды, но тут уж я не хочу (хотя сам-то Фёдор Васильевич очень к ним тяготел и боялся всякого диссидентства).

Что такое искусство, никто не знает. Тем более никто не знает, что такое хорошее искусство. А для меня искусство Семёнова-Амурского – хорошее искусство, достойное высокой художественной оценки. Национальное достижение – не меньшее, чем у итальянцев Моранди. Но как это доказать обществу?

Кто-то хочет купить его работы, но мне не хочется их распылять по коллекциям, тем более что сейчас они почти ничего не стоят. С продажи даже не наберёшь на издание альбома. Галерея «Ковчег» хочет помочь и может сделать выставку С.-Ам., но они говорят: «Мы уже делали, что это изменит?» А если я чего-то не добьюсь, то и некому будет чего-то делать. Из знавших С.-А. и остались единицы – кроме тебя и меня, старенький Григорий Громов^102. Умер Павел Ионов, умер Иван Смирнов, и уже давно.

«Мудрось» Фёдора Васильевича, которой он так гордился, на деле была глупостью и, ещё больше, трусостью. Теперь он расплачивается за это полной неизвестностью. Вот так вот резко я теперь сужу.

Вышла книжка о 70-х годах. Если захочешь, я тебе её пришлю. Там есть и мои «воспоминания»103. Всего – около 30 авторов. По TV идут фильмы о неофициальных художниках тех лет.

Хорошего тебе здоровья, не болей, крепись.

Игорь Ш.

13. 10 июня 2010

Дорогая Наташенька!

Из-за чего мы спорим? У меня была знакомая (латышка, театральный режиссёр), она всячески экспериментировала и однажды ничего не ела 28 дней (говорит, что испытывала чувство лёгкости и свободы). Я не думаю, что ей надо подражать, ни в коем случае. Но я не об этом. Представь себе, что в это время ей приносят котят, а она говорит: сама не ем и им ничего не дам. Это я о том, что собственная слава уж как-нибудь, а не постараться прославить С.-Ам. права нет. Это как не издать рукопись умершего талантливого приятеля или что-то в этом роде. На нас (пока живых) лежат определённые обязанности. Почему ты так вскипела?

Собственно, дело не в славе как таковой. Но художник работает для людей, они должны видеть то, что он сделал за свою жизнь; а дальше идут вопросы чисто технические: где показать, как показать, как это организовать наилучшим образом. Это довольно трудное дело.

Для кого работает художник? Непростой вопрос. Только для себя? И согласен всё уничтожить перед своей смертью? Так тоже может быть.

Для себя и для своего друга? (Спрашивают Стравинского, для кого он сочиняет музыку? Ответ: для себя и для некоего воображаемого слушателя.)

Когда-то Павел Ионов – чистейший и честнейший человек – мне говорил: а зачем тебе выставки? Ты покажи нам, и мы скажем тебе всё, что нужно.

Ну хорошо, я покажу вам (кружок Семёнова-Амурского). А кто вы такие? Почему я должен считать вас эталоном, а не спесивыми невеждами, мало знакомыми с современным искусством? Ведь вся выученность С.-Ам. созрела на французской школе начала века (раньше, с импрессионистов). Искусства современного тем десятилетиям, когда мы собирались (50ые – 70ые гг.), он совсем не знал. Это была уже американская школа.

И здесь вопрос, есть ли прогресс в искусстве, есть ли движение, изменения. Или: на чём в начале пути утвердился – долби до смерти, не изменяй выбранному. Практически для большинства так и бывает. Трудно меняться, да и нужно ли, «задрав штаны, бежать за комсомолом»?

Т. н. «слава», т. е. известность, покупаемость даёт художнику больше возможностей реализовать свои замыслы. Ну вот пока всё. Не согласна – спорь, пиши.

Послал тебе альбом С.-Ам. Он уже в магазинах давно распродан, а тут мне случайно попался экземпляр. Сделан он, на мой взгляд, плохо. Слишком много фрагментов и деталей.

Посылаю «70ые гг.», может, найдёшь что-то любопытное для тебя. Пишут художники, а это всегда интереснее, чем искусствоведы.

Целую. Игорь Ш.

14. 13 июня 2010

Дорогой Игорёк!

Получила сейчас твою бандероль с китайскими открытками. Большое спасибо. У меня особая слабость к Востоку, живописи, поэзии. Наверное, это с тех пор, как меня когда-то поразила выст. Ци Байши^104.

Получила твою весточку и умилилась. И раскаялась в том, что так эмоционально на тебя набросилась по телефону, да ещё ругалась на букву «Г». Это уж совсем неприлично. Правда, ты тоже ругался, но более парламентарно. Так что ты уж на меня не серчай. Просто я больше люблю людей скромных (ты и сам такой) и в этом смысле пыталась защитить Ф. Вас. Жаль, если он был амбициозным, впрочем, это его личное дело.

У меня здесь сохранились старые фотографии моих предков. И я стала вспоминать рассказы, услышанные в детстве. Фотография середины < зачёркнуто > (запуталась в римских цифрах) 19 в., Иркутск. Сидит семья в искусственном интерьере того времени (у фотографа). Справа – красивый юноша с чёрной бородкой. Это отец моей бабушки (по маме) – Матвей Матвеевич Березовский (неприличная теперь фамилия). Они были поляки. Как они попали в Иркутск? Догадываюсь: были в ссылке. Дворяне. К ним ходила стирать простая девушка Параша. Она стала моей прабабушкой (видимо, прадед оказался порядочным человеком). У Прасковьи Ивановны в лице есть что-то восточное, какая-то примесь (м.б., бурят-монгольская?). Возможно, что Восток отразился и в моих генах. Вот я его и люблю. Город Благовещенск м.б. станет когда-нибудь в центре (Азия сейчас лидирует во многом) культурной жизни. Мой опыт поездок в Сибирь убедил меня в том, что там более прогрессивно и искусство, и вообще культура, чем в нашей старушке Москве. В Сибири (г. Кемерово) в 65 году был театр Оперетты Кузбасса (я там оформила сп-ль). Таких театров тогда в Москве (65 г.) не было. На сцене 2 круга, чешская светоаппаратура. Лучи могли дефрагментироваться (О, □, А, и т. д.). Зал – амфитеатр, очень удобен. Акустика – чудо. Оранжерея в фойе. Меня звали туда гл. худ. (4х-ком. квартира и звание засл, деятеля). Но я не поддалась и проработала сезон в более бедном драмтеатре (6 сп-лей + 1 в оперетте). Там было широкое поле для деятельности, ни в чём не было отказа. В «Тени» (Шварца) движения ставил мейерхольдовец Зосима Злобин^105 (учился и выступал после вместе с моей мамой – биомеханика. Концерты были в консерватории. Почему? Не знаю). Сделали Злобину вызов из М-вы. Был отличный сп-ль, о нём много писали. Режиссёр – Таня Гл.106

А в Иркутске я оформляла «3 сестры» Чехова, тоже с Таней. На премьере забросали нас цветами. Но мы не зазнались. Просто радовались и ходили всю ночь с охапками цветов и дарили их друзьям. А ночь была белая-белая. На мне было вечернее платье из синего бархата (кутюрье – из Марселя, мой друг Жорж^107), а Таня – в чёрном тоже барх. платье. А Иркутск меня поразил. Его называли тогда сибирским Ленинградом. Великолепная архитектура. А Байкал – чудо. Туда ехали по лесу из зарослей цветущего багульника (там он пурпурный), как через пожар, так казалось. Умылась чистой водичкой из озера. Всё прозрачно: камушки, песок.

Не знаю, как теперь, но тогда в Сибири приветствовалось всё новое, интересное. Никто ни на кого не «шикал», ничего не запрещали. И лица людей были не «замученные», как у нас. Все приветливо улыбались. У меня солнечные воспоминания о тех краях. Вот я и подумала, что в Благовещенске скорее добьёшься понимания, тем более, что Ф. В. их земляк. И плохо, что его земляки о нём не знают.

А для Парижа и вообще для «прославления» его работы есть, как ты говоришь, в редких собраниях, и если ими заинтересуются впоследствии, то и эти работы «всплывут». Но это моё частное мнение (реплика с галёрки).

Среди немногих сохранившихся документов есть также копия с генеалогического древа, сделанная моим дедом по маме. Его мама была из рода казаков по фамилии Сологуб. Екатерина II давала своим казакам дворянство. У деда была и подлинная грамота с подписью Ек. II, и раскрашенный герб «Правдич»108. Все документы были сожжены моим дедом перед войной, т. к. он боялся ареста. Остался лишь список этих документов. В верхнем круге древа значится казачий атаман (умер в 1722 г.). Я знаю, что Ек. II перебрасывала казачьи отряды в Сибирь с Дона для охраны границ. Вероятно, так они и попали в Иркутск.

А предки по отцу (дед, прадед) были «служителями культа». Верно, и эти гены мне передались. У меня есть выписка многих имён предков отца, тоже начиная с 18 в. Работая в Иркутске я не догадалась сходить в архив. Сейчас это просто сделать по Интернету. Но я уж не буду. Просто интересно пофантазировать на эту тему.

А у нас сейчас – жара невыносимая. Час назад был жуткий ураган. Деревья падали и зацепили провода. Нет электричества. Это уже 3й ураган за 20 лет.

Ну, вот, наверное, наскучила тебе своим болтанием. Но решила написать тебе «под горячую руку», под впечатлением от твоей посылочки. Какие красивые китайские вещи, шрифтовые композиции. Вот бы их расшифровать!

У меня сейчас в окнах «3 картины», как говорит Ирмочка. На первом плане высоченная трава с массой белых цветов тмина. Дальше, у забора – кусты ещё цветущих белых роз. Они стремятся распространиться вдоль всего забора. А дальше – группы берёз, поля, поля… и лес – за рекой.

У меня на руках – совершенно мокрый котёнок (белый, с рыжими ушками и хвостом). Видно, пережидал дождь под кустом… Закутала его в полотенце, он благодарно мурлыкает. Никаких выставок нам не надо. Никакой суеты. Одни облака, поля, цветы… Мы счастливы и так.

Бланк «Мосэнергосбыта» с фрагментом письма Н. Касаткиной к И. Шелковскому от 13 июня 2010

А здоровье моё так себе из-за нехватки кислорода. Обложилась подушками и баллонами с кислородом. Живу между открытыми окнами и дверью на улицу. Да ещё вентилятор. Но – держусь «на плаву». Сколько ещё продержусь? Не ведаю. Как Бог даст. Главное – не теряю «веселья духа».

