Антимагия. Все не то, чем кажется

Веда Талагаева

Глава 1

1476 год от Поворотного момента. Латия. Ромия.

Реджино Тоска.

— Итак, Катерина Ультима мертва, — выслушав рассказ о моих приключениях, Верховный Иерарх подводит итог.

Даже он, всегда такой невозмутимо властный, кажется, потрясен смертью ангела от моих рук. Я спокойно киваю в ответ.

— Наше с ней общение себя исчерпало, — украдкой поправляю правый рукав, под которым больше нет серебряного браслета. — Думаю, проще будет найти общий язык с другой Собирательницей, столь же важной для Просперо. Я отправил своих людей — сильных магов не ниже пятой ступени — в катакомбы. Они разорят это осиное гнездо и, если повезет, захватят Серафину Гадди. А если нет, мой хороший друг Джанлуиджи Франкетти поможет ее выследить. Его брави наконец-то научились правильно вести поиск.

— Серафина пригодится нам, — соглашается Иерарх; его строгое лицо мрачнеет, губы брезгливо кривятся. — Слуги рогатой! Как только Ультима опустился до такой мерзости? Им всем место в огне преисподней.

— Так и будет в свой черед, преднебесный отец, — уверяю я. — Но это еще не все новости.

Я встаю с кресла, придвинутого к столу, за которым восседает Лаврентий. Кабинет погружен в темноту, подсвеченную лишь единственной свечкой в бронзовом подсвечнике, но я без труда нахожу дорогу к шкафу с географическими атласами и нужную полку на нем.

— Общение с юным художником из Деции навело меня на некоторые догадки, — я снимаю с полки шкатулку и извлекаю из нее ключ. — И вот.

— Ключ! — Лаврентий вскакивает на ноги. — Откуда?

Он невольно протягивает руку, и я с поклоном кладу ключ ему на ладонь.

— Все это время он был здесь. У Аврелия, — объясняю я. — На его портрете Моро зашифровал тайник — вот эту шкатулку.

— Старый хитрец ни словом не обмолвился, — Лаврентий хмурится, придвигает подсвечник и рассматривает ключ на свет. — Я всегда чувствовал, что он мне не доверяет. Но это же замечательно! — он поднимает взгляд от ключа к моему лицу, и хмурые морщины разглаживаются, уступая место одобрительной улыбке. — Умное дитя. Я знал, что ты так или иначе добьешься своего. Потому и приблизил тебя, когда ты стал старше. Пусть ключ будет у тебя, больше я никому не могу его доверить, — он возвращает ключ мне. — Носи его при себе днем и ночью.

Я надеваю ключ на цепочку, на которой висит Крест Саламандры, и убираю под одежду. Сначала мне кажется, что легкий белый металл покалывает кожу, но секунду спустя он теплеет, и ключ словно сливается с моим телом и исчезает. Я невольно трогаю грудь ладонью, чтобы убедиться, что он на месте.

— Значит, теперь у нас есть ключ. — Лаврентий снова усаживается за стол, откидываясь на спинку кресла, словно монарх на троне, в его голосе звучит торжество, — И карта. Ее нужно извлечь из тайника так, чтобы никто об этом не узнал. Этот твой художник, как его? Давиде Френи. Почему он не приехал с тобой?

— Возникли кое-какие сложности, — только что я чувствовал себя польщенным похвалой и одобрением Иерарха, теперь же вынужден изображать непринужденную улыбку, чтобы скрыть от его проницательного взгляда, насколько велики пресловутые сложности. — Френи достаточно упрям, поэтому сразу заручиться его согласием не удалось. Давить на него я не могу, — я сам чувствую, что моя улыбка становится кислой, и стискиваю зубы, — он слишком ценен. Вы помните, сколько времени я потратил, пытаясь найти того, кто способен заменить Моро. Но, как вы сказали, я так или иначе добьюсь своего. Я найду способ, как доставить Френи из Деции сюда.

— Делай все, но уговори или заставь художника работать на нас, — кивает Иерарх. — Карта пути к Роднику не должна больше находиться в руках Лавинии и ее надменных отпрысков.

* * *

За мною по пятам теперь неотступно следуют четверо вооруженных гвардейцев. Не могу сказать, что я в восторге, но таков приказ Иерарха. То, как дерзко Собиратели проникли в Унику, чтобы добраться до меня, произвело на Лаврентия впечатление. В темный поздний час, когда оружием на улицах бряцает лишь ночная стража, мои телохранители создают слишком много лишнего шума. Поэтому неудивительно, что вышедший нам навстречу из-за поворота другой отряд хватается за мечи.

— Это свои, Джанлуиджи, — говорю я предводителю, вырастающему передо мной плечистой квадратной тенью. — Я теперь с охраной.

— Мои люди позаботились бы о вас лучше, капитан, — Франкетти с пренебрежением косится на гвардейцев, которые, обступив меня с боков, тоже выхватывают оружие. — С этими вы быстрее попадете в переплет.

Кажется, Франкетти теперь решил принимать мои дела близко к сердцу. Что ж, верным он будет мне полезнее.

— В переплете я уже побывал, — усмехаюсь я и делаю знак своим людям вложить мечи в ножны. — Пусть наши подчиненные пока наслаждаются обществом друг друга, а мы с вами переговорим о деле, — беру его под локоток и отвожу в соседний переулок, узкое темное пространство между двумя глухими стенами соседних домов. — Времени у меня, как всегда, мало, поэтому буду краток. Мне нужна была та особа из людей Саламандры, сарнианка, у которой проблемы с инквизицией. Вы нашли ее?

— Как было велено, — теперь мой повелительный тон не доставляет Франкетти неудовольствия, он лишь кивает головой и оглядывается через плечо, запрокидывая голову вверх.

С соседней покатой крыши на мостовую по-кошачьи легко соскальзывает тень. Невысокая фигура скрыта плащом с капюшоном. Она приближается поступью, исполненной дерзкого достоинства, но что-то в ее осанке выдает скрытую настороженность и опасения.

— Ты Лола Лопес, которую все называют Ла Вольпе? — спрашиваю я, когда фигура в плаще останавливается передо мной; она кивает, все с той же вызывающей независимостью и затаенным страхом. — Я капитан Тоска, рыцарь триединой церкви, командир «Гаммадиона». Дай-ка посмотреть на тебя, — я надеваю очки и вижу синюю глубину, заполняющую контур человеческого тела. — Ни капли магии. Славно.

— Ну, кому как, — с сарказмом замечает Лола Лопес низким, хорошо поставленным голосом, а Франкетти ядовито хмыкает.

— Я могу решить твои проблемы с отцами-инквизиторами, — говорю я, — но взамен ты, разумеется, послужишь мне. Сделаешь то, что мне нужно, и охранная грамота триединой церкви будет у тебя в кармане.

— И что надо сделать? — Лола взволнованно сглатывает.

— Сущие пустяки для такой ловкачки, как ты, — отвечаю я. — Поедешь в Децию, найдешь художника по имени Давиде Френи. Узнаешь, где он прячет одну вещь — серебряный черненый браслет с подвеской на застежке. Украдешь браслет и привезешь его мне. Мне все равно, как ты это сделаешь, но художник пострадать не должен. Грамоту, защищающую тебя от преследования инквизиции, подписанную Верховным Иерархом лично, ты получишь в обмен на браслет. Устраивает такая сделка?

— Ну, еще бы, — усмехается Лола под капюшоном.

— Вижу, ты умная девушка, раз не спросила, должна ли ты молчать обо всем, — одобрительно киваю. — Ты и так понимаешь, что должна. Сними капюшон.

Лола послушно откидывает капюшон на спину. Луна освещает весьма миловидное молодое лицо со светло-золотистой кожей и высокими скулами, вьющиеся черные волосы и большие бархатно-карие глаза, приподнятые к вискам.

— Отлично, — снова одобряю я. — С такими данными ты сможешь втереться в доверие к Френи, ну или хотя бы к его другу, тоже большому ценителю прекрасного, не вызывая подозрений. Художникам всегда требуются натурщицы.

Лола с отвращением морщит прямой нос.

— Это не больно, уверяю тебя, — усмехаюсь я и вынимаю из кармана кошелек. — На расходы. Скрываться с деньгами, как ты понимаешь, бессмысленно. Синьор Франкетти тебя найдет, а я лично сопровожу на костер.

Я улыбаюсь, и Лола вздрагивает, передергивая плечами под плащом.

— Когда начинать? — пряча кошелек под одежду, хрипловато спрашивает она.

— Немедленно, — отвечаю я.

Давиде Френи.

Вечер дарит городским стенам и мостовым прохладу. Со стороны реки веет освежающий ветерок. Мы с учителем идем по узкой улочке, спрятавшейся в тени обступивших ее домов, к маленькой гостинице, стоящей на перекрестке. На ее вывеске нарисованы фазан и павлин.

— Сколько я не был тут, — завидя впереди зеленую дверь, Бенвенуто останавливается и поправляет кушак, пытаясь втянуть живот, разглаживает бороду. — Я заходил сюда каждый вечер пропустить кружечку, когда был в возрасте Сандро. Тогда я был строен, как кипарис, а теперь похож на винную бочку. Она меня, наверное, не узнает.

Он с сожалением вздыхает.

— А вы ее? — спрашиваю я.

— Я проходил мимо позавчера, — признается маэстро, — видел ее издали. Она совсем не изменилась. Глаза, во всяком случае. Да и остальные части, — он многозначительно усмехается, — тоже вполне еще недурны. Ладно, отступать поздно, идем.

Он берет меня за плечи и решительно ведет вниз по улице к перекрестку. Зазвенев медными колокольчиками над притолокой, мы входим в «Фазана и павлина» и погружаемся в уютный полумрак, где горят свечные лампы на столах и неспешно болтают за ужином постояльцы и посетители из горожан, пришедшие скоротать вечер за рюмочкой. Из-за стойки наш приход наблюдает хозяйка.

Высокая женщина средних лет в широком переднике поверх темно-синего платья когда-то была по-эльфийски стройна, но и сейчас в ее слегка отяжелевшей с годами фигуре чувствуется стать. Темные волосы с выгоревшими на солнце отдельными прядями не тронуты сединой, а тонкое смуглое лицо пощадили морщины, коснувшись лишь уголков ярких темно-карих глаз. Мне легко представить, сколь красива эта женщина была в юности, ибо Бенвенуто прав, она и теперь производит впечатление.

Когда маэстро подходит к стойке, полных ярких губ хозяйки касается улыбка. Не сводя с нее глаз, Бенвенуто кланяется. На его лице волнение, которое он напрасно старается сдержать.

— Здравствуй, синьора, — говорит он с тем же скрытым волнением в голосе. — Слышал, твой муж умер. Не могу должным образом опечалиться, ибо вижу, что вдовство пошло тебе на пользу. И твоему делу. Здесь стало гораздо чище.

— Ты вернулся, странник, — улыбается хозяйка гостиницы. — И решил вспомнить об Ипполите Форте. Рада, что твоя память крепче, чем у многих.

Бенвенуто склоняется и целует ей руку, словно знатной даме. Ипполита проводит свободной ладонью по его темным вьющимся волосам. Я стою рядом, и чувство сладкой грусти, с которым люди обычно предаются воспоминаниям об общей молодости, каким-то образом проникает и в мою душу. «Когда-нибудь я буду вспоминать этот миг вот так же», — вдруг думаю я.

— Вообще-то я здесь уже с неделю, — признается Бенвенуто. — Мне следовало сразу же прибежать со всех ног, но…

— Но ты был занят у де Пальмароза, — подхватывает синьора Форте с понимающей усмешкой. — Портрет синьорины Беатриче, особенный портрет. О нем в городе много разговоров. Сюда все еще заходят художники, от них я узнаю все новости.

— Да, портрет, — со вздохом соглашается учитель. — И еще я не решался. Столько лет прошло, каждый из нас прожил целую жизнь. Меня она потрепала, а вот ты… — он разводит руки в стороны, демонстрируя восхищение.

— И я не помолодела, — мягко возражает хозяйка гостиницы, но ее глаза довольно искрятся от восторженных слов прежнего возлюбленного. — Это твой ученик? Тот самый, который делает людям крылья?

— Вы меня знаете, синьора? — удивляюсь я.

— Артуро Синьори заходил сюда с братом, — отвечает Ипполита. — Младший Синьори говорил только о твоей летающей машине. Ведь я не ошиблась, ты Давиде Френи?

Я кланяюсь, польщенный тем, что моя слава достигла ее ушей. Бенвенуто одобрительно хмыкает в бороду.

— Очень удачно, что ты заглянул, — говорит Ипполита. — С тобой хотят поговорить. Наверху, третья дверь слева.

Мы с учителем удивленно переглядываемся. Его подруга поощрительно кивает мне и указывает взглядом на лестницу, ведущую на деревянные антресоли.

— Ступай, — говорит мне Бенвенуто и окидывает синьору Форте томным взглядом. — А мы пока побудем здесь, за каким-нибудь удобным столиком. Нам есть о чем поболтать.

* * *

Коридор, в который я попадаю, поднявшись на антресоли над обеденным залом, тих и темен. За дверями по обеим сторонам тишина. Номер, который указала хозяйка, — последний у маленького окна в конце коридора. Я решаю не стучать, нажимаю на латунную ручку и вхожу внутрь.

В небольшой комнате, обитой темными дубовыми панелями, полумрак. Окно, выходящее в соседний двор, полуприкрыто ставнями. В глубине горит огонь в камине, распространяя неяркий дрожащий свет. У огня в кресле с высокой спинкой сидит человек. Вглядевшись, я узнаю худощавую фигуру, бородку и профиль с изящной горбинкой.

— Маэстро Карбони? Почему вы ждете меня здесь? Я только вчера вернулся и как раз собирался сегодня зайти к вам. Нам надо поговорить.

Оттавио отрицательно качает головой.

— Ипполита держит эту комнату для меня. Когда ты пришел, меня известили, я вошел через черный вход и попросил тебя позвать. Лучше, если тебя не увидят приходящим ко мне. За тобой теперь следят.

— Эльфы, — согласно киваю я. — Я не понимаю, почему. Заходил к Белаква, но братья прячутся от меня. Доротео сказал, что они пошли с Тицианой в Руджеро. Прикинулся, что ничего не знает.

— Эльфы ни при чем, — мягко возражает Карбони. — Я их попросил присматривать за тобой, когда ты занялся изучением жизни Моро. Собиратели, скорее всего, станут за тобой наблюдать.

— Вы знаете о Собирателях, — неприятно удивляюсь я и хмурюсь от недоверия. — В первый день, когда я был у вас, вы написали записку. Я ее прочел. «Антимаг явился за ключом», — произнося рискованные слова, я перехожу на шепот. — Учитывая, через что я прошел в последние два дня, хотелось бы услышать объяснения.

— Разумеется, — легко соглашается Карбони и указывает на кресло, стоящее напротив его собственного. — Присядь, — на круглом столике между креслами стоит кувшин с вином и два стеклянных бокала, — угощайся.

Мне не до церемоний, внутри загорается нетерпение. Но я сажусь в кресло и наполняю оба бокала зеленоватой влагой с виноградным ароматом. Оттавио делает глоток из своего бокала.

— Думаю, отчасти ты и сам нашел объяснения, — говорит он, глядя в огонь камина. — Ты прочел зашифрованную записку, ты изучал жизнеописание Моро и составил схему, которая висит у тебя в комнате над камином. Я ее видел, когда заходил к Бенвенуто. На ней поверх всего написаны два слова…

— Изначальный родник, — перебиваю я. — Он существует?

— Вот последствия рационального мышления у творческих натур, — Оттавио улыбается, — во всем видеть лишь символы. Тогда как некоторые из, казалось бы, художественных аллегорий стоит воспринимать буквально.

— Моро, князь Карло и Аврелий воспринимали, — утвердительно замечаю я. — Они считали, что Родник материален?

— Моро вообще был не самым обычным человеком, — отвечает Оттавио. — Вам было бы о чем поговорить. Хотя в другом смысле ты был бы, — он лукаво щурит глаза, — не в его вкусе. Он любил смуглых и черноволосых юношей.

— Таких, как Бенвенуто, — улыбаюсь я, вспоминая рассказ учителя.

— И не только, — загадочно усмехается Оттавио.

— А! — понимаю я и вскидываю брови в веселом удивлении. — В том месте, до которого я дочитал, об этом не было ни слова.

— И тем не менее, — улыбаясь, пожимает плечами Карбони, — Моро, как многие артистические личности, был непостоянным. Десять лет рядом с таким человеком — это целая жизнь. Вообще-то из-за этого мы и поссорились с Бенвенуто. Из-за того, что он обо всем узнал последним, хотя мы были лучшими друзьями. Ему было обидно, а я не мог объяснить, что есть вещи, о которых не рассказывают так легко, даже друзьям. Тем более друзьям.

— Знаю, — я думаю о том, что скрыл от Сандро свою антимагическую сущность.

— Все люди разные, — примирительно замечает Оттавио. — Есть те, кто, напротив, старается обо всем рассказать. Бенвенуто и рассказал, когда мы виделись позавчера, — он покачивает опущенной головой, и на его лицо находит тень, а я вместо вкуса вина ощущаю на языке горечь. — Ты молодец, — он вскидывает взгляд и, перегнувшись через стол, одобрительно похлопывает меня по колену, — не каждый сын так заботится об отце. Между тем, мы говорили о Моро, — спохватывается он. — Ты прав на его счет. Изначальный родник для него был не просто мифом. Он показал мне путь.

— Путь куда? — с недоумением уточняю я, ибо мой собеседник замолкает, делая ударение на последнем слове.

— Путь в жизни, — отвечает Оттавио. — Многие вещи на этой планете, уже потерявшие в наших глазах свое первоначальное значение и воспринимаемые как символы и художественные образы, на самом деле реальны. Как реально и их влияние на нашу жизнь. Моро рассказал мне об этом.

«От этого зависит судьба нашего мира», — вспоминаю я слова Реджино Тоски, сказанные во время нашего разговора в таверне «Солнечный лев».

— Но в моих записях ты об этом не прочтешь, — добавляет маэстро Карбони. — Поэтому я решил сам поговорить с тобой, Давиде. Изначальный родник существует. Место, способное разрушить миропорядок на нашей планете, настоящее. И его поиски не приведут к добру, кто бы ими ни занимался.

— Необязательно, — возражаю я, но Оттавио жестом останавливает мои дальнейшие слова.

— Моро и этому меня научил, — говорит он с необычной для него жесткостью. — Он, Карло и Аврелий доказали это. Смерть Аврелия на многое открыла глаза двум оставшимся в живых его единомышленникам.

— Аврелий умер из-за поисков Родника? — вскрикиваю я изумленным шепотом. — Он был в годах, говорили, что старость взяла свое.

— Даже если Уника знала об истинной причине, ее бы никогда не назвали вслух, — возражает Оттавио. — Но, думаю, триединая церковь не знала и не знает по сию пору, что Аврелий был одним из нас. Одним из Хранителей.

— Хранители, — повторяю я. — Еще одно тайное общество. Что же вы храните?

— Тайну Родника, — словно не замечая иронии в моих словах, отвечает Карбони. — Дорога к нему должна быть скрыта. Поверь, так и есть. Смерть Аврелия убедила нас в этом окончательно. Моро, дон Карло и Иерарх были последними из Хранителей, кто пытался найти место, где находится Родник. Не знаю, что именно произошло, князь и Филиппо не рассказали, но их ждала неудача, в результате которой и умер Аврелий. После этого было решено, что никто и никогда больше не будет повторять их самонадеянной попытки. Мы заплатили за нее не только смертью, но и тем, что потеряли замок.

— Замок? — нетерпеливо переспрашиваю я, потому что Карбони, взволнованный воспоминаниями, прерывается, чтобы глотнуть вина.

Оттавио утвердительно кивает.

— Не только дорога к Роднику, но и само местонахождение его старательно спрятано еще в древности. И это к счастью. Путь отмечен картой, найти которую непросто, а место закрыто на замок, замкнутый на три оборота ключа. Так гласит откровение пророка. Я цитирую его дословно, и вот тут, — он растерянно улыбается, — действительно не знаю, буквальное ли это руководство к поиску или лишь символ вроде тех, которыми полны священные церковные книги.

— Значит, я был прав, — замечаю я, не скрывая, что доволен собой. — Пророк имеет отношение ко всей этой истории.

— Многие воспринимают его предсказания как некую благую весть для немагов, как обещание нового мира, где все будут равны, — Оттавио грустно поводит бровями. — Но никто почему-то не замечает слов предупреждения, звучащих в пророчествах об антимагии. Разве не настораживает то, что он говорит о шагах пустоты?

— Я не знаю, — признаюсь я, и довольная улыбка поневоле тает на моем лице. — Честно сказать, до сей поры у меня было довольно забот, чтобы не углубляться в речи пророка. Хотя антимагия… — я не договариваю и задаю самый волнующий меня вопрос: — Почему в той записке вы меня так назвали?

— Потому что одно пророчество как раз касалось появления преемника, — отвечает Оттавио. — Того, кому можно будет доверить главное. Умершим ничто не угрожает, поэтому я могу сказать о том, о чем ты, наверное, и сам догадался. Моро был антимагом. Так же, как и Аврелий, и Карло де Пальмароза. Они трое были старшими Хранителями, теми, кто до конца посвящен в тайну.

— Так вы не все равны? — спрашиваю я, чувствуя, что его слова вызывают во мне неудовольствие.

— Понимаю, тебе это не нравится, — кивает Карбони. — Но ты уже сталкивался с Собирателями, знаешь, на что они готовы пойти, чтобы получить желаемое, и представляешь, какими последствиями может обернуться их осведомленность. Сохранить секрет Родника от тех, кто добивается его силы, важнее всего на свете. Поэтому младшие Хранители дают клятву служить не спрашивая. Лучший способ не выдавать тайны — это ее не знать. Но Моро, князь де Пальмароза, Иерарх — они знали больше, чем остальные собратья, больше, чем любые из старших. И каждый из них рассчитывал со временем передать свои знания. Карло просчитался с выбором преемника. Он думал, что сможет доверять одному умному, восприимчивому мальчику, который знал, но не выдал его тайну. Но, увы, мальчик принял другую сторону. Иная привязанность возобладала в его сердце над привязанностью к Карло — любовь к недостойному человеку. Но тут ничего не поделаешь, ведь он его отец.

— Вы говорите о Реджино Тоске? — с удивлением понимаю я. — Так дон Карло хотел, чтобы Тоска со временем стал старшим Хранителем вместо него?

— И теперь ему известно пусть и не все, но достаточно для того, чтобы он мог нам помешать, — вздыхает маэстро Оттавио. — Ну а Моро ждал тебя. Он знал, что ты придешь и что будешь таким же, как и он. Не знаю, каким образом ему было известно о твоем существовании до твоего рождения, но стоило тебе появиться в нашем городе и в моем доме, я понял, что он предупреждал именно о тебе. Возможно, пророк и твое появление предсказал, кто знает теперь? У нас была книга, содержащая подробные тексты предсказаний, но, увы, она давно утеряна. Боюсь, она попала не в те руки. Хорошо, если не к Собирателям. Со смертью наших старших братьев большая часть знаний утеряна. О том, где находится карта, и о замке. Но теперь, когда здесь ты, появилась надежда, что все потерянные фрагменты вернутся под нашу охрану.

Лицо Карбони озаряет улыбка, исполненная воодушевления, и я чувствую себя смущенным из-за того, что собираюсь сказать.

— Ну, вообще-то, я не хочу вступать ни в какие тайные общества, как бы благородны ни были их цели. Я за то, чтобы обнародовать знания, а не скрывать их ото всех.

— Ой ли? — Карбони недоверчиво вскидывает брови, чуть наклоняется ко мне и вкрадчиво вопрошает: — Так почему же ты скрываешь знание о том, что ты антимаг? Нет, Давиде, хоть знания и благо для общества, есть все же такие, которые могут навредить. Одни навредят лично тебе, другие всему роду человеческому. И не только. Подумай, что ждет волшебных созданий в мире без магии. Магия их часть, а сами они — часть ее. Эльфы, феи, домовики, многие другие в мире антимагии погибнут. Ты хочешь этого для своих друзей? Я не говорю, что ты обязан присоединиться к нам, но мы просим тебя помочь. Мы нуждаемся в помощи такого человека, как ты.

— Хорошо, — со вздохом соглашаюсь я. — Так чего же вы хотите от меня? Найти карту, которую спрятали трое старших, и выяснить все, что можно, про замок, замкнутый на три оборота ключа. Записка, — снова вспоминаю я, — об этом ключе вы писали в ней?

— Это последнее, что осталось от наших знаний об Изначальном роднике, — Оттавио отвечает так тихо, что я едва слышу его сквозь треск поленьев в камине. — Моро был вынужден доверить его моим рукам. И вот теперь, — он внимательно смотрит на входную дверь, потом запускает руку под свою темно-коричневую замшевую куртку и вытягивает из-под ворота цепочку; на ней висит ключ длиной почти с его ладонь, — он должен быть у тебя. Раньше бы я усомнился, но теперь, узнав тебя лучше, я уверен, Моро бы этого хотел.

Он снимает цепочку и протягивает мне. Ключ ложится на мою ладонь. Он из необычного металла черного цвета, легкого, будто стекло, покрытое зеркальной глазурью. Мне хочется рассмотреть ключ получше, но у Оттавио такой предостерегающий взгляд, что я надеваю цепочку на шею и прячу под рубашку. Прижатый к коже, ключ сразу теплеет, словно он продолжение моего тела.

— Если есть ключ и замок, должна быть дверь, — говорю я, раздумывая. — На нее указывает карта. Думаю, она находится во Дворце Воспоминаний. Там ее прятал дон Карло. Тоска искал ее во дворце, когда тайно бывал там. Она спрятана в какой-то работе Моро. Исследовать ваши записи о его творчестве слишком долго. Если вы вспомните сами, что именно Моро делал для дона Карло, возможно, я смогу понять, в какой из работ скрыта карта. Она защищена чароломом. Тоска хочет подменить ее работой художника, который так же не пользуется магией, как и Конте, чтобы чаролом не уничтожил субстанцию и подмена не была заметна тем, кто еще захочет взять карту. Есть идеи, что это может быть?

— Пока нет, но я подумаю, — горячо уверяет Карбони. — Вот видишь, Давиде, ты нам просто необходим.

— А много вас? — спрашиваю я.

— Не считал. Такие, как мы, есть по всему Старому континенту, — отвечает Оттавио. — Не только в Латии, но и Гэле, в Арвилоне и Сарнии. В Урмани, Тарике и даже далеко на севере, в Руникии. Ты должен представлять себе масштаб явления, с которым имеешь дело. Изначальный родник кладезь всей магии на планете. И многие люди и создания посвящают жизнь тому, чтобы его защитить.

— Поэтому его ищут слуги рогатой госпожи, — понимающе говорю я.

— Об этом ты не говорил! — вскидывается Карбони и снова с тревогой смотрит на дверь, оглядывается на оконные ставни. — Тоска с ними?

— Нет, с ними Просперо Ультима. Тоска с Лаврентием. Он один и против всех, — замечаю я.

— Тебе жаль его? — спрашивает Карбони, в его голосе слышится не осуждение, а что-то похожее на сочувствие.

— В какой-то мере, — сам удивляясь, признаю я. — Он убежден, что поступает правильно. При всей своей жестокости, Тоска очень религиозен. Он считает, что магия должна быть опорой церкви, а кто олицетворяет собой церковь, как не Лаврентий?

— Увы, олицетворяет, — с сарказмом молвит Оттавио. — Если бы можно было привлечь капитана Тоску на свою сторону.

— Он то же самое думает обо мне, — вздыхаю я. — И в покое меня не оставит. Он знает мою тайну. У него есть очки, они показывают движение магической силы. Удивительный прибор!

— Я думал, ты против магии и за науку, — удивляется Оттавио.

— Я не буду противиться ни одной хорошей задумке, — с улыбкой возражаю я. — И не отвергаю ни науку, ни магию, если они работают на пользу. Мне по душе прекрасная неопределенность, дающая простор для воображения в любую сторону.

— Ты не зря удивляешь многих, — смеется Карбони. — Если мои записи и впредь нужны тебе, лучше будет, чтобы ты не брал их у меня напрямую. Я велю ученикам принести тетради в дом кузнеца Белаквы. Его семья — младшие Хранители, кроме Тицианы, у которой свой путь. У них ты можешь забрать все, что понадобится, и держать у себя.

— А сам Моро не вел записей? — спрашиваю я. — Возможно, хоть какие-то крохи информации он после себя оставил.

— Как я уже говорил, наше основное правило — не держать все яйца в одной корзине, — отвечает Оттавио. — Есть и другие старшие. Я свяжусь с ними, они должны знать о тебе. Заодно узнаю, не могут ли они помочь в твоих поисках. Если что, синьора Форте пришлет тебе записку о встрече, либо я извещу тебя другим способом, — он ставит полупустой бокал вина на столик, и его лицо омрачается думой. — Рогатая госпожа! Вот уж кто бы не должен существовать на самом деле.

— Тот, кто верит в богов, должен верить и в демонов, — замечаю я.

— Ее служители уж точно верят, — вздыхает Оттавио. — Давно слуг рогатой не было видно и слышно. Но то, что Собиратели работают на них, говорит о них как о серьезной силе.

— Пора покупать обереги, — язвительно отвечаю я. — Вы говорите, давно не было видно и слышно. Значит, когда-то Хранители сталкивались с темным культом? Из этого я заключаю, что у вас есть какие-то летописи, где об этом говорится.

— Есть архив, — соглашается Оттавио. — Я устрою так, чтобы тебя к нему допустили. Прошу, найди карту, Давиде. Если капитан Тоска знает, где она, мы должны узнать тоже. Потому что, если до нее доберутся Собиратели, они ее просто заберут, даже не заботясь о том, чтобы подменить подделкой. Просперо ее присвоит или отдаст слугам рогатой. Зависит от того, в каком он будет настроении.

— То есть он может нарушить уговор с нанимателем? — удивленно переспрашиваю я.

— Потому его ангелов и зовут серыми, — объясняет Оттавио. — Они не служат никому. Их цель — хаос.

Хаос и в моей голове после рассказа Оттавио. Картина мира изменилась и обогатилась новыми глубинами. Я занимаю определенное место на ней, но важный ли я фрагмент или пятно на заднем плане, предстоит еще разобраться.

— Покуда простимся, — говорит мне Карбони. — А не то Бенвенуто заволнуется.

— Вы слишком быстро появились здесь, — замечаю я напоследок. — Стоило нам с учителем войти в двери, как за мной уже прислали. Подземный ход?

— Их под городом полно, — Карбони улыбается в ответ на мою догадливость. — В основном они сходятся к некрополю де Пальмароза. Входы туда закрыты магией или под охраной, но есть множество лазеек, ведущих в подвалы зданий. Одна из них как раз под «Фазаном и павлином». Запомни на всякий случай.

* * *

Маэстро Оттавио зря беспокоился о том, что Бенвенуто может встревожить мое долгое отсутствие. Учителю не до меня. Когда я спускаюсь в зал, он и синьора Ипполита беседуют за столом в глубине зала, полностью поглощенные друг другом. Между ними на столе стоят бутылка вина и два бокала, которые также оставлены без внимания. Этим двоим сейчас вообще ни до кого нет дела, понимаю я с улыбкой и выхожу, оставив Бенвенуто и трактирщицу наедине с воспоминаниями.

Мне тоже есть о чем подумать. Черный ключ под моей рубашкой, тайное общество Хранителей, смерть Аврелия, подлинно существующий Изначальный родник из детских сказок, потерянная карта. После разговора с Оттавио что-то крутится в самом дальнем уголке сознания. Что-то было близко, но ускользнуло. Шагая вдоль реки, я размышляю на ходу. Прохожие оборачиваются вслед, ибо я то иду быстро, почти бегу, то вдруг замираю на месте, обдумывая какую-нибудь внезапно мелькнувшую мысль, то снова почти бегу, размахивая руками.

— Ты так скоро сам взлетишь, и крылья не понадобятся, — с дружелюбной насмешкой молвит рядом женский голос.

Обернувшись, я вижу Тициану Белаква. В своем полотняном фартуке, с сумкой через плечо легкой походкой она идет со стороны Руджеро, возвращаясь после обхода пациентов.

— Здравствуй, синьорина, — я замедляю шаг и кланяюсь. — Как поживают твои братья? Доротео сказал, они пошли с тобой к больным.

— Впервые слышу, — Тициана удивленно поднимает темно-русые брови, чуть более темные, чем пепельные волосы. — Я опять ходила без них. Маэстро Амедео любезно меня сопроводил. Он нашел себе в «Виноградной грозди» новую натурщицу, такую красавицу.

— Рад за него, — сухо замечаю я. — Разве он не занят работой над портретом синьорины Корелли?

— Наверное, — Тициана пожимает плечами, ее яркие глаза улыбаются, когда я раздражаюсь при упоминании Амедео. — Я решила не мешать его творческим порывам и из «Грозди» пошла домой одна. Но, тебе, как вижу, ни место, ни время не являются помехой для развития творческих идей, так что…

— Конечно, я провожу тебя, госпожа, — с поклоном предлагаю я и беру у нее сумку, в которой тяжело бренчат склянки с лекарствами. — Заодно обговорю с твоим отцом поправки в чертежах «Стрижа».

— Надеюсь, он скоро полетит, — весело замечает Тициана. — Мы все очень этого ждем.

Я думаю, что любого другого поколотил бы за манеру говорить так насмешливо о том, что меня волнует. Но эльфийке удается таким образом произносить слова, что даже неуместные шутки кажутся сладкозвучной поэзией. Мы сворачиваем в переулки, которыми начинается Чезониа, проходим маленькую площадь, зажатую между дубовыми дверями храма Четырех Валькирий и чередой лавок — съестных, скобяных и цветочных. От цветочной лавки за нами вдруг спешит мальчишка-посыльный.

— Синьорина, синьорина! Постойте же, за вами не угонишься! — в его руках огромный букет белых лилий; тяжело дыша, он кланяется и вручает цветы удивленной Тициане.

— Я не заказывала цветов, Флавио, — эльфийка вертит лилии в руках, разглядывая изгибы белых лепестков.

Мне приходит в голову, что эти холодноватые, изящные и такие душистые цветы удивительным образом похожи на нее саму.

— Это подарок, — мальчик снова кланяется.

Мы с Тицианой недоуменно переглядываемся.

— Амедео Синьори? — предполагаю я. — Они дорогие.

— Они красивые, — замечает Тициана и подносит букет к лицу, вдыхая аромат. — От кого это?

— Вон, от него, — посыльный оборачивается в сторону лавки и машет рукой, указывая туда, где под навесом расставлены в ведрах с водой охапки срезанных цветов.

Там в тени стоит высокий молодой мужчина в красной бархатной куртке, в котором я с удивлением узнаю Федерико де Пальмарозу. Видя, что Тициана смотрит на него, молодой князь меняется в лице, потом кланяется. Тициана сдержанно кивает, затем протягивает букет мальчику.

— Они дорогие, — говорит она ровным тоном. — Я не могу их взять.

— Но, синьорина, — растерянно лепечет посыльный, принимая от нее охапку лилий.

— Верни, — Тициана приветливо улыбается одними глазами, поворачивается и идет дальше.

Догоняя ее, я оглядываюсь через плечо на цветочную лавку. Федерико смотрит на уходящую эльфийку, и на его лице проступают красные пятна. Кажется, он потрясен.

Дальше мы идем молча. После неожиданного происшествия с цветами я испытываю неловкость и не знаю, что сказать. Как не знаю, надо ли вообще что-то говорить. Но не успеваем мы дойти до конца соседнего переулка, как снова слышим голос юного Флавио.

— Пожалуйста, пожалуйста, синьорина Белаква и маэстро художник! Вы так быстро ходите, вы загоняете меня совсем! — кричит мальчик, мчась за нами во всю прыть.

Мы удивленно оборачиваемся.

— Что такое? — спрашиваю я строго на правах сопровождающего незамужней девушки. — Синьорина же ясно сказала, она не может принять дорогой букет от незнакомого человека.

— Ну, во-первых, никакой он не незнакомый, — пыхтит мальчик, останавливаясь рядом с нами. — Его тут каждая собака знает. А во-вторых, я уже не к синьорине, а к вам. Только не ругайте меня, я всего лишь посыльный.

Он кланяется и протягивает мне свернутый вдвое лоскут тонкой льняной ткани. На лице мальчика настороженно-брезгливое выражение, когда я разворачиваю подношение, он пятится. Мое же лицо вытягивается от удивления, когда я вижу под тканью цветок ириса. От кончика коротко обрезанного стебля до самых лепестков он полностью увял и на белой ткани кажется черным, словно обратившимся в пепел.

— Мертвый грозовой цветок, — констатирует Тициана, и ее синие глаза становятся огромными от удивления. — У твоих поклонниц странное чувство юмора, маэстро Френи.

— А это от кого? — спрашиваю я у Флавио.

Тот картинно пожимает плечами с видом крайнего недоумения.

— От женщины, — сообщает он. — Лица ее не было видно. Она сидела в портшезе с занавесками, ее везли большие черные тариканцы. Шептала, когда разговаривала с хозяином. Выбрала засохший цветок, самый черный, и велела отнести тебе, завернув в платок. У нее были разрисованные ладони.

— Как у Аспазии, той гадалки? — удивляется Тициана. — Не могу вспомнить, стоял ли сегодня на ярмарке ее шатер.

Передав тряпицу с ирисом Тициане, я хочу уже бежать обратно в сторону цветочной лавки, но посыльный хватает меня за рукав.

— Забудьте, маэстро, она уже уехала.

Тициана трогает меня за другой рукав:

— Посмотри, Давиде, тут еще что-то есть.

Она показывает мне уголок льняного платка, на котором черной нитью что-то вышито. Странный символ кажется мне знакомым — голова неизвестного животного, увенчанная витыми рогами. Как клеймо на руке Реджино Тоски. Флавио отшатывается и осеняет себя защитным крестом.

— Спасите, боги! Метка рогатой госпожи!

Глава 2

Давиде Френи.

— Между прочим, я не твой слуга. Мог бы и сам втащить наверх эти коробки, — недовольно заявляет Сандро и бухает на табурет стопку из трех небольших, но увесистых ящиков, которые мне доставили из мастерской Чезаре Альбертини, специалиста по изготовлению оптики.

— Поаккуратнее, — говорю я, когда из ящиков слышится стеклянный звон, но не отрываюсь от своих занятий.

— Если все это опять взорвется, как в тот раз, — сварливо брюзжит пришедший с Сандро Веккьо, — то объясняться будешь уже не со мной.

— А с Канио, — киваю я, не поднимая взгляда от стола, за которым сижу.

— Нет, с княгиней де Пальмароза, — язвительно парирует домовик. — То-то ей понравится, когда полдворца разнесет по камешку.

— Ну, пока этого не случилось, Веккьо, не мог бы ты принести вина? — спрашиваю я, по-прежнему не оборачиваясь.

Старик сердито фыркает и с поклоном исчезает. Сандро хмыкает ему вслед, потом подходит ближе к столу, установленному в нише круглого окна. На нем развернута моя переносная алхимическая лаборатория. В настоящий момент в ней кипит работа и жидкость темно-кобальтового с мерцанием цвета в перегонном тигле. Проходя по трубке в виде пара, она конденсируется в круглой колбе и через воронку стекает в небольшую емкость, приобретая уже светлый, чуть синеватый оттенок и прозрачность. Сандро взирает на происходящее с недоумением, несколько раз покашливает, чтобы привлечь мое внимание, и, не добившись его, громко вопрошает:

— Ну и что это за вообще?

— Чудо, — невозмутимо, но с нотками торжества объявляю я.

Сандро снова хмыкает, на сей раз с сомнением. Тут как раз появляется недовольный Веккьо с бутылкой вина и двумя бокалами.

— Распакуй ящики, Веккьо, — требую я. — Только осторожно, там хрупкие предметы.

— У меня тоже, — ворчит домовик, вручает Сандро бутылку, бокалы и идет выполнять мой новый приказ. — А почему такой запах? Гроза, что ли, будет?

Он с сомнением оглядывается на окно, за которым сияет безоблачное утро. Воздух же в моей мансарде пропитан свежим запахом грома и молний. Он усиливается, когда я переливаю полученный состав в склянку с узким горлышком и подмешиваю к нему серый порошок.

— Какая гроза? — недоверчиво фыркает Сандро и удивленно отставляет вино и бокалы на край стола. — Давиде, это что, магия? Ты перегнал субстанцию?

— Не совсем, — серый порошок растворяется бесследно, я встряхиваю склянку с прозрачным искрящимся раствором, глядя сквозь нее на свет. — Это заменитель. Я позаимствовал немного субстанции из живописных запасов маэстро для анализа элементов, входящих в ее состав. Уверен, никто еще этим не занимался. А я разобрал субстанцию на составляющие и подобрал аналоги, которые при смешивании дают схожий эффект.

— Заменитель магии! — ахает Сандро. — Друг мой, ты можешь быть сказочно богат!

— Или мертв, — ворчит Веккьо, глядя на склянку в моей руке, как на живую гадюку. — Думаешь, верховные маги, короли, церковь допустят, чтобы все подряд пользовались заменителями, когда субстанция так редка, тяжело добывается и дорого стоит? Им это невыгодно.

— Не волнуйся, Веккьо, — успокаиваю я. — Процесс производства заменителя тоже не из простых и дешевых. То, что вы видите, — лишь опытный образец. Кроме того, жидкость весьма летуча и требует закрепления на поверхности.

— На поверхности чего? — недоумевает Сандро.

— Линзы, — я показываю на открытые Веккьо ящики, заполненные соломой, в которой поблескивают толстые круглые стекла, подхожу и просматриваю их, поворачивая к свету, направляя на разные предметы в комнате. — Мне тут прислали несколько вариантов. Я пока не знаю в точности, какой из них подойдет, как должен преломляться свет, какова должна быть толщина. Установим в процессе. Сначала поверхность надо обезжирить. Давайте-ка, приступайте.

Я указываю на тряпицы и банку со спиртом. Исполнительный Веккьо тут же хватается за работу.

— А выпить? — поглядев на емкость со спиртом, Сандро красноречиво поводит бровями в сторону сиротливо стоящей на столе винной бутылки.

— А я пока выпью, — соглашаюсь я, наполняю бокал вином и присаживаюсь на кушетку.

— Возмутительно, — бурчит мой друг и берет протянутую ему домовиком тряпочку, смоченную спиртом. — И к чему все это? Зачем наносить фальшивую магию на стекла?

— У меня будут очки, как у капитана Тоски, — отвечаю я, прихлебывая вино.

— О! — восхищенно вскрикивают хором Сандро и домовик.

— Если все пойдет по плану, — добавляю я, глядя, как они протирают линзы спиртом.

— У! — разочарованно тянет Сандро. — Знаем мы, как у тебя все идет по плану.

— У меня всегда все идет по плану, — безмятежно возражаю я. — Ты свободен, Сандро, а Веккьо пусть останется и поможет мне с нанесением состава. Он, в отличие от тебя, ответственный.

— Он, в отличие от меня, не прыгал с обрыва, — возмущается Сандро. — Кроме того, он домоправитель маэстро, а не твой. Короче, Веккьо, ты свободен, а я помогу.

— Если что, синьоры, — домовик бросает неодобрительный взгляд на стол с алхимическими приборами, — я к этому безобразию никакого касательства не имею.

С этими словами он исчезает, а я вручаю оставшемуся со мной добровольцу плоскую кисть из свиной щетины.

— Я предусмотрел кое-какие закрепляющие добавки, чтобы избежать испарения жидкости. Но из-за них на воздухе состав станет вязким, как лак, — объясняю я. — Так что тебе понадобится вот это.

— Как скажешь, так и будет, — Сандро покладисто берется за кисть.

Какое-то время мы молча смазываем выпуклую сторону линз полученным составом, загустевшим и тягучим, и выкладываем обработанные стекла в ряд на столе. Результат выглядит обнадеживающе: покрытие не скатывается и довольно быстро подсыхает на поверхности стекла. Оно постепенно приобретает тот самый темный, синеватый оттенок, какой был у линз в очках Реджино Тоски. Но радоваться рано, покрытие должно просохнуть, это займет, по моим расчетам, около получаса.

— Ты ничего толком не рассказываешь, — говорит вдруг Сандро, не поворачивая ко мне головы, сосредоточенно взирая на круглое выпуклое стекло в своих руках. — С тех пор, как сбежал от Собирателей, ты что-то скрываешь.

— Да, — односложно подтверждаю я, и Сандро издает громкий вздох досады. — Есть еще одна организация — Хранители. Оттавио Карбони связан с ними, они просили моей помощи. Их младшие братья дают клятву служить, не спрашивая. Они считают, есть знания, способные навредить тем, кто ими обладает. Лучший способ не выдавать тайну — это ее не знать.

Сандро раздраженно дергает плечом.

— Я просто не хочу подвергать вас всех опасности, — говорю я прежде, чем он успевает снова что-либо сказать. — Слуги рогатой госпожи, похоже, заинтересовались мной. Тот черный цветок был с их меткой. Это предупреждение. Оттавио считает, они настроены серьезно.

Сандро опять вздыхает горько.

— Ты отдаляешься, — говорит он. — Даже с этим своим Тоской ты теперь ближе, чем с нами. Не делай так, Давиде. Если хочешь, я тоже дам клятву служить не спрашивая. Не каким-то Хранителям, а тебе. Не хочешь говорить все — не надо. Просто не отдаляйся.

Искренняя преданность, звучащая в его словах, заставляет мое сердце сжаться от нежности. Я откладываю свою кисть и беру Сандро за плечи.

— Я и не собираюсь, — говорю я, крепко стискивая ладони. — Просто не хочу навредить.

— Дело в этом несчастном Изначальном роднике? — криво усмехается Сандро, оглянувшись на исписанный картон над камином.

— В нем, — киваю я. — Хранители считают, что его надо скрывать от охочих до магии. Поначалу кажется, так и есть. Но что, если они неправы? Если найти Родник и отдать его всем, магии будет пруд пруди. Она перестанет быть такой драгоценной, и те, в чьих руках власть, не смогут больше с ее помощью управлять народами, воздействовать на другие государства. И все станут свободными.

— Ты серьезно? — изумленным шепотом спрашивает Сандро и смотрит на меня потрясенными глазами. — Давиде, это же и есть антимагия!

— Похоже, что так! — я потрясен не меньше его догадкой. — Но не та, о которой говорил пророк. Он предрекал крах всего магического мира. Шаги пустоты — что, по-твоему, это значит?

Мы переглядываемся и замолкаем. Тишина в мансарде становится загустевшей, как мой раствор, и наполняется тоскливой тревогой.

— Наверное, то, что нам всем хана, — предполагает Сандро шепотом, словно боясь нарушить эту пугающую тишину. — Эти твои Хранители правильно боятся. Если кто-нибудь неподходящий доберется до Родника, то все как раз и случится так, как обещал пророк. Чем искать Родник, ты бы лучше помог его спрятать хорошенько. Дело, конечно, твое, — добавляет он, видя, что я хочу возразить. — Но я считаю так.

— Оттавио просил найти карту пути к Роднику, — рассказываю я тоже вполголоса. — Она здесь, в палаццо, потому что Тоска ее тут искал. Знать бы, чем именно он здесь интересовался. Но не могу же я подойти к мадонне Лавинии и прямо ее спросить!

Мы смеемся впервые за все время разговора.

— Это место должно быть как-то связано с доном Карло, — я раздумываю вслух, глядя на свои записи над камином, — и с Моро. Я уже облазил весь палаццо, тут полно его работ. Но ни одна не кажется подходящей для того, чтобы спрятать карту. Поэтому мне и нужны магические очки, как у Тоски.

— Хорошо бы получилось, — Сандро оглядывается на линзы, лежащие на столе. — Вот бы рожа у него была, если бы ты его обставил!

— Это дало бы мне преимущество, — соглашаюсь я и думаю о серебряном браслете; он спрятан там, где умному человеку, такому, как капитан Тоска, не придет в голову его искать. — Ну, покрытие уже высохло, давай смотреть, что вышло, и вышло ли что-нибудь.

На столе в два ряда выложена дюжина линз разной толщины, степени выпуклости и диаметра. После нанесения состава все они выглядят закопченными, и лишь при повороте под определенным углом покрытие отливает синеватым свечением. Я делю рукой приглашающий жест.

— Мне нужна оценка немага, так что смотри.

— А ты, можно подумать, маг, — язвительно замечает Сандро и берет первую линзу слева в нижнем ряду.

— А я… — не договорив, невольно опускаю глаза; горло перехватывает, я не сразу могу продолжить. — Ты просил не отдаляться, вот и смотри.

— Ну, ладно, — не поняв моего волнения, не предполагая, на что я решился, Сандро подносит линзу к лицу и смотрит правым глазом, щуря левый. — Темно. Не видно ничего.

— Брак, — констатирую я и нетерпеливо машу рукой. — Откладывай, бери следующую.

— Брак, — докладывает Сандро, глянув сквозь вторую линзу из этого же ряда, и берется за следующую. — Брак, но можно смотреть, как сквозь обычные темные стекла. Брак. Брак. Опять брак. Да они все в этом ряду не удались!

— Смотри дальше, — от предчувствия неудачи мне становится неуютно, куда неуютнее, чем от моего решения открыться перед Сандро.

— А если вообще ничего не получилось? — спрашивает мой друг, осторожно придвигая к себе первую линзу из верхнего ряда.

— Буду разбираться, в чем дело — в составе или в оптике, — недовольно, сквозь зубы отвечаю я и сам выбираю линзу; она последняя, самая толстая и самого маленького диаметра, — Ну-ка, попробуй эту.

Сандро подносит линзу к глазу двумя пальцами, большим и указательным. В его крепкой крупной ладони она кажется пуговицей.

— О! — произносит он, отнимает линзу от лица, не верящим взглядом смотрит вокруг и снова прикладывает линзу к глазу. — О! Вот, как это бывает. Очумительно! Она вся светится, во всем! — он поворачивается на пятках, оглядывая мансарду, до тех пор, пока его взгляд не останавливается на мне. — Во всем, кроме тебя.

Мой друг опускает руку с линзой, и мы молча смотрим друг на друга. Его до глубины души изумленный взгляд соприкасается с моим, грустным и немного виноватым.

— Вот почему, — дрожащим шепотом произносит Сандро, потом снова смотрит на меня через линзу и говорит уже громче. — Вот почему ты такой повернутый на своих машинках и приспособлениях. Слава богам, какое облегчение, Френи! А то я думал: вдруг у тебя с головой плохо?

Он кладет линзу на стол и хохочет над своими словами. Я тоже смеюсь. Наш смех наполовину нервный, наполовину полный облегчения. Тяжесть, долгие годы лежавшая на сердце, исчезает в один миг. Я висну у Сандро на шее, чувствуя, что могу расплакаться. Видимо, тоже чувствуя это, он похлопывает меня по спине.

— А ты был прав — ты придурок, — сообщает Сандро. — Нет бы сказать как-то бережно, подготовить. А то — раз, и нате вам! Бенвенуто знает, да? — спрашивает он шепотом; я утвердительно киваю. — Мерзавцы! Меня окружают мерзавцы. Впредь не ругайте меня за то, что я пью с Синьори. И не думай, — добавляет он серьезно и горячо. — Сколько бы я не выпил, я ни слова не скажу. Я ж не проболтался маэстро, что ты кувыркался с феечками. Ай!

Последнее восклицание относится к тому, что я толкаю его локтем под дых. Сандро в ответ изо всех сил щекочет меня за бока. Уже совершенно успокоенные, мы боремся и хохочем. Сандро удается поймать мою шею в захват и зажать мою голову под мышкой. Я брыкаюсь, но от смеха не могу вырваться.

— Ты придурок, — с явным удовольствием повторяет Сандро. — Но у тебя получилось без магии сделать магическое стекло. Тоска лопнет с досады! Стой, — спохватывается он и отпускает меня. — Он знает? Видел? Давиде, как же ты до сих пор…

Не договорив, Сандро замолкает в ужасе. Я успокаивающе похлопываю его по куртке на груди.

— У меня тоже на него кое-что есть, — сообщаю я. — Одна вещь, о которой не захочет знать его же собственная тайная служба.

— Не рассказывай! — мой друг машет на меня руками. — Он небось захочет эту вещь вернуть. Тебя-то он не тронет, а через меня может попытаться выведать, где она. Лучший способ не выдавать тайну — это ее не знать. Я и так уже знаю слишком много.

— Я этому рад, — признаюсь я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал слишком сильно от волнения. — Если я молчал раньше, то только потому, что не хотел, чтобы ты рисковал из-за меня. О, боги! — я растерянно развожу руками и сажусь на кушетку. — Я не знаю, Сандро. Может, Оттавио и прав. Есть знания, которые должны быть скрыты.

Дальнейшее обследование обработанных линз показывает, что не все они полностью неудачны. Три из оставшихся, наиболее толстые и выпуклые, частично обладают свойствами магических очков, хотя и не показывают в полной мере изнаночную сторону мира, наличие магии и антимагии в существах и предметах.

Удачную же линзу я вставляю в серебряную оправу от сломанной броши, из которой вытаскиваю янтарную серединку. Теперь линза действительно выглядит как причудливая полупрозрачная пуговица. Я могу носить ее в кармане или повесить на цепочку, как брелок.

— Я назову ее «Глаз истины», — провозглашаю я, любуясь своим творением.

— Только не хвастай всем подряд, а то кто-нибудь захочет на эту истину поглядеть, — предупреждает Сандро.

Удрученно киваю и прячу Глаз истины в маленькую сумку на поясе. Иногда быть изобретателем грустно. Мое новое изобретение гениально, но показать его всем и каждому я не могу — оно опасно для меня самого.

— Смотрите, — я протягиваю Глаз истины Бенвенуто, когда он возвращается с очередного сеанса живописи.

— Ужас! — восклицает учитель, поглядев сквозь линзу на меня, и возвращает глаз обратно в мои руки. — То есть, я хочу сказать, невероятно, что ты сделал это, но… Сам понимаешь.

— Понимаю, — вздыхаю я, затем усмехаюсь. — Знаете что? Собиратели, наверное, захотели бы принять меня в свои ряды. У меня теперь уже три волшебные вещи.

— И все их стоит прятать, — строго молвит Бенвенуто.

— Да, — соглашаюсь я и вопреки сказанному достаю из-под одежды цепочку с черным ключом.

Ключ все время занимает мои мысли. Он показался мне странным еще в тот момент, когда я получил его от Карбони, а при ближайшем рассмотрении я лишь укрепился во мнении, что с ключом что-то не так.

— Знаете что, маэстро? — говорю я Бенвенуто. — Я кое-что понимаю в ключах и замках. И либо я понимаю не так много, как думал, либо этот ключ ненастоящий. Он сделан так, что им ничего нельзя открыть.

Реджино Тоска.

На какое-то мгновение мне кажется, что я вернулся в те древнеромийские катакомбы. Темнота веет сыростью и холодом. Стены в узком проходе давят, камни в старинной кладке влажно блестят, когда по ним пробегает отсвет факела. Факел искрит в поднятой руке часового, освещающего мне путь.

— Вот здесь, капитан, — в дальнем конце коридора он сворачивает налево.