Рада, что у тебя есть красные яблоки и цветущая сирень. Там хоть можно отвести душу.

Прощаюсь и буду рада, коли напишешь когда-нибудь.

Целую. Н.

[Приписка на полях первого листа письма:]

Не подумай, что я тебя укоряю за неоплаченную электроэнергию. Просто подвернулся чистый листок. А бумаги у меня где-то много. Спасибо, кстати, за красивую тетрадку.

15. 20 июня 2010

Дорогой Игорёк!

Посылаю тебе маленькую зарисовку[7]. Этот случай гвоздём сидит у меня в памяти. А здесь постоянно стреляют. Особенно за рекой (напротив моего окна). Там гнездятся утки и есть ондатры (строят плотины). Здесь много кабанов. Лосей, по-моему, всех перестреляли. Много всякой живности. Жаль, скоро не останется ничего. Птиц стало мало.

И это нормально. Я тебе написала насчёт «загнивания». Мне кажется, признаком его является то, что многие художники (вернее, их работы) припахивают какой-нибудь гнильцой. Обязательно должно быть что-то от кладбища, от разложения. Какой-нибудь «сюр». Или заглядывают в покойницкую, или в иные измерения. <…> Не патология ли всё это? Я живу на погосте, но стараюсь смотреть в те окна, которые не выходят на кладбище. Я очень люблю жизнь, и мне кажется, что искусство должно утешать и радовать, а не ранить. Если и есть в душе раны и гнойники, то зачем же хвастаться ими и всем их показывать?

Протекающая рядом с домом Н. Касаткиной речка Тальша.

Погост Старый Никола.

Весна 2020.

Фото Веры Герасимовой

Вид на Никольскую церковь из окна дома Натальи Касаткиной. Погост Старый Никола. Весна 2020.

Фото Веры Герасимовой

Один замечательный старец говорил: «Где просто – там ангелов со сто, а где мудрёно – там нет ни одного». Но я понимаю, что сейчас просто работать стыдно: как бы не сойти за старомодных дуренов (а это не «престижно»). Молодёжь сейчас книг не читает, потому что это – «отстой». А «супер» – это Интернет, телевидение. В стране 40 % читающих, и из них половина – пишущих. Только пишущих для тех, кто читает (20 %).

Никто не читает Пушкина, Гоголя, Достоевского. Я имею в виду молодёжь и сред, поколение (конечно, есть и исключения).

Ты прав: спорить нам с тобой нечего. Ни о вкусах, ни (тем более) о жизненной позиции споры тщетны. Это складывается не в один год. А сказать своё мнение, обменяться мнениями – полезно. Я, например, очень много читала, начиная с 4х лет. У нас всегда было много книг. Ещё в юном возрасте меня поразил гоголевский «Портрет». Там – позиция художника, попавшего «в струю», и позиция мудрого художника, который говорит о том, что художник «чище всех должен быть душою». Никакие соображения не могут примешиваться, как бы мы себя ни оправдывали, ни убеждали. Человек, отмеченный талантом, подобен тому, кто вышел на улицу в светлых праздничных одеждах. И каждое пятнышко будет на этих одеждах заметно. Только одно – потребность души в творчестве – важно. Вот так считал Пастернак и подобные ему (их так мало!). И позиция Скрябина мне очень нравится. Я – за них всей душой!

В общем, я – против того, что придумывается в искусстве. Ценно только то, что выливается само из глубины. Плохо, конечно, когда выливается какая-нибудь вонючая помойка. А чтобы не было гнили внутри, я, например, стараюсь добиться душевной гармонии, успокоиться, уйти от суеты. Не всегда это удаётся, но стремлюсь. Для этого нужна тишина и особый настрой. Тогда всё преодолеваешь легко, и не будет отчаяния, уныния.

Стараюсь чаще улыбаться. Собственно, это получается невольно. Потому что я от природы смешливая (смешливая старушонка). И все тут удивляются: человек 7У2 лет в плену, чему тут радоваться? А радоваться в моём положении можно многому. И всегда есть те, кому ещё хуже, чем мне. И можно им помочь.

Заполняю спешно твою тетрадку, а то скажешь ещё: «Отдавай мои игрушки!» Так делал обычно С. Харитонов^109. То завешивал мои стены своими картинками, то забирал их обратно, когда я себя плохо вела.

Помню Таню Колодзей^110 в связи с Харитоновым. Она и тогда занималась собирательством. Но я с ней не стремилась сближаться. А мои 70е были: сначала было много смертей близких людей, друзей, родных. А потом – объездила всю страну (работа в т-рах). И при этом – телевидение и кино. И ещё – всю жизнь: цирк. Но было и много радости, счастья в эти годы. Но – «что было, то сплыло».

Целую тебя. Пиши. Наташа.

16. 2 июля 2010

Дорогая Наташенька!

Получил твоё письмо от 20-6-10, где ты пишешь про убитую белку[8]. Кажется, то, что я тебе посылаю, всё-таки доходит до тебя.

Вчера мне позвонили из галереи «Ковчег» и предложили организовать выставку: Семёнов-Амурский и его ученики^111. Сам-то Фёдор Васильевич с перепугу всегда открещивался: у меня нет учеников, я никого не учу. На самом деле только и делал, что учил, навязывал, подавлял, влиял.

Но самое большое влияние исходило от его работ на моих работах того времени. Это явно прослеживается.

Слева направо – Игорь Шелковский, Павел Ионов, Александр Максимов в мастерской И. Шелковского. Москва, Просвирин пер. 1972

Кого можно отнести к его ученикам? Громова, Ионова, Максимова^112, нас с тобой. Точнее сказать, что это не ученики, а круг общения.

Совершенно случайно обнаружил у знакомых и забрал себе папку с моими старыми работами – 50х – 60х годов. Среди рисунков оказался твой этюд: голова девушки в зелёном платье. Самое начало работы, первые мазки. Написано по фанере 37 X 23 см. Писала ты поверх какой-то другой живописи, которая слегка просвечивает. Этюд не подписан, но я сразу по тонкости живописи узнал тебя, твою руку и глаз.

Значит, у меня есть одна твоя работа. Девушка на портрете – с тонкими ироничными губами и несколько надменным взглядом. Но главное – во всём есть таинственность и загадочность. Отдалённая общность с Фальком или Веласкесом.

В Москве ужасная жара, но я люблю такую погоду, при жаре хорошо себя чувствую.

Увы, должен завтра снова лететь во Францию и на этот раз надолго, на два месяца. Опять этот город-антиквариат, Париж.

Вчера позвонил Алик Щенников и сообщил грустную новость: умер Боря Филин^113. Последние годы он был не очень хорош и со всеми перессорился. От нашей группы осталась половина, и женщин в два раза больше, чем мужчин. Такая вот статистика.

Жизнь – это движение. Старайся по утрам хотя бы пальчиками шевелить. Кошки и собаки продлевают нашу жизнь, и ещё какой-то учёный говорил то же самое про чувство юмора. Я тебе завидую, что ты так много читала. Я тоже хотел бы много читать, но жалко времени, мне его всегда на всё не хватает. Книжка про 70ые годы получилась любопытная. Каждый видит по-своему, но много общего и интересного.

Береги себя и продолжай писать и сочинять.

Целую тебя. Игорь Ш.

17. 10 декабря 2010

Дорогой Игорёк!

Прости, затянула с ответом: всё время что-то мешало сосредоточиться, да и чувствовала себя не очень. Видно, сказалось лето.

Скоро будет твой день рождения, я тебя поздравляю, желаю, конечно, здоровья и радости творчества, а также – жить долго-долго и быть в хорошей форме! Поздравляю также с чудесными зимними праздниками! Пусть всё будет хорошо!

Спасибо тебе большое за очень красивый каталог и тоже очень красивый альбом. Ты сделал прекрасный макет каталога, всё соответствует друг другу. Рада, что у тебя была выставка^114. Можно было бы выстроить целый город с домами-скульптурами в таких благородных цветах и формах. Интересно, как реагировали архитекторы? Боюсь, что у нас в этом деле засели матёрые волки, которые все заказы захватывают себе. Школа Лужка^115. Слава Богу, что удалось его всё-таки сковырнуть. Говорят, он теперь в Лондоне. Боится за дочь. (А ещё больше – за себя.)

Ася Розанова, сокурсница Н. Касаткиной и И. Шелковского по Училищу памяти 1905 года.

Москва, Сокольники.

22 июня 1958.

Фото Игоря Шелковского

Жалко Асю, могла бы жить, а так вот получилось. Теперь уже половины нашей группы нет. У меня тоже в последнее время – ряд потерь. Умер двоюродный брат в старинном городе Каргополе. Было время, когда он присылал нам бочоночки с двухкопеечными рыжиками и сушёные рыбки, которые он вылавливал в озере. На этом озере 2 раза в год останавливаются на ночёвку пролетающие лебеди. А утром всё население выплывает на лодках – собирать лебяжий пух.

В Третьяковке много икон из этого города. Мой брат до последнего времени пел в хоре ветеранов, ездил на гастроли, ходил 2 раза в неделю на спевки. Ещё умерла наша подруга Валя. Она купила домик, где вы с Аликом ночевали^116. Теперь там всё отремонтировано, оклеено красивыми обоями. Сделан новый забор. Жаль, Валя не пожила там ни одного дня: сгорела за год от онкологии. Ирма сфотографировала панораму-пейзаж вокруг дома и интерьер. Валя любовалась снимками за несколько дней до смерти. Говорила: «Я так всё это любила…»

В этом домике хочет поселиться один журналист из Сербии. М. б. ты случайно его знал? Он долго жил в Париже. Его зовут Коля Милетич. Он хорошо говорит по-русски. Нам разрешили пользоваться этим домиком. Коля сейчас приехал в Москву и будет там работать. Хочет взять командировку и изучать «глубинку» у нас.

Нужно сказать, что у нас на Николиной горке собирается много Николаев. У батюшки работали шесть Коль. И у нас три Коли знакомых приходят, а один лежит в сумасшедшем доме. Будет ещё один Коля.

Наталья Касаткина. Синий натюрморт. Картон, масло (одна из работ, вывезенных И. Шелковским и М. Алшибая осенью 2014 из дома Н. Касаткиной)

Новых друзей много, а старые умирают. Переписываемся редко, иногда перезваниваемся. Мне приходит в голову такое сравнение. Старый отшельник, живущий в горной пещере, кричит поутру, обращаясь к соседней горе: «Отец Савелий, ты жив?» И эхо доносит до него: «Жив… жив… жив…» Потом, обернувшись к другой горе: «Отец Корнилий, а ты жив ещё?» И слышит в ответ: «Жив… жив… жив… ещё…» Вот и я этим письмом сообщаю тебе, что ещё живу на белом свете. Живу и не горюю. Конечно, жизнь ещё скрашивают животные. Они – как дети. Под моей кроватью живёт Тусик. Ему ещё 8 месяцев, а он вырос в размер маленького телёнка. Беленький, чистенький, очень ласковый. Очень меня любит. Дружит и играет с котятами. Облизывает их с ног до головы. Пытается меня облизывать, но я не даюсь.

Всё. Пиши, Игорёк. Не забывай меня. Целую тебя.

Нат.

P. S. Забыла ещё одну вещь. Ты спрашивал насчёт моих живописных работ. Есть немного из уцелевших. Они находятся на терраске. Я их не развязывала с тех пор, как привезла. Они завалены коробками с книгами и пр. Когда здесь был ремонт, всё свалили туда. Разбирать всё это – целое дело. Ирма не решалась к этому подступаться, а я – тем более. М. б. найму соседа. Он будет приносить понемногу, а я разберусь. Тогда придётся здесь всё завалить. А вообще-то я давно прошу хотя бы мои работы принести. М. б. всё давно съели крысы. А теперь разборка отодвигается, т. к. Ирма вчера поскользнулась и сломала руку в плече. Теперь лежит, закованная в гипс, в Москве. Её приезд откладывается. Несколько работ случайных есть близко, но навряд ли они подойдут.

У нас тут тоже скользко. Было +4°, а сейчас всё замёрзло. Топим печку, иногда 2 раза в день. А вообще – всё неплохо. Сегодня – солнышко. Любуюсь природой в окно.

М. б. крысы и не будут есть масло. А графика и акварели, конечно, «в группе риска». Съели они всю яичную краску с эскиза иконостаса, который я собиралась писать^117. Остался рисунок. Но в церкви украли все иконы на досках. (Я 30 шт. отреставрировала.) Поэтому – иконостас бумажный – большие репродукции с хороших образцов. Сохранилось только большое распятие (тяжёлое – не украдёшь). Я его почти всё прописала заново. 2 года работы.

Ну, всё, пока. Целую. Наташа

18. 7 сентября 2011

Дорогой Игорёк!

Получила твоё письмо, оно шло около месяца. Спасибо за него и за репродукции. Спешу тебе ответить, т. к. Ирма через 2 часа едет в М-ву и я хочу с ней отправить письмо.

Ты предлагаешь купить мне книгу о Матиссе и прислать, но это слишком хлопотно для тебя и к тому же сейчас книги дороги. А я тут разболелась и лежу вот уже!/2 года. Сейчас ничего не читаю, только рассматриваю книги и с большим сожалением откладываю их до лучших времён (если они будут).

Летом я резким движением что-то нарушила себе в позвоночнике и 2 недели лежала, приклеенная к постели. Была жуткая боль. Меня напичкали уколами, и было отравление от лекарств. А потом я как-то ослабела от всего этого. Теперь учусь снова сидеть и хотя бы стоять. А хочется пробежаться по комнате. А читать я не могу по той причине, что нет подходящих очков. Нужно вызывать офтальмолога, покупать новые очки. Целое дело. А так – настроение хорошее, всё равно жизнь прекрасна и удивительна!

Прости, что не ответила на твоё последнее письмо с отзывами на выставку. Я никому это время не писала. Пишу лёжа, поэтому соответственный почерк.

У нас очень красиво, как и во все времена года. Летом у нас была немыслимая жара (подходила к 40°), но лучше, чем в прошлом году. И хоть не было дыма. Сплю с открытым окном и только иногда слышу запах дыма, видно где-то горят торфяники.

В старой сказочке Андерсена есть один старичок, который говорил, что он не одинок, т. к. «его посещают мысли о прошлом и всё, что с этим связано…» Вот и я вроде этого старичка, смотрю «кино», вижу в цвете снова людей, поездки, события… Одно вытесняет другое. Это получается совершенно непроизвольно. Много всякого было в жизни, но вспоминаю я только хорошее.

Здесь прекрасные люди кругом меня, все стараются помочь. Нанесли нам кучу овощей со своих огородов, картошки на всю зиму, т. ч. не пропадём! Как-нибудь напиши мне, живы ли Кира Тих., Тата и те, кто ещё оставались. При случае привет всем от меня. Как ты сам-то себя чувствуешь? Рада за тебя, что ты побыл снова во Франции, отдохнул у моря, что Матисс тебя снова порадовал.

Знаешь ли что-нибудь о Мишке Татаренко, о Мишине^118?

Будь здоров, целую тебя. Нат.

Посылаю тебе несколько произведений Ирмочки^119. С радостью смотрю и пересматриваю их, как бы гуляю по окрестностям.

19. 31 января 2011

Дорогая Наташенька!

Посылаю тебе каталог выставки Фёдора Васильевича и др.

Каталог и выставку делала галерея «Ковчег» на свой вкус. Тем не менее получилось любопытно, и С.-Ам. смотрится прекрасно.

На открытии я уверял публику, что Семёнов-Амурский – это не левый МОСХ, а что-то другое. Афоризмы они перепечатали из моего парижского каталога 1988 года^120. И это жаль, можно было б набрать других из его тетрадей. Этих афоризмов миллион.

Я ударился в воспоминания, рассказывал, как мы познакомились. А ты это помнишь? Напиши! Напиши воспоминания, статью, эссе о Фёдоре Васильевиче. Это будет где-нибудь напечатано, я тебе обещаю.

Удалось собрать несколько картинок Павла Ионова. Они очень оригинальны, резко отличаются от С.-Ам. Яркие, насыщенные, зелёно-фиолетовые по колориту. Его девиз – топить цвет в цвете.

Из всей компании выставленных в живых осталось только двое: Григорий Громов и я. Оба были на вернисаже. Григорию уже много за восемьдесят. Худенький, с палочкой. Приехал с дочерью и внуком – интеллигентным молодым человеком.

Дом в Абрамцево, в котором летом 1967 года жил Фёдор Семёнов-Амурский и его ученики.

Фото Христиана Вайса

Лежат – Дмитрий Пригов и Игорь Шелковский, сидит – Фёдор Семёнов-Амурский, стоят слева направо – Борис Орлов и Ростислав Лебедев. Абрамцево. Ок. 1971

Фотографии Фёдора Васильевича были сделаны в Абрамцево летом 67 года. Мы тогда жили в большом деревянном доме, который на снимке, а фотографию сделал швейцарский славист Христиан Вайс. Он мне их передал, когда я уже жил во Франции. Он погиб лет 10 назад в швейцарских Альпах, сорвался со скалы, торопясь на помощь группе потерявшихся альпинистов.

В то лето 67 года я ежедневно ходил на пленэр и писал разрушенный монастырь в Хотьково. А Фёдор Васильевич «философски», т. е. с подчёркиваниями, кружочками и квадратиками на полях, читал сочинения Калинина и Кагановича, которые валялись до нас в беспризорном доме.

Наши жёны приезжали в конце недели, были и другие гости. Фёдор Васильевич почти не работал, отдыхал после выставки в Институте физпроблем у Петра Капицы^121. Лежал целыми днями на раскладушке под сосной и дрыгал ногой при приближении кошки.

А ещё через форточку смеялся педагогическим смехом, когда я на грядке, под окнами, сажал редиску: художник не должен этим заниматься, это проза жизни.

Я в Москве. Пиши. Целую тебя,

Игорь Ш.

20. 18 декабря 2011

[Новогодняя открытка]

Дорогой Игорёк!

Поздравляю тебя с Рождеством, с Новым годом и с Днём рождения!

Желаю тебе (по традиции), конечно, доброго здоровья, успешного творчества, счастья и сил! А всё остальное приложится.

Жалко Алика Щенникова^122, но м. б. и неплохо избавиться от лишних вещей и начать накопление их по новой? Я, например, так реагировала на подобные вещи. Не расстраиваться же по этому поводу! Но всё-таки жаль Алика.

Оборотная сторона новогодней открытки Н. Касаткиной к И. Шелковскому

Конверт отправленного в марте 2012 года письма И. Шелковского к Н. Касаткиной. Письмо вернулось отправителю

У меня всё идёт по-прежнему, а это уже хорошо (хотя бы не хуже). Грущу по уходящим друзьям. Недавно умер друг моего детства (с 4-х лет) Алик Штром, чудесный, светлый человек. Часто перезваниваюсь с другим старым другом, Мишей Аничковым. Как и Алик, он болен онкологией. Хорошие люди уходят, но хорошо, что они были в моей жизни.

Сегодня Ирма едет в Москву и опустит там это письмо, всё-таки скорее дойдёт.

У нас здесь довольно слякотно. Говорят, скоро начнётся настоящая зима. Всё равно, за окном – красота. Я, не глядя, это ощущаю. Топим печки, любуемся и умиляемся на зверей. Они украшают интерьер. Радио «Россия» связывает нас с большим миром. О событиях в Москве можно сказать одно: «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно!» Вот так и живём.

Буду рада получить от тебя весточку. Если выберешь время, черкни.

Передай привет Алику, как он теперь?

Целую. Наташа

[Приписка сбоку открытки:]

Светик^123 вырос и обнаглел.

Ирма Филиппова (р. 1940), художница, многолетняя подруга и ближайшая помощница Натальи Касаткиной.

До «деревенского периода» их судьбы пересеклись ещё в Москве – сначала на телевидении, а потом во время работы в Заочном народном университете искусств.

Практически всё наследие Н. Касаткиной, художественное и литературное, сохранилось благодаря заботе И. Филипповой.

В качестве завершающего текста настоящего издания публикуем написанные к выходу этой книги воспоминания Ирмы Викторовны о подруге. Они дают нам возможность представить последние годы Натальи Касаткиной.

Наташа, какой я её знала и любила

Три мечты, три самых сильных желания были у Наташи. С детства она хотела стать художником, поселиться в деревне и чтоб в доме было много-много книг. А в последние годы жизни появилась ещё и мечта издать свои рассказы.

Мы познакомились в 1969 году на телевидении – когда она уже стала художником: работала на телевидении, в театре, цирке, была членом МОСХа, – где мы обе работали художниками. Она почти вбежала в комнату: порывистые движения, очень живые чёрные глаза под густой чёлкой, быстрая речь. Недолго с кем-то поговорила и скоро ушла – в студии шла съёмка её передачи. Было в облике Наташи какое-то особое обаяние. Хотелось узнать, кто это. Могла ли я тогда подумать, что жизнь будет нас сближать, что впереди годы знакомства, а потом и тесной дружбы, что мы поедем вместе в деревню, и там, в сельском храме, я стану её крестницей. И последние дни её жизни буду рядом с ней.