Звенят ключи, гремят засовы, дверь камеры со скрипом отворяется. В узком темном помещении, пропахшем плесенью и грязным телом, на тюфяке сидит заросший темной бородой по самые глаза гном средних лет. Разбуженный внезапным посещением, он недовольно щурится на свет факела и зевает во весь рот, показывая два золотых зуба в верхнем ряду, правые клык и резец.

— Оставьте нас, — говорю я часовому, зажигаю свою лампу и ставлю ее на пол так, чтобы видеть узника и не позволить ему разглядеть себя.

— Я буду за дверью, — отвечает стражник не столько для меня, сколько для гнома, выходит и поворачивает ключ в замке.

— Что, меня уже надумали вешать? — с саркастической усмешкой удивляется заключенный. — Пришел меня исповедовать? — он двигает ноздрями своего большого горбатого носа, принюхиваясь. — Пахнешь чистенько, но ты не жрец. Кто ты и какого хрена приперся среди ночи?

Прикрываясь ладонью от света, он пытается разглядеть меня. Я поворачиваюсь так, чтобы он мог видеть только шеврон на правом рукаве моей куртки — Крест Солнца. Гном отшатывается.

— «Гаммадион»! Да что я сделал? Меня должны повесить, а не сжечь.

— А тебе есть разница? — удивляюсь я.

— Сам попробуй и узнаешь, — огрызается узник и боязливо отодвигается, забираясь на тюфяк с ногами. — Так чего надо, синьор маг?

— Капитан, — поправляю я. — Ты мастер ключей и замков, Савелио. Что скажешь вот об этом?

Снимаю белый ключ с цепочки и, поборов нахлынувшую брезгливость, кладу его в смуглую, волосатую с грязными обломанными ногтями руку гнома. Он тянется к лампе, придвигая ее ближе, и осматривает ключ в кругу света.

— Какой замок он может открывать? — спрашиваю я.

— Никакой, — ухмыляется Савелио. — Это обманка, а не ключ. Он ничего не открывает.

Желудок неприятно сжимается, и я стискиваю зубы, чтобы отделаться от этого ощущения.

— Ты уверен? — холодно спрашиваю я.

Мой голос производит на гнома неприятное впечатление. Ухмылка сползает с его чумазого лица.

— Говорю это как тот, кто взломал тайник сокровищницы храма Всесильных Трех в Септиме, — авторитетно заявляет он. — Я повидал замков и ключей больше, чем волос на всем моем теле, хе-хе. И столько же их изготовил. Если этот ключ и открывает замок, то разве что воображаемый. Тот, кто хотел убедить тебя в обратном, тебя надул, капитан.

Савелио снова щерит в улыбке свой золотозубый рот, а я чувствую, что скулы сводит от досады. Сказать, что я полностью обескуражен, значит ничего не сказать. Гном вертит ключ в руках.

— Если только… — говорит он задумчиво и снова пытается вглядеться сквозь слепящий свет в мое лицо, — если только механизм замка не состоит из нескольких частей. Бывают такие хитрые штучки. Тогда он открывается несколькими ключами, в том числе и этим.

— Сколько может быть ключей? — спрашиваю я.

— Да сколько хошь, — гном пожимает плечами. — Но вряд ли больше четырех. Хитрость хитростью, но это ж замучаешься ключи в скважинах вертеть, если сам захочешь открыть.

— Понятно, — я протягиваю руку, чтобы забрать ключ, но он отдергивает ладонь.

Я вынужден выйти из-под защиты света и приблизиться к тюфяку. Я склоняюсь над Савелио и силой выдергиваю из его руки ключ. Наши лица оказываются рядом, гном с интересом разглядывает меня.

— Да, ты не жрец, — повторяет он. — А что мне за это будет? За то, что я тебе все это рассказал.

— Тебя не сожгут, — мягко отвечаю я, все еще склоняясь над ним, и возвращаю ключ на цепочку. — Но и не помилуют. Зато все случится быстрее и проще.

— То есть как это? — у мастера ключей садится голос, он отодвигается к стене.

— Вот так, — я выхватываю кинжал, вонзаю ему в шею под подбородком и отодвигаюсь, чтобы брызнувшая кровь не попала на мою одежду. — Ты видел меня и ключ, Савелио. Дожидаясь казни, ты бы мог успеть об этом рассказать. А теперь не расскажешь. Да смилуются боги над твоей душой.

Гном отвечает мне лишь бесконечно изумленным взглядом, хрипит и откидывается на спину. Я беру с пола лампу и стучу в дверь.

— Я здесь закончил, — говорю я открывшему стражнику. — Можете все убрать.

Воздух ночной Ромии кажется мне сладким от свежести, когда я выхожу за ворота тюрьмы. Мои охранники из унианской гвардии ждут снаружи в тени стены. Не говоря им ни слова, я иду по пустой площади в сторону моста через Лир. Чувствую опустошение и досаду. Слишком просто и гладко все было с решением загадки на портрете Аврелия. Слишком легко нашелся ключ.

Я поглаживаю куртку на груди в том месте, где ключ прикасается к коже под одеждой, но на самом деле мне хочется ударить кулаком. «Заперт накрепко тремя оборотами ключа», — вспоминаю я слова из книги пророка. Неужели ключей еще два?

— Это уже не смешно, — говорю я себе под нос.

— Капитан? — переспрашивает идущий следом лейтенант гвардейцев.

— Ступайте вперед, — отвечаю я.

— Но, мессир Тоска, приказ Верховного Иерарха, — невольно приходя в замешательство от моего резкого тона, неуверенно возражает лейтенант.

— Оставьте меня, я сказал, — отмахиваюсь, как от надоедливой мухи. — Я хочу побыть один.

* * *

Солнце восходит, окрашивая городские стены в бледно-розовый тон. Сумерки тают, воздух теплеет. Скоро он повеет жаром, разогревающим старые камни, но пока дышится легко и сладко. Особенно в маленьком саду, прилегающем к жилому крылу Грозового дворца.

Тут тенистые аллеи и ухоженные цветники, благоухающие розами. Фонтаны журчат на каменной площадке, окружающей беседку с куполообразной крышей. Я сижу на ступеньках мраморной лестницы, ведущей в беседку, и молча наблюдаю за Верховным Иерархом, который расхаживает с маленькой садовой лейкой вокруг клумбы. Лаврентий поднялся в ранний час ради белых лилий, о которых самолично заботится.

— От твоего кислого лица цветы вянут, — говорит мне Лаврентий, оглядываясь на беседку через плечо. — Лейтенант Минарди на тебя жалуется.

— Жалуется? — я возмущенно вскидываюсь.

— Да, — Лаврентий улыбается, довольный тем, что ему удалось вызвать у меня какие-либо эмоции, кроме уныния. — Ты отослал охрану и где-то слонялся всю ночь. Так не годится, Джино. В следующий раз тебе может не повезти с Просперо так, как в предыдущий. Ты должен беречь ключ.

— Ага, — упавшим голосом отвечаю я и черчу пальцем по прожилкам на мраморной ступеньке.

— Так что же не так с ключом? — Лаврентий поворачивается ко мне, в его взгляде пытливый вопрос.

Я пожимаю плечами.

— Похоже, все, — я рассказываю о своем разговоре с ушлым мастером ключей и замков и о возникшем у меня предположении.

— Три ключа? — повторяет Лаврентий в замешательстве, ставит лейку на траву и подходит ближе.

— Один был у Аврелия, — я прикасаюсь к куртке на груди, — второй, видимо, у Моро. Я послал своих людей обыскать дом, в котором Моро жил здесь в Ромии, но не удивлюсь, если его ключ в Деции, где он провел немало времени, когда работал при дворе Карло де Пальмарозы. Третий ключ мог быть у самого Карло. Забавно будет, если он тоже в тайнике его гробницы.

Лаврентий недобро усмехается. Его правильное лицо холодно, и против воли я вспоминаю слова Катерины о том, что Верховный Иерарх — потомок падших ангелов. В бледном зареве рассвета, одевающем его статную фигуру, касающемся белых одежд, он так похож на них, что мне становится неуютно.

— Значит, вопреки поговорке, все пути опять ведут в Децию, — желчно скривив уголок рта, говорит Иерарх. — Какой замечательный город! Он как бельмо на глазу. Все эти жадные торговцы, банкиры. Они считают себя просвещенными поклонниками искусств. Скопище вольнодумцев и греховодников, пригретых де Пальмароза. Сама Лавиния плетет козни против церкви, переманивает союзников Уники. Пригласила Бенвенуто Донни написать портрет малютки Беатриче, чтобы повыгоднее продать ее. И мы знаем, кому — Сантино дель Маре, а вернее сказать, его папаше, ведь у него родники Дуополя.

Он прерывается, закипая от возмущения, и отворачивается к своему цветнику с лилиями. Длинные пальцы Иерарха тянутся к ближайшему цветку. Белая чашечка с сияющими лепестками полна утренней влаги. Лаврентий поглаживает цветок указательным пальцем, унимая нахлынувшее раздражение.

— Нет уверенности в том, что брак молодой княжны с принцем Дуополя сладится, — замечаю я, невольно стараясь его успокоить.

Лаврентий порывисто оборачивается и ожигает меня гневным взглядом.

— Тогда эта прожженная интриганка женит сына на его сестре Стелле! — восклицает он и крепко сжимает цветок в кулаке. — У Лавинии богатые планы. Я бы нашел благовидный предлог, чтобы поставить ее на место с помощью военной силы, если на то будет воля богов, но наши союзники повели себя не лучшим образом. Герцог Бава предался Собирателям, как ты сообщил. Видно, его придется отлучить от церкви. Но где тогда искать вооруженной поддержки? Собственная армия Уники не столь велика для ведения боевых действий.

— Может, Баву и не придется предавать анафеме, — усмехаюсь я. — Герцог и сам, как Собиратели, помогает тому, кому выгодно помочь. Он-то как раз и захочет нам посодействовать в деле с Лавинией де Пальмароза и, возможно, даже без посулов и угроз. Как только узнает о том, что она задумала выдать Беатриче замуж. Вы же знаете, у этого чудовища с недавних пор появилось слабое местечко — он решил влюбиться в чистую юную девушку. Вы ведь сами собирались пообещать ему помощь в сватовстве.

— Спасибо, что напомнил, — Иерарх издает язвительный смешок; его пальцы, сжатые вокруг цветка лилии, разжимаются, и белые лепестки сыплются на траву. — Я не хотел всерьез думать об этом кошмарном браке, но если меня вынуждают, пусть пеняют на себя, — он опускает взгляд под ноги, где лежат печальные останки лилии, и вздыхает. — А ты, Тоска, добудь мне ключи, добудь художника, чтобы он подменил карту.

Он подходит к беседке, останавливается перед лестницей, смотрит на меня сверху и продолжает с улыбкой:

— Добудь мне Родник. Даже если придется ради этого разрушить Децию. Я дарю ее тебе, распоряжайся городом по своему усмотрению.

— По усмотрению богов, — уточняю я, чувствуя, что от этой улыбки между лопаток пробегает озноб.

Лаврентий склоняется и целует меня в лоб.

— Именно, дитя мое.

* * *

Ромийский полдень жарок и ослепителен. Тени, которые отбрасывают стены домов, еще чернее в солнечном свете, затопившем улицы. Смотровая площадка перед храмом Владыки Солнца вся залита жгучими лучами. Отец Деодато то и дело прикладывает сияющий белизной батистовый платок к взмокшему затылку.

— Обыск дома Филиппо Конте не принес результатов, — сообщает он подавленно.

— Ну разумеется, — мрачно ухмыляюсь я в ответ и смотрю сквозь затемненные стекла очков, как бледно-синий свет магии вихрится вокруг высокой осанистой фигуры верховного жреца; отец Леандро маг пятой ступени, его сила светится ярко. — Если бы все было так просто, Изначальный родник уже нашли бы мальчишки-попрошайки с паперти.

— Тогда каковы должны быть дальнейшие действия «Гаммадиона»? — растерянно спрашивает отец Леандро.

Это уже вторая промашка подчиненных Деодато. Накануне они потеряли след Серафины Гадди. Осознавая собственную беспомощность, Леандро смотрит виновато.

— Несите службу, — отвечаю я. — Как надлежит Солдатам Солнца.

— Вам надо быть осторожнее, Реджино, — перебивает Деодато, снова промокнув шею платком, стерев капельки пота со лба и крючковатого носа. — Просперо Ультиму видели в Терции. Он не прекратит охоту за вами.

— Терция далеко, — равнодушно замечаю я. — Я скоро возвращаюсь в Децию, а вы, Лео, отправляйтесь в Квинту как можно скорее. Ваша поездка очень важна. Навестите герцога Баву и напомните ему о верности триединой церкви.

— Он будет отрицать сотрудничество с Просперо, — хмурится Деодато.

— Не спорьте, но намекните, что, забывая о лояльности, он упускает собственную выгоду, — я вкрадчиво улыбаюсь. — Верховный Иерарх мог бы поспособствовать устройству его сердечных дел, если бы герцог Норберто был чуть преданнее, а не якшался бы с сомнительными личностями.

— Вы имеете в виду его возможный брак с княжной де Пальмароза? — понимающе усмехается отец Леандро, потом брезгливо морщится и передергивает плечами. — Бедная девушка.

— Нет, не бедная, — возражаю я, — а богатая. И знатная. Замужество Беатриче де Пальмароза — козырная карта, которую пора разыграть.

— Вы хотите поссорить Квинту с Децией? — изумленно ахает Деодато. — Пообещав то, на что Лавиния де Пальмароза не согласится?

— И не только, — загадочно пожимаю плечами в ответ. — План военных действий предусматривает не одно сражение. Лавиния зарвалась, надо поставить ее на место. Старым испытанным способом — разделяй и властвуй.

— Поссорив Децию и с Дуополем тоже, — восхищенно улыбается Леандро. — Разделив их всех, не позволив объединиться, вы приобретете власть над Латией в целом.

— Не я, — строго поправляю его и оборачиваюсь в ту сторону, где на фоне неба возвышается контур мощных стен базилики Владыки Грома.

Деодато смотрит туда же и с благоговейным трепетом склоняет голову. Я кладу руку на его плечо и крепко сжимаю.

— Мы с вами стараемся не для себя, Лео.

— Это так, — тихим от подступившего волнения голосом соглашается он.

* * *

Жара не спадает, когда я спускаюсь по ступеням храма на площадь и останавливаюсь на углу у фонтанчика с питьевой водой. За мной степенно вышагивают гвардейцы во главе с Минарди, положив ладони на рукояти мечей, и я чувствую себя под конвоем. Я черпаю воду ладонью и пью. Клинки моих телохранителей лязгают, когда рядом вдруг возникает юркая фигурка мальчишки.

— Два слова, синьор, — умоляет юношеский голос, и я жестом велю Минарди и его воякам спрятать мечи обратно в ножны.

Парнишка лет шестнадцати не похож на побирушку, хотя его темно-серый дублет перелицовывали несколько раз, а пыльные башмаки стоптаны. Взъерошенные светлые волосы накрыты фетровым беретом, пухлые губы сжаты в серьезную линию. Он униженно кланяется, но в опущенных долу голубых глазах горит решительное упорство, словно парень собрался прыгнуть со скалы в воду.

— Мессир Тоска, говорят, вы ищете художника, который пишет без магии, — говорит юноша ломким от волнения голосом. — Может быть, я пригожусь вам?

— А ты художник? — спрашиваю я, пристально разглядывая его.

Смотрю сквозь очки. Он не антимаг, обычный простолюдин, но с юношей все равно что-то не так. Присмотревшись без очков, я понимаю, что именно.

— Пока только подмастерье, — от моего вопроса он, стушевавшись, краснеет и снова кланяется. — Я ученик в мастерской Чезаре Ливио. Но я способный. Художника, работающего без субстанции, найти нелегко, а я готов служить вам.

— Как тебя зовут? — настойчивость юного подмастерья заставляет меня улыбнуться.

— Тано. Гаэтано Дзолла, — представляется юноша.

— Или, может, Гаэтана? — я наклоняюсь ближе к враз притихшему собеседнику. — У тебя острижены волосы или…

Осторожно тяну за торчащий из-под берета светлый локон, слишком жесткий, чтобы быть настоящим, и парик съезжает вместе с головным убором. Мнимый юноша жмурится, когда на плечи волной спадают длинные волосы, такие же светлые. Теперь видно, что девушка постарше, чем мог бы быть мальчик. Ей около двадцати лет.

— Женщине не поступить в ученики к художнику, — горько шепчет она.

— Только в прачки, да в прислуги, — киваю я. — Или подпирать стену в подворотне.

— Но я художник, — упрямо заявляет Гаэтана, и уголки ее миндалевидных голубых глаз подергиваются влагой.

— Покажи, что умеешь, художник, — предлагаю я.

Слезы, уже навернувшиеся на глаза, вмиг высыхают. Очень знакомым движением девушка вынимает из-за пазухи толстый блокнот с тонированными красноватыми листами и заточенный уголек.

— Сейчас, — сосредоточенно облизывая губы, она рисует в блокноте быстрыми мелкими штрихами, потом вручает нарисованное мне. — Вот.

Беру блокнот в руки. Ну, вот опять. У юных художников просто мания запечатлевать мою персону. В рисунке Таны нет того огня, какой я видел в работах Давиде Френи, но внешнее сходство передано превосходно, и в целом манера уверенная. Остальные зарисовки в блокноте тоже выглядят обнадеживающе. Иные маститые живописцы и этого не могут без щепотки магии.

— Ты не смотрела, когда рисовала, — отмечаю я.

— Я смотрела раньше, — Тана робко улыбается и добавляет с гордостью: — У меня очень хорошая зрительная память, — она зажмуривается. — У вас на куртке пять пуговиц из серебряной филиграни, залитой перламутром, шнуровка на рукавах из крученого черного шнура, шейный платок заткан ирисами, блестящими черными, на матовом черном фоне. И еще у вас родинка на шее прямо над платком, чуть ниже адамова яблока.

— Вот, — киваю я и провожу пальцами по ее шее от подбородка вниз. — Отсутствие его тебя и выдает. На нежной юношеской шее, может быть, и не бросается в глаза, но позже у тебя могут возникнуть трудности, если ты собираешься и впредь быть художником. Повязывай хотя бы шарф.

Тана нервно сглатывает от прикосновения и хочет отодвинуться, но я удерживаю ее за плечо.

— Ну, что же, Гаэтано Дзолла, я тебя нанимаю. Эта работа не прославит тебя, так как о ней нужно молчать изо всех сил, если хочешь жить. Но ты будешь учиться дальше. Не в Ромии. Маэстро Ливио — посредственный мазила. Ты поедешь в Децию, к Бенвенуто Донни.

— К Бенвенуто? О, синьор!

Глаза художницы восторженно вспыхивают, она делает движение, явно собираясь броситься мне на шею. Слишком привыкла быть мальчиком. Я выставляю вперед ладонь, отодвигая ее от себя, она спохватывается и неловко мнется, поправляя растрепанные волосы. Мальчик из нее милый, но девушка все-таки лучше.

— Но не вздумай проговориться, — добавляю я с нажимом в голосе. — Ни обо мне, ни о том, кто ты.

— Я уже год у маэстро Чезаре, никто не заподозрил, — горячо уверяет Тана, оглядывается на мой почетный караул и указывает на кинжал одного из гвардейцев. — Можно?

Получив от солдата кинжал, она скручивает волосы жгутом, перепиливает этот жгут, как корабельный канат, и торжественно вручает мне. Оставшиеся короткие локоны, освободившись от тяжести, свиваются в пепельные кудряшки вокруг лица. Это зрелище помимо воли вызывает у меня улыбку. Я прикасаюсь к щеке девушки, горячей и гладкой.

— Так-то лучше, художник, — говорю я, и она радостно улыбается.

Глава 3

Давиде Френи.

Колокола городских соборов и церквей отзвонили об окончании вечерней службы. Прихожане храма Четырех Валькирий степенной толпой вышли из двухстворчатых дверей и смешались с людьми на площади. И вот я сижу на освободившихся ступеньках храмовой лестницы со своим блокнотом и парой разноцветных карандашей.

Я, как обычно, занят тем, что делаю беглые зарисовки прохожих, заинтересовавших меня фигур и поз, но, на самом деле, мои мысли далеко. Я только что из укромной комнаты в «Фазане и павлине», где снова разговаривал с маэстро Карбони. Оттавио перечислил работы Моро, выполненные им по заказу князя Карло де Пальмарозы. За десять лет жизни художника при дворе правителя Деции их насчитывается немало. Мне предстоит проверить их все, чтобы найти карту. Это не так просто: не в каждое место во Дворце Воспоминаний у меня есть свободный доступ.

С места, где я сижу, хорошо видна та самая цветочная лавка, в которой позавчера разыгралась сцена с букетом лилий, а мне был преподнесен пугающий черный цветок. Ход моих размышлений нарушает появление в лавке посетительницы. Петра Корелли в сопровождении упитанной, чинной дуэньи, как и подобает синьорине из хорошей семьи, входит под навес. Забыв о набросках и о тайнике во Дворце Воспоминаний, я слежу глазами за дочерью придворного мага. Петра подходит к прилавку с запоздалыми цветами и, краем уха слушая любезности, расточаемые хозяином, выбирает маленький букетик фиалок.

Мой карандаш сам скользит по бумаге, вычерчивая тонкие пальцы, обнимающие цветочные стебельки, изгиб кисти, изящные лунки ногтей, листья и лепестки. Темно-зеленое шелковое платье — видимо, это любимый цвет синьорины Корелли — не изобилует богатой отделкой, густые черные волосы норовят выбиться из прически, являя всему свету непокорность, но точеный гибкий стан и легкая походка по-прежнему заставляют меня любоваться каждым движением девушки.

Купив цветы, Петра с дуэньей выходит на площадь. Проходя мимо храма, она поворачивает голову, чтобы поклоном почтить святое место, но получается, что, кланяясь статуям валькирий, украшающим вход, она кланяется заодно и мне, сидящему на ступенях. Я тут же вскакиваю и отвечаю на поклон. Пухлая дуэнья неодобрительно щурится, но Петра при виде меня улыбается широко и приветливо. Я вдруг понимаю, что теплый свет ее зеленых глаз затмевает грубость черт лица, и оно уже не кажется столь некрасивым и тяжеловесным.

— Маэстро Френи, — голос Петры чуть насмешлив, но столь же приветлив, как ее глаза и улыбка, — ты, вижу, времени не теряешь, — она указывает на блокнот и карандаш в моих руках.

— Синьорина Корелли, — я снова кланяюсь и делаю несколько шагов вниз, чтобы оказаться рядом с ней. — На самом деле пока не маэстро, — честно признаюсь я. — Я только ученик. Мне еще предстоит вступить в гильдию, когда уплачу взнос.

Дуэнья при этих словах презрительно фыркает, что вполне понятно: вступительный взнос в гильдию живописцев составляет достаточно солидную сумму, и то, что ее у меня нет, говорит не в мою пользу. Петра и ухом не ведет на звуки, издаваемые своей провожатой.

— Значит, у тебя еще все впереди, — великодушно замечает она.

— А вы часто гуляете здесь по вечерам, синьорина? — спрашиваю я с тайной надеждой.

— Навещала свою старую кормилицу, живущую неподалеку, — отвечает Петра. — Решила заглянуть по случаю в цветочную лавку. Говорят, здесь всегда самые красивые цветы, которые даже к вечеру не вянут. Хозяин хвастал, что сам дон Федерико де Пальмароза покупает его лилии.

Она загадочно улыбается. В этой улыбке содержится намек на услышанную от цветочника сплетню о букете, подаренном князем дочери эльфийского кузнеца. На полных губах дуэньи расцветает саркастическая усмешка. Я молчу, распространение слухов больше подходит Амедео Синьори. Вместо ответа я вырываю из блокнота лист с только что сделанным наброском рук Петры, держащих фиалки, и с поклоном протягиваю собеседнице. Но она вместо того, чтобы взять рисунок, вдруг ловко выхватывает у меня блокнот.

— Давно мечтала ознакомиться с твоим творчеством, маэстро, — с озорной улыбкой говорит Петра, перелистывая страницы в обратном порядке. — Я видела, ты рисовал то, как мы играли в мяч, задравши юбки. О! — она доходит до той страницы, где изображена купающаяся нимфа. — А здесь юбки вовсе нет, как другой одежды, и лица.

— Разумеется, — соглашаюсь я, скромно опустив глаза.

— Зато все остальное нарисовано так подробно, — Петра боязливо оглядывается на площадь и поднятым плечом прикрывает блокнот от взгляда стоящей сзади дуэньи.

— У меня хорошая память, — все так же не поднимая глаз, объясняю я.

— Я это заберу, — строго молвит она, и между ее бровей появляется грозная, как у валькирии, складка.

— Пожалуйста, — соглашаюсь я и добавляю с хитрой улыбкой. — Я себе еще нарисую.

Петра в ответ взирает на меня сначала оторопело, потом с усмешкой качает головой и перелистывает страницу.

— Оставь, — отказывается она и забирает тот рисунок, который я предложил в дар первоначально. — Настоящее искусство должно быть неповторимым.

Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает в переулок, ведущий к Понте де Соле. Потом поворачиваюсь к приоткрытой двери храма.

— Ну и чего теперь прятаться, когда я знаю, что вы здесь и что это вы?

Из приоткрытой створки выглядывают два молодых эльфийских лица. Вид у братьев Белаква немного виноватый. Марко и Неморио молча переглядываются и пожимают плечами.

— Телохранители, — фыркаю я, вспоминая, как Собиратели похитили меня на глазах у Неморио.

Эльфы снова пожимают плечами. Теперь их ясные светло-голубые глаза улыбаются лукавой улыбкой.

— Это правда, что дон Федерико оказывал знаки внимания нашей сестре? — вопрошает Марко.

— И подарил ей цветы на этом самом месте? — добавляет Неморио.

— На этом самом? — с демонстративным недоумением оглядываю церковный порог. — Не припомню такого. И вообще лучше спросите у нее самой. А откуда вы взялись, словно из-под земли?

— Как раз из-под земли и взялись, — теперь Неморио улыбается не только глазами. — Здесь повсюду подземные ходы. В Чезониа их больше, чем где-либо в Деции.

— Тише ты, это секрет, — фыркает Марко, и братья возятся в дверях, шутливо толкая друг друга.

Я же привстаю на ступеньку повыше, чтобы лучше видеть открывающийся с верха лестницы вид на близлежащие улицы и крыши домов вокруг. «Большинство подземных ходов сходятся к некрополю де Пальмароза, — вспоминаю я слова Оттавио Карбони, — входы в них запечатаны магией или под охраной».

Перечисляя работы Филиппо Конте, которые тот выполнял для дона Карло, маэстро Карбони упоминал росписи на саркофаге в княжеской гробнице. Унианские камеи, украшенные живописными миниатюрами. Я оставил осмотр некрополя, как самого труднодостижимого места в палаццо, напоследок. Возможно, я ошибся. Куда, как не в подземную усыпальницу, хотел пробраться Реджино Тоска, когда блуждал той ночью по коридорам и тайным ходам Дворца Воспоминаний? И куда собирались проникнуть наемники, помешавшие его планам?

— А у кого бы мне найти чертежи подземных ходов Деции? — спрашиваю я у эльфов.

* * *

— Первая дверь справа после смотровой площадки, — Неморио указывает нужное направление рукой. — Это книжная лавка. Хозяина зовут Чиро Галерани. Скажешь, что тебя прислал маэстро Оттавио, и он найдет тебе нужные планы подземных коммуникаций.

Мы стоим в начале Понте де Соле со стороны Чезониа. Несмотря на вечернее время, торговля на мосту идет все еще бойко, и от пешеходов вокруг негде яблоку упасть.

— А сами чего же не пойдете со мной? — удивляюсь я.

Братья Тицианы пожимают плечами и переглядываются, на сей раз хмуро.

— Вот он, — Неморио кивает на Марко, — заигрывал с дочерью Галерани. Тот сказал, чтобы эльфийского духу рядом с его Марией не было. Так что мы лучше подождем здесь.

Вид у обоих Белаква расстроенный, но пресловутая эльфийская гордыня придает их чертам надменный вид и заставляет высокомерно вскинуть подбородки. Деция город свободный и вольнодумный, но предрассудки из людских умов не вытравить даже здесь. Понимающе киваю и вдруг чувствую неуловимо легкую руку на своей одежде там, где к поясу пристегнут кошелек.

Кто-то, находящийся рядом, делает вид, что просто задел меня в толпе, проходя мимо. В детстве мне и самому случалось так делать, я даже и сейчас не потерял этот навык, поэтому легко узнаю другого вора. Делаю вид, что поглощен разговором с эльфами, расслабляюсь, а потом быстрым движением перехватываю руку ловкача выше кисти.

Пойманная рука дергается, пытаясь вырваться, я демонстративно подношу ее к глазам. В моих пальцах тонкое нежное запястье. Девушка яркой южной красоты изумленно распахивает глаза, когда я другой рукой подхватываю кошелек, который она проворно сбрасывает под ноги. Воровка одета по-мужски, но ни грубая шерстяная куртка, ни небрежно накинутый на одно плечо короткий плащ не скрывают стройный стан и пышную грудь.

— Ну, и как же это называется, синьорина? — спрашиваю я, помахивая в воздухе ее ладонью. — Если не умеешь, так не берись.

— Уж извини, — неудачливая похитительница пожимает плечами, но ничуть не выглядит смущенной и улыбается мне лучезарно и обезоруживающе. — На самом деле я просто хотела познакомиться, но не знала как. Девушке ведь не пристало делать первый шаг, — ее густые, красиво загнутые вверх ресницы, застенчиво опускаются, и кажется, что их движения поднимают ветерок. — Я Долорес, можно Лола. А ты Давиде Френи, так? Слышала, тебе нужны натурщицы.

— От кого же? — удивляюсь я, но не могу не улыбнуться в ответ такой смелой и дерзкой красоте.

— От маэстро Синьори, — ее скромно опущенный взгляд искрит лукавством. — Он говорил, ты большой талант.

— Он не мог такое сказать, — усмехаюсь я, продолжая удерживать ее за запястье. — И платит он гораздо больше, чем я могу. Но если правда хочешь позировать, так и быть, загляни во Дворец Воспоминаний с черного входа и спроси маэстро Бенвенуто Донни. Это мой учитель. Ему тоже нужны модели.

— А тебя я там увижу? — интересуется Долорес.

— А как же, — усмехаюсь я, отпускаю ее руку, достаю из кошелька и протягиваю ей серебряный децин. — Держи, а то вдруг захочешь познакомиться с кем-нибудь еще, и тебе отрубят руку за воровство.

— Теперь тебе придется меня нарисовать, — Долорес игриво прикусывает монету жемчужно-белыми зубами и прячет ее в карман. — Я ведь не попрошайка и милостыню не беру.

Молвив так, она кланяется эльфийским братьям, одаривая их на ходу еще одной сияющей дерзкой улыбкой, и исчезает в толпе.

* * *

Не знаю, сколько Хранителей в Деции, но имя Оттавио Карбони открывает все двери, словно оно само, а не предмет, спрятанный под моей одеждой, и есть волшебный ключ. В палаццо я возвращаюсь со свернутыми трубкой пергаментами чертежей под мышкой. Вечер уже сгущает тени на пьяцца Альба. Эльфы доводят меня до ворот и исчезают в толпе горожан, но я почему-то все еще чувствую, что за мной наблюдают.

Ощущение взгляда, направленного в спину, исчезает, когда я вхожу во внутренний двор. Он совсем затенен, почти что погружен в темноту, зато полон прохлады, которую сохранили каменные стены и плиты. На верхней галерее, опоясывающей второй этаж, слышны голоса, ведущие какой-то серьезный и оживленный разговор. Мадонна Лавиния, князь Федерико и мой учитель договариваются о чем-то. Я вижу, как Бенвенуто раскланивается с хозяевами и направляется к двери в гостевое крыло, но, взбегая по лестнице, чтобы догнать его, сталкиваюсь со спускающимся во двор Федерико.

— Эй ты! — князь резко оборачивается, когда я, торопливо кланяясь, пробегаю мимо. — Френи! Постой минуту и поговори со скромной особой хозяина дома.

Вид у Федерико надменный, но какой-то нерешительный. Я снова кланяюсь, остановившись на ступеньке рядом с ним, уже почтительнее, и нерешительность проступает на гордом лице князя еще заметнее.

— Ты, — он сглатывает и понижает голос, — и синьорина Белаква…

Федерико замолкает, не зная, как продолжить, но смысл его вопроса вполне очевиден.

— Что, ваша светлость? — я устремляю на него большие наивные глаза, наслаждаясь его замешательством.

Федерико недовольно дергает волевым подбородком, рассерженный моей непонятливостью.

— Вас все время видят вместе на улице, — теперь в его высокомерном тоне отчетливо слышны нотки ревности; я прячу улыбку и снова хлопаю глазами. — Это не совсем прилично. Тем более ты человек, а она эльфийка. В моем доме, в присутствии матери и сестры я не потерплю вольного поведения.

— Разве Деция не оплот вольности? — замечаю я вполголоса.

— Что? — восклицает Федерико, возмущенно вспыхивая оттого, что я осмеливаюсь ему дерзить.

— Ничего, ваша светлость, — я тут же иду на попятный и снова кланяюсь, уже с трудом сдерживая смех. — Я провожал синьорину Белаква в ее походах к больным. Она навещает бедняков, которые не могут заплатить лекарю. Обычно с ней ходят братья, но в тот раз они помогали отцу в кузнице с моим орнитоптером.

— Ах, крылья, — кивает Федерико с облегчением, явно относящимся не к изготовлению летательного аппарата. — И куда ты ее провожал?

— В Руджеро, — объясняю я. — Это плохое место для честной женщины. Уж лучше пусть ее там видят со мной, чем одну. Ведь это опасно.

— Ну, да, — сбивчиво отвечает Федерико и краснеет, как в прошлый раз в цветочной лавке. — Я просто… Ну, хорошо, Френи, спасибо. Иди уже.

Он торопливо отмахивается, словно это я задерживаю его, а не наоборот, и сбегает по лестнице вниз. Я же бегу наверх. Бенвенуто, как оказывается, ждет меня, сидя на массивной дубовой скамье у стены. Такие же стоят в приемной для просителей, ожидающих аудиенции у князя.

— Вам нехорошо, маэстро? — сразу спрашиваю я, видя, что Бенвенуто дышит тяжеловато и сжимает в кулаке скомканный платок, которым вытирает пот со лба.

— Не больше обычного, — сварливо отрезает учитель и отмахивается. — Не приставай. Что это у тебя?

— Планы городских подземелий, — объясняю я приглушенным голосом и сажусь поближе к нему на скамью. — Кажется, я понял, где нужно искать.

— Это позже, — Бенвенуто кладет руку мне на плечо и показывает движением бровей, что не стоит разговаривать на эту тему на галерее. — У меня есть ответственное поручение для тебя. Портрет княжны Беатриче закончен, как ты знаешь. Мадонна Лавиния осталась им полностью довольна. Теперь настало время предъявить его тому, кому он предназначен. Для этого мессир Амброзио поедет в Дуополь к королю Гвидобальдо. Но есть и другая сторона в этом деле.

Тут учитель оборачивается к проему открытой двери, чернеющему справа, и я понимаю, почему не следует вести разговоры о карте Хранителей. Тонкая девичья фигурка в светлом платье появляется на пороге. Я привстаю со скамьи и кланяюсь, узнав Беатриче, но юная княжна жестом просит меня сесть обратно и робко улыбается Бенвенуто, как бы предлагая продолжать.

— Портрет нашей молодой госпожи покажут дону Сантино, возможному жениху, — Бенвенуто ободряюще улыбается девушке в ответ, — и он сможет составить мнение о том, нравится ли ему невеста. Справедливо будет, если и сама мадонна Беатриче сможет взглянуть на жениха, если у нее тоже будет его портрет. Кто, как не ты, мог бы нарисовать дуополитанского принца достоверно и правдиво? Княжна просит тебя быть ее глазами, отправиться в Дуополь вместе с мессиром Амброзио и нарисовать для нее Сантино дель Маре.

— Я буду безмерно благодарна вам, синьор Френи, — смущенно краснея, говорит Беатриче и добавляет очень тихо: — Только чтобы матушка не узнала.

Она снова смотрит на Бенвенуто взглядом, ищущим поддержки, и маэстро отвечает нежной улыбкой, какой отец мог бы улыбаться дочери.

— Уверен, княгиня даже не знает о моем существовании, — улыбаюсь и я.

— Вот видите, он согласен, он добрый, — весело говорит Бенвенуто девушке.

— Очень добрый, — благодарно шепчет Беатриче, кивает нам обоим и поспешно удаляется.

— Бедное дитя, — вздыхает мой учитель, глядя, как она идет по внутреннему коридору в сторону хозяйских покоев дворца. — По мне, так она еще слишком молода для всей этой свадебной свистопляски, но у правителей и знати свои брачные резоны. Княгиня спешит, ее уведомили, что из Ромии с визитом прибудет маркиз де Равенна, знаменосец триединой церкви со своей супругой и целой свитой сопровождающих. Гонфалоньер человек абсолютно пустой и бесполезный, хотя и представительный с виду, но, думаю, мы оба знаем, кто окажется в этой его свите. Лучше будет, если капитан Тоска не застанет тебя по приезде в Децию. Поэтому ты поедешь в Дуополь с Амброзио Корелли. Проследишь, чтобы он берег портрет, как зеницу ока.

Идея учителя заставляет меня улыбнуться, но вслед за тем на ум приходят тревожные мысли.

— А если пока я буду в отъезде, Тоска меня опередит и заберет карту? — спрашиваю я шепотом.

Бенвенуто качает головой.

— Ты же сам говорил, — отвечает он, придвигаясь ближе, — ему важно, чтобы подмена карты осталась незамеченной. Без тебя он не сможет этого сделать. Поезжай, развлекись и поиграй у него на нервах.

* * *

Я знаю немало людей, настроенных мистически, тех, кто считает, что боги или магия говорят с ними, предупреждают, являют знаки и указывают путь. Они во всем видят веяние магических сил, совпадения, предопределения и прочие волнующие воображение вещи. Я скрытый антимаг, и тайные движения волшебства в моем присутствии замирают. Поэтому ничего мистического со мной обычно не случается. Ни явлений святых, ни видений, за исключением разве что яркого сна о родителях, посетившего меня на пороге смерти, и того непонятного предсказания, которое уличная прорицательница Аспазия передала через меня для Реджино Тоски.

Тем не менее в ночь накануне поездки в Дуополь я вижу сон. Путаный, обрывочный, мало похожий на вещий, но столь же мало похожий на мои обычные яркие, но лишенные смысла сновидения. Мне снится книга в потрепанном переплете из коричневого сафьяна. Она лежит на столе в полутемной комнате и полна пестрых иллюстраций, обрамленных в затейливые орнаменты, где стебли и листья растений переплетаются с таящимися в них фигурами животных. Я силюсь разглядеть подробности, но страницы шелестят на неощутимом ветру, трепеща, словно я сам переворачиваю их взглядом.

Когда я подхожу ближе, книга меняет свой вид. Все яркое оформление куда-то исчезает, теперь передо мною томик в простой обложке из темно-лилового бархата, а пергаментные листы вместо иллюстраций заполнены строками текста. Черные чернильные буквы, сложенные в слова, рядами устремляются куда-то в темноту, и разглядеть новую книгу так же сложно, как прежнюю. Но она говорит со мной, вещает вслух женским голосом:

— Путь отмечен картой, найти которую непросто, а место закрыто на замок, замкнутый на три оборота ключа.

Я узнаю слова, слышанные мною от Оттавио Карбони. Туманные указания во сне кажутся удивительно ясными и значимыми, мне нужно лишь вслушаться в них, чтобы понять. Но понимание ускользает, и я раздраженно замечаю:

— Ключ, который мне дали, не открывает никакой замок. Он ложный.

— Так ли это? — возражает голос книги, слова на ее страницах расплываются, лишь только я пытаюсь вглядеться в них под тем или иным углом.

Тогда я вынимаю из кармана Глаз истины и смотрю сквозь него, как сквозь лупу, приложив волшебное стекло к левому глазу. Книга снова меняется, на ее скромной обложке проступает золотой узор, а страницы искрятся снежной белизной, заполненные новым текстом.

— Все не то, чем кажется, — удивляюсь я.

— Ты уже не раз это видел, — соглашается книга, и вместо нее я почему-то вижу Терцию, стоящий у воды Магна-канале палаццо Ринальди.

Коридоры палаццо, лестницы, анфилады комнат тянутся передо мною, пока не упираются в резной шкаф на высоких ножках. Это место, в котором вор Николо исчез с глаз удивленных обитателей дома, успеваю понять я, прежде чем снова возвращаюсь в сумрак комнаты, где на столе лежит книга.

— Зачем я был в Терции? — спрашиваю я.

— Зачем он был в Терции? — вопросом на вопрос отвечает книга. — Все не то, чем кажется.

— Ну да, — раздраженно вздыхаю я; то, что я никак не могу пробиться сквозь стену слов, отделяющих меня от разгадки, злит. — Карта там, где я думаю? В некрополе, в усыпальнице дона Карло де Пальмарозы?

— Путь отмечен картой, найти которую непросто, а место закрыто на замок, замкнутый на три оборота ключа, — повторяет книга, и я злюсь еще больше.

— Я это уже слышал! Зачем ты вообще со мной говоришь, если не помогаешь? Раз не хочешь показать карту, покажи хотя бы замок, чтобы я знал, что хоть он настоящий.

Женский голос в полумраке издает, как мне кажется, лукавый смешок. Страницы шевелятся под моим взглядом, и между ними вдруг показывается нечто, отдаленно напоминающее навесной замок. Он из темного, не дающего блеска металла, узкий, продолговатый и покрыт черными отверстиями скважин. Я не успеваю их сосчитать, страницы переворачиваются, и все перед моими глазами — книга, стол, на котором она лежит, комната, даже самый воздух в ней — начинает расплываться. Я просыпаюсь внезапно от того, что чья-то рука крепко трясет меня за плечо.

— Ты чего дерешься, Френи? — одна ладонь Сандро лежит у меня на плече, другой он прикрывает правый глаз. — Сам же просил растолкать на рассвете. В следующий раз пришлю Веккьо, колоти лучше его, он простит.

— И ты прости, — я отмахиваюсь от его обид, сажусь на кушетке и спускаю ноги на пол. — Помнишь Стефано, поэта и сочинителя, которого мы знали в Септиме еще детьми? Он говорил, что многие из своих стихов и сюжетов видит во сне. В одном восточном трактате по медицине написано, что так случается, когда засыпаешь не до конца. Тогда какая-то часть мозга бодрствует, и человек даже во сне продолжает обдумывать то, что его волнует.

— Тебя волнует, как набить мне морду? — недовольно вопрошает Сандро и всматривается в мое еще полусонное лицо с подозрением. — Что вообще опять на тебя накатило с утра?

— Думаю, я тоже не до конца заснул, — я иду за ширму, где на краю медной ванны стоит наполненный Веккьо с вечера кувшин воды и умывальный таз. — Помнишь тот случай в Терции с поимкой вора в палаццо Ринальди?

— Вино, которое мы отхватили, было хоть куда, — одобрительно хмыкает Сандро. — Хотя парня мы так и не поймали. Но и сам он ничего не смог взять.

— Николо, так его звали, — я лью воду в таз, стягиваю рубаху и плещусь, обтираясь до пояса, — забрал с собой некую книгу, как утверждал мажордом, неприличного содержания. Тогда я не придал его словам значения, но сейчас думаю, что случилось все неспроста. Ради книги кража и затевалась. Мы тогда с Веккьо впервые встретили Тоску. Ночью на площади. Зачем он приезжал в Терцию и какие дела вел с брави Франкетти?

— Да мало ли какие у этого змея могут быть гнусные делишки? — мой друг хмуро косится на рисунки, все еще висящие над камином, с портретами того, кого иначе как «змеем» он не называет.

— Его главное дело — поиск Изначального родника, — замечаю я, вытираясь заботливо оставленным Веккьо полотенцем. — Маэстро Карбони сказал, что у Хранителей была книга о Роднике, которая потеряна. Что, если это была та самая книга? Николо мог выкрасть книгу для Тоски, или же для Собирателей, а Тоска узнал о ней и перехватил.

— Тогда Николо мы больше не увидим, — мрачно замечает Сандро, потом озадаченно скребет бритый затылок. — Так ты что, все это во сне надумал? Нет бы отдохнуть путем.

Я выхожу из-за ширмы, и он подает мне извлеченную из платяного сундука чистую рубаху.

— И не только это, — прежде чем нырнуть головой в расстегнутый ворот, я кручу в пальцах ключ, свисающий с цепочки у меня на груди. — Я видел во сне замок, — Сандро изумленно ахает. — В этом ничего удивительного нет, Перегрино. Я много думал о его возможной конструкции, а во сне размышления оформились окончательно, и мозг выдал результат в виде сновидения. Замок открывается не одним ключом. «Замкнут на три оборота». Не оборотов три, а три ключа. И мой только один из них.

— Да я лучше буду страдать бессонницей! — заявляет Сандро. — Ты так совсем спятишь с этими сказками чудика Оттавио. Где же взять остальные два ключа?

— Если бы только их, — вздыхаю я, завязывая тесемки на вороте рубашки. — Чтобы разобраться во всем, нужна книга, а она, наверное, у Тоски. У книги три слоя: наружный, который видят все и который позабавил мажордома палаццо Ринальди, внутренний, открывающийся с помощью магии, и скрытый, который можно увидеть после того, как магией откроешь внутренний. Тоска может увидеть его сквозь очки, а я Глазом истины. Уверен, он не нашел третий слой, иначе давно уже добрался бы и до карты, и до ключей, и до замка.

— И как же быть без книги? — вопрошает Сандро, а я сажусь на кушетку и начинаю обуваться. — Вряд ли ромийский аспид тебе ее подарит на день рождения.

— Если надо, обойдусь без нее, — с полной уверенностью в своих силах возражаю я и тянусь за курткой. — Решение придет, я с ним не тороплюсь. Я ведь не обещал Хранителям, что поднесу им Родник, точно голову убитого дракона. Зато я обещал Бенвенуто поехать в Дуополь и обещал прекрасной деве добыть ей жениха. Или, во всяком случае, его портрет.

— Это дело святое, — кивает Сандро с улыбкой. — Беатриче, она… ну, не скажу, что сладкий кусочек пирога, но все-таки заслуживает знать, что ее ожидает, — при мысли о свадьбе, даже о чужой, он скорбно вздыхает. — А тебе уж пора сменить модель, а то я сам скоро начну рисовать эту заносчивую рожу, помилуйте меня Великие Трое!

— Вот, кстати.

Я вспоминаю, что никому еще так и не похвастал своим маленьким успехом. Тот потертый блокнот, который я прикарманил в ромийской деревушке у Солдата Солнца, все это время хранился в моем нагрудном кармане, словно портрет, выполненный с натуры, оказался чем-то слишком личным. Тем самым, о чем, как говорил Оттавио Карбони, не рассказывают и друзьям. Спохватившись, я кладу свой трофей на кушетку рядом с присевшим на край Сандро, ожидая новой порции недовольства или скользких шуточек. Но мой друг только покачивает головой и двигает бровями, рассматривая нарисованное.

— Бенвенуто трижды прав, — наконец говорит Сандро серьезно, без своих обычных подковырок. — Ты смотришь как-то иначе, чем другие. Надо же, какой он у тебя получился, — он неопределенно поводит бровями. — Беззащитный, что ли? Никогда бы не подумал.

Я вспоминаю тот момент, когда Тоска на моих глазах убил стражника, и невольно ежусь.

— Беззащитный? — повторяю я с удивлением, в который раз вглядываясь в рисунок. — Не знаю. Честно сказать, я не анализирую, когда рисую. Просто вижу и переношу на бумагу или холст. А что получается в итоге, зависит уже не от меня. Словно мою руку направляет сердце, а не голова.

— Что-то мне боязно подумать, каким получится принц для Беатриче, — замечает на это Сандро.

— Она заслуживает правды, как ты сказал, — отвечаю я, засовываю блокнот обратно в карман на груди и застегиваю куртку. — Поездка займет меньше времени, чем обычно. Мессир Корелли откроет портал, чтобы сократить путь. Но ты все равно в мое отсутствие должен присматривать за учителем.

— Буду, раз должен, — кивает Сандро, потом долго молча смотрит на меня, прежде чем снова заговорить. — Кстати, ты не первый раз об этом просишь. Маэстро взрослый человек, это он всегда присматривал за нами, как ты выражаешься. Почему теперь присматривать надо за ним?

— Потому, что надо, — отвечаю я беспечным тоном и улыбаюсь безмятежно. — И потому, что ты обещал.

Оттавио не ошибался, когда говорил, что даже друзьям можно рассказать не все. С тех пор, как Сандро узнал, что я антимаг, у меня будто гора свалилась с плеч, а он больше ни разу не упоминал об этом, словно речь была о невинной шутке. Но о том, что происходит с Бенвенуто, я рассказать не могу. Только не лучшему другу, не Веккьо, не нашим феечкам. Я не хочу, чтобы и они чувствовали беспрестанную ноющую боль, которая давно уже живет у меня в груди.

— И еще присмотри за Тоской по возможности. Если ты будешь при деле, Перегрино, тогда остальным не придется присматривать за самим тобой, — говорю я на прощание.

Реджино Тоска.

Солнце мелькает в листве придорожных деревьев, сквозь закрытые веки я чувствую игру света на лице. Стук колес убаюкивает, противиться нет сил, и я подремываю, откинувшись на сиденье кареты. Легкий шелест карандаша по бумаге слышен по ту сторону окна. Приоткрыв глаза, я вижу едущего рядом с каретой всадника на низкорослой и спокойной рыжей лошадке. Тана Дзолла, одетая в дорожную мужскую одежду и черную войлочную шляпу с опущенными полями, пустив лошадь шагом, рисует в своем блокноте, склоняясь в седле. Чувствуя мой взгляд, она вздрагивает и поправляет вьющийся локон, выбившийся из-под шляпы, но своего занятия не бросает.

Художница лишь изредка отдыхает от верховой езды, присаживаясь на передке кареты рядом с кучером, большую часть пути она едет вместе с конным эскортом, растянувшимся по дороге почти на четверть мили. Для девушки Тана очень уверенно держится в седле. Очевидно, что девчонка не понаслышке знает бродячую уличную жизнь и для своих лет нахлебалась достаточно. Она, конечно, не потаскуха, но и не садовый цветочек. Я отослал письмо своему агенту в Деции с приказом не спускать глаз с еще одного молодого живописца, который скоро появится в мастерской Донни. Друг другу я своих людей, конечно, не представлю, так удобнее. Разделяй и властвуй.

Правым плечом я чувствую тяжесть, и, скосив глаза, вижу прикорнувшую на нем прелестную женскую головку. Мадонна Чечилия, супруга знаменосца триединой церкви, дремлет рядом на сиденье. Красавица во цвете лет, белая, как сливки, пышная, как сдобная булочка, глупая, как гусыня, напоминает мне золотую рыбку из садового фонтана своими пухлыми губками. Ее роскошные белокурые локоны заплетены во всевозможные косы и убраны в замысловатые узлы вокруг чистейшего лба. Представить страшно, сколько времени служанки потратили для того, чтобы эта сложная прическа потом примялась в дороге.

Молодая дама привыкла к роскоши, к праздности и лени, она кажется неприспособленной даже для такой обыденной вещи, как переезд из Ромии в Децию. Одежда для путешествий — темно-синее платье из тонкой шерсти и бархатная накидка — тоже не отличается простотой и скромностью. Да и украшений на мадонне Чечилии надето слишком много, любоваться ими сейчас явно некому: ее муж, маркиз Ламберто де Равенна, сын покойной Розамонды де Равенна Тоска, младшей сестры Лаврентия, его любимый племянник, аристократично похрапывает на противоположной скамье.

Сей сорокалетний отпрыск виднейшего из семейств Ромийской области появился на свет главным образом для того, чтобы пробуждать во мне низменное чувство зависти. Не наличием у него красавицы жены на семнадцать лет его моложе, но тем, что ему поручена должность, с которой гораздо лучше справился бы я сам. Рослый, плечистый, исполненный благородной стати маркиз представляет собой образчик рыцарственной мужественности и превосходно смотрится в вороненых доспехах с выгравированным на нагруднике гербом Верховного Иерарха — Крестом Молний. На этом его военные таланты и исчерпываются, а умственные способности и подавно. Тем не менее, выбирая между законным племянником и тайным сыном, Лаврентий предпочел сына сестры внучатому племяннику. Распределяя обязанности, он рассудил, что я успешнее плету интриги, а де Равенна машет мечом. Спорное утверждение, но, когда оно исходит из уст главы церкви, особенно не поспоришь. Поэтому мне приходится мириться с наличием главнокомандующего-глупца и с необходимостью сопровождать его в гости к правителям Деции.

Трепет птичьих крыльев разгоняет теплый воздух рядом с окном кареты. Тана Дзолла вскидывается в седле, отводя лошадь в сторону, и на мое левое плечо садится магический голубь с письмом. Разворачиваю его одной рукой, чтобы не потревожить Чечилию. Послание на магической бумаге от отца Деодато. Леандро пишет, что его миссия в Квинте успешно выполнена и герцог Бава должным образом настроен на восприятие текущей ситуации. Витиеватый пассаж вполне в духе Деодато, остается лишь надеяться, он имел в виду, что выполнил все, как я ему поручил.

Также мой заместитель сообщает, что на въезде в Дуополь видели придворного мага князей де Пальмароза Амброзио Корелли с небольшой свитой. Лавиния успела сделать ход первой. Что ж, дам ей фору, а потом покажу, что первый ход не значит лучший. Я обдумываю эту мысль с улыбкой, от которой Тана, едущая рядом с окном кареты, меняется в лице. Магический голубь и письмо испаряются, искры субстанции гаснут в воздухе.

Я с удивлением обнаруживаю, что моя правая рука, бережно придерживая, обвивается вокруг стройного стана спутницы. Если бы нас так не разморило от жары и монотонной качки в карете, Чечилия и на пушечный выстрел не решилась бы приблизиться к такому угрюмому и высокомерному типу, как я. Маркиза тоже не назовешь очень веселым кавалером, поэтому юная маркиза ждет не дождется приезда в прекрасную Децию, где ей обещаны приемы, балы и прочие увеселения, коими славится двор князей де Пальмароза.

— Кузен Реджино, — сонно бормочет она, почувствовав, что я задвигался, — мы уже приехали?

Бедняжка тоскует и скучает в фамильном замке, пока доблестный гонфалоньер занят военными смотрами и парадами. Наверное, даже мое общество воспринимается ею как какое-то разнообразие.

— Спите, милая кузина, еще долго ехать, — шепчу я ласковым голосом.

Мысль о том, что Чечилия может проснуться и мне опять придется сносить ее скучающие вздохи, плаксиво надутые губки и нелепые замечания, приводит в ужас, поэтому я сама любезность. А ведь впереди еще и радости светской жизни во Дворце Воспоминаний. Я чувствую, как Тана Дзолла за окном бросает в мою сторону сочувственный взгляд. Сдерживаю усталый вздох, чтобы не разбудить «милую кузину». Чего только не приходится терпеть ради великого дела. Давиде Френи, ты должен будешь когда-нибудь ответить за мои страдания. Когда я получу от тебя все, что мне нужно, я, возможно, плюну на то, что ты такой светлый гений. Я запру тебя в Нотте, велю пытать, а потом сожгу на костре. И это будет чудесно, умник.

Давиде Френи.

Огромный зал для приемов мог бы казаться мрачным с его одетыми серым камнем стенами и темными от времени росписями на потолке, если бы не пронизывающие его насквозь потоки солнечного света. Череда узких окошек, проделанных близко друг к другу, создает впечатление одного большого окна, протянувшегося через всю стену, за которым утопает в ярком южном солнце вид на раскинувшийся под стенами королевского дворца Дуополь и панорама гавани. Корабли стоят у причалов со свернутыми еще парусами. Ветер доносит даже сюда вздохи волн и крики чаек.

Далекие звуки городского шума время от времени вторгаются в чинную тишину дворцового покоя, смешиваясь с треньканьем настраиваемой лютни. Сам лютнист сидит в нише окна на широком мраморном подоконнике, наблюдая, как и я, со стороны за встречей сильных мира сего.

— Княжна прелестна, — провозглашает дон Гвидобальдо и восторженно разводит руки в стороны, чуть отступая от установленного на подставку портрета Беатриче. — Не так ли?

Дуополитанский государь одет с королевской пышностью в одежды темные, но богато отделанные, однако сидящие свободно и мешковато. Сухопарое жилистое тело монарха словно бы теряется в тяжелых складках бархата и затканной золотом парчи, он как резвая лошадь, которой мешают седло и упряжь. На худом лице короля почти не заметно морщин, лишь несколько очень глубоких и резких складок между бровями и на впалых щеках, да и те только придают энергичности всему его облику. Короткие темные волосы Гвидобальдо припорошены сединой, взгляд небольших продолговатых глаз искрится живым умом, но похож он не на короля, а, скорее, на дельца, умело поворачивающего любые обстоятельства в свою пользу. Я бы не доверил этому человеку ни свою жизнь, ни честь сестры, ни денежные сбережения.

Но интересует меня не король, а его сын дон Сантино. Стоя за колонной в углу, я набрасываю мелком в блокноте его портрет. Дуополитанский принц выглядит несколько старше, чем я ожидал, и так же энергичен и подвижен, как его отец, но широкоплеч и силен. У Сантино такие же темные, как у отца, волосы, короткие, чуть взъерошенные над широким лбом, и небольшой намек на усы и бородку. Сквозь загар, покрывающий кожу, на скулах и переносице проступают веснушки, глаза зеленовато-карие в пушистых ресницах. Лицо довольно простоватое, но в целом приятное.

«Не самый безобразный жених», — думаю я, глядя, как принц склоняет голову то к одному плечу, то к другому и изучающе щурится при взгляде на портрет. Его младшая сестра Стелла лишь скромно молчит и благосклонно улыбается, когда отец-король бросает ей вопросительный взгляд. Стелла темноволоса, темноглаза и стройна, похожа на дона Гвидобальдо, но резкие, сухие черты отца смягчены на лице дочери свежестью молодости. К тому же Стелла одета и причесана к лицу, а осанка, достойная Владычицы Огня, делает ее не просто миловидной, а блистательной. Дуополитанская принцесса оправдывает свое сияющее имя.

— Весьма мила, — заключает тем временем Сантино и вскидывает брови в адрес сидящего на подоконнике лютниста, как бы предлагая оценить и согласиться.

Музыкант вытягивает шею, не вставая со своего места, и пожимает плечами. Он и Сантино обмениваются взглядами, в которых искрится лукавство. Дон Гвидобальдо украдкой возводит очи к небесам, наблюдая их мимический этюд, далеко не первый на протяжении аудиенции. Эти двое с самого начала ведут себя с развязной веселостью, которая не нравится мессиру Амброзио. Посланник правителей Деции с его гордой осанкой и надменной вытянутой физиономией гораздо больше подходит на роль правителя самого большого королевства в Латии. Он старательно сохраняет невозмутимость, как и надлежит дипломату, и не замечает выходок принца и его приятеля. Слыша слова одобрения из уст, как отца, так и сына, мессир Корелли кланяется, хотя еще в дороге у меня сложилось впечатление, что это сватовство ему не нравится так же, как неуместное веселье дона Сантино.

— Бесконечно радостно слышать столь лестную оценку ваших величеств, — говорит Корелли сухим трескучим голосом. — Можно ли надеяться на вашу заинтересованность и известить о ней князя и княгиню де Пальмароза?

Король строго смотрит на сына, ожидая ответа. Того же ждет и мадонна Стелла, повернувшись к брату. Сантино же вместо этого вопросительно округляет глаза, обращаясь с немым вопросом к лютнисту. Тот отодвигается к окну в притворном недоумении и снова щиплет пальцами струны, заставляя лютню издать громкое звяканье. Гвидобальдо, уже не таясь, закатывает глаза. Мессир Амброзио, стиснув зубы, натягивает на свое высокомерное лицо учтивейшую из улыбок.

— Вполне возможно, — заявляет Сантино, сердечно улыбаясь Корелли, сестре и отцу; улыбка у него светлая и открытая, на загорелом лице ослепительно сияют ровные белые зубы, зеленоватые глаза сверкают насмешливым, но беззлобным весельем, — нам с мадонной Беатриче и нашим семьям стоит познакомиться ближе. И мы так и сделаем, как только это представится возможным. А до тех пор я шлю княжне подарок — маэстро Асканио, непревзойденного музыканта нашего королевства.

— Ваше высочество льстит мне, — снисходительным тоном замечает лютнист со своего места, но встает и кланяется.

— Нет, я совершенно серьезен, — решительно возражает принц. — И настаиваю, чтобы вы отправились в Децию ко двору де Пальмароза и в обязательном порядке воспели красоту мадонны Беатриче в таких словах и нотах, каких она заслуживает.

— Разумно ли это? — устало вздыхает дон Гвидобальдо, неприятно ошарашенный новой выходкой сына, но умело притворяющийся перед гостями, что все идет своим чередом.

— Вполне возможно, — отвечает за Сантино лютнист и опять кланяется, как бы стараясь смягчить свою дерзость.

Принц отвешивает поклон королю, мессиру Корелли и выходит из зала. Музыкант закидывает лютню на плечо и следует за ним. Мессир Амброзио провожает обоих неприветливым взглядом.

— Означает ли это, что княжна Беатриче понравилась принцу? — спрашивает он у короля с почтительным нажимом в голосе.

Дон Гвидобальдо отвечает такой же лучезарной улыбкой, как у сына.

— Не соизволите ли разделить нашу трапезу, мессир Амброзио? — спрашивает он приветливым голосом.

Амброзио вынужденно склоняется в почтительном поклоне и подает руку принцессе, которая принимает ее с благосклонным кивком. Они выходят втроем в двери, противоположные тем, через которые удалился дон Сантино. Я же остаюсь один и понимаю, что уж меня-то кормить за королевским столом не собираются, но не чувствую обиды. Мне куда интереснее потолочные росписи, изображающие деревья и цветы небесных садов. Они требуют внимания художника, и я мог бы помочь королю в этом. Не задаром, конечно. Думая так, я улыбаюсь и чувствую, что на меня смотрят. Обернувшись, я кланяюсь, ибо дон Сантино вернулся и стоит рядом.

— Вы чуть ли не полчаса рисовали без остановки, — говорит он, улыбаясь, и протягивает руку к блокноту, который я держу под мышкой; у него красивые длинные пальцы, которые подошли бы переписчику книг. — Можно увидеть?

Я открываю блокнот на странице с портретом принца и передаю ему. Сантино смотрит, удивленно приподняв брови. Вблизи его лицо выглядит совсем мальчишеским, наверное, из-за живой мимики, и производит самое благоприятное впечатление, хотя красивым его уж точно не назовешь.

— Недурственно весьма, — насмешливо одобряет он. — У меня было столько скверных портретов, что иные даже пришлось выбросить.

— Это не для вас, — предупреждаю я, когда он берется за уголок листа, намереваясь вырвать его из блокнота.

— А, так вы лазутчик с навыками рисовальщика, — понимающе усмехается принц. — А тот портрет, — он кивает в сторону подставки, на которую слуги набросили покрывало, — он такой же правдоподобный?

— Это работа моего учителя, маэстро Бенвенуто Донни, — весомо ответствую я, открываю чистый лист и делаю еще одну зарисовку лица Сантино. — Вот, прошу вас, ваше высочество.

— Чудесно, — опять одобряет он, взглянув на новый портрет. — А вашего имени, маэстро, я не расслышал.

— Его не называли, — усмехаюсь я, — Давиде Френи, сир. Думаю, вы вспомните мое имя, когда вам понадобится помощь вот с этим, — я показываю на потолок.

— Вполне возможно, — отвечает принц и смеется. — Определенно.

* * *

— Так и сказал принцу? Правду говорят, наглость второе счастье. Теперь, случись что, работенка в Дуополе у тебя будет, — Бенедетто Орси панибратски хлопает меня по плечу.

В качестве защиты и сопровождения мессиру Корелли и мне приданы четыре воина княжеской охраны с лейтенантом Орси во главе. Плодотворный визит ко двору Гвидобальдо Дуополитанского завершен, и пару дней спустя наше маленькое посольство снова в дороге, теперь уже обратно на север. Большая часть пути оставлена позади в мгновение ока благодаря переходному порталу, открытому магическими стараниями мессира Корелли. Оставшийся отрезок в несколько миль, лежащих между Ларной и Децией, мы преодолеваем верхом, как обычные простолюдины, коими и являются все участники путешествия, за исключением Корелли.

Маг держится особняком, предводительствуя отрядом верхом на золотисто-коричневой кобылице сарнианской породы. Мне несколько не по себе в обществе отца Петры, вид его гордо выпрямленной спины нагоняет уныние. Мессир Амброзио высокомерно замкнут и едва ли сказал мне три слова за все время, что мы провели вместе, но иной раз у меня возникает необъяснимое и пугающее чувство, что он способен читать мысли. Тогда я стараюсь не думать о его дочери, но чем усерднее стараюсь, тем хуже получается.

Поэтому я держусь рядом с Орси, добродушным и простым, как деревенский увалень, воякой. Бенедетто широкоплеч, смугл, пригож нахальной солдатской красотой и пользуется успехом у женщин, о чем не прочь рассказать всем и каждому. Подчиненные его обожают, сопровождают фривольные рассказы командира веселым ржанием и так же, как я, опасаются мессира Корелли. Таким образом, возвращаюсь я в теплой компании единомышленников, в которую немного не вписывается новый спутник, музыкант Асканио.

Он едет вместе со мной в окружении княжеских охранников, молча прислушиваясь к разговору. Экипирован в дорогу Асканио так же просто, как и я, всего лишь узлом с вещами, притороченным к седлу лошади, за правым плечом же у него висит в потертом чехле из черной замши лютня. Одет лютнист не так нарядно, как иные придворные музыканты, но все равно куда лучше, чем я или, к примеру, Сандро. У щедрого подарка дона Сантино худощавое телосложение хорошего наездника, бледная кожа смугловатого оттенка и подвижное лицо с тонкими, немного надменными чертами. Большие тепло-карие глаза задумчиво опущены, темные волосы с каштановым отливом спадают почти до плеч густыми, прямыми прядями.

То, что Асканио молчит, вызвано не пренебрежением, как в случае с магом, а скорее малой степенью знакомства со мной, Орси и его подчиненными. Корелли он не нравится, как не нравлюсь я, охранники, поездка в Дуополь, ее цель и результат. Придворный волшебник отчужденно молчит и недовольно оглядывается через плечо, когда обстоятельства вынуждают его придержать лошадь и подождать остальных: при подъеме на холм, с которого открывается вид на Ларну, Асканио наклоняется в седле, и с его плеча падает чехол с лютней.

Видя это, едущий чуть сзади лейтенант Орси цветисто ругается, но успевает перегнуться через шею коня и подхватить инструмент почти у самой земли.

— Соловей голосистый, спел бы, что ли, — он протягивает лютню владельцу, насмешливо ухмыляясь в крученые черные усы. — Или ты поешь только для королей и знати?

Асканио пожимает плечами уже знакомым мне насмешливым движением и расчехляет лютню. Потом вдруг усаживается в седле боком, закидывает ногу на ногу и пристраивает инструмент на колене. Его спокойный серый меринок продолжает невозмутимо шагать, взбираясь на холм. Настраивая лютню, музыкант перебирает струны. Мессир Амброзио передергивает плечами при этих звуках и, оборачиваясь, бросает еще один колючий взгляд в нашу сторону.

— Я учился играть на лютне, — замечаю я, стараясь снова не начать думать о Петре Корелли и купальне в доме мессира Амброзио.

— Неужели? — тоном вежливой насмешки удивляется Асканио.

— В детстве другой мальчик, который тоже учился у Бенвенуто, из зависти прищемил мне пальцы дверью, — объясняю я. — Рука стала плохо слушаться. Лекарь посоветовал мне освоить какой-нибудь щипковый музыкальный инструмент, чтобы разработать пальцы, и маэстро нанял для меня учителя. На первый взгляд такое лечение показалось странным, но оно помогло.

— Твой маэстро очень заботлив, — замечает Асканио и берет несколько аккордов.

У него, как и у его друга принца, длинные подвижные пальцы. Слыша музыку, мессир Амброзио недовольно жует тонкие губы, но охранники одобрительно переглядываются и подъезжают чуть ближе. Голос у Асканио довольно низкий для его внешности, больше подошедший бы жрецу в храме. Сначала он кажется бесцветным, но на высоких нотах обогащается переливами, и в нем появляется ласкающее слух благозвучие. Выбор песни несколько неожиданный.

Красавица обречена

На смерть в расцвете сил:

Звезде тускнеющей она

Должна отдать свой пыл.

И розы цвет, и звездный свет

Затмить она б могла,

Но смерть придет и уведет

Туда, где лед и мгла…[1]

Солдаты озадаченно переглядываются, Амброзио хмурит брови. Мне, невзирая на мрачные слова, пение Асканио скорее нравится.

— Песня по теме? — угрюмо осведомляется маг. — Как раз, чтобы предстать с нею перед юной невестой?

— А что, мессир? — пожимает плечами Орси. — Для иных что свадьба, что похороны — все едино.

— Ты-то женат? — спрашивает его Асканио, усмехнувшись на его слова, и лениво перебирает струны, продолжая наигрывать ту же мелодию.

— Ну, как бы, — Бенедетто неопределенно крутит головой. — Есть одна горячая бабенка с виа Лоретта. Увяз в ней по уши уж лет шесть как. Она мне уже двоих принесла, и оба мальчишки. А тут третий ожидается, и она завелась: «Давай, женись»! Короче, я попал. Ну, знаете, как бывает.

— Слава богам, нет! — мы с Асканио восклицаем это в один голос.

Княжеские охранники хохочут, и мессир Амброзио впервые тоже искренне смеется. Пологий въезд на холм заканчивается, и впереди в низине виднеются красные черепичные крыши в окружении садов.

— Ларна, — говорю я, приложив ладонь козырьком ко лбу, чтобы прикрыть глаза от солнца, висящего над окрестными холмами.

— Ты там жил? — спрашивает любознательный Орси.

— Ребенком. Там похоронены мои родители.

— Может, хочешь навестить могилы? — сочувственно интересуется лейтенант.

Я отрицательно качаю головой.

— Я уже не найду. Это было очень давно, когда пришла черная смерть. Я их почти не помню.

— Моя мать и два брата тоже тогда умерли, — замечает Асканио негромко. — Тебе повезло. Я был старше и помню хорошо.

Мы едем дальше. Обернувшись в седле, я провожаю взглядом уплывающие в дымку солнечного дня крыши Ларны. Мои родители умерли одними из первых, поэтому избежали общей ямы, засыпанной известью. Но их скромные надгробья все равно затеряны где-то на старом кладбище давно покинутого мною городка. Честно говоря, я и не жалею, что уехал оттуда.

Отряд неспешно спускается с холма по другой его стороне. Асканио задумчиво напевает последний куплет:

Живет беспечно человек,

В своей гордыне слеп,

И вдруг растает, точно снег,

По прихоти судеб.

Но не пытай, куда ведет

Дорога мертвецов:

Печаль гонцов туда зашлет —

Обратно нет гонцов!

Глава 4

Реджино Тоска.

Может быть, я был неправ. Может быть, роскошная ширма в виде маркиза Ламберто де Равенны все же способна принести пользу. Я могу тихонько постоять в своем углу, никем не потревоженный, пока мой кузен обменивается церемониальными любезностями с князьями де Пальмароза. Они восседают в своих тронных креслах на небольшом помосте, как король и королева-мать, и выслушивают весь приторный вздор, который несет сиятельный родственник Верховного Иерарха, стоящий перед ними об руку с женой, окруженный толпой сопровождающих. Федерико де Пальмароза так серьезен, исполняя обязанности главы дома и правителя республики, так внушителен в своем алом бархатном кафтане, расшитом по вороту серебром. А княгиня Лавиния ободряюще улыбается Чечилии, но только одними губами. Глаза ее украдкой рыскают по залу до тех пор, пока не находят в свите гонфалоньера меня.

Тут уже настает мой черед изображать упоительный восторг. Мы с княгиней официально разорвали наши тайные, ни к чему так и не приведшие отношения, но синьора все равно должна видеть, что я ею по-прежнему восхищаюсь. Федерико прослеживает глазами направление взгляда матери, и его благородная физиономия вытягивается и зеленеет от досады. Дон Ламберто недоумевающе хлопает глазами и запинается на полуслове, мадонне Лавинии приходится поощрить его заплутавшее красноречие еще одной ободряющей улыбкой.

Я кланяюсь князю и отступаю в тень. Возмущение дона Федерико можно понять: после такого взгляда на даму честный человек обязан на ней жениться. Холодею при одной этой мысли. С Лаврентия сталось бы додуматься до такого, чтобы заполучить контроль над Децией. Подобное сватовство, наверняка, было бы с презрением отвергнуто, я был бы публично унижен, и Ромия получила бы формальный повод оскорбиться и начать войну с Децианской республикой. Мне следовало подумать об этом раньше.

Пока я забавляюсь этими дерзкими мыслями, представление заканчивается, хозяйские особы снисходят помоста и удаляются, а в дверях зала появляется мажордом Канио, чтобы проводить гостей в отведенные им покои в северном крыле. Гонфалоньер де Равенна со шлейфом из спутников поднимается по лестнице вслед за домовиком. Хлопают двери, слуги носят сундуки с багажом. Начинается сутолока, какая обычно сопутствует прибытию на новое место. Во время нее на галерее третьего этажа, той самой, где в стенной панели скрыт потайной ход, передо мной вдруг появляется дон Федерико де Пальмароза.

— Вы частый гость у нас, мессир Реджино, — замечает он тем светским тоном, каким недавно разговаривал с маркизом Ламберто и его женой. — Надеюсь, вам удобно в нашем скромном жилище?

— Благодарю, ваше высочество, — отвечаю я сдержанно, не показывая, что удивлен появлением хозяина дома. — Как любой рыцарь церкви, я неприхотлив, но ваш палаццо, разумеется, на высоте.

— Это старинное здание, полное сюрпризов, — замечает Федерико и жестом предлагает мне сделать шаг чуть в сторону, чтобы оказаться в промежутке между двумя колоннами, средними в левом ряду. — Вот здесь, например, находится акустическая яма. Звук не распространяется далее этих двух колонн, словно вокруг глухая стена. Во времена князя Леопольдо де Пальмарозы, моего прадеда, этим пользовались, чтобы избавляться от неугодных. Их предсмертных криков никто не слышал.

Он улыбается, сверля меня взглядом, холодным, как лед. Но князь ошибается, если думает, что меня можно напугать таким образом.

— Очень предусмотрительно, — говорю я и тоже улыбаюсь.

Моя улыбка приводит Федерико в ярость. Он щурит глаза и раздувает ноздри.

— Не надо думать, что я ни о чем не догадываюсь, — холодно изрекает Федерико, продолжая впиваться в меня глазами. — Тоска, если я узнаю, что вы дотрагивались до моей матери хотя бы взглядом, я убью вас на месте. Возможно, на этом самом.

— Вы угрожаете мне в вашем доме? — я неприятно удивлен. — Так гости не в безопасности под крышей Дворца Воспоминаний?

Князь раздраженно фыркает, словно породистый скакун, которого неуважительно пришпорили, на его скулах от гнева выступают красные пятна.

— Мы поняли друг друга, граф Тоска, — цедит он сквозь зубы. — Наслаждайтесь нашим гостеприимством. В разумных пределах.

— Я пока не граф, а лишь возможный наследник оного титула, но спасибо, что верите в меня, ваше высочество, — язвлю я, с нарочитым почтением склоняя голову.

Князь удаляется с перекошенным лицом, оставляя мне победу в словесной баталии. И не только. Прямодушный Федерико, столь обеспокоенный репутацией матери, дал мне пищу для размышлений. Мне нужен «казус белли», чтобы поссориться с домом де Пальмароза. И князь делает все, чтобы я его нашел. Прислонившись спиной к колонне, я обдумываю ситуацию, сложившуюся после нашего обмена любезностями, и краем глаза вижу появившуюся со стороны выхода на лестницу фигуру светловолосого кудрявого юноши в темно-серой шерстяной куртке.

В первый момент мне кажется, что это Давиде Френи, но его, как я недавно узнал, нет в городе. Мерзавец художник улизнул подальше от меня в Дуополь вместе с придворным чародеем Корелли. Двойником Давиде оказывается Тана Дзолла, она нерешительно поглядывает на меня издали. Убеждаюсь, что в галерее мы одни, маню ее рукой подойти ближе.

— Здесь акустическая яма, — сообщаю я, когда она оказывается рядом со мной в промежутке между средними колоннами. — Можешь смело убить здесь кого-нибудь, никто не услышит. Только постарайся, чтобы и не увидели. Как твои успехи, молодой человек?

— Мне все удалось, — радостно возвещает Тана, криво улыбнувшись моему висельному юмору. — Меня взяли в ученики. Я сказала, что деньги, которые вы мне выдали на оплату обучения, достались от дяди, и маэстро Бенвенуто поверил.

— А отчего бы ему не поверить? — усмехаюсь я и похлопываю ее по плечу, как похлопал бы юношу. — Будь умницей, племянничек, учись старательно, завоюй симпатии учителя и соучеников. Меня не ищи, я найду тебя сам, когда придет время. Иди, пока нас не увидели вместе.

* * *

После ужина, обставленного хозяевами палаццо с пышной роскошью, я валяюсь одетый на постели у себя в комнате поверх покрывала и, надев магические очки, читаю книгу предсказаний. Оланга, приехавший со мной, разобрал вещи, приготовил на завтра воду для умывания и исчез с глаз долой в комнаты для слуг. Сестру его, хвала богам, наконец-то, удалось оставить в Ромии смотреть за домом.

Я наслаждаюсь одиночеством и возможностью подумать в тишине. Книга беспокоит меня. Я начинаю думать, что с ней что-то не так. А если у нее есть не только второе, но и третье дно? Дверь комнаты вдруг скрипит и открывается. Памятуя о детских угрозах князя Федерико, на всякий случай тянусь за кинжалом, висящим на поясе, но незваный гость входит, не таясь, кажется, даже не подозревая о моем присутствии.

Женщина в светлом ночном одеянии, ажурной шали проходит несколько шагов по комнате и замирает, остановившись у изножья кровати и встретившись со мной взглядом. Чечилия де Равенна озадаченно моргает и пятится к двери, но не уходит. Вид у нее растерянный, словно она не совсем понимает, куда идет.

— Я расположился не в той комнате? — спрашиваю я, окинув взглядом кровать, на которой лежу.

— Нет, это я не туда свернула, — Чечилия трясет головой и пытается натянуть на плечи сползшую шаль. — Я искала… выход на внешнюю галерею. Мне нужно… подышать воздухом.

Слова ее звучат путанно, пальцы, силящиеся поймать убежавший край шали, дрожат, и мягкая светлая ткань не слушается, свисая до пола. На округлом плече монны Чечилии, оголившемся в результате ее стараний, виднеется свежий синяк в виде отпечатка сильных мужских пальцев. Еще два видны на предплечье и запястье. Поняв, что я заметил следы побоев, Чечилия наконец-то подхватывает непослушную шаль и завертывается в нее, но я успеваю поймать другой конец шали и притянуть родственницу ближе.

Маркиза де Равенна испуганно замирает, а я прячу очки и книгу под подушку и сажусь в изножье кровати.

— Это дон Ламберто сделал? — я осторожно беру маркизу за локоток и усаживаю рядом.

Глаза Чечилии влажно блестят, она отворачивается с кривой улыбкой.

— Это ничего, пустяки, — она снова поправляет шаль на плечах. — Он всегда так делает. Мужья, они, наверное, все…

Не договорив, Чечилия нервно передергивает плечами, стараясь не смотреть мне в лицо.

— Ничего не знаю о мужьях, — замечаю я и не могу сдержать неудовольствия, прорывающегося в голосе. — Но мне всегда казалось, что супруг не должен так поступать, если он не пьяный башмачник.

— Ничего, — снова повторяет Чечилия, виновато улыбаясь. — Я просто… оказалась в чужом месте и немного растерялась. Обычно, когда становится грустно, я езжу в соседнюю обитель Владыки Грома. Там очень добрые сестры, они меня многому научили: и рукоделию, и кулинарии, — Чечилия промокает уголком шали скатившуюся по румяной щеке слезу и усмехается. — Мужчине все это неинтересно. В общем, они помогают не только бедным, и мне с ними хорошо, — она вздыхает. — У них хорошо. Реджино, вы близки с Иерархом, — она вдруг хватается за мою руку, как утопающий за соломинку, и ее голос ломается и звенит от сдерживаемых слез, — вы могли бы его попросить?

— О чем? — спрашиваю я, позволяя удерживать свою руку; ее пальцы трясутся, беспокойно перебирают мои.

— Чтобы он освободил меня от брачного обета, — шепчет Чечилия и закусывает нижнюю губу, подавляя всхлип; ее голова поникает, и слезы уже безудержно бегут по щекам. — Я тогда могла бы принять другой. Я хочу стать жрицей. А дон Ламберто… он найдет себе более достойную жену.

— А ваш дядюшка, герцог Бава? — спрашиваю я. — Он знает, как вам живется в замужестве?

— Думаете, ему есть разница? — голос монны Чечилии хрипло дрожит. — Он продал меня, как племенную кобылу. Де Равенна, Тоска — с ними достойно породниться герцогам Квинты. А что будет дальше, уже неважно.

Больше не сдерживаясь, она роняет голову мне на плечо и горько плачет, дрожа всем телом. Я немного теряюсь, не представляя, как можно ее успокоить, поэтому просто сижу молча, положив ладонь на затылок Чечилии, и поглаживаю пышные светлые локоны. С удивлением замечаю, что меня душит злость, подступающая к горлу.

— Мне, наверное, лучше уйти, — спохватывается Чечилия, через несколько минут, поднимает голову и в смущении трет покрасневшее лицо ладонями. — Если он меня здесь увидит, он, наверное, нас обоих убьет.

«Или я его», — мрачно думаю я, кладу ладони на плечи заплаканной родственницы и сжимаю их в жесте ободрения.

— Вам надо успокоиться, кузина, — говорю как можно ласковее и ладонями вытираю влагу с ее щек. — Увидите, все устроится. Вам надо вернуться к себе и лечь спать. Завтра вещи представятся вам уже не в таком мрачном свете.

— Вы думаете? — новая слеза бежит по правой щеке юной маркизы, но уголки рта приподнимаются в доверчивой улыбке.

— Уверен, — бережно придерживаю ее за плечи, поднимаю на ноги и веду к двери. — Ваш супруг завтра поедет на охоту с князем Федерико. Без него вы прекрасно проведете время здесь. Увидимся завтра, дорогая. Я знаю, что вас развеселит.

— Спасибо, — Чечилия пожимает мою руку, прежде чем выйти из комнаты.

Когда она уходит, я прошу прощения у богов за то, что не разглядел их мудрого промысла, за то, что досадовал на наличие бесполезного неумного родственника. Кузен де Равенна оказался очень мне полезен. Теперь я знаю, что делать.

* * *

Исполнительный Оланга будит меня с первым лучом солнца. Я умываюсь и одеваюсь под звон колоколов, льющийся из приоткрытого окна. Их голоса почти также чисты, как голоса колоколов в соборах Ромии. Присутствие богов ощущается даже здесь, в этом развращенном, погрязшем в суетных удовольствиях городе. Охота, например, развлечение для праздных богачей. Во внутреннем дворе слышатся шумы, свидетельствующие о приготовлениях к выезду дона Федерико и его гостей за городские стены, где в ближайшей роще для них поднят кабан.

Я принадлежу к числу тех, кто ничего не понимает в мужественной забаве охоты, поэтому весь день буду счастливо предоставлен самому себе. Для начала я позабочусь о восстановлении душевного равновесия бедняжки Чечилии, а после отправлюсь в Чезониа. Там процветает эльфийское зельеварение, и только там можно купить все нужные ингредиенты.

Ближе к полудню, переодевшись в одежду попроще и понеприметнее, я выскальзываю из палаццо и иду через Понте де Соле на другой берег Ниды. Можно было бы послать Олангу, вручив ему список, но я не хочу, чтобы домовой что-нибудь напутал или привлек лишнее внимание своим цветом кожи. Есть дела, исполнение которых можно доверить лишь себе самому. Например, приготовление ядов по особому рецепту. Мой рецепт попался мне давным-давно в книге из библиотеки дона Карло де Пальмарозы, я только лишь усовершенствовал его немного для своего удобства. Будет очень мило, если компоненты я приобрету в Деции, где он появился.

Есть твердое правило: никогда не покупай все в одном месте, не позволяй кому-либо сопоставить факты и сделать выводы. Уже за полдень я обхожу почти весь квартал, и, чтобы закончить покупки, остается посетить лишь одно торговое заведение. Нужная мне лавочка травника находится на виа Клара. Зажатый между домами номер шесть и номер восемь домишко без номера, под низко надвинутой на маленькие окошки черепичной крышей. Ни один уважающий себя маг-врачеватель не стал бы покупать здесь снадобья. Зато сборы трав, которые продает владелец лавки, уникальны. Они годятся не только для исцеления.

Когда я выхожу из лавки с туго набитой сумкой на плече, виа Клара затянута едким дымом. Нестерпимый запах гари шлейфом тянется из одного конца в другой. Горит добротный дом на другой стороне улицы. Пожар всегда привлекает зевак. Кучка любопытных местных жителей, как эльфов, так и людей, толпится на мостовой, и их количество все прибывает. Спешить мне некуда, я подхожу ближе, чтобы тоже поглядеть.

— Ох, боги! — восклицает какая-то старая женщина из вновь прибывших. — Это же мастерская маэстро Карбони! Вот жалость-то.

Толпа сочувственно гудит, соглашаясь с ней. Все подходят ближе к воротам, распахнутым на улицу. Во внутреннем дворике суета, домочадцы черпают ведрами воду из колодца и носят ее вверх по лестнице куда-то на галерею, опоясывающую второй этаж. Занятие сие выглядит, по моему мнению, полностью бесполезно, но зеваки один за другим протискиваются во двор и встают цепочкой у колодца, чтобы помочь водоносам. Дело спорится, но окна второго этажа задымлены, из них вырывается пламя.

— Вытаскивайте вещи! — слышатся возгласы наверху, там, где хозяйничает пожар.

— Нино обгорел! Кто-нибудь сбегайте в дом Белаква, позовите Тициану!

Один из новых помощников бросает ведро и бегом мчится обратно к воротам. Тициана Белаква. Мне знакомо это имя из писем моего агента. Если им верить, наш гордый дон Федерико проявляет интерес к этой особе эльфийских кровей, местной знахарке. Это уже более любопытно, чем просто пожар в доме скульптора, поэтому я прохожу в ворота и встаю в цепочку у колодца вместо выбывшего.

Тушением пожара командует довольно толковый молодой человек, отдающий распоряжения тем, кто носит воду, и тем, кто наверху вытаскивает вещи из огня и пытается сбить пламя с помощью подручных средств.

— Эй, иди сюда, Беппо, — строго кричит он мальчику лет двенадцати, показавшемуся на галерее, — помогай лучше набирать воду.

— Антонио, — мальчик весь перепачкан сажей, но его лицо бледно, как полотно, от испуга, — учитель остался в кабинете! Дверь захлопнулась и не открывается, я стучу, но он не отвечает, а дверная ручка вся раскалена!

Не успевает юный Беппо выпалить свой испуганный монолог, как деревянный настил справа от него рушится. Прогоревшие доски, опоры и навес со стуком осыпаются во двор. Мальчуган, отпрянув, задыхается от ужаса, Антонио замирает, глядя на горящие окна с открытым ртом, женщины во дворе кричат и разбегаются в стороны. Судя по всему, кабинет располагается как раз в самом центре пожара. Все, кто находится во дворе и на уцелевшей части галереи, переглядываются. Взгляды их по большей части выражают растерянность и страх.

— Надо попробовать залезть в окно, — говорит Антонио сдавленным голосом и указывает на окна, рядом с которыми обвалился настил. — На среднем окне рама приоткрыта. Пока не поздно.

Беппо кивает и на цыпочках подходит к пролому в деревянном настиле, явно всерьез собираясь лезть в окно.

— Ты что, с ума сошел? — кричит на него снизу Антонио. — Упадешь! Это дело для взрослого.

Взрослые смотрят нерешительно. Расстояние от края пролома до оконного карниза никому не внушает уверенности в успехе. Я дотрагиваюсь до плеча Антонио, чтобы привлечь внимание.

— Сейчас, — взбегаю по лестнице на второй этаж и отдаю Беппо свою сумку с покупками. — Не выпускай из рук ни на минуту, мальчик.

Внизу все дружным хором ахают, когда я перепрыгиваю на карниз. Каменный выступ под окном достаточно широк, чтобы удержаться на нем какое-то время. Старая рассохшаяся рама прикрыта неплотно, решетка на окне уже начала нагреваться от жара, идущего изнутри. Я толкаю оконную створку плечом и коленом и спрыгиваю с подоконника в комнату.

Внутри тесно и безумно жарко. Клубы серого дыма подсвечены алыми отблесками пламени. Вся правая стена, занятая массивными шкафами, отдана во власть Владычицы Огня. На полу ворохи бумаг, они тлеют, дымятся, горят. Бумагами завален и громоздкий письменный стол. Над ним склоняется мужская фигура в черной одежде. Некто торопливо ворошит уже занявшиеся листы. Не думаю, что сильный и гибкий мужчина с крепкой статью — владелец дома Карбони.

Дым дерет горло, я натягиваю на нижнюю часть лица шейный платок, но все равно кашляю. Незнакомец у стола оборачивается, и я узнаю одного из Собирателей, захвативших меня в плен в Унике. Он отступает от стола вглубь комнаты, к двери, которая виднеется за стеной дыма, расстилающегося по полу. Между столом и объятыми огнем шкафами на ковре виднеется человеческая фигура. Пожилой мужчина с темными волосами и бородкой лежит навзничь, без сознания или мертвый.

— Стой, — говорю я подручному Серафины Гадди. — Что ты здесь искал?

Он узнает меня и тянется рукой к левому бедру, где висят ножны. Клинок его меча невидим. Я вынимаю из ножен свой меч. На сей раз оружие, захваченное мною в поединке с Катериной Ультима, при мне, и Леополи удалось сделать его зримым. Лишь только мой ангельский клинок показывается, второй тоже становится доступен обычному взгляду. Узкий серебристый луч светится сквозь дым в правой руке Собирателя, и в его глазах появляется что-то вроде замешательства.

Но ненадолго. Ангел быстро спохватывается и делает выпад, чтобы помешать мне приблизиться. Бумаги, в которых он рылся перед моим появлением, взвиваются в воздух и сыплются дождем из пепла. Я отбиваю выпад, тонкие, словно стеклянные, мечи скрещиваются и сверкают молниями в дыму. Мы обмениваемся ударами, ангел двигается с почти звериной быстротой, но и я уже не изможденный человек, умирающий от наведенной порчи. Я тесню противника от двери, загоняю его в огонь.

— Что Просперо надо в бумагах Карбони? — спрашиваю я, наставляя острие меча на грудь собирателя.

Ангел отступает на пару шагов, не сводя взгляда с расколдованного, но такого опасного в моих руках меча. Понимая, что в поединке меня не победить, он вдруг отчаянно бросается вперед, хватает меня за рукав куртки выше локтя и рывком отшвыривает в сторону, освобождая себе путь к окну. Я на миг теряю равновесие и отшатываюсь влево, а он в три прыжка добирается до подоконника и исчезает на глазах. Если борцы с пожаром, столпившиеся во дворе, что-то и замечают, так лишь только тень его крыльев, прошумевших за окном.

Я остаюсь один в дыму, среди искр и пепла. Дубовые шкафы трещат, сгорая, жар выжимает слезы из глаз. Человек на ковре вдруг стонет и морщит брови, с усилием открывая глаза. Разбежавшись, я выбиваю дверь ногой. Языки пламени взлетают выше от притока воздуха из коридора. Все может кончиться взрывом, я торопливо возвращаю меч в ножны, подхватываю с ковра очнувшегося скульптора, взваливаю его на плечо и вытаскиваю из кабинета.

Коридор, обитый деревянными панелями, тоже горит, но в стене огня виден проход. Я не знаю, куда он ведет, так как расположение комнат мне незнакомо. Волоку хозяина дома туда, где воздух кажется не таким дымным и раскаленным, и вскоре мы попадаем на черную лестницу, куда огонь не добрался. Пара пролетов вниз, и на пути возникает маленькая дверца, распахнув которую, я выбираюсь на свежий воздух, под навес во внутреннем дворе, где навстречу мне и Карбони бросаются ученики во главе с Антонио.

— Маэстро! — восклицает он и подхватывает своего учителя, принимая его в объятия из моих рук. — Спасибо, синьор, если бы не вы…

— Ерунда, — я отмахиваюсь от его благодарностей и не договариваю, чувствуя прикосновение дрожащих пальцев.

Карбони, перемещаясь на руки к Антонио, опирается ладонью о мою грудь. Он касается моей рубашки под распахнутой курткой прямо в том месте, где под ней висит ключ Аврелия. Глаза маэстро вдруг изумленно распахиваются. Позволяя Антонио и еще одному юноше усадить себя в плетеное кресло, стоящее под навесом, скульптор не отпускает меня. Его пальцы цепляются за мою рубашку, притягивая, и я невольно подхожу ближе.

Ученики подносят Карбони воды в жестяном ковше. Он пьет, откашливаясь, хрипло дыша, и продолжает удерживать меня дрожащей рукой. Во дворе суета, пожар почти удалось погасить везде, кроме кабинета и прилегающего коридора. Прямо на плитах двора расстелено одеяло, на котором лежит пострадавший от огня человек. Над ним склоняется высокая женская фигура в простом серо-голубом платье и холщовом фартуке. Светлые, серебристые волосы женщины небрежно сколоты на затылке, отдельные локоны, выбившись, спадают на плечи.

— Тициана, — зовет ее Антонио, — осмотришь потом учителя? Вам, наверное, тоже лучше присесть, — обращается он ко мне, — вы надышались дымом.

— Я в порядке, проверьте остальных, — возражаю я, и он уходит из-под навеса.

Мы с Карбони остаемся одни. Он вдруг тянет за завязку на вороте моей рубашки и высвобождает ключ. Я вздрагиваю от такой бесцеремонности, а он изумленно взирает сначала на ключ, потом мне в лицо.

— Откуда это у вас? — вопрошает Карбони хриплым голосом, его темные глаза, еще не прояснившиеся, налиты недоумением и тревогой.

Я отстраняю его руку и прячу ключ под одежду.

— Не знаю, о чем вы, — говорю я сухо, почти грубо и застегиваю куртку. — Вы надышались дымом, маэстро.

Я выхожу из-под навеса и иду к колодцу, где маячит Беппо с моей сумкой. Карбони приподнимается в кресле, видимо, собираясь пойти за мной, но слабость и приступ удушливого кашля приковывают его к месту.

— Какой же вы отчаянный, синьор! — восхищается Беппо, когда я подхожу.

— Давай-ка, — я выдергиваю ремень сумки из его рук.

Любопытные взгляды уже прикованы ко мне, в толпе оживленно перешептываются. Пора уходить, пока мое вмешательство не создало трудностей мне же самому, и я иду к распахнутым воротам.

— Вы уверены, что вам не нужна помощь? — на пути вырастает фигура в голубом платье и фартуке.

Эльфийка одного роста со мной, но умудряется смотреть сверху вниз, а улыбка в мерцающих глазах покровительственная, почти родительская. Они всегда улыбаются одними глазами и всегда держатся как короли. Даже оборванцы, живущие в сточной канаве.

— Не помощь эльфийских шарлатанов, — я тоже вежливо улыбаюсь, но не глазами, а уголками рта.

Тициана Белаква изумленно вскидывает брови и улыбается в ответ, теперь уже по-человечески — губами. В ее улыбке оторопь и, несмотря ни на что, снисходительность. Не выношу таких, как она, понимаю я отчетливо, любезно раскланиваюсь и обхожу вокруг, чтобы продолжить свой путь на улицу. По счастью, толпа домочадцев и соседей слишком занята разорением, которое причинил пожар, чтобы продолжить интересоваться мной.

Закинув сумку на плечо, я исчезаю с тяжелым чувством в душе. Собиратели устроили обыск и пожар в доме Карбони. Карбони знает о ключе. Давиде Френи, согласно сведениям осведомителя, часто бывал у него. Карбони — друг юности Бенвенуто Донни. Но Моро, насколько я знаю по многочисленным сплетням, был для Карбони не просто другом. Кажется, Аврелий, Моро и дон Карло не унесли свои тайны в могилу, они оставили их на попечение преемников. О Роднике знаю не только я, не только Собиратели, не только слуги рогатой госпожи. Кто еще?

К себе в комнату я возвращаюсь тем же путем, каким ушел — по черной лестнице для слуг. При виде моего покрытого копотью потного лица и подпалин на одежде Оланга, открывший дверь, столбенеет.

— Господин! — на латийском он говорит все еще неважно, но уже может вполне внятно выразить тревогу. — Что случился?

— Смотрел на пожар, — иронизирую я. — Согрей мне воды и дай чистую одежду.

Домовик кидается исполнять приказ.

— Слишком близко подошел к огонь, — укоряет он, покачивая головой.

— Как обычно, — замечаю я и разбираю сумку, вытряхивая содержимое на столик за ширмой.

После приготовления препарат должен настояться пару дней в прохладном, темном месте. В гостеприимном доме де Пальмароза мы пробудем еще неделю, так что я не тороплюсь.

* * *

Давиде Френи.

Никогда бы не подумал, что буду так рад возвращению в Децию. Когда на синем фоне неба над городскими крышами вырисовывается купол собора Владычицы Огня с литым позолоченным шаром на верхушке, в душе поднимается щемящее чувство, словно я приехал домой после недолгого, но томительного отсутствия.

— Хвала Небесной Матери, мы дома! — лейтенант Орси, кажется, разделяет мои чувства и при виде собора осеняет себя солнечным крестом.

— Красиво тут у вас, — сдержанно одобряет Асканио, когда мы едем по улицам в сторону пьяцца Альба.

— Не бывал раньше в Деции? — спрашивает Орси.

— Редко выезжал из Дуополя, — отвечает музыкант и усмехается. — Король очень дорожит моим голосом, никак не хочет отпускать от себя.

— Но теперь тебя подарили нашей красавице княжне, — Бенедетто хлопает его по плечу и склоняется в седле, чтобы шепнуть мне на ухо. — Хорошенький подарочек, ничего не скажешь! Вручить юной деве миловидного парня, который к тому же распевает всякие песенки томным голосом. С огнем играет этот дон Сантино.

По прибытии в резиденцию князей де Пальмароза мессир Амброзио тотчас же направляется к дону Федерико и его матушке с докладом, прихватив с собой Асканио, которого должен представить. Во Дворце Воспоминаний мы застаем оживление. В северном крыле полно гостей, а вечером в палаццо их будет еще больше, ибо намечается прием с участием городской знати. Гости, ради которых все затевается, прибыли из Ромии, рассказывают Орси его сослуживцы из дворцовой охраны, и пробудут до конца недели. Я не очень этому рад, ибо рассчитывал разминуться с ромийским посольством. Зато в галерее третьего этажа мне на шею со счастливым воплем кидается мой друг Перегрино.

У Сандро полно новостей, и сам он хочет узнать о том, как прошла поездка, каков из себя король Гвидобальдо и дуополитанский двор, хороша ли собой принцесса Стелла. Я показываю ему набросок, который успел сделать в зале приема королевского дворца, пока мадонна Стелла любовалась портретом Беатриче.

— Очаровательница! — восклицает Сандро. — Ее папе-королю зять не нужен? А то я готов.

— Боюсь, ему нужен не ты, — смеюсь я, и мы идем в мастерскую, на ходу пересказывая друг другу все, что случилось, пока мы были порознь.

Не все новости Сандро хорошие. Дорогой я опасался, как бы учитель не разболелся в мое отсутствие, но оказалось, беда пришла с другой стороны. На днях в доме Оттавио Карбони случился пожар. Выгорел второй этаж, сгорели все бумаги и записи, над которыми скульптор работал много лет. Сам Оттавио не пострадал в огне только чудом.

— Он сейчас в «Фазане и павлине», — рассказывает Сандро. — Его приютила синьора Форте, пока в доме ремонт. А ученики занимаются в студии у Бенвенуто. Мадонна Лавиния выделила им пару комнат в гостевом крыле для жилья. Маэстро ходит поухаживать за Оттавио, как преданная сиделка. Хотя это, я думаю, видимость. Больше времени он проводит с синьорой Ипполитой, а ей нужна скорее не сиделка, а лежалка.

— Фу! — возмущаюсь я для приличия, но на самом деле мне радостно видеть, что от встречи со старой любовью Бенвенуто воспрянул духом.

— Это жизнь, мой мальчик, — наставительно замечает Сандро и скалит зубы в ухмылке. — Готовься, сейчас наши рыжие тебя всего обцелуют. Они уже дня два как хнычут, до чего им скучно без милого Давиде.

Мы открываем дверь студии и попадаем в пространство, заполненное народом. После отъезда из Терции такого не случалось уже давно. Ученики погорельца Карбони обжили студию и чувствуют себя тут как дома. Одни из них рисуют, другие что-то лепят из глины, и работа сопровождается жизнерадостным гомоном.

— Пока учитель в «Фазане и павлине», я командую всей этой веселой компанией, — Сандро гордо приосанивается. — Вот думаю, у кого одолжить денег, чтобы вступить-таки в художественную гильдию. Сам тогда возьму пару учеников. Маэстро Перегрино — звучит?

— Как песнь ужаса, — отвечает вместо меня ворчливый голос, и рядом возникает Веккьо. — С возвращением, Давиде. Обед скоро поспеет. Этим нахлебникам передай, маэстро Перегрино, что кормить за счет Бенвенуто я их по-прежнему не собираюсь. Раз княгиня такая покровительница искусств и погорельцев, что приютила их, пусть питаются от щедрот де Пальмароза.

Я вручаю Веккьо свернутый в трубочку и перевязанный лентой лист с портретом Сантино дель Маре. Можно было бы передать рисунок княжне Беатриче через дворцовую прислугу, но вся она подчиняется мадонне Лавинии, а та не осведомлена о моей тайной миссии в Дуополе. На Веккьо же можно целиком и полностью положиться. Домовик исчезает с неизменным поклоном, смерив Сандро на прощание суровым взглядом. Тот лишь смеется в ответ.

— У нас, как всегда, весело, — сообщает Сандро, а я попадаю в счастливые объятия Симонетты и Фьоретты.

Девушки входят в мастерскую вслед за нами и с радостными возгласами кидаются ко мне. Отвечая на поцелуи феечек, я оборачиваюсь к окнам, где на самом ярко освещенном месте установлен стол, а на нем, как на помосте, табурет для натурщицы. В смуглой деве с распущенными по плечам жгуче-черными волосами, восседающей на стуле, я узнаю Долорес, пытавшуюся украсть мой кошелек.

— Хороша, да? — одобрительно хмыкает Сандро, перехватив мой взгляд, а Симонетта ревниво надувает губки. — Явилась сразу, как ты уехал, спросила, есть ли работа. Еще она умеет вытирать пыль и мести пол.

— Не умеет, — обиженно возражает Фьоретта.

— Зато дерется, как мужик, — восхищенно молвит Сандро, утешительно поглаживая обеих феечек пониже спины, отчего те возмущенно брыкаются.

— Что, даешь волю рукам? — я снимаю его ладони с девичьих задков и закручиваю ему руки за спину.

— Не-а, не я, — Сандро высвобождает из моего захвата руку и указывает на кого-то из тех, кто рисует черноволосую красавицу. — У нас тут завелось юное дарование и отбило у меня красотку Лолу.

Я смотрю, на кого указывает мой друг, и в первый миг пугаюсь, потому что мне кажется, будто я вижу себя. В правом углу мастерской спиной ко мне сидит юноша с почти такими же, как у меня, отросшими и вьющимися светлыми волосами, схожей со мной комплекции и почти такого же роста. Даже его одежда похожа на мою: серая куртка из грубой шерсти, перешитая из уцелевших фрагментов старых костюмов, черные суконные штаны, низкие сапоги. Я не суеверен, но невольно вспоминаю о том, что встреча с двойником означает скорую смерть.

— Тано Дзолла. Недели нет, как он здесь. Дядька сплавил его в город учиться на живописца, чтобы не обхаживал невесту его сына, — рассказывает Сандро, не замечая впечатления, которое на меня произвело сходство. — Большой ходок, видать, этот юнец. В первый же вечер полез к Лоле целоваться. Она ему дала, — Сандро выдерживает двусмысленную паузу, — в рыльце нежным кулачком. В живописи тоже преуспел. Он, как и ты, пишет красками без субстанции. Бенвенуто на парня не нарадуется. Так что, пока ты там катался с магами да встречался с королями, тебя тут уже разлюбили и забыли.

Слушая разглагольствования Сандро, я подхожу к мольберту, накрытому куском ткани. Перед ним стоит низкое кресло, обтянутое темно-красным бархатом, свидетельствующее о том, что это мольберт самого Бенвенуто, а под покровом прячется его работа. Приподняв край полотна, я обнаруживаю картон с писанным темперой женским портретом, законченным примерно на три четверти. Краски наложены лессировками, летучие полупрозрачные мазки придают сияние облику юной и свежей блондинки с пухлыми щечками и пышной статью. Цветущее лицо обрамляет сложная прическа из мелких кос и вьющихся локонов, голубое платье с золотыми и серебряными полосами на корсаже и рукавах подчеркивает белизну кожи и блеск глаз.

— Бенвенуто в грезах стали являться лесные нимфы? — удивляюсь я.

Сандро смеется, феечки опять ревниво фыркают в один голос.

— Этот сочный персик вполне материален, — мой друг плотоядно облизывается, глядя на картон. — Мадонна Чечилия де Равенна Бава, жена высокого гостя из Ромии, маркиза де Равенны, знаменосца святой триединой церкви. Только портрет заказал не он, — голос Сандро становится вкрадчивым, — а ее так называемый кузен — капитан Тоска, не к ночи будь помянут. Сказал Бенвенуто, что хочет развлечь родственницу, сделать ей приятное и напросился, чтобы маэстро писал с нее портрет, пока они здесь гостят. Неделя для настоящего портрета слишком малый срок, поэтому картон заказчика вполне устроит.

— Так он здесь был? — я оглядываю мастерскую с чувством, словно внезапно оказался на вражеской территории.

— Нет, Бенвенуто пишет эту роскошную синьору в саду, там же, где и Беатриче, — возражает Сандро. — А сама Беатриче и Элена сидят рядом и болтают без умолку, и змей с ними. Нас в этот небесный цветник не допускают, рожей не вышли, — он трагически вздыхает и добавляет ядовито. — Как видишь, друг Реджино тебя тоже забыл ради чужой жены.

— Один ты у меня остался, — проникновенно отвечаю я и получаю утешительные поцелуи в обе щеки от Фьоретты и Симонетты.

— Давиде Френи! — слышится в рядах рисующих детский голосок. — Ты вернулся?

Все, кто сидит рядком, старательно запечатлевая на бумаге или картоне темноокую Лолу, оборачиваются при этом возгласе. Я ищу глазами того, кто меня позвал, но взгляд помимо воли останавливается на лице Тано Дзоллы, оглянувшегося через плечо. С облегчением убеждаюсь, что он на меня непохож. Тано моложе года на три, у него правильный овал лица, гладкая светлая кожа и миндалевидные серо-голубые глаза. Черты мягкие, но жесткий взгляд, почему-то неприязненный. Зато Лола со своего места приветственно машет рукой.

Пробираясь между рядами стульев, ко мне, между тем, спешит темноволосый мальчик с круглым лицом, в синей курточке и бархатном берете. Кажется, его зовут Беппо.

— Наконец-то ты приехал, — говорит он, подойдя вплотную, чтобы его слов не услышали остальные. — Учитель просил, чтобы ты пришел к нему сразу, как вернешься. Сказал, это очень важно, а почему, знаешь сам.

Беппо загадочно пожимает плечами и возвращается к своим занятиям. Сандро же, навостривший уши и слышавший каждое слово, мрачнеет лицом.

— Опять ваши дела с этими Хранителями, — недовольно говорит он. — Бросил бы ты все это. Вон даже Тоска нашел, чем заняться, — Сандро кивает в сторону мольберта с портретом прекрасной Чечилии.

— Я в это не верю, — возражаю я. — Он что-то замышляет. Как всегда.

Глава 5

Давиде Френи.

— Ты вернулся, друг мой! — Бенвенуто обнимает меня, и я понимаю, насколько он рад меня видеть. — Тут вот маэстро Карбони желает с тобой переговорить наедине. А я пока… проверю, как там дела.

С этими неопределенными словами и неловким выражением на лице учитель выходит из комнаты. Лежащий на кровати в ночной сорочке и халате Оттавио Карбони провожает друга добродушно-насмешливым взглядом.

— Частенько случаются эти проверки, и длятся они долго, — замечает он и пожимает плечами. — А что? Дело молодое.

Я недоуменно моргаю в ответ на последнее замечание, и Оттавио растерянно машет рукой, словно отмахиваясь от собственных слов.

— Не обращай внимания. Я надышался дымом и теперь несу боги не ведают что.

— Я рад, что боги вас спасли, — говорю я горячо и присаживаюсь рядом на край кровати.

— Боги всемогущи, но демоны, как говорят, гораздо проворнее, — мрачным философским тоном молвит Оттавио. — Демон и вытащил меня из огня.

Его худощавое смуглое лицо темнеет, брови сходятся в линию над горбатой переносицей.

— Вы не шутите? — понимаю я.

— Я потому и позвал тебя, — отвечает Карбони. — Пожар был делом рук Собирателей. Они хотели избавиться от моих записей о Моро, и от меня заодно. Они не знали, что записи большей частью у тебя. В тот день, когда это случилось, к нам во двор заглянул человек. Парень, одетый как странствующий искатель приключений. Он залез в окно библиотеки и вытащил меня. И бился с ангелом. Ангельским мечом. Хотя, может, это мне привиделось из-за того, что я надышался дымом. Беппо потом видел его в палаццо де Пальмароза, когда украдкой залез в княжеский сад. Он сидел там и пил вино в обществе красивых дам, одетый как дворянин.

— Реджино Тоска, — сразу догадываюсь я. — Как он оказался в Чезониа?

— Боги знают, — Карбони пожимает плечами. — Но я видел у него ключ. И уж это мне не привиделось.