Наши мечты о деревне удивительным образом совпали, мы были одержимы идеей жить в деревне с её нетронутой красотой, с её запахами: земли, леса, земляники, – с её жителями, прямо персонажами Шергина или Писахова (ведь это было сорок лет тому назад, в 1980-е, и русская речь в деревнях ещё сохраняла местные говоры).

Мои друзья-художники нашли место редкой красоты на границе Владимирской и Ивановской областей. На холме – белый храм с голубыми куполами. За хорошо сохранившейся каменной оградой с коваными воротами – зимняя и летняя церкви, сторожка. Обе церкви – действующие, никогда не закрывались: местные жители отстояли. Помогло то, что места здесь глухие. В ограде небольшое кладбище, сосны, сирень. За оградой вдали – заповедный дремучий лес, а перед ним – болото с озерками, и чайки, чайки… Кому рассказать, с кем поделиться? Конечно с Наташей. Я уже знала к тому времени, что Наташа – духовная дочь о. Всеволода Шпиллера (она приняла крещение в начале 1950-х), а после смерти своей мамы стала ещё ближе его семье. Наташа дружила с Ириной Васильевной Ватагиной и начинала в её группе работать реставратором. Познакомила меня и с другими замечательными своими друзьями: сёстрами Таней и Машей Городскими. Таня работала на восстановлении монастыря в Шамордино как архитектор. Одни только её чертежи – произведение искусства. Маша прекрасный иконописец, реставратор. Забегая вперёд, хочу сказать, что эти удивительные люди всегда были душевно и духовно связаны с Наташей. В последние годы помогали особенно, хоть и не могли приехать.

Наталья Касаткина со своим другом детства Александром Штромом.

Погост Старый Никола. Кон. 1990-х

Мы с Наташей не без труда и приключений купили дома в начале 1980-х. Оказались они в разных областях: Владимирской и Ивановской (мой дом – в деревне Филяндино, Наташин – в Ивишенье), но в километре один от другого. Пройти надо было по берёзовой аллее через большое поле-пастбище. Эти старые, посаженные давно берёзы не давали зимой сбиться с дороги.

Так начались тридцать лет жизни Наташи в деревне. Исполнилась её вторая мечта. Многие её отговаривали: далеко! А она в эти места влюбилась.

Но приходилось часто ездить в Москву: работа с учениками-заочниками в ЗНУИ, любимая работа в Даниловом монастыре с группой реставраторов над иконостасом в храме Семи Вселенских Соборов. А ещё кошки, которые не захотели залезать в коробки, чтобы ехать из Москвы в машине неизвестно куда. Надо было на птичий рынок успеть с постоянно рождающимися котятами, в ломбарде отстоять очередь – с деньгами всегда туго.

От автобуса до деревни – 5 км пешком. Идти приходилось с рюкзаком, полным вещей и продуктов (ведь еду везли из Москвы). Не в моде были тогда такси, да и денег не хватало на это. Зато её ждал любимый домик. Дом стоял у леса. Выйдет с крыльца – грибы, ягоды земляники, заросли малины. Запомнилась мне Наташа в то время особенно счастливой. Надо сказать, что у Наташи всегда, где был клочок земли, обязательно появлялись огород и цветы – такая была любовь к земле. Даже в Москве в Матвеевском в овраге были какие-то грядки. «Земля мне даёт силу», – говорила она.

Перевезла Наташа в этот дом всё самое дорогое своему сердцу: пластинки с любимой классикой, книги, иконы, посуду. Помню старинные эмалированные тарелки с тонким сложным геометрическим орнаментом. Было в доме очень уютно. Наташа ещё продолжала заниматься в деревне живописью.

Всё бы хорошо – не жизнь, а идиллия. Но прожила Наташа в этой деревне всего четыре года. Приехав однажды из Москвы к вечеру в холодный дом, – а был декабрь – она решила хорошо натопить печь. Случился пожар. Сгорело всё. Об этой печальной истории есть у неё рассказ.

Но и после пожара Наташа не отказалась от своей мечты. Получила деньги по страховке и нашла другой дом. Место с древней историей, Погост Старый Никола: кладбище и меньше десятка домов. Наташиному дому, смотрящему окнами на кладбище, более ста лет. Наташа вместе с другими жителями деревни активно принялась за восстановление храма. Он давно был закрыт, разрушен и разграблен.

Наташа полностью погрузилась в деревенскую жизнь: дом, огород, а главное – церковь. Началась новая глава её жизни. Открылись новые возможности для её одарённой натуры. Пригодились её навыки в реставрации икон. Жители несли их для церкви. Писала и новые иконы к праздникам. И по реставрации было очень много работы. Сделала ростовую фигуру Ильи Пророка на стене. Задумала и начала многофигурную фреску «О Тебе радуется». Она писала в письмах, как трудно и интересно готовить огромную стену с кривой поверхностью. Сколько смелости, решительности и таланта проявилось в этой совершенно новой для неё работе. С благодарностью говорила Наташа о том, как Настоятель храма о. Владимир и прихожане с доверием отнеслись к её замыслу и способности выполнить такую работу – ведь им пришлось терпеть неудобства, в храме стало теснее из-за лесов. И это не на один год.

Настоятель церкви, услышав её пение, назначил её регентом хора. Наташа обладала волей и твёрдостью, необходимыми качествами для регента.

Наталья Касаткина с букетом ландышей, собранных Ирмой Филипповой.

(На стене вверху висят портреты родителей в одной рамке, ниже – фото Леонида Енгибарова, правее – портрет мамы в шляпе, овальные портреты – отец и сын, Алексей и Сергей Мечёвы, настоятели храма Николая Чудотворца в Клённиках.) Погост Старый Никола. 2006. Фото Ирмы Филипповой

Погост Старый Никола. Слева – дом Н. Касаткиной, справа, за деревьями – Никольская церковь, ещё правее – колокольня Казанской церкви. 2000-е

Жизнь была до краёв наполнена работой, а тут новая беда – пришло известие из Москвы: разграбили квартиру. Многое унесли, а что не смогли унести, испортили. К счастью, уцелела часть работ, которые переехали потом в деревню, а оттуда опять в Москву, на персональную выставку, но уже посмертную.

Разорённая квартира в Москве перестала быть для неё домом – надо продавать. Не просто продать и купить взамен что-то поменьше. Нет, решила выписаться из Москвы. «Не хочу раздваиваться!» – был её аргумент. Её дом, место её прописки теперь – далёкая деревня. Там теперь происходит всё самое важное для неё.

Но не успела Наташа уехать из Москвы, как у неё украли почти половину денег, полученных за квартиру. Звонит мне утром очень взволнованная, говорит, что обокрали, что хорошо, что не убили, что остались одни бумажки! Какие бумажки? Оказывается, она приготовила эти деньги, чтобы кому-то помочь, кому-то подарить и написала, кому и сколько. Вот эти бумажки и остались…

В октябре 2002 года Наташа упала: спеша на службу, зацепилась за порог. Сломала шейку бедра. Первое время жила надеждой вернуться к прежней жизни. Ведь за стенами дома осталось всё, чем она жила эти годы. Но вернуться к прежней жизни не получилось. Постоянно помогали Наташе соцработник и патронажная

медсестра. Медсестра такая, которую и не найти нигде, – молодая женщина, приветливая и отзывчивая, редкий профессионал. А я только помогала и имела счастье быть рядом.

При любых обстоятельствах Наташа никогда не сдавалась. Вот и теперь, с серьёзным переломом она начала писать свои рассказы и воспоминания, о которых моя подруга Татьяна Ходорович сказала так: «Особая мелодия текста предполагает остановиться и вздохнуть». При этом непрекращающаяся боль, сердечные приступы, удушье. Частые вызовы скорой помощи, кислородные подушки, ингаляторы. Разлука навсегда с церковными службами, с хором, с фреской, реставрацией, с любимыми прогулками… Но остались любимые книги. Любимые кошки и собаки. Их Наташа называла своей семьёй.

Находясь подолгу с Наташей в эти годы, я восхищалась её замечательным жизнелюбием. Как-то приехала в Москву, обступили меня её подруги. С сочувствием в голосе спрашивают: «Как там Наташенька?» Рассказываю: «Прядь волос из-под платка, и поёт пиратские песни!» Кто-то пошутил, что Наташа всегда в восторге от любой ситуации, в которую она попадает.

Вспоминается ещё, как одни знакомые, мама с дочкой, пришли навестить Наташу. Наверное, мать предупредила, что идут они к хорошей, но очень больной женщине. А девочка, уходя, сказала, что Наталья Александровна самый весёлый человек здесь.

Не помню её сетующей на злосчастную судьбу. Девять с половиной лет не выходила из комнаты, но оставалась всегда приветливой, старалась шутить. Часто пела или просто напевала, пока ещё были силы.

«Ты едешь в деревню, чтобы общаться с красивым человеком», – сказала мне Таня Ходорович, когда я привезла ей во Францию первую тетрадку Наташиных рассказов.

Ирма Филиппова

Примечания

1 Агния Александровна Касаткина (1903–1974), ученица Вс. Мейерхольда, сокурсница С. Эйзенштейна.

Александр Никанорович Зуев (1896–1965), прозаик, журналист.

В 1922 г. приехал в Москву из Архангельской губ. уже опытным журналистом. Работал в газете «Правда». После успешной публикации первых повестей становится в 1930-е редактором издательств «Советская литература», «Советский писатель». В 1938 г. был сослан на 16 лет в Сибирь (см. рассказ Касаткиной «Мы едем к папе» – с. 52–59). После возвращения – редактор издательства «Советский писатель», член редколлегии и редактор отдела прозы журнала «Дружба народа».

2 Семья Н. Касаткиной жила с 1930-х до нач. 1970-х гг. в писательском общежитии, во флигеле дома, где родился А. Герцен (Тверской б-р, д. 25). С 1930-х гг. в этом же здании располагается Литературный институт им. А.М. Горького.

3 О В. Слепяне и визите к Д. Бурлюку см. письмо Касаткиной к Л. Поповой от 3,4 сент. 1965 (с. 67), письмо Касаткиной к И. Шелковскому от 2 мая 2009 (с. 261–264), примеч. 49,50.

4 Александр Васильевич Харитонов (1932–1993), график, живописец. Неудачное замужество Касаткиной описано в её письме к Л. Поповой от 30 сент. 1969 (с. 200–202).