— Второй ключ? — ахаю я, подскакивая на кровати.

— Тоска носит его при себе, — взволнованно подтверждает Оттавио. — Этот ключ белый как снег, по форме похожий на твой. Наверное, он был у Аврелия в Ромии. Как иначе ключ мог попасть к Тоске, я не представляю.

— Но где же третий? — спрашиваю я. — Он был у Карло?

— Я не знаю, — честно признается Оттавио. — И я не знаю теперь, чего ожидать от Тоски. Насколько он опасен для нашего дела и что задумал.

— Он очень опасен, — со вздохом признаю я. — Но я его опережу.

— Ты понял, где карта? — с надеждой спрашивает Оттавио.

— Думаю, что понял, — киваю я. — И раз я здесь, хочу проверить прямо сейчас. Вход в подземелья находится в подвале «Фазана»?

— В винном погребе, — уточняет Карбони. — Для чего тебе это?

Я склоняюсь к нему ближе и отвечаю шепотом:

— Думаю, что карта в некрополе де Пальмароза.

* * *

— Следующий пожар будет в доме Галерани, который всучил тебе эту карту подземелий, — мрачно предрекает Сандро. — Я сам устрою поджог.

Он светит фонарем, пока я, развернув чертеж, рассматриваю хитросплетения изображенных на нем ходов. С низкого потолка подземного коридора капает вода, рождая в темноте звук таинственного эха, похожего на стук шагов. Мы стоим на перекрестке двух проходов, один из которых ведет на север, в сторону Руджеро, а второй на юго-запад, к реке.

Тоннель, ведущий в сторону Ниды, понижается, что подтверждает мою мысль о том, что он должен проходить под руслом реки и тянуться на другой берег до самой пьяцца Альба. На чертеже обозначены четыре поворота, один из которых заканчивается ответвлением. Маленький проходик ведет к одной из дверей некрополя.

— Ты же сам хотел пойти со мной, — говорю я ворчащему Сандро. — Нам туда.

— Я хотел пойти с тобой навестить маэстро Оттавио, а не лезть в это холодное, мокрое и вонючее подземелье, — парирует Сандро. — Туда, так туда. В палаццо сегодня вечером прием, а завтра того лучше — маскарад. Заявятся всякие гости из местной знати, дамочки красивые. Будут танцы, жратву вкусную подадут. А мы ломимся в подвал к мертвецам.

Мы сворачиваем в коридор, ведущий в сторону реки. Через несколько шагов он становится уже, темнее. Вода не только капает с потолка, но и змеится по стенам тонкими струйками. Холодает. Мне становится не по себе, когда я думаю о том, что над нами перекатываются речные воды.

— Ну, меня-то на маскарад пригласила княжна Беатриче в благодарность за портрет Сантино дель Маре. А ты не убивайся так, до завтра еще полно времени, — я успокаиваю Сандро, которого занимают совсем другие тревоги. — Ты пойдешь к другу Амедео, устроителю сего празднества, сделаешь милое лицо, против которого он не сможет устоять, и попросишь у него маски, оставшиеся от какого-нибудь прошлого маскарада. Мы все их наденем, и никто из господ не догадается, что мы не они.

— Какой ты умный, — фыркает Сандро.

— Что есть, то есть, — соглашаюсь я. — Но на всякий случай возьми с собой Лолу. Уж ей он точно не откажет, даже если твое лицо будет недостаточно милым.

— Ты даже умнее, чем я думал, — снова фыркает Сандро. — Надеюсь, эта карта там, где ты думаешь, и долго искать ее не придется. Я не боюсь покойников, а вот их призраки мне как-то не по душе. Слышишь, какое эхо? — он останавливается и оборачивается на звук в темноте. — Шаги пустоты.

* * *

Все повороты, обозначенные на чертеже, пройдены, в конце узкого прохода, ответвляющегося от главного коридора, путь преграждает запертая на замок решетка, за которой виднеется узкий лаз в темноту. Для случаев вроде этого я заранее предусмотрительно приобрел на рынке в Руджеро связку отмычек разной величины и формы. Одна из них подходит к скважине замка и открывает его, но решетка не поддается.

— Что-то не так, — говорю я Сандро, держащему фонарь в поднятой над головой руке, вынимаю из поясной сумки цепочку, на которой подвешен Глаз истины, и смотрю сквозь затемненное стекло. — Магия.

Контур решетки просвечивает сквозь темноту голубоватым светом. Чары несильные, но непроходимые: их может снять лишь тот, кто наложил.

— И что, тупик? — огорчается Сандро.

— У меня есть чаролом, который всегда со мной, — возражаю я, вынимаю из той же сумки булавку и прокалываю указательный палец.

— Дай посмотреть, — просит Сандро, когда я выдавливаю на прут решетки каплю крови, и подносит к лицу Глаз истины. — О, как здорово! Прекрасно! Зачем ты подался в художники, Давиде? С такими способностями ты бы мог и дальше оставаться с людьми Саламандры и грести денежки лопатой.

— Я не ищу легких путей, — отвечаю я, тяну решетку на себя, и она со скрипом поворачивается на ржавых петлях.

— Это точно, — соглашается Сандро, когда, протискиваясь вслед за мной в проход по ту сторону решетки, прикладывается лбом о низкий свод.

Каменная лестница по ту сторону невысокой арки уходит вниз так круто, что мы еле успеваем схватиться за стену, чтобы не скатиться по ступеням в темноту. Сандро чертыхается и едва не роняет фонарь. Плиты, служащие ступенями, положены неровно и скользят под ногами. Я насчитываю тринадцать ступеней, прежде чем спуск заканчивается и проход становится свободнее.

Пространство расширяется настолько, что его трудно охватить глазом. Мы попадаем будто бы в огромную пещеру, стены и своды которой теряются во мраке. Свет фонаря в руке Сандро выхватывает из густой черноты мозаику на граните у нас под ногами и пляшет, отражаясь от мраморной глади надгробий. Их ряды нескончаемы, над ними вздымается дружный строй крестов — солнечных, грозовых, огненных. Кажется, что мы в подземном каменном лесу.

— Господь Владыка Грома! — ахает Сандро шепотом. — Никогда не видел такого. Да и не хотел.

— Брось, Сандро, — возражаю я и забираю у него фонарь, чтобы самому освещать дорогу. — Многие из этих захоронений такие древние. По ним можно изучать историю Латии. Ну, во всяком случае, историю Деции и семьи де Пальмароза уж точно.

— В этой истории можно плутать неделями, — Сандро оглядывается с тревогой. — Как ты найдешь гробницу дона Карло?

— Нет ничего проще, — отвечаю я. — Она в центре некрополя и к ней ведет главный проход, который начинается справа от нас, — я показываю на широкий, как городская улица, проход, прорезающий зал некрополя из конца в конец. — Кроме того, вот, посмотри.

Я сначала сам смотрю вокруг сквозь Глаз истины, потом передаю его Сандро, чтобы он тоже видел синеватый магический свет. Свет теплится вдали, на другом конце главного прохода и явно исходит от неподвижного источника.

— Идем, — говорю я. — Только тихо. Может статься, что мы здесь не одни.

Сандро кивает и достает из ножен меч.

— Тогда ты следи за духами, — он возвращает мне Глаз. — А я за всеми остальными.

Мы крадемся по проходу, держась в тени надгробных камней. В воздухе витают сквознячки, похожие на шепот, но чьего-либо присутствия, кроме нашего, не заметно. На то, чтобы пройти некрополь насквозь, уходит около десяти минут, но подземный зал на этом не заканчивается, ибо мы двигаемся к источнику магического света, а он находится в центре.

Магией светится стоящая на помосте среди восьмиугольной площадки гробница из серого мрамора. На ее крышке выбит контур меча, а в головах стоят золоченые античные светильники. Они погашены. Я поднимаю фонарь выше и вижу на стенке серого саркофага овальные вставки из оникса с украшенными росписью медальонами. Те самые камеи, о которых говорил маэстро Карбони. Роспись на них выполнена Моро. Мы приближаемся к помосту и поднимаемся на него с правой стороны, и я вижу три камеи в ряд на боковине. Еще три есть на левой стороне, и одна из них как раз излучает магический свет. Я передаю Глаз истины Сандро, чтобы он увидел то же, что и я.

— Блестит, — констатирует мой друг, присев на корточки рядом с камеей. — Так это и есть карта? А остальные что, ненастоящие, для отвода глаз?

Рисунок на камее затейлив. Он изображает некий ландшафт, видимый сверху, разглядеть который довольно сложно сквозь переплетение наложенного на него полупрозрачного орнамента. На всех прочих камеях нарисовано то же самое, но, приглядевшись, я замечаю, что рисунок каждый раз немного разный.

— Нет, каждая из последующих камей продолжает рисунок предыдущей, — возражаю я, закончив осмотр. — Это части одного целого. Все не то, чем кажется. Как обычно.

— И ты знаешь, к чему все это? — с недоумением спрашивает Сандро, садится на постамент рядом с надгробием и вертит в руках меч. — Слышишь звук издалека? Это капанье воды меня раздражает. Как будто ходит кто.

Я слушаю его ворчание краем уха, осматривая светящуюся магией камею. Тоска упоминал о чароломе, которым защищена карта. Если камея — это карта, то чаролом должен быть в ней. Раз его нет снаружи, то он внутри. Тщательно ощупываю каменную резьбу вокруг живописной миниатюры и в конце концов слышу в тишине щелчок. Камея под моими пальцами плавно выдвигается вперед.

— Тайник! — вскидывается Сандро и тут же боязливо оглядывается по сторонам, словно в темноте нас и впрямь окружают призраки, призванные охранять тайну княжеской гробницы. — Ты это, посмотри своим третьим глазом, не крадется ли кто тут к нам? А то топает и топает по углам.

— Шаги пустоты, — насмешливо отвечаю я. — Я и не предполагал, что ты такая же нежная фиалка, как синьорина Беатриче.

— Но-но! — Сандро угрожающе наставляет на меня меч.

Но я уже не обращаю на него внимания: внутри с краев камеи стекает млечное марево, похожее на дымок или туман.

— Чаролом! — радуюсь я. — Я нашел. Это то самое!

Разрушитель магии действует весьма внушительно, но Глазом истины я все же вижу вокруг гробницы свежий, еще не развеявшийся след чьего-то магического присутствия. Реджино Тоска снова побывал здесь незадолго до нас, чтобы еще раз убедиться в сохранности карты, которую пока не может присвоить? Придется его разочаровать. Я переворачиваю камею и вижу в ее дне небольшое плоское углубление овальной формы. В нем, как в гнезде, покоится еще одна камея чуть поменьше.

— Седьмая, — констатирую я, подношу ближе фонарь и рассматриваю находку.

Потайная камея сделана практически точь-в-точь так же, как и ее видимые подружки. Чуть более тонкий ободок искусной каменной резьбы обрамляет масляную миниатюру. Работа живописца столь изящна, и я опять чувствую себя польщенным верой Тоски, в то, что я смог бы ее в точности повторить.

— А, может, и смогу, — размышляю я вслух. — Здесь то же самое, что и на других камеях, Перегрино, но не совсем. Я сначала думал, что фрагменты на больших камеях должны складываться в общий рисунок на маленькой, но он полностью отличается.

— Так и надо, — Сандро пожимает плечами. — Она ведь настоящая, а те шесть, чтобы никто не догадался.

— А зачем на всех семи поверх карты наложен орнамент? — возражаю я. — Тоже для отвода глаз, чтобы труднее было разглядывать? Тогда почему на каждой из камей орнаменты отличаются? Зачем такие сложности?

— Вот именно, зачем? — повторяет мой друг. — Ты любишь все усложнять. Моро просто строил из себя умника, как ты сам, и рисовал поверх карты, что в голову взбредет. А другие теперь свои головы ломают.

— Все не то, чем кажется, — не соглашаюсь я. — Тоска ошибался, когда думал, что достаточно умыкнуть и подменить копией седьмую камею. Остальные тоже важны. Я должен понять, почему.

— И для этого ты замуруешь себя в усыпальнице? — с опаской интересуется Сандро. — И меня вместе с собой?

— Нет, нет, — успокаиваю я. — Ты еще должен завтра пойти на маскарад. До него у меня будет время.

— Для чего? — я улыбаюсь, и Сандро взирает на мою улыбку с недоверием.

Я вынимаю седьмую камею из гнезда и кладу ее в нагрудный карман куртки.

— Для того чтобы выполнить работу, которую предлагал Тоска. Пока я не понял, что делать со всеми этими фрагментами, но нельзя допустить, чтобы кто-то еще добрался до тайника. Я подменю седьмую камею, как он просил, сделав копию с измененным рисунком. У меня почти сутки на то, чтобы стать Моро.

* * *

— Меня не беспокоить! — объявляю я с порога, едва мы с Сандро возвращаемся в мастерскую в гостевом крыле Дворца Воспоминаний.

Самые добросовестные из учеников Карбони, еще занятые рисованием, оглядываются при моем появлении с любопытством и долей оторопи.

— Вообще-то тебя искал учитель, — возражает звонкий юношеский голос. — Он в саду, работает над портретом маркизы де Равенна.

Теперь, когда Тано Дзолла подходит ближе, я вижу синяк на его левой скуле, слегка замаскированный при помощи пудры. Я вспоминаю рассказ Сандро о том, что Лола ударила Тано кулаком по лицу за приставания. В руках у парня объемный альбом в переплете из толстого темно-коричневого картона, полный карандашных рисунков.

— Пусть работает, я ему не мешаю, — отвечаю я, пожав плечами, Сандро хмыкает, а Тано взирает на меня с возмущением. — Можно взглянуть?

Взгляд у нового ученика опять неприветливый и становится вызывающим, когда я указываю на альбом в его руках. Тем не менее Дзолла подает свой альбом мне и выжидающе склоняет голову на бок, глядя на то, как я просматриваю его работы. Надо признать, неплохие работы. Тано способен со временем развиться в очень талантливого художника, если будет продолжать в том же духе. Наброски, сделанные с Лолы, сидящей на стуле, живые и уверенные. Я пролистываю их, затем зарисовки различных предметов, фрагменты фасадов децианских заданий, а потом меня ждет сюрприз.

Знакомое лицо на следующем листе бумаги заставляет меня удивленно вскинуть брови. Непослушная челка, высокие скулы, строгие складки в уголках четко очерченного рта. Реджино Тоска изображен в мимолетной зарисовке стоящим вполоборота к художнику. Энергичная штриховка отчасти погружает его замкнутое лицо в тень. Глаза, которые дались мне самому с таким трудом, опущены вниз и прикрыты ресницами. Грамотный ход, думаю я, и не могу сдержать самодовольной улыбки, сознавая, что моя работа с этой моделью все же гораздо успешнее.

— О! Ты, гляжу, рисуешь этого… синьора, — Сандро, заглядывающий в альбом Тано через мое плечо, опять едва не называет Тоску «змеем», но вовремя спохватывается.

— Ну и что такого? — Дзолла вызывающе вскидывается и небрежно пожимает плечами. — Красивый мужчина. Его не только я рисую, — он пристально смотрит на меня, — у некоторых его портретов целая галерея.

— Ты был в моей комнате, — догадываюсь я, машинально поднимая взгляд вверх, к лестнице, ведущей в мансарду.

— Помогал Лоле отнести наверх всякие швабры и метелки, — фыркает Тано. — Домовой маэстро велел ей у тебя прибраться.

— Ну замечательно! — возмущаюсь я, разводя руками. — Я же просил Веккьо не трогать мою комнату. Теперь я там ничего не найду.

С этими словами я направляюсь к лестнице, чтобы оценить масштаб причиненного рвением Веккьо ущерба и приступить к изготовлению копии с миниатюры Моро.

— А… учитель? — спохватывается Тано, видя, что я ухожу.

— Говорю же: меня не беспокоить, — сердито повторяю я с верхней ступеньки, раздосадованный новостью об уборке. — И учителя это тоже касается.

— Ничего себе! — растерянно лепечет Тано.

— Да, вот у нас так, — с вызовом сообщает ему Сандро, поднимаясь за мной по лестнице. — Привыкай.

Тут он пятится назад под смех учеников маэстро Оттавио, потому что дверь моей комнаты захлопывается у него перед носом. Я же с радостью остаюсь, наконец, один в мансарде, куда по приезде лишь успел забросить узел с дорожными вещами. На первый взгляд, все осталось на своих местах, я даже вижу склянки, трубки и тигли своей алхимической лаборатории в ящике под кушеткой, которые Веккьо грозился выбросить при первой же удобной возможности.

Обрадованный тем, что статус-кво сохранен, я очищаю стол от ненужных предметов, выставляю на него все инструменты и материалы и тут же приступаю к работе. Для начала нужно подготовить для будущей миниатюры подходящую основу. Выбрать тонкую дощечку, придать ей нужную форму, загрунтовать… Все это необходимо, но очень отвлекает от основной цели: узнать, достоин ли я быть хотя бы копиистом Моро, сработает ли мой обман.

Пока грунтовка сохнет, я готовлю эскиз на бумаге. Надо не только прочувствовать манеру письма оригинала, но и продумать изменения, которые я незаметно добавлю в рисунок. Однако долго проработать в покое мне не удается. Дверь вдруг приоткрывается, и в комнату проскальзывает Лола с подносом в руках.

— Вот принесла тебе ужин, — сообщает она с томными, мурлычущими нотками в голосе. — А то Веккьо и так страдает из-за того, что ты пропустил обед.

— Ага, поставь там, — не отрываясь от эскиза, киваю я и показываю за спину, в сторону табурета у камина.

— Домовой тебя любит, — Лола выполняет распоряжение, но уходить и не думает, вместо этого она подходит к окну и останавливается рядом со столом, — Перегрино он хотел убить за то, что тот не разделил с нами полуденную трапезу.

— Наверное, я неотразим, — предполагаю я и, чувствуя, что девушка не собирается покидать комнату, поднимаю на нее глаза. — Что-то еще?

— Просто хотела поздороваться как следует, — Лола улыбается и пожимает плечами. — Мы сегодня виделись только мельком, а я ведь скучала.

Теперь мой черед пожимать плечами — с замешательством.

— Извини. Просто я очень занят.

Лола понимающе кивает. На углу стола лежит мой верный уличный блокнот, и она небрежно перелистывает несколько страниц.

— У тебя есть другая? — Лола останавливает взгляд на том самом рисунке, который мы обсуждали с Петрой Корелли на ступеньках храма.

— Нет. Просто я очень-очень занят.

Я лишний раз радуюсь, что на рисунке не видно лица, забираю у Лолы блокнот и берусь за тесемку, которой стянута на груди ее нижняя рубашка, виднеющаяся в вырезе темно-красного камлотового платья. Я тяну на себя, и, чтобы бантик не развязался, девушка вынуждена наклониться ко мне, против чего она и не возражает. Когда лицо Лолы оказывается рядом с моим, я целую ее, медленно, долго, и тумаками в ответ меня не награждают.

— Очень много работы, — говорю я затем, отстраняясь.

— Тогда прими совет бывалой проходимки, — Лола улыбается. — Запри дверь.

Она уходит, а я с радостью следую совету. Заложив засов на дверь, я еще раз оглядываю нехитрую обстановку мансарды. Все на своих местах, как я уже отметил, но…

— Все не то, чем кажется, — эту мысль я обдумываю, возвращаясь к работе.

* * *

Реджино Тоска.

Амброзио Корелли вернулся из Дуополя. Брачное предложение мадонны Лавинии принято при королевском дворе благосклонно, хотя прямого согласия на свадьбу дано не было. Мой боязливый осведомитель не желает сообщить мне об этом посредством личной встречи и пишет письмо, которое некто просовывает под дверь моей комнаты. Оно на магической бумаге и растворяется, едва я успеваю прочесть новости.

Давиде Френи тоже вернулся вместе с мессиром Корелли. Удивительно, но услышав об этом, я понимаю, что, оказывается, скучал по нему. Лола Лопес прижилась в окружении Бенвенуто Донни и даже расположила к себе его эконома Веккьо. В отсутствие Френи девица обыскала его комнату и другие помещения, которые занимают маэстро Донни и его домочадцы, но моего браслета не нашла. Пока он не найден, мне приходится снова выбирать окольные пути.

В ночь после возвращения княжеского посольства из Дуополя я выбираюсь из Дворца Воспоминаний после наступления комендантского часа и отправляюсь на другой берег Ниды в гостиницу, которая называется «Фазан и павлин». Окна постоялого двора уже темны, двери заперты, но мне это неважно, я через крышу попадаю в нужное окно на втором этаже.

В комнате темно, только огонь догорает в камине, и теплится лампа на круглом столике. Хозяин комнаты читает, сидя в кресле у камина, одетый поверх ночной одежды в просторную темную симару. Мое появление вызывает некоторый шум, и он вздрагивает, когда я сначала ступаю на подоконник, потом спрыгиваю в комнату.

— Добрый вечер, маэстро, — я подхожу к камину и оказываюсь в круге света от лампы.

Карбони узнает меня, но это его не успокаивает. Он меняется в лице и откладывает книгу.

— Вы вернулись, — тем не менее он старается держаться спокойно и даже умудряется улыбнуться. — Я вас так и не поблагодарил.

— Не стоит, — я сажусь в кресло напротив. — Я пришел не за этим. У меня есть вопросы, и вы на них ответите, потому что я умею убеждать.

— Убеждать, — Карбони понимающе кивает, его лицо застывает, что мне часто доводилось видеть у людей, в чью душу закрадывается страх. — Сначала помогли, чтобы потом причинить боль?

— Если я причиню вам боль, вы, в силу возраста, можете не выдержать, — возражаю я. — Я сделаю иначе. В гостевом крыле Дворца Воспоминаний недалеко от меня живут сейчас ваши ученики, маэстро. В том числе маленький Беппо. Если вы не расскажете мне то, что я хочу знать, я причиню боль ему.

Карбони застывает не только лицом, но и всем телом. Он горбится и отодвигается в тень, падающую от спинки кресла.

— Чтобы вы поняли, насколько я серьезен, и не тратили зря силы и время, пытаясь обмануть меня, — я наклоняюсь к камину и зачерпываю левой рукой горсть тлеющих углей, — вот небольшое доказательство.

Красные, подернутые лишь поверху пеплом, головешки шипят от соприкосновения с кожей. Оживший огонь вцепляется в мою плоть, словно зубы и когти хищного зверя. Перед глазами вспыхивают белые звездочки, но я только крепче сжимаю кулак. Карбони подается вперед, взирая расширенными от ужаса глазами.

— Перестаньте, — просит он сдавленным голосом, морщится и сглатывает с отвращением, чувствуя запах паленой кожи, разливающийся в воздухе. — Пожалуйста, хватит.

Я высыпаю угли обратно в камин, поднимаю и поворачиваю к свету лампы свою покрытую волдырями и сажей ладонь.

— Вот так я поступлю с Беппо, — объясняю я. — Только сделаю это гораздо медленнее.

Скульптор медленно с усилием наклоняет голову, показывая, что понял меня, с трудом выдыхает сквозь сжатые зубы.

— Позвольте помочь, — он кивает в сторону каминной полки, на которой стоит маленький кованый сундучок. — Рану нельзя так оставлять.

— Если это вас успокоит, — разрешаю я, он снимает с полки сундучок, из которого появляются бинты и мази. — Надеюсь, ваше мягкосердечие распространится и на мальчика. На самом деле мне бы не хотелось обижать его, если вы меня не вынудите.

Карбони вздрагивает, его пальцы, бинтующие мою ладонь, замирают.

— Я связан тайной, которую обещал хранить любой ценой, — глухо молвит он, низко склоняя голову.

— Ценой жизни, вероятно, — киваю я с пониманием. — Своей, ее отдать легко. Но отдать за тайну жизнь Беппо входило в ваши планы?

— Хорошо, — выдыхает Карбони еле слышно, затягивает узел на повязке и перебирает склянки с мазями в сундучке, чтобы успокоиться. — Я скажу все, что знаю.

* * *

Давиде Френи.

Поднос с ужином так и остается нетронутым. Я слишком поглощен работой, чтобы отвлекаться на еду. Или на сон, хотя его и нет ни в одном глазу. Возбуждение лихорадит кровь, нетерпение подгоняет мою руку. У меня получается, получается как надо. Каждый крохотный мазок кисти приближает меня к желанному результату, и с каждым законченным фрагментом уверенность в своих силах растет. Не замечая усталости, я работаю над копией седьмой миниатюры всю ночь, и лишь при появлении первых лучей солнца за окном мансарды чувствую необходимость прерваться.

Азарт, не отпускавший часы напролет, постепенно затухает, и словно впервые я вижу окружающую обстановку. Розоватый свет восхода вплывает в комнату, расстилаясь по стенам и полу, свечи, которыми заставлены углы стола, погасли, превратившись в оплывшие огарки, а живописная часть камеи практически готова. Когда краски на медальоне просохнут, его можно будет покрыть лаком, а потом вставить в резную оправу из оникса вместо настоящего.

Я кладу рядом подлинную работу Моро, свою свежую копию, внимательно сравниваю их при нарождающемся свете дня и не могу сдержать торжествующий возглас. В тишине раннего утра он превращается в раскатистый львиный рык. Рядом со мной тут же с магической вспышкой и хлопком возникает Веккьо в халате и ночной сорочке до пят.

— Давиде, тебе плохо? — восклицает разбуженно моргающий домовик.

— Мне хорошо, — я опускаюсь рядом с Веккьо на колени, чтобы стать с ним одного роста и расцеловываю старика в обе щеки, звонко чмокаю в лысую макушку.

— Ты что делаешь? — Веккьо изумлен до дрожи, отодвигается и взирает на меня с явным опасением.

— Я тебя люблю, Веккьо! — в приступе эйфории сгребаю его в охапку и трясу. — Ты хоть понимаешь, что я гений?

— Ты спятил, — выпутываясь из моих рук, убежденно заявляет домовой. — Это я понимаю. Неужели ты не спал всю ночь?

— И впредь не собираюсь, — с воодушевлением отвечаю я. — Мне еще нужно сварить лак, который при нанесении высохнет за пару часов.

— Зачем вонищу разводить? У маэстро есть подходящий, — отвечает Веккьо. — Для портрета той красивой синьоры, у которой муж похож на памятник. И, — он опасливо понижает голос, но при этом сердито косится на камин, — родственник которой прожег мне всю спину своими страшными глазами.

— Ты молодец, Веккьо, — радуюсь я. — Надо было сразу догадаться попросить лак у маэстро. Не бойся капитана Тоски, он нарисованный.

— Ляг, поспи хоть часок, а то уже заговариваться начал, — Веккьо сочувственно треплет меня по спине и вздыхает. — Я боюсь его не нарисованного, а настоящего. Скорей бы уж он уехал туда, откуда его бесы принесли.

* * *

— Приходила Марта из «Фазана и павлина». Маэстро Оттавио просил тебя опять прийти, — говорит мне Беппо, когда я спускаюсь, наконец, в мастерскую; вид у мальчугана унылый. — Он отсылает меня к матери. Не знаю, что я сделал не так?

— Мне жаль, Беппо, — искренне говорю я, а Симонетта, подметающая полы в студии, сочувственно гладит мальчика по голове.

— Я не хочу назад в деревню, — Беппо чуть не плачет. — Поговори с ним, Давиде, тебя он послушает.

— Да, ты же гений, — вставляет словечко Тано Дзолла, сидящий на подоконнике и рисующий в альбоме Симонетту с метлой; посетившее меня накануне смутное подозрение, что Тано меня недолюбливает, превращается в уверенность. — Перегрино говорил, у тебя есть план, как нам сегодня попасть на княжеский маскарад.

— У меня на все есть план, — спокойно отвечаю я. — Я же гений. Пойдем со мной, Беппо. Попробуем переубедить твоего маэстро.

Неугомонный город просыпается на глазах, когда мы с Беппо выходим за ворота палаццо. Вокруг нас на пьяцца Альба уже толпится народ. На Понте де Соле все лавки открыты, и идет торговля. Когда мы спускаемся с моста, направляясь в Чезониа, то в переулке, ведущем к Руджеро, встречаем Тициану Белаква. Она шествует нам навстречу со знахарской сумкой на плече, а по пятам за нею идут два воина из городской стражи.

— Здравствуй, маэстро Френи, — Тициана по-прежнему называет меня так, хотя знает, что я еще не вступил в гильдию. — Ты сегодня необычайно ранняя пташка. Или, боюсь спросить, даже не ложился?

— А тебя что, арестовали, синьорина Белаква? — отвечаю такой же веселой колкостью на ее слова.

— Нет, это моя охрана, — возражает Тициана, мимолетно оглядываясь на стражников. — Дон Федерико откуда-то узнал, что я навещаю бедняков в Руджеро, и приставил ко мне этих молодцев. Он такой заботливый, правда?

— Он же правитель этого города, — серьезно замечаю я. — Он должен быть заботливым.

* * *

В общей комнате «Фазана и павлина» хозяйка сразу же делает мне приглашающий жест, указывая наверх.

— А ты зачем пришел? — сердится Оттавио, когда вместе со мной к нему в комнату поднимается Беппо. — Я же сказал, чтобы ноги твоей не было в Деции.

— За что, маэстро? — чуть не плачет мальчик, но Карбони неумолим.

— Ступай, обожди внизу с синьорой Ипполитой, пока мы с Давиде поговорим, — строго молвит он и выпроваживает Беппо за дверь.

Несмотря на ранний час, маэстро уже одет, но выглядит помятым и осунувшимся, словно и он тоже не спал ночь.

— В самом деле, за что? — спрашиваю я, когда мы остаемся одни.

— За то, что я безвольное ничтожество, — вздыхает Карбони и указывает мне на кресло у камина, а сам садится в другое. — Моро никогда бы не позволил повернуть свои личные слабости против себя в ущерб делу. А уж дон Карло тем более, — он снова вздыхает, его утонченное смуглое лицо темнеет. — Этой ночью капитан Тоска вернулся. За объяснениями. Если бы он грозил мне лично, я бы не испугался, но он обещал пытать Беппо и показал, как это сделает, взяв голой рукой горячие угли из камина. Человек, который так хладнокровно мучает себя, способен столь же бестрепетно мучить и других. Я не стал дожидаться, пока он примется за мальчика, и рассказал все, что он хотел.

— О Хранителях? — пока я слушаю рассказ Оттавио, в моем желудке разливается сначала противный холод, а потом обжигающий гнев. — О Роднике?

— О потерянной книге, в которой зашифрованы знания о замке, — Карбони виновато покачивает головой. — О том, что Карло, Аврелий и Моро пытались найти замок и растеряли все реликвии. О том, что второй ключ у тебя. В общем, обо всем. Но не о том, что ты знаешь, где карта. И не о браслете. Потому что об этом я действительно ничего не знаю.

— И никто не знает, кроме меня, — я злорадно ухмыляюсь. — Пока эта вещь у меня, Беппо ничего не угрожает, обещаю. Не отсылайте его, пожалуйста. Вечером я улажу вопрос.

— А карта? — шепотом спрашивает Оттавио. — Она в некрополе?

Я наклоняюсь к нему через круглый столик, разделяющий кресла.

— Я ее нашел. Но это тоже должно подождать до вечера.

Глава 6

Реджино Тоска.

Поутру я просыпаюсь с первыми лучами солнца в превосходном настроении, несмотря на то, что обожженная ладонь зудит и чешется. Лениво потягиваюсь под одеялом, прежде чем встать с постели, и поглаживаю ключ на груди сквозь рубашку. Его ношение дает странные, но приятные ощущения. Ключ словно сросся с телом, иногда кажется его частью, и его соприкосновение с кожей успокаивает. Второй ключ у Давиде. Так даже лучше: пусть прибережет его для меня, пока не я найду третий.

Сегодняшний день в основном будет посвящен очередной порции придворных забав. Отвертеться от них нельзя, зато события наконец-то развиваются так, как мне хочется. После полудня, когда летняя жара начинает ослабевать, солнце покидает сад, и он погружается в приятную тень, общество собирается на мощеной площадке у фонтана. Хозяева дома, гости из числа их городских знакомых, маркиз де Равенна с супругой, все лениво перемещаются вокруг стола, накрытого легкой белой скатертью, на котором выставлены фрукты и сладости. Слуги — домовики и люди — разносят прохладительные напитки.

Бенвенуто Донни, также приглашенный мадонной Лавинией, большой поклонницей его таланта, демонстрирует наконец-то завершенный портрет моей названой кузины, уже покрытый лаком и вставленный в золоченую раму. Все вокруг восторгаются свежим ликом маркизы де Равенна на картоне. Сама монна Чечилия чуть ли не приплясывает от радости. Я почти готов последовать ее примеру. Из-за этого портрета мне пришлось провести несколько невыносимых часов в обществе прекрасных дам — самой портретируемой и составлявших ей компанию сестер дона Федерико.

Если Бенвенуто, работая над картоном, был рад обществу молодых аристократок, то меня из всех находившихся вокруг женщин радовала только фонтанная нимфа, ибо она мраморная, да Беатриче, застенчиво молчавшая, как эта самая нимфа. А глупее и несноснее мадонны Элены, не замолкавшей ни на миг, был только ее супруг граф Кавалари, составляющий ей достойную пару.

К счастью, теперь долгий и трудный процесс работы над портретом завершен, и даже маркиз де Равенна доволен результатом. Он оплачивает Бенвенуто оставшуюся часть гонорара, помимо внесенного мною задатка, и благодарно изрекает в мой адрес:

— Очень мило с вашей стороны, Реджино, что вы придумали, как избавить меня от необходимости развлекать маркизу.

— Это было нетрудно, — небрежно замечаю я. — Кроме того, я ведь не охотник.

— Конечно, вам неинтересно, — соглашается гонфалоньер с покровительственной улыбкой. — Охота ведь сродни войне, а это мой конек.

«Не упади с него», — думаю я и любезно улыбаюсь родственнику. Собрав все сыплющиеся на нее комплименты и налюбовавшись на свое изображение, выставленное у фонтана на всеобщее обозрение, ко мне устремляется Чечилия.

— Спасибо, — боязливо проводив глазами мужа, удалившегося в сторону стола, белокурая маркиза виснет на моей руке. — Портрет получился замечательный, и все эти дни мне было так спокойно и весело. А что с рукой? — она замечает повязку, сделанную маэстро Карбони.

— Обжегся о каминную решетку. Пройдет.

В дальнем углу площадки я вижу Давиде Френи. Он сидит на краешке резной каменной скамьи в тени апельсиновых деревьев рядом с присевшим отдохнуть Бенвенуто. Давиде что-то машинально чертит в блокноте и слушает, что рассказывает ему учитель, но взгляд младшего из живописцев прикован ко мне. Тяжелый и подозрительный взгляд. Оттавио Карбони успел рассказать ему о нашей ночной беседе. Мимолетно гляжу на Френи и отворачиваюсь, словно знать его не знаю. Ребячество, конечно, но дразнить художника приятно. Хотя я у него на крючке: Лола так и не нашла браслет.

— У меня есть мазь от ожогов, заговоренная, — беспокоится благодарная Чечилия.

— Не волнуйтесь, — пожимаю ей руку. — Давайте лучше попросим княгиню, чтобы слуги завернули ваш портрет как следует, и вы могли бы забрать его с собой при отъезде.

Услышав об отъезде, Чечилия печалится, но идет выискивать среди гостей хозяйку дома. Получив свободу, я иду к фонтану, за спину нимфы, надеясь незаметно исчезнуть. Но из тени мраморной статуи вдруг возникает Давиде Френи и хватает меня за руку, за перевязанную ладонь, сжимая ее изо всех сил.

— Хорошо выглядишь, Джино, — фамильярно говорит он и незаметно для собравшихся тащит меня в аллею, за стену из фигурно остриженного самшита. — Надеюсь, твоя рука очень болит.

Она и впрямь болит от грубой хватки, но я улыбаюсь, зная, что выведу Давиде из себя.

— Все благодаря тебе, художник, — мои пальцы уже начинают неметь, и я выдергиваю руку. — Ты мне помог, чтобы потом причинить боль?

— Это ты всем вокруг причиняешь боль, — глаза Френи вспыхивают, лицо искажается от гнева; он снова хватает меня за руку и дергает к себе. — Если посмеешь снова угрожать маэстро Оттавио или Беппо, я тебя в порошок сотру! Не забывай, ты у меня вот где!

Он подносит к моему лицу сжатый кулак. Свободной рукой я отодвигаю кулак и в свою очередь крепко сжимаю руку, за которую держит Давиде.

— Закончим вражду, — предлагаю я с нажимом. — Поедем со мной в Ромию. Я ведь ничего ужасного у тебя не прошу…

— Только помочь твоему Лаврентию править миром! — с жаром перебивает Давиде. — Обойдешься. Обойдетесь оба. Я сам найду Родник и сделаю так, что он не достанется никому. Ни тебе, ни ангелам, ни рогатой госпоже, если она есть.

— Сам обойдешься, — возражаю я сквозь зубы; если поначалу ситуация меня веселила, то теперь я тоже начинаю злиться. — Ведешь себя как упрямый ребенок. Если ты так держишься за этот прогнивший город, то я тебе помогу от него освободиться. Увидишь, как он рухнет. И начнется это сегодня же вечером. Не говори, что я не предупреждал.

Давиде в ответ издает сдавленное рычание и отбрасывает мою руку так резко, что это похоже на удар.

— Жду не дождусь, — сухо цедит он сквозь зубы и уходит вдоль по аллее к боковой калитке, ведущей из сада в переулок.

Провожаю его глазами и, невзирая на боль от ожога, бью по ближайшему дереву кулаком. Чувствую себя отвратительно. Я пытался поступить правильно, избежать жертв. Но меня оттолкнули.

Возвращаюсь на лужайку, к фонтану. Мне кажется, что безобразную сцену в аллее видели все, и от этой мысли внутри так и кипит. Избегая чьих-либо взглядов, я сажусь на опустевшую скамью под деревьями и замечаю забытый блокнот в знакомой обложке из «чертовой кожи». Ветерок, налетевший из глубины сада, пробегает по страницам, перелистывая их, и распахивает блокнот на том месте, где его чаще всего открывали — рисунок, за который я отдал душу. Надо сказать, краденая медная монета, на которую я ее разменял, до сих пор при мне.

Сначала мне хочется выдрать лист из блокнота и порвать рисунок в клочья. Но потом я кладу блокнот на колени и всматриваюсь. Мое собственное лицо смотрит в упор с непривычным выражением, какого я прежде у себя не замечал — со смирением, будто призывая: «Угомонись». Ветер переворачивает страницы дальше, и вот я уже погружен в изучение набросков и зарисовок.

Лица, руки, фигуры, предметы обихода, городские улицы, животные и птицы, ветви деревьев с листьями и плодами. Изображение птичьего крыла, скорее похожее на чертеж, чем на рисунок, снабженное выносками с пояснениями и исписанное по краям математическими расчетами. Такие же чертежи диковинного складного арбалета с вращающимся магазином для заправки болтов. Схемы аппарата, похожего на кухонный котел, явно для кулинарного применения.

Смотреть на все это — почти как залезть Давиде Френи в голову. Его мысли на бумаге отрывочны и хаотичны, но так завораживают и увлекают, что мое раздражение постепенно утихает. Я обнаруживаю, что улыбаюсь, листая этот блокнот. Мне на глаза вдруг попадается один рисунок. Это не чертеж и не зарисовка с натуры. Для быстрого наброска здесь слишком много деталей обстановки. Орнаменты на стенах и изразцы на бортиках бассейна, колонны в глубине просторного зала, тяжелый светильник на цепях, свисающий с потолка, явно нарисованы по памяти. Все это служит фоном для фигуры обнаженной женщины, выходящей из воды. Слабое место маэстро Давиде Френи?

Я поднимаю глаза и оглядываюсь, не смотрит ли кто-нибудь из гостей в саду. На меня не обращают внимания, и я продолжаю рассматривать рисунок. Лицо загадочной купальщицы скрыто штриховкой, изображающей тень. Зато из фигуры художник не делает тайны, словно предлагая и всем остальным полюбоваться зрелищем, которое явно глубоко его тронуло. Сложена женщина бесподобно, как моя тетка Лаура на том давнем портрете, где она изображает из себя иллийскую богиню любви. И она явно не простолюдинка, вряд ли у служанки, швеи или трактирщицы есть собственная купальня с бассейном. Давиде положил глаз на дочь богатого купца или магичку?

Есть мужчины, такие, например, как мой родственник маркиз де Равенна, обожающие раздевать женщин глазами, я же, наоборот, пытаюсь мысленно ее одеть. Обегаю взглядом разнообразное собрание дам, гуляющих в саду. Многих из них Френи встречал здесь, в палаццо, или на улицах Деции, и у него было время, чтобы увлечься кем-то. Нет, это явно не Беатриче — она слишком тонкая. И не ее сестра Элена — слишком пышная. К тому же нимфа из воды брюнетка, а обе княжны светловолосые.

Мысленно сопоставляю одетую фигуру незнакомки с фигурами всех темноволосых дам, гуляющих в саду, но ни одна из них не кажется мне похожей на женщину с портрета. Или она плод воображения? Невольно усмехаюсь. Объектов для фантазии у Давиде Френи и без того хватает. Например, волшебный кухонный котел. А женщин он предпочитает живых, из плоти и крови. Дело, как всегда, в деталях. Обстановка в купальне тоже не выдумка.

Рассматриваю стены и колонны, окружающие нагую прелестницу. Мне, конечно, не доводилось принимать ванну в домах богатых децианцев, но орнамент из дубовых листьев, вьющийся по карнизам под потолком, выглядит знакомо. Есть один дом, в котором многие помещения оформлены тем же декором. Дом Корелли. И только одна женщина в нем способна привлечь внимание Давиде — дочь мессира Амброзио Петра.

Как только ее имя всплывает в голове, все становится на свои места. Я закрываю блокнот, как бы набрасывая покров на девичью наготу. Многие сказали бы, что Петра Корелли некрасива, но Давиде, как истинный художник, увидел ее другой. И он прав, но… Не могу сдержать торжествующей усмешки. Из всех женщин Френи выбрал самую неподходящую для себя. И самую подходящую для достижения моих целей.

Давиде Френи.

Не люблю злиться, просто ненавижу. Вот и сейчас, когда садовые газоны и дорожки так и прыгают перед глазами от ярости, я чувствую себя поистине ужасно. С грохотом захлопнув за собой калитку, я лягаю ее пяткой. Кованые завитки решетки содрогаются от удара, но я, не оборачиваясь, сбегаю по узкой каменной лесенке, ведущей от калитки вниз, в переулок.

Удивительно, что я не выбил дух из этого негодяя Тоски прямо там, в княжеском саду, на глазах у мадонны Лавинии и ее гостей. Я весь бурлю, как мой «самовзрывающийся» котел, и чтобы выпустить пар, мне необходимо пробежаться как следует. Спустившись по лестнице, мчусь по переулку во весь дух, пока он не выводит меня на дальний конец пьяцца Альба. Здесь воздух в легких заканчивается, а рядом, растолкав нескольких встречных прохожих, появляется Неморио Белаква.

— Ну и за кем ты гонишься? — возмущенно пыхтит эльф. — Я тебя чуть не потерял!

— А ты думал, шпионить легко? — фыркаю я, с наслаждением вдыхаю и выдыхаю, чувствуя, как гнев, выплеснувшись в движении, утихает. — Я бегу не за кем-то, а от кого-то.

Неморио вопросительно вскидывает брови, и я, сокрушенно вздохнув, поясняю:

— От себя самого.

— От себя не убежишь, — убежденно возражает Неморио. — Ну, а теперь куда?

Тут только я осознаю, что потеряв голову от злости, выбежал из сада куда глаза глядят, безо всякой цели.

— На пьяцца Нола, в дом братьев Синьори, — секунду подумав, отвечаю я. — Есть дела к маэстро Амедео. Я обещал Сандро, что он пойдет на маскарад.

— Если тебе нужен Синьори-младший, тогда сходи в «Фазана и павлина», — предлагает Неморио. — Он там еще с обеда засел надолго с друзьями и несколькими кувшинами квинтского. И кстати, — добавляет он чуть тише, придвигаясь ближе ко мне, — по поводу шпионов: с тех пор, как ты вернулся, за тобой следят.

— Ты и твой братец, — усмехаюсь я.

Неморио отрицательно качает головой. На его чуть удлиненном, точеном лице таинственное и зловещее выражение.

— Не-а, — он по-прежнему говорит тихо и стоит, придвинувшись. — Мы присматриваем. А кто-то следит. Мы пока не поняли, кто. Видели только тень.

Площадь полна народу. Удлинившиеся во второй половине дня тени стелются под ноги прохожим. Каждая из них после слов эльфа кажется подозрительной.

— И сейчас? — спрашиваю я, невольно косясь по сторонам.

— Исчез, когда я с тобой заговорил, — отвечает Неморио. — Он следует за тобой, когда ты один. Но не волнуйся, мы всегда рядом. Ну, кроме того случая, когда ты зашел к Оттавио в гостиницу, а потом исчез. Тот ждал снаружи, как и мы, и очень удивился, что ты зашел и не вышел.

— Вы, наверное, тоже, — язвительно усмехаюсь я. — Я и не волнуюсь, Неморио. Мне кажется, я знаю, кто это и что ему нужно. Пойдем к Амедео пить квинтское.

* * *

В питейном зале «Фазана и павлина» за двумя сдвинутыми столами у окна восседает компания человек из семи, предводительствует которой великолепный и блистательный маэстро Синьори. Ребята уже порядком вкусили даров квинтских виноделен, лица их румяны, а разговоры шумны. В обществе Амедео и его друзей я застаю и Оттавио. Меня это, пожалуй, радует, ибо говорит о том, что скульптор начал приходить в себя после пожара.

Синьора Ипполита, самолично подающая гостям вино, правда, не в восторге от данного факта. В тот момент, когда мы с Неморио появляемся на пороге, она как раз недовольно качает головой, выговаривая Карбони:

— Только встал на ноги и уж пьешь с молодыми наравне.

— Да я больше делаю вид, — добродушно возражает пожилой скульптор; глаза его блестят от выпитого, а на правом колене восседает молодой человек лет двадцати восьми, которого Оттавио обнимает за плечи. — Исключительно для поддержания компании и приятности общения. О, Давиде, иди к нам!

— Да, иди сюда! — при виде меня Амедео Синьори обрадованно машет руками. — Давно тебя не было видно. Давай-ка выпей с нами. Налей ему и эльфенку.

Молодой приятель Оттавио, к которому обращены последние слова Амедео, наполняет вином свободный кубок для меня и еще один, протянутый Ипполитой, для Неморио. В его лице я узнаю знакомые черты с картин Родриго Вьяхеса и понимаю, что передо мной старший брат Амедео Артуро. Служанки синьоры Форте придвигают к столу еще стулья, и мы с Неморио садимся на свободный уголок, а Амедео сцапывает одну из девушек и усаживает рядом с собой, игнорируя строгие взгляды Ипполиты.

— Выпить я не прочь, — улыбаюсь и прихлебываю вино, которое оказывается весьма неплохим. — Но у меня есть дело к тебе, Амедео.

— Опять крылья? — оживляется Амедео и окидывает собравшихся за столом загоревшимся взглядом. — Если бы вы видели, господа и милые дамы! Он просто… это просто…

— Нет, не крылья, — остужая пыл Амедео, мягко кладу ладонь на рукав его вишневой бархатной куртки. — Но без тебя все равно никак, дружище. Сегодня вечером во дворце де Пальмароза будет маскарад. Ты, я уверен, туда приглашен, как устроитель празднества и первый художник двора. Но есть ряд лиц, которые званы не были, однако, не прочь повеселиться. Могу я быть откровенен? — хитро улыбаюсь, и на пьяных лицах слушателей возникают ответные улыбки. — Нам нужны маски, на изготовление которых уже нет времени. А у тебя в мастерской наверняка большие запасы самых необыкновенных личин с прежних маскарадов и карнавалов. Вот если бы ты ссудил несколько штук на благое дело…

— Для ребятишек из мастерской Бенвенуто? — понимающе ухмыляется Амедео.

Я киваю, и все за столом одобрительно галдят. Амедео смеется и грозит мне пальцем.

— Ай, проказники такие! Я, конечно, не против того, чтобы кто-то слегка возмутил спокойствие при княжеском дворе, но если пойдут разговоры, что все это с моей помощью…

— А кто скажет-то? — возмущается Оттавио и обменивается с Артуро Синьори недоумевающими взглядами. — Не будь жадиной, Амедео. Ты сделаешь еще хоть сотню таких масок.

— Это точно, — самодовольно изрекает Амедео, допивает вино в своем кубке и гладит девушку, сидящую рядом, по пышной груди. — Но…

Старший брат пресекает его сомнения энергичным шлепком ладони по столу.

— Бедные художники должны помогать друг другу, — твердо, хотя не слишком трезво заявляет он. — Помоги друзьям Давиде попасть на маскарад.

— Ладно, — покладисто качнув головой в сторону Артуро, соглашается Амедео. — Ступай ко мне домой на пьяцца Нола. Там домовой, его звать Маньяни, скажешь, что я велел провести тебя в мастерскую. Выбери, что понравится, и он тебе все доставит прямо во Дворец Воспоминаний.

— Спасибо, — радуюсь я и залпом допиваю вино. — Прямо сейчас и отправлюсь.

— А поцеловать? — интересуется Артуро, который уже минут пять разглядывает меня оценивающе.

— Обязательно, — вопреки его ожиданиям я перегибаюсь через стол и целую в щечку его брата, а потом и служанку, которая, смеясь, тоже тянется ко мне. — Спасибо, дорогой Амедео.

— Ну, что ты, — Синьори-младший растрогано мотает головой. — Ради человека с такими крыльями…

От избытка чувств слова у него заканчиваются, а я дергаю Неморио за рукав и спешу откланяться, пока вместо слов не пришли воспоминания о том, сколько я должен до сих пор за эти самые крылья.

— Ну ты хитрюга, — хмыкает Неморио, когда мы выходим из гостиницы.

— Бедные художники должны помогать друг другу, — отвечаю я. — А богатые художники бедным художникам и подавно.

Я беру эльфа под руку, и мы сворачиваем к берегу Ниды, навстречу ветерку с воды и запаху речной тины.

— А сейчас тот идет за нами? — спрашиваю я шепотом.

— Он ждал у «Фазана и павлина», на другой стороне улицы, — шепчет в ответ Неморио. — Но теперь отстал, когда увидел, что я все еще с тобой. Ему нужно что-то, чего ты не показываешь другим?

— Очевидно, — подтверждаю я. — Поэтому когда я направляюсь куда-либо со спутниками, его это не интересует. Сейчас-то ты разглядел его? Он из Собирателей?

— Я видел только мимолетное отражение в оконном стекле, — виновато вздыхает Неморио. — Он очень ловок. Но это человек, а не ангел.

— Ну, тогда я прав: я знаю, кто это и чего хочет, — замечаю я.

* * *

После посещения мастерской Амедео Синьори, где меня оделяют карнавальными масками, я прошу Неморио Белакву удалиться и позволить мне прогуляться по Деции одному. Эльфу не нравится идея отпустить меня без присмотра в вечернее время, однако я настаиваю, и он без восторга, но уступает.

В одиночестве я бреду без цели. Жара уступает место приятному теплу. Городской шум успокаивается. Суетливые дневные прохожие сменяются вечерними, неторопливо гуляющими. Я обдумываю дела. Грядущий маскарад очень кстати. Он откроет мне дорогу к тайному ходу в палаццо, ведущему в некрополь, и не придется выискивать другие укромные входы под городскими улицами. Пока во Дворце Воспоминаний все будут веселиться, я завершу начатое и подменю седьмую камею. Если во мне есть еще остатки злости на Реджино Тоску, то при этой мысли они уступают место чувству торжества.

Пока я размышляю, ноги приносят меня на порог собора Владычицы Огня. Я обнаруживаю себя стоящим перед огромными двухстворчатыми дверями, покрытыми резьбой еще во времена походов на Восток. До начала вечерней службы далеко, и я решаю заглянуть. Под сводами храма стоит тишина, торжественный полумрак рассеивается лучами вечернего солнца, льющегося из витражного окна в центре потолка. Полосы света тянутся по серому камню колонн и по мозаичному полу вдоль дубовых скамей.

Я сажусь на край скамьи рядом с колонной и устремляю взгляд на старинную мозаику, украшающую стену справа от алтаря. Ее краски до сих пор свежи, несмотря на прошедшие века, а сюжет довольно-таки кровожаден, он повествует о казни язычников, отказавшихся принять триединую веру. Рядом со мной на скамье какая-то прихожанка забыла корзину, в которой лежит вязание и молитвенник. Я ставлю корзину на спинку передней скамьи так, чтобы она отбрасывала расплывчатую тень на ближнюю стену вместо меня, и выскальзываю в проход. Моих шагов не слышно, человек, притаившийся за колонной, не должен заметить, что я к нему подкрадываюсь.

Обогнув колонну, я оказываюсь у незнакомца за спиной. Он чуть ниже меня ростом, одет в простую темную одежду и широкий короткий плащ с капюшоном. Я подступаю ближе и хватаю его за руки выше локтей. Человек в плаще вздрагивает, но тут же делает ловкое движение корпусом, пытаясь вывернуться из моих рук. Крепче сжимаю хватку, и какое-то время мы боремся. Незнакомец надеется вырваться и убежать, оставшись неузнанным, но я резким движением поворачиваю его лицом к себе, прижимаю лопатками к колонне и сдергиваю капюшон.

— Здравствуй, Лола. Зачем ты крадешься?

Если похитительница кошельков и обескуражена, то растерянность ее длится лишь несколько секунд. Затем красивое смуглое лицо озаряет игривая улыбка.

— Здравствуй, Давиде. Я не крадусь, — с невинным видом взмахнув ресницами, объясняет Лола. — просто не хочу привлекать внимание. Ты меня избегаешь, — она опускает жгучий взгляд и вздыхает. — Вот я и хотела точно выяснить: может, у тебя все же есть другая.

— Скорее у тебя есть другой, — продолжая удерживать Лолу за плечи, подхватываю ее притворные заигрывания. — Юный синьор Дзолла, говорят, от тебя без ума. Он ведь тебя поцеловал.

— Для видимости, — Лола многозначительно ухмыляется. — Тано нравятся парни.

— Один, в частности, — замечаю я столь же многозначительно. — Реджино Тоска, рыцарь церкви, начальник секретной службы Уники. Тано даже невзлюбил меня, увидев в моей комнате его портреты. У меня в мансарде висит много портретов этого человека, верно? Все, кто видел, что я его рисую, так или иначе отреагировали на сей факт — пошутили, удивились. И только ты, Лола, не сказала ничего. Ты боишься, так боишься Тоску, что стараешься даже не замечать его рядом.

Я наклоняюсь, заглядывая ей в лицо, но Лола ниже опускает голову и прячет взгляд.

— Что он велел тебе украсть у меня? — я встряхиваю ее за плечи, и она снова дергается, пытаясь вырваться. — Я и сам знаю, что это, Лола, но хочу услышать от тебя.

— Браслет! — выдыхает Лола и, изо всех сил рванувшись назад, наконец, высвобождается, но не убегает, а только прижимается спиной к колонне и затравленно смотрит на меня снизу вверх. — Серебряный браслет с чернью и подвеской на застежке. Он должен быть у тебя, но его нет! — она с нервным смешком всплескивает руками.