5 Фреска «О тебе радуется» в Никольской церкви деревни Погост Старый Никола – восьмилетний незаконченный труд Касаткиной.

6 День рождения Касаткиной – 5 февраля.

7 Владимир Николаевич Мюллер (1887–1979), художник и искусствовед. Вёл курс «Основы сценического оформления спектакля» в ГИТИСе.

8 Речь идёт о театральном режиссёре Татьяне Николаевне Глаголевой. Ставила спектакли во многих городах, в частности, в 1960-х гг. – в Туле и Воронеже. Касаткина работала художником в нескольких её спектаклях.

9 Имеется в виду художник Эдуард Аркадьевич Штейнберг (1937–2012), одна из самых заметных фигур совет, неофиц. искусства 1960-1980-х гг. Сын дважды репрессированного поэта, переводчика и художника (выпускника ВХУТЕМАСа) Аркадия Штейнберга. После выхода отца из лагеря в сер. 1950-х Э. Штейнберг жил вместе с отцом в г. Таруса. Под руководством отца учился рисовать. В 1960-е жил в Москве, входит в группу «Сретенский бульвар» (И. Кабаков, Э. Булатов, В. Пивоваров, В. Янкилевский и др.). С кон. 1980-х в основном живёт в Тарусе. С кон. 1990-х много времени проводит в Париже, где у него появляется постоянно с ним сотрудничающая галерея и мастерская.

10 Речь идёт о художнике Борисе (Борухе) Аркадьевиче Штейнберге (1938–2003), младшем брате Э. Штейнберга.

11 Моисей Тевелевич Хазанов (1906–1980), художник, преподаватель живописи и рисунка в Московском художественном училище памяти 1905 года, Московском полиграфическом институте.

12 Скорее всего речь идёт о театр, художнике Исааке Моисеевиче Рабиновиче (1894–1961).

13 Оперная труппа берлинского театра Komische Орег приезжала в Москву дважды – в 1959 и в 1965 гг.

14 Колюша, сын Татьяны Глаголевой (см. примеч. 8).

15 Подробнее об этой встрече см. письмо Касаткиной к Шелковскому от 2 мая 2009 (с. 261–264).

16 Речь идёт о кн.: Сароян У. Приключения Весли Джексона ⁄ Пер. с англ. Л. Шифферса. М.: Изд-во иностранной литературы, 1959.

17 Ефим Бенционович Ладыженский (1911–1982), театр, художник. Оформил свыше 70 спектаклей во многих городах. В 1978 г. уехал в Израиль.

18 Владимир Львович Талалай (1908–1996), театр, художник.

В 1946–1988 гг. – гл. художник Московского ТЮЗа.

19 ВТО – Всероссийское театральное общество.

20 ФПК – Факультет повышения квалификации.

21 Речь идёт о фильме «Пой, песню, поэт…», снятом в 1971 г.,

но вышедшем на экраны в 1973 г. (реж. С. Урусевский). Касаткина, скорее всего, не смогла принять участие в этой работе из-за болезни мамы и переезда: в титрах её имя не значится.

22 См. письмо Шелковскому от 16 апр. 1981 (с. 244) и примеч. 54.

23 Телевизионный фильм-оперетта «Граф Люксембург» (реж.

Ю. Богатыренко), главные роли в котором исполняли Т Шмыга и Г Васильев, вышел в 1975 г. Касаткина была художником-постановщиком.

24 Имеется в виду мама Леонида Енгибарова, Антонина Андриановна Кудрявцева. За год до этого письма, летом 1972 г., умер Леонид Енгибаров, и Касаткина, видимо, помогала его маме.

25 Этот проект не состоялся. Лишь в 1983 г. Ю. Богатыренко снял посвящённый творчеству Легара фильм-спектакль под названием «Мой Франц Легар». Касаткина не принимала участия в этом фильме.

26 Речь идёт о документальном фильме «Баллада» (реж. Н. Павлова-Арбенина, 1979). Подробнее см. письмо Касаткиной к Шелковскому от15апр. 2010 (с. 277–288).

27 Жорж Давлетян, друг Касаткиной, портной с армянскими корнями, давно живущий в Марселе. См. о нём в письмах к Поповой ниже, а также письмо к Шелковскому от 13 июня 2010 (с. 210, 212, 216–217, 220, 224).

28 См. примеч. 1.

29 Речь идёт о Всеволоде Дмитриевиче Шпиллере (1902–1984), настоятеле Николо-Кузнецкого храма (Москва).

30 Речь идёт о Заочном народном университете искусств (ЗНУИ).

31 Александр Вильямович Февральский (1901–1984), театровед, искусствовед, критик. Главные темы его книг – творчество Вс. Мейерхольда и В. Маяковского. Был близким другом Агнии Александровны Касаткиной; так же как и она, учился в Мастерской Вс. Мейерхольда.

32 Фильм-спектакль «Катерина Измайлова» был снят 1981 г.

33 Речь идёт о фильме «Катерина Измайлова».

34 Элеонора Евгеньевна Андреева (1930–2012), солистка Большого театра в 1964–1986 гг.

35 «К счастью», так как травма по дороге на работу классифицируется как производственная, то есть Касаткиной должны были оплачивать больничный лист.

36 Речь идёт об Ирме Викторовне Кудровой (р. 1929), филологе, авторе исследований творчества М. Цветаевой.

37 В Вишняковском пер. (м. Новокузнецкая) находится Николо-Кузнецкий храм (Никола в Кузнецах) – см. примеч. 29.

38 Имеется в виду настоятель Николо-Кузнецкого храма – см. примеч. 29.

39 Речь идёт об иконе – в это время Касаткина начала заниматься иконописью.

40 Ирина Васильевна Ватагина (1924–2007), художник, реставратор, иконописец. Дочь скульптора-анималиста В.А. Ватагина. С 1964 г. работала в музее им. А. Рублёва. Как иконописец и реставратор работала, в частности, в Николо-Кузнецком храме при настоятеле Вс. Шпиллере. С 1985 г. принимала участие в восстановлении Даниловского монастыря.

41 Знакомая Касаткиной, художница.

42 Виктор Алексеевич Шестаков (1898–1957), художник, сценограф, педагог. 1927–1929 гг. – гл. художник театра им. Мейерхольда; затем работал в нескольких моек, театрах; 1946–1957 гг. – гл. художник Театра им. Ленинского комсомола. С 1940-х руководил театр. – декорационным отделением Училища памяти 1905 года.

43 См. примеч. 12.

44 См. примеч. 1.

45 См. примеч. 31.

46 Ср. с «Рассказывали, что…» – с. 113.

47 Владимир Евгеньевич Егоров (1878–1960), художник кино и театра, один из основоположников отечественного кинодекорационного искусства. В 1906–1911 гг. оформлял спектакли МХТ, в частности «Синюю птицу» (1908). В 1920-1930-х гг. работал в Малом театре. Известность Егорову принёс фильм «Портрет Дориана Грея»

(реж. Вс. Мейерхольд, 1915). Сотрудничал с М. Роммом, И. Пырьевым, Г. Рошалем, В. Пудовкиным и др.

48 Подробнее см. письмо Касаткиной к Шелковскому от 2 авг. 2009 (с. 269).

49 Владимир Львович Слепян (1930–1998), художник, литератор, представитель «неофициального искусства». Подробнее см.: Слепян В. Трансфинитное искусство ⁄ Науч, ред., вступ. ст. Е. Кикодзе. М.: Grundrisse, 2018. Квартира № 37 в доме 25 на Трубной ул. стала местом обмена идеями молодых художников. После отъезда Слепяна во Францию (1958) общение с ним было прервано. Но когда Шелковский эмигрирует во Францию (1976) и оказывается в Париже, то Слепян, отказавшийся от общения с эмигрантской средой, делает исключение для Шелковского. Вскоре после смерти Слепяна Шелковский написал текст «Памяти Владимира Слепяна» (первая публикация – журнал «Зеркало», № 13–14,1999).

50 Встреча молодых художников с Д. Бурлюком состоялась в гостинице «Москва» – это был первый, после долгого отсутствия, приезд Бурлюка в Россию из Америки (1956). Слепян пришёл в гостиницу с работами О. Целкова, творчество которого он тогда рьяно пропагандировал, а Шелковский и Касаткина – со своими работами: все хотели услышать мнение мэтра. Подробнее об этой встрече см. письмо Касаткиной к Л. Поповой от 3,4 сент. 1965 (с. 67), письмо Касаткиной к И. Шелковскому от 2 мая 2009 (с. 261–264).

51 Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902–1980), художник-живописец, судьба которого в полной мере отражает историю страны. Приехал из Амурской области (что сказалось в его псевдониме) по комсомольской путёвке в Москву в 1925 г. для учёбы в ВХУТЕМАСе, где учился у В. Фаворского и П. Митурича. В 1946 г. был обвинён в формализме и исключён из Союза художников. С тех пор он не имел возможности выставляться. Зарабатывал в основном ретушированием фотографий. Первая персональная выставка состоялась лишь в 1967 г. (Институт физических проблем АН СССР),

в 1976 г. – вторая и последняя прижизненная выставка (Малый зал Центрального дома работников искусств).

Из воспоминаний Шелковского о встрече в октябре 1954 г. с Семёновым-Амурским перед полотном Матисса в залах ГМИИ им. А.С. Пушкина: «Я и Наташа Касаткина, и Володя Величкин, мой школьный ещё приятель, мы побежали в музей, там познакомились, и оттуда вместе все ушли…[Он] по тогдашним понятиям нашим, был старый художник. То есть он старше был намного нас всех. Разговор начал он, и долго-долго мы его слушали. Потом стал музей закрываться. Мы спустились вниз, надели пальто, пошли его провожать. Это было начало зимы. Мы дошли пешком до его дома. А жил он на Хавско-Шаболовской. Это где башня Шуховская. Неблизко. Но был всё время интереснейший разговор, мы слушали, раскрыв рты. Он был философ… Проводили до дома, и он нас пригласил в ближайшее воскресенье приехать к нему – покажет нам свои работы. Он говорит: "Хотите интересного художника посмотреть?" Мы: "Да. Очень хотим!" Позвал к двенадцати дня. В том быту, в той жизни это было что-то необычное. Он показывал работы просто так, одну за другой выставлял. И мы как-то отзывались на это. Говорили, что именно нам нравится. Ну, в перерыве, чтобы подкрепиться, его жена нас угощала чаем и бутербродами. И с тех пор началась наша дружба. Я ему привозил работы. Наташа привозила. Он познакомился с Наташиными родителями. Как раз в то время он купил велосипед, и в этой же комнате… у них была комната двенадцать метров. Жуткая теснота! (И я тоже купил велосипед. Помню, велосипед "ЗИС" назывался, завод имени Сталина, очень простой, но очень прочный. До моего отъезда во Францию я им пользовался – он не ломался). Он жил в коммунальной квартире. Телефона не было, я просто садился на велосипед, заезжал, он тоже брал велосипед, и мы ездили кататься. Тогда было очень легко ездить по улицам. Так мы подружились. И потом эта дружба была до моего отъезда. У меня в начале 70-х появилась мастерская на Сретенке, и мы там собирались нашим художественным сообществом. С моей стороны были мои друзья, молодые художники Борис Орлов, Дима Пригов, Слава Лебедев. А со стороны Фёдора Васильевича были пожилые уже художники: Григорий Громов, который и сейчас ещё жив, последний остался [см. примеч. 102], Иван Смирнов, Павел Ионов. Иногда жёны их были. Мы собирались в мастерской у меня – не очень большая, но тем не менее. Развешивали работы, обсуждали, каждый говорил о каждом, иногда и что-то нелицеприятное, критиковали по-настоящему. Потом тоже делали чай с бутербродами и продолжали разговоры. Но это уже были 70-е годы…» (беседа Д. Спорова с И. Шелковским от 22 марта 2013: http://oralhistory.ru/ talks/orh-1541.pdf).

52 Альберт Иванович Щенников (1936–2019), художник и искусствовед. Общий друг со студенческой поры Н. Касаткиной и И. Шелковского – вместе учились в Училище памяти 1905 года на театрального художника. После училища А. Щенников продолжил учёбу в МГУ, на искусствоведческом отделении. Работал в столичных театрах и преподавал архитектуру для оформителей в училище. Потом вернулся в родной г. Серпухов, где работал, в основном, в Серпуховской мастерской Подольского отделения Мособлхудфонда. Один из авторов идеи (вместе с Игорем Шелковским) по созданию журнала неофициального русского искусства «А – Я», помогал переправлять материалы для журнала в Париж.

53 См. письмо Касаткиной к Поповой от 1 мая 1979 (с. 215).

54 Н. Касаткина вместе с мамой в 1972 г. (см. с. 244) переехали из центра на западную окраину Москвы – ул. Нежинская, дом 21. (Позднее именно в эту квартиру забрались хулиганы и испортили часть работ художницы.) Улица Нежинская пересекает реку Сетунь, недалеко от дома находится платформа «Матвеевская» электропоездов киевского направления.

55 В Абрамцево была дача у семьи Н. Касаткиной. Во время учёбы иногда на эту дачу приезжали однокурсники Наташи.

56 Один из художников старшего поколения, входивших в круг почитателей Ф.В. Семёнова-Амурского.

57 См. примеч. 51.

58 Елизавета Измаиловна Елисеева (1901–1992), художница. Е. Елисеева и Ф. Семёнов-Амурский поженились в 1930 г. и прожили вместе полвека, до смерти Фёдора Васильевича.

59 См. примеч. 11.

6 °Cм. примеч. 7.

61 Михаил Татаренко, товарищ юности Н. Касаткиной.

62 Валентин Мишин, товарищ юности Н. Касаткиной; см. также о нём с. 161.

63 См. примеч. 8.

64 Касаткина сломала ногу в самом конце 1990-х. Перелом шейки бедра произошёл в 2002 г. После частичного восстановления (могла ходить по дому) произошёл новый перелом. (Все переломы случились дома.) С 2003 г. потеряла возможность передвигаться даже по дому. О сгоревшем доме – см. примеч. 66.

65 После окончания Училища памяти 1905 года в 1959 г. общение Шелковского и Касаткиной почти прервалось. Лишь в середине 2000-х, встретив общую знакомую, скульптора и художника Ирину Глинку, Шелковский узнал адрес Касаткиной и решил поехать к ней вместе с Аликом, Альбертом Щенниковым (см. примеч. 52).

66 Ирма Филиппова (р. 1940), художница, выпускница факультета прикладного искусства Московского текстильного института. Познакомилась с Касаткиной в самом конце 1960-х, на телевидении. Но тесное общение началось позже, в ЗНУИ (см. примеч. 30), в котором Касаткина работала с 1979 г. (см. письмо Касаткиной к Поповой от 1 мая 1979, с. 215). Вскоре, в 1983 г., семья Ирмы купила дом в Камешковском р-не Владимирской обл., в живописной деревне Филяндино. Касаткина тоже загорелась идеей покупки дома, но в той же деревне купить дом не смогла – купила рядом, в деревне Ивишенье. Именно этот дом и сгорел (см. рассказ «Воля Божия», с. 119–122). Дом же в деревне Погост Старый Никола Касаткиной удалось купить в 1988 г. К 2003 г. Ирма похоронила обоих родителей, а Н. Касаткина стала нуждаться в постоянной помощи, и Ирма, продав свой дом, стала по возможности часто и подолгу навещать подругу. Поэтому она и была свидетелем встречи Шелковского и Касаткиной. См. также воспоминания И. Филипповой – с. 309–315.

67 Имеется в виду автопортрет Касаткиной, который увидел Шелковский на стене в её избе.

68 Речь идёт о несостоявшейся повторной поездке Шелковского в деревню, где жила Касаткина.

69 См. рассказ Касаткиной «Про Фомку и Тусю» – с. 131.

70 День рождения Шелковского – 20 декабря.

71 Речь идёт о выставке «Рельеф», организованной парижской галереей Wei Пег в январе 2009 г.

72 См. примеч. 49.

73 Имеется в виду выставка «Под голубыми небесами», открывшаяся в галерее «Файн Арт» в феврале 2009 г. Ниже, в этом же письме, Шелковский описывает вернисаж этой выставки.

74 Речь идёт о статье под названием «Сталин – скука, серость и страх», опубликованной в газете «Совет» (2009, № 2, 21 января), выходящей в г. Серпухов.

75 Осенью 2018 г. из лондонской галереи Tate Britain

в ГМИИ им. А.С. Пушкина прибыли четыре десятка холстов, больше семидесяти акварелей и несколько гравюр У. Тёрнера. На протяжении всей работы первой моек, выставки художника были огромные очереди. Мастерская Шелковского находится на Гоголевском бульваре, в 10 мин. ходьбы от музея.

76 Имеется в виду выставка «Живопись, графика и керамика Пабло Пикассо» в ГМИИ им. А.С. Пушкина в 1956 г.

77 Инна Тросницкая, сокурсница Натальи Касаткиной и Игоря Шелковского по Училищу памяти 1905 года. Уехала с мужем в Германию в конце 1980-х.

78 Александр Иванович Сидоров (1941–2008), фотограф, издатель и коллекционер, моек, составитель и редактор журнала «А – Я» (под псевдонимом Алексей Алексеев).

79 Бурлюки собирались ехать из Москвы в Крым, и Давид Давидович решил воспользоваться силами молодых художников для натяжки холстов. В дневнике М.Н. Бурлюк сохранилась запись о том, как, войдя в свой номер в гостинице «Москва», она увидела на столе букет тюльпанов – «подарок студентов Художественной академии и Наташи, ей 22 года, – это они сегодня будут натягивать холсты на два подрамника, которые подарил Фальк Бурлюку» {БурлюкМ.Н. Дневник. Москва. 1956. НИОР РГБ. Ф. 372. К. 5. Ед. хр. 9. Л. 9–9 об.).

80 Касаткина виделась с Марией Никифоровной и Давидом Давидовичем Бурлюками дважды, в 1956-м, вместе с Шелковским и Слепяном (см. примеч. 49), и в 1965-м, вместе с Февральским см. примеч. 31).

81 На самом деле дом и мастерская у Бурлюка были в Хэмптон-Бейз на Лонг-Айленд, там же стояла и скульптура индианки, о которой Касаткина пишет чуть ниже.

82 Гостиница «Москва» была разобрана в 2004 г., но на её месте в 2013 г. было воспроизведено здание, почти полностью повторяющее внешний облик прежнего, но с иными размерами.

83 См. примеч. 79.

84 См. примеч. 31.

85 См. примеч. 50.

86 Речь идёт о восстановлении Э. Гариным (Театр-студия киноактёра, 1956) постановки Вс. Мейерхольда пьесы Н. Эрдмана «Мандат».

В роли Гулячкина, так же как и в постановке Мейерхольда (премьера – 1925 г.), выступил Э. Гарин.

87 Гипсовая модель памятника нац. башк. герою Салавату Юлаеву долгое время находилась в заброшенной церкви деревни Ахтырка, где скульптор С. Тавасиев создавал памятник в начале 1960-х. Высота памятника без постамента – ок. 10 м.

88 Службы в Ахтырском храме возобновились в 1991 г.

89 Павел Николаевич Ионов и Иван Фёдорович Смирнов, моек, художники, «ученики» Семёнова-Амурского из старшего поколения.

90 Центр Помпиду, мюнхенская галерея Ленбаххауз и нью-йоркский музей Гуггенхайма совместными усилиями организовали ретроспективу В. Кандинского. Выставку можно было увидеть в Мюнхене, Париже и Нью-Йорке (2008–2010).

91 Ахтырские этюды Кандинского датируются сейчас 1901–1903 гг.

92 Вертинский написал музыку к стихотворению Н. Гумилёва и включил песню в свой репертуар в конце 1920-х.

93 Лидия Владимировна Вертинская (1923–2013), актриса и художница. В 1956 г. окончила Художественный институт им. В.И. Сурикова.

94 Речь идёт о беседе В. Амурского с Шелковским под названием «Пространства и диагонали Игоря Шелковского», опубликованной в выходящем в Германии журнале «Литературный европеец» (№ 134, 2009; позднее эта беседа вошла в сб.: Амурский В. Тень маятника и другие тени. Свидетельства к истории русской мысли конца XX – начала XXI века». СПб.: Изд. Ивана Лимбаха, 2011). Виталий Ильич Амурский (р. 1944), литератор и журналист. Эмигрировал во Францию в 1973 г. Писал критику для многих эмигрантских изданий.

Отец В. Амурского родился на Амуре, так же как и Ф.В. Семёнов-Амурский.

95 Колюшка – сын Т. Глаголевой (см. примеч. 8).

96 Строчки из IV гл. «Евгения Онегина».

97 Шелковский посылал Касаткиной номера журнала «А – Я».

98 Имеется в виду беседа В. Амурского с Шелковским – см. примеч. 94.