— Там, где ты ищешь, нет, — подтверждаю я. — И слежка за мной ничего не даст. Я не приведу тебя к браслету. Так и передай своему хозяину.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Лола хватает меня за полу куртки.

— Давиде, отдай мне браслет! — восклицает воровка с надрывом, притягивая меня назад к себе. — Пожалуйста. Если я его не принесу, Тоска отдаст меня инквизиции.

— Инквизиции? — я замедляю шаг и порывисто оборачиваюсь к ней; пугающее слово разносится холодным эхом под сводами храма. — А что у инквизиции есть на тебя?

— Да то! — огрызается Лола, отшатываясь.

Не в силах сказать что-либо еще, она морщит лицо в мучительной гримасе и закусывает губу, сдерживая слезы. Осененный догадкой, я вынимаю из поясной сумки Глаз истины и смотрю на Лолу. При виде синеватого стекла девушка бледнеет от испуга.

— И у тебя тоже есть? — восклицает она одними губами. — Он смотрел на меня в свои проклятые очки и видел…

Лола не договаривает, но я тоже вижу. Темно-синюю глубину внутри нее вместо искристого мерцания. Внутри меня самого будто затягивается тугой узел сострадания и горечи.

— И как? — спрашиваю я шепотом.

— Вот, — Лола боязливо оглядывает все углы, окна и двери и подходит к золоченому семисвечнику перед статуей Владычицы Огня.

Тонкие свечи в подставках теплятся огоньками бледного синеватого пламени, сотворенного заклинаниями. Лола дует на них, и магический огонь рассеивается. Синие искры превращаются в дождь, который высыхает, не пролившись на пол. Никогда не видел ничего красивее, пальцы зудят, так хочется схватить кисть и нарисовать это зрелище в цвете.

— Как здорово! — выдыхаю я.

— Ты считаешь? — в смехе, с которым отзывается Лола, слышны истерические ноты. — Настоящий костер дыханием не затушишь.

Она страдальчески морщит лоб, и в темных глазах все же появляются слезы. Я кладу ладонь на ее плечо.

— Я сделаю так, что Тоска тебя не тронет. Верь мне и не бойся. Но браслет я тебе не отдам. Он моя страховка.

— От чего? — удивляется Лола, немного воспрянувшая после моих слов.

— От костра, — я пожимаю плечами, передаю Глаз истины ей и предлагаю взглянуть на себя.

Приложив прибор к правому глазу, Лола оглядывает внутренность храма, потом меня и удивленно присвистывает, забыв, что мы в доме богов.

— И как? — спрашивает она, возвращая Глаз.

— Более кровопролитно, — отвечаю я, обхватываю ее за плечи и веду к выходу из храма. — Пойдем, скоро начнется служба. Таким еретикам, как мы, тут делать нечего.

— Но как ты убедишь Тоску не трогать меня? — взволнованно вопрошает Лола, послушно следуя со мной к дверям.

— Мне есть что ему предложить помимо браслета.

Выходя за порог, я бросаю последний взгляд на потухшие магические свечи. Точеная из дерева, посеребренная статуя Владычицы, в ногах которой они горели, погружена в тень. На запястье Небесной Матери едва мерцает широкий створчатый браслет. Он покрыт серебряной краской в общий тон с одеянием статуи, ее лицом, волосами и кажется частью деревянной резьбы, единым целым с другими скромными украшениями скульптуры и складками просторного балахона на ее плечах.

Когда в плену у Собирателей мы с Тоской вспоминали собор и старинную мозаику, рыцарь церкви едва ли мог предположить, что даже такой нераскаянный еретик, как я, осмелится спрятать предмет, запятнанный черной магией, на виду у всех, в святом месте.

Реджино Тоска.

Вечерние увеселения во Дворце Воспоминаний в разгаре. Бальный зал и прилегающие к нему покои убраны и освещены с небывалой пышностью, чем может гордиться придумавший и осуществивший эту расточительную затею маэстро Амедео Синьори. Музыка гремит, столы ломятся от угощений, и вино льется рекой.

Согласно моему плану, я должен время от времени быть на виду, поэтому мне приходится терпеть эту пытку, слоняясь в толпе нарядных гостей, прикрывших лица масками. Некоторые из них выглядят довольно устрашающе, другие, скорее, нелепо. Личины, изображающие мифических чудовищ или магических существ, призваны поражать воображение своей изобретательностью, но, по мне, страшнее всего выглядит маска чумного доктора, напяленная кем-то из представителей городской торговой аристократии. Черная смерть ужаснее любой гидры из темных морских глубин или огнедышащего дракона.

Сам я не разделяю детской суеты вокруг балагана, именуемого маскарадом, поэтому хожу по залу с открытым лицом. Без маски обходятся и хозяева палаццо. Дон Федерико де Пальмароза лишь изредка подносит к глазам простую полумаску из черного бархата, прикрепленную к длинной перламутровой ручке. Такую же полумаску, но розовую и украшенную вуалеткой вертит в руках княжна Беатриче. Их сестра Элена вооружена полумаской, изображающей летящую бабочку, которая не закрывает лицо, а вплетена в замысловатую, унизанную жемчугами прическу.

Княгиня Лавиния же вместо маски украсила свою голову вышитой шапочкой, которую венчают позолоченные оленьи рога. Они меньше, чем настоящие, дабы не создавать трудностей при ходьбе, гротескно ветвятся и извиваются, превращая свою носительницу в самку загадочного рогатого животного. Или безымянного зверя. Я вспоминаю мозаику в соборе Владычицы Огня, сюжет которой повествует о казни язычников, темный силуэт, исчезающий в языках очистительного пламени. Силуэт женщины без лица, с головой рогатого зверя неизвестной породы. И при взгляде на Лавинию мне становится не по себе еще больше, чем при виде призрака черной смерти, снующего среди ярко одетой публики.

В трепещущем свете факелов и свечей, удлиняющем тени, веселье, царящее в бальном зале, кажется зыбким и неестественным. Поэтому когда передо мной возникает мадонна Чечилия, с лицом золотокожей валькирии, красноречиво намекая, что мне придется с ней танцевать, я впадаю в уныние. Но рядом находятся ее дорогие подруги Беатриче и Элена, ждущие от меня галантности, и мне приходится взять кузину за руку и отвести в строй танцующих. Наверное, я сам виноват, что свел вместе этих кумушек, так что ничего не поделаешь.

В детстве мадонна Лаура пыталась применить ко мне пытку танцами, приставив к моей двенадцатилетней особе учителя. Дело кончилось тем, что я опрокинул на ногу маэстро тяжелый дубовый табурет, но, увы, кое-какие навыки в этом беспросветно скучном занятии я все же получил.

Духовые вступают протяжно, к ним присоединяются струнные. Мы с Чечилией становимся в пару, остальные выстраиваются слева и справа от нас. Дамы и кавалеры двигаются навстречу друг другу, кланяются, расходятся, меняются местами, взявшись за руки. И так без конца. Я считаю каждый такт мелодии, каждую минуту до окончания сего нудного действа.

— Дорогой мессир Реджино, — к моей руке прикасается оленица с золочеными рогами, поменявшаяся местами с Чечилией, — танцы — это развлечение, это весело. Прошу, не делайте такого несчастного лица.

— То-то гонфалоньер веселится вовсю, — замечаю я, указывая взглядом на супруга Чечилии, чинно переступающего ногами в другом конце зала с видом стреноженного мула.

Но эту фразу слышит уже не Лавиния, а Беатриче, занявшая ее место. Княжна весело хихикает в ответ на мою колкость в адрес маркиза де Равенны и тут же смущенно прикрывает лицо полумаской, которую держит в свободной руке. В этом дурацком танце мужчины тоже время от времени берутся за руки, меняясь местами или обмениваясь дамами. Поэтому в какой-то момент я обнаруживаю рядом с собой юношу со светлыми кудрями, на лице которого маска в виде сине-зеленой, расписанной золотыми узорами драконьей морды. Он ниже меня ростом на полголовы, поэтому я понимаю, что передо мной не Давиде Френи, а Тано Дзолла. Бросив взгляд по сторонам, я замечаю в толпе еще нескольких гостей, чей внешний вид не соответствует высокому статусу празднества. Похоже, что шустрые труженики искусства умудрились влиться в ряды богачей, не спросив на то дозволения.

Подмастерье Бенвенуто ничего не говорит, но его глаза пристально взирают сквозь прорези маски, горя каким-то лихорадочным огнем. Прежде чем мы расходимся, Дзолла делает странную и возмутительную вещь — наклоняется и целует мне руку. После чего исчезает среди танцующих, и я больше не вижу мнимого мальчика. Скрежещу зубами от негодования и искренне надеюсь, что никто не заметил этой дерзкой выходки. Мне не хотелось бы, чтобы кто-то подумал, будто и я готов опуститься до маскарадных интрижек.

Едва успеваю опомниться, как чувствую прикосновение крепких, неженских пальцев, оборачиваюсь и вижу те же самые вьющиеся локоны и ту же маску дракона. Но ростом юноша выше и в плечах пошире. Теперь это Давиде Френи, неведомо как возникший среди танцоров, хотя еще полчаса, еще несколько минут назад его в бальном зале и близко не наблюдалось. Я ждал, что он придет вместе с маэстро Донни, тем более что Беатриче, как говорят, лично пригласила его, но Давиде долго не появлялся.

— Не носите маску, мессир Тоска? — представ, наконец, передо мной, молвит он вкрадчиво. — Лицо вам с успехом ее заменяет. Есть разговор к вам, — добавляет он таким милым голосом, словно накануне не грозился стереть меня в порошок.

Мне безумно интересно, что у Френи на уме, поэтому я бессовестно бросаю монну Чечилию на произвол судьбы и исчезаю вместе с художником в тени за колоннами дальней части зала.

— Ну и? — без предисловий вопрошаю я, когда мы оказываемся вдали от шума и толчеи, под аркой, ведущей на черную лестницу.

— У меня для вас грустная новость, капитан, — Давиде сдвигает драконью морду на лоб, зубастой пастью вверх. — Ваш тайный агент раскрыт.

— Который из многих? — не моргнув глазом, едко осведомляюсь я.

Его глаза в тени искрятся злорадством, что не предвещает ничего приятного для меня, но терять самообладание я не намерен.

— Красавица Лола призналась во всем, — усмехается Давиде. — Ловко придумано подослать ее под видом натурщицы, но она слишком прекрасна, чтобы быть настоящей. За что и поплатилась.

— Значит, людей Саламандры сильно перехвалили, — невозмутимо замечаю я, хотя на самом деле мне хочется отвесить ему затрещину так, чтобы он ударился головой о стену.

— Нет, ведь я лучший из них, — возражает Давиде с улыбкой, полной торжества. — И браслет останется у меня. Договорились?

— А Лола отправится на костер, — подхватываю я. — Один антимаг вместо другого. Договорились?

— Нет, — Давиде спокойно качает головой с удивляющей меня уверенностью. — Предлагаю другой договор. У вас, как я понимаю, припасена охранная грамота на имя Долорес Лопес, на случай, если дело увенчается успехом. Вы отдадите ее Лоле, а я взамен дам вам кое-что интересующее вас.

— Неужели вы передумали, маэстро, и решили принять мое щедрое предложение? — удивляюсь я, хотя надежд на такой исход у меня маловато.

— Не совсем, но… — оборвав фразу значительным многоточием, Давиде запускает указательный палец под воротник куртки, и извлекает на свет цепочку.

В первый миг я едва не слепну от изумления. С цепочки в его руке свисает ключ. В точности такой же, как мой, только угольно-черный, тот самый, о наличии которого говорил Оттавио Карбони. Я непроизвольно делаю шаг вперед, но Давиде с издевательской улыбкой покачивает головой и прячет ключ обратно под одежду. Исчезнув, ключ кажется иллюзией, которой никогда не было на самом деле. Я недоверчиво трясу головой.

— Хочешь сказать, ты отдашь его мне? В обмен на девку?

— В обмен на то, что святая инквизиция забудет об ее существовании, — твердо чеканит Френи. — Да, можешь забрать ключ. Но не раньше, чем отдашь охранную грамоту.

— Честно обменяемся, — сразу соглашаюсь я. — Мне нет проку в смерти Лолы. Я не стремлюсь извести всех антимагов подряд. Некоторые из вас весьма полезны.

Многозначительно прищуриваю глаза при последних словах, и он кривится.

— Тогда жду тебя с бумагой, как только ты сможешь ее представить, — говорит Френи сухо.

— Поставлю на уши унианскую канцелярию, — отвечаю я. — Задействую особые каналы связи. Уже в полночь грамота будет здесь.

— Тогда в полночь во внутреннем дворике, — кивает Давиде.

— И ты так запросто отдашь мне ключ? — не могу поверить своим ушам.

Давиде пожимает плечами.

— Два ключа бесполезны без третьего и без карты. А карта… — его улыбка и взгляд сочатся ядом. — Ты сам знаешь. Ну, что же, капитан, раз мы договорились, вы можете возвращаться к более приятным занятиям.

Он картинно склоняется к моей руке, передразнивая движение Гаэтаны, и демонстративно целует при этом не мои, а свои кончики пальцев. После чего, ехидно хмыкнув, удаляется, а я, несмотря на то, что никакого поцелуя не было, мучительно желаю вымыть руку с карболовым мылом. Но в следующий миг мое сознание наполняется ликованием. Второй ключ! Я думал, за него тоже придется побороться, а Давиде сам отдает его. Не знаю, что за этим последует, но все равно это успех, пусть и промежуточный.

Мои радостные мысли прерывает волна суматошного шума, пробегающая по рядам гостей. Беспокойные возгласы, словно круги по воде, расходятся в стороны от центра зала. Я вижу встревоженные лица дона Федерико, княгини Лавинии, мессира Корелли, других приглашенных особ. Они толпятся вокруг лежащего на полу человека, который только что вдруг замолк на полуслове среди оживленной болтовни и упал без чувств. За пышными юбками дам, склонившихся над упавшим гостем, разглядеть его лицо невозможно, но по расшитому серебром и золотом темно-красному джорно я узнаю маркиза де Равенну.

— Что происходит? — расталкивая всех на своем пути, подхожу ближе.

— Он пил вино… и вдруг… — бледная Чечилия судорожно вцепляется в мою руку. — Кажется, он не дышит!

— Маркиз здоров, как бык, — с недоумением говорю я обернувшейся на мой голос княгине Лавинии; наклоняюсь и щупаю пульс на левой руке. — Он жив. Несите его в комнату и позовите лекаря.

— Быстро послать за мессиром Альфредо, — распоряжается Лавиния, обращаясь к возникшему рядом мажордому Канио, и торопит слуг. — В гостевые покои несите скорее!

Суматоха нарастает. Вокруг все ахают, суетятся. Гонфалоньера несут в гостевое крыло усилиями аж четырех слуг-людей. Лавиния с сыном и мессиром Корелли спешат следом. Не отпускающая мою ладонь Чечилия волочет меня за ними. Кругом бестолковые метания, бессвязные возгласы, бледные лица. Праздник безнадежно испорчен.

— Лекарь скоро прибудет, — сообщает мадонна Лавиния, обменявшись несколькими словами со слугой-домовиком, когда маркиза де Равенну водружают на кровать.

— Боюсь, он может не успеть, — сумрачно сдвинув брови, цедит мессир Амброзио. — Это яд.

— Яд? — ахает Чечилия и собирается лишиться чувств на руках у какой-то дамы в винно-красном платье и маске жар-птицы.

— Яд? — возмущенно переспрашивает Федерико. — В моем доме?

— Меня это не удивляет, — сухо замечаю я и пронзаю его взглядом. — Помните акустическую яму, мой князь?

— Как вы смеете! — вспыхивает Федерико и делает порывистый шаг ко мне, но Лавиния останавливает его, придержав за плечо.

— Не знаю, о чем вы оба, — она строго смотрит поочередно на каждого из нас. — Но мы поговорим позже, когда дону Ламберто окажут помощь.

— Вряд ли она понадобится, — отвечаю я, глядя на неподвижное тело и бледное лицо родственника. — Если это тот яд, о котором я думаю, от него нет противоядия.

Все, кто находится в комнате вокруг кровати дона Ламберто, снова ахают. Чечилия прижимает ладонь к груди и начинает всхлипывать. Федерико вонзает в меня изничтожающий взгляд.

— Уже есть, — возражает рядом со мной негромкий голос.

Я оборачиваюсь на его звук и встречаюсь глазами с Давиде Френи, стоящим в изножье кровати рядом со столбиком, поддерживающим балдахин.

— Неужели? — так же негромко удивляюсь я.

Давиде кивает.

— Раз есть выжившие, есть и противоядие, — тихо молвит он, чтобы слышал только я, и манит к себе Канио. — Как можно скорее, Канио, принесите из моей мансарды зеленую круглую склянку с винтовой пробкой. В ящике на камине.

Домовик исчезает и почти сразу снова появляется с названным предметом.

— Теперь не мешайте мне, — забрав склянку у Канио, заявляет Давиде и оттесняет от ложа дона Ламберто всех, включая самое мадонну Лавинию.

Он смешивает содержимое склянки с водой в чашке, которую ему подает домовик.

— Его можно спасти? — Чечилия вскидывает на меня глаза, полные слез.

— Да смилуются боги, — отвечаю я и перевожу холодный взгляд на Федерико, стоящего справа от кровати. — Но даже если маркиз исцелится стараниями этого юноши, случившегося это не меняет. Дон Ламберто вкусил яд на вашем празднестве, князь.

— Как вы смеете! — снова восклицает Федерико.

Глаза всех присутствующих обращаются на него и на меня. Даже Давиде, склонившийся над умирающим с чашкой снадобья, разведенного в теплой воде, оборачивается через плечо.

— Вы угрожали мне, если помните, не далее, как в день приезда, Федерико, — напоминаю я. — В галерее, где ваших слов никто не мог слышать, кроме нас двоих.

— Из-за чего? — потрясенно ахает мадонна Лавиния, оборачиваясь к сыну.

Федерико закусывает нижнюю губу, весь багровый от возмущения. Тогда Лавиния переводит вопросительный взгляд на меня.

— Я не могу говорить об этом при всех, — пристально смотрю ей в глаза. — Но обвинения князя в мой адрес надуманы и беспочвенны.

— Но это же ребячество! — возмущается Лавиния, сразу же поняв мой намек. — И вы не можете подозревать князя в подобной низости.

— Я не могу знать наверняка, сударыня, — возражаю я. — Князь вспыльчив. Вдруг и дон Ламберто успел чем-то ему не угодить за неделю? Кроме того, не он один в этом доме мог воспользоваться подобным ядом. Ваш супруг много лет назад тоже был отравлен, не так ли?

Лавиния меняется в лице и бледнеет. Теперь она не видение безымянного зверя, а белая лань, осененная золотыми рогами.

— Вы… — она прижимает ладонь к груди, как незадолго до того Чечилия, и с трудом подбирает слова, — вы обвиняете… меня… в убийстве мужа? — ее голос садится и переходит в потрясенный шепот.

Все остальные изумленно переглядываются. Канио обеими руками хватается за сердце.

— Я не могу знать наверняка, сударыня, — повторяю я так многозначительно, что в рядах тех, кто собрался в комнате, и тех, кто заглядывает из коридора в приоткрытые двери, пробегает взволнованный шепоток.

— Вы лукавый змей, Реджино Тоска! — выкрикивает Лавиния, и ее бледные щеки гневно вспыхивают.

Совершенно верно.

— Я гость, который не в безопасности под этой крышей, — также возвысив голос, весомо возражаю я. — И уверяю вас, каков бы ни был исход событий для маркиза де Равенны, я этого так не оставлю. Ромия этого так не оставит, триединый престол этого так не оставит.

— Вы угрожаете мне гневом Иерарха? — возмущенно шипит княгиня, сжимая руки в кулаки.

— Я объясняю, что даром все это не пройдет, — спокойно отвечаю я и перевожу взгляд на дона Федерико, который не находит слов от возмущения. — Дона Ламберто осмотрит врач. Надеюсь, старания этого доброго юноши увенчаются успехом, — я киваю в сторону Давиде, который сидит на краю кровати и с интересом наблюдает за разыгрывающейся сценой. — И утром, с первыми же лучами солнца, нам придется уехать отсюда.

С этими словами я демонстративно удаляюсь в свою комнату. Честно говоря, мне плевать, выживет гонфалоньер или нет. Он уже сыграл свою роль, а у меня до полуночи есть важное дело.

Глава 7

Давиде Френи.

Я стал замечать: как только поблизости объявляется Реджино Тоска, спокойствию конец. Вот и сейчас праздник завершился скандалом и почти убийством. Почти, потому что мое противоядие подействовало. Я изучил состав яда благодаря тому, что Веккьо в свое время сохранил немного моей отравленной крови. В этот раз вещество было добавлено в вино, его несколько изменили, чуть замедлив действие, но нейтрализующий эликсир, который я разработал, все равно помог с ним справиться.

— Врач сказал, он выживет, — сообщаю я. — Но прежним уже не будет.

— Значит, не станет колотить жену, — небрежно замечает Тоска.

Мы с ним почти одновременно появляемся во внутреннем дворике палаццо, когда колокол собора Владычицы Огня низким басом возвещает полночь. Гости неудачного маскарада разъехались, почти все окна погасли, нижнюю галерею окутывает глубокий мрак. Каждый из нас проходит галерею до половины с разных концов, чтобы встретиться на середине.

— Ты поэтому его отравил? — спрашиваю я.

— Я? — Тоска изумленно хлопает длинными ресницами, изображая святую невинность, что выходит у него крайне убедительно. — Разве то были не наши любезные хозяева?

Избавление от порчи пошло ему на пользу: волосы блестят, здоровый цвет лица, даже ямочки появляются на посвежевших щеках, когда он демонстрирует свою паскудную безмятежную улыбку.

— Как ты это провернул? — интересуюсь я, ни на секунду не веря его чистым глазам. — Ты ни разу к нему не приблизился за то время, что я был в зале. Яд не настолько медленный, чтобы де Равенна мог выпить его заранее и протянуть так долго.

— Заклинание отвода глаз — мое самое любимое, — невинным тоном сообщает Тоска.

— Ты врешь, — я и на этот раз ему не верю. — У тебя просто был сообщник в зале. Очередной тайный агент?

— Будем надеяться, что это не Лола, о которой ты так беспокоишься, — фыркает Тоска и вынимает из-за пазухи скатанный трубочкой пергамент со свисающей на ленточке печатью красного сургуча. — Я принес, что обещал. А ты?

Вместо ответа дотрагиваюсь до куртки на груди.

— Покажи печать, — требую я.

— Я не лгу, — он протягивает руку с документом, чтобы я мог разглядеть герб Уники, оттиснутый на сургуче. — И ты не обмани.

— Ну когда я тебя обманывал? — меня так и распирает от желания рассказать о том, что я уже подменил карту и насладиться выражением лица Реджино, когда он узнает, но вместо этого я снимаю цепочку с черным ключом и протягиваю ему. — Забери, и простимся, наконец.

Свободной рукой каждый из нас хватается за предложенный дар, охранная грамота и ключ меняют хозяев. Я засовываю свиток в рукав куртки на всякий случай. Тоска же вешает цепочку с ключом на шею, но прежде чем убрать ее под одежду, высвобождает из-под ворота куртки еще одну, на которой висит второй ключ. Он белый, мерцает в темноте отраженным светом луны. С довольным смешком рыцарь церкви подбрасывает ключи на ладони и прячет их под куртку.

— Мы прощаемся ненадолго, — вкрадчиво уверяет он. — Тебе ведь скучно без меня, умник.

— Не выдумывай, — я морщусь, вспоминая, чем закончился маскарад. — Ты убийца.

— Я предупреждал, что так будет, — вкрадчиво мурлычет Тоска. — И это только начало.

— Чтобы поссорить Децию с Иерархом, ты даже своего родственника не пощадил, — вздыхаю я с упреком. — Ведь не потому же ты опоил его отравой, что он жестоко обращался с женой?

— Нет, конечно, — цинично усмехается Реджино. — Но данное обстоятельство помогло мне избавиться от сомнений. Мне доводилось пережить пытки, — уточняет он, видя, что я вопросительно вскидываю брови, — и покушения на собственную жизнь. И самому делать такие вещи приходилось и придется в будущем, я думаю. Ради высшей цели, чтобы добиться поставленной задачи. Но я не могу понять того, кто измывается над слабыми просто от скуки или срывает зло на тех, кто не может ответить, да еще и получает от этого удовольствие. Такие вещи выводят меня из себя, а ты знаешь, на что я способен в гневе. Считаешь, я жесток?

Я утвердительно киваю, и он снисходительно усмехается.

— Я жесток из сострадания к вашим грешным душам. Гнев Ромии — только малая толика. Есть ведь еще Квинта с ее огромной армией наемников. Герцог Бава мало интересуется тем, как супруг обходится с его племянницей, но то, как с родней герцога обходятся другие, его очень взволнует. И де Равенна тоже весьма влиятельная семья, ссориться с ними неприятно даже для властителей блистательной Деции. Скоро все здесь изменится, — Тоска окидывает взглядом внутренний двор и стены палаццо, — и во многом благодаря тебе. Твое упрямство заставляет меня действовать подобным образом, чтобы добиться нужного результата. Я жесток, ты себялюбив, у каждого из нас свои недостатки. Но мы не такие уж разные. Подумай об этом, умник.

Реджино поворачивается и уходит в темноту, из которой появился, а я остаюсь с неприятным чувством тяжести в груди. Неужели я позволю Тоске убедить себя, будто в том, что он делает, моя вина? В любом случае он рано радуется. С этой мстительной мыслью я иду по галерее на другую сторону двора и открываю двери, ведущие в сад.

Ночью сад кажется больше, чем в дневном свете. Лунные лучи и тени плетут кружева на аллеях и лужайках. В тишине журчит струями фонтан. У ног мраморной нимфы темнеет еще одна женская фигура. Кажется, что у статуи теперь есть подружка, но, когда я подхожу ближе, вторая фигура оживает и пересаживается чуть левее, чтобы я мог сесть рядом.

— Принес? — с надеждой шепчет Лола и привстает с каменного бортика, чтобы лучше видеть, с чем я пришел.

— Я почти пожертвовал судьбой мира, чтобы тебя не постигла плачевная судьба, — присев рядом на край бассейна, достаю из рукава пергамент, скрепленный печатью Иерарха.

— Я ценю, — отвечает Лола, и ее глаза в темноте смотрят уже непритворно ласково; она берет бумагу из моих рук, поворачивается к широкой полосе лунного света, льющегося из-за спины нимфы, читает, и вздох облегчения слетает с ее уст. — Я свободна! И благодарна, — добавляет она, уже не борясь с волнением, — не только на словах.

Девушка приподнимает край шали, перекинутой через ее левую руку, и высвобождает из-под складок ткани прямоугольный предмет.

— У тебя все получилось? — радуюсь я.

Лола смеется негромко, но довольно.

— Большая удача, что вы с Тоской так любите поговорить друг с другом. Пока ты его отвлекал, мне удалось открыть замок в его комнате и обыскать ее. Чернокожий домовой чуть было не застукал меня, но все обошлось, — она подает мне свою добычу; это книга в переплете из коричневого сафьяна, украшенного золотым орнаментом. — Футляр я оставила на месте, так что пропажу он заметит не сразу.

— Будем надеяться, что только после отъезда, — я улыбаюсь.

Глядя на книжную обложку, поражаюсь тому, насколько похожей она оказывается на ту, которую я видел во сне. Разумное объяснение можно найти всему, если постараться, но подобные совпадения мой рациональный ум объяснить отказывается. Убираю книгу за пазуху, туда, где опустело место после расставания с ключом.

— Что ты будешь делать теперь, когда вольна распоряжаться собой? — спрашиваю я у Лолы.

— Может быть, вернусь в Сарнию, — она неопределенно пожимает плечами. — Но я хотела бы остаться здесь. Маэстро Бенвенуто добр ко мне. Он к тебе очень привязан, но ты не всегда рядом с ним. Я могла бы заботиться об учителе, пока ты занят.

Реджино Тоска.

Прежде чем стены, окружающие Децию, скрываются за поворотом дороги, ветерок доносит утренний звон колоколов. Мне не жаль покидать этот город, я доволен результатами поездки. Небо над долиной Ниды затягивают облака, обещающие к полудню легкий дождик. Ему я тоже рад — в Ромии в эту пору года безумная жара.

Обратный путь займет еще больше времени, так как движение замедляет закрытая повозка, везущая маркиза де Равенну в сопровождении аж двух лекарей. Не спеша ее обогнать, я пускаю лошадь шагом. До места, где откроется переходной портал, у меня будет время подумать.

Чечилия идет пешком рядом с повозкой, в которой лежит ее едва живой муж. Она одета теперь в куда более простую и удобную одежду темного цвета, подходящую для путешествия. Но молодой маркизе скромный наряд гораздо больше к лицу, чем ее обычные павлиньи перья.

— Не хотите пройтись со мной рядышком? — предлагает Чечилия, ускорив шаг и взявшись за поводья моей лошади.

Бросаю поводья Оланге, возникшему рядом, и спешиваюсь. Чечилия берет меня под руку и уводит к обочине, чтобы могли проехать всадники из свиты гонфалоньера. Мы неспешно бредем по краю дороги под скрип колес и стук копыт, какое-то время сохраняя молчание.

— Я так волновалась, что может не получиться, — наконец, молвит Чечилия взволнованным шепотом, и ее голубые глаза вспыхивают оживлением, а щеки расцветают румянцем. — Но оказалось, это куда легче, чем я думала. Не говоря уж о том, до чего приятно. Надеюсь, вмешательство этого Давиде Френи не повредило вашим планам?

— Нет, так даже лучше, — возражаю я, ободряюще похлопываю ее по руке, лежащей на сгибе моего локтя. — Вы справились прекрасно и внешне были абсолютно хладнокровны. Муж в любом случае не сможет теперь докучать вам, даже если Иерарх не согласится расторгнуть брак.

— Но вы огорчены, — замечает Чечилия, потому что я не отвечаю на ее улыбку и отвожу взгляд.

Снимаю ладонь Чечилии со своего локтя и удерживаю в ладони.

— Дело не в моих планах, — не могу избежать виноватой интонации и с трудом поднимаю на кузину глаза. — Ламберто мне тоже не жаль. Он вредил вашему телу, а вот я, взяв вас в союзники, кажется, повредил вашей душе.

— Вовсе нет! — Чечилия энергично качает головой, несколько вьющихся локонов выбиваются из ее теперь уже скромной дорожной прически и спадают на плечи. — Вы освободили мою душу от страха, в котором я жила, показали мне, что можно бороться, взять все в свои руки. Не в открытом противостоянии — это дело мужчин, но я все равно в силах что-то изменить. Я понимаю, хоть и глупая, что вы это сделали не для меня лично, но вы сделали, тогда как другие просто не обращали внимания на мои беды. Сначала я думала, вы такой же, как мой муж и дядя, как другие мои родственники, но вы оказались душистой розой в этом чахлом саду, — она высвобождает руку из моей и прикасается ладонью к моей щеке. — И если есть что-то, что в моих силах, если вам что-то нужно, только скажите.

Ее глаза смотрят с нежной признательностью, какой я не ждал, и чувство вины, сбившееся в тяжелый ком где-то в середине груди, начинает размягчаться и таять.

— Ну, тогда, — снова беру ладонь Чечилии в свою и пожимаю, — будет очень мило с вашей стороны, дорогая кузина, если вы навестите своего дядюшку герцога Баву и подробно расскажете ему о несчастье, постигшем вас по вине князей де Пальмароза. Учитывая, как убедительны вы были на маскараде в роли напуганной и убитой горем супруги, сыграть ее снова вам будет нетрудно. Не говоря уж о том, как приятно.

Я улыбаюсь той самой улыбкой, которая производит на всех вокруг тяжелое впечатление, но Чечилия только смеется в ответ. Над речной долиной начинает накрапывать дождик.

* * *

— У тебя связь с Чечилией Бава? — глаза Верховного Иерарха из-под сдвинутых бровей взирают с неодобрением.

— Нет, — спокойно качаю головой в ответ.

— Ты так обошелся с де Равенной не потому, что хочешь Чечилию для себя? — недоверчиво уточняет Лаврентий.

— Я похож на того, кто желает жену ближнего?

Оказалось, что вести о моих приключениях в Деции достигли ушей преднебесного отца еще до того, как я сам успел появиться в Грозовом Дворце. И изложение событий было сделано в весьма своеобразной трактовке.

Теперь я стою перед Лаврентием, восседающим в алом кресле с высокой спинкой, и он сверлит меня суровым взглядом. Предполагается, что я должен в ужасе оправдывать свое поведение, но я привык к подобным ситуациям и не трачу время на опровержение нелепых слухов.

— Ну а должность ближнего, — видя мое спокойствие, Иерарх сдается, его голос звучит уже не столь обвиняюще, — ее ты тоже не желаешь?

— Желал, — честно признаю я. — Но не теперь. Даже если бы вам было угодно предложить мне пост, который занимал Ламберто, я бы отказался. Это противоречит моим принципам — не отнимать жизнь ради личной выгоды. Только если это полезно делам триединой церкви и вашим интересам, преднебесный отец. Признаюсь, меня действительно разозлило то, как Ламберто обходился с мадонной Чечилией, но это был лишь удобный повод для дальнейших действий, в результате которых вы, а также семьи Бава и де Равенна получили достойную причину для конфронтации с домом де Пальмароза.

— Твои методы, — выслушав меня, Лаврентий разводит руками, — иной раз меня обескураживают. Но они работают! Придется теперь излить праведный гнев на вероломных князей де Пальмароза, в доме которых творятся такие отвратительные дела. Издам буллу о запрете торговли с Децией. Это испугает тамошних торгашей больше, чем отлучение от церкви.

— Думаю, булла была готова еще до того, как гонфалоньер выехал из Ромии, — гроза прошла стороной, и я улыбаюсь. — Нельзя ли внести в ее текст поправки, чтобы запрет коснулся торговли продовольственными товарами? Неплохо было бы поубавить запасы в кладовых Децианской республики.

— Брат Филиппо всегда пишет с широкими пробелами, на случай, если я надумаю, что-нибудь добавить, — усмехается Иерарх. — Ты меня не подвел и хорошо поработал.

— Это лишь половина всей работы, которую следует проделать, — возражаю я. — Я раздул пламя, теперь ваша очередь подбрасывать поленья. Нужно, чтобы не только Квинта и семейство де Равенна отвернулись от Деции, другие союзники тоже.

— Дуополь? — понимающе кивает Лаврентий.

— Для этого нам нужен флот, — отвечаю я и делаю шаг вперед, приближаясь к креслу Иерарха. — Отправьте легата на Тринакрию, к королю Манфредо. Заручитесь его поддержкой и получите его корабли.

— Масштабные планы у тебя, Тоска, — удивляется Иерарх. — Ты планируешь вторжение и захват Деции?

— Слишком кровопролитно и утомительно, — возражаю я. — Осада будет эффективнее. Но об этом еще рано говорить.

* * *

Два ключа, черный и белый, как два и непохожих, и одинаковых близнеца, лежат рядом на маленькой морщинистой ладони. Леополи с интересом смотрит на них сквозь синюю магическую линзу, вставленную в левый глаз.

— Какое ровное свечение волшебной энергии, — молвит домовик, любовно поглаживая оба ключа другой ладонью. — Поразительно. Кажется, что оба ключа дополняют друг друга, но в то же время…

— Не хватает третьего, — договариваю я за него.

— И где его искать, ты пока не узнал? — спрашивает старик.

Мы опять сидим друг напротив друга за письменным столом в его камере. На столешнице между нами стоят два бокала с вином, у правого локтя Леополи — блюдо его любимых персиков. Красноватый вечерний свет вливается в окна, вырисовывая на полу расчерченные решетками полукружия.

— Я допустил ошибку, — вопрос заставляет меня закусить губу, и чувство торжества сменяется досадой на собственную глупую беспечность. — Не учел, что есть человек, с которым нужно всегда быть настороже.

Я вынимаю из-под куртки коричневый с позолотой футляр, в котором обычно хранится книга пророка. Мне следовало всегда носить футляр при себе, но, собираясь на маскарад, я оставил его в комнате. Всего на вечер, а на следующий день, уже по выезде из Деции, заметил, что футляр слишком легок по весу. Мне было не до книги, а Давиде Френи тем временем показал, что, как и я, способен вести войну сразу на нескольких фронтах.

— И вот результат, — с кривой усмешкой передаю Леополи то, что лежало в футляре вместо книги.

Сложенный конвертом лист бумаги вырван из блокнота для рисования и исписан торопливым почерком, который мне знаком по записям в этом самом блокноте. Леополи меняет магическую линзу на обычную, приближающую и зачитывает вслух предерзостное послание, оставленное мне похитителем книги:

— «Дорогой Реджино! После того, как я был вынужден передать ключ в Ваши руки, могло показаться, что Вы добились желаемого слишком легко. Учитывая то, как высоко Вы меня цените, я не мог допустить, чтобы Вы во мне разочаровались. Тем более, у меня есть подозрение, что Вы не нашли достойного применения ценному источнику информации, коим является данная книга. Надеюсь, ее первичный вид все же позволил Вам расширить знания в некоторых областях, а то мне уже становится тревожно за Вас, ведь неопытность в Вашем цветущем возрасте скорее удивительна, чем похвальна. Таким образом, Лола Лопес, чью бедную душу Вы так добросердечно избавили от страха, оказала мне неоценимую помощь, результат которой Вы сейчас и видите. Уверен, что справлюсь с изучением книги гораздо лучше, как и с поисками карты. Засим прощаюсь и надеюсь увидеть Вас очень и очень нескоро. С наилучшими пожеланиями, Давиде Френи». Вот ведь каков!

Возвращая мне нахальное письмо, Леополи смеется. Я тоже смеюсь, внезапно обнаружив, что выходка художника скорее веселит, чем злит меня. Кажется, я вообще не могу долго злиться на него.

— Расторопный мерзавец, — фыркаю я. — Стоит на секунду упустить его из виду… Он прав, все казалось слишком легким. А результат тот же, что и всегда: лишь я прижму его в одном месте, он наносит удар в другом.

— Хороший слог для того, кто пишет не на древнеромийском, а на простонародном языке, — насмешливо одобряет Леополи, глядя, как я складываю письмо и убираю его в нагрудный карман вместо того, чтобы поднести к свече и сжечь. — Вижу, художник тебя развлекает своими проделками. Но ты ведь так просто не сдашься?

— Конечно, нет, — соглашаюсь я, задумываюсь и перевожу взгляд за окно, где закат проливается на городские крыши. — Мне придется обратиться к другим «ценным источникам информации». Я не первый, кто занимался поиском Изначального родника для святого престола. До меня «Гаммадион» возглавлял Витторио Гроссо. Он не оставил после себя записей и не обсуждал со мной данную тему. Но он преданно служил еще Селесту, предшественнику Аврелия, а Селест ратовал за поиск родников. Сейчас Гроссо, по слухам, живет в отдаленной обители в горах близ границы с Гельветией. Я разыщу его. Возможно, ему многое известно.

— Что ж, нужно использовать любую возможность, — соглашается Леополи и возвращает мне ключи.

Я надеваю их на цепочку с крестом Саламандры и прячу под рубашку. Леополи оборачивается в ту сторону, где на приставном столике лежит колода гадальных карт.

— Сегодня вытянешь карту? — спрашивает он.

— Чтобы опять узнать то, что и так известно? — усмехаюсь я, но снова соглашаюсь, чтобы сделать ему приятное. — Хорошо. Вот, беру сразу две на всякий случай. Жар-птица, — я кладу две карты одну за другой на стол перед домовиком, — и…

— Перевернутая жар-птица, — строго уточняет Леополи, склоняясь над картами, — и звездочет.

— Ну и что это, по-твоему, значит? — ухмыляюсь я.

— Жар-птица в данном случае означает некую влиятельную особу и ее планы, которые будут сорваны, — сообщает Леополи, игнорируя мои насмешливые выпады.

— Если это Лавиния де Пальмароза, то в следующий раз я попрошу погадать мне по-настоящему, — смеюсь я. — Ну, а звездочет?

— С ним все… — домовик раздумчиво запускает пальцы в седую бороду, — сложнее. В паре с перевернутой жар-птицей звездочет — это… иллюзорная ситуация, при которой все не то, чем кажется. Расплывчато, ясности нет.

— А кто в этом сомневался? — теперь уже не сдерживаясь, смеюсь я.

— Отсутствие определенности сулит опасность, — Леополи не поддерживает моего веселья. — Тебе надо беречь себя, Джино.

Давиде Френи.

Посреди густой, пахнущей бумажной пылью темноты многочисленные стеллажи, перегораживающие помещение лавки, кажутся стенами, сложенными из камней разной величины и формы. Лишь там, где темнота рассеивается под желтоватым светом свечи, проявляется их истинная суть — камни превращаются в книги, стопки бумаг, свитки и разный странный хлам, заполняющий полки.

— Ох, делать же тебе нечего, Давиде Френи! — то ли зевает, то ли стонет Чиро Галерани, одетый в длинную ночную сорочку и колпак, кисточка которого свешивается с правого бока ему на лоб. — Полтора часа до рассвета. Ты ошалел!

— Мне очень нужно, — возражаю я.

— Ты ошалел, — повторяет Галерани, шлепая босыми ногами к широкому конторскому столу из мореного дуба. — И не ори, жену разбудишь, — он плюхается в кресло, ставит подсвечник перед собой и снова громко по-собачьи зевает. — Давай, че у тебя там?

Я разворачиваю небольшой отрез льняной ткани и кладу перед Чиро свою драгоценную покражу — камею с миниатюрой Моро.

— Штуковина! — удивленно и с уважением присвистывает хозяин книжной лавки, тут же встает, забывая о прерванном сне, и зажигает дополнительную свечу и масляную лампу. — Ты на днях приходил ко мне за планами подземелий. Боюсь даже спросить, где ты вот это взял.

— Так не спрашивай, — я нетерпеливо склоняюсь над столом, глядя на карту, изображенную на миниатюре. — Лучше скажи, как, по-твоему, что это может быть за место? Оно в Латии?

— Не подгоняй карету, — ворчит Галерани, открывает ящик стола и выуживает большущую лупу на костяной ручке. — Отойди, не загораживай свет.

Он изучает миниатюру под лупой, а я в нетерпении прохаживаюсь вдоль стола в свободном от полок пространстве.

— В Латии! — фыркает Галерани. — Как бы не так. И не топай, жену разбудишь, — он смотрит на потолок, туда, где над лавкой приютилась его крошечная квартирка.

Раздраженно вздохнув, я отхожу к окну. Сквозь щель между ставнями видны стены соседних лавок Понте де Соле с такими же темными, закрытыми на ночь окнами, неясные очертания берегов Ниды и звезды над ее водами. Чиро снимает с полок какие-то переплетенные в кожу толстые атласы, вынимает из сафьяновых тубусов пожелтевшие, истертые почти до прозрачности свитки, шуршит ими, вздыхает под нос. Проходит какое-то время, я жду.

— Вот что, дружок, — говорит, наконец, знаток географических карт. — Такого места на планете вообще нет.

— Не может быть! — возмущаюсь я. — Ты просто плохо искал или не все знаешь.

— Не все, — соглашается Галерани, не обижаясь, — но повидал я достаточно: и Срединную Землю, и Старый континент, и Тарику, и даже Лин-Лэнь я знаю по картам, как свои пять пальцев. Морские карты я тоже изучил в подробностях. За двадцать с лишним лет, что я держу эту лавку, здесь побывало немало моряков, купцов, путешественников, и все они приносили мне карты самых разных мест, на которые я насмотрелся вдоволь. Поэтому говорю тебе: места, которое в этой карте, на нашем свете нет.

— Значит, на другом? — спрашиваю я.

— О боги! — Чиро разводит руками. — Нашел о чем спрашивать в четверть пятого утра! Я специалист по тем местам, в которые можно добраться по суше или по морю. А уж о тех, из которых не возвращаются, я точно ничего не знаю. Да и никто не знает.

— Может это быть карта вымышленного места? — предполагаю я.

Он смотрит в миниатюру и пожимает плечами.

— Если так, то кто-то на выдумки горазд. Уж больно обстоятельно все нарисовано, похоже скорее на правду, чем на вымысел. Я попробую еще поискать в самых дальних своих закромах, если хочешь, только, я тебя умоляю, днем. А сейчас дай доспать, а?

Нельзя получить все и сразу, бывает, что приходится ждать. Молча киваю, заворачиваю камею в ткань и выхожу на мост.

* * *

Широкая полоса утреннего солнечного света рассекает пополам зал библиотеки, одну его половину оставляя в полутени, другую погружая в пелену, похожую на золотистый туман. В тумане золотистых лучей плавают оконные проемы, прорезавшие стену от пола до потолка, забранные витыми решетками, выкованными на восточный манер. В полутени утопают неподъемные шкафы из черного дерева, полные свитков и книг.

Свободные от шкафов стены покрыты фресками, состоящими из сюжетов иллийской и древнеромийской мифологии. Фрески сделаны позднее, чем построен этот зал и весь Дворец Воспоминаний, — в дни молодости Карло де Пальмарозы. «Карло, задал ты мне работу», — думаю я, стоя среди зала и разглядывая хороводы нимф, сатиров и фавнов, беспечно пляшущие в простенках между окнами. Я не осуждаю почившего Хранителя, он внес оживление в мою жизнь, украсил ее приключениями и загадками.

Мои неторопливые утренние мысли прерываются стуком распахнутых дверей, сначала одних, потом других и третьих. Чьи-то шаги стремительно пересекают анфиладу комнат, ведущих к княжеской библиотеке. Я незваный гость здесь в ранний час, поэтому собираюсь покинуть зал, но двери библиотеки распахиваются следом за всеми предыдущими, и мне ничего не остается делать, как на время укрыться в нише окна за темно-зеленой суконной портьерой. Подслушивать чужие разговоры я не собираюсь, просто хочу остаться незамеченным, не потревожив покоя хозяев, которым тоже не спится на следующее утро после скандального маскарада.

Шаги, которые были слышны издали, приближаются, громко стуча по плитам пола, сопровождаемые шелестом пышного платья.

— Прошу, синьора, успокойтесь! — в мужском голосе, издавшем умоляющий возглас, я узнаю мессира Корелли. — Все равно они уже уехали.

Осторожно отогнув край портьеры, я вижу в библиотеке его и мадонну Лавинию, по-прежнему одетую в вечерний наряд, но уже без маскарадного головного убора, украшенного золочеными рожками. Мне неприятно, что я оказался в роли соглядатая при разговоре мага и княгини, но открыть себя теперь и вовсе невозможно, приходится затаиться и сидеть тихо, как мышь.

— Я не могу успокоиться, — заявляет Лавиния деланно капризным тоном, за которым прячется гнев. — Я плохо спала. Не сомкнула глаз!

С этими словами она порывисто бросается к письменному столу, стоящему между двумя шкафами, и со сдавленным рычанием смахивает на пол все, что стоит на столешнице: бумаги, книги, тяжелую серебряную подставку с чернильницей и пару подсвечников. Мессир Амброзио вздрагивает, но его сухощавое лицо не меняет своего обычного неодобрительно-строгого выражения.

— Прошу, успокойтесь, синьора, — повторяет он уже более уверенно, чем прежде. — В конце концов, вы сами…

— Я сама что? — перебивая его, рычит Лавиния и поддает ногой катящийся по полу подсвечник. — Дала повод для сплетен? Ну, говорите, Амброзио, не стесняйтесь, какие мерзкие сплетни ходят обо мне по этому городу?

— Никакие, — сдержанно возражает Амброзио, сохраняя тем не менее безопасную дистанцию между своей особой и разгневанной правительницей Деции. — Просто дон Федерико намекнул, что вы и…

— Мальчишка! — раздраженно обрывает его княгиня, раздувая изящные ноздри. — Должен бы уже понимать, что его ущемленная гордость здесь неуместна. Что с этого гада Тоски надо пылинки сдувать, потому что он только и ищет малейшего повода для ссоры, — она пронзает Корелли взглядом. — То, на что намекал вам дон Федерико…

— Синьора, — Корелли трясет головой и поднимает ладони в примирительном жесте, но Лавиния решительно топает ногой.

— Это была лишь видимость, — твердо произносит она. — Все не то, чем кажется.

Лавиния тяжело вздыхает, отступая назад к столу, отворачивается и опускает голову.

— Он, Тоска, посмел обвинить меня в том, что я отравила дона Андреа, — гнев в ее голосе уступает место усталости, ее округлые плечи, обтянутые лиловым бархатом, опускаются, как у старухи.

Корелли снова вздрагивает от этих слов.

— Синьора, — опять начинает он и неуверенно делает шаг к опершейся ладонями о столешницу княгине.

Лавиния отмахивается.

— Я не прощу, — цедит она сквозь зубы, снова наполняясь гневом, и резко оборачивается. — Вы нашли того человека, о котором я спрашивала?

— Да, — мессир Амброзио опускает голову, словно охваченный чувством вины. — Он уже здесь, ждет на галерее.

— Так что же вы меня тут успокаиваете? — Лавиния пинает второй подсвечник. — Пусть он немедленно войдет!

Корелли покорно кивает, устремляется к дверям и повелительно хлопает в ладоши, призывая слуг. Лавиния ждет, присев на край столешницы и скрестив руки на груди. Мгновение-другое спустя в зале появляется человек, закутанный в короткий широкий плащ. Незнакомец невысок и худощав, и это все, что о нем можно сказать: нижняя часть лица задрапирована плащом, широкополая шляпа надвинута на глаза. Корелли закрывает створки дверей и делает странному посетителю знак поклониться.

— Это вы Силенсио? — Лавиния отвечает на поклон небрежным движением бровей.

Гость кланяется снова. В просвете между темной тканью плаща и краем шляпы блестят его глаза, внимательно взирающие на княгиню.

— Да, госпожа, вы правы. Я Силенсио, — его голос, вкрадчивый и чуть ироничный, звучит, как голос нестарого человека из простолюдинов.

— И вы можете отправить на тот свет любого? — холодно интересуется Лавиния, которую раздражают нотки иронии, выдающие отсутствие должного почтения к знатной даме.

— Ваша прямолинейность восхитительна, — Силенсио тихо усмехается, услышав вопрос.

— Так проявите и вы ее, коль так восхищены, — нетерпеливо молвит княгиня, постукивая носком туфли по полу.

Силенсио снова кланяется.

— Да, госпожа, любого. Если хорошо заплатят.

— Вам хорошо заплатят, — подтверждает Лавиния и испытующе щурит глаза, силясь разглядеть лицо под шляпой. — Потому что тот, кого надо убить, не любой.

— Да мне все равно, если сойдемся в цене, — пожав плечами, отвечает Силенсио, продолжая придерживаться предложенной ему прямолинейности. — Даже если вам император Андриан не угодил или там руникийский царь.

— С царем проще, — фыркает Лавиния. — А этот человек тоже умеет убивать. И свою жизнь так просто не отдаст.

— Одному или двум людям, — спокойно возражает Силенсио. — Я не хожу на крупную дичь в малочисленной компании. Повторяю, госпожа, если сойдемся в цене, все будет сделано. Назовите только имя.

— Реджино Эмилио Тоска, — выдавливает из себя Лавиния, словно самое страшное ругательство. — Рыцарь триединой церкви, начальник секретной службы Уники. Плачу любую цену, которую вы назовете, синьор Силенсио, если этот человек будет мертв, как можно скорее. Все финансовые тонкости вы можете решить с моим советником, мессиром Корелли, он же откроет для вас портал, чтобы вы переместились в Ромию, поближе к вашей крупной дичи. Другие охотники, разумеется, не должны знать, кто им платит. В противном случае…

— В противном случае я следующий, — подхватывает Силенсио. — Об этом можно было и не упоминать. Меня ведь недаром так зовут.

— Ну, тогда ступайте и не тратьте время зря! — княгиня машет рукой на него и на Корелли.

Силенсио кланяется уже в третий раз, выражая согласие. Мессир Амброзио провожает его к дверям и, задержавшись на пороге, оборачивается к мадонне Лавинии.

— Вы уверены, синьора? — спрашивает он тоном печального послушания.

— Более чем, — отрезает Лавиния и снова машет на него рукой. — Позовите Фьори, пусть приберет тут.

Двери за убийцей и придворным магом закрываются, и мадонна Лавиния остается в одиночестве, не считая меня за портьерой. Стараясь не производить шума, ожидаю, пока княгиня в свою очередь покинет библиотеку. От разговора, невольным свидетелем которого я стал, во рту словно ощущается горький привкус. Надо признаться честно, чувства княгини мне понятны, но ее действия я одобрить не могу.

— Решетки на окнах заперты, за всеми дверями стража, — вдруг холодно и твердо произносит мадонна Лавиния, резко обернувшись к окнам и выставив перед собой маленький, но острый нож для разрезания бумаг. — Выходи немедленно!

Я обнаружен, и поэтому послушно появляюсь из-за портьеры. Так даже к лучшему, мне хочется поговорить с княгиней, пока таинственный синьор Силенсио не уехал слишком далеко от Дворца Воспоминаний.

— Давиде Френи? — увидев меня, мадонна Лавиния удивленно вскидывает брови и даже вспоминает мое имя. — Ты повсюду. То крылья делаешь, то противоядия раздаешь. Теперь шпионишь?

Тонкий сверкающий клинок в ее руке пронзает воздух на уровне моей груди, к счастью, находясь на значительном от оной расстоянии. Вскидываю ладони в примирительном жесте, как недавно мессир Амброзио.

— Синьора, я прятался не по злому умыслу. Я просто здесь… — ищу подходящее слово, чтобы объяснить свое несанкционированное присутствие, — гулял.

— Без спроса, конечно, — с пониманием, желчно усмехается Лавиния; лишенная веселья и сердечности усмешка делает ее красивое лицо резким и агрессивным, как лики каменных валькирий в старых храмах. — Ты, разумеется, понимаешь, что не должен никому говорить о том, что услышал, в противном случае…

— В противном случае я следующий, — повторяю слова убийцы. — Сударыня, неужели вы правда решили убить человека?

— Тебя это не касается, — щеки княгини вспыхивают, но, скорее, гневом, чем смущением, она резким движением указывает мне на выход. — Ступай к своим рисункам, юноша.

Я не двигаюсь с места.

— Вы ничего этим не добьетесь. Сделанного капитаном Тоской не воротишь. Вы только опуститесь до его уровня, уподобитесь ему в жестокости.

— Что ты в этом понимаешь? — Лавиния в сердцах бросает нож обратно на стол, звякнув им о столешницу. — На моих плечах целый город, город, который я никому не позволю развалить, какие интриги ни плети. И если кто-то хоть попытается, я отомщу. А если ты попытаешься помешать, то пожалеешь.

— Помешать? — с недоумением пожимаю плечами.

— Ты помог спасти гонфалоньера от яда, хотя не знал его, — усмехается Лавиния. — Вдруг решишь предупредить Тоску о покушении? Если я узнаю, что его предупредили, то пойму, что это ты, Френи. И тогда даже мое уважение к маэстро Бенвенуто тебя не спасет. Теперь свободен.

Княгиня демонстративно отворачивается, словно теряет ко мне всякий интерес. Глядя на ее прямую спину и гордо вскинутую голову, я понимаю, что дальнейшие уговоры бесполезны. Я выхожу за дверь с неприятным чувством, словно меня сделали соучастником преступления.

* * *

— На тебе лица нет, — сообщает мне Сандро, когда я возвращаюсь в мастерскую. — Что-то не то в княжеских книжках вычитал?