99 См. примеч. 26.

100 Фильм И. Бергмана (1957).

101 На обложке третьего номере журнала «А – Я» (1981) была воспроизведена картина Семёнова-Амурского «Композиция» (1972).

102 Григорий Пафнутьевич Громов (1925–2019), моек, живописец и график, «ученик» Семёнова-Амурского из старшего поколения.

103 Речь идёт о кн.: Эти странные семидесятые, или Потеря невинности: Эссе, интервью, воспоминания ⁄ Сост. Г. Кизевальтер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. В сборнике опубликован текст Шелковского «Мои семидесятые».

104 В апреле-мае 1957 г. в залах ГМИИ им. А.С. Пушкина прошла выставка «Современная китайская живопись Гохуа», на которой была представлена, в частности, живопись «цветы и птицы» Ци Байши (1864–1957).

105 Зосима Павлович Злобин (1901–1965), артист, хореограф, педагог.

106 См. примеч. 8.

107 См. примеч. 27.

108 Герб Правдич (Правдзиц) – польский дворянский герб.

109 См. примеч. 5.

110 Татьяна Колодзей (р. 1947), искусствовед и коллекционер.

111 Выставка в галерее «Ковчег» состоялась весной 2011 г. под названием «Гвозди шляпками вверх». («Не забивайте гвозди шляпками вниз» – один из афоризмов Семёнова-Амурского.) На ней были представлены работы Ф. Семёнова-Амурского, Г. Громова, П. Ионова, А. Максимова, И. Смирнова, И. Шелковского.

112 О Громове и Ионове – см. примеч. 102 и 89. Александр Денисович Максимов (1930–1992), моек, живописец и график, «ученик» Семёнова-Амурского из старшего поколения. Работал в качестве художника-плакатиста, сотрудничал с журналом «Мурзилка». Постепенно стал соединять изображение и слово, стилизуясь под лубок. В 2005 г. в залах ГТГ состоялась персональная ретроспективная выставка, подготовленная галереей «Ковчег» и ГТГ.

113 Борис Юрьевич Филин (1937–2010), однокурсник Касаткиной и Шелковского, жил и работал в г. Серпухов. Работал в Серпуховской мастерской Подольского отделения Мособлхудфонда, оформлял спектакли Народного театра «Текстильщик» в Серпухове.

114 Речь идёт о выставке Шелковского, прошедшей осенью 2010 г.

в Музее архитектуры им. А.В. Щусева, под названием «Выдуманный дом».

115 «Лужком» Касаткина называет мэра Москвы Юрия Михайловича Лужкова. В период его управления (1992–2010) архит. облик Москвы существенно поменялся: строительный бум сопровождался сносом ист. зданий, на месте которых вырастали многоэтажки с башенками и балясинами. Возник термин «лужковский стиль».

116 Здесь Касаткина вспоминает приезд к ней Шелковского и Щенникова в 2006 г.

117 Замысел остался неосуществлённым.

118 См. примеч. 61 и 62.

119 Имеются в виду фотографии И. Филипповой.

120 Речь идёт о каталоге к выставке Семёнова-Амурского под названием «Типажи», организованной Шелковским в парижской галерее Charley Chevalier в 1988 г. В каталоге были напечатаны на двух языках, русском и французском, 179 афоризмов Семёнова-Амурского.

121 См. примеч. 51.

122 В 2011 г. квартиру Щенникова ограбили.

123 Светик – кличка кота.

Список иллюстраций

С. 13. Н. Касаткина. Ок. 1970. Фото.

С. 16. Н. Касаткина среди рисунков А. Зверева. Кон. 1990-х. Фото.

С. 17. Рисунки А. Зверева, среди которых портреты Н. Касаткиной. Москва, квартира Н.Г. Артоболевской. Кон. 1990-х. Фото.

С. 19. Еженедельная газета Les Lettres Francoises со статьёй Луи Арагона «Новое в советском искусстве?» (11–17 сентября 1957, № 679, 7 полоса).

С. 24. Печь в доме Н. Касаткиной. На печи – её натюрморт (1980-е; холст, масло). Погост Старый Никола. 2000-е. Фото И. Филипповой.

С. 30. Вид из окна дома Н. Касаткиной. Погост Старый Никола. Лето 2020. Фото В. Герасимовой.

С. 32. Фрагмент разворота одной из тетрадей Н. Касаткиной с её рассказами. Авторская рукопись.

С. 34. Н. Касаткина с родителями – Агнией Александровной и Александром Никаноровичем. Москва. 1934. Фото.

С. 37. Н. Касаткина. Ок. 1936. Фото.

С. 44. Бабушка и дедушка Н. Касаткиной со стороны мамы. Москва. 1909. Фото.

С. 50. А. Н. Зуев. 1932. Фото.

С. 60. Ул. Горького (в наст, время – Тверская ул.). Москва. Ноябрь 1941. Фото.

С. 64. Раздача противогазов на пл. Маяковского (в наст, время – Триумфальная пл.). Москва. Лето 1941. Фото.

С. 68, 69. Открытки со сценами из спектакля К. Станиславского «Синяя птица». Москва. 1912. Фотоателье К. Фишера.

С. 72. Очередь за хлебом по карточкам. Москва, Сретенские ворота. 1943. Фото.

С. 76. Н. Касаткина на фоне Дома Герцена. Москва, Тверской б-р. Май 1958. Фото И. Шелковского.

С. 83. Р. Гамзатов и неизвестный во дворе Литературного института. Кон. 1940-х. Фото.

С. 88. Н. Касаткина. Ок. 1949. Фото.

С. 92. Н. Касаткина. Май 1958. Фото И. Шелковского

С. 95 Н. Касаткина. Крымский пейзаж. 1963. Картон, масло.

С. 98, 103. Н. Касаткина. Эскизы костюмов к спектаклю. 1960-1970-е. Бумага, гуашь.

С. 108. Н. Касаткиной с мамой. Москва, Дом Герцена. Кон. 1950-х. Фото.

С. 114. Н. Касаткиной с мамой. Москва, Дом Герцена. 1960-е. Фото.

С. 116. Авторская рукопись Н. Касаткиной.

С. 118. Н. Касаткина перед своим домом с В. Н. Яснопольской. Деревня Ивишенье. Середина 1980-х. Фото.

С. 123. Коза Белка. Погост Старый Никола. 2009. Фото И. Филипповой.

С. 128. Н. Касаткина и собака Туська. Погост Старый Никола. Ок. 2000. Фото И. Филипповой.

С. 134. Вид из дома Н. Касаткиной. Погост Старый Никола. Весна 2020. Фото В. Герасимовой.

С. 138. Первая страница сборника писем Н. Касаткиной к Л. Поповой.

С. 142. А. Н. Зуев. Август 1964. Фото.

С. 145. Н. Касаткина с куклой. 1960-е. Фото.

С. 149, 150. Перед началом спектакля «Десять дней, которые потрясли мир». 1965. Фото.

С. 154. Рисунок Л. Поповой, вклеенный в сборник писем Н. Касаткиной.

С. 156. Фотокопия письма от 11 мая 1965 из машинописного сборника писем Н. Касаткиной к Л. Поповой.

С. 171. Л. Енгибаров. 1960-е. Фото из архива Н. Касаткиной.

С. 172. Выступление канатоходцев Магомедовых. Москва. 1960-е. Фото.

С. 175. Набережная Гурзуфа. 1965. Фото.

С. 179. Фотооткрытка из набора «Никитский ботанический сад» (1963).

С. 182. Обложка книги У. Сарояна «Приключения Весли Джексона» (Москва, 1959).

С. 184. Нина Касаткина, бабушка со стороны мамы Н. Касаткиной. Москва. 1909. Фото.

С. 190. Плакат к открытию выставки Хокусая в ГМИИ им. А.С. Пушкина. 1966.

С. 191. Директор музея Ирина Антонова на открытии выставки Хокусая. Москва, ГМИИ им. А.С. Пушкина. 1966. Фото.

С. 192. Пригласительный билет на открытие выставки Роберта Фалька (Москва, 1966).

С. 195. А. Зверев. Портрет Натальи Касаткиной. 1966. Бумага, тушь.

С. 196. А. Зверев. Портрет Натальи Касаткиной. 1966. Бумага, тушь, акварель.

С. 205. Н. Касаткина с художницей Гретой Джабаровой в Печорах. Весна 1973. Фото.

С. 208. Заставка к телевизионному фильму-опере «Граф Люксембург» (реж. Ю. Богатыренко, 1975).

С. 213. Н. Касаткина. Эскиз костюма к спектаклю. 1970-е. Бумага, гуашь, аппликация.

С. 221. Рисунок Л. Поповой, вклеенный в сборник писем Н. Касаткиной.

С. 226. Настоятель Николо-Кузнецкого храма о. Всеволод Шпиллер и Ирина Ватагина. Москва. Кон. 1970-х – нач. 1980-х. Фото.

С. 234. Конверт письма Н. Касаткиной к И. Шелковскому от 30 августа 2007.

С. 238. Н. Касаткина. Переславль-Залесский. Сентябрь 1958.

Фото И. Шелковского.

С. 240. Конверт письма, написанного И. Шелковским от молодых художников Марии и Давиду Бурлюкам в Ялту. 1956.

С. 242. Н. Касаткина. Пейзаж. 1970-е. Картон, масло.

С. 245. Окно Дома Герцена. Москва, Тверской б-р. 1980-е. Фото.

С. 247. Н. Касаткина. Погост Старый Никола. Декабрь 2006. Фото И. Шелковского.

С. 250. Н. Касаткина. Автопортрет. 1950-е. Картон, масло.

С. 252, 253. Комната Н. Касаткиной. Погост Старый Никола. Весна 2020. Фото В. Герасимовой.

С. 257. На выставке «Живопись, графика и керамика Пабло Пикассо». Москва, ГМИИ им. А.С. Пушкина. 1956. Фото.

С. 259. Федор Семёнов-Амурский. 1960-е. Фото.

С. 262. Д. Бурлюк с сыном Давидом рядом со статуей X. Пауэрса «Индианка». Хэмптон-Бейз, Лонг-Айленд. 1950-е. Фото.

С. 266. Реконструкция Э. Гарина постановки В. Мейерхольда пьесы

Н. Эрдмана «Мандат». Москва, Театр-студия киноактёра. 1956. Фото.

С. 270. Фотокопия страницы беседы В. Амурского с И. Шелковским. Журнал «Литературный европеец» № 134 (2009).