После вчерашней прогулки на княжеский маскарад с помощью одолженных Амедео Синьори масок мастерская пуста. Большинство повеселившихся накануне подмастерьев приходят в себя от веселья. Сандро, Симонетта, Лола Лопес и дуополитанский музыкант Асканио играют в карты, сидя за придвинутым к окну столом, в то время, как Тано Дзолла, самая ранняя из учеников пташка, занят тем, что рисует акварелью портрет Фьоретты. Громко выдыхаю весь накопившийся от разговора с мадонной Лавинией бессильный гнев, беру друга Перегрино за шиворот и оттаскиваю в сторонку, невзирая на его протестующие возгласы. Остальные удивляются, Лола идет следом за нами.

— Лавиния послала убийц к Тоске в Ромию, — сообщаю я им обоим вполголоса. — Я пытался ее переубедить, но не смог. И предупредить я тоже не смогу, она поймет, и мне придется уехать из города. Так что целый отряд убийц уже, наверное, в пути.

— Вот и ладушки, — одобрительно замечает Сандро, а Лола хищно усмехается в точности как княгиня. — Чего ты так расстроился? Пускай ее светлость придушит унианскую гадюку, нам от этого только лучше.

— Мы не должны так поступать! — сержусь я оттого, что Сандро не понимает очевидного.

— Почему это им в Ромии можно, а нам тут нельзя? — удивляется он.

— Потому что мы не они! — отрубаю я. — Если мы будем делать то же, что и они, то чем мы лучше их?

— Княгиня де Пальмароза — это не мы, — мрачно сдвинув свои летящие брови, замечает Лола. — Это еще одни они. Пусть разбираются сами — она и дон Федерико.

— Федерико бы так ни за что не поступил! — в сердцах восклицаю я и тут же обрадованно чмокаю Лолу в щечку. — Ты умница. Сам я не могу предупредить Тоску, а вот дон Федерико может вмешаться.

Круто разворачиваюсь к выходу.

— И охота тебе? — удивляется Сандро.

— Тоска бы не стал тревожиться, — неприязненно сощурившись, добавляет Лола.

— Тоска может делать, что захочет, — резко возражаю я. — А я не могу просто стоять, когда кого-то хотят убить. Хоть бы и Тоску.

* * *

— Моя мать что, выжила из ума? — восклицает Федерико, едва я успеваю поведать всю историю до конца, и вскакивает с кресла, в котором листал томик иллийской поэзии. — Френи, если ты расскажешь об этом хоть одной живой душе, то…

— Хватит уже мне угрожать, ваша светлость! — нетерпеливо и раздраженно перебиваю я, когда сын заводит ту же песню, что и мать. — Вы намерены что-либо предпринять?

— Разумеется, — молодой князь отбрасывает книгу, которая все еще у него в руках, и выглядывает за дверь своей спальни. — Стража! Где лейтенант Орси? Быстро позвать его сюда!

В коридоре поднимается суета, Федерико ждет, нетерпеливо расхаживая вдоль окна. Я тоже жду, переминаясь с ноги на ногу возле двери.

— Она расстроена тем, что случилось с гонфалоньером триединой церкви, — уверяет князь, оборачиваясь ко мне. — Иначе не решилась бы на подобную низость в духе каких-нибудь Бава. Женщины так чувствительны и неуравновешенны.

Он горестно вздыхает. Я недоверчиво повожу бровями.

— Ваша мать сильная женщина, — замечаю я.

— Женщины есть женщины, — убежденно возражает Федерико. — С ними всегда сложно. Поди пойми, чего им надо!

Он скорбно пожимает плечами, и у меня возникает подозрение, что речь сейчас идет вовсе не о мадонне Лавинии. Закусываю губу, чтобы не улыбнуться своей догадке. В дверь стучат, и появляется Бенедетто Орси.

— Мой князь, — начинает он, вытягиваясь перед Федерико.

— Лейтенант, — дон Федерико решительным взмахом руки прерывает церемонии. — Соберите самых надежных людей, — он вопросительно оборачивается ко мне: — Сколько?

— Хотя бы полдюжины, — предлагаю я, не зная, какими силами располагает Силенсио.

— Десять, — великодушно распоряжается князь. — Через пять минут чтобы они были готовы и собрались возле конюшен.

— Да, ваша светлость, — бросив на меня мимоходом удивленный взгляд, Бенедетто исчезает за дверью.

— Спасибо, — начинаю я, но Федерико качает головой.

— Это еще не все, — он щелкает пальцами, и рядом появляется домовик. — Альбьери, сейчас же найди в палаццо место, где только что открывали портал.

Слуга кланяется и молча устремляется в коридор. Федерико берет меня за плечи и ведет следом.

— Если твой убийца со своими людьми уже успел переместиться, придется взять след, чтобы установить, куда именно, — на ходу объясняет князь. — Иначе Орси может опоздать, а я не допущу такого пятна, как убийство, на имени де Пальмароза.

— Вы найдете конечную точку перехода и откроете свой портал? — спрашиваю я, глядя в спину Альбьери, который проворно снует по коридорам, едва заметно принюхиваясь.

— У меня только третья ступень, — вынужденный признать свою слабость перед простолюдином, Федерико досадливо морщится, — но уж круг-то пальцем начертить с помощью магического порошка я смогу, — он поправляет на указательном пальце правой руки перстень для хранения субстанции, печатка которого снабжена откидной крышечкой.

Альбьери исчезает за поворотом коридора, и Федерико снова кладет мне руку на плечо.

— Надеюсь, — говорит он внушительно, — что ни я, ни этот город не пожалеем о вмешательстве.

Глава 8

Реджино Тоска.

Джиджи Франкетти по-прежнему не в восторге от моих телохранителей-гвардейцев. В последнюю встречу он снова предлагал, чтобы меня сопровождали его люди, а когда я опять отказался, посоветовал не ходить по городу одной и той же дорогой, периодически выбирать новый маршрут.

Я убеждаюсь, что осторожный браво был прав в своих опасениях, когда выхожу из ворот замка Нотте и перехожу по мосту на другой берег Лира. Узкие улочки у реки, по которым я всегда срезаю путь, грязные, устланные шаткими мостками вместо крепких тротуаров, в это время дня пусты. Жизнь в них начинается только под вечер, когда из своих углов выползают вершители темных дел, воры и проститутки. При солнечном же свете дорога в этом квартале обычно тиха и безопасна. Обычно, но не сегодня.

В глухом переулке, зажатом стенами домов с закрытыми ставнями на окнах, шаги моих охранников у меня за спиной вдруг стихают. Я погружен в свои мысли о поездке в горы и замечаю отсутствие эха гвардейской поступи лишь на третьем шаге. На четвертом я оборачиваюсь и вижу на пороге у ближайшей двери бесформенную гору из тел в форме унианской гвардии, а рядом человека, задрапированного в короткий темный плащ. Он стоит в обманчиво расслабленной позе, но по тому, как плащ оттопырен по бокам, видно, что человек вооружен. Ни вскриков умирающих солдат, ни звона оружия слышно не было, из чего можно заключить, что незнакомец использовал кинжал — внезапно и быстро.

— Капитан Тоска? — голос из-под низко надвинутой широкополой шляпы звучит приглушенно и мягко, я молча киваю, и незнакомец кланяется. — Рад, что не ошибся.

— Если у вас дело ко мне, зачем вы убили моих людей? — спрашиваю я, опуская руку на рукоять меча.

— Чтобы они не помешали убить вас, — объясняет незнакомец. — За вашу смерть хорошо заплачено.

— Кем? — чувствуя, как внутри поднимается злость, холодно спрашиваю я.

— Сожалею, но это не для чужих ушей, — отвечает он и чуть кивает головой, указывая на что-то у себя за спиной.

Позади него стоят еще двое убийц, не таких таинственных, их лица и тяжелые взгляды, исполненные мрачного ожидания, я могу увидеть. Главный отступает мягким пружинистым движением, и его подчиненные выходят вперед, вынимая из ножен оружие. Я делаю то же самое и сближаюсь с ними. Мой меч трижды рассекает воздух — первому из нападающих достаточно удара, на второго приходится потратить два — и они умирают почти так же быстро и беззвучно, как гвардейцы. Звенят только их короткие широкие мечи, когда они падают на трухлявый деревянный настил.

— Чудесно! — выдыхает закутанный в плащ незнакомец с непритворным восхищением. — И какой великолепный клинок! Увы, увы, он вам не в помощь.

Он отходит к стене, и я понимаю, что мне лучше поступить так же, потому что из-за поворота появляются еще шесть человек. Прижимаюсь спиной к старому щербатому камню, чувствуя, как меня душит ледяная ярость.

— Ваш работодатель знал, когда нанимал вас, что шестеро меня не остановят? — рычу я сквозь стиснутые зубы.

— Конечно, — соглашается мой противник, и его люди гурьбой направляются ко мне, заполняя узкий проход.

Строй клинков — мечей и длинных кинжалов — ощетинивается перед моим лицом. В такой тесноте, с прикрытием в виде стены у меня преимущество, которое несколько увеличивается, когда двое получают ранения, и стальной частокол редеет. Отбиваясь, я почти не двигаюсь с места, позволяя нападающим прыгать вокруг и мешать друг другу в попытках меня достать. Переулок заполняется отрывистыми возгласами и звоном оружия. Если кто-то из жителей сейчас находится дома, вряд ли у них возникнет охота выглядывать в окна.

Предводитель убийц на удивление спокойно наблюдает за тем, как я поодиночке вывожу его людей из игры. Ранены уже трое, один из которых лежит на земле, пытаясь отползти, чтобы его не затоптали другие. Грязь в сточном желобе, проложенном вдоль стен по краю мостков, смешивается с ручейками крови. Чужой крови, я пока не задет. Преимущество врагов основывается на количестве, а хороших фехтовальщиков среди них нет.

Но спокойствие моего главного противника объясняется довольно скоро. С другой стороны переулка проход заполняет еще один отряд. Шестеро не остановят меня, как я сказал. А вот дюжина… Такой численный перевес уже может создать проблемы. Противникам нужно будет всего лишь дождаться, когда я устану, чтобы до меня добраться. В данной ситуации спасти меня может лишь своевременное бегство. И оно возможно, если удастся пробиться через вторую часть отряда к низкому каменному забору, который выведет меня на скат крыши. Забравшись наверх, я без зазрения совести скроюсь, перебравшись на крышу соседнего дома.

Эта мысль воодушевляет, и я отрываюсь от стены, выходя вперед. Надежда на спасение гаснет в тот же миг. Сверху переулок накрывает человеческая тень. Вскинув глаза, я вижу на краю ближайшей крыши арбалетчика. Предусмотрительный главарь брави не оставил мне ни единого шанса, что вполне разумно. Я и не ждал честной игры от такого человека.

Похоже, это все, понимаю я, и злость застилает глаза красной пеленой. Вне себя я наношу удары налево и направо, заставляя убийц падать и расступаться. Это бесполезно, ведь до спасительного забора не добраться, арбалетный болт, пущенный с крыши, остановит меня на полпути. Щепотка субстанции исправила бы ситуацию. С ее помощью моя внутренняя магическая сила могла бы устроить землетрясение и разрушить весь квартал, но у меня с собой нет ни крупинки порошка. Еще я могу метнуть кинжал напоследок и проткнуть глотку главарю. Выбраться я не смогу, но и он своих денег не получит.

Снова отступаю к стене и нащупываю на поясе рукоять кинжала. Отмахиваюсь мечом от наседающих убийц, освобождая пространство для замаха, и бросаю кинжал, целя их предводителю в горло. Мой бросок внезапен и резок, но главарь брави успевает сделать текучее плавное движение, отклоняясь в сторону, и клинок вонзается ему в левое плечо. Он не издает ни звука, выдергивая кинжал из раны, вместо этого визгливый хриплый крик слышится сверху, и под ноги толпящимся вокруг меня убийцам падает арбалетчик.

На крыше появляются новые действующие лица. Несколько человек с арбалетами занимают позиции, явно готовясь открыть огонь по моим противникам. В отличие от брави немногословного незнакомца они все одеты единообразно — в кожаные куртки, короткие темно-коричневые плащи и фетровые шляпы с узкими, загнутыми с правого бока полями. Знакомая форма, и герб, нашитый на куртках с правой стороны груди, тоже выглядит очень знакомо.

— Советую успокоиться, синьоры, — провозглашает, стоя на коньке крыши, командир вновь прибывших; его плечистая рослая фигура внушительно вырисовывается на ярко-синем фоне неба. — Если вы не вложите оружие в ножны и не отправитесь восвояси, кто-то из вас может пострадать.

Он белозубо ухмыляется в подкрученные усы, явно довольный произведенным впечатлением. Наемники, запрокинув головы, бестолково топчутся в переулке, не решаясь что-либо предпринять.

— Сожалею, сударь, но у нас заказ на этого синьора, — вкрадчиво молвит командир брави, зажимая рану на плече ладонью в кожаной перчатке.

— У нас тоже, — весело отвечает человек с крыши, пожимая плечами. — Этот синьор под нашей защитой, а вы можете идти, куда пожелаете, или мы вам в этом поможем.

Он повелительно взмахивает рукой и в переулок с обеих сторон входят еще несколько человек в такой же форме. Брави отступают в центр плечом к плечу, снова вскинув мечи, но их командир отрицательно качает головой, и наемники тут же отходят назад, окружая его защитным кольцом.

— Кто-то очень пожалеет об этом, — говорит предводитель убийц весельчаку на крыше все тем же спокойным мягким голосом.

— Скорее всего, вы, — беспечно ухмыляется тот и указывает в ту строну, где переулок сворачивает к реке. — Не смеем больше вас задерживать.

Брави медленно, с угрюмыми лицами убирают мечи в ножны, подхватывают под руки раненых и поднимают на плечи двоих убитых. Их командир стоит рядом со сваленными в кучу телами умертвленных им унианских гвардейцев и пристально смотрит на меня, словно мы в переулке одни.

— В другой раз, — меланхолично замечает он.

— Для другого раза запаситесь терпением, — советую я. — Вы в хвосте длинной очереди.

Парень на крыше хмыкает, явно считая мои слова смешной шуткой. Убийцы отступают за угол, их шаги растворяются в хитросплетении ближайших улочек. Их место занимают люди в кожаных куртках. Арбалетчики и веселый командир спускаются вниз, спрыгивая с крыши на тот самый заборчик, по которому рассчитывал сбежать я. Отыскав на земле кинжал, брошенный главарем убийц, командир вытирает его о край плаща и возвращает мне.

— Кому обязан спасением? — спрашиваю я, с поклоном принимая подношение.

— Лейтенант Бенедетто Орси, к вашим услугам, — он тоже кланяется. — Я только исполняю приказ. Дон Федерико де Пальмароза передает привет и пожелание здоровья.

Ответ лейтенанта Орси повергает меня в изумление, хоть я и узнал геральдическую лилию на куртках его вояк. Надо думать, убийц ко мне подослала Лавиния, а Федерико решил воспротивиться коварным намерениям матери и отправил солдат для моей защиты. Его болезненное чувство чести опять пошло мне на пользу.

— Передайте мою огромную благодарность дону Федерико, лейтенант, — говорю я.

Бенедетто Орси качает головой. Взгляд, которым он меня окидывает, приязненным назвать нельзя.

— Дон Федерико просто поступил как положено, когда его проинформировали о готовящемся бесчинстве, — сухо замечает он. — Не думаю, что это от личной симпатии к вам, сударь.

— Проинформировали? — заинтересовываюсь я. — Кто же?

— Давиде Френи, скорее всего, — Орси пожимает плечами. — Он был в покоях дона Федерико, когда меня вызвали к князю, — он пробегает взглядом по лицам своих людей, проверяя, все ли они в сборе, потом оглядывается на то место, где лежат мои мертвые охранники, и хмурится. — Да, этот Силенсио успел тут поработать.

— Это его имя? — спрашиваю я и снова чувствую прилив холодной злости, вспоминая человека, закутанного в плащ.

— Так я слышал, — Орси снова пожимает плечами. — Стоит известить городскую стражу о том, что случилось с этими людьми, но это уже ваши дела, синьор.

— Разумеется, — соглашаюсь я. — Вы и так сделали достаточно для того, к кому ваш патрон не питает личной симпатии, но могу я напоследок попросить вас об одной услуге?

— Ну, вообще-то, — Орси обескураженно поводит бровями и взирает на меня настороженно, — я, конечно, исполнил приказ, но, учитывая, что случилось не так давно в доме моего патрона…

— Могу я довериться вам как мужчина мужчине в сердечных делах? — перебиваю я и смотрю на него как можно проникновеннее.

— Вы мне? — лейтенант простодушно разевает рот от удивления.

— Я прошу вас всего лишь передать записку одной особе, — объясняю я, доверительно приближаясь, чтобы нас не слышали его люди.

Орси отодвигается почти в ужасе.

— Если это, — он краснеет, и его голос падает до испуганного шепота, — мадонне Лавинии…

— Нет, нет, — я подавляю усмешку, понимая, что слухи о нашей с Федерико ссоре широко разошлись по Деции, не помогла даже пресловутая акустическая яма. — Записка для Давиде Френи.

— В таких сердечных делах я ничего не понимаю, — пренебрежительно ухмыляется Орси. — Но передам, если уж вы так просите.

— Я всего лишь хочу выразить благодарность за спасение своей жизни, — отвечаю я. — Могу я надеяться на ваше содействие? И на то, что никто больше не прочтет моего письма?

— Слово Бенедетто Орси, — приосанивается лейтенант и строго оглядывается через плечо на своих подчиненных, словно те уже в очередь выстроились, чтобы прочесть нашу с Френи переписку.

— Благодарю, — признательно хлопаю глазами и достаю из поясной сумки блокнот с карандашом.

Уверен, доблестный лейтенант если и не прочтет письмо, то разболтает о нем всем, кто захочет послушать. С удовольствием представляю, как взбесится Лавиния, когда станут говорить, что ей, такой роскошной и благородной, предпочли сопляка-художника без роду, без племени. Она пыталась меня убить, и у нее не вышло. А я в ответ могу ее осмеять, что с удовольствием и сделаю.

Кроме того, послание, которое оставил мне Френи вместо украденной книги, требует достойного ответа. Откровенно о наших с художником делах я написать не могу, чтобы не навлечь на него неприятности, поэтому составляю короткий текст, полный недомолвок и высокопарных глупостей. Орси, если надумает прочесть, тоже должен получить от послания удовольствие. Пишу с взволнованным лицом, как и надлежит писать любовные письма, сворачиваю лист конвертиком и торжественно вручаю своему усатому почтовому голубю.

— Ну, что же, мессир Тоска, — лейтенант прячет бумажный конвертик за пазуху и притрагивается к полям шляпы в качестве прощального приветствия. — В следующий раз глядите в оба. Этот урод Силенсио обещал вернуться.

— Буду настороже, — обещаю я.

Если Силенсио надумает вернуться, со мной будет мой собственный урод. Придется все же воспользоваться услугами Франкетти и его «Зеленых лент».

Давиде Френи.

Мы все прекрасно понимаем, что темные дела князей де Пальмароза разглашению не подлежат, поэтому происшествие с убийцей, нанятым мадонной Лавинией для Тоски, обсуждается потихонечку, в узком кругу посвященных. Сандро высказывает мстительные чаяния, что Бенедетто Орси со своим отрядом, отправленный доном Федерико прямиком в Ромию через магический портал, опоздает и к тому моменту, как княжеские стражники появятся, Реджино будет уже мертв. Лола не говорит ничего, но, кажется, полностью разделяет надежды моего друга. Я не спорю с ними, но для очистки совести хочу знать, чем же кончилось дело. И мучительно размышляю над тем, где бы взять субстанции, не разоряя Бенвенуто и не одалживая денег у Амедео, которому и так должен.

Развязка событий в Ромии становится нам известна только на второй день к вечеру, когда Бенедетто Орси возвращается. К моему удивлению, он является в мастерскую Бенвенуто непосредственно ко мне.

— Это дело твое, Давиде, — без предисловий Бенедетто вручает мне свернутое конвертиком письмо, — но я бы на твоем месте был внимательнее с выбором поклонников. Парень морочит тебе голову, а сам успевает и с дамами постарше его, — тут Бенедетто понимает, что сболтнул лишнего, ужасно сконфузившись, меняется в лице и багровеет, как свекла, но потом продолжает так же строго, — и с парнями, которые куда как помоложе.

Он оглядывается через плечо в ту сторону, где за работой сидят ученики маэстро Донни, и с осуждением смотрит на Тано Дзоллу. Я вспоминаю, что Орси стоял на посту у одного из входов в танцевальную залу во время маскарада и, наверное, тоже видел, как Тано поцеловал Тоске руку. Учитывая, что мы с Дзоллой были в одинаковых масках, удивительно, что лейтенант нас не перепутал.

— Так мессира Тоску не убили? — спрашиваю я, усмехаясь на его замечание, и разворачиваю конверт.

— Жив твой черный рыцарь, куда он денется, — фыркает Орси. — Вот, письмецо тебе нацарапал в самых куртуазных выраже… Короче, служба у меня, я пошел.

Он круто поворачивается на каблуках и выходит. Лола и Сандро дружно хохочут ему вслед.

— Никакой личной жизни в этом палаццо! — возмущается Перегрино, и они с Лолой обступают меня с двух сторон, заглядывая в письмо, которое я читаю.

Тано, пристально наблюдавший за появлением Бенедетто Орси и слышавший его слова, кажется, готов кинуться на письмо коршуном. Он, похоже, вообще видит во мне угрозу во всем, на что ни взгляни. Юный Дзолла не так-то прост. Да и не так юн, как кажется. Он, по-моему, куда старше шестнадцати лет, на которые выглядит, просто борода у Тано не растет, и это злит его самого. Я видел на днях, как он смотрел в зеркало и с раздражением тер ладонью щеку.

Поймав на себе мой взгляд, Тано холодно прищуривается в ответ и возвращается к рисованию, а я к чтению письма от Тоски. «Дорогой маэстро Френи, — возвещает оно уже знакомым мне мелким изящным почерком, — в своем письме Вы ясно дали понять, что не желаете меня видеть. Не могу передать словами, как это меня огорчает. Но то, что Вы вступились за мою, казалось бы, ненужную Вам жизнь, вселяет надежду, что я Вам все-таки небезразличен, и когда мы снова встретимся, я удостоюсь более благосклонного приема, чем мог бы ожидать. Поверьте, мне еще есть чем Вас удивить. Бесконечно благодарный Реджино Тоска».

— Здорово ты его уел своим-то письмом, которое подсунул в книжный футляр. Вот он теперь успокоиться не может, ишь какие кренделя выписывает, — ехидно хмыкает Сандро. — Это же просто поэзия, сонеты на смерть мадонны Валентины!

Не разделяя его веселья, Лола еще раз пробегает глазами строчки письма и качает головой.

— «Мне еще есть чем Вас удивить», — произносит она вслух упавшим голосом и мрачно сдвигает брови. — Надеюсь, ты к этому готов, Давиде.

Я слушаю их обоих краем уха и вдруг почему-то представляю себе Петру Корелли. То, как она сидит за столом в кабинете своего отца с пером в руке и пишет любовное письмо. Мне. Эта воображаемая картина внезапна и повергает в изумление меня самого. Настолько, что я с трудом возвращаюсь к действительности, когда меня окликает еще один девичий голос.

— Давиде, — из-за двери спальни Бенвенуто появляется Симонетта, — загляни к учителю. У него маэстро Оттавио, он тебя спрашивает.

— Бутончик, мне никто не пишет любовных писем, — жалуется ей Сандро.

— Ах ты бедняжка, — Симонетта привстает на цыпочки и гладит его по бритой макушке. — Я могу, если хочешь. Только я пишу с ошибками.

* * *

— А у тебя здесь уютно, — светским тоном замечает Оттавио Карбони, когда я предлагаю ему стул возле окна в своей мансарде, и, присев, сокрушенно пожимает плечами. — Боюсь, не далее как вчера ты застал меня в несколько неподобающем виде, Давиде.

— Пьяным и с красавчиком на коленях? — усмехаюсь я, вспоминая свой вчерашний визит в гостиницу синьоры Форте. — Дело молодое. Зато радостно видеть, что вы теперь полностью оправились от пожара.

Оттавио усмехается, тому, как я ввернул по случаю его же собственную шутку, и машет на меня рукой.

— Кое-кто наделал много шуму у нас в Деции, — его взгляд скользит по рисункам над камином, и улыбка исчезает в глубине темно-карих глаз. — Надеюсь, он не помешал твоим планам, скрытым в подземных глубинах?

— Скорее уж это я помешал его планам, — прежде чем продолжить, запираю дверь на засов, ныряю под кровать, отодвигаю сундук, шарю рукой под одной из половиц. — Тоска проверял сохранность тайника в гробнице незадолго до моего прихода, и проверка его, видимо, успокоила. Он слишком надеется на защитные чары, охраняющие входы в подземелье. Они надежны, спору нет, но для тех, кто подвержен влиянию магии. Таких на планете большинство, но не все принадлежат к большинству.

С этими словами я кладу на стол перед Оттавио унианскую камею, изъятую из гробницы князя де Пальмароза.

— Седьмая? Я никогда ее раньше не видел! — скульптор привстает со стула и на миг забывает дышать; прежде чем притронуться к миниатюре, он непроизвольно вытирает ладони о свой коричневый суконный кафтан. — И никто из нынешних старших Хранителей. Последним, кто держал карту в руках, был, наверное, Карло.

— Он не расставался с нею и после смерти, — замечаю я. — Тайник в гробнице защищен чароломом, поэтому Тоска искал художника, который мог бы подменить работу Моро своей работой, написанной без субстанции. Я выполнил его желание, но по собственному вкусу. Карта теперь ваша.

— Ты заменил миниатюру Конте своей! — Оттавио смотрит на меня с восхищением. — Жаль, я ее не видел. Не сомневаюсь, твоя работа не уступает работам Филиппо. Ты сберег карту от поползновений Ромии, но как теперь снова спрятать ее настолько надежно, чтобы сберечь и ото всех остальных, кто проявляет к Изначальному роднику корыстный интерес?

— Я уже это сделал, — отвечаю я. — Кое-что исправлено и в работе Моро тоже. Я дополнил рисунок в некоторых местах, чтобы сложнее было его расшифровать, на случай, если карта попадет не в те руки.

— Но как же теперь установить истину, если возникнет нужда? — пугается Карбони. — Получается, что настоящая карта потеряна!

— Не потеряна, — возражаю я. — Она у меня в голове. Если кто может сказать, что должно быть на миниатюре, а что на ней лишнее, так это я. Это еще один мой козырь в игре против Реджино Тоски. Но даже если бы карта сохранила подлинный вид, воспользоваться ею, судя по всему, не так-то просто. Есть ведь еще шесть камей с миниатюрами Моро, украшающие саркофаг дона Карло. Я думаю, что рисунки на них связаны с картой и ее расшифровкой. Лишь все вместе они дают полную картину. Кто-то из Хранителей может мне с этим помочь?

— Я как раз и пришел, чтобы сказать тебе, — Оттавио оглядывается на дверь, словно сомневаясь в том, что она заперта. — После нашего предыдущего разговора я написал одно письмо, и сегодня утром на него пришел ответ. Один из наших старших братьев хочет встретиться с тобой. Он готов поговорить. Но живет он неблизко, в уединенной жреческой обители в Ветта-Неро.

— Значит, я поеду туда, — соглашаюсь я.

— Я дам тебе в сопровождающие Неморио Белакву, — с улыбкой кивает маэстро Карбони. — Во-первых, так мне будет спокойнее, а, во-вторых, он сам от тебя теперь не отвяжется.

— Ладно, пусть будет, — соглашаюсь я. — Возьму с собой Перегрино. Он тоже от меня не отвяжется, и они будут друг друга отвлекать.

Оттавио бережно заворачивает камею в кусок полотняной ткани, убирает за пазуху и запахивает на себе плащ, расправляя складки.

— Давиде, — говорит он, — а ты ведь мог просто добавить на карту Моро свои поправки и оставить ее в гробнице. Зачем же было рисовать имитацию?

— Можно было и так, — улыбаюсь я. — Но мне было интересно попробовать, справлюсь ли я.

— Это ведь не все твои сюрпризы? — спрашивает Оттавио, с пониманием усмехаясь. — У тебя такой таинственный вид, Давиде, ты явно приберег что-то еще.

— Вы видите меня насквозь, маэстро, — смеюсь я. — Значит, должны были бы увидеть и вот это.

Вынимаю из-под куртки и кладу перед ним книгу в коричневом сафьяне.

— Не подумайте плохого, — говорю я, перелистывая перед Оттавио страницы с пикантными иллюстрациями. — Это только видимость. Второй слой и даже третий представляют собой куда более осмысленное чтение. Но они пока закрыты. Для доступа к третьему нужна субстанция, а второй вы можете наблюдать вот так.

Я подаю Карбони Глаз истины, радуясь, что наконец-то могу им похвастать без ущерба для себя.

— Невероятно! — ахает Оттавио, глядя в синюю линзу на книжную обложку, которая сразу же меняется под прибором изнаночного зрения. — Неужели это та самая книга пророка, что была утеряна? Откуда она взялась?

— Была у Тоски, — я выдерживаю паузу и вздыхаю. — Мне пришлось обменять ее на ключ, — Оттавио испуганно вскидывается, и я кладу ладонь ему на плечо, стараясь успокоить. — Речь шла о жизни человека. Я, как и вы, не смог допустить, чтобы кому-то другому причинили вред, поэтому заключил сделку с Тоской. Наверное, истинного Хранителя из меня бы не вышло. Но Лола Лопес, на жизнь которой я обменял ключ, и которая добыла для меня книгу, человек вашего склада. Она из гильдии Саламандры и могла бы быть вам полезной.

Оттавио потрясенно поводит бровями и качает головой.

— Тебе всегда есть чем меня удивить, — произносит он слова, удивительным образом перекликающиеся с письмом Реджино. — То, что ключ был в твоих руках, а теперь упущен, на моей совести, но книгу ты должен вернуть Хранителям.

— Не раньше, чем сам ее изучу и встречусь с вашим собратом из обители, — твердо возражаю я. — Я хочу понять, Оттавио. Я не тот, кто будет служить, не спрашивая.

* * *

К полудню следующего дня недолгие сборы в дорогу завершены. Отъезд состоится не из Дворца Воспоминаний, а от дверей «Фазана и павлина», у коновязи которого меня ждут с лошадьми Неморио Белаква и Сандро. Мои мысли перед отбытием из Деции занимает все та же проблема: где взять денег на постоянный запас субстанции. Порошок мне необходим для открытия третьего слоя книги и для его сокрытия после каждого прочтения. Когда я вижу идущего мне навстречу по галерее первого этажа Амедео Синьори, то понимаю, что неизбежное предотвратить нельзя, и направляюсь прямехонько к нему.

— Приветик, Давиде, — Амедео дружелюбно помахивает рукой еще издали. — Недурно намедни погуляли? — поравнявшись со мной, он понижает голос. — Хорошо, что все ваши успели испариться, когда поднялась шумиха с отравлением. Если бы монна Лавиния узнала, что с моей легкой руки на празднике полно посторонних, меня бы вместе с вами всеми препроводили бы в подвал.

— Мы не могли так тебя подвести, — горячо возражаю я, глядя на него самыми преданными глазами; с тяжелым сердцем, сам себе противный, я готовлюсь нырнуть в ледяную воду унижения. — Амедео, насчет тех денег, что я тебе должен…

— Да ты мне уже и не должен! — Синьори весело хлопает меня по плечу. — Твой долг уплачен. Мне вчера прислали голубиной почтой вексель и письмо, что это от твоего имени.

— Откуда? — я поражен этой новостью, как громом, со стыдом и возмущением предполагая, что Бенвенуто решил заплатить за меня, как оплачивал в детстве мою еду и одежду.

— Из Терции, — Амедео беспечно пожимает плечами. — Банк Конти перевел деньги моему банкиру здесь, в Деции.

— Банк Конти? — озадаченно повторяю я.

Конти из Терции, банкир Верховного Иерарха. Тоска имел наглость оплатить мои долги из средств своего… из средств преднебесного отца. «Мне все еще есть чем вас удивить».

— Вот же змея! — сдавленно рычу я сквозь зубы.

— Даниэле Конти? — удивляется Амедео, не ожидавший такой реакции на радостную весть.

Я не успеваю ничего ответить, потому что перед нами появляется лейтенант Орси, выступающий строевым шагом, с дланью, возлежащей на эфесе меча.

— Маэстро Френи, будь любезен, — он отрывисто кивает головой в сторону двери, ведущей в княжескую приемную, и кладет свободную от оружия руку мне на плечо. — Давиде, клянусь, это не я! — горячо уверяет он шепотом, когда мы входим в короткий темный коридор у дверей приемной.

— Что не ты? — с недоумением вопрошаю я.

Бенедетто вталкивает меня в приемную и поспешно закрывает створки с другой стороны. Я оказываюсь в просторной комнате, обитой дубовыми панелями, обставленной тяжелой резной мебелью. У окна в кресле, обтянутом красным бархатом, царственно восседает княгиня Лавиния. При виде меня ее глаза грозно вспыхивают, но тут отворяется дверь, ведущая во внутренние покои, и в приемную входит Федерико. Княгиня оглядывается на него, не зная, на кого первого обрушить свой гнев, на меня или на сына.

— На каком основании, — наконец, выбрав жертву, Лавиния возмущенно обращается к Федерико, — ты отменяешь мои решения? Кто позволил тебе вмешиваться в мои планы?

— Это нужно обсуждать при посторонних? — сухо осведомляется Федерико, кивая в мою сторону.

Он держится уверенно и надменно, всем своим видом показывая, что материнский гнев его не страшит. Лавиния тут же переключается на меня, и я получаю свою порцию испепеляющих взглядов.

— Значит, предупреждать Тоску тебе запретили, и ты побежал доносить к нему? — рычит на меня княгиня, кивая в сторону сына.

— Он все сделал правильно, — не давая мне ответить, чеканит Федерико, который, кажется, зол не меньше княгини. — Не хватало нам еще опуститься до того, чтобы подсылать к врагам наемных убийц. И это при том, что ты сама дала повод для сплетен по всей Деции!

— Это нужно обсуждать при посторонних? — в свою очередь восклицает Лавиния, и на ее лице впервые за то время, что я ее знаю, появляется румянец замешательства; уязвленная, она с досады хлопает ладонями по подлокотникам. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Федерико! А ты, художник, — она впивается в меня взглядом, — говорят, ты получаешь от Тоски нежные послания?

— Чушь какая! — восклицает Федерико и взирает на меня в изумлении.

А я вспоминаю покаянные уверения Орси: «Клянусь, это не я»! Возможно, и не он доложил о письме Лавинии, но слухи по палаццо не сами разлетелись. Так можно и в изменники угодить, попав под горячую руку оскорбленной княгини.

— Разумеется, чушь, — спокойно отвечаю я, — он просто хочет меня переманить.

— Переманить? — недоумевает Лавиния, с недоверием поводя бровями.

— Я ведь не только художник, — объясняю я с достоинством, — но и механик, оптик, инженер и оружейник.

— Хочешь сказать, — яркие губы княгини складываются в снисходительную усмешку, — ты изобретаешь оружие?

Она и дон Федерико удивленно переглядываются, явно считая мои слова хвастовством.

— Многозарядное и скорострельное, — подтверждаю я. — Но оно еще не доработано.

— Так доработай, — распоряжается Лавиния, сопровождая свои слова властным жестом, после чего горько вздыхает. — Вашими стараниями оно скоро нам тут понадобится. Оба вон с глаз моих!

— Ступай, Френи, — приказывает Федерико и подходит к креслу матери. — А мы с вами еще не договорили, сударыня.

Отвесив поклон правителям Деции, я благоразумно удаляюсь, плотно прикрыв за собой обе створки двери. Из приемной доносятся голоса князя и княгини, свидетельствующие о том, что беседа продолжается на повышенных тонах. Лавиния, кажется, оправдывается, но просто так сдавать позиции не намерена. Пора исчезнуть из палаццо, пока она не надумала посадить меня под арест в тот самый подвал, о котором говорил Синьори.

Когда я выхожу наконец во внутренний двор, у боковой калитки стоит Бенвенуто. Утром ему нездоровилось, и он не вставал почти до обеда, но сейчас учитель полностью одет, хотя выглядит усталым. Я покидаю Децию с тяжелым сердцем: мне не хочется снова оставлять Бенвенуто, но на сей раз с ним остается Лола, и это немного успокаивает.

— Вы ждете меня, маэстро? — спрашиваю я.

— Ты же не зашел попрощаться, — замечает он, притягивая меня чуть ближе за пряжку на колете.

— Мы ненадолго расстаемся, — твердо возражаю я, — А вам бы лучше еще полежать. Веккьо будет ругаться.

— Я не знаю, что за дела у вас с Оттавио, — не слушая моих увещеваний, вздыхает Бенвенуто. — Так понимаю, мне лучше не вмешиваться. Но если что-то будет нужно, вспомни, что со мной ты знаком гораздо дольше, чем с Карбони.

— Надеюсь, что справлюсь сам, — мягко возражаю я и пожимаю руку, которая меня удерживает. — Оставляю вас на Лолу, учитель. Я ей ничего не рассказал, как вы и хотели, но она все равно будет о вас заботиться.

— Аппетитнейшая синьорина Лола? — добродушно усмехается Бенвенуто. — Ипполита заревнует, пожалуй, — он треплет меня по плечу. — Возвращайся скорее, Давиде. Не из-за меня. То, что случилось на маскараде, даром не пройдет. Стараниями капитана Тоски Ромия приобрела новых союзников во вражде с Децией и будет вербовать и других. Скоро будет война.

* * *

Пользуясь тем, что мой долг Амедео Синьори так или иначе выплачен, я одалживаю у него еще некоторую сумму и покупаю пять унций субстанции в стеклянной, оправленной в металлический каркас колбе с винтовой крышкой.

В дороге приобретение оказывается весьма кстати. Неморио, немного владеющий, как все эльфы, магией слова, творит за городскими стенами с помощью порошка и заклинания переходной портал. Сияющий коридор ведет почти через всю Окану на север. С его помощью мы минуем Септиму и Кватрию и оказываемся на старой ромийской дороге, мощенной серым камнем, где-то среди каштановых рощ Лардии.

Дальше мы путешествуем обычным путем, без помощи магии, благо мои спутники хорошие наездники, и быстрая скачка им только в радость, как и мне. Два дня мы едем, пустив лошадей во всю прыть, останавливаясь только на ночлег, один раз в придорожной гостинице, а второй и вовсе под открытым небом. Поля и деревни попадаются на пути все реже, холмы поднимаются выше, их склоны делаются обрывистыми, обозначая предгорья. Каштановые рощи сменяются вековыми дубами, можжевельниками и сосновым лесом.

Ландшафт меняется, становясь все более диким и пустынным, Неморио и Сандро коротают время в пути за пустой болтовней, на которую оба горазды. А мои мысли заняты прощальными словами Бенвенуто. «Скоро будет война». Мой мудрый учитель редко ошибается, уж тем более когда дело касается политики. Предчувствие беды в его голосе накрывает мой разум тревогой, как тучи солнечное небо.

Тем ли я занимаюсь? Беготней вокруг призрачного Родника, игрой в кошки-мышки с Реджино, с серыми ангелами, мифическими слугами мифической рогатой госпожи. Между тем, прекрасному свободному городу, его жителям, его вольному воздуху грозит опасность. Может, Лавиния права, я должен изобретать военные орудия, а не гнаться за химерами? Я не хочу изобретать оружие. Не хочу никакой войны!

— Что ты говоришь, Давиде? — Сандро удивленно оборачивается в седле, и я понимаю, что последнюю фразу произношу вслух.

— Я думаю, — уклончиво отвечаю я.

К подножью гор Ветта-Неро мы добираемся к вечеру и незадолго до заката въезжаем в широкое ущелье, окруженное серыми скалами. Могучие сосны стеной встают на склонах, уже одетых туманом. В отдалении между двух острых вершин из тумана поднимается темная каменная громада. Развалины замка чернеют на фоне гаснущего неба, унылые, не радующие взгляд своей заброшенностью.

— Что это? — снова обращается ко мне Перегрино, которому не терпится прервать надоевшее молчание.

— Какие-то руины, — пожимаю плечами. — Сегодняшний путевой ночлег будет последним. Из этого ущелья тропа ведет в горы, к обители. Маэстро Оттавио говорил, где-то здесь находится деревня, а в ней есть постоялый двор, в котором можно заночевать.

— Вон, глядите, — Неморио привстает на стременах, указывая вперед.

В сгущающемся полумраке на дне ущелья мерцают редкие огоньки. Деревня притулилась между двух пологих холмов, засаженных оливковыми деревьями. С десяток домиков из грубо тесанного камня окружены небольшими фруктовыми садиками и огородами, в которых растет пряная зелень да овощи.

Низкая ограда из серого булыжника, наспех обмазанного глиной, окружает поселение, деревянные ворота еще открыты. Мы направляем лошадей к распахнутым створкам. Рядом с правым столбом ворот стоит, опираясь на клюку, старик в чумазой крестьянской одежде. Он внимательно смотрит на нас, и мы натягиваем поводья.

— Добрый вечер, — говорю я. — Нам нужен постоялый двор или еще какой-нибудь ночлег.

Старик понимающе кивает и стягивает с головы шерстяной красный колпак, отвечая на приветствие.

— Постоялый двор там, — говорит он дребезжащим голосом, похожим на воронье карканье, и взглядом указывает на стоящее в конце деревенской улочки двухэтажное строение с белеными стенами.

— Значит, нам можно? — Сандро жестами показывает, что мы собираемся проехать в ворота.

Старик ничего не отвечает, только чуть отступает от столба в сторону и пристально смотрит за тем, как мы проезжаем в проем между створками.

— Видимо, приветливо приглашать гостей войти здесь не принято, — замечает Сандро, неодобрительно морща нос, обгоняет меня и поворачивает лошадь в сторону деревенской гостиницы.

— Там всего один посетитель. Так что свободных комнат, поди, много, — скрипит старик нам вслед.

Я оглядываюсь на него через плечо. Притягивая створки друг к другу, он закрывает ворота на ночь. В том, как потеплел его голос при последнем замечании, в распрямившейся спине и расслабленных движениях мне чудится облегчение.

Улочка взбегает на вершину холма. Мы спешиваемся и берем лошадей под уздцы. Жизнь в деревне постепенно затихает на ночь глядя, но за низкими, сплетенными из лозы заборчиками огородов на нас глядят любопытные глаза, и слышится заинтересованное перешептывание.

Мои спутники тоже с интересом озираются. Сандро в поисках хорошеньких девичьих лиц, Неморио изучающе разглядывает посадки на грядах и цветниках.

— Они тут любят вербену, — замечает эльф, качнув головой в сторону очередного обнесенного плетеным забором огородика.

Купы темно-красных цветов виднеются за каждым забором, но везде, куда ни глянь, соцветия вербены тронуты увяданием, словно ее коснулась неведомая болезнь.

— Странно, — говорю я, а Сандро с недоумением пожимает плечами.

Отсутствие миловидных крестьянок огорчает моего друга гораздо больше, чем высохшие цветы в садах деревенских обитателей. В общую комнату постоялого двора мы тоже входим незваными гостями, предупредив о своем появлении позвякиванием колокольчика над притолокой.

Владелец гостиницы рад нашему появлению. Его единственный постоялец, проезжий купец, уже отправился спать, и мы получаем радушный прием и ужин, состоящий из простой деревенской еды — овощей, хлебной похлебки и козьего сыра. Меня такие кушанья радуют, Неморио тоже вполне доволен. Сандро, конечно же, предпочел бы что-нибудь мясное или, на худой конец, рыбное, но кувшинчик граппы поднимает ему настроение.

— А что за развалины у вас над ущельем? — спрашиваю я у хозяина, прислуживающего нам собственной персоной.

— Это был замок, — полный мужчина средних лет, с тонкими черными усиками и острой бородкой бросает взгляд за окно, еще не прикрытое ставнем, — замок семьи дель Морте. Он сгорел еще два столетия назад во время предыдущей вспышки черной смерти. А вообще, сказать по правде, — хозяин пожимает плечами, — замок сожгли жители окрестных деревень.

— Дель Морте были вампирами? — спрашиваю я. — С тех пор у вас не принято предлагать незнакомцам войти?

— И вербена в каждом огороде, — добавляет Неморио.

— Все так, — соглашается хозяин. — Даже старожилы не помнят времен, когда дель Морте наводили ужас на всю округу, но обычаи в наших краях сохранились с той поры. Кровопийцы не могут проникнуть в жилище, пока их не позовут. А вербена отпугивает их.

— А почему она у вас вся завяла? — интересуется Сандро.

— Непонятно, — наш собеседник разводит руками. — Началось это недавно, может, с неделю. Все растения вдруг засохли, должно быть, какая-то садовая хворь их поразила. Хотите что-нибудь еще?

— Только комнаты на ночь, — отвечаю я. — И не мог бы кто-нибудь с утра показать дорогу до обители Владыки Солнца?

— Вы хотите встретиться с матерью Анной? — оживляется трактирщик. — Святая женщина, с ней многие приезжают поговорить, спросить совета, обрести утешение. Мой племянник Джованни вас проводит, он часто водит паломников в обитель.

Я благодарю хозяина, не посвящая его в свои истинные намерения. Мы еще немного сидим за столом, пьем кружку-другую граппы и расходимся по комнатам. Они маленькие, едва вмещающие кровать, комод и стул с тазом для умывания, находятся рядом на втором этаже, все окна выходят на ущелье. Сидя на кровати перед окном, я зажигаю несколько свечей так, чтобы свет падал на лист в моем блокноте, и цветными мелками набрасываю пейзаж, расплывающийся в туманной дымке.

Горы тают в темноте, в стынущем воздухе растворяется шепот сосен на ветру. Деревенские огни гаснут. Я забываю прощальный разговор с Бенвенуто, вглядываясь в живописный вид за окном и черные руины вдалеке. В наступающей темноте они выглядят зловеще.

Глава 9

Давиде Френи.

Я поднимаюсь с первыми лучами солнца и спускаюсь вниз, где в общей комнате меня уже ждет Джованни, проворный мальчуган лет одиннадцати. Наскоро перекусив молоком и хлебом с сыром, я выхожу из гостиницы. Друзьям я оставляю записку, в которой извещаю их, что в обитель пойду один, а им предстоит ждать меня внизу. Сандро, конечно, не обрадуется, а Неморио, поклявшийся служить не спрашивая, послушается и успокоит моего пылкого друга.

— Нам туда, синьор, — сообщает Джованни, когда мы выходим за деревенскую изгородь.

Он указывает на проход в скалах, извилисто поднимающийся по склонам и теряющийся среди камней и сосен. Прохладное утро переливается золотыми бликами света и трепещет воздушными тенями. Даже руины вампирского замка не выглядят столь угрожающе на ярком солнце. Стены, заросшие камнеломкой, теперь кажутся не черными, как ночью, а пепельно-серыми. Туман вокруг разрушенных башен слоится в потоках солнечных лучей, придавая развалинам фантасмагорический вид.

Мой взгляд впитывает многообразные и изменчивые краски природы, как мои легкие с жадностью вдыхают свежий, бодрящий воздух гор. Я и мой юный проводник покидаем ущелье, начиная подъем в горы. Джованни вприпрыжку бежит вперед по неровной каменистой тропе, весело напевая себе что-то под нос. Его тонкий голосок рассыпается эхом, смешиваясь с шепотом сосен, шумом водопада в трещине скалы, шелестом птичьих крыльев на дальнем склоне. Прислушавшись, я замечаю, что слова в песне мальчика совсем даже не веселые:

В Черной лощине безмолвье царит —

Там злого разбойника тело лежит.

Не таясь от Небесной Матери,

Он грабил, он жег, разрушал;

Он честных сынов Латии

В пустынных горах убивал.

Его сердце пронзил злой свинец ураганом,

И урманским изранена грудь ятаганом.

Три дня протекло. Над землей

Три раза уж солнце всходило.

И труп под печальной сосной

Три раза оно осветило.

И о чудо! — четвертая ночь лишь прошла,

Из ран вдруг горячая кровь потекла.

Уж очи его голубые

Не взглянут на радостный мир,

Но ожили мысли в нем злые…

Бежим! Тот разбойник вампир!

Горе тем, кто к Черной лощине попал.

От трупа бежит даже жадный шакал,

И коршун зловещий летит

К горе с обнаженной вершиной.

И вечно безмолвье царит

Над мрачной и дикой лощиной.[2]

— Что это ты поешь? — удивляюсь я.

Джованни небрежно пожимает плечами.

— У нас всегда эту песню поют и в соседних деревнях тоже — по ту сторону хребта и внизу в долине. Она старая, старше даже, чем мой дед Франческо. Как придем в обитель, можно я не пойду сразу назад, а задержусь на кухне? А дяде потом скажу, что вы мне разрешили? У сестры Марты такие вкусные булочки. Уж куда вкуснее, чем тетка моя в гостинице печет. Сестра мне всегда разрешает есть их, сколько захочу.

— Ладно, — соглашаюсь я. — А как скоро мы придем?

— Ближе к вечеру, наверное, — Джованни снова пожимает плечами. — Дорога трудная. На лошади в обитель не доехать, только пешком. Но вы быстро ходите, с другими-то я чуть не к полуночи добирался, хоть и выходили с утра.

— А как же тогда эти полуночники попадали в обитель? — спрашиваю я. — Разве ворота на ночь не запираются?

— Мать Анна, настоятельница, всегда принимает путников, — с благоговейным уважением отвечает мальчик. — Сестры открывают любому, кто стучит.

Прохлада утра сменяется дневным жаром, раскаляющим камни, а после мягким вечерним теплом, когда на отвесном склоне впереди возникает твердыня жреческой обители Владыки Солнца. Когда-то давно, во времена империи цезарей, это была ромийская вилла, уединенная и хорошо укрепленная. В эпоху, которую несравненный поэт Коломбино назвал Срединными веками, виллу перестраивали под оборонительные, потом и под религиозные нужды, но толстые зубчатые стены из серого камня сохранились с той поры, а квадратные башни возведены на крепком древнеромийском фундаменте.

В кольце укрепительных сооружений Срединных веков виднеется серебристый купол часовни, увенчанный Крестом Солнца. Глядя на него, Джованни благоговейно осеняет себя солнечным знаком. Тяжелые створки ворот, обитые железными листами, плотно сомкнуты, но племянник трактирщика бежит не к ним, а к маленькой калитке справа, на которой красуется молоток в виде головы солнечного льва.

— У сестер служат домовики-миряне, — говорит он на бегу. — Привратники и слуги в гостевом доме. Там останавливаются паломники, и мне тоже разрешают там заночевать, когда я задерживаюсь.

Мальчик стучит молотком по калитке, зовет, и нам открывает пухлый домовой в серой рясе послушника. Он улыбается Джованни, явно узнавая его, и впускает нас обоих в мощенный серыми плитами двор.

— Сестра Марта! Сестра Марта! — радостно восклицает Джованни с порога и мчится к виднеющейся в глубине двора женской фигуре, закутанной в жреческое облачение.

— Ах, ты мой дорогой! — радуется жрица, обнимая мальчика. — Кого-то привел с собой?

— Да, синьор Френи из Деции. Он хочет увидеться с матушкой Анной, — заявляет Джованни. — Все ли у вас здоровы, сестра? А булочки не съели?

— Нет, от вечерней трапезы еще много булочек осталось. Ну, беги-ка в кухню, пока они не простыли.

Сестра улыбается, глядя, как мальчуган улепетывает, взбегая по лестнице на деревянную внешнюю галерею, ведущую к хозяйственным службам обители, потом поворачивается ко мне. Жрица Владыки Солнца — молодая и стройная женщина не старше двадцати семи лет. Белый сестринский плат накрывает ее голову, скрывая волосы, но лицо в его строгом обрамлении чистотой и благородством черт походит на лики медных статуй работы иллийских скульпторов. Серо-голубые глаза смотрят открыто и приветливо.

— Вы не к матери Анне приехали, — замечает сестра Марта, улыбаясь, как это делают эльфы, только взглядом.

— Нет, мне нужен отшельник, который живет в вашей обители — Витторио Гроссо, — подтверждаю я.

— Брат Рафаэле, — уточняет сестра Марта. — Его келья в северной башне. Я провожу.

— А как вы узнали, что я приехал к нему? — удивляюсь я.

Жрица достает из рукава черной рясы свернутый трубочкой лист и с усмешкой разворачивает передо мной, показывая мне мой собственный портрет, набросанный углем. Похожие зарисовки я видел в мастерской Карбони. Несомненно, сам маэстро Оттавио нарисовал меня для своего собрата-Хранителя, укрывшегося от мира в обители.

— Он предупредил нас, что вы скоро приедете, еще третьего дня, — добавляет сестра Марта и ведет меня вглубь двора к арочному проходу в стене; по ту сторону арки виднеется небольшой сад с фруктовыми деревьями и аптекарский огород. — Брат Рафаэле обычно целыми днями трудится в саду, но в этот час он читает у себя наверху.

Мы входим в сад, минуя его, шагаем между гряд в огороде, где каждый вид растений снабжен табличкой с аккуратной подписью на древнеромийском. По правую руку виднеются стены внутренних построек обители, забранные в строительные леса. Вокруг них суетятся жрицы, занятые, по-видимому, ремонтом. Они оживленно обсуждают что-то, собравшись в кучку, от их рядов отделяется невысокая, плотно сбитая фигура и направляется навстречу сестре Марте.

— Матушка, — Марта кланяется.

Кланяюсь и я, признав в приближающейся жрице настоятельницу. Мать Анна, о которой мне уже столько довелось услышать, женщина между пятым и шестым десятком лет, полная, с круглым смугловатым лицом, ростом едва повыше, чем домовичка. Она не производит впечатления величественной религиозной подвижницы, как можно было бы ожидать, но ее маленькие темно-карие глаза излучают светлую уверенность, от которой необъяснимым образом теплеет в груди.

— На сегодня мы закончили, — с усмешкой, полной веселой иронии возвещает настоятельница и оглядывается на толпу под стеной. — Сломали подъемник. Сестра Луиза, она же как ломовая лошадь — снесет все на своем пути! — мать Анна смеется и качает головой. — И еще придется отмывать сестру Агнессу, на нее упало ведро с краской.

— Опять у нас все не слава богам, — обескураженно улыбается сестра Марта. — Мы отмоем Агнессу, матушка. А вот насчет подъемника… наверное, придется все поднимать на руках по приставным лестницам.

— Да, мы явно ничего не понимаем в том, как работает этот механизм, — соглашается настоятельница и переключает внимание на меня. — Тот самый гость брата Рафаэле? А он крепкий парень, по тому портрету и не скажешь. Может, поможет нам затащить грузы на леса? На самого Рафаэле с его поясницей надежды мало.

— Я даже могу починить ваш подъемник, матушка, — предлагаю я. — Позже посмотрю, что можно с ним сделать.

— Боги вас послали, сын мой, — радуется настоятельница, — Проводите юношу в башню, сестра, и проследите, чтобы Рафаэле его не заболтал до темноты. Нельзя нам упускать такой шанс.

Мы с обеими жрицами стоим на дорожке между грядками. Грядка с левой стороны занята вербеной, как и в деревне, полностью засохшей.

— И у вас здесь то же самое, — с удивлением замечаю я, присаживаясь на корточки и приподнимая двумя пальцами почерневшее соцветие.

— Я слышала, что и в деревне вербена завяла на корню, — кивает мать Анна, склоняясь ко мне. — Вы и в ботанике разбираетесь?

— Увы, не настолько хорошо, чтобы понять, в чем тут дело, — признаюсь я.

Настоятельница возвращается к своим ремонтницам, а сестра Марта ведет меня дальше, туда, где стены обители углом сходятся к башне, над входом в которую выложен красным камнем вписанный в круг Солнечный крест. На пороге я оборачиваюсь, вынимаю из поясной сумки Глаз истины и смотрю сквозь него на огородные посадки правым глазом.

— Что это у вас? — удивляется сестра Марта.

— Оптический прибор, — невозмутимо отвечаю я.

Грядка с засохшей вербеной мерцает синеватым свечением, перетекающим с одного растения на другое. Мысленно ругаю себя за то, что не проверил Глазом вербену в деревенских огородах.

— Вы используете субстанцию в подкормках для растений? — спрашиваю я сестру Марту.

— Магия — дорогое удовольствие, — жрица качает головой. — Наша обитель не так зажиточна, как некоторые. Мы используем конский навоз да собственный труд.

— Это-то и странно, — говорю я себе под нос.

Марта смотрит на меня вопросительно, но я ничего не объясняю, потому что пока не нахожу объяснений.

— Ступайте на самый верх, — предлагает жрица, не дождавшись ответа, и остается у входа, а я открываю узкую скрипучую дверь и поднимаюсь по каменной винтовой лестнице.

* * *

В узких забранных решетками окнах голубеет небо над горными вершинами. Облака с золотистыми от солнечного света краями тают в спокойной вышине без ветра. Здесь, на высоких склонах, вечер еще не вступил в свои права, и час заката еще не пробил, оттягивая время наступления темноты.

— Не доводилось мне держать ее в руках, — брат Рафаэле поглаживает кончиками пальцев коричневый переплет пророческой книги. — А видеть последний раз доводилось в твоем возрасте.

У человека, в прошлом носившего имя Витторио Гроссо, полностью серебряные от седины волосы и такая же седая короткая бородка. Лоб изборожден морщинами, резкие складки прорезают щеки от скул к подбородку, но глубоко посаженные глаза светятся живостью и умом.

— Я был тогда подающим надежды молодым магом, а Аврелий еще нестарым верховным жрецом Владыки Солнца, входившим в коллегию жрецов при триедином престоле, — продолжает рассказывать брат Рафаэле. — Он показал мне секрет этой книги и пообещал, что однажды я ее прочту.

— Он обратил вас в веру Хранителей? — усмехаюсь я.

В келье под самой крышей башни с белеными стенами и полом, застланным камышом, почти нет мебели, кроме узкой кровати и пары стульев. На одном сижу я, другой, придвинув высокой спинкой к окну, занимает сам хозяин кельи. Конторка, заменяющая письменный стол, стоит в оконной нише по левую руку от стула брата Рафаэле. Она завалена свитками и книгами.

На углу конторки стоит фарфоровая ступка, в которой отшельник растирает в порошок сухие травы неизвестного мне назначения. На подоконнике в ряд выставлены неподписанные пузырьки с минеральными маслами, ожидающие, пока их содержимое смешают с травяным порошком в стеклянной колбе.

— Он сделал меня своим преемником, — Рафаэле утвердительно кивает в ответ на мои вопросы. — А ты, я вижу, сам раскрыл книжный секрет. И даже не один, а все три. Но у тебя есть еще вопросы, не так ли?

— О, предостаточно! — восклицаю я. — Например, откуда Моро знал, что я появлюсь у Оттавио? Он был ясновидящим?

— Был, — подтверждает брат Рафаэле и улыбается. — Но с тобой как раз все очень просто. Интерес к Роднику у тебя, можно сказать, в крови, — он прерывает свое занятие, откладывая пестик, встает со стула и снимает с узенькой кованой полочки над кроватью ларчик из можжевелового дерева. — Хочу отдать тебе что-то. Думаю, эта вещь должна быть тебе знакома.

Рафаэле кладет на покатую крышку конторки золотую цепочку. Она тонкая, такую могут позволить себе небогатые люди, но звенья составляют весьма необычное плетение, а с застежки свешивается подвеска в виде сердечка. Я смотрю на это маленькое сердце и возвращаюсь мыслями к видению, посетившему меня, когда я умирал от яда на столе в мастерской Бенвенуто, к рисунку, который я сделал на следующий день. Рисунок обретает цвет и осязаемость реальности. Я снова вижу, теперь уже как воспоминание, маленькую комнату со светлым окном, мужчину и женщину, обнимающих друг друга. Цепочка с золотым сердечком блестит на шее женщины в вырезе ее скромного платья.

— Это моей мамы! — выдыхаю я, глядя на цепочку, но не решаясь к ней прикоснуться. — Откуда?

— Досталась, как память о хорошей женщине, — улыбка брата Рафаэле становится грустной. — Твои родители были одними из нас. Дети Хранителей часто следуют по их стопам. Филиппо Конте предполагал, что однажды сын Антонио и Камиллы присоединится к нам. Даже когда они умерли, а твой след затерялся, он был в этом уверен.

— И ошибся, — замечаю я сквозь зубы. — Плохой из него пророк. Кстати, а пророк что обо всем этом знал? Только не говорите, что и он был одним из вас.

— А что ты сам знаешь о пророке? — спрашивает брат Рафаэле.

— Что он не человек и не создание, — отвечаю я. — Если верить всему тому, что о нем известно.

— А известно о нем, что он является время от времени в разных обличиях, — молвит Рафаэле, явно очень и очень взволнованный моим ответом. — Оттавио хвалил твой пытливый светлый ум, но я и предположить не мог… То, чего многие не понимают до сих пор, изучив сотни увесистых богословских томов, ты понял самостоятельно. Пророк — воплощение откровения богов, посланного нам свыше. Он принимает разные физические обличия. Те, в ком он воплощается, даже не всегда с самого начала знают об этом, о своей миссии на планете.

— Но он реален, он существовал? — спрашиваю я. — И теперь существует?

— Да. Но кто он и где он сейчас, никто не знает, — отвечает Рафаэле, снова берясь за приготовление своего эликсира. — Появление пророка и раньше не всегда бывало замечено большинством живущих в нашем мире. Но если уж его замечали, то память о нем жива и поныне. Ты слышал, конечно, о Мани д’Альби, великом магистре ордена Храма Владыки Грома? Он был одним из первых воплощений пророка на планете.

— И проклял гэльских королей? — саркастически усмехаюсь я.

— Скорее, предвидел их участь, — уточняет Рафаэле и капает в ступку зеленоватое масло из самого маленького пузырька. — Книга, которую ты привез, написана его рукой.

— То есть, по сути, рукой самого пророка? — поражаюсь я, переводя взгляд с лица собеседника на сафьяновую обложку. — Впечатляет. Иллюстрации для верхнего слоя тоже он рисовал?

— Мы в доме божьем, юноша, — Рафаэле с усмешкой грозит мне пальцем. — Твои родители верили в наше дело, а ты, я вижу, не то чтобы очень тверд в вере как таковой.

— Слепая вера не для людей, верящих в науку, — отвечаю я. — Вот вы, верующий человек и маг, знали ли вы, что и Моро, и Аврелий, и их третий компаньон Карло де Пальмароза были антимагами? Как им удавалось скрывать от окружающих подобную ересь?

— У них был свой человек в «Гаммадионе», разумно относящийся к тому, что считать ересью, — объясняет Рафаэле.

— В «Гаммадионе», — я понимающе киваю, хотя и немного удивлен. — Секретная служба Уники работает непосредственно на Иерарха. Понятное дело, что Аврелий имел подход к Солдатам Солнца. И кто же это был?

— Их начальник, — мой собеседник пожимает плечами. — Я.

Я меняюсь в лице и непроизвольно отшатываюсь.

— Я взрослый, многое переосмысливший в жизни человек, — Витторио Гроссо кладет ладонь на мою руку, удерживая меня на стуле. — В отличие от того, кто сейчас возглавляет Солдат Солнца. Реджино Тоска большой ребенок, с чистым сердцем играющий в охотника на еретиков.

— С чистым черным сердцем, — уточняю я, передергивая плечами, ибо холодок страха все еще течет по моей спине между лопатками. — Знали бы вы, что он творит!

— Знаю, — спокойно замечает отшельник. — Я его обучал.

— Дон Карло и на него рассчитывал, — замечаю я хриплым сдавленным голосом. — И тоже просчитался. Оттавио сообщил вам о ключах?

— И о карте, — слыша вину в моем голосе, Рафаэле ободряюще улыбается. — Еще не все потеряно, потому что не все найдено.

— Знаток картографии, которому я показал миниатюру, сказал, что это место не на планете, — рассказываю я, постепенно отходя от потрясения, вызванного признанием брата Рафаэле. — Но я не согласен. Место на нашей планете, просто не в нашем мире. Я еще не понял до конца, но это связано с переходными порталами. Есть еще кое-что, чего я не понял. Карта, ключи, замок — все это находится где-то в Латии. Почему? Ведь мир велик, и в каждом его уголке есть и родники, и Хранители. Как объяснить, что игра играется на нашем поле?

— Ты очень точно выразился, — одобрительно усмехается брат Рафаэле; его манипуляции с ингредиентами закончены, зелье переливается в колбу, где к нему примешивается еще один порошок, и оно становится бесцветным. — Охрана Родника своего рода игра, ведущаяся не одно столетие. Артефакты, защищающие тайну, перемещаются в пространстве, время от времени оказываясь в той или иной стране. Ты спросишь, почему, если их берегут Хранители? Это не совсем так. До того, как все было потеряно, у нас на руках были ключи, книга и карта. Но не было замка. Никогда.

Он замолкает, словно разговор подобрался к самому важному, к тому, о чем сложно говорить.

— Почему? — спрашиваю я, когда пауза затягивается.

— Замок, — Рафаэле говорит очень тихо, — это не вещь. Не совсем вещь. Замок воплощается в живом существе. В человеке.

— Но люди смертны, — слова Хранителя звучат невероятно, и именно поэтому у меня возникают сомнения. — Ключи или карта могут лежать где-нибудь в тайнике хоть целую вечность. Но человек, даже если он замок, вечно жить не может.

— Новый замок появляется сразу после смерти предыдущего, — объясняет Рафаэле. — Обычно это случается в тот момент, когда происходит большой парад планет. Тогда в игре происходит как бы переход хода, потому что новый замок может появиться на свет в другой стране и даже части света. Тогда за дело принимаются тамошние братья. Предыдущий переход хода, приведший игру в Латию, случился девяносто лет назад.

— Замок настолько стар? — удивляюсь я, — Он еще не умер?

— Двадцать лет тому назад, — вздыхает мой собеседник, взбалтывая колбу, — Аврелий был замком.

— Нет! — выдыхаю я, теперь пораженный по-настоящему.

Брат Рафаэле кивает, подтверждая, что я не ослышался.

— В момент смерти замка наши астрологи наблюдают звезды, чтобы по их указаниям найти новый. Так должно было случиться и в тот раз, но гороскоп, составленный одним из лучших магов и астрологов Латии, исчез из Грозового дворца. А его составитель теперь сам под замком, до него не добраться в замке Нотте. Мы думаем, Лаврентий в этом замешан. В то время он еще не был избран Иерархом, но о Роднике, как об источнике могущества, мечтал уже тогда. Мы упустили момент, не справились и потеряли новый замок. Звезды показали, что он все еще в Латии. Это молодой человек либо девушка двадцати лет, родившиеся в год смерти Иерарха. Карло и Моро искали ребенка в течение нескольких последующих лет, но черная смерть, случившаяся следом за кончиной Аврелия, спутала все карты.

— Может, новый замок тоже умер, как раз тогда, во время чумы? — спрашиваю я.

— Большого парада планет не наблюдалось с тех пор, как Аврелий перешел в мир иной, — возражает Рафаэле. — Он случился на днях, в прошлый четверг. Поэтому я и решил встретиться с тобой, решил, что нам стоит тебе довериться.

— Замок скоро умрет, — от мысли, что кто-то умрет в двадцатилетнем возрасте, я чувствую тяжесть в груди. — Но стоит ли искать его? Может, и к лучшему, что его личность никому не известна? Лучший способ не выдавать тайну — это ее не знать.

— Мы хотим знать его, только чтобы беречь, — возражает Рафаэле, — Его ведь могут найти другие. Слуги рогатой госпожи снова проявили интерес к Роднику. Лаврентий с его неуемным аппетитом к власти стремится захватить вечный источник магии. Все это вселяет тревогу за равновесие в мире. Помоги найти замок, Давиде.

— Чтобы вы подождали, пока он умрет, и нашли новый? — вопрошаю я с горькой усмешкой. — Вы только наблюдаете, но не вмешиваетесь? Неужели судьба этого человека предрешена, и он обязательно должен умереть?

— Звезды склоняют, но не обязывают, как ты знаешь, — седой отшельник отвечает на мои тревожные вопросы успокаивающей улыбкой. — Если у нас будет возможность вмешаться, мы вмешаемся. Но для этого мы должны знать, кем является замок. Он всегда тесно связан с ключами.

— Я их упустил, — только теперь я начинаю в полной мере осознавать, что натворил, и голова моя пристыженно опускается.

— Черный и белый ключи важны, — замечает брат Рафаэле, но утешительно треплет меня по плечу. — Они указывают на третий ключ. Именно он, серый, влечет к себе замок. Скорее всего, там, где найдется один, найдется и другой. Как искать серый ключ без черного и белого, я не знаю, но ты наверняка что-нибудь придумаешь. Оттавио в тебя верит, теперь и я тоже.

— Придется придумать, — вздыхаю я. — Но как много у меня времени?

— Мы в точности не знаем. Звезды склоняют, но не обязывают, — повторяет Рафаэле. — Будем надеяться, что до конца года ты можешь успеть. В поисках тебе, возможно, помогут записи из наших архивов. Я расскажу тебе, как их найти. Ты заберешь цепочку? — он указывает на свисающее с края конторки золотое украшение.

— Пусть останется у вас, раз это память, — отказываюсь я. — Моя память при мне.

— Тогда давай-ка я угощу тебя рюмочкой вина из запасов матери Анны, — предлагает брат Рафаэле, — и поболтаем ни о чем.

* * *

— Он починил подъемник, мать настоятельница! — восторгается сестра Луиза, рослая, как гвардеец, девушка с крупными конечностями и квадратными мужскими плечами, — Теперь все крутится и ездит, а вы говорили, что после меня даже трава перестает расти.

— Я уже перевез все, что мне велели сестры, на третий ярус лесов, — докладываю я. — Завтра вы сможете продолжить ремонт.

— Если бы это не звучало, как богохульство, я бы сказала, что вы святой, синьор Френи, — улыбается мать Анна, выслушав восторги сестры Луизы и мой отчет. — Думаю, вы заслужили ужин и даже больше. Паннини, — она зовет домовика в послушнической рясе, — проводи нашего гостя в покой для паломников и проследи, чтобы он устроился с удобством.

— Да, матушка, — домовой кланяется и вежливыми жестами предлагает мне следовать за собой по склону, ведущему вглубь земельного владения, окружающего обитель.

Смеркается, окрестные горы одевает туман. Выложенная плитняком дорожка ведет вниз по покатому склону к дальней восточной стене. За аккуратно постриженными деревьями виднеется темный силуэт гостевого дома, одноэтажного каменного строения с плоской крышей, как и многие другие постройки, сохранившегося с древнеромийских времен.

— Ужин и даже больше, — повторяю я слова настоятельницы. — Что ваша матушка имела в виду?

— Наша обитель досталась нам от цезарей, — похваляется домовик и указывает на гостевой дом, куда мы направляемся, — она стоит на горячих источниках. Поэтому у нас есть свои термы, и вы можете принять ванну, прямо как король Дуополя.

— Лучшее, что я слышал за весь день, — говорю я, вспоминая полный тревожащих открытий разговор с братом Рафаэле.

В меркнущем воздухе проносится гулкий звук. Он идет от ворот обители. Паннини оглядывается через плечо.

— Стучат в ворота. Кто-то еще приехал, — говорит он. — К матери Анне являются в любое время. Она всегда готова выслушать и помочь. Пойдемте, синьор, ужин вас ждет.

Реджино Тоска.

Дорога до Ветта-Неро неблизкая, но портал сокращает ее, и через два дня после выезда из Ромии мы с Франкетти оказываемся в горах, заросших сосновым лесом. Ущелье, в которое мы попадаем, еще в 1207 году от Поворотного момента нанесено на карту дурных мест, которые составляет «Гаммадион» почти со времени своего основания. Виной тому руины унылого и неприглядного с виду замка, которые возвышаются над окрестностями, как мрачная тень.

— Здесь обитал вампирский род дель Морте, — рассказываю я, когда мы с Франкетти въезжаем в ущелье. — Они и их обращенные свирепствовали в округе по ночам так, что никто не решался даже выглянуть в окно. Во время предыдущей эпидемии чумы эти кровососы разошлись вовсю, пользуясь растерянностью людей. Терпение местных жителей лопнуло, и замок спалили дотла, а с хозяевами обошлись так, как они того заслуживали. Летопись Солдат Солнца гласит, что с той поры крестьяне обходят замок стороной, брезгуя даже брать камень для построек. Так он и стоит, потихоньку разрушаясь.

— Надеюсь, скоро рухнет, — Франкетти брезгливо плюет на землю под копытами своего коня. — Этот народный гнев, надо думать, настиг упырей не без помощи вашей организации, хозяин?

— Разумеется, — то, как искренне доблестный лейтенант брави произносит слово «хозяин», мне, пожалуй, нравится. — Как бы иначе трусливые крестьяне могли решиться на такой шаг? Им необходим был опытный в подобных делах руководитель, который и появился в лице отца Теодоро Кьоди, рыцаря церкви, лейтенанта Солдат Солнца.

— Хорошее он дельце провернул, даром, что был попом, — хмыкает Франкетти, одобрительно глядя на утопающие в сером тумане развалины. — Далеко еще нам ехать до обители?

— Отсюда уже близко, — отвечаю я, всматриваясь в холмы и рощицы на дне ущелья, среди которых виднеются крыши человеческого жилья. — Ты, в частности, уже приехал.

В деревню я не заезжаю, сразу бросаю поводья лошади своему телохранителю и пешком отправляюсь по тропинке в горы. Франкетти недоволен тем, что я оставляю его в деревне, отослав на постоялый двор, но я не трачу время на то, чтобы его успокоить. Что-то мне подсказывает, что я должен спешить и успеть в обитель до полной темноты.

* * *

Как и многие уединенные жреческие обители, обитель Владыки Солнца выглядит настоящей крепостью. Вокруг только леса и узкие горные тропы, по которым лишь изредка пастухи гоняют коз. Я еще раз пользуюсь субстанцией для создания портала и к воротам приближаюсь, когда едва-едва темнеет.

На мой стук и просьбу открыть меня тут же впускают во внутренний двор. Здешние сестры гостеприимны, а о настоятельнице матери Анне ходит добрая молва. Я охотно бы испросил у нее позволения на беседу, если бы не достаточно поздний час и не неотложное дело. Поэтому во дворе я сразу же отлавливаю домового, служащего при обители, и спрашиваю его, как найти брата Рафаэле. Прислужник показывает мне на одинокую угловую башню, украшенную изображением Солнечного Креста. Символично, что человек, прослуживший этому знаку долгие годы, коротает остаток дней под его сенью.

— Не поздно ли я? — спрашиваю у домовика, когда он предлагает проводить меня.

— Думаю, брат Рафаэле еще не спит, — отвечает тот, указывая путь вдоль фасада главного строения, через аптекарский огород. — Обычно он предается размышлениям и молитвам до глубокой полночи. Кроме того, вы сегодня у него уже второй гость.

— А кто первый? — удивляюсь я.

— Художник из Деции, маэстро Френи, — сообщает слуга и показывает на строительные леса у стены. — Он починил сестрам подъемник.

— Где он сейчас? — спрашиваю я.

— В гостевом доме, синьор. Позже я вас провожу туда. Вы ведь останетесь? Скоро ночь.

— Конечно, останусь.

* * *

— Ты бы хоть весточку прислал, что приезжаешь, я бы встретил тебя, как подобает.

— Ничего не могу с собой поделать, люблю удивлять.

Гроссо постарел. Его некогда лишь посеребренные каштановые волосы и борода поседели окончательно. Но осанка по-прежнему больше похожа на военную выправку, которую не может скрыть даже черная жреческая ряса.

— Сколько же мы не виделись, Реджино?

— Лет восемь, мой капитан.

— Капитан теперь ты, — возражает брат Рафаэле с улыбкой. — И слышал, неплохо справляешься. Садись, что же ты стоишь. Вина с дороги?

На дубовой конторке у окна стоит стеклянный кувшин в ивовой оплетке и пара бокалов. Один наполовину полон темно-красной насыщенной жидкости.

— Не поздновато ли для возлияний? — улыбаюсь я, садясь на стул, высокой спинкой повернутый к окну. — Единственная твоя слабость, Витторио.

— Я не дал ей развиться с годами, поверь, — усмехается мой бывший командир и наполняет второй бокал. — Полно, суровый древнеромийский стоик, уважь старика.

Я покладисто беру бокал, мы чокаемся. Послезакатное небо за окном меняет цвет с блекло-голубого на бирюзовый, готовясь потемнеть.

— Что же привело тебя в это тихое место? — Гроссо садится на край своей узкой постели, прислоняясь к деревянной спинке. — Говорят, времена настали неспокойные. Собиратели вернулись.

— Астрологи Иерарха наблюдали парад планет, — я согласно киваю, глядя, как он медленно потягивает вино. — Это всегда обещает проблемы. Но у тебя здесь тихо, ты прав.

— Приятно провести остаток дней в покое, — мягко улыбается брат Рафаэле. — Оказалось, мне это нравится. Я и сам не знал себя с этой стороны, а ты и подавно.

— Мы часто узнаем, казалось бы, хорошо знакомых нам людей с неожиданной стороны, — замечаю я, отставляя свой недопитый бокал обратно на конторку. — Вот ты, на первый взгляд, был ставленником Селеста, а на деле служил Аврелию и Хранителям. Все думали, ты помогаешь Иерарху искать Изначальный родник, а ты помогал его скрыть.

Гроссо не отвечает на мои слова, только опускает взгляд, загадочно улыбаясь. Если сказанное мною и изумляет его, он этого не показывает в полной мере.

— Я не ошибся с выводами? — уточняю я. — Давиде Френи поэтому приехал к тебе? С ним ты поделился, поделись и со мной.

Брат Рафаэле усмехается, качая головой.

— Знаешь, Реджино, — молвит он, наконец. — Твой приезд не такой и неожиданный, как ты рассчитывал. Его предсказало гадание, — он бросает взгляд на полку над кроватью, где лежит колода танианских карт. — Оттавио Карбони оказался неподготовлен к встрече с тобой, а я не могу допустить, чтобы ты допрашивал меня теми методами, которым я сам тебя обучил. Я ждал тебя со дня на день и, когда услышал стук в дверь, принял яд, — его взгляд касается пустого бокала в руке, — он сейчас подействует, и я ничего тебе не расскажу, а ты не сможешь мне в этом помешать.

— Мой капитан, — я нагибаюсь к нему со стула, — яд должен был подействовать еще минуту назад. Как думаешь, почему этого не произошло? Я добавил в твой бокал кое-что другое, когда ты отвернулся, чтобы налить мне вина. Теперь яд не подействует, пока я этого не захочу. А до тех пор ты будешь умирать медленно и мучительно, если только не передумаешь и не расскажешь мне все, что рассказал Френи, все, что я хочу узнать. Тогда ты умрешь легко.

Гроссо слушает меня, и на его лбу и висках выступает пот, а дыхание тяжело вырывается из груди.

— Ученик превзошел учителя, — ядовито усмехается он.

— А как же иначе? — пожимаю плечами. — Избавиться от страданий другим способом я тебе тоже не позволю. Ночь длинна, и покажется тебе еще длиннее. Советую начать говорить.

На обстоятельный рассказ уходит полчаса. Я слушаю, не перебивая, с чувством затаенной горечи. Грустно сознавать, что наша жизнь обернулась вот так, что она развела нас с Витторио Гроссо в разные стороны. Но если подумать, мы никогда не были на одной стороне. Я никогда по-настоящему его не знал.

— Теперь тебе все известно, — к концу рассказа брат Рафаэле выглядит обессиленным, его язык с трудом поворачивается во рту. — Дай же мне умереть.

— Нет, — возражаю я, беру его за плечи и, не встречая сопротивления, укладываю на кровать поверх простенького домотканого покрывала, — Ты был лучшим из нас, несмотря на то, что твои цели были не до конца чисты перед «Гаммадионом» и Небесными Родителями. Многих нечистых тварей ты отправил в небытие, где им и место. Я не собирался тебя ни убивать, ни пытать так жестоко. То, что я тебе дал, — противоядие пополам со снотворным. Ты сейчас уснешь и проспишь час или полтора. Потом будет болеть голова, но это все.

Рафаэле моргает, пытаясь разлепить тяжелеющие веки, и мотает головой.

— От этого яда нет противоядия, — сонно бормочет он.

— Теперь есть, — возражаю я, — Леополи теперь мой и делает то, что я ему говорю. Он давно уже разобрал твою формулу по крупинкам и сделал для меня антидот. Спи, мой капитан.

Глава 10

Давиде Френи.

Жреческая вечерняя трапеза проста, но щедра. Я ужинаю в обществе юного Джованни, которого домовой Паннини, прислуживающий нам, затем отправляет спать в одну из маленьких комнаток, предназначенных для ночлега паломников. Мальчик не возражает: я скучная компания для живого, разговорчивого ребенка. Встреча с братом Рафаэле поглощает меня полностью, и я молчу, уйдя в себя.

— Хотите искупаться перед сном? — любезно вопрошает домовик, собирая со стола тарелки и кружки.

— Было бы здорово, — ненадолго отвлекаясь от раздумий, соглашаюсь я.

Паннини провожает меня в цокольный этаж гостевого дома. Он полностью занят купальней, небольшой, но удобной. Квадратный зал с низким потолком и колоннами по углам украшен фресками, сохранившимися еще со времен древней империи. Кованые светильники горят вдоль левой стены, создавая приятный полусвет и роняя блики на воду в каменном бассейне. От воды поднимается легкий парок, оседая каплями влаги на плитах пола вокруг бортиков.

— Складывайте одежду тут, — домовик кладет на низкую каменную скамью банные принадлежности. — Позовите меня, когда закончите, я покажу вам комнату.

Я рассеянно благодарю его, раздеваюсь и соскальзываю с бортика вниз. Дно бассейна идет чуть под уклон, углубляясь к центру. Я сажусь на пол у дальнего от входа бортика, обхватив колени руками, и снова окунаюсь в свои мысли. Вода обволакивает кожу теплом и спокойствием. Я думаю в первую очередь о родителях. О том, что я совсем их не знал, и о том, что жизнь привела меня назад к моему прошлому, давая шанс разглядеть его получше. И еще о замке, и о параде планет. От этой мысли в груди нарастает тяжесть. Мысли обрывает щелчок открывшейся входной двери. Я слышу шаги и голоса за колоннами.

— Если вам что-то будет нужно, зовите меня, — вежливо говорит Паннини.

— Нет, спасибо, — прерывает его другой голос, более резкий и низкий. — Ступайте, я хочу остаться один.

Звук этого голоса заставляет меня окончательно выйти из задумчивости и оглянуться. Оглянуться для того, чтобы встретиться взглядом с Реджино Тоской, только что подошедшим к краю бассейна.

— Я не думал, что здесь еще кто-то есть, — с неудовольствием замечает он, оглядываясь на дверь, за которой скрылся домовик.

— Кто-то? — переспрашиваю я с насмешливым удивлением. — То есть меня ты встретить никак не ожидал?

— Я думал, ты уже спишь, — объясняет Реджино и, как всегда, мило улыбается. — Ладно, я зайду позже.

Он поворачивается, собираясь уйти.

— Да ладно тебе, — жестом останавливаю его. — Воды много, на двоих уж точно хватит. Заодно расскажешь, — мой тон перестает быть шутливым, — что ты сделал с братом Рафаэле.

— Он спит, — Реджино передумывает уходить и присаживается на бортик бассейна рядом со скамьей, где сложена моя одежда, — у себя в келье. Проснется где-то через час с головной болью, как с похмелья. Ему не привыкать, и это не такая уж суровая кара за стремление к тому, чтобы лишить себя жизни. Ты, умник, мог бы и заметить, что он смешивает яд.

— Думал, это какой-нибудь лекарственный настой, — виновато опускаю глаза, Реджино язвительно фыркает, и я тут же снова принимаюсь его подначивать, — ну так будешь купаться или плавать не умеешь?

— Угум, — Тоска хмурится и смотрит на воду, словно она внушает опасения.

Он, кажется, не горит желанием раздеваться в присутствии посторонних. Такая застенчивость меня порядком веселит. Я в упор смотрю, как рыцарь церкви медленно, с неохотой разувается и ставит сапоги рядом со скамьей.

— Много интересного можно узнать о тех, кого, казалось бы, знал всю жизнь, да? — замечает Тоска, расстегивает и снимает куртку, ослабляет шнуровку на черном кожаном колете.

Рубашка под колетом тоже черная, дорогая, из превосходно окрашенного тонкого полотна цвета «зимняя ночь». Реджино распускает завязки на вороте, и из-под рубашки свешивается цепочка, на которой позвякивают друг о друга два ключа — черный и белый. Словно моряк, завороженный пением ундин, я отталкиваюсь от дна и подплываю ближе.

— В том и суть жизни, что всего знать нельзя, — нахально протягиваю руку и хватаюсь за цепочку, притягивая ключи ближе к себе. — Как только узнаешь все, тут-то жизнь и кончена.

Вопреки обыкновению Реджино не поддерживает словесную пикировку и не отвечает язвительным высказыванием на мой выпад.

— Давиде, можешь сделать, что я скажу? — он берет меня за запястье одной рукой, другой отгибает палец за пальцем, освобождая цепочку от моего захвата. — Отойди на середину бассейна.

Его слова не угроза и не требование держаться подальше от ключей, но они звучат так странно, что я поневоле отступаю на шаг от бортика.

— Пожалуйста, — просит Реджино.

От него нечасто услышишь это слово, что удивляет еще больше. Я отхожу, подгребая руками, чтобы проложить себе путь через толщу воды. В центре бассейна она доходит мне до середины груди.

— Зачем это? — спрашиваю я.

Реджино снимает колет и кладет его рядом с курткой.

— Ты видел здешний огород? — спрашивает он. — Много вербены, но вся она погибла. На ней магия. А видел замок в ущелье? Кастелло дель Морте — то еще название!

— Его хозяева были вампирами, — киваю я.

— Из клана нетопырей, — Тоска прячет ключи под рубашку, снова затягивает завязки. — Обращаются в летучих мышей и охотятся по ночам. Но есть и другие. Например, фантомы. Они мастера иллюзий. Могут внушить то, чего не существует. К примеру, что их нет. Это довольно просто, потому что никто и не ждет, что они рядом, — Тоска встает и начинает деловито закатывать рукава, словно приступая к работе; я обращаю внимание на то, что широкий кожаный пояс, к которому пристегнуты ножны меча и двух кинжалов, по-прежнему на нем, — кроме того, вампиры не отражаются в зеркалах, что облегчает им задачу. Но отражаются в других поверхностях. В глазах, в незеркальных стеклах, в полированном дереве и металле, в воде. А теперь посмотри на воду, Давиде.

Я опускаю взгляд на гладкую мерцающую поверхность вокруг себя, отражающую зал, и не могу сдержать тихий вскрик. Они стоят вокруг бассейна, глядя на меня в упор. Их семеро. Темные одежды, безволосые головы, оттопыренные хрящеватые уши, худые костистые лица, бледные до синевы, как у обескровленных трупов. Поняв, что иллюзия разрушена и их заметили, фантомы разом издают звук, похожий на недовольное шипение.

Следом раздается приглушенный лязг металла, с которым Тоска извлекает из ножен меч. Клинок необыкновенной красоты, тонкий, будто пластинка слюды или стекло. При других обстоятельствах я бы залюбовался таким оружием, сейчас же стою в воде, оцепенев и разинув рот. Тоска оборачивается резко, как разжавшаяся пружина, и прочерчивает линию острием меча по шеям троих стоящих за его спиной вампиров. Все трое тут же валятся на колени, заливаясь кровью, хлещущей из ран на горле.

Тоска отступает к бассейну и вынимает кинжал. Еще двое фантомов кидаются на него. Оружия у них нет, но когти на руках длиною в целый фут и кажутся железными: когда Тоска отбивается от них ударами меча, слышен скрежет металла по металлу. Я чувствую себя беспомощным и бесполезным. Словно догадываясь, Реджино отступает к скамье, где рядом с одеждой лежит мой меч, взмахом кинжала отгоняет от себя вампиров, нагибается и кидает меч мне.

И очень вовремя, потому что остальные двое кровопийц, не участвующих в поединке, прыгают в бассейн. Прежде чем они успевают коснуться воды, Тоска швыряет кинжал в одного из своих противников и рассекает воздух мечом, наступая на второго. Я вздрагиваю, потому что впервые на моих глазах кому-то сносят голову с одного удара. Сам я едва успеваю освободить меч от ножен и выставить его перед собой. Вампир, упавший на меня в прыжке, напарывается на острие животом, и клинок выходит из его спины. Зато второй, пользуясь тем, что меч застрял в теле его собрата, с визгом кидается мне на спину. Я отталкиваю его от себя ногой, но недалеко, потому что вода гасит резкость движений. Стальные когти лязгают за моим левым плечом, как десяток кинжалов.

Тоска подскакивает к своему последнему противнику, который стоит, раскинув руки и содрогаясь всем телом. Кинжал торчит из левой стороны груди фантома прямо в сердце. Реджино поворачивает рукоять, прежде чем вытащить клинок, и уши закладывает от хриплого визга. Сородичи упыря в бассейне яростно подхватывают жуткий предсмертный вопль. Кровопийца с пронзенным сердцем падает, взбрыкнув ногами, и застывает.

Мне удается выдернуть меч из вампирского тела, которое, как оказалось, вовсе не умертвлено моим ударом. Освободившись, упырь тянет ко мне когтистые руки. Вид собственной крови, кажется, заставляет его стервенеть. Я машу мечом, стараясь не подпустить к себе ни одного из упырей, но острый коготь на указательном пальце второго фантома вспарывает мне плечо. Жгучая струйка крови ползет по коже, смешиваясь с водой. Глаза вампиров, до того бесцветные, наливаются кровью. Их разинутые рты превращаются в бесформенные пасти, из которых торчат зубы, походящие на шипы.

Разбежавшись, Тоска прыгает в бассейн, приземляется на спину одного из вампиров, и тот ничком падает в воду под его тяжестью. Второй вампир, даже не замечая сквозной раны в животе, прыгает на спину мне и вонзает когти в кровоточащее плечо, но Реджино выбрасывает вперед руку с кинжалом, и острие входит вампиру под левую лопатку.

Сидя на мне верхом, фантом с шипением оборачивается и вскидывает когти, целясь Тоске в лицо. Жилистое, нечеловечески сильное тело содрогается, но потусторонняя мощь все еще переполняет его. Неуклюжим жестом я бью упыря мечом по голове плашмя. Клинок отскакивает от голого черепа, как от чугунного ядра, рукоять выворачивается из моих пальцев, меч отлетает в сторону, выпадает на бортик бассейна, звеня по плитам.

Рванувшись вперед, Тоска всаживает свой клинок упырю в горло. Потом наносит еще один удар в сердце, на сей раз окончательный.

— Это мое! — сообщает Реджино обмякшему вампиру, стаскивая его с меня и бросая в воду.

Он тяжело дышит, хищно скаля зубы, и выглядит не менее пугающе, чем ночные создания. Едва Тоска успевает дважды перевести дух, вода разлетается брызгами, и второй вампир, целехонький и невредимый, выныривает на поверхность рядом с ним. Реджино кидается на него, они оба падают, и волны горячей воды смыкаются над их головами. Спотыкаясь, я бросаюсь к краю бассейна за мечом, а когда дотягиваюсь до его рукояти и оборачиваюсь, вода словно вскипает, и на поверхность всплывает вампир. Лицом вверх, раскинув руки и ноги, с кинжалом Тоски, торчащим из груди. Застывшие глаза снова кажутся стеклянными, рот широко раскрыт в последнем оскале.

Я с тревогой обозреваю квадрат бассейна, потому что Тоски не видно. Потом по воде идут круги, и рыцарь церкви появляется в центре водоема. Сначала возникает его взъерошенная макушка, потом лоб с прилипшей черной челкой и глубокие мрачные глаза, которые оглядывают купальню в поисках меня. И вот, наконец, Тоска выныривает из глубины, как то чудовище из вод в «Книге конца дней», которым нас с детства стращают проповедники. Он хрипло хватает ртом воздух, по его левой щеке вьется черная змейка крови.

— Ты ранен? — указывая на стекающую кровь, спрашиваю я.

— Нет, — Тоска качает головой и смотрит на плавающий труп последнего вампира, — это его.

— Закрой рот, а то проглотишь, — говорю я, потому что вампирская кровь прочерчивает дорожку к уголку его рта; устремляюсь вперед и на всякий случай собственноручно выплескиваю воду Тоске в лицо. — Если ты еще и вампиром станешь, тогда точно конец всему живому.

— Тебя самого-то не укусили? — Тоска саркастически усмехается, вдевает меч в ножны и заходит мне за спину, осматривая раны на плече. — Порезы, даже не глубокие. У тебя не кожа, а драконья шкура, Френи. Или ты везучий, — он тихо смеется, словно все случившееся его забавляет. — Если бы они выпили тебя, то могли бы окочуриться на месте. Твоя кровь убила бы в них всю магию, а они бы даже не поняли, жадные твари.

Я молчу, ошалело глядя на результаты побоища. В воде плавает пара тел, остальные лежат вдоль бортика бассейна, орошая плиты на полу черной кровью. Тоска одаривает меня еще одной ухмылкой. Наверное, именно с такими людьми, как я сейчас, ему проще всего иметь дело — с мокрыми, голыми и растерянными. Он перелезает через бортик и подает мне полотняную банную простынь. Сам же с отвращением одергивает на себе мокрую, липнущую к телу рубашку.

— Искупался перед сном, твою мать, — недовольно цедит Тоска сквозь зубы.

Он осматривает тела и выбирает одного вампира своего роста и схожего сложения. Бестрепетно раздевает труп и удаляется с его одеждой за колонну.

— Как они попали в святое место? — наконец, произношу я, выбираясь из воды и обтираясь полотном.

Отрываю от простыни сухой край и неловко перетягиваю сам себе ободранное вампирскими когтями плечо, чтобы не кровоточило.

— Пригласили, — Тоска за колонной шуршит тканью, звякает пряжками. — Сюда любезно зовут любого, кто просит впустить, и упыри этим воспользовались. Но это не все. Кто-то потравил для них вербену.

— И внизу в деревне то же самое, — говорю я, одеваясь. — Неужели кто-то свой?

— А кто же еще? — фыркает Тоска.

Он возвращается в кожаных штанах и темно-вишневой рубашке упыря, нюхает рукав на сгибе локтя и морщится.

— Но как упыри смогли уломать человека впустить их в деревню и в обитель? — удивляюсь я. — Подкупили? Он же должен был понимать, что твари убьют всех, когда доберутся до людей.

— Запугали, — Тоска садится на скамью, чтобы обуться и тянется к предметам своей одежды, не пострадавшим от купания: кожаной безрукавке и куртке. — Они поймали кого-то, кто много ходит по округе без сопровождения. Угрозами вынудили его насыпать заговоренную субстанцию на защитные растения и впустить кого-то из них в свое жилье, чтобы получить возможность впредь проникать туда беспрепятственно.

— Значит, они серьезно готовились к нападению, — понимаю я и спохватываюсь в испуге. — Рафаэле! Что, если они мстят человеку из «Гаммадиона» за дель Морте?

— Долго ждали, — возражает Тоска, застегивая куртку; я мимолетно сожалею о ключах, исчезнувших из виду. — Нет, они охотились не за Гроссо. Посмотри.

Он подходит к нагому телу вампира, берет его за плечо и поворачивает ко мне. На правой стороне груди упыря, на иссиня-бледной коже проступает похожее на застаревший ожог клеймо — голова неведомого рогатого животного.

— Узнаешь? — хрипло вопрошает Тоска, впервые за все это время теряя самообладание, и пинает труп ногой.

Я вынимаю из поясной сумки Глаз истины. Сквозь него клеймо на теле вампира тлеет черно-красным огнем темной магии.

— Наверняка у всех остальных то же самое, — предполагаю я. — Так это слуги рогатой госпожи! Они следили за кем-то из нас. На меня могли бы напасть в деревне. Значит, ждали тебя.

— Месть Просперо Ультимы, — предполагает Тоска и с интересом смотрит на синеватую линзу в моей руке. — А что это у тебя?

Я вдруг понимаю, что Реджино — единственный человек, которому я могу похвастать изобретением, не навредив себе. Я прикладываю линзу к его правому глазу.

— Посмотри.

Тоска изумленно охает, потом отстраняется, достает из куртки очки и смотрит сквозь них на Глаз истины.

— Не магия, а оптика и алхимия! — он награждает меня такой нежной улыбкой, словно я его несказанно осчастливил. — Хорошо, что ты антимаг, умник, а то ты мог бы такие же всем вокруг сделать.

— Прав Сандро, гад ты все-таки, — вздыхаю я, прячу Глаз в сумку и снова окидываю взглядом кровавое поле победы. — Как считаешь, это все, кто был?

— Отнюдь, — Тоска мрачнеет. — Ты говоришь, в деревне то же самое? Значит, есть другие. Деревню они приготовили для пиршества. Возможно, они там уже сейчас. Жаль Франкетти, он был мне полезен.

— И это все, что ты можешь сказать? — возмущаюсь я. — Нужно идти туда, там люди, там Сандро и Белаква.

— Я как солдат «Гаммадиона» обязан туда пойти, — кивает Тоска. — Ты останься.

Он снова вынимает меч из ножен и идет к дверям. Также с мечом в руке следую за ним.

— И я, разумеется, возвращаюсь.

— Я категорически против, — Тоска недовольно морщится.

— А кто тебя спрашивает? — фыркаю я.

Наш спор затухает, не успев разгореться, когда Реджино толкает дверь. Она поддается с трудом, потому что ее перегораживает тело домовика Паннини, которое лежит поперек коридора с кровоточащей раной на шее.

— Его не поили кровью, — Тоска склоняется над слугой и пронзает мечом его сердце. — Но на всякий случай. Пошли, надо проверить остальных.

Мы бежим вверх по лестнице. Вокруг темно и тихо. Звезды переливаются в ночном небе, когда мы выбегаем на улицу. Ветер, шелестящий в листве деревьев, доносит едва слышное пение хора женских голосов. Тоска вздыхает с облегчением.

— Большинство сестер на ночной службе. В часовню упырям точно не войти.

— А другие? — спрашиваю я.

Мы поднимаемся по дорожке из плитняка на склон и оказываемся у зеленой арки из жимолости, ведущей в аптекарский огород. Каждая тень, каждая кривая ветка в темноте похожи на притаившегося вампира, но огород и прилегающий к нему фруктовый сад пусты.

— Так-то лучше, — замечает Тоска шепотом и устремляется к проходу во двор, но под аркой в каменной стене замирает.

Догнав его, я понимаю причину. В середине двора темнеет выложенный из круглых камней колодец и столб с привешенным к нему вечевым колоколом. Между колоколом и колодцем виднеется распростертая фигура в жреческой рясе. Сестра Марта лежит с вытянутой рукой, скрюченные пальцы безуспешно пытаются достать веревку, свисающую с колокола на землю. Горло жрицы буквально растерзано.

— Она хотела поднять тревогу, — говорю я, даже не пытаясь унять дрожь в голосе.

Тоска склоняется над жрицей и прикрывает ладонью остановившиеся голубые глаза. В тени, которую отбрасывает колодец, слышатся всхлипы и тонкое поскуливание. Реджино выставляет свой меч в ту сторону, но я отвожу клинок и вытаскиваю из темноты трясущегося Джованни.

— Это мой проводник, Джованни, — я беру мальчика за дрожащие плечи. — Почему тебя не тронули?

— Кто сказал? — саркастически ухмыляется Тоска, склоняется к Джованни и сдергивает завязанный вокруг тонкой детской шеи засаленный платок. — Давно они тебя прибрали к рукам?

На правой стороне шеи ребенка чернеют два отверстия от клыков. Вокруг укусов виднеются свежие подтеки крови от недавней вампирской трапезы. Джованни давится рыданиями и икотой, по его лицу текут слезы.

— На той неделе, — плачет он, в испуге отводя глаза от Тоски. — Схватили меня, когда я возвращался из долины от старшего брата. Сказали, разорвут меня в клочья, если не сделаю, как они велят, если не потравлю вербену и не в пущу одного из них в дом. Сказали, все подумают, меня волк задрал! Они пили мою кровь!

— Они не только твою теперь выпьют, — хмуро глядя на него отвечает Тоска. — Потому что ты трус, Джованни.

— Он ребенок, — возражаю я.

Мы оба вздрагиваем и оборачиваемся, потому что со стороны восточной стены слышатся быстрые шаги.

— Проклятье! — вбежавший во двор брат Рафаэле, замирает, увидев мертвую сестру Марту, и короткий меч повисает в его руке. — Я завалил двоих на входе в башню. Их было больше?

— Думаю, это были последние. Искали, что бы поесть, и нашли тебя, — Тоска дергает за веревку, и по двору расплывается отрывистое гудение колокольного языка. — Рад, что действие снотворного закончилось быстро.

— Рад, что вы оба целы. Ни вампиры вас, ни вы сами друг друга не убили, — отвечает Рафаэле, смотрит на тело Марты и добавляет к своей речи несколько весьма неуместных в жреческой обители высказываний.

Колокол гудит, и во двор сбегаются сестры, прервавшие службу. Пространство двора наполняется тихими возгласами скорби и ужаса. Никто не решается приблизиться к колодцу. Лишь одна фигура, невысокая, полноватая отделяется от испуганной темной массы.

— Так вот почему завяла вербена! — горько шепчет мать Анна, встает на колени перед телом сестры Марты, берет в руки и целует свисающий на цепочке поверх рясы Солнечный Крест. — Пользуясь нашей доверчивостью, они осквернили святое место и отняли у нас самую светлую душу.

— Нам нужно в деревню, их там еще много, — говорит ей Тоска. — Два вампира лежат у восточной башни, остальные восемь — в купальне гостевого дома. Вы знаете, что нужно делать?

— Колья, топор, чеснок, — кивает мать Анна, с кряхтением поднимаясь на ноги и отряхивая колени, оглядывается на бледных притихших сестер. — Разожгите во дворе костер! Лучше будет сжечь тела. Сестра Луиза, сестра Аполлония, кликните домовиков, возьмите горящие головни, серебряную воду, обойдите кельи на всякий случай. Сестра Тереза, принесите серебряной воды из часовни для маэстро Давиде и его друга и пару кисетов освященной кладбищенской земли. Вы пойдете в деревню, брат Рафаэле?

— Да, я с ними, — соглашается бывший командир Солдат Солнца.

— Тогда спешите. Да пребудет с вами сила Великих Трех, — призвав на нас благословение богов, мать Анна удаляется отдавать дальнейшие распоряжения.

Пожилая, но подвижная, худощавая жрица приносит нам флягу и пару крепких полотняных мешочков, туго набитых освященной землей.

— Превосходная женщина, — с искренним восхищением говорит Тоска, провожая глазами настоятельницу.

— Ну и вкусы у тебя, — не могу удержаться, чтобы не поддеть его, но понимаю, что Реджино прав. Мать Анна и мне внушает только уважение.

— Поспешим, — предлагает Рафаэле, убирая дары жриц за широкий кушак.

— А что мне делать? — Джованни хватается за мою куртку.

— Молись за ее душу, — Тоска кивает в сторону лежащей на земле Марты, вокруг которой остальные жрицы со слезами опускаются на колени.

Втроем мы выходим за ворота. Еще темно, звезды указывают на то, что время лишь едва перевалило за полночь, и до рассвета далеко.

— Нужен портал для скорости, — говорит Рафаэле.

— У меня есть субстанция, если нужно, — я без сожаления достаю из поясной сумки колбу, купленную лишь по выезде из Деции, и протягиваю Реджино.

По моему разумению, сотворение портала должно занять минут десять или даже больше. Я уже видел, как это делали мессир Амброзио, Федерико и даже Неморио, поэтому нервничаю, предвидя потерю времени, которого и так, возможно, не осталось. Но Тоска, к моему удивлению, просто швыряет горсть субстанции перед собой, без заклинаний и манипуляций, и в воздухе тут же возникает разрыв, похожий на светящуюся чернильную кляксу.

«Седьмая ступень, не меньше, — с невольным трепетом думаю я. — Почему не использовать такую силу на добрые дела»? Но потом я вспоминаю, как Тоска в одиночку, практически без моего участия, порубил в капусту всех фантомов, и сомневаюсь в собственной правоте. Разрыв в пространстве ширится, и мы устремляемся внутрь.

* * *

Точка выхода из портала прямо у ворот деревенской ограды. Распахнутые створки скрипят в темноте, покачиваясь на легком ветерке. Это единственный звук в ночи, от которого становится жутко. С оружием наготове мы входим в ворота и замираем, как вкопанные. Двери домов распахнуты, оконные ставни сорваны с петель, а рамы выбиты. На узких улочках тела — окровавленные и обескровленные. Видно, что люди бежали в ужасе, тщетно пытаясь спастись.

— Проклятье! — снова говорит Рафаэле, а Реджино указывает острием своего сияющего меча вперед, на убегающую по склону улицу.

В конце улицы в единственном здании теплятся светом окна сквозь щели в закрытых ставнях. Гостиница, место, куда можно входить без приглашения хозяев, именно по этой причине недоступное для вампиров, которым это приглашение необходимо.

— Если фантомы не смогли проникнуть внутрь, мои друзья живы, — говорю я с надеждой. — И кто-то еще из деревенских.

Быстрыми шагами мы поднимаемся по склону, спеша преодолеть расстояние до порога постоялого двора.

— Смотрите, — брат Рафаэле указывает на входную дверь, которая чуть приоткрыта.

В том, чтобы ее запереть, нет необходимости: вампиры не смогут перейти порог жилища, в которое их не звали. Тоска первым подходит к двери и стучит, чтобы предупредить о нашем появлении. Внутри слышится невнятный шум и приглушенные встревоженные возгласы.

— Франкетти! — зовет Тоска. — Ты жив?

— Хозяин? — неуверенно произносит низкий грубый голос. — Вы уже вернулись?

— Со мной брат Гроссо и Давиде Френи, — отзывается Тоска. — Мы входим.

Из-за двери не отвечают. Тоска берется за ручку, поворачивает ее. За дверью в общей комнате гостиницы наш приход встречает небольшая толпа уцелевших жителей деревни. Люди стоят с бледными лицами, полные ужаса глаза пристально взирают на нас. Женщины, пожилые люди, несколько детей жмутся сзади. Мужчины вооружены чем придется — кольями, вилами, лопатами, но вид у них неуверенный. Только приземистый крепыш в потертой кожаной куртке и двое высоких молодых мужчин, человек и эльф, держат в руках мечи и выглядят решительно. Лица двух последних при моем появлении светлеют.

— Давиде! — с облегчением выдыхает Сандро. — Ну, по крайней мере, тебя не загрызли.

— И нас тоже, — добавляет Неморио и улыбается одними глазами.

— Мы входим, — объявляет Тоска испуганным жителям и трактирщику и пропускает нас с братом Рафаэле вперед.

— Где мой Джованни? — вскрикивает в толпе женщина, сестра хозяина гостиницы.

— В обители, — успокаивающе отвечает Рафаэле, умалчивая о том, что именно мальчик виноват в случившемся.

Мы делаем лишь шаг к порогу, Тоска вдруг замирает и резко оборачивается. Люди внутри, ахнув в один голос, отшатываются назад. Франкетти и мои друзья, видя, что Тоска и мы с Рафаэле не отступаем, напротив, выходят из толпы вперед. Темнота вокруг гостиницы оживает. От нее отделяются тени, стекаясь на выложенную камнем площадку перед входом. Фантомов много, я могу насчитать около пятнадцати одетых в черную кожу худых фигур. Бесцветные глаза на бескровных лицах тлеют потусторонним огнем, пожирая нас взглядами.

Кажется, что вампиры на одно лицо, словно отлиты по единой форме. Но не все. Вперед выходит высокий мужчина, чье бледное лицо обрамляют длинные волосы цвета воронова крыла, а наружность отличается своеобразной застывшей красотой. Он одет со строгим изяществом, хотя и старомодно. Длинный плащ развевается поверх его черных одежд, как крылья большого нетопыря.

— Я Доменико дель Морте, — надменно вскинув подбородок, молвит вампир и хищно оскаливает верхние зубы. — Смерть вам, людские твари, во имя рогатой госпожи!

— Я капитан Тоска, командир Солдат Солнца, — спокойно отвечает Реджино и недобро усмехается. — Сдохни, нечисть, во имя светлых богов.

Обменявшись таким своеобразным приветствием, они устремляются навстречу друг другу. Мы с братом Рафаэле выходим вперед. Франкетти и мои друзья выскакивают из гостиницы наружу, а трактирщик захлопывает за ними дверь. Изнутри грохает опустившийся засов.

— Вот мудак деревенский, — оглянувшись через плечо, комментирует Франкетти и занимает место сзади Тоски, прикрывая ему спину.

— Твою мать! — вздыхает Сандро, потому что вампиров вокруг очень много, и точно так же, как Франкетти, встает позади меня.

Неморио прикрывает брата Рафаэле. Мы все едва успеваем занять оборону, как нас окружают со всех сторон. Фантомы вооружены стальными когтями, след от которых все еще ноет и кровоточит на моем плече, а меч, обоюдоострый, старинной работы, есть только у дель Морте, который сразу же бросается к Тоске с алчным огнем в глазах. Как только они скрещивают клинки, вокруг начинается свалка. Нас атакуют беспорядочно и свирепо, кажется, что вокруг сплошные когти и зубы.

— В горло и в сердце! — говорю я друзьям и сам наношу удары, не обращая внимания на боль в плече.

— Как бы все это не в последний раз, — замечает Сандро и тут же протыкает несколько бледных шей насквозь.

Неморио ничего не говорит. Он, как и Перегрино справляется неплохо, ибо эльфы и кузнечных дел мастера обучены обращению с холодным оружием. Брат Рафаэле хоть и вооружен, умудряется пока обходиться без меча. Под прикрытием эльфа, он просто горстями разбрызгивает серебряную воду из небольшого кувшинчика, который нам дали в обители. Вампиры от прикосновения освященной влаги покрываются волдырями, как при ожогах, и падают с истошными визгами. Но их все равно слишком много, а до рассвета, который ослабит их силы, все еще далеко.