С. 279. Кот Рыжик и его племянники. 2009. Фото И. Филипповой

С. 280. Картина Ф. Семёнова-Амурского «Композиция» (1972) на обложке журнала «А-Я» (№ 3,1981).

С. 287. Фотокопия бланка «Мосэнергосбыта» с фрагментом письма Н. Касаткиной к И. Шелковскому от 13 июня 2010.

С. 289. Речка Тальша. Погост Старый Никола. Весна 2020.

Фото В. Герасимовой.

С. 290. Вид на Никольскую церковь из окна дома Н. Касаткиной.

Погост Старый Никола. Весна 2020. Фото В. Герасимовой.

С. 293. Игорь Шелковский, Павел Ионов, Александр Максимов

в мастерской И. Шелковского. Москва, Просвирин пер. 1972. Фото.

С. 295. Ася Розанова. Москва, Сокольники. 22 июня 1958.

Фото И. Шелковского.

С. 297. Н. Касаткина. Синий натюрморт. Картон, масло. Сер. 1960-х – нач. 1970-х.

С. 300. Дом в Абрамцево. 1967. Фото X. Вайса.

С. 302. Д. Пригов, И. Шкловский, Б. Орлов, Ф. Семёнов-Амурский, В. Лебедев. Абрамцево. Ок. 1971. Фото И. Смирнова.

С. 303. Н. Касаткина и А. Штром. Погост Старый Никола. Кон. 1990-х.

С. 305. Фотокопия оборотной стороны новогодней открытки

Н. Касаткиной к И. Шелковскому от 18 декабря 2011.

С. 306. Конверт отправленного в марте 2012 года письма И. Шелковского к Н. Касаткиной.

С. 310. Н. Касаткина с букетом ландышей. Погост Старый Никола. 2006. Фото И. Филипповой.

С. 313. Пейзаж с домом Н. Касаткиной. Погост Старый Никола. 2000-е. Фото.

Хронология основных событий жизни Натальи Касаткиной

1932 5 февраля – родилась в Москве в семье писателя A. Н. Зуева и художницы А.А. Касаткиной.

1945–1950 Занятия в Детской художественной школе № 1 на ул. Пречистенка у М.Т. Хазанова и др.

1953 Принятие крещения.

1954–1959 Учёба в Московском областном художественном педагогическом училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года (в наст, время – Московское академическое художественное училище) на театрально-декорационном отделении. Среди преподавателей – B. А. Шестаков, И.М. Рабинович. Дипломная работа – эскизы декораций и костюмов к пьесе «Череп» Н. Хикмета (рук. И. Рабинович).

1956 2 мая – первая встреча с Д. Бурлюком. Вместе с В. Слепяном и И. Шелковским посетила Д. и М. Бурлюков в гостинице «Москва».

1957–1980-е Участие в коллективных выставках, в том числе в: Третьей выставке молодых художников Москвы и Московской области (1957), Шестой выставке молодых художников Москвы (1961), выставке молодых художников в Берлине (1971) и др.

1960–1965 Оформление спектаклей в Орле, Туле, Калуге, Кемерово.

1964 Вступление в Союз художников СССР.

1965 Вторая встреча с Д. Бурлюком в ресторане гостиницы «Националь».

1966–1979 Работа в качестве художника-постановщика Отдела художественного оформления телевизионных программ и Главной редакции музыкальных программ Комитета по радиовещанию и телевидению Совета министров СССР (с 1974 г.).

1967–1980 Оформление спектаклей в Москве, Махачкале, Рязани, Кинешме, Сарапуле.

1969 Недолгий брак с художником А. Харитоновым.

1972 Переезд с Тверского бульвара на ул. Нежинскую (Матвеевское) – окраину Москвы того времени.

1979–1987 Педагог изобразительного искусства Заочного народного университета искусств (ЗНУИ).

1984 Покупка в деревне Ивишенье (Камешковский р-н, Владимирская обл.) дома, который сгорел через 4 года.

1988 Покупка дома в том же районе, в селе Погост Старый Никола.

1988–2012 Окончательный переезд в деревню. Работа над реставрацией икон, руководство церковным хором.

1994–2002 Работа над фреской «О тебе радуется…» в Никольской церкви села.

2002–2012 После перелома шейки бедра (2002) лишилась возможности выбираться из дома, с 2003 г. не могла передвигаться и по дому. Все рассказы Н. Касаткиной написаны в этот период.

2006 Декабрь – приезд к Н. Касаткиной однокурсников по Училищу памяти 1905 года И. Шелковского

и А. Щенникова. Возобновление переписки Касаткиной и Шелковского.

2012 1 апреля – умирает в селе Погост Старый Никола.

2014 Осень – приезд И. Шелковского и М. Алшибая в село, вывоз части наследия художницы.

2015 Декабрь – первая и единственная персональная выставка под названием «Всё не так» (17 декабря 2015 – 10 января 2016; Москва, ул. Спиридоновка, 9/2). К выставке вышел каталог с текстами М. Алшибая и И. Шелковского, а также несколькими рассказами Н. Касаткиной.

Примечания

1

Стихотворение Г. Лорки воспроизводится согласно рукописи автора.

2

Письмо было прислано в Крым, в Судак, где я проводила свой отпуск. – Примеч. адресата.

3

Такова жизнь (фр.).

4

Новости (фр.).

5

Всегда больной – никогда не мёртвый (фр.).

6

Воспроизводим текст песни Фёдора Чистякова согласно рукописи Н. Касаткиной.

7

К письму прикладывался рассказ, в котором убивают белку.

8

Очень проникновенный рассказ. Убийство человека начинается с убийства животных. С неуважения к жизни даже самого маленького существа. – Примеч. И. Шелковского на полях письма.

Content

Наталья Касаткина
Мой мир: рассказы и письма художницы

Всё не так

Мой мир Рассказы

Как получилось, что я стала графоманом

I. Довоенное детство

Начало жизни. Первая любовь

Обманы

Грибная очередь

Доктор Соколов

Две колыбельные

Меняю Ленинское на Сталинское

Про моего дедушку

В те годы…

Один рубль

Бусы

Чудо

Мы едем к папе

II. Война

«Голь на выдумку хитра!»

Мой первый блин

Опять о войне (хочу забыть о ней, а опять всплывает)

Ещё немножко о войне

Мой добрый «Бармалей»

Платье из карты путешествий

«Мы длинной вереницей идём за Синей птицей»

Первые огороды

Бездетный налог

Воровство

На рынке

III. Дом Герцена

Витрины

Дом Герцена

1. Белая комната

2. Мои натурщики и облигации

Расул Гамзатов

1. К Расулу приезжает гость

2. Расул покупает костюм

3. «На Тверском есть институт»

Ночные гости

Без названия

IV. «Льёт дождик»

Абрау-Дюрсо

Гроза в Гурзуфе

«Льёт дождик»

V. Небылицы

Гоголь и Карл Маркс

И ещё раз о наших натурщиках

Испанцы в русской деревне

Гомберг

Копеечка

Цветы для любимой

VI. Мой мир

Давняя мечта моя

Воля Божия

Коза Белка

Акварель

Про Фомку и Тусю

Мой мир

Письма

I. Письма Натальи Касаткиной к Любови Поповой. 1965-1982

Вместо предисловия

1. 12 января 1965, Москва

2. 17 января 1965, Москва

3. 22 января 1965, Москва

4. 31 января 1965, Москва

5. 8 марта 1965, Москва

6. 16 апреля 1965, Москва

7. 20 апреля 1965, Москва

8. 26 апреля 1965, Москва

9. 5 мая 1965, Москва

10. 11 мая 1965, Москва

11. 19 мая 1965, Москва

12. 23 мая 1965, Москва

13. 13 июня 1965, Москва

14. 29 июня 1965, Москва

15. 16, 19 августа 1965, Москва

16. 3, 4 сентября 1965, Москва

17. 16, 18 сентября 1965, Москва

18. 18 октября 1965, Гурзуф

19. 25 октября 1965, Бахчисарай

20. 12 ноября 1965, Гурзуф

21. 27 ноября 1965, Гурзуф

22. 11 января 1966, Москва

23. 25 января 1966, Москва

24. 29 мая 1966, Псков

25. 28 сентября 1966, Москва

26. 4, 8 ноября 1966, Москва

27. 19 декабря 1966, Москва

28. 30 декабря 1966, Москва

29. 28 октября 1967, Москва

30. 30 декабря 1967, Москва

31. 8 марта 1968, Москва

32. 1 мая 1968, Москва

33. 1 июня 1968, Москва

34. 26 июня 1968, Печоры

35. 29 декабря 1968, Москва

36. 1 мая 1969, Москва

37. 30 сентября 1969, Москва

38. 31 декабря 1969, Москва

39. 28 апреля 1970, Москва

40. 14 июля 1970, Москва

41. 1 января 1971, Москва

42. 31 декабря 1971, Москва

43. 30 апреля 1972, Москва

44. 28 июня 1973, Москва

45. 31 декабря 1974, Москва

46. 22 января 1975, Москва

47. 1 марта 1975, Москва

48. 31 декабря 1975, Москва

49. 5 мая 1976, Москва

50. 26 сентября 1976

51. 28 декабря 1976, Москва

52. 25 апреля 1977, Москва

53. 10 февраля, 10 марта 1979, Москва

54. 1 мая 1979, Москва

55. 11 мая 1979, Иркутск

56. 10 октября 1979, Сарапул

57. 28 декабря 1979, Москва

58. 31 декабря 1979, Москва

59. 21 июля 1980

60. 1 июня 1981, Москва

61. 2 июля 1981, Москва

62. 29 декабря 1981, Москва

63. 30 марта 1982, Москва

64. 22 апреля 1982, Москва

65. 1 мая 1982, Москва

66. 15 июня 1982, Москва

II. Переписка Натальи Касаткиной и Игоря Шелковского. 1981-2012

Середина пятидесятых…

1. 16 апреля 1981

2. 27 декабря 2006

3. 30 августа 2007

4. 18 декабря 2008

5. 13 февраля 2009

6. 9 апреля 2009

7. 2 мая 2009

8. 2 июня 2009

9. 2 августа 2009

10. 25 сентября, 5 октября 2009

11. 15 апреля 2010

12. 17 мая 2010

13. 10 июня 2010

14. 13 июня 2010

15. 20 июня 2010

16. 2 июля 2010

17. 10 декабря 2010

18. 7 сентября 2011

19. 31 января 2011

20. 18 декабря 2011

Наташа, какой я её знала и любила

Примечания

Список иллюстраций

Хронология основных событий жизни Натальи Касаткиной

Примечания