Нас теснят к дверям гостиницы. Моя куртка спереди превратилась в лоскуты. У Сандро расцарапано лицо, Рафаэле хромает, получив ранение в левое бедро. Тоска и Франкетти дерутся отчаяннее всех, но и они отступают под напором толпы упырей. Внезапно порыв ветра налетает на деревья вокруг, и место неравного сражения накрывает тень, еще более густая, чем ночная темнота. В первый миг мне кажется, что огромная птица падает с неба, но потом я понимаю, что нереального размаха серые крылья распростерты вокруг человеческой фигуры.

Или не человеческой. Серафина Гадди, Собирательница с огненно-рыжими волосами, у которой мы с Тоской были в плену, спрыгивает на землю с крыши гостиницы и оказывается в гуще столкновения. Она отталкивает в сторону Неморио, освобождая себе место, и эльф падает спиной вперед на руки Сандро. В руке у Серафины меч, такой же необыкновенно тонкий и искрящийся, как у Тоски. От нее исходит почти физически ощутимая сила, волны которой разливаются в ночном воздухе. Вампиры шипят, оскалив зубы, их глаза вспыхивают, как у голодной волчьей стаи.

Мы, увидев серого ангела, тоже замираем, гадая, не появился ли у нас еще один, непреодолимо сильный и опасный, враг. Но Серафина вдруг поводит крыльями, и фантомы рассыпаются в разные стороны. Серое оперение чуть слышно звенит, словно каждое перышко из тонкой стали. Я вспоминаю эльфийское железное кружево, из которого мечтал сделать крылья орнитоптера. Будут ли рукотворные крылья столь же прекрасны?

Фантомы бросаются на ангела, взмахивая когтистыми руками. Серые перья летят в разные стороны, одно из них чиркает меня по левой руке выше локтя, вспарывая рукав куртки, как кинжал. Другие перья вонзаются в окружающих Серафину вампиров, заставляя их шипеть и взвизгивать от боли. Пользуясь их замешательством, мы снова кидаемся вперед. Опять начинается свалка, но на этот раз мы берем верх.

Вампиры повержены, проткнуты мечом в сердце или обезглавлены. Их вожак Доменико дель Морте, продолжающий сражаться с Тоской, увидев, что бой проигран, отступает, пытаясь ускользнуть в темноту. И тогда Реджино высыпает на ладонь щепотку субстанции из колбы, которую я ему отдал, и швыряет вслед вампиру вместе со словами на непонятном языке. Субстанция взрывается, сотрясая воздух, ломая ветки деревьев и срывая с них листья. Дель Морте одевается с головы до пят синим магическим пламенем. С диким ревом он в считанные секунды сгорает дотла и осыпается на землю горкой углей.

Я, и не только я — все мы с изумлением взираем на применение боевого заклинания и его последствия. Тоска, у которого вызов столь мощной магии отнял сразу же много сил, тяжело дышит и нетвердо покачивается на ногах. Франкетти подхватывает его под руку.

— Жаль, что их всех так было нельзя, — говорит он, и на его грубом лице проступает восхищение.

— А они точно все закончились? — спрашивает Сандро, поворачиваясь на каблуках и оглядывая темную улицу.

— Даже если кто остался, вряд ли теперь покажется, — сурово замечает брат Рафаэле. — Если только кого-нибудь не пометили. Тогда могут вернуться за жертвой.

— Титька Владычицы! — бранится Франкетти на его слова, морщится и трет левую сторону шеи. — Меня-то, кажись, и покусали.

— Сейчас, — Тоска берет у брата Рафаэле мешочек с освященной кладбищенской землей и натирает ею шею браво вокруг укуса. — Кого-то еще покусали?

Мы принимаемся осматривать себя и друг друга, находя в основном раны и порезы от когтей. В гостинице тихо, но ставни приоткрываются шире. Из окон за нами взволнованно наблюдают.

— Думаю, меня укусили тоже, — бледнея, сообщает Сандро. — По ощущениям — за задницу.

Неморио со смехом наклоняется к его тыльной части и хлопает ладонью.

— Штаны целы, значит, и зад не пострадал. Ну-ка, сними куртку и рубаху подними, — добавляет он, обнаружив прокушенную одежду.

Перегрино стягивает куртку, задирает рубашку, и мы с Неморио находим на его левом боку у самого пояса штанов вампирский укус.

— Давай-ка натру могильной землицей, — брат Рафаэле вынимает из еще одного кисета горсть земли. — Нужно будет собрать все тела в деревне и сжечь. Иначе, кто знает, не встанет ли какой-нибудь покойничек на следующую ночь?

— Я тоже чувствую, что где-то укушена, — хмурясь, говорит Серафина Гадди; она стоит чуть в стороне от нас, свесив крылья к земле, и отчужденно взирает на то, как люди приходят в себя и переговариваются. — Проверь.

Она поворачивается к Тоске, ее взгляд холоден, почти враждебен. Реджино кивает, так же недружелюбно, и подходит ближе. Серафина сбрасывает на землю сначала плащ, потом узкий кожаный колет и плавными движениями выскальзывает из остальной одежды, оставаясь в одних только низких сапогах из мягкой воловьей кожи. Ее нагое тело переливается в ночи перламутровым светом, как фарфоровый сосуд, внутри которого горит пламя. Сандро столбенеет с открытым ртом, и Неморио тщетно пытается привести его в чувство, размахивая ладонью перед лицом. Франкетти заинтересованно склоняет голову к одному плечу, потом к другому, брат Рафаэле хмурится и отводит взгляд.

Тоска же равнодушно подходит вплотную и дюйм за дюймом оглядывает обнаженную Серафину сначала со спины, проводя по бледной коже кончиками пальцев, потом пробегает взглядом по ее шее, груди и животу, присаживается на корточки и осматривает бедра Собирательницы с внутренней стороны. На теле женщины-ангела кое-где черными зигзагами виднеются порезы от когтей. Реджино проверяет, не скрываются ли среди них следы зубов, и, наконец, находит один укус на правой голени Серафины, над краем голенища сапога.

— Вот, нашел, — сообщает Тоска, сидя на корточках перед Серафиной и глядя на нее снизу вверх.

Лицо его при этом находится как раз напротив кудрявого рыжего треугольника между ног Собирательницы, и Сандро при виде этого зрелища трясет головой, как лошадь, которую сильно пришпорили. Серафина безразлично смотрит в сторону, пока Реджино натирает укушенное место землей.

— Зачем ты здесь, Гадди? — холодно цедит Тоска, поднимая плащ Серафины и набрасывая ей на плечи. — Просперо прислал тебя проверить, справились ли его прихвостни?

— Их прислал не Просперо, — возражает Серафина, бросив на лежащие вокруг тела вампиров брезгливый взгляд, и под прикрытием плаща снова одевается, к великому разочарованию Перегрино. — И меня тоже. Я в бегах.

— Прости, не понял? — удивляется Реджино.

Мы все тоже слушаем с удивлением. Серый ангел пожимает плечами, прежде чем ответить Тоске. На бледном лице впервые читается не высокомерие, а замешательство.

— Я сыта по горло, — сухо говорит Серафина. — Мы никогда еще не имели дело с существами с той стороны. Тем более, — она оглядывается на вампиров снова, — со слугами рогатой. Это уже слишком! Просперо может делать, что хочет, а я не хочу терять душу. Мы хоть и изгнаны, но все же…

— Но все же ты надеешься на прощение, — ядовито ухмыляется Тоска. — А твоя двоюродная сестра, которая занималась черной магией? Она тоже надеялась?

— Я не Катерина, — возражает Серафина, обиженно поджимая губы. — Потому и пришла на помощь.

— И очень кстати, — замечает брат Рафаэле. — Расклад был не в нашу пользу.

— Если ты лжешь, — начинает Тоска, впиваясь в Серафину ледяным взглядом, та энергично трясет рыжей головой.

— Говорю же, я порвала с Собирателями. Теперь я на вашей стороне.

— Вы всегда на своей стороне, — твердо возражает Тоска, но отступает и меняет воинственный тон на усталый. — Ладно, будем считать, что ты неопасна. Пока. Займемся уборкой.

Его последние слова обращены к брату Рафаэле. Бывший соратник Тоски кивает. Он подходит к порогу постоялого двора и стучит в дверь.

— Нужны крепкие мужчины, — громко говорит он. — Все тела, вампиров и людей, нужно собрать и сжечь, как можно скорее.

— И людей? — дверь распахивается, и на пороге появляется ошарашенный трактирщик.

— Да, — коротко и властно отрезает Гроссо. — Те, кто выжил, пусть останутся до утра в гостинице. Если кто-то еще из вампиров вернется, то в эти двери войти не сможет. Утром я займусь защитой.

* * *

На то, что Тоска назвал «уборкой», уходит еще час. Наверное, запах паленой плоти, впитавшийся в кожу, волосы, одежду и, кажется, даже в ногти, я не забуду до конца дней. Жители деревни и подавно потрясены и подавлены. Когда все заканчивается, они снова собираются в общей комнате постоялого двора, кое-как устраиваются на ночлег, занимая скамьи, пространство под столами, расстилая на полу пледы и одеяла. Наверху есть несколько свободных комнат, но поднимаются туда лишь немногие. Вместе напуганные люди чувствуют себя уверенней.

Мы с Сандро и Белаквой тоже садимся на пол, потому что последнюю скамейку у окна захватил Франкетти и, расстелив на ней свой плащ, предложил это походное ложе Тоске. Капитан «Гаммадиона» без зазрения совести укладывается на лавку, закинув руки за голову, и смотрит на брата Рафаэле, который сидит на плетеном стуле, свесив голову на грудь, и уже крепко спит.

— Вот человек, который может заснуть хоть на голом камне, — замечает он.

— Везет же человеку, — Серафина Гадди зябко поводит плечами; ее крылья теперь скрыты от глаз и без того напуганных крестьян, и она выглядит как обычная женщина, правда, одетая по-мужски. — А я вот после того, как постояла на ветру нагишом, не могу никак согреться.

— Ангельские нежности! — с презрением фыркает Тоска и безразлично отворачивается, закрыв глаза.

— Наша кожа до сих пор помнит солнце небесных садов, даже если мы там никогда и не были, — надменно заявляет Серафина и придирчиво изучает крепко сбитого, плечистого Франкетти с головы до пят. — Ты, гном, такой сочный парень. С тобой, наверное, тепло.

Франкетти удивленно ухмыляется.

— Девочка, — Серафина выше ростом, но он смотрит снизу вверх с вызовом, — у гномов маленький только рост. Все остальное в порядке.

— Проверим, — предлагает Серафина, берет Франкетти за руку и уводит наверх.

Сандро провожает их уход глазами, полными священного ужаса, и со стоном бьется головой о мое плечо.

— У меня и рост тоже в порядке! Что она в нем нашла?

— Наверное, любит мужчин постарше, — я утешительно глажу Перегрино по бритой макушке.

— И поволосатее, — ехидно добавляет Неморио и кладет голову на мое плечо. — Спи, Перегрино.

Сандро вздыхает и кладет голову на другое мое плечо. Мы сидим, прислоняясь спинами к лавке, на которой спит кто-то из деревенских. Так спать неудобно, но до рассвета осталось чуть больше двух часов, можно перетерпеть. Думаю, на лавке тоже жестко, но Тоска уже спит. «Если я попробую стянуть у него ключи, он проснется, — предполагаю я. — Что ему рассказал брат Рафаэле из того, что рассказал мне»? Мысли тяжело ворочаются в голове, в комнате душно от дыхания множества людей. Голова тяжелеет, и я с удивлением обнаруживаю, что, сидя на полу, тоже можно прекрасно заснуть.

Глава 11

Реджино Тоска.

Неожиданный финал поездки в горы в очередной раз доказывает, что осторожность прежде всего. И вот теперь я лежу на лавке, застеленной шершавым шерстяным плащом наемного убийцы, в душной комнате, набитой простолюдинами, многие из которых вряд ли знают, что мыться нужно хотя бы изредка. Все вокруг спят, я тоже делаю вид, что сплю, но на самом деле выжидаю.

Давиде Френи сидит напротив меня на полу у лавки, откинувшись затылком на стену и закрыв глаза. С двух сторон его подпирают друзья, склонившие головы ему на плечи. Я полчаса исподтишка наблюдаю за художником, дабы убедиться, что он действительно заснул, а не прикидывается, как я, дожидаясь, пока можно будет украсть у меня ключи. Гроссо сказал, третий, серый ключ укажет на замок. А замок — это человек. От таких мыслей не заснуть. Убедившись, что Френи спит, я тихонько поднимаюсь с лавки и выскальзываю за дверь.

В горах еще сгущается мгла, но восток уже светлеет. Звезды блекнут на небе, лучше поспешить, пока кто-нибудь не проснулся. Нахожу укромное место за углом соседнего домишки и с помощью субстанции, которую ссудил мне художник, создаю портал. Он очень мощный, точка выхода находится аж в самой Деции, в одном из богатых домов на пьяцца Нола.

Я прохожу внутрь мерцающей окружности, прямо в темную спальню, делаю шаг к низкому помосту, на котором стоит кровать под гобеленовым балдахином, и стучу ногой по резной спинке в изножье. Фигура в белой ночной одежде вскидывается под одеялом и испуганно замирает, прижавшись к высокому изголовью кровати. — Какая неожиданность, да? — саркастически усмехаюсь я; вид сонно-испуганного лица заставляет меня дрожать от ярости. — Ты думаешь, если я уехал в Ромию, то не достану тебя? — делаю шаг к изголовью и бью в побледневшее лицо кулаком. — Какого черта ты водишь меня за нос, тварь? Тебе было велено докладывать мне обо всем! Почему я ничего не знал о том, что Давиде Френи уехал в Ветта-Неро?

— Не тронь меня! — мой агент на кровати отшатывается, закрываясь дрожащими руками. — Я закричу!

— Давай, кричи, — предлагаю я и бью еще раз. — Тогда я тоже молчать не буду. Ты и твоя прекрасная семейка получите, что заслужили. Ох, как обрадуется Лавиния, которая тебе так благоволит. Ты этого хочешь?

Провинившийся шпион мотает головой и утыкается лбом в колени.

— Я не все и всегда знаю о том, что делает Френи, — оправдывается дрожащий от слез голос, — он уехал неожиданно, не предупредив никого, кроме своего учителя. А к Бенвенуто у меня нет подхода.

— Слабые оправдания для лазутчика. И это еще не все, — добавляю я сквозь зубы. — Как насчет купающейся нимфы, которую нарисовал Френи в своем блокноте? Я понял, кто она, думаю, ты тоже. Что же молчишь, не рассказываешь ничего? Или ты так близко принимаешь к сердцу романтические порывы нашего художника?

Поникшая фигура на кровати отрицательно мотает головой. Потом в темноте слышится истеричный, но язвительный смешок.

— Я нет, а вот ты, наверное, да. «То, что Вы вступились за мою, казалось бы, ненужную Вам жизнь, вселяет надежду, что я Вам все-таки небезразличен, и когда мы снова встретимся, я удостоюсь более благосклонного приема, чем мог бы ожидать».

Если бы я знал, что это будет цитировать вся Деция, написал бы на трех страницах и пятистопным ямбом. Должно быть, от удивления я молчу слишком долго, потому что с кровати доносится едкое хихиканье:

— Лейтенант Орси, которому ты доверил свое трогательное послание, дал его почитать синьорине Беатриче и этому ее музыканту Асканио как раз при мне. Княжна добрая девочка, она расчувствовалась.

— Какие отношения у княжны с Асканио? — заинтересованно спрашиваю я, пропуская мимо ушей жалкие попытки меня задеть.

Фигура на кровати пожимает плечами.

— Никакие. Он ей нравится, как мне кажется, но Беатриче слишком робкая. Не в матушку.

— Впредь обсуждать ее матушку ты будешь только со мной, — приказываю я. — Не то лишишься языка раньше, чем откроешь рот. А в наших беседах и переписке станешь придерживаться предельной откровенности. Разбитый нос — это не все, что я могу тебе устроить, — я делаю еще один шаг к кровати, и собеседник в ужасе вжимается в изголовье. — Сейчас, после долгого и нудного общения с большим количеством вампиров, я слишком устал. А завтра жду подробного письменного отчета. И больше повторять не стану.

Портал мерцает за моей спиной, я возвращаюсь к нему и исчезаю внутри. Переходной коридор уже неустойчиво искрит, быстро пробегаю его из конца в конец и снова оказываюсь в горной деревушке за три секунды до того, как магия выветривается.

После короткого визита в Децию костяшки пальцев на правой руке саднят. Воздух гор свеж, возвращаться под крышу постоялого двора не хочется, но я делаю это очень вовремя. Стоит мне снова лечь на лавку, в глубине дома скрипят половицы под легкой поступью. Серафина Гадди проходит среди спящих на полу деревенских жителей, направляясь к окну.

— Тоже не спится? — она забирается на лавку и, несмотря на недостаток места, умудряется устроиться рядом в той же позе, что и я, на спине, закинув руки за голову.

— От тебя воняет гномьей любовью, — морщусь и пытаюсь отодвинуться, оказываясь на самом краю.

— Не самый худший запах, учитывая, что остальные здесь пропахли потом и страхом, — хмыкает Серафина, бесцеремонно кладет ладонь мне на грудь, и я радуюсь, что на мне плотный кожаный колет, под которым она не нащупает ключи.

В противном случае — кто знает? — ее новоявленная преданность может сразу улетучиться.

— Слугам рогатой ты здорово мешаешь, — продолжает Серафина, — раз они от наблюдения перешли к действиям.

«Твоя кузина предупреждала, что они придут за ключом», — озвучивать эту мысль я, разумеется, не тороплюсь. Собиратели могут клясться в чем угодно, оказывать самую ценную помощь, а потом предадут, не успеешь и опомниться.

— Скажи честно, Просперо передумал, — ухмыляюсь я. — Хочет помириться, вот и подослал тебя. Ты ведь еще его увидишь? Передай, пусть приходит без всех этих хитростей, он и так достаточно хитер.

— А ты бы принял его? — интересуется Серафина, вопросительно изгибая бровь.

— До известного предела, — пожимаю плечами. — Я, как и он, знаю цену скоротечным военным союзам. Но я все равно потребую доказательств верности. Если не от него, так от тебя.

— Я поеду с тобой в Ромию, буду охранять тебя от слуг рогатой, — предлагает Серафина, поглаживая мой колет ладонью.

— Обойдусь услугами твоего нового любимца, — остановив и отстранив от себя ее руку, отказываюсь я. — Если действительно хочешь быть полезной, езжай в Децию. Видишь паренька? — киваю в ту сторону, где безмятежно дремлют художник и его друзья. — Слуги рогатой, возможно, приходили и по его душу. Будешь присматривать за ним незримо, как вы умеете. У него на хвосте, наверное, сидят и твои сородичи, способные на все. В случае опасности от них или от слуг рогатой ты его защитишь. В остальном, уверен, он справится сам. А если ты ему навредишь, глазом не моргнешь, как встретишься с Катериной в преисподней, обещаю тебе.

Опираясь на локоть, Серафина приподнимается и изучающе смотрит на Давиде. Тот спит, запрокинув лицо к потолку, щеки сплюснуты макушками приятелей, почивающих на его плечах, рот смешно приоткрыт. Серафина ухмыляется.

— Опять Давиде Френи. Он так важен?

— Даже очень, — отвечаю я. — Большинство людей и созданий — просто серая масса, которая ест, пьет, делает детей, тянет лямку какого-нибудь ремесла и в конце концов умирает, не оставив и следа. И есть небольшое количество в этой массе тех, кто своим присутствием украшает чужую жизнь тем, что придумывает и создает. А среди них и того меньше таких, кто способен придумать и создать нечто необыкновенное. Мы с тобой должны гордиться тем, что живем в одно время с ним, — я указываю взглядом на спящего Давиде. — Может быть, впоследствии наше время только и вспомнят, что из-за него. Потому что ты и я живем сейчас, а Давиде Френи уже в будущем.

— Ну, ты как всегда, — Серафина с иронией качает головой. — Все думаешь о будущем да о глобальных перспективах. Сказал бы лучше, что он важен лично для тебя.

— Если тебе так проще усвоить задачу, — снисходительно усмехаюсь, — можешь считать, что так и есть. В любом случае я предупредил: на моей ты стороне или нет, Френи пострадать не должен.

— Как скажешь, — Серафина зевает, морща прямой короткий нос. — Давай попробуем поспать.

Она поворачивается на бок, благодаря чему на лавке становится чуть свободнее, и закрывает глаза.

* * *

Наступление утра приносит короткую дрему, которую прерывает скрип двери: брат Рафаэле с наступлением рассвета приступает к осмотру деревни, дабы определить степень нанесенного вампирами ущерба. Думаю, очередное столкновение с ночными созданиями здесь запомнят надолго.

Прежде чем присоединиться к Рафаэле и помочь, я прощаюсь с Давиде. Его друзья стоят в сторонке, наблюдая за нами с опасением. Художник, конечно, не в восторге от нашей встречи, но и разлука его тоже настораживает, ибо он не знает, чего от меня ожидать впредь. Раньше меня бы позабавили тревоги Давиде, но теперь, после всего, что мы пережили в эту ночь, сил на злорадство не осталось.

— Давай не будем ссориться напоследок, — предлагаю я, прежде чем избавить Френи от своего общества.

— Твой излюбленный образ действий, — фыркает он. — Сначала отравить всем жизнь своим присутствием, а потом предлагать мировую.

— Ты слышал, мать Анна вчера сказала, что я твой друг, — предпринимаю еще одну безнадежную попытку к установлению добрых отношений.

— Она хорошая женщина, — Давиде в ответ на слово «друг» морщится, словно проглотил что-то горькое, — но не разобралась в ситуации.

Я возвращаю ему колбу с субстанцией. После того, как я попользовался ею и в личных целях тоже, емкость опустела более чем наполовину.

— Я возмещу затраты, — тянусь к кошельку на поясе.

— Да уж, будь так добр, — Давиде вздыхает, и его лицо, невзирая на мою просьбу о мире, искажается раздражением. — Ты же теперь оплачиваешь мои расходы. Порошок тоже куплен на деньги маэстро Синьори. Опять пошлешь ему вексель?

— Не кипятись так, — вопреки собственным словам о нежелании ссориться, не могу его не подколоть. — Когда заслуженная слава наконец придет к тебе, появится много богатых людей, желающих оказать покровительство гению. Так что привыкай жить за чужой счет.

Френи в ответ рассерженно щурится, ноздри его гневно трепещут.

— Ничего твоего мне не надо! — твердо отказывается он и весьма чувствительно хлопает меня по разбитой руке, когда я пытаюсь достать из кошелька монеты.

— Нет, кое-что ты хочешь, — многозначительно трогаю цепочку на шее, Давиде меняется в лице и не находит, что ответить. — Мы еще поговорим об этом, но не сегодня. Зря ты решил вернуться в Децию. Поверь, самой Деции от этого лучше не станет.

Френи в ответ выдыхает громко и раздраженно, собираясь ответить чем-нибудь обидным. Его бритый долговязый друг воинственно вскидывается и хватается за меч на поясе.

— Он тебя достает? — грозно вопрошает этот юный олух. — Добавить новых штрихов к аристократическому портрету? В виде синяка под глазом, например.

— Не надо, Сандро, — Давиде примирительно вскидывает руку, остужая его пыл. — Это бесполезно. Ладно, Тоска.

Это все, что художник говорит на прощание, обрывает сам себя, устало отмахивается от меня и идет к друзьям. Эльф Белаква подает ему и Сандро поводья лошадей, все трое садятся в седла и покидают деревню, направляясь к южному выезду из ущелья.

— Ребятишки уехали? — ко мне подходит Франкетти; вид у него помятый и полусонный, провожая глазами отъезжающих Френи, Сандро и Белакву, он с хрустом потягивается и чешет небритый подбородок. — Ох, ангельская цыпочка! Костей не чую.

Решив, что излишне разоткровенничался, Джанлуиджи тут же сконфуженно спохватывается и с преувеличенным энтузиазмом спешит на поиски брата Рафаэле, чтобы предложить ему помощь. Прежде чем присоединиться к ним, я еще какое-то время стою и смотрю, как Давиде с друзьями едут вниз по улице к воротам. Не самое приятное вышло прощание, но новая встреча будет еще неприятнее. Я позабочусь.

Серафина Гадди, между тем, тоже исчезла с первыми лучами рассвета. Если наше соглашение для нее что-то значит, Собирательница отправилась в Децию за Френи и его спутниками. Скоро и я последую за ними. Теперь, когда я узнал от Гроссо так много о Роднике, я должен привлечь Френи на свою сторону. Я должен вынудить его помочь мне найти замок.

Давиде Френи.

— «Кое-что ты хочешь», — Сандро высокомерно вздергивает подбородок, передразнивая Тоску, потом игриво ухмыляется. — Что это он подразумевал? Чего это ты от него хочешь?

— Совсем не того, чего ото всех и все время хочешь ты, — так же игриво ухмыляюсь я и тут же горько качаю головой. — Ключи! Они у него на шее, он с ними не расстается.

— Эх, ну что ж ты молчал? — Сандро всплескивает руками. — Надо было, пока он спал…

— Не вышло бы, — рассудительно возражает Неморио, слушающий наш разговор. — С ним была Собирательница. Она могла увидеть ключи, и тогда нам бы несдобровать.

— Что значит «с ним была»? — настораживается Сандро. — Она что, переимела всех мужиков, кроме меня? Чем я-то ей не понравился? — он скорбно качает бритой головой. — О, почему ангелы отвернулись от молодого красивого меня!

— Да от тебя и черти бы разбежались! — фыркает Неморио, и они оба хохочут.

Мы неспешно едем обратной дорогой до тех пор, пока горные тропы не уводят нас прочь от ущелья и не скрывают от наших глаз мрачные руины замка дель Морте, которые отныне перестанут быть лишь страшной сказкой. Я опять погружаюсь в молчание, обдумывая все, что узнал от брата Рафаэле. Он подсел ко мне утром, улучив момент, пока Реджино спал, чтобы шепнуть украдкой:

— Тебе придется непросто, особенно учитывая, какой настырный и целеустремленный противник тебе достался. Мне пришлось и с ним пооткровенничать, увы. Но если тебе я был готов рассказать все добровольно, то ему лишь то, о чем он спрашивал. А Реджино при всем своем уме не знает, какие именно вопросы следует задавать, чтобы получить полную информацию.

Рафаэле сказал, что умолчал о подмене мною карты из гробницы и о причастности к братству Хранителей моей семьи. И самое главное, он ничего не сказал об архиве Хранителей и о том, где его искать.

Сам Тоска, как всегда, тоже дал пищу для размышлений. В том, что он опять приготовил нам очередные неприятности, сомневаться не приходится. Поэтому я решаюсь потратить еще немного субстанции и ближе к вечеру предлагаю Неморио создать переходной портал, чтобы вернуться в Децию побыстрее.

Сократив путь, мы оказываемся у стен Деции вечером следующего дня. Мы въезжаем в южные ворота, и наш путь по улицам лежит через рынок в Руджеро. Дневная толкотня уже стихает, но нам все равно приходится спешиться, чтобы пройти через толпу в торговых рядах. Удивительно, но в этот раз, вернувшись в Децию, я еще острее чувствую себя дома. Даже запахи этого города кажутся привычными, давно знакомыми и успокаивающими.

— Промочим горло, синьоры! — умоляет Сандро, когда по правую руку от нас показывается вывеска «Виноградной грозди». — Разве мы не заслужили, после того, какой опасности подверглись наши жизни? Если после всего, что было, мы приедем трезвыми, нас просто не поймут.

На тему, как правильно и красиво прожигать жизнь, с Сандро не поспоришь: он найдет множество веских аргументов и продолжит излагать их до тех пор, пока не добьется своего.

— Недолго, — соглашаюсь сразу, чтобы сэкономить время. — Мне нужно увидеться с маэстро Карбони.

И еще узнать, как там учитель, но об этом я, конечно, не упоминаю вслух. Мы сворачиваем к дверям таверны. В питейном зале подавальщик Теобальдо встречает нас как старых знакомых, приветливо ухмыляется и указывает на свободный стол. Пока Сандро и Белаква требуют вина, я осматриваюсь, вижу сидящего у стойки занятного посетителя с худым, угловатым и отчасти пугающим, но очень выразительным лицом, достаю блокнот и начинаю рисовать. Шурша углем по бумаге, я чувствую, что на меня кто-то смотрит, поднимаю глаза и вижу только что вошедшего Синьори.

— Амедео! — радостно вопит Сандро. — Иди, сегодня мы угощаем.

— Спасибо, — Синьори улыбается сдержанно. — Мой нынешний вечер посвящен поискам подходящих моделей. Начал новое полотно, но об этом пока ни слова, — он загадочно прикладывает указательный палец к губам. — У вас ведь тоже сплошь секреты. В последнюю встречу ты, Давиде, ничего не сказал о том, что уезжаешь.

— Это вышло спонтанно, — нагло вру я. — Садись к нам.

— Ну, разве на секундочку, — великодушно соглашается Амедео и присаживается на край стула, который ему придвигает Неморио. — Ты переманил у меня прекрасную Лолу, Давиде. Придется теперь побегать, чтобы найти такую красоту по сходной цене.

— Девчонки сами должны тебе приплачивать за честь быть увековеченными несравненным Амедео, — убежденно заявляет Сандро и украдкой подмигивает мне.

— Хорошая мысль, — смеется Синьори.

Теобальдо приносит вино в оплетенной пузатой бутылке, и Амедео соглашается-таки пропустить с нами стаканчик. Он пьет, чуть морщась, хотя вино то самое, которым он угощал нас, когда мы приходили сюда с Тицианой. В полумраке на красивом лице придворного живописца княгини де Пальмароза смутно виднеются два чуть подживших синяка, один на левой скуле, другой на подбородке немного ниже.

— Что с лицом? — спрашиваю я сочувственно.

Синьори конфузливо пожимает плечами, изгибая в саркастической улыбке уголок рта.

— Да, так. Неудачно выходил из винного погребка в темноте и приложился об косяк.

— А у косяка, как назло, был кулак, — шепотом добавляет Сандро, склоняясь ко мне. — И крепкий.

— До свадьбы заживет, — утешительно замечаю я, прихлебывая вино из своего стакана. — Какие еще новости в Деции кроме опасных дверных косяков? Не посватался ли наш князь Федерико к дуополитанской принцессе?

— Нет пока, — отвечает Амедео и вкрадчиво усмехается. — Зато герцог Бава предложил руку и сердце княжне Беатриче.

— О нет! — в один голос вскрикивают Неморио и Сандро, подскакивая на стульях от изумления.

— О да! — язвительно отвечает им девица легкого поведения, восседающая за соседним столом в обществе двоих солдат городской стражи, сменившихся с караула. — Вы с луны, что ль, упали, мальчики? Об этом сватовстве два дня весь город говорит. Маэстро Амедео, нарисуй меня, я возьму недорого. И еще, если хочешь, возьму в…

— Не встревай, — отмахивается Синьори, не дослушав заманчивое предложение жрицы любви. — Да, дон Норберто прислал своего секретаря с формальным предложением брачного союза. Надеясь восстановить добрые отношения, испорченные ужасным несчастьем с его зятем де Равенна, так он утверждает.

— У этого громилы еще и секретарь есть? — удивляется Сандро. — Придется тоже завести, раз такая мода пошла.

— Это шанс избежать конфликта с Квинтой, — замечаю я. — Что ответила мадонна Лавиния?

Синьори покачивает головой и склоняется ко мне, чтобы не вещать на всю таверну.

— Она рвала и метала за закрытыми дверьми из-за того, в какой ситуации оказались де Пальмароза после того случая на маскараде. Пока вас не было, Верховный Иерарх издал буллу, ограничивающую торговлю Ромийской земли с Децией. Там нет прямого приказа для других областей Латии, но всем и так понятно, что те, кто хочет сохранить благосклонность святого престола, должны последовать примеру Ромии. Наша республика, таким образом, в сплошном убытке. Лавиния встревожена. Она почти была готова принять предложение герцога, чтобы прекратить ссору с Бава и ромийскими семьями. Но дон Федерико воспротивился, сказал, ни за что не отдаст сестру этому чудовищу Норберто. Так что герцог Бава получил от ворот поворот.

— Да этот герцог страшен, как моя жизнь с похмелья! — снова подает голос словоохотливая проститутка за соседним столом. — Как можно выдать доченьку за такого? Я и то бы за него не пошла!

— За меня пойдешь? — спрашивает один из стражников, усаживая ее на колени. — Я сегодня на мели, крошка. Поэтому могу только жениться. Завтра.

— Вот завтра и приходи, — под громкий хохот остальных посетителей девушка пересаживается на колени к его сослуживцу.

— Князь в очередной раз проявил характер, — возвращаясь к рассказу Амедео, констатирую я. — Рад за него. Вот только Норберто Бава не из тех, кто так легко забывает обиды. Случись вдруг у Деции война с кем-нибудь, этот кто-нибудь приведет с собой целые толпы квинтских наемников.

— А война будет? — встревоженно спрашивает Неморио.

Сандро, Амедео, болтливая девица и ее стражники смотрят на меня, как на глашатая истины. Я не знаю, что ответить.

* * *

— Маэстро Оттавио сейчас в «Фазане и павлине». С твоим учителем, кстати, — сообщает Доротео Белаква, когда мы заезжаем во двор его дома на виа Луна, чтобы проводить Неморио.

— Задержись, Давиде, — просит Тициана, показываясь на лестнице, ведущей на галерею второго этажа. — Лола Лопес просила у меня один настой, он готов. Передашь ей?

— Конечно, — соглашаюсь я и поднимаюсь на галерею, в которую выходят двери жилых комнат.

— Жди здесь, — перед дверью Тициана вдруг останавливает меня, не позволяя пройти внутрь, и тихо добавляет: — Настой не для Лолы. Она просила укрепляющее питье для Бенвенуто.

— Он… ему…

«Ему стало хуже»? — хочу спросить я, но не могу выговорить вслух. К тому же, внизу ждет Сандро, уже болтающий о чем-то с Марко Белаквой и несколькими соседями кузнеца, забредшими во двор.

— Ему самому явно некогда ко мне заглянуть, — Тициана многозначительно усмехается своими сияющими эльфийскими глазами. — Ведь посещения «Фазана и павлина» отнимают много времени и сил.

«Все не так и плохо», — с облегчением заключаю я. Тициана ныряет за дверь, плотно прикрывая ее изнутри. «У нее там мужчина», — вдруг понимаю я. Окно справа от двери не прикрыто ставнями, но завешено многослойной кисейной занавеской, дрожащей на вечернем ветерке. Сквозь слои ткани в глубине комнаты проступают очертания разобранной постели. «Доротео не знает», — возникает у меня еще одна догадка, когда я смотрю вниз, во двор, где Белаква разговаривает с сыном, моим другом и знакомыми.

Я спешу отвернуться от окна, но в этот момент ветерок приподнимает край занавески, и я замираю, увидев спящего на кровати молодого мужчину. Он накрыт одеялом до пояса, солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавески, очерчивают мускулистый обнаженный торс. Это дон Федерико де Пальмароза. Дверь скрипит, и на галерею выходит Тициана с пузатым пузырьком коричневого стекла в руках. Перехватив мой взгляд, направленный на окно, эльфийка ничего не говорит. С бесстрастным выражением лица она спускается по ступенькам вниз и тогда только передает мне пузырек.

— Я сказала Лоле, как принимать настой. Тебе тоже стоит знать. Это просто: одну ложку в еду при каждом приеме пищи.

Я отрывисто киваю. Молчание, которое повисает вслед за тем, полно неловкости и тяготит. Тяготит главным образом меня, потому что Тициана не выглядит смущенной, разве только чуть опечаленной.

— Я понимаю, — наконец, начинаю я. — Он…

— Не захочет жениться, — спокойно договаривает Тициана за меня и касается легкой ладонью моего плеча, словно это я нуждаюсь в участии.

— Нет, не сможет, — возражаю я. — Федерико благородный человек. Душой, а не по происхождению. И он женился бы, но как от правителя от него зависит слишком многое. Ему не позволено распоряжаться собой.

— Значит, ждать до свадьбы не имеет смысла, — заключает Тициана и снова утешительно похлопывает меня по плечу.

* * *

В обеденной комнате «Фазана и павлина» мы с Сандро обнаруживаем посиделки в теплой компании. Оттавио Карбони на сей раз окружен нашими друзьями. Вместе с Бенвенуто вокруг стола располагаются Фьоретта с Симонеттой, ученик Карбони Антонио и синьора Ипполита, которую наш учитель, усадив поближе к себе, обнимает за талию.

— А вот и мои мальчики! — широко улыбаясь, восклицает маэстро, когда мы подходим к столу.

— Идите к нам, — радуются Фьоретта и Симонетта и отодвигают свои стулья в разные стороны, чтобы мы с Сандро оказались посередине.

Мы берем пару стульев от соседнего стола и садимся на предложенное феечками место.

— Можете, конечно, налить ему, — смеюсь я, видя, что Фьоретта с сестрой тянутся за чистыми стаканами для нас, чтобы наполнить их вином. — Но имейте в виду, он уже целую бутылку выдул в Руджеро.

— Амедео приучил вас к этому пойлу из «Виноградной грозди», — Ипполита неодобрительно выгибает брови. — Я ему все выскажу.

Сандро нетрезво смеется, одобряя ее слова, и тянется за полным стаканом в руках Симонетты.

— Удачно съездили? — маэстро Оттавио многозначительно смотрит на меня.

— Познавательно, — отвечаю я, столь же значимо глядя в ответ. — Увидели, как работает «Гаммадион».

— Даже поучаствовали, — добавляет Сандро хвастливо. — Меня вампир укусил. Было весело.

— Не тревожьтесь, — спешу сказать я, когда в ответ на заявление Перегрино все остальные испуганно ахают, — брат Рафаэле натер место укуса могильной землей, как рекомендуется в таких случаях. Он очень сведущий во многих вопросах человек.

Последние слова и хитрая улыбка адресованы Карбони. Тот удовлетворенно кивает.

— Брат Рафаэле, наверное, просил передать что-то для маэстро Оттавио? — говорит Бенвенуто, от которого не ускользнул обмен взглядами и недомолвками. — Что-то сугубо личное? Наверное, стоит рассказать об этом наедине. А ты, Алессандро, — добавляет учитель, видя, что Сандро порывается встать со стула и пойти вместе со мной и Карбони в верхние комнаты, — поведай девочкам и Антонио, как ты воевал с упырями.

— Да, расскажи нам! — с жаром восклицают феечки в один голос и виснут у Перегрино на плечах, обнимая его с двух сторон.

— Ну, — воодушевленный женским вниманием, Сандро обнимает сестренок в ответ, — скажем без лишней скромности, без меня там всем пришлось бы туго.

Когда мы с Оттавио поднимаемся на второй этаж, мой друг за столом уже живописует собравшимся сражение с фантомами на пороге гостиницы.

— Тоска опять появился в самый неподходящий момент, — говорит Оттавио, затворив за нами дверь комнаты.

— Да, он своего не упустит, — отвечаю я. — Он приехал в обитель, чтобы поговорить с Гроссо, как с прежним командиром «Гаммадиона», узнал, что я тоже там, и обо всем догадался. А вы, кстати, не сказали мне, чем раньше занимался брат Рафаэле.

— Не хотел лишний раз нервировать тебя, — спокойно отвечает на упрек Оттавио, проходит к окнам, выглядывает на улицу и прикрывает ставни. — Так Реджино теперь знает все, что знаешь ты?

— Вас он запугал, Рафаэле перехитрил, но Хранители, как я понимаю, научились обходить и угрозы и хитрости давным-давно, — отвечаю я, садясь в кресло у камина. — Самого главного брат Рафаэле не сказал. О карте. Об архиве. А почему вы послали меня на другой конец Латии, вместо того чтобы рассказать все самому? Вы ведь знали, что замок существует в человеческом обличии, и что им был Аврелий?

— Я хотел, чтобы брат Рафаэле встретился с тобой и подтвердил или опровергнул мое мнение о тебе, — Карбони сконфужено пожимает плечами. — Прости, но мы многим рискуем. Моро верил в тебя, я в тебя верю, но ошибиться я не могу.

— Тогда возрадуйтесь: вы не ошиблись, — с иронией фыркаю я. — Ведь дело Хранителей, как оказалось, перешло ко мне по наследству. Родители были одними из вас.

— Этого я не знал, — удивляется Карбони и садится в другое кресло напротив меня, как при нашем первом тайном разговоре. — Вот почему Моро тебя так ждал.

— Ну или потому, что я очень умный, — замечаю я все с той же иронией. — Рафаэле вот в этом уверен. Он надеется, что я найду замок. Тогда Хранители узнают, состоится ли на сей раз переход хода в игре. Я тоже хочу его найти. Возможно, удастся сберечь его жизнь. Я кое-что обнаружил в книге, которую выкрал у Тоски. Реджино облегчил мне задачу. Он прочел второй слой и пометил закладками все места, где упоминается о Роднике. Если просматривать эти страницы в третьем слое, проявляется подлинный текст, содержащий полезные сведения. С помощью книги, получив доступ к архиву Хранителей, я найду замок. А карта откроет дорогу к Роднику.

Реджино Тоска.

— Где это мы, хозяин? — Франкетти изумленно озирается по сторонам, когда переходной портал, переместивший нас из горного ущелья, закрывается и гаснет.

Вокруг заросшие лесом каменные руины, частично ушедшие глубоко под землю, покрытые трещинами, либо осыпавшиеся на землю каменной крошкой. Солнце проглядывает сквозь листву деревьев, но среди древних стен полутемно, холодно, пахнет плесенью.

— Мы недалеко от Атуи на древнеромийской дороге в двух днях пути от Ромии, — объясняю я, невольно потирая ладонями плечи, которых сквозь куртку и плащ коснулась холодящая сырость. — Руины сохранились еще со времен империи цезарей, от древнего города. Часть из них послужила строительным материалом для зданий в нынешней Атуе, думаю, эти стены тоже скоро разделят их участь.

— Что это было за место? — недоумевает Франкетти, разглядывая остатки фресок на стенах, сюжеты которых более чем непристойны. — Мне такое и в голову бы не пришло! Хотя, хм, занятно.

— Это лупанар, — усмехаюсь я. — Картинки для клиентов, не говоривших по-ромийски, иностранных моряков, например, чтобы они могли объяснить девицам, чего хотят. Да, древняя Атуя была занятным городом. Здесь началось восстание рабов, равного которому не знает история Древней Ромии. Я читал о восстании у Луция Севера еще в детстве. Оно случилось до Поворотного момента и сошествия богов, когда и люди, и создания поклонялись языческим божествам. Его вождь Арларик был гладиатором в одной из городских бойцовских школ и выступал на арене. Арларик собрал огромную армию тех, кто хотел получить свободу. И долгое время ему удавалось противостоять мощи целой империи, хотя он не учился военной тактике, а был лишь гладиатором. Армия Арларика одержала несколько крупных побед над войсками империи и дошла почти до стен Ромии, но была разбита легионами Нидия Септима, одного из самых богатых людей Древней Ромии. Септим приказал прибить пленных заживо к столбам и поставить их вдоль этой самой дороги аж до ворот Ромии, чтоб никому из рабов впредь неповадно было ослушаться хозяев. Сам Арларик предположительно погиб в бою. Его тело не нашли. В детстве мне нравилось представлять, что он остался жив, сумел бежать в Гэль и прожил остаток дней свободным.

— Вы ему сочувствуете? — удивляется Франкетти. — Он же был язычником и рабом.

— Он был человеком, — возражаю я, — который поставил перед собой заведомо недостижимую цель, не побоялся к ней идти, повел за собой других и, можно сказать, победил. Ведь его помнят до сих пор. Разве это не воодушевляет?

— Таких, как вы, может быть, — командир «Зеленых лент» пожимает плечами и поясняет: — Большинство народу сделано совсем из другого теста. День прошел, и слава богам — по такому принципу мы живем. Никто дальше собственного носа не видит. Не то что открыть землю, которой нет на карте, или освободить рабов.

* * *

Через пару дней я в Ромии. Иерарха я не застаю в Грозовом дворце, он снова отбыл с пастырским визитом, в одну из окрестных обителей. Памятуя, чем чреваты такие поездки, я даю Леандро Деодато распоряжение поднять все возможные силы «Гаммадиона» в рейд против вампиров. Зачистить Латию от кровопийц, чтобы ни один не посмел и носа высунуть. Будь моя воля, прибил бы их к столбам вдоль Андриевой дороги.

Напугав своим разгневанным видом подчиненных хуже, чем упырей, я направляюсь в замок Нотте. Леополи мое мрачное лицо не пугает, а, скорее, вызывает у него любопытство.

— Вижу, ты получил множество впечатлений, съездив в горы, Джино, — замечает домовик, когда я влетаю в его просторный каземат и, не здороваясь, усаживаюсь в кресло. — Снова сломал очки?

— Нет, — бурчу я. — Чуть не порвал шкуру. Слуги рогатой госпожи оказались не выдумкой. Меня поджидали вампиры-фантомы во главе с нетопырем из рода дель Морте. У всех была метка.

— Ох, Джино! — испуганным шепотом восклицает Леополи и приносит с маленького прикроватного столика овальное серебряное блюдо с фруктами. — Хочешь персик?

— Нет, — отмахиваюсь от его заботы и невольно улыбаюсь смешным попыткам меня приободрить. — И еще я понял, что верить нельзя никому. Я и раньше это знал, но не думал, что до такой степени. Гроссо… Он Хранитель! Аврелий его завербовал еще в юности, и с тех пор он служил не триединой церкви, а тайному обществу.

— Все не то, чем кажется, — философски вздыхает Леополи, садясь за стол напротив меня. — Я предупреждал.

— Да, — соглашаюсь я, смотрю на него пристальным, тяжелым взглядом, и маленькое морщинистое лицо домовика, обрамленное седой бородой, застывает. — Ты ведь не обманешь меня, Леополи? Что ты знаешь о гороскопе, который был составлен в день смерти Аврелия, а потом исчез?

Домовик некоторое время смотрит на меня, не мигая, словно пытаясь осмыслить перемену в моем поведении. Потом кивает головой, и его взгляд наполняется мягкостью, как взгляд матери, адресованный ребенку.

— Астролог Аврелия мессир Марчелло, как ты знаешь, был взят под стражу по приказу Лаврентия, — говорит он. — Марчелло все еще где-то здесь, в Нотте, в одном нижних подвалов. Он лишился рассудка, и тайны составленных им звездных предсказаний потеряны в глубинах помраченного ума. Но почти все его записи перешли ко мне. Кроме того потерянного гороскопа. Никто не знает, с какой целью и по чьей просьбе он был составлен, и того, кто его присвоил, тоже так и не нашли.

— А что в тех записях, которые достались тебе? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Они в основном касаются влияния парада планет на жизнь в нашем мире, — рассказывает Леополи, роется в недрах приставных шкафов, окружающих письменный стол, и вынимает из ящиков кипы бумаг, связанных алыми тесемками. — Парады случаются время от времени и всегда несут перемены. Особенно большой парад, когда все планеты нашей системы выстраиваются в одну линию против солнца. Как раз такой я недавно наблюдал.

— В этом году замок, родившийся в год смерти Аврелия, умрет, — мрачным тоном сообщаю я.

— Замок? — неуверенно переспрашивает Леополи и оторопело моргает.

— Это человек, — я подтверждающе киваю. — Я не знаю, как все это работает, но замок не предмет, а живое существо. Аврелий был не просто Хранителем и антимагом. Он был замком. Предпоследним. Последний потерялся из виду, когда гороскоп украли. Так сказал Гроссо. Тот, кто взял гороскоп Марчелло, тоже ищет замок. И у него преимущество, он может успеть раньше меня и подготовиться к переходу хода.

Домовик вопросительно вскидывает брови, и я поясняю:

— Новый замок может родиться в любой точке планеты, и тогда в игру вступает братство Хранителей, которое находится ближе к нему. Думаю, когда ключи, замок, карта будут собраны и Изначальный родник найдут, игре конец, — я вздрагиваю от неприятной догадки. — Карло сказал мне во сне, что игра не будет сыграна на этом поле. Он хотел сказать, я не найду Родник?

* * *

Только дома, уже вечером, я понимаю, насколько устал. А после теплой ванны глаза сами закрываются. Не дожидаясь, пока Оланга-младшая подаст ужин, я задремываю, полулежа на кушетке у окна. Жара, терзающая город больше двух недель, к ночи идет на убыль, и в приоткрытые окна льется приятная прохлада.

— Хозяин, а ужинать? — огорченно спрашивает домовичка, видя, что накрытый стол меня не интересует. — Вы снова заболели?

Ее и брата темнокожие лица еще больше темнеют от тревоги. Я качаю головой.

— Я просто посплю с дороги. Потом снова встану и, может быть, поем, — обещаю я и жестом подзываю обоих слуг подойти поближе. — Вы уже достаточно освоились в новой жизни. Выучили наш язык, приняли нашу веру, привыкли к быту. Думаю, пора окончательно расстаться с прошлым. Вы больше не мои рабы.

Оланги оторопело переглядываются и взирают на меня в безмолвном ужасе. Я улыбаюсь их испугу.

— Вы не поняли. Я вас освобождаю, а не прогоняю. Теперь вы можете завести семью, супругов и детей, если хотите, наняться к другому хозяину, или остаться и дальше со мной. И еще вы будете получать жалование, как другие слуги. Только не радуйтесь слишком бурно, много я платить не стану. А теперь дайте мне плед и ступайте.

Брат Оланга кланяется с лицом, ничего не выражающим от потрясения. Сестра набрасывает на меня тонкий плед из овечьей шерсти. Глаза домовички сияют. Она сначала склоняется к моей руке, но потом передумывает и целует меня в щеку.

— Это не от недостатка почтения, — дрожащим голоском лопочет Оланга на альвисинском и суетливо поправляет на мне плед. — Это потому что мы вас любим, хозяин.

— Так и должны поступать порядочные домовики, — хладнокровно замечаю я тоже по-альвисински и, видя изумление обоих тариканцев, добавляю: — Не только вы успели чему-то научиться. Я тоже.

Оланги уходят, прикрыв окна и оставив на камине зажженные свечи. Нужно встать, чтобы разобрать бумаги, как я давно собирался, но мне никак не удается уговорить себя оторваться от кушетки. Проходит полчаса, сумерки разливаются по комнате, и я почти сплю. Веки тяжелеют и смыкаются, но свечные огоньки на каминной полке вдруг начинают дрожать, хотя никакого сквозняка и в помине нет. Чувствуя что-то странное, я приподнимаюсь на локте и оглядываю комнату. Воздух дрожит, перекатываясь волнами, словно над огнем, и пахнет грозой. Магия.

Едва я успеваю отбросить плед и сесть, перед камином бледно-синим светом вспыхивает квадрат магического экрана. По ту сторону искрящейся завесы стоит некто, одетый в длинный кафтан из черной кожи, приталенный, застегнутый сверху донизу на серебряные пуговицы. Высокий, худощавый, но статный мужчина с крупными и правильными чертами лица, короткими волосами пшеничного цвета взирает на меня сквозь мерцание экрана. На вид ему чуть больше сорока лет, но в холодных голубых глазах века прожитой жизни.

— Я помешал вашему отдыху, капитан? — на тонких губах снисходительная усмешка, но взгляд чужд и холоден.

— Вряд ли вас это огорчает, — я быстро выхватываю из-под подушки-валика кинжал и направляю его острием на экран.

Просперо Ультима насмешливо хмыкает.

— Я хотел только поговорить. Не предполагал, что спросонья вы такой злой.

— Я такой всегда, — сухо возражаю я, не поддерживая шутливого тона. — С чего мне быть добрым с теми, кто подсылает кровопийц, которые грызут жриц, домовиков и невинных деревенских жителей?

— Вампиры не моя идея, — с прежней снисходительной усмешкой отказывается Просперо. — Они действовали по своей инициативе. Я не в восторге от их подвигов.

— И прибежали ко мне, — пренебрежительно фыркаю я. — Опять сменился ветер, задувающий в ваши серые крылья?

— Рогатая госпожа явно стремится одержать верх, — отвечает Просперо, вальяжно скрестив на груди холеные руки, мерцающие золотыми ободками перстней. — И с нашей помощью у нее может получиться. Раньше перевес был на стороне триединой церкви. Сейчас чаша весов качнулась в другую сторону. Нас это не устраивает. Цель Собирателей — поддерживать равновесие.

— И сеять смуту, — хмуро добавляю я.

— Мы хотим вернуться в лоно святой триединой церкви, — игнорируя мой упрек, продолжает предводитель серых ангелов. — Вас это не интересует?

— Ну, как вам сказать? — рука с кинжалом затекла, и я опускаю ее на колени, но бдительности не теряю. — Надо спросить у Иерарха, интересуют ли его союзники, от которых никакого добра не жди.

— И это говорит сволочь, убившая мою дочь, — холодно цедит Просперо сквозь сжатые зубы.

— И это говорит сволочь, чья дочь наслала на меня порчу, — отвечаю я столь же холодно. — Бросьте, Просперо, вас задевает только то, что человек убил одного из вас. Если бы вы действительно хотели излить родительский гнев, то уже обрушили бы на мою голову сонмы падших ангелов. Нет, вам это невыгодно в данную минуту, не то вы не объявились бы собственной персоной. Вы хотите, чтобы я уговорил Лаврентия принять вас обратно.

— Думаю, вам это выгодно в данную минуту, как и в любую другую, — с иронией замечает Просперо. — Сонмы раскаявшихся ангелов под рукой никогда не помешают. Попросите Иерарха обдумать это. Кстати, вы не знаете, где Серафина?

Отрицательно повожу бровями в ответ.

— Сами разбирайтесь между собой, — отрезаю я. — Если племянница вышла из повиновения, то это ваши проблемы, Ультима. Я же в отличие от вас знаю, что такое быть обязанным. Серафина помогла мне с фантомами, и я ее не выдам.

— Как благородно, — насмешливо фыркает Просперо, показывая, как невысоко он ценит благодарность и порядочность. — Ну, если все дело в верности, то вот мой личный вклад. В ваших рядах предатель, Реджино. В «Гаммадионе» есть человек рогатой госпожи.

Я спускаю ноги на пол и долгое время молчу. Тишина, в которой слышно лишь потрескивание магического поля экрана, кажется оглушительной. Просперо Ультима тоже молчит и пристально смотрит на меня.

— Почему я должен вам верить? — его взгляд убедительнее любых словесных заверений, но мне трудно смириться с очевидным. — Вам, которому верить нельзя?

— Потому что я не лгу, — спокойно отвечает Просперо. — Не знаю, кто он и как давно шпионит. Я понял это, когда сблизился со слугами рогатой. Почитателям безымянного зверя всегда все становится известно, они вечно на шаг впереди.

— Поэтому вы решили переметнуться снова, — понимающе киваю. — Вы придете к нам и принесете с собой секреты слуг рогатой, чтобы вернуть равновесие.

— Собирать секреты — наше предназначение, — усмехается Ультима. — И использовать их, когда это полезно.

— А когда равновесие опять сместится, вы передадите уже наши секреты кому-то еще, — замечаю я и неодобрительно повожу бровями. — Решать Лаврентию, но я вам не верю, Ультима. Верить нельзя никому, и то, что вы рассказали, только укрепляет меня в этом мнении. Но я поговорю с Иерархом, если вы узнаете все, что можно, об этом шпионе темных сил.

© Веда Талагаева, 2017

Примечания

1

Перевод М. Я. Бородицкой.

2

А. Дюма «Тысяча и один призрак».

Content

Антимагия. Все не то, чем кажется
Веда Талагаева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания