Нил Сэмворт

Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Посвящается

Ивонн Фрэнсис Сэмворт, моей маме

Neil Samworth Strangeways: A Prison Officer’s Story

Copyright © Neil Samworth 2018 Author’s photo © Amy Louise Fairest Cover design by Melissa Four, Pan Macmillan Art Department.

© Шустова А.П., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Там, где это было необходимо, имена были изменены, чтобы защитить невинных, а иногда и виновных.

Пролог

Надо отдать ему должное: он был не просто преступником, но и поджигателем. И, как и я, он был из тех, кто сделал карьеру в тюрьме – только по другую сторону решетки.

Его звали Томас Райли, и своим поведением он вредил себе больше, чем кто-либо другой. У него была тяжелая жизнь, и это было заметно. Серийный поджигатель, полубезумное существо, которое никогда не выйдет на свободу, он был отправлен в больничное крыло. Вспомните Голлума из «Властелина колец» – только Райли был еще уродливее.

Он был из тех заключенных, которых легко возненавидеть, из тех, кто постоянно думает о мести. У Томаса Райли было несколько историй с пожарами в камерах, и однажды он причинил себе серьезный вред. Он завязал спортивные брюки на лодыжках, наполнил штанины сахаром и поджег. Сахар, конечно, растаял – как и икроножные мышцы Томаса. Он не мог ходить целую вечность, и это делало его еще более жутким. Райли не столько говорил, сколько кричал. Когда-то он, должно быть, был чьим-то сыном, чьим-то малышом, его любили, водили в парк и все такое. А сейчас он был здесь, чахлое гребаное нечто.

Пожары в камерах – это реальная проблема в каждой тюрьме, и Стрэнджуэйс не исключение. Чаще всего это происходит в изоляторах, там, где содержатся наиболее неблагополучные заключенные, хотя некоторая доля пожаров приходится и на медицинское отделение. Я уже некоторое время работал в больничном крыле и научился справляться с психически больными заключенными, которые в основном и наполняли это место. Большинство поджигателей камер не собираются кончать с собой – это манипуляция. Они просто хотят причинить сотрудникам тюрьмы как можно больше неприятностей.

В тот день я был на ночном дежурстве и почувствовал, что с Райли что-то не так. Он казался еще более странным, чем всегда, словно одержимым чем-то, поэтому я на всякий случай положил шланг вдоль пола его камеры. По ночам в медицинском отделении свет выключают, и, как только мы это сделали, заключенный врубил музыку. Он часто не ложился спать часами. Через некоторое время я начал думать, что музыка слишком громкая, а еще мне не нравилась песня, которую он выбрал. У него вовсю гремела песня Firestarter[1] группы The Prodigy, а я больше люблю Def Leppard. Я заглянул в маленький стеклянный люк в его двери. Конечно же, он был там, беснуясь и танцуя, как Кит Флинт[2].

– Бу-у-ум! Я – зачинщик неприятностей, панк-подстрекатель…[3]

Парень по-настоящему увлекся. В руке у него была зажигалка, и, пока я смотрел, он наклонился и щелкнул ею – сигнал, которого я ждал. Я приоткрыл люк и вставил туда конец шланга.

– Томми, – крикнул я, но он меня словно не слышал. – Томми!

Края его спортивных штанов вспыхнули, затем пламя перебралось на футболку.

– Томми!

Наконец он откликается и оборачивается как раз в тот момент, когда струя воды бьет ему в лицо.

Кит все еще пел какое-то время – по крайней мере, минуту, – но Райли замолчал. Он больше не танцевал. Он стоял лицом ко мне, с зажигалкой в руке, промокший до нитки.

Вверх и вниз летели брызги, а он смотрел на меня, кипя от злости. Я поливал камеру, пока все остальное не стало таким же мокрым, как и он. Я даже направил шланг на этот его долбаный магнитофон и облил тоже. Это вырубило наконец The Prodigy.

Хорошо поработав, я закрыл люк и вошел в кабинет, где сидела медсестра, занимаясь бумагами.

– Пожар в камере, – сказал я, и она тут же вскочила. – Не волнуйся. Разобрались.

У нашего Голлума все еще была зажигалка, но поджигать было нечего. После такого происшествия нужно было периодически проверять его – пять раз в час мы должны были заглядывать к нему.

Зимой в камерах под утро становилось холодно, и около трех-четырех часов Райли нажал на кнопку звонка, и я пошел его проведать..

– Все в порядке, Томми?

– Черт побери, мистер Сэмворт. Я тут замерзаю до смерти.

– Ну, парень, если ты снова собираешься поджечь себя… Хочешь свежее постельное белье?

Да, он хотел, еще бы.

– А как насчет зажигалки?

Он протянул ее мне.

– Хочешь чая, Томми? – предложил я.

– Ага, – сказал он и добавил с сарказмом: – Пожалуйста.

Ничто и никто не сможет полностью подготовить сотрудников к пожарам в камерах. В тюрьме много больших страшных людей, но, когда вспыхивает пожар, это еще страшнее.

Еще был парень, которого перевели к нам из тюрьмы для особо опасных преступников Уэйкфилд, или, как ее еще называют, из «Особняка монстров». В Уэйкфилде заключенных содержат дольше и в более спокойной, если так можно выразиться, обстановке, чем в Стрэнджуэйс, а само учреждение отличается высоким уровнем безопасности. Это, должно быть, похоже на приезд из монастыря в ночной клуб – огромная перемена. Этот парень явно не был этому рад. Пробыв здесь всего полдня, он поджег телевизор и, завернувшись в мокрые полотенца, спрятался под кровать. Крыло наполнилось дымом. Я уже сдал смену, так что услышал об этом только на следующий день.

К счастью, все потушили, а его вытащили. Наказание для него выбрали довольно необычное. Инцидент занесли в его личное дело, а отчет направили в полицию, как это всегда бывает в серьезных случаях. Было довольно неожиданно, но за дело взялась Королевская прокурорская служба (КПС). Пожары в камерах – это всегда очень неоднозначные дела, и каждый второй случай, который я видел, расследовался своими силами. Этот парень стал первым заключенным, когда-либо получившим пожизненный срок по видеосвязи. Он и до того случая был приговорен к пожизненному заключению, но в реальности люди с пожизненным сроком, конечно, не проводят в тюрьме всю жизнь.

Самое короткое заключение, что я видел, – это восемнадцать месяцев; но чаще всего «пожизненные» сроки длятся около тридцати пяти лет.

Теперь же ему действительно грозило провести в тюрьме всю жизнь.

В настоящее время в британской тюремной системе находится около 400 заключенных, которые никогда не выйдут на свободу. Популярный миф о том, что их всего пять, – это ложь. Некоторых хотят запереть навсегда. Убийцы Ли Ригби всегда будут угрозой, наши поджигатели тоже. Это не просто хулиганская выходка. В крыле было более 200 человек – персонал и заключенные, – чьи жизни он мог бы оборвать.

Сообщения о серьезных происшествиях в тюрьме, нападениях с ножом, пожарах в камерах, метании мочи, даже плевках регулярно поступают в КПС. Тем не менее расследуется далеко не все.

То, что происходит в тюрьме, остается в тюрьме. Однажды мне сломали челюсть – никакого расследования.

Некоторые думают, что офицеры в тюрьме только и ждут, чтобы подраться, – ну, это чушь собачья. Я, конечно, 180 см ростом и вешу 110 кг, но далеко не все могут похвастаться такими данными. Тюремный офицер – это просто государственный служащий.

Каждый день в тюрьме – это история стойкости и агрессии в среде, где мало кто осмеливается просить о помощи.

Британские тюрьмы катастрофически страдают из-за нехватки финансирования и подлинной воли к переменам, если только под этим вы не подразумеваете вмешательство бумагомарателей, счетоводов и политиков, которые никогда в жизни не сталкивались с тюремной реальностью и обделались бы от страха, если бы их когда-нибудь попросили сюда явиться.

Ярость. Я знаю все о ярости. Я видел ее постоянно, когда поступил на службу в тюрьму, и это то, что было во мне, когда Стрэнджуэйс пережевал меня и выплюнул. Работа в тюрьме делает это со всеми. В Британии не только камеры затягивает дымом – это касается всей тюремной службы. И, пока мы всерьез не займемся тушением огня, всегда есть опасность, что он вырвется из-под контроля.

1. Доброе утро, судья

Там, где я вырос, всегда был шанс стать преступником – просто в силу того, что тебя окружает. Среда сильно влияет на человека. У меня были друзья, сидевшие в тюрьме, – не все они были плохими людьми. Они совершали плохие поступки, но часто именно среда приводила их к этому. Когда-то, еще подростком, в Шеффилде я сам несколько раз сталкивался с законом. Всего лишь драки по ночам, ничего серьезного – кулаки, а не ножи или избиение людей, лежащих на земле. В подростковом возрасте я ничего так не любил, как отчаянную драку, и четыре раза попадал в суд. Каждый раз нужно было предстать перед судьей, извиниться и получить предупреждение и штраф в 80 фунтов (примерно 8000 рублей).

Несколько лет назад я встретился с компанией старых приятелей. Они знали, что я тюремщик, и изводили меня этим всю ночь. Ближе к закрытию бара они сказали, что собираются докопаться до двух других парней, которые сидят за нами, и предложили мне выйти оттуда. Заметка об этом случае попала на первую полосу The Sheffield Star.

Один мой знакомый торговал наркотиками. Если бы я хотел употребить, но у меня не было денег, он запросто сказал бы: «За мой счет».

Я так не делал, но это был не вопрос морали. Мне просто не было интересно. Я однажды тоже чуть не попал по полной.

Однажды вечером, вскоре после того, как меня выгнали из старшей школы, мы с приятелем выходили на улицу, когда подъехал «Ровер» 2000 года. Парня за рулем мы знали уже кучу лет.

«Может, вас подбросить?»

Стоило нам отъехать, с другой стороны улицы появилась полицейская машина, и внезапно мы начали удирать от нее; он гнал, как ненормальный. Только тогда до меня дошло, что машина не его. К счастью, тот парень высадил нас до того, как его нагнала полиция. За угон он получил тюремный срок. Друзья и знакомые становятся жуликами, головорезами и наркоторговцами – такова жизнь.

В последний раз, когда я попал в суд, вот в чем было дело: меня арестовали за драку, а потом обвинили в бродяжничестве: в тот день я отдал последние 20 фунтов (примерно 2000 рублей) приятелям, чтобы они могли купить нам карри. Я уже бывал у этого судьи, и он назвал меня проблемным ребенком, хотя мне только что исполнился двадцать один год. Он послал меня к врачу, который сообщил, что я «абсолютно сумасшедший», – между безумием и гениальностью огромное расстояние, заметил он, – и сказал что не уверен, на какой я стороне.

Во всяком случае, я больше не попадал в суд – главным образом потому, что меня никогда больше не ловили, а к двадцати пяти годам и вовсе успокоился. К тому времени я уже направлял свою агрессию в регби.

Я хорошо учился в школе, хотя и ненавидел это место. Только из-за регби я дотянул до старших классов, пока меня не «попросили уйти».

Это было справедливо: там я был не к месту. Я жил ради регби. В семнадцать лет я начал играть за «Шеффилд Тайгерс Кольтс» и со временем, после того как из меня выбили все дерьмо, приобрел определенную репутацию. Однако в двадцать с небольшим я начал набирать вес и дошел до 140 кг, стал слишком тяжелым. Мой друг сказал: «Хватит», и мы, как в фильме «Рокки 4», бегали в гору с кирпичами на спине. У меня совсем не оставалось времени влипать в неприятности.

Когда я подавал заявление в тюремную службу, то немного беспокоился, что эти подростковые выходки и попадания к судье окажутся в моем досье, но о них ничего не было сказано. Думаю, что на самом деле все это сослужило мне хорошую службу, потому что я понимаю, откуда выходят некоторые преступники, почему они стали такими и как попали за решетку. К тому же, когда я поступил на службу в тюрьму, я уже достаточно повзрослел. Ужасы, которые я видел еще до того, как попал в Стрэнджуэйс, быстро бы заставили кого угодно возмужать.

Моя дорога в тюрьму Ее Величества «Манчестер» была довольно извилистой. Я родился в Южном Йоркшире в 1962 году. Первые сорок лет жизни я провел в Шеффилде, около половины из них жил с мамой и сестрой. Отец оставил нас, когда мне было два. На самом деле я не горю желанием называть его своим отцом, так как это слово вызывает в воображении образ того, кто всегда рядом, того, кто заботится о тебе. А он никогда этого не делал. Когда мне было лет четырнадцать, в дверь постучали. Я только что вернулся из школы. На пороге стоял мужик.

– Нил, верно? Ты знаешь, кто я?

– Ага, мой папашка, – сказал я и захлопнул дверь прямо у него перед носом.

Но мы виделись с его родителями пару раз в год: они всегда были добры к нам.

Мы жили в Уокли, довольно бедном районе к югу от Хиллсборо. В основном, однако, я помню, как мы жили уже с нашей бабушкой в Вернон-Террас, Кросспул, более богатом районе. Там у нас был тесный дом с тремя спальнями. И нас было много: мамина сестра тетя Пэт, ее четверо детей – она была в разводе, – мои бабушка и дедушка, у которых была болезнь Паркинсона, и дядя Дон, мамин брат-близнец, живший на чердаке. В какой-то момент к нам втиснулась и его невеста. По соседству жила тетя Фреда, бабушкина сестра, которая пекла больше, чем Мэри Берри[4]. У нас были крепкие кровные узы.

Мама работала на трех работах, уборщицей или кем-то еще, пытаясь обеспечить нас.

Ее девичья фамилия была Пиллинг, Сэмворт – фамилия моего отца. Отец же выбрал и мое имя – Нил, но никто, кроме бабушки, никогда так меня не называл. Мама всегда называла меня Сэм, и даже бабушка к концу своей жизни тоже стала использовать это прозвище. Один или два парня из тюремной службы пробовали называть меня по имени, но хватило их ненадолго.

Кроме того, что у нас не было отца, мы были типичным рабочим йоркширским выводком, большая семья, много похорон и свадеб. Нам с сестрой старательно прививали вежливость. Относитесь к старшим с уважением, говорите «пожалуйста» и «спасибо». Если кто-то предлагает бутерброд, берите – и это никогда не было проблемой для меня, потому что я люблю жратву, так что я всегда брал. Мы были очень бедны: покупка новой пары школьных ботинок сулила тяжелые времена.

Помню, до моих пятнадцати лет мама сходила только на одно свидание, но все изменилось, когда она встретила моего отчима – первого парня, который проявил к ней уважение, хотя поначалу я с ним не ладил – думаю, из-за подросткового максимализма. Но в итоге я понял, как он добр к ней и к нам. До того, как он появился, у нас ничего не было. На праздники и в каникулы мы отдыхали в Уэльсе с дядей Доном и тетей Пэт, каждый год в одном и том же месте: никакой роскоши, зато море любви, так что вообще-то нам повезло. Многие дети этого не понимают.

Вечером накануне того дня, когда мы должны были играть с клубом «Олд Бродлианс» возле Галифакса, мама сказала мне, что на следующий день они с Терри собираются пожениться. Как и следовало ожидать, я был весьма удивлен.

– Ну, – сказала она, – мы уже давно вместе, и я знаю, что ты любишь регби.

Это был ее способ сказать, что мне не нужно приходить. Вот какие мы были: никакой лишней суеты. Я был счастлив за них – Терри заботился о маме, и она начала наслаждаться жизнью. Я был счастлив за себя и за всех остальных, потому что после матча с «Олд Бродлианс» игроки всегда получали горячий пирог и горох.

Моей матери было тридцать восемь лет, когда она покинула нас, и сказать, что ее смерть была шоком, – это ничего не сказать.

Она упала и ударилась коленом, вот и все, а та нога немного беспокоила ее с юности, требовалась пара операций. Сначала она просто отлеживалась, но постепенно ей становилось хуже – она не могла самостоятельно спуститься со второго этажа, – и в конце концов ей пришлось лечь в больницу. Сначала я не думал, что это серьезно: ты ведь не умрешь, правда? В то время я еще жил дома, но Терри пришлось специально просить меня приехать к ней.

Четыре или пять дней спустя я снова навестил ее, и, хотя, кажется, не было никаких признаков приближающейся смерти, что-то внутри меня говорило об обратном. По дороге домой после того визита мне пришлось припарковать мотоцикл на обочине. Я снял шлем и обнаружил, что рыдаю взахлеб. Она умирала, и я знал это.

Вскоре маму подключили к системе жизнеобеспечения: ее иммунитет был на нуле, и через двадцать четыре часа все было кончено. Она пробыла в больнице всего две недели. Это было шоком не только для меня, но и для моей сестры, для тети Пэт и вообще для всей семьи. Сегодня ты здоров как бык, а на следующий день умер. Я все еще не могу понять этого.

Некоторые люди зажигают свечи в день смерти родителей. Я не помню точной даты, только то, что это было в 1983 году и накануне моего двадцать первого дня рождения. Но я помню день рождения моей мамы, 17 мая, когда я прослезился, думая о ней. Я не плакал в тот день, когда она умерла. Полагаю, я нарочно заглушил все это в себе.

Терри и мама познакомились, когда мне было пятнадцать, так что в общей сложности они прожили вместе около шести лет. Он не настаивал, чтобы я пошел в траурный зал, но я сделал это: впервые с тех пор, как мама умерла, я был с ней наедине. Это было ужасно. Она выглядела милой и умиротворенной, но бальзамировщики не очень хорошо разобрались с посмертными шрамами на ее голове. Я заплакал и поцеловал ее, зная, что ничего в жизни не может быть хуже, чем видеть свою мать в таком состоянии.

После похорон мы с Терри отвезли ее прах в Лодж-Мур, прелестное местечко с утесами, выходящими на Дербишир, где, как мы решили, мама хотела бы остаться. Я провел там бо́льшую часть детства. Был прекрасный день, и мы отправились на прогулку по полю для гольфа к большой скале, туда, где мы с сестрой бегали когда-то. Однако, когда Терри развеял пепел, налетел внезапный порыв ветра, такой, знаете, ответный удар. Мы оказались покрыты пеплом: глаза, уши, нос, как будто мы пролезли через каминную трубу. Мы хорошо посмеялись, а потом почувствовали, что сможем жить дальше.

На кладбище на Сити-роуд в Шеффилде есть мемориальная доска, которую Терри сделал в память о маме, но я никогда ее не видел. В этом весь я, так я справляюсь с проблемами. Я не создан для таких вещей, как размещение слезливых постов в социальных сетях и тому подобное. Она в моем сердце, и этого достаточно.

Наверное, именно потеря мамы в столь юном возрасте помогла мне повзрослеть.

Я не мог позволить себе сломаться, не так ли? Добивайся своего, потому что все может измениться за секунду.

Смерть мамы была одним из трех событий, которые заметно повлияли на меня в те времена. Еще я по глупости женился – брак продолжался полгода, если не меньше, – и пробил себе череп, играя в регби.

Дело в том, что сначала я не понял, что произошло, и после игры в субботу вечером пошел домой, как обычно. То же самое и в воскресенье, немного пива и все такое, и еще я чувствовал себя словно немного одурманенным. В понедельник утром я посмотрел в зеркало в ванной, а мой глаз не двигался – ни вверх, ни вниз, ни из стороны в сторону, вообще. Я пошел прямо в неотложку и оказался в больнице «Роял Халламшир», где сканирование показало в черепе сгусток крови размером с кулак. Если бы я пришел в субботу, сказал врач, меня бы госпитализировали и поставили капельницу, но, поскольку я пил все выходные и все еще был жив, за мной просто понаблюдают. Мне сказали, что через пару недель полегчает, но, если начнутся головные боли, сразу же надо вернуться. Следующие полтора года я мотался туда постоянно. Потребовалось двенадцать месяцев, чтобы глаз снова начал двигаться. Какое-то время у меня двоилось в глазах, и я оглох на левое ухо и частично глухим остался до сих пор. Большинство пациентов в той клинике были маленькими детьми в очках, и я сидел с ними рядом на маленьких стульчиках, а медсестры размахивали мультяшными картинками перед моим лицом. Я выжил.

Кстати, уйдя из школы в семнадцать лет, я прошел курс обучения инженерному делу для молодежи. Несмотря на проваленный экзамен – я больше интересовался регби и бухлом, – это привело меня к моей первой работе на фабрике по изготовлению ножей в Шеффилде. Девяносто девять часов за девяносто девять фунтов. Если не соблюдать правил в работе со станком, могло и засосать, тогда задница была бы фиолетовой. Там было просто потрясающе – всего тридцать парней на четыреста женщин. Как-то одна девушка поцеловала меня – это было в то время, когда сексуальные домогательства на работе не считались такой серьезной проблемой, как сегодня. И там же, на фабрике, я впервые по-настоящему оказался в критической ситуации.

Это произошло, когда один из ножей застрял между двумя валиками, которые опускались горизонтально, чтобы отполировать лезвия. Машина остановилась, а парень, который пытался все наладить, забыл ее выключить. Он старался выдернуть нож, и вдруг станок вернулся к жизни, затянув его руку. Из парня полезло все: мышцы, сухожилия, жир, что угодно; на плече у него была большая рана. Ролики были горячими, так что он еще и обжегся. Неудивительно, что он потерял сознание от шока, и нам пришлось по очереди поддерживать его. Слесарь двадцать минут возился с гаечными ключами, чтобы разобрать машину и вытащить этого парня. Люди все время жалуются на вредные для здоровья условия на работе и недостаточную безопасность – я и сам это делал, – и иногда, знаете ли, это имеет смысл.

Там же, на фабрике ножей, я встретил девушку, на которой женился. Когда мы шли в загс, я предложил Марку, моему шаферу: «Давай забьем на все и пойдем пить эль».

К тому времени, как он согласился со мной, мы уже были на парковке, а вокруг нас толпились люди.

В следующем месте, где я работал, был один парень, который трудился там уже много лет. Однажды кусок металла отломился от прядильной машины размером с дом и ударил его прямо в лицо, мгновенно убив. Мозги этого бедняги разбрызгало, как при выстреле из дробовика.

К Рождеству 1984 года я достиг веса 133 кг, развелся и очень быстро стал почти бомжом.

К счастью, к тому времени у меня была другая работа, но в остальном – голые половицы, никакого отопления, ни воды, ни ванны, черт возьми. Я отрабатывал двенадцатичасовую смену на фабрике, принимал душ до и после нее, потом шел в паб, напивался и возвращался домой в одиннадцать, утыкался головой в спальный мешок. И снова. И снова. И снова. Это была моя жизнь в течение восемнадцати месяцев, так что я знаю, каково это – быть нищим, хотя у меня была еда в животе и я работал.

Потом меня уволили, и я остался без работы. Наступило Рождество 1985 года, я умирал с голоду, и к тому времени у меня был еще один рот: нужно было кормить собаку, которую я завел в качестве хвостатого друга. Мы следили за старым фургончиком из доставки Express Dairies и таскали картошку и другие продукты с чужих порогов. Ну, я это делал. У собаки не было рук. Раз в неделю я отправлялся к бабушке за горячей едой, но был слишком горд, чтобы ходить туда каждый день с шапкой в руке. Это было, когда тори зажали льготы и хотели, чтобы люди перемещались по стране – знаменитая речь Теббита о том, что надо сесть «на велосипед»[5]. У меня не было денег уже два месяца, когда один из соседей начал раз в неделю приносить мне пакет с продуктами, что было очень любезно с его стороны, и я как-то держался. На Рождество мы с собакой ели картошку, приготовленную четырьмя способами: жареную, печеную, пюре и жаркое с подливкой. Ну да, я бывал и бездомным, и голодал, но не в одно и то же время. И я не знаю, как люди справляются и с тем и с другим одновременно.

Со временем все пошло на лад. Собака переехала жить к моему дяде, я получил работу на производстве сверлильных патронов и мог себе позволить снова снять нормальную квартиру. Я пробыл на том производстве семь лет; надежная работа спасла мою шкуру. Сначала у меня получалось дерьмово, но, когда завод получил новую линию из Франции, я перешел на нее и спокойно работал – до тех пор, пока компания не была продана Китаю. Однажды мы утром мы пришли туда, а на воротах просто висел замок.

Мой второй брак оказался более счастливым. Моя жена работала медсестрой, и мы прожили вместе пятнадцать лет, пока не начали отдаляться друг от друга.

К 1998 году мы расстались. Затем я три с половиной года жил у Жюли, подруги моей подруги. Это помогло мне, успокоило меня, а моя жизнь теперь включала в себя курсы массажа в колледже, которым руководила Элисон, жена президента нашего регбийного клуба. Я занялся ароматерапией, индийским массажем головы, исцелением рэйки[6] – всякой альтернативной фигней, которая немного духовная и все такое. Я даже начал учить этому других. Я получал 40 фунтов (примерно 4000 рублей) за вечер, занятия проходили два раза в неделю.

А еще я работал вышибалой. Пятничные вечера проводил в «Гейткрэшере» в Шеффилде – для этого места лучше припасти затычки для ушей – или в «Ханрахансе», модном винном баре, привлекающем головорезов и знаменитостей. Джарвис Кокер, Фил Оуки… Все они бывали там. Одним знаменитым, э-э-э, лицом был Дэйн Бауэрс, который снял то знаменитое секс-видео[7]. Он поужинал у нас со своей подругой и оставил официанткам и поварам сотню фунтов на чай. То же самое он проделал с персоналом бара, который обычно никогда не получает чаевых. На выходе он пожал мне руку, вложив в нее сорок фунтов. Никогда не судите о книге по обложке – полезный жизненный урок.

«Ханраханс» также был тем местом, где мне впервые приставили пистолет к лицу. Два местных бандита вели себя жестко, как черти, и люди испугались. Они поссорились с управляющим и направили пушку на меня.

– Мы можем выпить здесь?

– Мне платят 9 фунтов в час, так что, конечно, можете.

Бар быстро опустел. В тот вечер не было никаких последних заказов[8]. Через какое-то время мой двоюродный брат дал мне номер компании, созданной бывшими тюремными офицерами. Он сам был офицером и сказал мне, что я должен позвонить им. Они имели дело только с женскими отделениями психиатрических учреждений, которые бывают разной степени строгости, почти как тюрьмы. Учреждения повышенной безопасности включают такие места, как Рэмптон и Бродмур. Из отделений средней безопасности люди не могут выйти без присмотра. Те два места, с которыми работала эта компания, относились к категории средних.

По сути, они искали наемных силачей, хотя работа на самом деле была гораздо сложнее. Я сказал им, что некоторое время был вышибалой, получил место и остался там на два года. Раньше я ничего подобного не делал. Это был отличный опыт, хотя довольно стрессовый и, безусловно, сложный.

Эти учреждения, в которых я работал, выглядели снаружи как отремонтированные двухэтажные отели. Одно находилось неподалеку от Честерфилда, другое – в Мэнсфилде. В них размещались все, от больных шизофренией до девушек, которые в свое время попали в больницу, потому что забеременели вне брака. Когда я только начинал, меня попросили прочитать несколько дел, не слишком много, но чтобы это могло отложиться у меня в голове. Меня тогда словно холодной водой окатило от всего этого.

Подавляющее большинство пациенток – в возрасте от двадцати до шестидесяти – были травмированы чем-то ужасным или изнасилованы в детстве предполагаемыми друзьями или членами семьи. Одна из них, подвергшаяся насилию со стороны родителей, была отдана под опеку бабушки и дедушки, которые продолжили издеваться над ней. В семнадцать лет она перерезала дедушке горло и воткнула в голову бабушки стилет. Когда я с ней познакомился, она была старухой, которая всю свою жизнь провела в психиатрических лечебницах. Попади она в обычную тюрьму – ее освободили бы через пятнадцать лет.

Поместите кого-то здорового в такое место, и он может заболеть только из-за окружения: оставаясь рядом с психически больными людьми, легко можно перенять их черты.

Компания хотела, чтобы мы вели себя максимально непринужденно и естественно, потому что в таких учреждениях пациенты находились постоянно. Но все же я был мужчиной в женском окружении, поэтому должен был осторожно себя вести. Не держать руки все время сложенными, как вышибала у двери. Если кто-нибудь из женщин слетал с катушек, я сидел рядом, пока она ужинала, брал ее с собой на прогулку или ходил с ней по магазинам. Как-то раз одна пациентка, моя подопечная, спокойно лежала на кровати, когда вокруг нее начала растекаться лужа крови. Она попросила меня позвать медсестру, и та нашла кусок металла, которым женщина порезала себя.

У нее был лишний вес, как у многих психически больных пациентов. Одним из побочных эффектов антипсихотических препаратов является увеличение веса, особенно у женщин. Представьте себе, что вы психически больны, у вас десятый размер и вы попали в больницу. А через два года у вас уже двадцать второй размер и вы набрали 40 кг. Нехорошо, правда? Металл прошел сквозь верхний слой кожи и слой жира: ее кишки буквально торчали наружу. Но медсестры не суетились. Спешить было некуда.

– Хорошо, дорогая, мы отвезем тебя в больницу, – спокойно сказала одна из сестер.

Ее рану зашили, и на следующий день она вернулась к нам.

Подобное происходило без конца. В честерфилдском отделении было около тринадцати девушек наверху и семь или восемь внизу, и этого было более чем достаточно. В Мэнсфилде их было двадцать, опять же на двух этажах. В некоторые дни там могло быть сорок сотрудников, потому что, если одна начинала буянить, они все выходили из себя. Например, утром кто-нибудь из тех, кто постоянно причиняет себе вред, от чего-то расстраивался. Потом еще одна, и еще, пока к концу дня все вокруг не стояло вверх дном.

Женщины тоже могут быть очень жестокими! Нас били, кусали, в нас плевали, а мы должны были использовать как можно меньше силы для сдерживания.

Одна членовредительница трепала нам нервы тридцать шесть часов подряд. Она порезалась, ей зашили рану, а потом она начала буквально раздирать ее. В какой-то момент, когда мы ее успокоили, ей разрешили вернуться в свою комнату. Она захлопнула дверь и тут же ударилась головой о зеркало. Так оно и продолжалось. Она успокаивалась, казалось, все кончено, а потом – бам! И все сначала. Мы подкладывали ей под голову подушки, переворачивали ее на другой бок, приносили чай, но она снова и снова причиняла себе вред… Я провел с ней всю свою тринадцатичасовую смену. Мы все время говорили с ней: «Дать тебе попить?», «Хочешь сигарету?» Но стоило ее отпустить, она билась об стену, разбивала чашку о голову или еще что-нибудь. Ей давали успокоительное, и его хватало на какое-то время, но потом она снова начинала буянить.

В общем, это была очень напряженная работа, но в то же время она приносила удовлетворение. Мне нравилось болтать с женщинами, их истории были захватывающими. Мне казалось, что я действительно помогаю людям. Я отлично ладил с некоторыми пациентками, из тех, что очень настороженно относились к мужчинам из-за всего, что с ними произошло. Я очень гордился этим. Некоторые из парней, нанятых на работу, в том числе бывшие тюремные офицеры, были немного неприступными и холодными, но не я. Я вложил в эту работу душу.

Потом мне предложили поработать в частном тюремном секторе. Тюрьма Форест-Бэнк, Солфорд, была как новенькая. Мужское закрытое учреждение категории В, первоначально разработанное как тюрьма максимальной безопасности категории А, но сразу же пониженное на один уровень по причинам, которые мне неизвестны. Оно открылось в январе 2000 года, за год до начала моей работы там. Всего существует четыре категории тюремной безопасности: закрытые тюрьмы высокой безопасности (категория А), где содержатся заключенные, которые считаются очень опасными для общественной или национальной безопасности; закрытые тюрьмы категории B, для заключенных, которые предположительно чуть менее опасны, но для них побег все еще должен быть чрезвычайно трудным; есть закрытые тюрьмы категории С для мужчин и женщин, которые все еще должны находиться в закрытом учреждении, но вряд ли попытаются сбежать. И наконец, еще есть открытые тюрьмы категории D, где содержатся заключенные, которым можно обоснованно доверять.

Частные тюрьмы обычно получают плохие отзывы в прессе по сравнению с государственными.

Так происходит отчасти потому, что, когда их открывают, как правило, нанимают новенький, неопытный персонал. Заключенные чуют слабость за версту, так что любой новичок вскоре становится жертвой террора или мишенью. Еще есть такой момент: когда открывается новая тюрьма, остальные не посылают туда самых тихих и мирных заключенных. Если ты работаешь, скажем, в Даремской тюрьме и слышишь, что можешь отправить двадцать парней в новое заведение, ты ведь не пойдешь в то крыло, где держишь своих белых воротничков? Скорее поспешишь избавиться от всех отбросов – страшных ублюдков, которые не хотят подчиняться. Так было и в Форест-Бэнке. Там я познакомился с несколькими сомнительными ребятами, с которыми позже снова столкнулся, когда их посадили уже в Стрэнджуэйс.

Как я уже сказал, мне нравилось работать с женщинами в тех учреждениях, хотя атмосфера этого места наряду со всеми другими вещами, которыми я занимался (я все еще работал и вышибалой, и массажистом), меня измотала. Настолько, что продал все, что смог, и отправился в Индию со своей квартирной хозяйкой Джули и ее бойфрендом в столь необходимый мне отпуск. Некоторое время я размышлял о тюремной службе – кое-кто из ребят в подразделениях говорил об этом, поэтому я обратился прямо в Форест-Бэнк, и мне предложили работу. В тот самый день, когда мы прилетели домой из Индии, я должен был сообщить им о своем решении. Было бы чертовски легко продолжать в том же духе, бесцельно плыть по течению, не пытаясь остепениться, но голос бабушки в моей голове все время твердил мне: «Никогда не жалей о том, что сделал, только о том, чего не сделал», так что я решил попробовать. Что мне было терять?

Какая-то часть меня хотела остаться в Индии, и я иногда жалею о том, что не поступил так. Но тогда я бы не встретил поджигателя Томаса Райли и сотни таких же придурков, как он.

2. Нахальные детишки

Тюрьма Форест-Бэнк в Солфорде представляла собой современное здание, выходящее окнами на так называемую стерильную территорию – место, куда заключенные никогда не заходят. В нашем случае это был офисный блок, где переодевались, забирали ключи, сдавали телефон или что-то еще по прибытии. Затем, за закрытым транспортным пространством и огороженной дорожкой, тоже «стерильной», находилась собственно тюрьма.

Начиналась территория тюрьмы с «Главной улицы», около 150 метров в длину и 12 в ширину. В обе стороны от нее отходили различные здания: спортзал, место для обследования только что поступивших заключенных, кухни, часовня, медицинский центр, мастерские и так далее. В конце улицы находился четырехэтажный жилой блок, в котором располагались тюремные крылья – всего шесть, А, В, С, D, Е и F, по два этажа в каждом, так что там были блоки А1, А2, В1, В2 и так далее. Все камеры на первом этаже были двухместными, их имелось примерно восемнадцать. Камеры на втором этаже являлись одиночными.

Крылья были залиты естественным светом, потому что стена в конце каждого почти полностью состояла из закаленного стекла. В камерах стояла прикрученная мебель типа той, что можно найти в «Икеа»: открытые стеллажи, маленький столик для еды и все такое, очень компактное и хорошо спроектированное. Очень простое. У каждого крыла имелся свой двор для прогулок рядом с воротами, так что было меньше необходимости сопровождать заключенных.

В Форест-Бэнке, если кому-то из заключенных нужно было идти на работу, его просто выпускали из крыла, и он шел туда примерно тридцать метров сам по себе: тюремный надзиратель не требовался. Перемещаться по тюрьме было гораздо легче, чем в Стрэнджуэйс. Сейчас в Форест-Бэнке содержится больше заключенных, чем в Стрэнджуэйс – около 1600 человек, при этом территория там примерно в четыре раза меньше. Сравнения, впрочем, будут позже. Как бы ни была превосходна планировка Солфорда, начало работы там все же было настоящим шоком для меня.

Я приехал из Шеффилда и в то первое утро, помню, сидел в машине на парковке уже за час до начала рабочего дня, просто смотрел на стены и срался от страха. Смогу ли я быть достаточно жестким? Неужели мне придется драться с людьми каждый день? С чем именно мне придется столкнуться? Я обучался девять недель в специальном центре, но это дерьмо стало реальным только что. Распорядок дня снова выдержал бы сравнение со Стрэнджуэйс, только не в таком позитивном свете. Поскольку это место было компактным и хорошо спроектированным, там требовалось меньше персонала, и поэтому было не так уж много коллег-офицеров, чтобы затеряться среди них. И первое, что сделала тюрьма, – это вывела нас на Главную улицу, где примерно как раз 300 заключенных шли на работу. Они все глазели на нас и спрашивали: «Что, обосрался, босс?» – и все в этом роде. Один, проходя мимо новенького офицера, сказал: «Бу!» Паренек подпрыгнул, и они все заржали. В этой тюрьме каждый был сам по себе.

В течение первой недели я работал в крыле, где жили заключенные в возрасте 18–21 год – кошмарные ребята.

Они ведь уже не дети в таком возрасте, правда? Когда мне исполнился двадцать один, я занимался регби. Каждая смена, начинавшаяся в половине шестого утра, казалась бесконечной; слово «стресс» вообще не передает тот накал страстей. Над нами просто издевались. К восьми вечера заключенных нужно было запирать. Было уже полдевятого, и мне пришлось позвонить, чтобы позвать на помощь. Подошел управляющий с еще одним офицером, и – бац! – двери с лязгом захлопнулись. Возвращаясь каждый день домой в Шеффилд, я не понимал, что, черт возьми, происходит в моей жизни. Но я знал, что ни за что не сдамся; голос моей бабушки снова и снова звучал у меня в голове.

В то время в Форест-Бэнке было два крыла с молодыми преступниками, построенных, как и любое другое тюремное крыло, чтобы вместить восемьдесят шесть заключенных, хотя учреждение никогда не было забито до отказа. Блок А1 был для обычных молодых преступников, А2 – для хорошо себя ведущих молодых преступников. То есть это были парни, которые вели себя достаточно хорошо, чтобы заслужить такие привилегии, как дополнительные визиты родственников и все в таком духе. Блок B1 был предназначен для молодых преступников, находившихся под следствием, и B2 – для хорошо себя ведущих молодых преступников под следствием. На каждом этаже по три сотрудника, включая меня в крыле В. Там было много больших и жестоких парней, у которых действительно уже была пробита башка. Они дрались каждый день, не обязательно с нами – просто друг с другом. Все знали, что эти так называемые дети – одни из самых жестоких заключенных в тюрьме. Некоторые из них выглядят взрослыми или большими, но все они нуждаются в управлении твердой рукой. Тем, кто решается работать с молодыми правонарушителями, я аплодирую стоя.

Дрянные инциденты случались очень часто и не всегда в самом Форест-Бэнке. Меня и еще четырех офицеров попросили отвезти совсем молоденького парня по имени Марк в больницу в Ливерпуле. Мне говорили, что он жестокий и непредсказуемый преступник. Было в нем что-то определенно странное, отстраненное. Обычно в больницах заключенных помещают в боковую палату, подальше от остальных. Но не в этот раз. Мы вошли в огромное помещение, размером с церковь. Там было полно народу, и знаете что? Не все смотрели на него. Они уставились на нас.

Атмосфера накалялась. Вслух раздавались комментарии: «Тюремные ублюдки». Я хотел на этом закончить и отвезти Марка обратно в тюрьму.

Потом кто-то из зрителей предложил избить нас, и дежурный офицер, здоровяк, очень рисковый, вдруг сказал: «Ничего страшного, что вы смотрите на нас так, вы ведь не знаете, что сделал этот урод».

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил этот зевака.

– Ну, подумай.

– Он что, гребаный насильник?

Теперь я не знал, что его ждет, но чувствовал, что атмосфера изменилась, а он все еще был на моем попечении, но все стало еще более враждебным, только теперь целью был Марк. К счастью, одна из медсестер увидела, что происходит, и быстро отвела нас в боковую палату.

Вернувшись в тюрьму, я решил сунуть нос в его досье в компьютере, и то, что я обнаружил, ужаснуло меня. Он вломился в дом пожилого одинокого мужчины, ограбил и убил его, а затем вернулся и две недели трахал труп. Это ведь не просто подростковое хулиганство, да?

Тюремный контингент может меняться, и на каком-то этапе тюрьма решила, что B1 и B2 больше не нужны для молодых преступников, они нужны для взрослых. В2 опустошали первым, хотели сменить постельные принадлежности, немного подкрасить стены и все такое, но заключенные не были этому рады. Они угрожали бунтом и были посажены обратно по своим камерам. К тому моменту, когда пришло время сменить заключенных В1, мы избавились от нескольких человек на обоих этажах и сократили число заключенных до сорока или пятидесяти. Однако все они по-прежнему отказывались успокоиться, все до единого. Поэтому руководство сказало, что мы сначала возьмемся за лидеров, так как они обычно самые хлопотные и болтливые.

Среди них был один член банды, Ярди, парень, с которым я хорошо ладил, вежливый, он нас совсем не беспокоил. Мы облачились в СИЗ – средства индивидуальной защиты, – и Ярди оказался первым в нашем списке. СИЗ носили в ситуациях «сдерживания», там, где было возможно: они были удобны в бою, и сам их вид угрожал. Пятьдесят сдерживаний – это очень долгий день, так что, будучи «тихим», Ярди был идеальным ребенком, начав с которого можно задать тон.

– Он должен кричать, – сказал управляющий.

Ярди и в самом деле кричал. Он орал на все гребаное крыло. Мы вошли вчетвером, здоровенные парни, но пойдет ли он с нами? Он не пошел. Он брыкался и сопротивлялся изо всех сил. Любой наблюдатель мог бы увидеть здесь излишнюю жестокость, но, как всегда во время сдерживаний, процесс на самом деле контролировался с нашей стороны и был хорошо организован. Ярди, однако, упирался изо всех сил, отказываясь покидать крыло. Какой же он поднял шум! Но, как бы то ни было, в конце концов нам удалось вытащить его оттуда.

Там находился и другой парень, настоящий мерзавец. Он был плохим парнем, хулиганом, который мне совсем не нравился. Через пять – десять минут настала его очередь. До этого он кричал: «Дерись с ними, Ярди, наподдай им, Ярди…» Так что мы ожидали новых неприятностей. Но, когда мы открыли его камеру, он вышел, опустив голову, тихий, как ребенок, которым он и был на самом деле, и пошел с нами. После этого остальные сдались безо всяких проблем.

Восемнадцати месяцев в такой обстановке мне было более чем достаточно. Казалось, прошла тысяча лет.

Я полностью выгорел и перешел в изолятор, куда настоящие плохие парни попадают для дополнительного наказания, а иногда и просто для собственной защиты.

В Форест-Бэнке изолятор представлял собой коридор, в который входили через двустворчатые двери. Слева от входа был офис, справа – «специальная камера», временный блок для самых беспокойных новоприбывших, парней, которые брыкались и были опасны для своего здоровья и здоровья персонала, – внутри постамент, на котором можно было сидеть или лежать, ни туалета, ни раковины. В наши дни, когда все говорят о правах человека, такие места являются самым последним средством угомонить кого-то. Всего там было двадцать две камеры, все одноместные. Кроме того, здесь была раздаточная, где подавали еду, комната для собраний и небольшой двор для упражнений.

Каждый день, по предварительному заявлению, заключенные в изоляторе, те, что были за что-то наказаны, могли сделать телефонный звонок, часовую зарядку и принять душ. Это максимум.

Им даже не разрешалось заходить в раздаточную, чтобы забрать свою жратву. Мы наполняли тележку и везли еду в их камеры, по три приема пищи зараз, и почти весь день эти ребята проводили взаперти. Те, кто не был наказан – в Форест-Бэнке не было крыла для уязвимых заключенных в тот момент, хотя однажды у нас было одиннадцать сексуальных преступников разом, – выходили из камер на несколько часов в день, вместе проводили время в общей комнате. В целом, однако, это было все равно довольно уныло.

Вход в камеру номер семнадцать, в дальней правой части коридора, был единственным слепым пятном для камер видеонаблюдения, и каждый заключенный знал это. Снаружи был еще один непросматриваемый небольшой участок дворика для прогулок, но это все. Никого не могли заснять, когда он входил в семнадцатую камеру. Если попадался настоящий чертяка, можно было пригрозить посадить его в ту камеру, и он сразу затихал[9]. Я не говорю, что мы давали таким заключенным пинка или что-то в этом роде, но деструктивные заключенные надоедают всем, включая сокамерников, поэтому невысказанной угрозы было достаточно. Это было опасное крыло Форест-Бэнка. И мы должны были использовать любое средство, которое было в нашем распоряжении.

Старик ехал кататься со своей женой, когда совершил ошибку, посигналив водителю, который только что выехал на него. Казалось бы, мягкий упрек, но реакция на него оказалась совсем не мягкой. На самом деле это было безумие.

Старик за рулем не знал, что Майкл Кеннеди, которому он посигналил, был жестоким маньяком. Хотя он и не был самым крупным парнем, всего, может быть, 160 см и довольно тощий, зато обладал силой дикого кабана. Машину пожилой пары он сбил с дороги, ошеломленного водителя стащил с сиденья. Вытянув руку мужчины через капот, Кеннеди рубанул его по плечу мачете. Потом он вытащил женщину из машины и начал рубить ее. К счастью для этой пары, им помогли проезжающие мимо. Просто невероятно, что никто не погиб, хотя любой здравомыслящий человек, представив своих родителей или дедушку с бабушкой в такой ситуации, понял бы, что шансов у них было немного. Люди совместными усилиями сдержали Кеннеди и отдали его полиции. В любой системе мер он был ужасным подонком. Но однажды я спас ему жизнь.

В тюрьме мы следили за ним, как ястребы. Специально для него выделили трех сотрудников плюс старшего офицера и дежурного менеджера тюрьмы, который работает вне крыла, но приходит туда, где что-то случилось. По сути, именно такой человек должен был быть там, когда Кеннеди выпускали из камеры. Даже сумасшедшим не помешает иногда хорошенько помыться, и в то воскресенье я решил, что ему нужен душ.

Однако Кеннеди представлял собой не только опасность для пожилых водителей, но и серьезную угрозу для женщин: ему следовало запретить контакты с дамами. И конечно же, дежурным менеджером в тот день была женщина, и, кроме меня, остальные члены команды тоже. Преступник стоял бы перед нами с голым задом, поэтому я попросил выделить еще офицеров-мужчин, чтобы можно было сказать: «Вы трое, разберитесь с этим». Но, как обычно в выходные, у нас не хватало персонала, и, когда дежурная спустилась, она решила, что у нас достаточно сил, чтобы в принципе справиться с ситуацией.

Я не беспокоился о физическом сдерживании этого клопа – я видел и более мелких парней, которые были злее и опаснее, – но Кеннеди был очень непредсказуем и хитер. Я никогда не повернусь спиной ни к кому в тюрьме, и уж точно не повернусь спиной к нему.

– Послушай, Микки, – сказал я. – Мы тебя сейчас выпустим, так что давай без шуток, а?

Мы отодвинули засов, и он с важным видом вышел, подошел прямо к одной из офицерш и приобнял ее.

– Как ты, милая? – спросил он. – Хочешь пропустить по стаканчику, когда я выйду?

Он ни на кого не нападал и никого не оскорблял, но это все равно было неуместно, и девушка попыталась оттолкнуть его. Остальные замерли, не до конца понимая, что делать в такой ситуации.

– Давай, Микки, – сказал я, – иди в душ.

Мы говорили с ним довольно ласково – «милый», «дорогой», – но в конце концов его туда загнали.

Поскольку заключенные в этом крыле опасны, занавеска для душа закрывает только половину тела. Нужно видеть их, чтобы говорить с ними и вовремя понять, если они что-то задумали. Дежурная совершила классическую ошибку.

– За что тебя посадили? – спросила она.

Никогда не стоит спрашивать заключенного об этом, если только не заполняешь бумаги.

– Я отрубил руку одному старику, – сказал он.

– Что ты сделал?

– Я отрезал руку какому-то старикану, милая.

– Выходит, ты просто отвратительный?

Кеннеди посмотрел на меня.

– Мистер С., – спросил он, – что значит «отвратительный»?

– Что ты ужасный ублюдок, Микки, – сказал я, и он взорвался.

Он выскочил из душа, совершенно голый, и двинулся на нее. В конце концов я удержал его, но два человека получили небольшие травмы.

Этого парня трудно было уложить на пол, особенно когда он был скользким и мокрым, а его пенис болтался туда-сюда. Мысль об этом забавляет меня сейчас, но было совсем не смешно тогда, тем более что девица, которая оскорбила его, быстро свалила, не нажав на кнопку тревоги – в начале любого происшествия нужно сделать это, чтобы другие сотрудники знали, что что-то случилось, и к вам поспешила подмога. Вместо нее это сделала одна из офицерш. Прибыли новые сотрудники, и парень вернулся за решетку.

Он плохо себя вел уже две недели. Чего он хотел этим добиться?

Вернуться в тюрьму «Ливерпуль», но мы знали, что этого не произойдет. Ни одна тюрьма не станет забирать плохих мальчиков из изолятора, если этого можно не делать. «У нас тут Майкл Кеннеди отказывается от личной гигиены, напал на персонал…» – он никуда отсюда не денется, не так ли? Вы бы рады избавиться от него, но таких преступников никогда не переводят.

Поведение этого придурка стало хуже после того случая в душе. Однажды я поспешил на вызов – у всех в камерах есть кнопки вызова на крайний случай (понятное дело, не для вызова горничной). Сигнал поступил не от Кеннеди, но, проходя мимо его камеры, я почувствовал запах дыма. Я заглянул внутрь и увидел, что там бушевал огонь.

Пламя было невысоким, но пол уже казался оранжевым. Под ложечкой засосало от страха, я прокричал предупреждение и достал шланг. Дверь была раскалена докрасна, от нее шел пар. Взломав засов, я лег на пол и несколько минут обдавал камеру водой. Кеннеди тоже лежал на полу, его торс тлел. Дым был едким и, кажется, заполнил все. Люди кашляли и задыхались. Кто-то помог мне вытащить преступника в коридор, где, не обращая внимания на сильные ожоги, мы перевернули Майкла, и я начал делать искусственное дыхание, сердечно-легочную реанимацию.

Когда я начал нажимать ему на грудную клетку, изо рта у него повалил дым – вот что я запомнил ярче всего. Дым вырывался из глотки, и я не мог не вдохнуть его тоже. Но я продолжал откачивать его, пока не прибежали медсестры и не воткнули ему в горло трубку. Как только скорая увезла его, кто-то приготовил нам чай. Я все еще кашлял, меня тошнило. Один офицер побелел, чувствуя тошноту, и начальник тюрьмы отпустил его передохнуть. Справедливо. Как Кеннеди устроил все это? Кто знает. Тогда зэки могли курить в своих камерах, но прикуривали для них сигареты мы, потому что зажигалок им иметь не разрешалось.

Некоторые коллеги потом спрашивали меня: зачем я вообще спас этот кусок дерьма? Ну, думаю, его смерть точно не лишила бы меня сна. Кеннеди был жалким подобием человека. Но в то же время я такой, какой есть. Мое сердце подсказывало мне вытащить его и сделать искусственное дыхание, так я и поступил. Мне стало жаль парня, который был покалечен в душе́. Как я выясню в последующие годы, такая работа порой может делать сострадательнее даже самых суровых тюремных офицеров.

Как-то раз у нас в изоляторе случилась целая серия пожаров в камерах, и один из них устроил Патрик Дюрр, парень из Рочдейла. Обычным делом было, что заключенные намеренно клали свои пожитки под кровать, собираясь устроить что-то в камере, потому что так меньше шансов их повредить. Собственность для них важна, потому что требуется время, чтобы накопить ее. Мы упаковали и пометили все его вещи – это стандартная практика после пожара в камере, а затем избавились от них, так как они были испорчены. После чего он подал иск, обвинив нас в том, что мы выбрасываем приличные тряпки. Дело было передано омбудсмену[10], привлекли адвоката, и мы оказались должны заплатить Патрику за его барахло. Это было даже смешно, ведь он сам все и устроил.

Еще одной звездой изолятора стал Гарри Хэммонд, известный в «Манчестере» парень. Алкоголик и наркоман, он был одним из тех заключенных, кого я находил очаровательными, у него было много действительно интересных историй. В то время я был его личным офицером – каждый из нас получал по горстке камер, и их обитатели могли говорить с нами о своих проблемах. У Гарри действительно были проблемы. Над ним надругались в детском доме. Однажды к нему пришел адвокат, который пытался получить компенсацию для воспитанников этого учреждения, но Гарри ничего не хотел. Ему не нужны были деньги, хотя этот адвокат говорил о тысячах фунтов.

– Я наркоман, алкаш… Это разрушило мою жизнь, и я не хочу вспоминать об этом.

Сорокалетний, покрытый шрамами, не раз избитый до полусмерти, всю жизнь просидевший в тюрьме, он был парнем, которому не для чего жить.

Мне сказали, что однажды он пытался отрезать себе лицо ножом. Он признался в этом. Это было не самоповреждение, а отчаяние.

Впрочем, несмотря на то, он не был бы доволен тем, как все вышло у него в жизни, но смирился бы с этим.

В то утро в изоляторе дежурил старший офицер, который любил драться и дубасить всех подряд, только ради этого он и пошел работать в тюрьму. Моя утренняя работа состояла в том, чтобы обходить камеры, подсчитывая зэков и собирая запросы.

Когда я добрался до Гарри, он сказал: «Ну что, мистер С.? Можно мне сегодня сделать зарядку?» Я сказал ему, что да. Он имел право провести час во дворе – в его просьбе не было ничего особенного. Я весь день дежурил, так что позаботился бы об этом – ну, типа, обещал ему, что все будет нормально.

У нас был блокнот, где мы записывали всякие бытовые штуки: хотели ли заключенные принять душ, позвонить по телефону, сделать зарядку…

В общем-то, это и все, что им было разрешено. В изоляторе тех, кто был за что-то наказан, запирали на 23 часа – довольно много. Затем вывешивали расписание на всеобщее обозрение в офисе, примерно одно и то же каждый день. Тюремные надзиратели – люди привычки, как и заключенные, и важно создавать и поддерживать систему. Еще по нашим правилам нельзя было выпускать сразу двух заключенных. Не должно быть никакого общения. Большинство парней в изоляторе чертовски опасны, поэтому их нужно было держать отдельно.

Когда я вернулся после выполнения нескольких других своих обязанностей, то увидел, что старший офицер вычеркнул имя Гарри из списка, и мы немного поссорились из-за этого. Золотое правило: никогда не нарушай обещания, данного заключенному. Права и привилегии важны для поддержания мира, особенно в изоляторе, где люди на самом деле могут сходить с ума. Тем не менее старший офицер был начальником, так что у меня не было другого выбора, кроме как подчиниться. Похоже, Гарри сегодня не повезло.

Я замечал, что люди приходят на службу в тюрьму по самым разным причинам. Некоторые, как, например, я, просто рассчитывают на надежную работу.

Другие искренне верят, что могут что-то изменить, во всяком случае, поначалу. Тюрьмы обычно губят таких идеалистов. И я осмелюсь сказать, что некоторые приходят сюда, чтобы упиваться властью, и это как раз относилось к тому старшему офицерцу, ну или, возможно, служба сделала его таким, не знаю. Тем не менее большинство тюремных офицеров, по крайней мере, стараются быть порядочными людьми, что делает паршивых овец еще более паршивыми.

У нас в изоляторе был молодой офицер, бывший солдат-пехотинец, приличный вроде бы парень, но, как и многие тюремщики, он был «хамелеоном»: перенимал характер общения и отношение тех, с кем работал. Этот парнишка пристрастился обламывать заключенных, а это рискованно, особенно если у них серьезные расстройства личности. Изолятор – не просто тюремный блок. Гарри стоял на своем, желая выйти, поэтому этот герой ушел поговорить с ним и вернулся, выпятив грудь, как Фоггорн Леггорн[11].

– Этот хрен все еще хочет размяться. Я сказал ему, что этого не будет.

Я посмотрел на старшего офицера и сказал, что это ненормально. Тот только пожал плечами. Гарри снова нажал на кнопку вызова, офицер сходил к нему и, вернувшись, объявил:

– Придурок говорит, что подожжет камеру.

Я оторвался от бумаг.

– И что ты ему сказал?

– Чтобы он, на хрен, с этим завязывал.

Отлично. Еще он сказал, что Гарри обмотал себя туалетной бумагой.

– Тебе не кажется, что это что-то значит?

Он уставился на меня, ничего не понимая.

Я встал, нажал на звонок. Теперь уже не имело значения, что думает по этому поводу старший офицер. Я достал шланг, спустился вниз, и конечно же – Гарри уже поджег себя. Я приоткрыл дверь и промочил его насквозь. Ничего страшного не произошло. Огонь только что разгорелся, и зэк не пытался поджечь ничего, кроме себя, хотя и оставил вмятину в двери ботинком. Старший офицер сказал, что Гарри вынесут обвинение, но я был против этого. Если бы дело дошло до судебных разбирательств – мини-судов, в которых представитель Министерства внутренних дел судит заключенных, которые якобы не подчинялись приказам, дрались или хранили наркотики, что-то в этом роде (в общественных тюрьмах такие дела разбирают управляющие), – все было бы так: «Я хотел тренироваться, и мне не разрешили, хотя обещали…»

На этом все не закончилось. Гарри разбил раковину, поэтому прибыла команда контроля и сдерживания. В прежние времена в камеру врывались шестеро здоровенных парней, и парочке из них обычно в итоге ломали челюсть. В наши дни все более организованно. Пока они одевались и составляли план действий, я поговорил с Гарри через дверь и убедил его упаковать свои вещи и мирно переехать в другую камеру. Я предупредил его: «Если я открою эту дверь и ты вырвешься, у меня будут неприятности».

Я смог выпустить Гарри, потому что он не был особо опасным, но вообще-то тюремный протокол диктовал ранг и количество офицеров, которые должны были присутствовать при переводе кого-то типа Майкла Кеннеди, например. В изоляторе всем выделяют двух служащих, это само собой разумеется: никогда не открывайте дверь камеры самостоятельно. Все зависит от того, насколько непостоянен заключенный: кого-то вроде Чарльза Бронсона[12] могут переводить 12 офицеров и старший офицер.

Гарри спокойно пошел и лег на кровать в камере напротив. Я сказал управляющему, стоящему рядом, чтобы он остановил команду контроля и сдерживания.

– Я его перевел. Вы ведь этого хотели, да?

Он криво усмехнулся и обозвал меня придурком.

Еще один пожар в камере изолятора устроил карманник и вооруженный грабитель Уильям Кэссиди, хорошо известный во всей системе, сейчас, кажется, уже покойный. ВИЧ-положительный. Гепатит С. Гепатит В. Торчок… Этим словом когда-то называли нюхателей клея, а теперь оно означает любого наркомана. По причинам, известным только ему самому, он решил обжаловать свой пятилетний приговор. Он уже отсидел шесть месяцев под стражей, так что осталось четыре с половиной года, и он рассчитывал отсидеть вдвое меньше, хотя на самом деле ему стоило бы отсидеть еще два года сверху или, может быть, даже три, за двенадцать или тринадцать краж – он был рецидивистом, этот парень. Процесс апелляции затянулся, и преступник оказался в Высоком суде Лондона. Не знаю как, но ему удалось все засрать. Но, во всяком случае, у него был день славы, и он вернулся с прибавкой – двенадцать лет.

Когда он вернулся в изолятор, то пошел прямо в свою камеру, заорал и размазал говно по стенам – это называется «протест с отказом от личной гигиены» (или «грязные условия», как теперь говорят).

В течение следующих двух-трех дней зэк угрожал персоналу, плевался и выбрасывал свои продукты крови из центра переливания, что, учитывая, что он был ВИЧ-положительным, не очень здорово.

Иногда в тюрьме заключенные платят кому-то за то, чтобы он совершил от их имени мерзкий и отвратительный поступок. Например, разбрызгивал мочу и кидался дерьмом. Но Кэссиди был счастлив сам мочиться под себя, поэтому мы оградили его камеру ширмой и постелили одеяло на полу перед дверью, чтобы все это не вытекало.

Его пришли навестить две дамы из Совета посетителей[13] (теперь он называется Независимым наблюдательным советом). Честно говоря, поначалу я думал, что Совет – это какие-то бюрократы, и недолюбливал их, но с тех пор мое мнение сильно изменилось. Его представители посещают изолятор, медицинское отделение и так далее, участвуют в системе подачи жалоб. Заключенные просят о встрече с ними. Они, как правило, состоятельны и могут помогать как заключенным, так и персоналу, хотя мало кто из офицеров пользовался их услугами. Но тогда у меня было ощущение, что они смотрят на нас свысока, как на подонков, а о насильниках и педофилах говорят так, словно они святые.

Уильям Кэссиди подал жалобу, поэтому они пришли. Мы проинструктировали этих чопорных английских стариканов, объяснили, в каком он состоянии, и посоветовали им поговорить с ним из-за ширмы, на безопасном расстоянии от двери – ради их собственного благополучия. Даже в новой тюрьме двери камер редко являются идеальной защитой. Но ведь там есть замок, скажете вы. Да, есть, и крепкий. Сидит как влитой. Петли с другой стороны, однако создают щель, через которую можно просунуть кусок хлеба. Заключенные обычно выбрасывают через них игральные карты, покрытые дерьмом. Отсюда и ширма. Однако наших предупреждений оказалось недостаточно для одной из них, которая, видно, воображая себя кем-то вроде мисс Марпл, подошла поближе к краю ширмы, чтобы перекинуться с заключенным парой слов, сказала, что не слышит его на таком расстоянии.

– Не делайте этого, пожалуйста, – попросил я, но она подняла руку, прося меня замолчать, – я не мог ничего сделать.

И действительно, вскоре из щели хлынули золотые брызги. Я смотрел, как струйка мочи стекает с ее клетчатой шерстяной юбки.

– Этель! – воскликнул ее супруг, и они ушли – уже не такие чопорные, правильные и почтенные.

Старший офицер сказал, что нужно выдвинуть Кэссиди обвинение, что я и сделал. На какое-то время он успокоился. Однако я постоянно присматривал за ним и в один момент увидел, как он поджигает камеру. Он уже некоторое время не выходил из камеры, весь в дерьме, моче и крови. Думаю, он дошел до точки, где ему просто некуда было деваться.

Существуют определенные правила обращения с заключенными. И по ним, чтобы просто открыть его дверь, нам пришлось бы одеться: СИЗ, специальные белые костюмы поверх них, белые бахилы поверх ботинок, от которых потом легко избавиться. Дежурный старший офицер, большой, добрый и разумный парень, согласился, что у нас нет времени на всю эту возню. Я схватил шланг, подбежал к камере и пинком отбросил ширму в сторону, разбрызгивая воду по бокам двери, прежде чем открыть замок. Пламя становилось все выше. Стены раскалились докрасна, а дым стелился над полом, как утренний туман.

Перед тем как устроить пожар, заключенный заткнул щели в двери влажным полотенцем, чтобы скрыть, что делает.

Огонь горел всего несколько минут, но Кэссиди лежал лицом вниз на полу, без сознания и весь в пузырящемся дерьме. Мы вытащили его и начали делать сердечно-легочную реанимацию. Сам он не обгорел, к счастью. Вскоре пришли медсестры и занялись им. Большинство из них – молодые женщины; в тюрьме тогда было очень мало медбратьев, может быть, полдюжины в мое время.

Они убедились, что он дышит, и вызвали скорую. В больницу он отправился с повреждением от вдыхания дыма, виновник своего собственного несчастья. Этот его новый двенадцатилетний срок все еще заставляет меня давиться от смеха.

3. Сага о самогоне

Можно подумать, что в тюрьме нет алкоголя, но это ошибка. Все, что нужно, – это сахар, вода и фрукты. Как только смесь заквашивается, можно налетать. Заключенные умны. Еще они используют молочный порошок Ovaltine, потому что в нем есть дрожжи. У этих ребят есть двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, чтобы играть с вами в игры. Если в крыле есть самогон, а заключенные знают, что идут обыски, то могут спрятать его в мусорном баке прямо в коридоре. Никогда не хватает персонала, чтобы обнаружить все.

Однажды я запирал заключенных в Форест-Бэнке в крыле F и учуял характерный сладкий запах. Один парень сказал мне: «Лучше поднимитесь туда, мистер С.».

Чем ближе я подходил, тем сильнее становилась тошнотворная вонь – в основном от гнилых апельсинов. Мало того, я чувствовал еще и запах рвоты. Я заглянул внутрь камеры: их было четверо – отец, сын, дядя и его приятель, все до единого без сознания, и смрад стоял отвратительный. Заключенные разошлись, вызвали медперсонал и скорую. Сын, папаша и дядя совсем отрубились, а друга дяди перевели в медицинское отделение. Даже без сознания их должны были пристегнуть наручниками к офицерам. Один из них умер тогда от алкогольного отравления.

На дознании выяснилось, что они выпили около двадцати трех литров самогона. А тестирование показало уровень спирта в том самодельном бухле между 21 и 23 процентами. Меня спросили: «Как же вы этого не заметили?» Новый парень, с которым я был на смене, в ужасе просидел в офисе весь день. Ему было около девятнадцати, а тюремный надзиратель – это не работа для девятнадцатилетнего.

В частный сектор иногда нанимают бездельников, которые надеются весь день протирать штаны, сидя за столом.

Один парень из изолятора, Джон Дэнд, бывший молодой преступник, отбывал наказание за убийство. Он отправился кому-то отомстить, прихватив пистолет, и застрелил какого-то чувака на вечеринке, даже не того, кого собирался. Ему было около двадцати двух лет, и он уже успел создать себе определенную репутацию в тюрьме. А теперь его нашли во дворе для прогулок, и он был не в себе от выпитого самогона.

Мы отвезли его в изолятор, он отбивался, заблевал все вокруг и потерял сознание. Двери изолятора и медицинского отделения были совсем рядом, поэтому мы отнесли его туда, чтобы за ним понаблюдали врачи. Около пяти часов позвонила старшая медсестра и спросила, сможем ли мы забрать его обратно, когда он придет в себя окончательно.

Итак, мы пошли. Он был там с адским похмельем, и вот ему дали пинка под зад, сказав убираться. Нас было четверо плюс дежурный менеджер тюрьмы, который сказал: «Ладно, ребята, вы можете либо переодеться как положено, либо мы можем считать это спонтанным действием». Экипировка может быть очень заморочной: комбинезоны, перчатки, шлемы, ботинки, бахилы… Поэтому мы решили войти, и я, будучи большим тупым йоркширским придурком, пошел первым и бросил его на пол. Обычно заключенные подчиняются, как только начинается сдерживание. Только не этот ублюдок. Он плевался, ругался… пытался ударить хоть кого-нибудь, но, к счастью, не попадал ни разу. Мы поставили парня на ноги, надели наручники, но все равно пришлось еще несколько раз прижимать зэка к полу, пока мы вытаскивали его из медицинского отделения.

– Черт возьми, Дэнди, – сказал я. – Успокойся. Веди себя прилично.

Он брыкался, пытаясь подставить кому-нибудь подножку, бодался. В очередной раз, когда его положили на пол, дежурный прижал его голову носком ботинка, едва коснувшись. Однако он все еще извивался, так что нам пришлось его тащить. С несговорчивым заключенным это опасно, так как вы либо просто тащите его, либо можете получить травму. Заключенные учат быть осторожными. Я взял его за руку, другой парень обхватил голову, старший офицер держал другую руку, и двое парней схватили ноги Джона. Продолжая бесноваться, зэк плюнул мне прямо в лицо, так что я одной рукой вытерся, а другой закрыл парню рот, чтобы он не пытался повторить. Это был бунт.

Все наше перемещение из медицинского отделения, чуть больше пятидесяти метров, заняло добрых полчаса. Все мы вымотались с ним. Как только мы вернулись в изолятор, поместили Джона в специальную камеру – совершенно пустую. Только под потолком есть пара окошек для наблюдения за заключенным.

Итак, мы перенесли этого хулигана в камеру, и я все еще держал его левую руку. В этот момент ни один другой сотрудник не должен входить. Мы собирались обыскать его как можно тщательнее, чтобы убедиться, что у него нет оружия, которым он мог бы причинить вред себе или кому-то еще, и уйти, оставив ему только одеяло, трусы, носки и, возможно, футболку. Один офицер вышел, и в камере нас осталось четверо, не считая заключенного, который теперь лежал на животе со скованными за спиной руками.

В этот момент старший офицер повернул голову парня в сторону и ударил его прямо по носу. Зачем он это сделал, я не знаю. Дэнд, казалось, немного успокоился, но его носяра теперь был разбит, кровь была повсюду. Остальные непонимающе переглядывались – какого хрена он это сделал? – заключенный приходил в себя, называя нас грязными ублюдками.

Каким-то образом нам удалось выполнить процедуру обыска с раздеванием и покинуть наконец проклятую камеру. Как обычно, подошла старшая медсестра, чтобы проверить, не пострадал ли заключенный, и обработать порезы и ушибы, если они есть. И конечно, она заметила свежую кровь на его лице, которой не было, когда мы втащили его внутрь. Медсестра бросила на нас понимающий взгляд и ушла обратно.

Не прошло и получаса, как старшего офицера отстранили от работы в ожидании расследования, обвинив в том, что он ударил заключенного. Более того, зэк хотел позвонить своему адвокату и пожаловаться на нападение. Дежурный менеджер подошел и вывел парня в коридор, где нас троих, включая старшего офицера, уже ждали.

– Ты чертов ублюдок, Сэмворт, – сказал Дэнд, указывая прямо на меня. – Ты ударил меня по лицу.

Я посмотрел ему в глаза.

– Ты уверен, что это был я?

Он взглянул на другого офицера и сказал: «Ну, тогда ты, черт возьми, сделал это», а дежурный менеджер свирепо посмотрел на него, готовый взорваться. Тот, кто его треснул, вероятно, думал, что обойдется без разбирательств.

В течение пяти дней не было произнесено ни слова о том, что произшло. Только старший офицер был отстранен. Я попал в затруднительное положение, в которое рано или поздно попадает каждый служащий тюрьмы. Я знал, что мне придется написать заявление о том, что произошло, и что там нужно писать правду. Но если я скажу руководству, что старший офицер ударил зэка, мне хана. Коллеги перестанут со мной разговаривать, я потеряю работу. При таком раскладе этика и честность могут легко отойти на второй план. У меня просто голова шла кругом. Здравый смысл подсказывал: заткнись, Сэм. Это командная игра, и ты в первом ряду. Голова вниз, задница вверх. Все тесно прижаты друг к другу. Но внутренне я чувствовал уверенность, что я не могу промолчать. Я точно знал, что не было никакой необходимости в том, что произошло, – у тюремного офицера нет права избивать людей, блин. Это неправильно, и такое поведение неуважительно и ставит под угрозу коллег, так где же здесь командный дух? Может быть, если бы он просто извинился за то, что сорвался, дело бы благополучно замяли. Если бы он сказал что-то вроде: «Слушай, парень, ты страдал херней» – Дэнд вполне мог бы это принять. Но офицер хранил молчание, и было непонятно, как выбраться из этого дерьма.

В конце концов более опытный сотрудник сказал мне, что знает, что произошло.

– Все, что я хочу знать, – сказал он, – это правду.

Потом добавил, что, если я кому-нибудь расскажу о нашем разговоре, он будет все отрицать. Мне нравится думать, что я все равно поступил правильно, но дело в том, что я не хотел подставить коллегу, и чувствовал, что мне больше некуда идти.

В ту же минуту, как я изложил свою версию, меня отстранили в соответствии с протоколом. Все присутствовавшие тогда в камере получили приказ об отстранении.

В частных тюрьмах всякий раз, когда происходит то, что руководство называет «неблагоприятным событием» – например, обнаруживается мобильный телефон, – объем государственного финансирования сокращается.

И каждый раз, когда происходит нападение, наверху все просто обсираются. Наилучший сценарий для Форест-Бэнка (и, пожалуй, любой тюрьмы) – если бы такие события были редкими или вообще никогда не происходили. Учитывая все это, дела тщательно оценивались Министерством внутренних дел – для обеспечения беспристрастности. Парня, расследующего наш случай, попросили закончить побыстрее, так как отсутствие пяти сотрудников никому не было на руку. Такое расследование может затянуться на месяцы, но все было улажено за четыре недели. Меня допрашивали в общей сложности около пяти часов и все записывали на пленку, а потом я получил письмо, обеляющее меня. Я позвонил в отдел кадров и попросил назначить дату возвращения на работу.

– Мы свяжемся с вами.

Две-три недели – молчание. Затем я получил еще одно письмо, в котором говорилось, что тюрьма проводит собственное расследование, основанное на данных Министерства внутренних дел. Меня снова допрашивали и теперь среди всего прочего обвиняли в нападении и фальсификации документов. Что, блин? Они ведь использовали одну и ту же информацию!

Меня отстранили от работы на десять месяцев. «Сложный период» – это словосочетание описывает далеко не все, что мне пришлось вытерпеть.

Казалось, что от меня отвернулись абсолютно все. Тюрьма – гиблое место, разрушающее душу. Я видел, как это губит людей. И все же я знал, что не делал ничего плохого.

Я заявил, что старший офицер ударил заключенного. Когда мне наконец показали бумаги, там было написано, что офицер сказал, что я «мог задеть его локтем». Трое других отрицали, что вообще что-либо видели, как обычно и делают тюремные офицеры. Да, ничего не видели в пространстве площадью около двух квадратных метров. Если бы я сказал, как и собирался, что тоже ничего не видел, меня бы обвинили в нападении, вероятно, передали бы дело полиции и выгнали с работы.

Так оно и есть. Если вы решите ничего не говорить, а настоящий негодяй потом что-то придумывает, то именно вас могут посчитать виновным. Скажи правду – и все, ты плохой парень. К счастью, в конце концов я снова был оправдан и выступил против моего старшего офицера на его слушании. Мы с управляющим сидели по одну сторону стола, а он со своим представителем от профсоюза – по другую.

Шесть лет спустя, когда я уже работал в Стрэнджуэйс, пришло еще одно письмо из Лондона. В нем говорилось, что старший офицер до сих пор обжалует это решение, пытаясь вернуть себе место.

Когда я вернулся на работу после того, как почти год гонял балду, изолятор был для меня совсем другим местом. У меня больше не было там друзей. Никто не был мне рад. Прежнее ощущение товарищества угасло. Даже несмотря на то, что менеджер присматривал за мной, мне все равно приходилось сталкиваться с издевками и пренебрежением – это все омрачало. В итоге я пробыл там две или три недели, постоянно ввязываясь в перепалки с другими офицерами.

Кто-то спросил, не хочу ли я перевестись в крыло F, и я свалил из изолятора, но и там для меня ничего не изменилось. Какое-то время я выждал, а потом подал уведомление об увольнении – положено было сделать это за месяц до ухода. Но с этим я тоже не мог смириться, поэтому сдал ключи и забил на них. К тому времени, как я ушел, те немногие иллюзии, которые у меня были в начале службы в Форест-Бэнке, давно исчезли.

К счастью, я приземлился на четыре лапы. Совершенно взбешенный и ищущий выход для спасения, я подал заявление в тюремную службу Ее Величества и получил предложение от Стрэнджуэйс. Но мне подвернулась работа воспитателя в особом детском доме, и я взялся за нее. Я определенно был сыт по горло тюремной жизнью.

Всего там было шестеро детей, не совсем неконтролируемых, но все же за ними нужен был глаз да глаз. Работали мы по два сотрудника в смену, так что на каждого приходилось по три ребенка, что было не совсем удобно, когда они начинали устраивать неприятности. Это было частное заведение, симпатичный домик с шестью спальнями, так что у каждого из них была своя комната. И, как и везде в этой сфере, у работы была своя неприятная сторона. Все они были из неблагополучных семей, у них было жуткое прошлое, и именно поэтому они оказались здесь.

Один одиннадцатилетний мальчик, выглядевший как семилетка, подвергался насилию со стороны отца и дяди и в результате начал демонстрировать крайне сексуализированное поведение.

Он курил, пил и вообще «шел не в ту сторону». Пятнадцатилетний был эксгибиционистом, при этом его умственный возраст – лет десять. Он был еще одним ребенком, который подвергся насилию и нуждался в лечении и помощи, но все, что мы делали, – это наблюдали. Я думаю, такие дети прежде всего нуждаются в надежде и стабильности.

Однажды я взял их на прогулку в парк, и там пятнадцатилетний начал дразнить другого, и тот бросил в него камень размером с крикетный мяч, но попал мне в голову и чуть не вырубил меня; это было мое больное место, над левым ухом. Мы направились обратно к дому, где управляющая велела мне вызвать полицию.

– Он напал на тебя, – сказала она. – Я хочу, чтобы ему предъявили обвинение.

Конечно, я этого не сделал. Обвинение в нападении со стороны одиннадцатилетки? Он просто вышел из себя, вот и все. Дети нуждаются в наставничестве и заботе. Шестеро, за которыми я присматривал, позже все равно оказались в тюрьме: они не знали, как вписаться в общество. Да, я мог быть образцом для подражания и старался делать это, но это только лишь две смены в неделю. Не так уж много, правда?

Конвейерная лента продолжает вращаться, поставляя все новых преступников.

4. Стрэнджуэйс, жди меня

Тот детский дом дал мне чувство ответственности, которым я наслаждался, несмотря на все неприятности, существующие повсюду в сфере ухода. Было приятно помогать детям, у которых впереди целая жизнь, – или, по крайней мере, пытаться помогать. Тогда у меня еще была надежда.

Кроме того, здорово было в принципе выбраться из Форест-Бэнка после всех тамошних хлопот. Но, когда я стал понимать, какое будущее на самом деле ждет этих детей, этот глоток свежего воздуха стал несвежим, как будто отравленным вонючим сигаретным дымом. И к тому же из практических соображений я постепенно начал сожалеть о том, что потерял, и считал, что мне нужна другая, более надежная работа с большим количеством часов.

Давайте внесем ясность: хотя я снова выбрал работу с правонарушителями, дело было вовсе не в том, что я участвовал в каком-то социальном «крестовом походе».

Я просто как бы случайно попал в эту сферу. Я дважды разводился, дважды вынужден был покидать дом, оказывался бездомным и безработным. У меня было желание, что называется, пустить корни, и я хотел найти работу, на которой мог бы обосноваться и активно за нее взяться, желательно – с перспективами на пенсию. После Форест-Бэнка я был уверен в своих способностях тюремного офицера и поэтому решил попробовать еще раз устроиться где-нибудь в другом месте. Может быть, смена обстановки – это все, что мне нужно, подумал я тогда.

Если вы хотите работать не в государственной, а в частной тюрьме – вы обращаетесь в конкретную тюрьму, как я и сделал когда-то в случае Форест-Бэнка. Хотите в государственный сектор – нужно обратиться в тюремную систему Ее Величества и сказать, где именно вы бы хотели работать. Стрэнджуэйс был только третьим вариантом в моем списке. Сначала я был в Хиндли, Бикершоу, потом в Рисли, близ Уоррингтона – в двух тюрьмах категории С, обитатели которых доставляют куда меньше хлопот, чем те, что в Форест-Бэнке. Однако, как назло, у государственной тюрьмы «Манчестер» нужда в персонале была самой острой, так что туда я и отправился.

Возможно, вы удивитесь, узнав, что, когда подаешь заявление на должность тюремного служащего в государственном секторе, официального собеседования не проводится.

Сначала просто нужно пройти базовое медицинское обследование. Потом есть зачет по физкультуре, на который большинство людей срут с высокой колокольни, немного ролевых игр и тестов по английскому и математике, везде – балльная система. Вот и все. Пройдите их, и вас возьмут.

Учебный центр находится вдали от самой тюрьмы, и первые два дня прошли быстро, и казалось, все было хорошо. Затем, в середине первой недели, случилось вот что: в класс не пришел ни один преподаватель. Менеджеры прошли мимо, но не заглянули внутрь. Мы подумали: «Какого хрена?» Около одиннадцати часов один из боссов просунул голову в дверь и произнес имя одного парня, сказал – его ждут наверху. Через какое-то время он вернулся, и через некоторое время босс произнес имя другого парня, и он тоже ушел.

– Что происходит? – спросил я.

– Ничего не могу сказать.

В конце концов вызвали всех, кроме меня, что, безусловно, стало причиной моего беспокойства. Неужели я сделал что-то не так? Как так? Я не пробыл там и недели! Никто не отвечал на вопросы, и атмосфера стала действительно дерьмовой. Вернулся управляющий.

– Ты, – проворчал он, указывая пальцем, – наверх.

Черт возьми.

Их было четверо: двое старших офицеров, главный офицер, и офицер, который проводил обучение.

– Сядь, – сказал он, и все началось. – Ты просто козел. Ты хулиган – и ты провалишь этот курс.

Каждый раз, когда я открывал рот, меня покрывали шквалом дерьма.

– Если ты пройдешь этот курс, то все равно все засрешь. Ты просто козел.

И еще. И еще. И еще.

Примерно через десять минут, когда я почувствовал себя уже довольно никчемным, мне удалось наконец спросить, что я натворил.

– Ты урод и хулиган, а мы не любим хулиганов на этой работе.

И они продолжали, пока даже им не надоело.

– Ладно, вали отсюда.

Ничего себе. Я спустился вниз.

Нам приказали не говорить друг с другом о том, что происходило в той комнате, но позже я узнал, что с двумя парнями, которые поднялись до меня, поступили так же. Правда, между нами была некоторая разница – я могу быть довольно громким и заметным, а они оба были тихими и скромными. Тогда я не понимал, почему с нами так поступили. Один из тех двух парней сразу сбежал вниз, весь в слезах. Если честно, я и сам был недалек от этого. Спуск вниз, в учебную комнату, казалось, занял целую вечность, в голове проносились разные мысли. Мне нужна была эта работа, поэтому, держа кепку в руке, я вошел в класс и извинился, если обидел кого-то своим поведением.

Я хулиган и сучка, и я потерплю неудачу – у меня был паршивый вечер. Может, они просто проверяли нас, как это делают, например в авиационной службе, провоцируя, чтобы увидеть, как долго мы выдержим и не сломаемся? Может быть, хотя я в этом сомневаюсь. Я думал тогда, что более вероятно, что одна конкретная сотрудница невзлюбила меня и хотела завалить – и, вероятно, тех двух ребят. Грубые и резкие манеры выдавали ее отношение. Но я взялся за дело, твердо решив не клевать на приманку и не получить выговор, пока наш инструктор будет составлять ежедневный отчет.

Единственной полезной вещью была недельная тренировка контроля и сдерживания – та, где учат подчинять заключенных командой из трех офицеров, используя основные приемы боевых искусств.

Это отличная штука – для этого не нужно быть огромным и очень сильным; это безопасно для офицеров и – хотя болезненно – безопасно и для зэков. В Форест-Бэнке мы тоже так делали. Каждый служащий, как в частной тюрьме, так и в государственной, проходит специальную подготовку.

Все остальное в обучении не готовит к реальной жизни в качестве тюремного офицера, и, конечно, тут никакое домашнее задание не поможет. Впрочем, заданий-то как раз было полно на обучении и в той и в другой тюрьме, но вообще не готовило к тому, что на самом деле ждало нас в работе. Пустая трата времени. В Форест-Бэнке готовились, в основном, просто сдать экзамен, и, если я скажу вам, что учитель оставит ответы на столе и скажет: «Хорошо, я сейчас пойду пить кофе», уверен, вы поймете, как там все было устроено. Они хотели, чтобы все сдали. В Стрэнджуэйс речь шла скорее о написании эссе. Я не прилежный человек, но тратил все вечера на писанину, чтобы на следующий день другие могли полюбоваться на меня. Я пытался быть образцовым студентом. Одно задание заняло пять часов, но я все равно поделился им с остальными. Да, я большой упрямый йоркширский придурок, но со мной все в порядке, и я не против разгребать дерьмо лопатой. Последнее домашнее задание у меня вышло около десяти страниц.

На следующее утро учитель положил его передо мной.

– Это твое?

Ага. Затем он положил передо мной еще одно, точно такое же эссе, но с именем другого стажера. Я знал, что должен правильно объяснить ему все.

– Если бы я сказал вам, что это заняло у меня всю ночь и что я делаю копии для тех, кто плохо справляется с такими заданиями, чтобы помочь им, например, вы мне поверите? – спросил я.

Да, пожалуй, поверю, сказал он, и на этом все закончилось.

Процесс обучения был похож на тот, который я уже проходил, только на неделю короче. Девять недель в Форест-Бэнке, восемь – в Стрэнджуэйс. (Мы провели ту дополнительную неделю, отрабатывая навыки межличностного общения, что, честно говоря, было довольно интересно.) В течение дня, не считая недели контроля и сдерживания, все занятия были посвящены тому, с чем мы можем столкнуться в работе – обыск фальшивых камер, надевание наручников и все такое. Нам показывали, как заполнять документы, писать отчеты, и давали тесты по тюремным правилам, юридическим правам и тому подобному. В основном, однако, это все было полной лажей, которая никак не поможет, когда ты окажешься в реальной передряге. Тренируйся и отправляйся посмотреть, что такое тюрьма, вот что я думаю. Немного занятий на тему, как обращаться с людьми с психическими расстройствами, тоже были бы кстати. Но я не хотел ничего бросать, твердо решив доказать, как сильно хочу получить эту работу.

Я знаю одного парня, который работает в учебном центре, и он говорил мне, что с 2005 года ситуация не сильно изменилась. Теперь даже сильнее стремятся к тому, чтобы принимать в штат людей, которые и тюрьмы-то не видели. Население Британии – около 66 миллионов человек, в тюрьмах сотни тысяч заключенных, и сейчас хотят набрать всего лишь пару тысяч дополнительных сотрудников к 2018 году. И я бы сказал, что это – довольно мало.

Так или иначе, но примерно к четвертой неделе хорошие результаты начали склонять чашу весов в сторону того, что меня все-таки возьмут. Даже менеджер по обучению, который вообще-то был еще и управляющим тюрьмы, поддался моему обаянию и стал хвалить меня за успехи.

В итоге прошли все, включая «большого хулигана» – меня. У нас был праздничный фуршет в учебном центре, и главный офицер решил поговорить со мной.

– Не знаю, как тебе это удалось, – сказал он. – Я был уверен, что ты бросишь обучение, но буду счастлив, если ты окажешься в крыле К.

Распределение персонала происходило в алфавитном порядке, так что я и попал в итоге в крыло К, но было приятно, что главный офицер будет рад этому.

Любой, кто когда-либо сворачивал с шоссе М60 на Бери-Нью-роуд, знает, как выглядит Стрэнджуэйс – по крайней мере, снаружи, – зловещее и высокое здание на пустынном склоне. Оно отбрасывает какую-то адскую тень: частично замок Дракулы из красного кирпича, частично Кольдиц[14], не сводящий своих глаз-окон с манчестерских гопников, болванов и лавочников, направляющихся к Динсгейту внизу.

Несмотря на то, что все это всего в нескольких минутах ходьбы от «Манчестер Арены», район там не очень симпатичный. Вдоль главной дороги – ряд магазинов, которые вы могли бы принять за заброшенные, в основном – с закрытыми ставнями, чтобы торговать всяким незаконным добром. Полицейские и таможенники периодически совершают набеги на них. Люди слоняются по углам. Это обычный уголок беззакония, очень захудалый. Затем вы едете по Саутхолл-стрит к застекленному входу.

До тех знаменитых беспорядков вход в Стрэнджуэйс был через старые ворота и сторожку в виде башни, которая все еще на месте. В 1990-х годах был добавлен новый пропускной пункт для дополнительной безопасности, хотя посетители по-прежнему тайком привозят сюда всевозможные запрещенные вещички. Центральная «сторожевая башня» тюрьмы – это не наблюдательный пункт, как думают люди, а вентиляция. Но она определенно добавляет ощущения мрачной готической угрозы, особенно когда идет дождь.

Если бы кирпичи, из которых сделаны эти стены, могли говорить, то, без сомнения, рассказали бы не одну историю из тех, от которой кровь стынет в жилах.

В течение десяти лет моей работы там я видел вещи, которые в конце концов вызвали у меня кошмары. И атмосфера… Каждый день, каждый час несчастье, насилие и страх окутывают это место, вперемешку со скукой и разочарованием. И мрачным юмором. И это хорошо, если вы цените свое здравомыслие.

Я, конечно, не студент-историк, но раз уж пишу об этом учреждении, решил, что надо бы подобрать какую-нибудь справочную информацию, чтобы дополнить то, что я знаю из своего собственного опыта работы там. В ходе своих многочасовых углубленных исследований – спасибо, «Википедия»! – я выяснил, что само название происходит от места, на котором была построена тюрьма, парка и садов Стрэнджуэйс и древней деревни, в которой она находится. Тюрьма открылась в 1868 году, заменив собой Нью-Бейли, ныне уже разрушенную, в Солфорде. В онлайн-базе имен собственных говорится, что название относится к периоду до десятого века: «Корни слова происходят от „Strang”, что, вероятно, здесь означает „Сильный”, и „Gewaesc” – разлив воды, поэтому можно предположить, что название произошло от словосочетания “быстрый водопад”». В наши дни Стрэнджуэйс официально известна как Тюрьма Ее Величества «Манчестер», и начальство предпочитает, чтобы ее называли именно так. Но для большинства из нас она остается Стрэнджуэйс и всегда будет носить это название.

Здание Стрэнджуэйс, сейчас занесенное в список II класса, было одной из первых британских тюрем, где установили постоянную виселицу. Повешения были обычным делом до отмены смертной казни в 1964 году, примерно в тот же период в тюрьме стали содержаться только мужчины. Еще я узнал, что там был установлен рекорд по самому быстрому повешению в мире. Джеймс Инглис, арестованный в 1951 году в возрасте двадцати девяти лет за то, что задушил в Халле пятидесятилетнюю проститутку Элис Морган. Семь секунд – и он мертв.

Стрэнджуэйс издавна имела репутацию пристанища для самых отъявленных преступников этой страны.

На протяжении многих лет там были заперты самые разные скандально известные личности – например, злые ублюдки, вроде Гарольда Шипмана, ожидающего суда, Иэна Брэйди, обвиненного в краже до Убийств на болотах[15], одноглазого убийцы Дейла Крегана и ужасного Марка Бриджера, с которым я столкнулся сам. Другие известные заключенные – суфражистки Кристабель Панкхерст и Эмили Дэвисон (которые подали в суд на тюрьму за то, что на них направили шланг – пожалуйста, не рассказывайте об этом Райли), старый телеведущий Дэвид Дикинсон (мошенничество), футболист Джоуи Бартон (нападение), фронтмен группы Stone Roses Иэн Браун (хулиганское поведение в самолете) и ирландский драматург Брендан Бехан, который был заключен туда в 1947 году за попытку спровоцировать террориста ИРА.

Не так давно Стрэнджуэйс начали критиковать, не в последнюю очередь за более высокий, чем в среднем в тюрьмах, уровень самоубийств, который является национальным черным пятном. Тюрьма также стала печально известна беспорядками, которые начались первого апреля 1990 года, когда 147 сотрудников и 47 заключенных были ранены, один осужденный погиб, а один из офицеров умер от сердечной недостаточности. Именно тогда Стрэнджуэйс провела ребрендинг и стала называться Тюрьмой Ее Величества «Манчестер», а программа ремонта и модернизации обошлась более чем в 80 миллионов фунтов стерлингов. Но, несмотря на все улучшения, это по-прежнему место, посмотрев на которое вы скажете: «Блин, я бы не хотел оказаться там».

Многие заключенные воспринимают память о тех беспорядках как знак почета. Они были самыми длинными в истории Британии – двадцать пять дней. Один офицер, с которым я работал, признался, что первые два дня были ужасными, а потом сотрудники просто начали считать сверхурочные. Два дня – вот сколько времени потребовалось, чтобы разобраться в ситуации, но затем из Лондона пришел приказ для персонала – удалиться к воротам, фактически сдав тюрьму заключенным. В то время на юге вспыхнули беспорядки в связи с налогами, и сторонники теории заговора утверждают, что правительство просто захотело отвлечь внимание СМИ на север. Офицеры убеждены, что в противном случае они получили бы тюрьму обратно в течение первой же недели.

Наряду с осужденными и заключенными под стражу из местных судов, в Стрэнджуэйс содержатся своего рода опаснейшие преступники, которых точно вы не хотели бы увидеть однажды за своим садовым забором. Мобильные устройства связи любого вида запрещены.

Тюремные офицеры и сотрудники оперативной поддержки управляют приемной, причем последние усердно работают за совсем небольшую зарплату, и это несмотря на то, что их часто призывают на помощь в сомнительных ситуациях. Важным местом является электронная диспетчерская, которая посылает радиосообщения и управляет электронными воротами. Она контролируется старшим офицером, а остальная часть персонала там – сотрудники оперативной поддержки. Когда что-то случается, они организуют сопротивление. Никто не следит постоянно за камерами видеонаблюдения – они везде, кроме камер: в коридорах, за тюремными стенами, во дворах, – но все записывается. Когда нужно пересмотреть какую-то запись, это делает служба безопасности. По последним подсчетам, в Стрэнджуэйс – более 1200 заключенных, а тюремных офицеров около 400, и не многим из них нравится быть там. Потому что, когда входишь в Стрэнджуэйс, сердце замирает.

Я хорошо помню свой первый рабочий день там – в апреле 2005 года, отчасти потому, что это было похоже на прогулку по лабиринту. Структурно Стрэнджуэйс разделен надвое. Там есть верхняя тюрьма, называемая так потому, что она находится на холме, – там я и начинал, в крыле К, и нижняя тюрьма с проходами, лестницами и воротами. У меня ушли годы, чтобы разобраться в этих лабиринтах.

В каждой из двух тюрем крылья разбегаются от круглого центра, как лепестки на цветке, высотой в четыре этажа. У каждого есть первый этаж, «единицы», и обычно три этажа сверху, известные как «двойки», «тройки» и «четверки». В нижней тюрьме расположены крылья A, B, C, D и E, каждое из которых является жилым, и крыло F с библиотекой и учебными классами. Нижняя тюрьма – довольно большое здание, эффектное и неприступное. В верхней тюрьме пять крыльев, каждое высотой в четыре этажа: G, H1, H2, I и K. По какой-то причине там нет крыла J – я не знаю почему.

После тех беспорядков кто-то из боссов решил, что кухни должны быть отделены от остального крыла, иначе зэки в следующий раз смогут окопаться там до тех пор, пока не закончатся банки с бобами.

Крыло К, куда меня распределили, было самым большим на Северо-Западе – 200 заключенных на трех этажах. И за каждым этажом наблюдали по два сотрудника. Заключенные не очень послушные ребята, не так ли?

Специфический запах ударил мне в нос, как только я вошел в здание. Тюрьма пахнет совершенно по-особенному. Не то чтобы плохо или неприятно, но такие учреждения имеют свой аромат – так же, как больницы.

Шестьсот подростковых спален пахли бы похоже, и, возможно, еще один ингредиент – общее настроение обреченности. Старое викторианское здание, Стрэнджуэйс к тому же имеет затхлый запах, и там слишком мало естественного света, чтобы как-то скрасить унылую цветовую гамму серого, темно-синего и магнолии. Еще полазив в интернете, я узнал, что архитектором тюрьмы был Альфред Уотерхаус, который также проектировал Манчестерскую ратушу. Должно быть, тюрьмой он занимался в выходной день. Форест-Бэнк был не то чтобы очень веселым, но по крайней мере новым. А единственной современной вещью в Стрэнджуэйс было освещение, делавшее все помещения похожими на один из тех унылых и мрачных подземных переходов в центре города, в которые детей просят не спускаться. Стрэнджуэйс не навевала депрессию, а была ее воплощением.

Конечно, все это не очень-то успокаивало меня тогда, а первый же человек, с которым я столкнулся, оглядел меня с ног до головы, не впечатлившись.

– Я слышал о тебе, Сэмворт. Ты просто хулиган…

После приветствия лучше не стало, отчасти потому, что моим обидчиком был старший офицер. Берти Бассетт, ростом 188 см, на добрые 20 кг тяжелее, чем я, и такой же громкий. Возможно, он был всего на год или два старше меня, и в этом случае ему, должно быть, жилось сложнее. Это был коренастый усатый парень со спокойным лицом и челюстью бульдога. У Берти была прическа как у монаха Тука из рассказов о Робине Гуде, и он уже поседел – во всяком случае, те волосы, что остались на его голове. Он был крупным мужчиной и Личностью с большой буквы. Говорить, что он был громким, было бы преуменьшением. Он говорил не так много, но орал, как армейский старший сержант на плацу. Если он думал, что я придурок, то выпячивал свою бочкообразную грудь и орал, что я придурок. Он орал на заключенных. Он орал на персонал. Он орал на всех. Я не сомневаюсь, что орал бы даже на свою бабушку. И разве мы не любили его за это?

Берти был настолько прямолинеен, насколько это вообще возможно, и мог быть довольно веселым – это все, что нужно от управленца, особенно в тюрьме. Облажайся ты, и на публике он поддержал бы тебя, а потом вызвал бы к себе в кабинет и назвал гребаным идиотом. У нас были привычные ругательства, которые тут же забывались. Если ты поможешь ему, он поможет тебе. Никто не таил обид.

Что касается этой истории с «хулиганом», мне хотелось бы думать, что, как только остальная часть персонала узнает меня, очень немногие сохранят это первоначальное впечатление. Берти скоро все поймет. Я стал Большим Сэмом – так меня называли даже офицеры заметно выше ростом. Ничто не могло поколебать мою трудовую дисциплину. Я всегда вносил свою лепту, и даже немного больше, если было нужно. Я взял за правило приходить пораньше, в половине седьмого утра. Проходил через металлоискатель, забирал ключи, выходил во двор и поднимался по главной дороге к верхней тюрьме. Этот участок – стерильная территория: как и в Форест-Бэнке, заключенных никогда туда не пускают, если только их не заковали перед этим в наручники и везут в охраняемом автомобиле. Благодаря высоким заборам и стене снаружи почти ничего не видно, пока не пройдешь мимо еще одного жуткого сооружения – медицинского отделения.

Со временем тревога отступила, но те первые дни были довольно пугающими. Во-первых, после инцидента в Форест-Бэнке, еще свежего в моей памяти, я был полон решимости произвести впечатление, а это обвинение во время обучения не очень-то помогло. А во-вторых, на меня все же давила удушающая аура этого места.

Как я уже говорил, здесь нет яркого естественного света, и мне постоянно казалось, что я попал во времена Джека Потрошителя, и это было правдой в некотором смысле, только, в отличие от всех этих бандитов и изворотливых ублюдков, я мог пойти домой и выпить чаю.

Я чувствовал, что сила авторитета здесь велика, и был заинтересован в том, чтобы не оступиться. Но некоторые не слишком об этом заботились.

Однажды офицерша, которая, как я подозревал, и начала эту «хулиганскую» заваруху, пришла в наш офис на сверхурочные. Там были только мы с Берти, и, конечно, она бросила на меня свой недовольный взгляд.

– Можешь сказать мне, кто ты? – спросил ее Берти, так как он не видел ее раньше ни на одном из наших этажей.

– Сначала скажи мне, кто ты, – ответила она.

Это было ее ошибкой.

– Я дам тебе подсказку, – прогремел он. – Я здесь старший офицер, и я спрашиваю твое гребаное имя.

Ей пришлось ответить.

– Ладно. Ты на тройке с офицером таким-то. Тебе нужно будет найти «Индию Девять».

– А что такое «Индия Девять»?

– Это радио. В десять часов проведешь зарядку.

Ее рука дерзко взметнулась вверх:

– Я не занимаюсь радио.

– Ты что, охренела, мать твою?

– Ты слышал. Я не занимаюсь гребаными радиоприемниками.

– Если ты не будешь заниматься гребаными радиоприемниками, – прогремел он, – я сделаю тебе дисциплинарный выговор.

Она ушла, чтобы подать жалобу, но не то чтобы Берти это как-то волновало. Вскоре эта офицерша совсем ушла, проработав двенадцать месяцев, девять из них проведя вне тюрьмы по болезни. За все время она подала двадцать пять жалоб. И даже тогда тюремная служба изо всех сил старалась удержать ее. В любой другой сфере если кто-то не может выполнять свои обязанности – его просто увольняют. В тюрьме все не так. Привлечь новых сотрудников довольно трудно, поэтому делают все возможное, чтобы удержать тех, кто есть. Тюремная служба не имеет привычки избавляться от людей.

Здесь есть другая проблема: когда у офицеров действительно случаются настоящие проблемы, они почти не получают сочувствия. Видите ли, это свойственно «крутым парням», даже если речь о женщинах. Недопустимо проявлять слабости или чувства. Тюрьма может быть очень, очень осуждающей средой. У Тюрьмы Ее Величества «Манчестер» была репутация учреждения, которое раскалывает даже самых крепких орешков – не только среди заключенных, но и среди тюремщиков. Довольно скоро, однако, я понял, что большинство моих коллег не были на самом деле жестокими. Иногда я задавался вопросом: что же заставило их выбрать эту работу? Неужели они думают, что это все равно что быть школьным учителем?

Всякий раз, когда я выходил из себя, это было как-то связано с тем, что офицеры не поддерживали своих товарищей или дерьмово себя вели.

Дело было не столько в трупах, самоубийцах и прочих ужасах, случаях, которые угрожали пробить мою внутреннюю оборону – хотя некоторые и пробивали, – а в том, как плохо обращались с людьми. Меня больше всего беспокоила бесчеловечность всего этого.

5. Тюремный роман

Когда я в 2005 году прибыл в Стрэнджуэйс, я уже был знаком с несколькими тамошними заключенными, потому что некоторые из них были когда-то в Форест-Бэнке. От места, где именно человека арестуют в графстве Большой Манчестер, зависит, в какую тюрьму он попадет. Манчестер или Солфорд – вы отправляетесь в Стрэнджуэйс, государственный сектор. Если это Болтон, или Олдхэм, или Уиган – дорога прямиком в Форест-Бэнк, частный сектор. Так что заключенные могли попадать то туда, то сюда.

Нас было пятеро новеньких, только что из учебного центра. Мы выглядели очень официально в униформе – черные брюки, белая рубашка и пронумерованные эполеты, так что, когда заключенный упоминает нас, ему не нужно говорить: «Этот лысый двухметровый придурок». MR837 – более дружелюбный вариант. В какой-то момент вся служба проголосовала за новые эполеты – как будто кому-то было не насрать, – и я получил номер MR444. Мы больше не носили кепок, но у нас был черный галстук на клипсе, который можно было выбросить летом, когда наступал период коротких рукавов[16].

У нас также была прибавка в 60 фунтов (примерно 6000 рублей) – для покупки ботинок типа Dr. Martens или чего-то подобного, прочного и удобного, того, что долго прослужит. Мы постоянно были на ногах. Позже боссы решили, что это слишком дорого, и вместо этого раз в год выдавали нам пластиковые ботинки. У них была нескользящая подошва, и это достоинство перевешивало многие недостатки, но в остальном они были дерьмовыми и стоили около 6 фунтов (примерно 600 рублей) за пару. Один из моих товарищей был диабетиком, и у него развилась язва на ноге. Он пошел к ортопеду, и тот попросил показать ему обувь. На обоих ботинках стоял одиннадцатый размер, но на самом деле один был размера одиннадцать с половиной, а другой – десять с половиной[17]. Парня освободили от работы на несколько месяцев. Но эти сраные ботинки надо было носить: если нет, то ты лишишься страховки.

Что касается заключенных, то раньше они носили джинсы и рубашки в бело-голубую полоску, которые приходилось заправлять, все – сшитое специально для тюрьмы.

Во дворе они носили спецовки. Зайдите сегодня на eBay, там это старое тряпье – с тюремной этикеткой – можно найти за 100–200 фунтов (примерно 10–20 тысяч рублей). Сейчас швейный цех изготавливает серые тюремные спортивные костюмы, а осужденные могут носить и собственную одежду. Ребятам выдают стандартные тюремные боксеры – все одного размера, носки, спортивные штаны без карманов, серую спортивную кофту и футболку. Заключенных, которые буянят, заставляют носить бордовый костюм, известный как «солонина» – все из-за цвета, который они ненавидят. Представьте себе, что вы бандит из Солфорда, весь такой крутой, а вас заставляют так ходить и чувствовать себя полным придурком.

Тюрьма Ее Величества «Манчестер» была устроена вот так. Крыло А было для сексуальных преступников, такое же милое и тихое, как и они сами. Не так уж много хлопот. Крыло В было – не смейтесь – «Без наркотиков». Но в этой стране – или в мире – нет ни одного крыла без наркотиков. Мне показалось, что там сами выбирали себе заключенных: трудолюбивых типов, которые хотели спокойно отсидеть свой срок. Однажды я зашел туда и увидел трех парней, лежащих на лестнице.

– Что ты здесь делаешь, босс? – спросил один. – Персонал сюда не ходит.

Персонал крыла В подкупал тем, что был очень спокойным, как бы непринужденным, но на самом деле сотрудники там были просто ленивыми ублюдками, которые проводили весь день у чайника, в то время как заключенные управляли крылом. У зэков крыла В регулярно брали мочу на анализ, но есть масса способов обойти такие тесты.

Крыло С было для пожизненников, немного светлее и чище, чем какое-либо еще, хотя они не все находились там действительно пожизненно. Тот восемнадцатимесячный «пожизненный срок», о котором я упоминал ранее, достался как раз парню из этого крыла, убившему другого подростка в драке на ножах: просто трагедия, учитывая их возраст и незрелость. Там случается не так уж много происшествий, хотя, потому что там действительно огромное количество убийц, если что-то происходит – это всегда серьезно.

В крыло D, по сути, отправляли тех, кто не поместился в крыло К – крыло для всего, что вы можете себе представить: арест, пожизненное заключение, хулиганство, вандализм, психическое расстройство… Все что угодно. Прогулка по крылу С: красиво и светло. Крыло D – дыра. Но некоторые сотрудники любили его. Там было шумновато, много тестостерона витало вокруг. «Смиффи, ты придурок, живо приведи все в порядок…» – простое, вполне приличное место для работы. Офицеры мигрировали туда, где им было удобнее и больше нравилось. Отправьте сотрудников крыла D в крыло C, и им быстро станет скучно.

Крыло Е было как три крыла в одном. В нем размещался изолятор, где заключенные были заперты на весь день, и небольшое отделение категории А со своим сводом правил, полное особо опасных преступников. Напротив него было отделение для УЗ (уязвимых заключенных): сексуальных преступников, насильников, педофилов и других подобных типов, которые содержатся и тренируются отдельно от остальной части тюремного контингента для их собственной безопасности. А еще у них своя зона посещений.

Я помню одного зэка из УЗ, который перешел к нам в крыло, довольно старый, жестокий ублюдок, тощий, как черт. У него были седые волосы и не было зубов, зато он носил макияж, черные колготки и платье с блестками.

Можно подумать, что в другом крыле он не продержится и двух минут, да? Не тут-то было. Этот парень предлагал пойти на хрен и персоналу, и заключенным – он заходил в их камеры и угрожал убить их. Но обычно УЗ не доставляют хлопот. Да, на свободе они могли считать себя сильными, но здесь, среди действительно опасных парней, все было по-другому. И в основном они были достаточно сообразительными, чтобы осознать это.

В «Манчестере» была «аномалия»: специальный отдел СЗ, аббревиатура, означающая «собственная защита». Наркоман, назанимавший кучу денег у других заключенных, например, может подать заявление на перевод туда, хотя большинство из тех, кто это делает, попадает в итоге в УЗ. С другой стороны, многие из СЗ – подлые ублюдки, так что им все равно, в какой ужасной компании находиться.

Наличие трех категорий в крыле Е сначала может показаться странным, но на самом деле все было хорошо спланировано. Особо опасные преступники не хотят общаться с извращенцами, не так ли? У них жесткий образ крутых парней, который нужно поддерживать. Эти две зоны были хорошо разделены, так что не было никакой связи между ними или риска пропустить что-то подозрительное. Все это была нижняя тюрьма, а в верхней тюрьме находилось крыло G, где происходили осмотры поступающих заключенных. Их привозили в фургонах, сажали в камеры предварительного заключения, лишали имущества в приемке и перевозили туда – за исключением сексуальных преступников, которые отправлялись прямиком в крыло Е.

В крыле G они проходили пятидневный вводный курс. Заключенным рассказывали, как звонить по телефону, общаться с остальными, зарабатывать деньги, в общем, как выжить. Нормальных ребят держали там довольно долго. А говнюков быстро доставляли в крыло К – в течение нескольких часов. Никому не нужны лишние неприятности в крыле.

В крыле I воняло. Оно предназначалось для детоксикации наркоманов и алкоголиков. Запах немытых тел оттуда не выветривался. У большинства не было навыков гигиены; они считали, что ванны предназначены для того, чтобы в них жили пауки. Многие из них жили на улице. Они не заботились о себе, приходили ни с чем и уходили ни с чем. Всего 70 заключенных – в дни, когда это место было под завязку, – этим количеством не так уж сложно управлять. Они были как роботы или овощи: лекарства утром, лекарства за ужином, лекарства вечером. По прибытии в Стрэнджуэйс новички получают паек – сладости или курево. Это делает их мишенями в принципе, но в крыле I, где все чего-то жаждали, они похожи на червей в поле, окруженных воронами. Как только они проходили детоксикацию, то отправлялись в крыло H, чтобы завершить предполагаемое восстановление. Такое вот постоянное движение скота.

В тюрьме все считают, что в том крыле, куда они поначалу поступили на работу, были самые неблагоприятные условия. И это было верно для крыла К в Стрэнджуэйс, куда поступил я. У нас были все виды заключенных, весь спектр: от жестоких убийц и тех, с кем другие крылья просто не могли справиться, до торговых представителей, отбывающих месячное наказание за разбитую машину. Из-за этого у персонала крыла К сложилась определенная репутация жестоких людей, несмотря на то, что они не были жестче или лучше экипированы, чем кто-либо другой. Парни из частного сектора говорили мне, что это похоже на Бейрут, и не ошибались, хотя, пожалуй, пока я был там, все держалось под контролем благодаря Берти и другим офицерам. И все же у меня остались очень теплые воспоминания. Мы знали, чего от нас ждут. Персонал и заключенные, которые были у нас на содержании, делали тюремную жизнь настолько нестабильной и захватывающей, насколько это возможно. Крыло К было большим, но работало как часы.

Местным заправилой был офицер Пеннингтон, один из полковых сержант-майоров старой закалки. У него были усики, он был элегантно одет и похож на Фултона Маккея[18] с английским акцентом. Вход в верхнюю тюрьму был назван в его честь – Черный ход Пеннингтона. Он очень гордился этим. Его манера выражаться была легендарна.

Однажды во дворе произошла драка, 200 заключенных на учениях и только два надзирающих за ними сотрудника. Какие-то наркотики перелетели через стену.

– Вытаскивайте дубинки! – заорал главный офицер Пеннингтон, словно генерал на коне на холме.

Так все и поступили, но ничего не могли сделать из-за смеха. В другой раз по радио раздался его голос: «Пошлите вторую волну! Нам нужно подкрепление».

Его начальником был управляющий тюрьмой. В свое время у нас их было несколько. В самом верху тюремной иерархии находится управляющий номер один – тот, у кого берут интервью по телевизору, когда что-то идет не так, – но в каждой тюрьме есть несколько менеджеров пониже рангом, которых тоже называют управляющими. В каждом тюремном крыле есть такой человек. Среди наших управляющих был и начальник учебного центра, которому я поначалу не понравился – назовем его капитан Харрикейн[19]. Но за большинство вещей отвечали три старших офицера, отличные менеджеры, работающие по сменам. Вторым – после Берти – был парень по кличке Губка Боб, низкорослый чувак, со стрижкой «ежик». Некоторые считали, что он пытался подражать Берти, но что с того? Они оба работали хорошо. Иногда они спорили, и на этом все кончалось. Счастливые дни. Уэйнерс, третий наш старший офицер, был романтиком, а не бойцом, скромным человеком, уже долго работал здесь. Он занимался административными делами. В отличие от Берти Бассетта и Губки Боба, он не был одним из тех, кто раздает приказы или вступает в конфронтацию, но тоже стал отличным менеджером.

Еще были ребята, которых все назвали Трактор с Прицепом, супружеская пара – редкое явление среди тюремных служащих. К отношениям внутри коллектива относились неодобрительно – они приводили к серьезным конфликтам интересов, и как им удалось обойти это, я не знаю.

Что я точно знаю, так это то, что это сработало на ура. Они познакомились в тюрьме «Ливерпуль» и полюбили друг друга. Но лично я не хотел бы, чтобы кто-то, кого я люблю, работал в тюрьме, особенно в том же крыле.

Прицеп Пит был приятным человеком с козлиной бородкой и выглядел как молочник или библиотекарь, а не как банальный тюремщик вроде меня. Он был так же нежен, как была ласково-сурова Трактор Хелен, его жена, окидывающая понимающим взглядом поверх очков. За то время, что мы работали вместе, она похудела, и, как всегда, подавала пример Питу, сподвигая его есть салаты за ужином, даже если на самом деле хотел пиццу или гамбургер. Они были идеальной парой.

Хелен обычно работала в офисе. Но, боже мой, какой грубой она могла быть, когда она бывала в крыле. Она говорила все как есть, неважно, насколько ты большой или крутой. Ни от персонала, ни от заключенных она никогда не терпела хамства. Если бы она все еще работала в тюрьме, где из-за нехватки персонала надо всем потеряли контроль, на нее, скорее всего, постоянно нападали бы. Но она не отступила бы, даже без поддержки окружающих. Она нас всех довольно сильно пугала в какой-то момент.

Пит, как и я, был простым тюремщиком, отпирал людей, снова запирал их, болтал с заключенными, время от времени останавливал драки, пил чай и немного подшучивал. Бумажная работа? Не-а. Оставь это другим. Хотя он и мог вспылить, если на него давили, Пит не был особенно жестким, он был заботливым человеком, и зэки уважали его. «Я не Джонни Бетон», – говорил он, и я улыбался. Если у заключенных возникали проблемы, он либо разбирался с ними, либо говорил, что не может ничем помочь, и больше не влезал в это. В 2008 году Пит получил премию Стрэнджуэйс «Тюремный офицер года», и, думаю, он действительно заслужил ее. Он был очень честным, один из тех людей, что делают жизнь светлее.

В тюрьме я не носил часов, и это сводило Пита с ума. Это было бы удобно, но я знал, что тогда меня будут спрашивать о времени каждые пять минут, и предпочитал действовать Питу на нервы. В конце концов он так разозлился, что подарил мне свои дорогущие позолоченные часы с ремешком из крокодиловой кожи.

– Они у меня уже десять лет, – сказал он. – И обошлись мне в 200 фунтов.

Я носил их всего две минуты, потому что нас вызвали для сдерживания. Вскоре осколки стекла были разбросаны по полу, а от часов остался только ремешок.

Было просто удивительно, как Трактор и Прицеп справлялись вместе 24/7 со всеми беспокойствами и напряжением, которые приносила такая работа. Кстати, несмотря на то, что они находились в одном крыле, их редко можно было увидеть при одном и том же инциденте. Правда, однажды это все-таки случилось. В тот день Хелен отвечала за запирание троек и ставила всех, включая Берти, на место. Я был на двойках. Услышав шум, я поднял глаза и увидел, что Пит спорит с заключенным, а Хелен входит в камеру и достает дубинку. Раньше у тюремщиков были деревянные дубинки с кожаной ручкой; теперь – складные. Когда у вас 200 заключенных – дубинка не является сдерживающим фактором, а еще есть просто нежелание их использовать – по юридическим причинам. Пит вошел вслед за ней, кто-то нажал на тревожную кнопку, и мы все пошли втроем.

Оказалось, что Пит видел, как кто-то из заключенных порезал себя. У меня, кстати, есть своя система классификации самоповреждений по шкале от одного до десяти. Девять и десять – хардкор. Эти зэки идут на крайности, не боятся и не знают границ. Если они и не поступили в тюрьму сразу в медицинское отделение, то в конечном счете все равно окажутся там – но это менее 5 % заключенных. С 4 до 8 – тоже настоящие самоповреждения. Такие заключенные будут заниматься этим годами, они могут быть психически больны или подвергались насилию в детстве. Это может быть крик о помощи. Когда-то у нас в крыле К был парень, которого не любили остальные. Время от времени он сильно резался – выплескивал эмоции. «Извините за беспокойство, мистер Сэмворт, не могли бы вы попросить медсестру перевязать меня?» Он не хотел покидать крыло. Таких типов немного, и все это совершенно разные случаи.

Парень, которого увидел Пит, был в группе 1–3 – манипулятор. Сюда относятся, например, наркоманы, которые хотят свалить в другое крыло, потому что по уши в долгах. Такие парни могут показать сотрудникам петлю и сказать, что собираются повеситься. Среди тех, кто причиняет себе вред в тюрьме, они составляют большинство. А если кто-то действительно собирается совершить самоубийство, он не скажет никому об этом, а сделает все по-тихому.

Короче говоря, этот парень расцарапал себе руку бритвой, а Пит пытался его утихомирить. А Трактор оттолкнула Прицепа с дороги, ворвалась в камеру и отлупила его. В смысле заключенного – не своего мужа.

В каждом крыле имелась небольшая комната отдыха, где офицеры могли воспользоваться чайником, поесть, оставлять продукты в холодильнике, греть еду в микроволновке и все такое.

В крыле К такое помещение было на четверках. За ужином всегда Хелен и Пит сидели за одним столом. Думаю, они были из тех людей, которые стали бы отличными родителями. Они были не намного старше нас, но, как старшие, заботились о младших. В тюрьме эта пара были достойным образцом для подражания для парней из неполных или неблагополучных семей. При этом они были совершенно разные как личности, но, если бы вы могли соединить двух людей, чтобы получить идеального офицера, вы бы не нашли никого лучше этих ребят. Все их уважали. Они делали свою работу правильно.

В крыле К я почти постоянно был на двойках. Там было четыре закрытых блока с камерами, плюс офис и раздаточная в «подвале» – не для зэков, а для нас. Поскольку крыло было действительно огромным, уход за одним блоком сам по себе был большой работой. Когда заключенные выходили из своих камер днем, они оставались в своем блоке, как и персонал, по двое на каждый блок – по сути, шесть офицеров охраняли двести заключенных.

На двойках коридор был шириной около десяти метров, и заключенные могли прогуливаться взад и вперед. А на тройках или четверках – шириной всего в метр. Кроме того, зэки не могли даже ходить там по кругу, потому что один конец был заблокирован; они словно застревали в какой-то U-образной фигуре. Вот почему у нас также была внутрикамерная связь, что означало, что они могли бродить туда-сюда, но мы не хотели, чтобы они болтали в коридоре ночью. Если двести парней делают это одновременно, начинается бедлам. Мы кричали им: «Убирайтесь из коридора» или «Убирайтесь за дверь», и они так и делали.

Но мы были довольно строги с ними, вот что я скажу. На двойках было сорок камер, по двадцать с каждой стороны. В дальнем конце коридора была дюжина камер для «уборщиков», в основном двухместных, поскольку эти парни не считались опасными. Уборщики – образцовые заключенные. У них есть дневная работа, так что они будут убираться, много заниматься спортом и вообще не будут действовать сотрудникам на нервы. С левой стороны было место, где мы держали ребят основного режима.

В тюрьме действует система поощрительных привилегий – IEP (incentive earned privileges). Все начинается со стандартного режима: новичков сажают в камеру, дают телевизор и уходят.

Если они за три месяца не получают предупреждений, то могут подать заявление на повышение статуса, и это позволяет им каждую неделю тратить чуть больше на тюремную столовую, то есть на продукты, например, на сухое молоко, чай, шоколад и печенье. Они сами платят за них со счетов, пополняемых их семьями, или из денег, заработанных на работе. Девять смен приносят около 6,50 фунтов (примерно 650 рублей). Вообще-то каждый заключенный после оглашения приговора обязан работать. Но на самом деле в Стрэнджуэйс не хватало рабочих мест, и заключенные, которым переводили деньги их семьи, не особо стремились подавать заявления на работу. У нас было около 300 мест в мастерских и небольшое количество уборщиков в каждом крыле – тех, кто занимался уборкой или обслуживал раздаточную. Было также около 80–100 мест для тех, кто хочет учиться.

Еще существовала надбавка, которую получал каждый заключенный, независимо от того, работал он или нет, – раньше она составляла около 2,50 фунтов (примерно 250 рублей) в неделю. В Стрэнджуэйс парни, ожидающие суда, то есть те, кто по закону еще как бы не был ни в чем виновен, могли тратить 40 фунтов (примерно 4000 рублей), а уже приговоренные – 24 (примерно 2400 рублей). У тех, кто хорошо себя вел, было, может быть, на пятерку больше. И дополнительные визиты. «Стандартный» заключенный получал около четырех посещений в месяц, образцовый – еще пару сверху – большое дело. Шесть часов в обществе семьи вместо четырех. У тех, кто еще под следствием – визиты могут быть ежедневными.

Образцовые заключенные также могли подать заявку на то, чтобы им прислали игровые приставки. Ну, это же образцовые заключенные, так что, если бы у каждого заключенного была PlayStation, я был бы доволен: это означало бы, что тюрьма работает как надо. Ни один из них, конечно, не играл бы двадцать четыре часа в сутки – может быть, пару часов в выходные. Это не так уж сложно организовать. Им нужен стимул хорошо вести себя, и это хорошо для сотрудников-госслужащих, вспомните обычных людей.

После стандартного режима идет основной режим: никакого телевизора, ограниченное время вне камеры. В крыле К это были два часа в день, час из которых можно провести на тренировке. Для сравнения – в «стандартном» распорядке это были пара часов утром, днем и вечером, хотя по выходным это число могло немного меняться, и у разных крыльев было разное время. Если заключенный на стандарном режиме получал два предупреждения, его переводили на основной. Берти и Губка Боб были очень добрыми: даже если кого-то заставали за едой или питьем в коридоре, что было запрещено, и разрешалось это делать только в своей камере, они могли закрыть на это глаза. Однако если кто-то дрался, воровал или разбивал что-то, оскорблял персонал, ему тут же делали предупреждение.

Около сорока сотрудников работали со всеми альфа-самцами, запертыми в крыле. Думаю, у нас было тогда двадцать пять очень-очень хороших работников и пятнадцать не очень хороших, но система работала. Мы были сплоченной командой.

Время приема пищи было настоящим зрелищем. Люди приезжали из других тюрем просто посмотреть. Мы раздавали подносы по очереди.

В понедельник мы можем начать с двойки, во вторник – с тройки и так далее. Сто пятьдесят порций сосисок и картошки, сорок карри, двадцать вегетарианских блюд, первый пришел – первый получил, забирай и иди в камеру.

Мы выпускали их по очереди, по половине блока зараз. Заключенные спускались по лестнице в одном конце крыла, забирали еду, затем возвращались по лестнице в другом – круговая система с односторонним движением, к которой мы относились очень строго. Двести зэков кормили за 30–40 минут – мы не страдали херней. Вообще-то раздаточная может стать настоящей горячей точкой. Все получают одинаковые порции. Все честно, но если появляется какой-нибудь устрашающий бандит: «Дайте мне еще картошки…» – ситуация может быстро обостриться. Если он получит больше картошки, сразу появятся еще десять человек, которые тоже захотят добавки, и тогда тебе крышка. У нас были ситуации, когда парней приходилось сдерживать там, но это могло быть даже весело. За ужином можно было поболтать с заключенными и пошутить друг над другом.

Для многих офицеров организованность была очень важна. Не все были рады драме и волнениям. Возьмем, к примеру, моего приятеля Ленни, который перешел из оперативной поддержки тюрьмы много лет назад. Он выглядел на десять лет старше меня, хотя на самом деле был на десять лет младше. Он был одним из тех типов-хамелеонов, о которых я упоминал, рассказывая о Форест-Бэнке, тех, что перенимали поведение того, с кем работали. Рядом с придурком он вел себя как придурок. Если рядом был кто-то хороший, он как бы поднимался до его уровня. Но у него было большое сердце. В ситуацих, когда кто-то из заключенных проявлял агрессию, Ленни был не из тех, кто отдает приказы: но он стоял позади любого, кто брал на себя ответственность, не прячась, а поддерживая. Он пойдет за тобой в бой. С таким персоналом стычки либо прекращались, либо заключенным это сходило с рук, если только рядом не было кого-то, кто мог бы взять на себя роль лидера.

Зал свиданий в тюрьме строго контролируется. Ряды неподвижных столов с пятнадцатисантиметровыми «разделителями» между ними – Берлинская стена, как окрестил ее один шутник. В Стрэнджуэйс в этом зале помещались 200 посетителей и заключенных. Посетители – родственники, друзья или адвокат, если парень находится под стражей в ожидании суда, – проходят через охрану, а затем ждут в коридоре, пока офицер их не вызовет. Если приходят партнеры или дети, они могут обниматься с заключенным в начале визита, быстро целоваться и делать это снова, когда время свидания подходит к концу.

Напитки продаются в чашках с крышками, так что ничего не передается через рот; вы не сможете положить что-то запрещенное в кофе, который заключенный проглотит, чтобы вытащить этот предмет позже.

Все снимается на камеру. Офицеры ходят взад и вперед, наблюдая за происходящим. Охрана очень строгая.

Однажды я привел заключенного в зал свиданий как раз во время дежурства Ленни. Я заметил там еще знакомого заключенного. Тип из числа молодых преступников в Форест-Бэнке: большой парень, почти два метра, массивные руки, он много тренировался.

– Сэмворт, что ты здесь делаешь? Лучше уходи, а то я тебя прикончу. – Он шутил, но вид у него был тот еще.

– Не задавайся перед семьей, – сказал я, – а то потом я с тобой разберусь.

Ленни посмотрел на меня. Он явно нервничал.

– Тот парень себе вставил, – сказал он.

Это означало – он засунул какой-то пакет себе в зад.

Теперь должно было произойти – и произошло бы, будь в у нас достаточное количество персонала – следующее: пока кто-то нажимал на кнопку тревоги, другие должны были подойти к этому парню, сказать ему, что свидание окончено, и, если бы он поднял шум, задержать ублюдка.

– Почему никто не нажал на звонок, Ленни?

– Мы не хотели создавать проблем.

– Как давно это было?

– Пятнадцать минут назад.

К тому времени все, что он получил – наркотики, телефон, деньги, – было уже засунуто ему прямо в задницу. Я мог бы сам нажать на тревожную кнопку и забрать его, но ничего не добился бы. Офицеры замялись и спросили меня, не сделаю ли я обыск с раздеванием, когда его визит закончится. Если бы он сопротивлялся, его бы утащили в изолятор.

Как бы то ни было, парень согласился спуститься вниз и присесть на корточки, пока я буду осматривать его зад. Вокруг этой процедуры много споров, права человека и все такое, но как еще это сделать? Опять же, вместо того, чтобы проводить его под конвоем в маленькую комнату, которую мы использовали для обыска с раздеванием, ему позволили спуститься туда самостоятельно. Он действительно сам пришел и постучал в эту чертову дверь. Обычно оставаться наедине с заключенным в подобной ситуации довольно рискованно. Если бы парень захотел, он мог бы заявить, что я пощупал его член или схватил за задницу или что-то в этом роде, и тогда я был бы по уши в дерьме, потому что мое слово против его. Но я знал, что молодая женщина-офицер, которая уже была там, внизу, предпочла бы этого не видеть, поэтому спросил, не хочет ли она подождать снаружи, и она согласилась. Опять же, это кое-что говорило о тех мужчинах средних лет наверху, которые должны бы были вести себя как тюремные офицеры, да ведь?

Но этот зэк знал, что я ничего не найду, – к тому времени передачка уже продвинулась так высоко, что щекотала ему гланды. Поэтому он просто поднял яйца, наклонился и показал свой зад.

– Все в порядке, мистер С.?

Обычно, когда мы знали, что заключенный засунул себе в зад что-то запрещенное, но вынуть это не получалось, его помещали в специальную камеру, где вместо унитаза стоял бак.

Что бы он ни высрал – персонал это найдет. Но в тот день эта камера была уже занята, поэтому он просто вернулся в крыло. Да, все сошло ему с рук. Не только ему, но и его посетителям. Этим как бы поступком он заявил всем, что любой может выйти сухим из воды, передавая ему вещи. Вообще-то ему полагалось бы еще два года тюрьмы, а посетителей нужно было бы арестовывать по обвинению в распространении незаконных товаров. Тюремные офицеры без сильных убеждений – это проблема.

Через пару месяцев там же Ленни кивнул головой в сторону другого парня. Я подошел, и этот бугай поднялся на ноги.

– Он взял передачку, – сказал Ленни, возможно усвоив урок.

– Ладно, – сказал я. – Свидание окончено.

Он сжал кулак.

– Отвали, я не пойду.

– Что у тебя в руке, парень?

– Ничего.

Бам! Я потянулся к нему, и вот мы уже дрались. Он был настоящей скалой, и нам потребовалось добрых тридцать секунд, чтобы повалить его на пол, пока кто-то не нажал сигнал тревоги. У него была посылка – телефон и наркотики, двойное наказание, – и он не успел запихнуть ее в задницу и знал, что если мы доберемся до этой штуки, то, скорее всего, ему выдвинут новые обвинения и продлят срок и его посетителю тоже хана. Поэтому он боролся как сумасшедший, пытаясь засунуть руку в штаны и пропихнуть передачку в жопу. На этот раз, поскольку я был типа главным, Ленни был за моей спиной, не вмешиваясь, хотя в конце концов потребовалось восемь человек, чтобы утихомирить ублюдка.

Видите ли, это всего лишь тюремные офицеры. Не обязательно качки вроде Рэмбо или хотя бы просто подтянутые, обычные ребята, которые делают свою работу, которая иногда им подходит, а иногда – и довольно часто – нет.

В итоге позже выяснилось, что на записи с камер недостаточно доказательств, чтобы быть уверенными, что ему действительно что-то передали. Поэтому не только посетитель избежал судебного преследования, но и заключенного не стали обвинять в получении запрещенных предметов тоже. Нам пришлось довольствоваться тем, чтобы поставить его на учет. Никакого каламбура.

6. Однажды в блоке

В тюрьме всегда шумно – непрерывный фоновый гул. Его можно перекричать, но все равно есть этот низкоуровневый звук болтовни и музыки из камер. Если становилось слишком громко, приходилось говорить заключенным, чтобы болтали потише. Где-то после шести часов вечера эта громкость росла, и во время, выделенное для общения и ужина, могла начинаться настоящая вибрация. Как я уже говорил, в крыле К было 200 заключенных. Это место жужжало, как гигантский улей, и могло жалить, как пчела, если не соблюдать осторожность, что и привело к динамической безопасности[20]. В эти два маленьких слова вложено многое, но в основном речь идет о развитии отношений между персоналом и заключенными, которые строятся на уважении, привычке и здравом смысле.

Динамическая безопасность, на мой взгляд, является одним из важнейших аспектов тюремной жизни, который в последние годы обесценился – с катастрофическими последствиями.

Безопасность – физическая, процедурная и динамическая – рассматривалась нами при обучении, хотя все это ничего не значит, пока не испытаешь тюремных проблем на собственном опыте. Последняя категория, вероятно, самая инстинктивно понятная, и некоторые люди почти не пытаются ее поддерживать. Что касается меня, то я с самого начала старался строить со всеми нормальные отношения, и это сослужило мне хорошую службу. Один из моих бывших «клиентов» живет теперь менее чем в 100 метрах от меня по прямой. Его зовут Мэнни. Он был плохим парнем, он знает, где я живу, и он не капает мне на мозги. В тюрьме я был известен как человек жесткий, но справедливый. Я ладил с людьми и относился к ним с уважением.

Один парень у нас в крыле был просто монстром; он занимался смешанными боевыми искусствами и попал в тюрьму «Манчестер» уже после того, как получил несколько поясов.

Он был чемпионом Европы в каком-то виде единоборств – не знаю в каком. У него был тот еще послужной список, и ему не нравилось сидеть в тюрьме. Он поступил в наше крыло, когда там уже был кто-то, кто знал его, парень, говорящий на скаузе[21], с той же самой борцовской арены. Он говорит мне: «Мистер С., он немного задира. Если вы хотите поместить его ко мне…»

Через пару дней мы с ним поссорились – я и мой коллега Нобби Нобблер[22], о котором я еще немало расскажу здесь. Мы с борцом стояли нос к носу, обстановка накалялась. В приемке с него сняли несколько колец, и он был этим весьма недоволен. Нобби поднял брови и насмешливо смотрел на меня, как бы говоря: «Да пошел ты, я не собираюсь бороться». Он был настоящим козлом. К счастью, тот парнишка, говорящий на скаузе, спустился к нам в блок и, взяв нашего бойца за руку, повел его прочь. Через несколько минут новенький вернулся.

– Простите, босс, – сказал он, пожимая нам с Нобби руки. – Я должен извиниться за свое поведение. Я не в себе. – И он ушел со своим приятелем.

Динамическая безопасность проникла во все, что меня касалось. Если много работать сверхурочно, как я, то рано или поздно можно оказаться на приемке заключенных и проводить обыск с раздеванием. Я всегда старался делать это уважительно и немного сочувственно, другие офицеры просто рявкали приказы. Для меня было это контрпродуктивно в долгосрочной перспективе. Нужно немного уважать достоинство заключенных, не выглядя при этом мягкотелым, и они будут помнить об этом, а это означает, что в будущем они, возможно, доставят мне меньше проблем. Они попадут в крыло G, а затем, возможно, переедут в крыло K, где мы снова встретимся, и мне было важно достигать взаимопонимания с ними.

Нобби, хотя ему и нравилось изображать из себя крутого парня, делал свое дело, и Прицеп Пит тоже – болтал с заключенными, рассказывал им, как обстоят дела, строил отношения. Фантастика. Заключенные всегда должны помнить, что, если деньги закончились, мама попала в больницу или произошло что угодно плохое, нужно попросить о помощи тюремщика. Они не могут сами позвонить в отдел финансов: «Где мои бабки?» – а полагаются на нас. И не забывайте, что заключенные меняют не только крылья, но и тюрьмы – со многими парнями, которых я знал в Форест-Бэнке, мы снова встретились в Стрэнджуэйс.

Близкое общение, порядочность, уважение… Все это необходимо.

Во многих отношениях пребывание в тюрьме похоже на бесконечный сериал.

Заключенные взаимодействуют друг с другом, кто-то завязывает дружеские отношения, кто-то ссорится – происходит все то, чего и следовало ожидать. Я видел парней, которые попадали сюда бездомными, не имея ни гроша в кармане. Посадишь такого типа в камеру к нормальному парню, и тот возьмет его под крыло, поможет освоиться. Если кто-то уже долгое время находится в крыле и хорошо себя ведет, его можно поселить с приятелем – в качестве одолжения. В тюрьме не так уж много мелких издевательств, хотите верьте, хотите нет, и на самом деле некоторые парни следят за порядком, не допуская всякого дерьма.

Дружбу можно завязать в автобусе, уезжая из суда. Если человек делит с кем-то камеру – у него появляется тип, которого он знает и к кому можно обратиться. Так и завязываются отношения. Но не всегда все бывает гладко. Однажды сын главаря одной известной в городе банды сидел в камере с парнем, чей отец занимал очень высокое положение в рядах их смертельных соперников. Они, казалось, неплохо ладили, но некоторое время спустя, уже на воле, один пытался убить другого, и тот в итоге потерял глаз.

В каждой тюрьме, в каждом блоке есть заправила, первое лицо.

Некоторые из самых адекватных и воспитанных парней, вроде тех, которым доверяли работу тюремных уборщиков или что-то в этом роде, могли выбиться в лидеры. Они могут торговать наркотиками или куревом, избивать людей, если те переступают черту, и так далее. Они тоже берут людей под свое крыло. В тюрьме всегда существует своя иерархия, иногда два или три парня образовывали сложный союз, подстраиваясь под то, что делает другая группа. Отношения между людьми здесь могут быть довольно сложными, но всегда есть кто-то, кто дергает за ниточки. Мы, офицеры, ни к кому не относились по-особому, но знали, что заправилы не дремлют и преступный мир может быть очень страшным.

Их репутация здесь может быть отражением того, что происходит снаружи, вроде взаимных врагов и общих друзей. Но даже тогда есть возможность использовать динамическую безопасность, чтобы добиться того, что нужно. Можно сказать: «Слушай, разберись с этим своим парнем-задирой, или мы переведем его на базовый», и главарь пресечет это в зародыше, потому что не захочет потерять «солдата». Бедные и богатые – это другая иерархия, хотя в этом случае различие не так сильно, как вы думаете. Внутри полно крутых ублюдков – уличных бойцов, с внушающей страх репутацией, так что это не уникальный талант. Я помню одного зэка, очень сложного парня, который мог избить любого до полусмерти. Он не мог победить в драке против четверых девятнадцатилетних мальчишек, которые избили его, а потом облили кипятком и засыпали сахаром.

В первые годы моей работы в крыле К у нас этот динамичный аспект безопасности был превращен в своеобразное искусство. Если назревали неприятности, именно отношения между персоналом и заключенными были ключом к исправлению ситуации. Если надвигалась буря – было видно сразу. Парни начинали поглядывать друг на друга, смотреть на тебя немного по-другому; ты шел в камеру, и, конечно же, было ясно, что что-то не так. Только что атмосфера была оживленной, и вдруг – тишина.

Заключенные не любят стукачей, но если это в их интересах, они дадут тебе знать.

«Мистер С., загляните в камеру номер семнадцать». Зэк может сделать это, потому что мы хорошо ладим, но еще он не хочет неприятностей. Как только раздается сигнал тревоги, первое, что делают офицеры, – это закрывают заключенных в их камерах. В идеале, как только проблема решена, все выходят наружу, но чаще всего из-за нехватки персонала людей закрывают до самого вечера. Никто не выходит позвонить жене, принять душ или покурить.

По утрам все крыло обычно было очень тихим. Субботы и воскресенья тоже, как правило, проходили мирно, учитывая, что никто не ходил на работу и многие валялись в постели весь день. Никто не спешил что-либо делать; это похоже на то, что происходит на свободе по выходным. С достаточным количеством персонала они были даже скучными, честно говоря. Оставаясь в блоке, а не запертым в камере, с восьми до половины четвертого… ты не хочешь бунта, но, черт возьми, есть только так много чая и ничего больше – какая тоска. А потом внезапно все бросаются во двор, как будто кто-то кинул туда пакет с наркотиками. Так что да, смены могут быть скучными, но все может измениться в один момент, в любое время дня и ночи. Именно это и делало работу тюремного офицера такой нервирующей и – по крайней мере, время от времени – такой захватывающей.

В первые два года работы в крыле К, когда персонала хватало, мы работали в парах, подстраховывая друг друга. Часто я работал с Прицепом Питом, а иногда с Нобби Нобблером, парнем, который определенно был себе на уме. Нобби тогда было лет сорок, и он был крупным парнем – около 114 кг, – хотя впоследствии сильно похудел из-за болезни. Пожалуй, он не был самым крутым парнем на планете – не все там были бывшими военными офицерами, – но был смелым и отлично общался с зэками, Нобби был по-настоящему забавным ублюдком. Любой, кто может принести хоть немного юмора в тюрьму, будет популярен там, потому что больше смеяться не над чем. Если, конечно, это не шутка над тобой. Иногда он нарочно устраивал какое-то дерьмо, этот Нобби, он словно бросал в тебя словесные ручные гранаты.

– Ты что, позволишь им уйти безнаказанными? – спрашивал он, заводя и подстрекая кого-нибудь.

Я думаю, что заключенные восхищались его смутьянством.

Как и всем остальным, сначала я ему не понравился. Он человек с хорошим вкусом. Но через некоторое время мы поладили – у нас оказалось много общего. Мы не общались вне тюрьмы, но наши смены всегда проходили хорошо. Если мы вдвоем дежурили в блоке и один из нас шел за жрачкой, он говорил об этом другому. Когда кто-то шел звонить, то предупреждал. Сходить в туалет – та же история. Некоторые могут подумать, что это слишком, но наши подопечные были действительно сложными парнями. У нас было сорок камер для наблюдения, и всегда нужно было знать, где находятся коллеги – на случай, если кого-то из них затащат в камеру.

Из всех, с кем я когда-либо работал в крыле К, за исключением, возможно, Пита, Нобби был моим самым любимым напарником. Он был просто превосходен. Однажды около четырех часов пополудни к нам перевели парня из медицинского отделения, коренастого иностранца, которого мы поместили в последнюю камеру. Он порезался. По моей шкале от одного до десяти он получил бы тройку. В больнице сделали все, что могли, и он вернулся к нам, хотя не хотел этого. Он все еще находился на протоколе ОУЗКР (оценка ухода за заключенными и командной работы), который офицеры заполняли четыре или пять раз в день, если считалось, что заключенный находится в опасности, и было нужно присматривать за ним. Там отмечался прогресс заключенного, что выдавалось после первоначальной оценки личности, когда составлялся план лечения для обеспечения безопасности.

В дверях камер есть смотровая панель – вертикальная щель за металлической заслонкой, чтобы было видно, что происходит внутри. Я заглянул в камеру, а он сидел в углу, этот парень. Пробыл с нами всего полчаса, а уже раскачивался и резал себя острым предметом, который где-то нашел. Царапины – ну, может, чуть больше. Было немного крови, но – он не видел меня – парень плескал воду на руку, из чашки, чтобы было похоже, что крови много. «Черт бы тебя побрал, – подумал я, – персонал крыла этого не потерпит. Он возвращается в медицинское отделение». Но тот, кто его найдет, будет заполнять кучу бумаг, поэтому я вернулся и прислонился к лестнице. Я не злодей – было видно, что парень не умирал. Нобби, который как раз заваривал чай, подошел и протянул мне кружку.

– Ты проверил этого болвана? – спросил он, прихлебывая чай.

Я покачал головой, мол, нет, не проверил. Поэтому он подошел туда – с чаем в руке – и заглянул в камеру. Должно быть, он простоял так добрых десять секунд, прежде чем оглянулся, скорчил рожу и сказал, что я козел.

– Эй, полегче, – сказал я немного обиженно.

– Ты козел, Сэмворт. Но сначала я допью чай.

Через несколько мгновений в крыло пришла офицерша, сопровождавшая заключенного, как это бывает в тюрьме строгого режима. Это называется прогон. Вы носите с собой рацию, просите разрешение на перевод, один офицер сопровождает максимум восемь осужденных. Она хотела узнать, все ли в порядке с тем парнем, которого она привезла из медицинского отделения раньше – того, что с бакенбардами, как у принца Альберта. Мы заверили ее, что с ним все в порядке, зная, что пол его камеры, скорее всего, уже превратился в кровавую реку. Почувствовав что-то неладное, она сама пошла посмотреть на него.

– О боже! О боже! Он перерезал себе вены! – крикнула она и нажала на кнопку тревоги.

Тюрьмы – как плавательные бассейны, в них нельзя бегать, но внезапно там оказалось полно людей, «которые спешат». Нобби Нобблер тяжело вздохнул.

– Твою мать. Не зови медсестру, – сказал он. – Я отведу его в больничку.

Мы обернули ему руки парой полотенец и повели в медицинское отделение.

Работа в тюрьме довольно жесткая во многом: вы плохо едите, спите, живете и частенько слишком много пьете. Нобби редко брал с собой что-нибудь на ужин. Если у меня была лишняя порция, я отдавал ее ему или приберегал пару сосисок с раздаточной. Одно время он вдруг «подсел» на апельсиновый сок, и он начал приносить по литру каждый день. Однажды он сказал мне: «Эй, Сэмворт, если хочешь попить – просто спроси». Я сказал ему, что не понимаю, о чем он.

– Он исчезает из холодильника. Там осталось немного сока, но, когда я вернусь к холодильнику, уже не будет.

Я предложил ему перелить немного апельсинового сока в бутылочку и разбавить оставшуюся часть пакета водой. Идея ему понравилась, но он пошел еще дальше. Он начал туда ссать. Так продолжалось полгода. Каждый день, обычно во время запирания камер, мы смотрели друг на друга и говорили: «Интересно, кто сегодня попил?»

Это может показаться довольно мерзким, но юмор – отличный способ справиться с работой в тюрьме. Если вы поржали и никто не пострадал – это был хороший день в Стрэнджуэйс.

Как-то утром я был с Нобби Нобблером в крыле К, когда увидел очередного знакомого среди заключенных. Его звали Джонни Гелл, и я когда-то встречал его в изоляторе в Форест-Бэнке.

Невысокий, плотный, рыжий и неряшливый, он был адски агрессивен. В Форест-Бэнке он провел пару недель в психиатрическом отделении средней безопасности, прежде чем его отправили обратно. Он напал на трех медработников – двух мужчин и одну женщину, – и один из них потом загремел в больницу. Он даже как-то уложил меня на пол в Форест-Бэнке, хорошенько ударив сзади. Меня потом качало туда-сюда, когда я отпирал дверь его камеры, чтобы запихнуть его внутрь. Его сдерживали три офицера – и он все еще дубасил меня. К счастью, парень, с которым я работал, был просто огромным и быстро поставил его на колени. В тюрьме с самого начала Гелл показал себя жестоким и непредсказуемым человеком. Две недели спокойствия, а потом он без предупреждения нападает на какого-нибудь ублюдка. Бам! Он был из тех, за кем действительно приходилось следить.

И вот он был в крыле К. Только на неделю, сказал Гелл, он сказал, что выйдет отсюда в пятницу. Это был понедельник. Я предупредил Нобби: «Не вздумай лезть к нему» – и пошел к Берти.

– К нам поступил парень, которого тут не должно быть, – сказал я. – Он должен быть в изоляторе. Он не очень хорошо уживается с людьми, лучше отправить его в одиночку. Он обязательно кого-нибудь обидит.

Берти связался со службой безопасности, и те подтвердили сомнительное прошлое этого зэка. Гелл уже некоторое время не попадал в тюрьму, но в его деле были записи о протестах с отказом от личной гигиены, поджогах камер, нападениях на персонал и заключенных.

– Да, он тот еще засранец.

Однако в изолятор брать его не хотели. Даже Берти не смог убедить их, поэтому поднялся наверх, чтобы встретиться с капитаном Харрикейном, начальником тюрьмы.

– Пока заприте дверь, а позже мы его переведем, – сказал тот.

Еще два дня этот парень оставался в крыле К, так что мы действительно заперли его и держали, как в изоляторе, следуя своему обычному распорядку. Пару раз его приходилось сдерживать. Он был гораздо сильнее, чем можно было подумать, глядя на него. Однажды утром Нобби разговаривал с Берти в коридоре, когда я увидел, что ко мне направляется не кто иной, как Гелл. Поначалу я ничего не понял, но потом вдруг до меня дошло: «Кто, черт возьми, его выпустил?» Инстинктивно я ощутил, что что-то не так, и, когда он проходил мимо, краем глаза заметил, как изменилось его лицо. Но слишком поздно – бам! Он снова ударил меня, прямо в челюсть, и чуть не снес голову с плеч.

Я удержался на ногах – не знаю как – и, должно быть, прошел пару метров. Теперь Гелл стоял позади меня, так что я смотрел не на него, а на Берти. Он был в шоке. Нобби обернулся, я обернулся, а Гелл сверлил нас взглядом: было похоже на фильм «Ровно в полдень», только он был из банды Клэнтона-Маклори и уже выпустил первую пулю. Зэк, должно быть, думал: «Почему он все еще стоит?» А я совершенно определенно подумал: «Ты труп, парень. Ты уже второй раз застаешь меня врасплох».

Он сорвался с места, побежал прочь, и я последовал за ним к лестнице в конце блока. Там были двери, запертые на два замка. Когда я догнал и треснул его, у меня получился мощный такой регбийный удар в плечо, и он сильно ударился об пол.

Почти сразу же, как только мы приземлились, я почувствовал, что Нобби – все его сто четырнадцать килограммов – обрушился на меня. Я был на Гелле, а Нобби – на мне. У нас был очень хороший уборщик – пол сверкал, как стекло, слой за слоем полированный, пахнущий мятой: мы проскользили по нему четыре или пять метров, как на катке.

То, что произошло дальше, было чем-то похоже на автокатастрофу: все воспринималось как в замедленной съемке. Мы словно создали некий импульс. Мы втроем скользнули в сторону железной решетки. Я закрыл лицо рукой, Нобби пригнулся, а Гелл поднял голову – как раз вовремя, чтобы удариться о горизонтальный прут. Железка срезала кусок кожи с его тупой башки, как ложка снимает скорлупу с вареного яйца.

Начался настоящий хаос. Звенел сигнал тревоги, и к тому времени, как мы остановились, подкрепление уже было на месте. Берти пришел в себя, выкрикивая приказы, и кто-то поднял меня и похлопал по щекам, что было не очень умно, учитывая, что челюсть все еще болела. Честно говоря, я был просто в шоке. Так или иначе, на этом дело не кончилось. После первого удара Гелл лежал тихо, но потом снова начал драться – половина его головы, возможно, и отделилась, но он не собирался сдаваться. В конце концов его подняли на ноги, водопад крови хлынул ему в лицо. Кровь, казалось, была повсюду.

Гелла зашили и наконец отправили в изолятор. О случившемся поставили в известность начальство и направили рапорт в полицию, но никакого расследования не последовало. Если речь идет о нападениях на тюремных служащих – они реагируют редко. Фактически он вышел, как и планировал, в пятницу, на следующий день, подписав отказ от медицинской помощи. Когда он миновал КПП, он все еще был весь в крови, а его голова ужасно отекла. Медсестры мало что могли сделать, кроме как предложить ему обратиться в больницу.

Берти велел отвезти меня в клинику. У меня пульсировала челюсть, и к тому же появилось подозрение, что я вывихнул ногу. Тамошний врач не удосужился сделать мне рентген, просто заставил скорчить несколько гримас, и за неделю у меня развился тризм[23]. Позже выяснилось, что я расколол череп этого ублюдка. Это огорчало меня добрых полгода. В итоге этот инцидент так и не вызвал никаких действий. Но я, в общем-то, был не из тех, кто жалуется.

В воскресенье я позвонил Губке Бобу. «Какого хрена ты мне звонишь? – спросил он. – Не геройствуй, перезвони через неделю». И положил трубку. Хорошие были времена.

В тюремной службе люди плохо стареют. Возьмем в пример парня, которого называли Сборщик Шляп, которому оставалось всего ничего до пенсии. Я понятия не имею, сколько ему было лет – где-то от пятидесяти пяти до девяноста. Он был ростом примерно метр шестьдесят и весил килограмм 45 – офицер, который организовывал работу заключенных в Отделе контроля труда, аккуратная работа в закрытом офисе рядом с раздаточной, в безопасности от неприятностей. По поводу его прозвища: в те времена, когда тюремщики носили кепки и куртки, головные уборы летали повсюду во время сдерживаний, и самоназначенная роль нашего старика состояла в том, чтобы собрать их и отнести обратно в офис.

Однажды я носился по верхней тюрьме, переводя заключенных туда и обратно на свидания, и когда я шел по двойке и начал выкрикивать имена, то увидел Сборщика Шляп, который выскочил из камеры на тройках. Должно быть, он работал там сверхурочно. Он заметил меня и замахал мне рукой: «Сюда! Сейчас же!»

Поднявшись наверх, я увидел Берти и еще одного офицера, они сдерживали ловкого на вид парня, который явно был не прочь подраться. Как обычно, это была скорее борьба с захватами, а не кулачный бой, хотя, если ты не слишком умен, тебя могут и ударить. Сдерживания выглядят жестокими, но обычно все под контролем: люди знают, что делают. Итак, я вошел, три на одного – тюремщики не борются честно, – и мы кинули его на пол без лишнего гнева и оттащили в изолятор.

Кто-то пожаловался, что Сборщик Шляп не пришел на помощь, а если бы пришел, то мне не пришлось бы вмешиваться. Но, как я и сказал, он был жокейского веса – и это не имело бы никакого смысла. На самом деле он бы даже помешал. Он правильно сделал, что позвал меня, и не потерял при этом присутствия духа, чтобы открыть дверь и начать бить тревогу. Не все мы бойцы. И я понимаю, почему некоторые остаются в стороне.

Редж Урвин был еще одним старожилом нашей команды, работавшим и после наступления пенсионного возраста. Невысокого роста, лет шестидесяти, он состоял в тюремной службе уже тогда, когда Уинстон Черчилль еще курил сладкие сигареты, а не сигары. В крыле К Редж управлял складом. Если офицеры приходили просить сменные шорты, рубашки, туалетные принадлежности или что-то еще для заключенных, он говорил им, чтобы они пошли и посмотрели слово «склад» в словаре. Склады, по его мнению, предназначались для хранения вещей. Если бы он раздавал все направо и налево, ему нечего было бы хранить, правда? Чтобы получить хоть что-нибудь, нужно было действовать за его спиной.

У нас был один заключенный на основном режиме, парень по кличке Очаровашка, маленький засранец ростом всего 150 см, зато такой же широкий и очень противный.

Он пробыл в крыле К восемь месяцев, и ему оставалось уже совсем немного до выхода на свободу. Ну и хорошо – он угрожал персоналу и все такое, так что мы были рады от него избавиться. Его речь была ужасна, особенно для женщин, это был просто какой-то непрерывный поток вульгарных сексуальных оскорблений.

Однажды его послали на склад за чистыми трусами – такое тоже случалось. Вскоре они с Реджем оказались лицом к лицу.

«Ты старый мудак, – говорил этот парень. – Я тебя к хренам вырублю… Я найду тебя, убью тебя, убью твою жену…» Кто-то нажал на кнопку тревоги, я прибежал на склад с другими сотрудниками, и мы потащили парня наверх в его камеру, кряхтя и матерясь на каждом шагу. Но не то чтобы Реджа все это взволновало – такое он уже слышал, и не раз. На трусы был большой спрос, и Редж не собирался вот так запросто отпускать еще одну пару. Еще Редж был надзирателем за уборщиками – работа, которую я тоже выполнял время от времени. Это важно для такого большого крыла, как наше, требующего постоянной уборки. Это довольно непросто, потому что здесь столько людей. Убирать пустой дом – нефиг делать. А теперь попробуйте вылизать четырехэтажный коттежд с сорока детьми-переростками на каждом этаже.

Но Редж поднял уборку на новый уровень. Он выбирал самых крутых парней, каких только можно себе представить, из тех, с кем не хотелось бы сталкиваться на улице, ублюдков с дрянной репутацией, одевал их в зеленую одежду – брюки, футболку, ботинки, стандартный набор для работы – и делал из них уборщиков. Он заставлял их чистить, красить и – как выяснил Гелл – полировать полы… Работы было много.

Надзиратели за уборщиками обычно управляют и раздаточной. Они отвечают за всех, кто выполняет бытовые задачи. Как я уже сказал, раздаточная может легко стать горячей точкой. Обычно там дежурит надзиратель за уборщиками, старший офицер и, возможно, еще пара человек. В этот день мы с Реджем были в раздаточной, и Очаровашка с важным видом спустился по лестнице. У него оставалось два дня с нами, у этого несносного клопа, а потом он сваливает. Ублюдок взял свой обед и яблоко и запустил им прямо в офицера Урвина. Он явно затаил обиду.

Яблоко сильно ударило Реджа в грудь. Я услышал это – настоящий глухой удар. Попади оно в лицо – и сломало бы старику нос.

Есть в тюрьме такая фишка – заключенные, собираясь затеять драку, смазывают себя маслом, чтобы быть скользкими.

Этот парень был как член жиголо в вазелине. Мы изо всех сил пытались запереть его, даже когда к нам присоединились еще четверо или пятеро. Поэтому я пнул его по ногам. Бах! Он с силой ударился об пол. Я тоже упал, его мерзкое дыхание ударило мне в лицо. Раздался жуткий треск, когда моя голова отскочила от пола. Я почувствовал, как у меня распухает глаз. Зэка снова уволокли, на этот раз в изолятор.

На следующее утро я вошел в офис с огромным фингалом. Редж сидел ко мне спиной, широко раскинув руки, и рассказывал, как врезал этому зэку. Как только Нобби Нобблер увидел меня, он все понял.

– Так ты врезал ему правой или левой? – спросил он.

Маленький засранец пытался вырубить Реджа яблоком – но ему уже шестьдесят лет, и он готов к отставке, так почему бы не рассказать историю о битве? Я подошел к чайнику, повернувшись к нему спиной, а Нобби все еще подзадоривал его. Рассказывая свою историю, Редж все больше и больше возбуждался. Люди уже посмеивались – те, кто увидел мой фингал. Я взял свой напиток и сел, глядя прямо на Реджа своим невредимым глазом. Посреди рассказа он посмотрел по сторонам, и комната взорвалась от смеха.

– Черт, – сказал он, обхватив голову руками.

Редж Урвин извинялся каждый день и через три месяца ушел на пенсию.

Парень, которого я назову здесь Космический Кадет, был одним из тех, кто прошел прямо через крыло G, блок, куда поступают только что прибывшие, так что мы знали, что он будет настоящим наказанием. Я так и не узнал, за что его посадили; он был подследственным, мог вытворять что угодно. Он говорил, что инопланетяне в камере угрожают телепортировать его. Однажды утром он явился к нам на двойки, весь такой летящий, как воздушный змей, судя по виду, под ЛСД. С ним невозможно было разговаривать – он смотрел куда-то в самые дальние уголки Вселенной.

В обед мы обслужили сначала четверки и тройки, настала очередь двоек. Я заглянул в камеру Космического Кадета и увидел, что он режет себя.

Кроме меня в нашем блоке в тот день дежурил Дилан, молодой офицер, с которым мы вместе начинали, бывший морской пехотинец, и мы с ним хорошо ладили. Но, эй, он только что заступил, а у меня заканчивалась утренняя смена, и я хотел поскорее отправиться домой. Этот странный заключенный не умирал – он только пытался, а мне не хотелось возиться с бумагами. Поэтому я шагнул в следующую камеру, и Дилан, не заметив ничего, отпер Космического Кадета. Я не горжусь этим, но в тот момент мне это казалось хорошей идеей. Когда зэк вышел в коридор с окровавленными руками, как только Дилан дотронулся до него, он начал размахивать руками, и мы принялись за дело. Нас учат удерживать заключенных на ногах, но почти при всех сдерживаниях, в которых я участвовал, в итоге заключенных опускали на пол. Потребовалось шесть или семь сотрудников, чтобы утихомирить этого парня. Мы не надели сразу на него наручники, а в нем проснулась та сверхъестественная сила, которую заключенные получают, когда находятся в этом состоянии – одержимось демонами, как сказали бы в Средневековье. Этот парень вообще-то был высокий, но не качок, никакой мускулатуры.

Я изо всех сил старался надеть на Космического Кадета наручники, кто-то держал его голову, кто-то – ноги, но он продолжал брыкаться. В какой-то момент он порвал мою рубашку. Я пошел смыть кровищу с рук и шеи – это могла быть и моя кровь, и чья-то еще.

Когда я вернулся, они еще не закончили, и я снова оказался верхом на парне. Тем временем остальные заключенные все еще хотели есть, поэтому мы отправили его в медицинское отделение. До него было всего сто метров, но нам потребовалось еще двадцать минут, чтобы миновать меньше чем полпути, хотя он уже был в наручниках. Обычно игра заканчивается, когда их руки оказываются за спиной, но не в этот раз.

В конце концов мы поместили его в камеру постоянного наблюдения – с двухстворчатыми дверями, из плексигласа, чтобы можно было смотреть сквозь них. Однако старшая медсестра велела нам не оставлять его одного – он был слишком опасен, – так что нам пришлось тащить его немного дальше к изолятору. В итоге прошло уже полчаса с тех пор, как мы вошли в его камеру сегодня, а шестеро или семеро из нас все еще обливались потом, и мы снова отправились в путь, а этот парень брыкался, как черт. К тому времени всех остальных отправили в их камеры, и заключенные в изоляторе подбадривали его: «Давай, парень, давай!»

Чтобы доставить его туда, потребовалось еще двадцать минут. Обычно персонал брал верх, но они видели, что мы покрыты кровью. Порезы были неглубокие, но смешанная с потом кровь – то еще зрелище: вроде вытекло немного, а выглядит как настоящая кровавая бойня. Мы завели его в специальную камеру, где должен был пройти обыск с раздеванием, обычная процедура с буйными заключенными после переселения. Его уложили, используя вариацию старой борцовской «фигуры четырех». Это может причинять адскую боль – я проверил на себе на тренировках, – но Космический Кадет словно и не испытывал ничего подобного. Ноги у него были как стальные: он держал их прямо и не собирался сгибать. Сотрудники изолятора стояли снаружи и смотрели на нас.

– Вы нам поможете или как? – спросил я старшего.

Офицеры вошли в камеру – теперь их было восемь или девять, – и в итоге мы решили, что лучше всего снять наручники с парня, а затем, по одному, как можно скорее, убраться к черту. Мы делали все не по учебнику, но каким-то образом нам это удалось. Было уже три часа дня, когда я вышел наконец из тюрьмы. Я так хотел уйти пораньше, что вызвал весь этот переполох. Наверное, так мне и надо.

Через пару дней в крыле К раздался телефонный звонок.

– У нас тут парень в изоляторе сидит, уже два дня… – сказал офицер, и я расхохотался.

– Космический Кадет, – сказал я. – Да, это мы привели его туда.

– Я слышал, что это заняло у вас пару часов, – сказал он.

В общем, как бы то ни было, а я спустился вниз в качестве прикрытия для команды «Торнадо». Один из парней подколол меня, когда я пришел.

– Теперь будут работать профессионалы, Сэмми, – сказал он. – Это команда «А», а не куча дерьма из крыла К.

Они открыли камеру, и оттуда вышел Космический Кадет, явно все еще настроенный на полет. К чести офицеров, они сразу поняли, что все плохо, и попытались направить его обратно. Он отошел от двери всего на метр, если не меньше. Но знаете что? Он не собирался успокаиваться.

Через сорок минут, с небольшой помощью вашего покорного слуги, он был водворен обратно. «Профи» из команды «Торнадо» тем временем сидел на корточках, сняв шлем, потея, как зад сумоиста.

Я не знаю, как Космический Кадет в итоге вернулся в крыло К.

Может быть, его телепортировали туда пришельцы.

7. Заприте все двери

Обычно мне не звонили с работы домой, но в этот субботний вечер, только я вскрыл банку «Стоунз Биттер», моего любимого напитка, который делают в Шеффилде, как на экране телефона вспыхнула надпись «Стрэнджуэйс».

– Офицер Сэмворт – «Торнадо»?

– Ага. Это Дэнни Джи?

Я знал это. Я уже выпил пару глотков своего горького пива, и было бы проще всего поставить телефон на беззвучный режим и оставить их разбираться самим. На столе уже ждала заказанная мной еда. Но теперь я сам был в команде «Торнадо», и это было то, ради чего я тренировался. Я поставил банку с пивом обратно в холодильник, вздохнул и пошел в машину.

Программа «Торнадо» включает в себя экипировку защитным снаряжением – щитами и шлемами, и обучение работе в команде по всем аспектам, от контролирования проблемных заключенных, таких как Космический кадет, до подавления полномасштабного восстания.

На мой взгляд, в каждой тюрьме должно быть больше персонала, прошедшего такую подготовку. Она придает уверенности, особенно в потенциальных беспорядках, а в «Манчестере» никогда не было недостатка в парнях, желающих побуянить.

Это был достаточно трудный курс – например, в одном из упражений нужно было выстроиться со щитами под углом сорок пять градусов, трое против одного, в то время как парни швыряли в меня всякой всячиной, и с каждой неделей обучение становилось все труднее. Один из кинутых кусков дерева попал мне в живот и оставил синяк 15 на 15 сантиметров. Было чертовски больно, но я справился. Мы, манчестерские ребята, были готовы к этому и неслись в бой, ломая баррикады, отрабатывая все сценарии, которых только можно ожидать при тюремном бунте. Ребята из других тюрем выглядели испуганными – мягкотелые южане, держу пари, эти парни бегут заполнять бланки несчастных случаев за каждый ушибленный палец. Но такая подготовка и должна быть максимально реалистичной и жесткой. Люди должны знать, каково будет столкнуться с разъяренными психами, которые хотят снести тебе бошку, да ведь?

Мы обучались как двенадцать офицерских подразделений, которые, будучи квалифицированными, теоретически находились в распоряжении тюремной службы и могли быть отправлены в любую тюрьму, где случался бунт, или «мятеж», как теперь это называют. Но поскольку Стрэнджуэйс – учреждение повышенной безопасности, оттуда редко кого-то вызывали: это не та тюрьма, из которой можно позволить себе отправить, скажем, двадцать четыре человека на три дня в Хаверигг, тюрьму категории С в Озерном крае[24]. Тогда это меня просто бесило. Я прошел обучение «Торнадо» и хотел попасть в реальную ситуацию, где можно будет применить свои навыки, но этого не происходило. Вместо этого наши четыре подразделения, включающие 40–50 сотрудников, в основном использовались внутри тюрьмы, где, по крайней мере, бывают сценарии, которые могут потребовать таких навыков.

В больницу заключенных доставляли, скажем, на мини-автобусе или фургоне. Там должна быть клетка, но она вовсе не пуленепробиваемая или что-то в этом роде, просто транспорт с водителем и кем-то, прикованным наручниками к преступнику.

Для того чтобы доставлять людей в суд, у нас были специальные фургоны, те самые белые машины с маленькими квадратными окнами, которые все видели в новостях – обычно рядом с толпами людей, плюющих в них. Зэки там заперты в маленьких клетках, похожих на католические исповедальни. Транспорт категории А немного другой: там может быть до четырех мини-камер для таких ублюдков, а сама машина – бронированная, с большими бамперами, и часто ее сопровождает полицейский эскорт. Такие называют баллистической тяжелой техникой, или БТТ, и не зря: они могут пробить стену, если нужно. Каким бы ни был транспорт, если кто-то нарушает правила, вы идете, вытаскиваете его из коробки-клетки и благополучно выводите.

Я очень ждал возможности применить обучение «Торнадо» в действии, и это наконец произошло. В тот день к нам должна была прибыть БТТ, чтобы доставить к нам заключенного категории А – мусульманского парня из Белмарша. Он был жестоким экстремистом и, как нам сказали, совершил много нападений на персонал и заключенных – все просто летали вокруг него, поэтому у нас хотели, чтобы сразу шесть крутых парней сопровождали его. Мы все были в полном снаряжении, но, когда он вышел из машины, мы увидели рыдающего паренька. Какое разочарование. Да, он был экстремистом. Да, он был мусульманином. Но он был невелик ростом и вообще довольно хлипким на вид, и его привезли в «Манчестер», потому что его судили в Ливерпуле и не собирались перевозить в Мерсисайд каждый день. Это был мой первый опыт «Торнадо», и я был слегка раздосадован, что все закончилось ничем.

И вот в субботу вечером мне позвонили по поводу Дэнни Джи. Я знал, разбираться с этим чудовищем вряд ли будет весело, но и не мог упустить такой шанс. Что-то такое есть во мне – весь былой регбистский адреналин начал действовать.

Семья Джи печально известна в Ливерпуле: это знаменитые преступники. У нас за решеткой в крыле К в течение двух лет сидел брат Дэнни – Даррен, мозг всех операций. Мы с ним поладили, хотя я не сомневаюсь, что он был очень плохим парнем. Никто не хотел ему перечить. Даррена Джи признали виновным в заговоре с целью убийства. Свидетелей не было, но он был пойман неподалеку от тела, а в преступном мире было известно, что он планировал убить парня, который пытался покончить с собой и в процессе убил друга Джи. Джи получил восемнадцатилетний срок, имеющий все шансы со временем стать шестнадцатилетним, а при хорошем поведении он может выйти через восемь лет.

Даррен Джи шел на контакт отнюдь не со всеми офицерами. Прошло шесть месяцев, прежде чем он заговорил со мной. Он был уборщиком, и с виду был не похож на заносчивого и самоуверенного парня, но он определенно был хладнокровным, расчетливым и хитрым. Я бы назвал его жестоким и безжалостным ублюдком.

После оглашения приговора его перевели в крыло С, – для пожизненного заключения. К тому времени я уже перешел из крыла К туда, где мне больше нравилось – в медицинское отделение, часть тюрьмы, о которой еще много будет сказано. А пока все, что вам нужно знать, – это то, что однажды утром к нам поступил парниша, который обосрался, и я сейчас не имею в виду диарею. Вообще-то он был хорошо воспитанным парнем и приятным заключенным, поэтому я спросил: «Что ты делаешь?»

– Я сделал очень глупую вещь, мистер С.

– Что ты сделал?

– Я не знал, кто такой Даррен Джи, и кое-кто заплатил мне, чтобы я его прикончил.

Изолятор был полон; Джи мог достать его и в отделе собственной защиты, поэтому парень пришел к нам за помощью. Это говорит кое-что о Даррене Джи – люди были не прочь его убить, но их смелости хватало, только чтобы заставить кого-то другого замарать руки.

Случилось вот что: Джи играл в бильярд, когда к нему подошел этот парень и начал избивать банкой тунца в носке. Он сбил его с ног, но Джи встал и погнался за нападавшим обратно в камеру. Хотя Джи не так хорошо известен в Манчестере, как в Ливерпуле, в Стрэнджуэйс нашлись заключенные, которые были рады просветить облажавшегося паренька, поэтому он запаниковал и захотел выбраться из крыла.

И я понимал его. Служба безопасности доложила, что, если он вернется, зэки зарежут его, так что мы в итоге помогли парню.

Однако сейчас нас беспокоил брат Даррена, Дэнни, который сидел в специальной камере изолятора. Он переводился сюда, когда выдавалась такая возможность, возвращался в «Манчестер» из какой-то тюрьмы долгосрочного содержания, чтобы быть временно поближе к дому. Он был в системе с юности и внутренне искалечен до бесчувствия, как любой юный преступник. Система создала этого парня: он знал все лазейки. Его репутация как бандита укреплялась с каждым годом, и сейчас он был чертовски безжалостен. Однажды ему выстрелили в упор в грудь из револьвера – это не городской миф, но как только к нему вернулось сознание, он выписался из больницы.

Он был не просто жестоким, но еще и властным и сильным. Американские тюрьмы поняли раньше британских, что, если у вас есть помещения, полные гирь, и люди, которых вы запираете на двадцать лет, используют их каждый день и в итоге становятся огромными, это не так уж здорово, потому что иногда приходится вам им противостоять. Шея Дэнни Джи в обхвате была 50 см. Он был ростом под два метра и весил больше сотни, в год прибавляя по пять кило. Его запястья были как мои бедра, как стволы деревьев. И лодыжки тоже. Лежа он мог бы выжать почти 300 кг.

Такие парни встречались и в крыле К, и на самом деле мы легко сдерживали их. Когда кто-то берет вашу руку в захват, будет, возможно, даже больнее, если у вас приличная мышечная масса. Пожалуй, Джи был особенным. Он провел в тюрьме очень, очень много времени, видел и делал все: пожары в камерах, сдерживания, протесты с отказом от личной гигиены и все такое. Он сражался с тюремщиками, на него нападали люди со щитами: парень не знал страха. Он был уникумом, этот тип.

Прошлой ночью он сидел в обычной камере и угрожал устроить бунт, поэтому начальство хотело, чтобы его перевели. Он отказался двигаться и в итоге избил одиннадцать сотрудников тюрьмы в полном боевом снаряжении, среди которых было немало крепких орешков. Он не нападал ни на кого конкретно: он просто был в своей камере и делал выпады в стороны, как медведь гризли, отмахивающийся от комаров. Он схватил одного парня сзади за шлем и тягал его вверх и вниз, как будто тот сосал его член. Одиннадцать человек! Они выходили, снимали шлемы, вытирали пот, снова надевали их и возвращались. У них ничего не получалось. Это был случай, который нельзя было свести на нет. Зэк действовал им на нервы, потому что мог.

– Почему ты так себя ведешь, Дэнни? – Мне сказали, что об этом его спросил начальник тюрьмы. – Мы просто хотим, чтобы ты переехал.

– Если хочешь, чтобы я переехал, шеф, попроси вежливо. Выведи этих дебилов.

Так вот в чем дело. Они вышли. Джи получил курево, и его отвели в специальную камеру. Это даже нельзя было назвать ничьей.

Когда мы собрались на небольшое совещание, было около девяти часов вечера. Всего нас было двенадцать. Нам сказали, что Дэнни Джи дали не только курево, а еще и зажигалку, и теперь он угрожает поджечь новую камеру.

– Мы не потерпим такого дерьма, – сказал большой глупый главный офицер-ливерпулец. – Мы не позволим этому ублюдку диктовать нам условия.

В этом он был прав, этот сотрудник отдела собственной защиты. Если бы мы отступили, Джи уверился бы в своей безнаказанности. Мы должны были встать на защиту тюрьмы. И мы пошли в бой.

Большинство из нас были в стандартном снаряжении СИЗ, но инструкторы по контролю и сдерживанию надели полное облачение штурмовиков, как элитный национальный отряд «Торнадо»: шлемы, защитные очки, облегающие комбинезоны. Их тактика тоже впечатляла. Первый вошел с небольшим щитом в полметра шириной, удобным для маневра. За ним следовали еще двое, а четвертый, в шлеме и с большим щитом – около метра шириной – позади него, еще двое сзади. Руки на плечах. Остальные были подметальщиками, замыкающими шествие, – двое из нас буквально скакали там со щетками, чтобы убрать любой мусор, чтобы Джи не мог поджечь его. Мы все сделали, как было приказано, я был двенадцатым человеком с метлой. Не ради этого, пожалуй, я лез из кожи вон и пропустил выступление Ant and Dec, но, будучи профессионалом, взялся за дело.

Так вот, эта специальная камера была около 2,5 м в ширину. Но этот сильный ублюдок каким-то образом забрался на потолок, как Человек-паук, уперев руки в противоположные стены – он был не так уж высоко, но Боже… – и закрыл смотровые панели влажной туалетной бумагой, чтобы никто не мог его увидеть. Он заблокировал и дверную панель, так что мы вошли вслепую.

Дверь поддалась, и это был просто ад. Джи воспользовался старым трюком зэков: намочил пол мочой, дерьмом и мыльной водой, и мы скользили туда-сюда. В то время как первые ворвавшиеся полетели вверх тормашками, парни, шедшие сзади, протиснулись дальше, и бригада в шлемах больше не теряла времени. Все набросились на Дэнни Джи, пятеро схватили его за голову и за плечи, еще один парень из Йоркшира по имени Джилли – с другого конца, один или два между ними. У меня в руках была щетка для подметания. Случилось еще кое-что, чего никто не мог ожидать. Чертов свет погас – мы оказались в темноте.

Кто-то щелкнул выключателем, и снова вспыхнул свет. Джи не был обычным заключенным. Предполагалось, что его голова лежит на кровати, но это было не так. Она была на полу. Так что на ногах у него было пятеро парней в немецких шлемах и один парень, Джилли, на верхней половине туловища. В камеру ввалилось еще больше народу, и теперь над ним роилось человек десять. И знаете что? Ублюдок все равно начал подниматься на ноги. К черту подметание. Я выбросил щетку в коридор и вскочил на плечи Джилли. Мы оба смотрели прямо в лицо Джи.

– Вы грязные подлые ублюдки, – прорычал он. – Пришли сюда, чтобы скрутить меня, когда я сплю. Я убью вас на хрен.

Я усмехнулся, но вышло немного нервно, потому что, поверьте мне, у него была возможность сделать это. Один или двое из нас запаниковали, а парочка даже покинула камеру, так что грязная дюжина превратилась в десятку.

Я не могу точно сказать, что произошло дальше – это было похоже на то, как если бы компашка друзей нашкодила, а полицейский преследовал их, и они бы сматывались, толкая друг друга. Никто не хотел оставаться в камере с Дэнни один на один. Я точно знаю, что выбрался одним из последних, и к тому времени Джи уже поднялся во весь рост и рвался вперед, отчаянно желая кого-нибудь схватить.

Помните старые мультики, где щенок обгоняет бульдога, а тот хватает его за ошейник, но ноги мелкого все бегут и бегут? Дэнни Джи проделал то же самое с одним из наших ребят, хватая ноги и руки офицера, пока его тащили обратно в камеру.

Ублюдок. Мы снова забрались внутрь уже вчетвером. В конце концов Джи был брошен на пол – это был всего лишь скользящий удар, но пол камеры был покрыт всем этим дерьмом, и он поскользнулся, выпустив бедного офицера. Теперь речь шла о выживании. Мы несколько раз двинули ему, чтобы он остался лежать и дал нам время выбраться – мы были в специальных перчатках, но даже через подкладку было бы больно.

В какой-то момент он закричал. Он в одиночку сражался с двенадцатью обученными и в основном закаленными тюремными офицерами и оттрахал нас по полной. Думаю, что нашлись бы и те, кто увидел бы в этом бессмысленную жестокость с нашей стороны, менталитет отряда головорезов. Я бы с радостью поменялся с ними местами и после спросил, каково им. Мы были в отчаянии, вымотаны до предела. Речь шла не о том, чтобы выйти оттуда и сказать: «Мы уделали Дэнни Джи», – мы хотели убедиться, что сможем схватить его зажигалку и очистить камеру, и точка.

У нас получилось. В целом. У нас было, может быть, секунд десять, поэтому мы встали и быстро попятились по одному, не сводя с него глаз. Но к тому времени, как мы все вышли из камеры, он уже был на ногах и все еще держал свою гребаную зажигалку.

То, что я ожидал увидеть, когда дверь камеры захлопнулась наконец и я снял шлем, оказалось совсем не тем, что я обнаружил. Кроме нас четверых, там были только управляющий и тот ливерпулец – главный офицер. Остальные сбежали. А что, блин, если бы Джи взял верх над нами, схватил кого-нибудь и начал вырывать руку из сустава или еще что похуже?

Итак, мы прошли в комнату для совещаний, и, черт меня побери, один из мягкотелых южан уже снял свой комбинезон.

– Нужно вызвать сюда специалистов. Мы туда не вернемся, – сказал он.

Я спросил одного из парней, все ли с ним в порядке. Похоже, он был в шоке. Я не думаю, что все они были трусами; инстинкты взяли над ними верх, вот и все: бить или бежать, и они выбрали последнее. Но в тот момент я был очень зол.

Главный офицер взорвался: «Если понадобится, чтобы ты вернулся в эту чертову камеру, ты вернешься».

– Мы не будем звонить в национальную полицию, – сказал управляющий.

Заключенный выходит из-под контроля, и мы не можем справиться с этим – вряд ли мы будем выглядеть как приличная тюрьма, каким бы большим ни был этот парень. Мы уже и так были похожи на гребаных неуклюжих копов из черно-белых комедий.

Дэнни Джи нажал на кнопку вызова.

Твою мать, что на этот раз? Мы уже ходили туда, чтобы забрать у него зажигалку, и нам повезло, что мы спаслись. Когда мы вернулись в камеру этого долбаного Кинг-Конга, он разгуливал там в очках, которые отнял у одного парня в шлеме из команды контроля и сдерживания.

– Отдай их, Дэнни, – сказал сотрудник отдела собственной безопасности, стараясь не рассмеяться. – Дай сюда очки.

– Отвали, – сказал он.

– Дэнни, пожалуйста. – В этот момент «пожалуйста» было уместно.

– Дайте мне немного курева, и вы получите их назад, – сказал он.

Двоякая ситуация. Можно бы уступить и разрядить атмосферу. Или возобновить сражение. После перерыва четверо из нас были готовы снова вступить в бой, но остальные – нет. И ему дали курево. Было уже три часа ночи, но у нас были очки, и мы уже показали ему, что он не может диктовать условия в Стрэнджуэйс – лучший результат из всех возможных.

Этот инцидент стал легендарным, и я не могу сказать, что репутация всех участников событий выдержала это испытание. Я горжусь тем, что получил письмо от начальника тюрьмы с благодарностью за участие в операции. В противном случае это было одно из таких событий, как концерт Sex Pistols в Малом зале свободной торговли Манчестера в 1976 году, когда впоследствии все подряд клялись, что были там, хотя на самом деле из всех них там была всего пара человек.

Несколько лет спустя, когда Дэнни Джи вернулся в тюрьму «Манчестер», офицер, которого я никогда раньше не встречал, начал рассказывать мне эту историю так, как будто он был частью той нашей человеческой сороконожки. Я сидел и слушал этого парня минут двадцать, а он все заливал, как ворвался в камеру и подрался с Дэнни Джи. Такое часто случается в тюрьме – некоторые люди крадут чужие истории.

В отличие от преступных кланов и синдикатов, бандиты составляли шестую часть контингента крыла К. В 2006 году у нас из двухсот заключенных было тридцать пять бандитов. Жестоких членов настоящих банд из самых жутких манчестерских районов.

Кто более опасен – преступные кланы или банды (потому что это разные вещи)? Это все равно что спросить, кто победит в схватке между акулой и крокодилом.

В Манчестере и Сэлфорде была одна криминальная семья, члены которой возомнили себя Робинами Гудами, но в действительности все было немного иначе. Один из их лозунгов был «Держать наркотики подальше от Солфорда», но, как говорили, на самом деле они грабили дилеров и отдавали наркотики кому-то другому для перепродажи. И делали это втихаря, потому что банды и преступные кланы заключили нелегкое перемирие. Они все знают друг друга, очень часто сидели вместе, но ненависть и недоверие между ними есть. Однако по большому счету никто не хочет войны.

Это очень похоже на «Клан Сопрано» или «Крестного отца», с большим количеством людей и кучей посредников. Допустим, один из членов семьи вышел выпить в субботу вечером, наткнулся на другую банду и захотел устроить скандал. К этому твердолобому ублюдку будут подходить, чтобы охладить его пыл. В тюрьме тоже полно миротворцев, которые при необходимости выполняют эту работу.

Каждый тюремный офицер знает, что не стоит слишком давить на некоторых из этих парней, иначе могут возникнуть проблемы. Нельзя показать им, что знаешь это, но было бы глупо не проявлять немного осторожности, так ведь? Тем не менее то, что происходит в тюрьме, обычно остается в тюрьме.

Место проживания определяет то, в какую банду попадает человек.

Манчестерская бандитская культура широко известна: перестрелки, наркотики, куча всякой всячины. В большинстве городов есть одна банда, в Шеффилде по крайней мере две группировки, и их разделение определяется почтовыми индексами. Суть в том, что если твой отец был бандитом, то, скорее всего, и ты им станешь. Заключенные со скандально известными отцами поступают к нам под разными фамилиями, которые их матери давали им в надежде, что преступный мир не затянет их сыновей.

Куча молодых преступников, тех, что я знал в Форест-Бэнке, были членами банд, и многие из них в итоге погибли. Я хорошо помню одного парня по имени Джастин Мейнард – он поступил к нам в возрасте восемнадцати лет. Долговязый, забавный и ничего не смыслящий в тюремной жизни, он постоянно попадал в неприятности, но на самом деле был просто непослушным мальчишкой, а не закоренелым преступником. Он всем нравился – из тех ребят, которых хочется отвести к бабушке на чай. Но однажды, въезжая в Стрэнджуэйс, я услышал, что его застрелили.

Большинство бандитов в Стрэнджуэйс были из «Доддингтона» и «Гуч-Клоуз», самых известных банд города. Многие другие банды, например «Уайтеншоу», были связаны с ними. Я не из Манчестера, поэтому узнать, что банды обычно названы просто в честь улиц, было для меня большой неожиданностью. Я думал о «Калеках»[25] и «Кровавых», но нет, на самом деле все не так сложно.

Бандитская жизнь жестока. Если человек из Мосс-Сайда и к тому же член банды возвращается в этот район после освобождения из тюрьмы, он ни за что не будет вести жизнь добропорядочного гражданина. Оказавшись в банде, навсегда остаешься в банде и, скорее всего, не доживешь и до двадцати. Позже в Стрэнджуэйс я видел парнишку в закрытой камере медицинского отделения, с лицом, буквально превращенным в кашу. Полиция привела его сюда для его же собственной безопасности. Я тогда дежурил по ночам, а он был под постоянным наблюдением. Все его тело было покрыто шрамами – колотыми ранами, огнестрельными ранениями, – а также травмами от бейсбольной биты. На руке у него была татуировка, означающая принадлежность к банде. Как-то мы разговорились.

– У меня есть жена и двое маленьких детей, я сказал им, что хочу уйти.

Он решил поставить на первое место свою семью, и его пытались убить за это.

Все бандиты из Мосс-Сайда в Стрэнджуэйс были черными. Среди них был только один белый парень, и так случилось, что этот единственный белый в крыле К в 2006 году не входил ни в «Гуч», ни в «Доддингтон». Выходя из камеры, он всегда прижимался спиной к стене. У нас было двадцать парней из «Гуча» и пятнадцать членов «Доддингтона», но существовало неписаное перемирие. Никто не хотел ничего начинать. На двойках опять тоже больше парней из «Гуча», чем из «Доддингтона».

Однажды Берти вызвал нас в кабинет: «Так, служба безопасности вмешалась. Сказали, что наших тридцать пять бандитов нужно разбросать по всей тюрьме». В течение следующей недели мы перераспределили их и избавились, возможно, от пятнадцати. Через две недели их снова было тридцать пять. Они мигрировали обратно: другие крылья просто не могли с ними справиться. Не то чтобы постоянно случались драки, но какая-то тяжелая нервная атмосфера вокруг них заставляла всех волноваться.

Один парень из «Доддингтона», Мак, был похож на паровой каток и весил, должно быть, килограммов сто пятьдесят. Он мог бы завалить четверых или пятерых в одиночку. Одно время он был вторым номером в банде «Доддингтон». Но, как и многие по-настоящему трудные ребята, которые раньше сидели в тюрьме, в какой-то степени заслужил уважение персонала. Он понимал, что в крыле К были строгие порядки, знал, с кем из офицеров следует говорить, и соблюдал распорядок дня. Он имел влияние на более горячих парней и, по-своему, помогал сохранять мир в крыле.

Последний раз мы встретились в 2012 году. Я был в приемке – работал сверхурочно, а он поступил к нам за очередное преступление. Должно быть, соскучился по этому месту.

– Ну здорово, – сказал я. – Загремел по-крупному?

– Может быть, – ответил он. – А у вас все в порядке, босс?

– Да. Я думал, ты будешь держаться от греха подальше… – Мы с ним всегда были такими – болтливыми и сердечными.

В тот раз двое членов «Доддингтона» были в клубе, кто-то пролил шампанское на одного из них, вспыхнула ссора, и молодого парня забили до смерти на улице рядом с клубом. Одиннадцать членов банды были арестованы, независимо от того, причастны они к этому или нет, и обвинены в убийстве и сейчас находились под следствием, включая Мака, – так работает полиция. Если даже выяснится, что это сделали двое, а их там было одиннадцать, всех арестуют и посадят за решетку. Так их убирают с улиц, типа делают город безопаснее.

Однако Мак, должно быть, не был осужден по тому делу, потому что я снова столкнулся с ним в Манчестере, на Шамблз-сквер, он заметил меня и подошел поболтать. Мак мог бы ударить меня, проигнорировать, что угодно, пока я отвлекся, но он просто поздоровался.

– Все в порядке, босс? – спросил он, и мы снова пошли каждый по своим делам.

Как бы то ни было, во время того пребывания Мака в тюрьме один офицер на тройках постоянно действовал ему на нервы. Дошло до того, что Мак и этот парень начали спорить, и офицеры попытались сдержать Мака. Под жиром у него скрывались крепкие мускулы, и потребовалось около тридцати наших обливающихся потом сотрудников, чтобы отправить его в изолятор. Операция, положившая конец карьере одного парня. Его жестко прижали к полу, Мак навалился на него всем телом, и офицер был вынужден уйти в отставку – так серьезно это повредило его телу. Бывший парашютист, он долгое время служил в тюрьме, но 150 кг сверху на вас не принесут никакой пользы, правда? Это была настоящая досада. Парень был хорошим тюремщиком.

Многие офицеры, кстати, обижаются на слово «тюремщик» (англ. screw, досл. «винт»). Не стоит – я все разузнал. Старым жаргонным словом, обозначавшим ключ, был «винт» – вот так просто. Запирая кого-то, просто поворачивали винт.

Почему Мака просто не вырубили, как носорога? Это достойный вопрос; я рад, что вы спросили. Да, действительно, существуют штуки, которые называют «жидкая дубинка», «Ларгактил», «Акуфаза», называйте, как хотите. Она успокаивает людей, а также не дает им вредить самим себе. Когда-то, если кто-то действительно выходил из себя – бам! – ему просто ставили укол. Чарльз Бронсон, например, испытал это на себе. Ну, это точно избавило бы нас от многих хлопот.

Я видел три раза, как использовали такой метод, но сегодня его неохотно применяют. Это крайняя мера, последнее средство, и добро на него может дать только врач, потому что на самом деле довольно опасно вводить антипсихотики кому-то, кто вышел из-под контроля. Никогда не знаешь точно, как это повлияет на человека. Вдруг у него проблемы с сердцем? А вдруг случится инсульт? Как это отразится на психическом здоровье заключенного? Однако да, бывают моменты, приходится рискнуть.

Постепенно некоторые бандиты в нашем крыле К пошли под суд, некоторые двинулись дальше, и их число уменьшилось примерно до дюжины. Одна группа, осужденная за стрельбу на дороге, получила около тридцати восьми лет – каждый из них. Парень, просто сидевший в машине, получил тридцать три года тюрьмы, и нам не раз приходилось его сдерживать, настолько он был полон тестостерона. Двое из них, Ли Амос и Колин Джойс, стали невольными звездами рекламной кампании, расклеенной по всему району, который таблоиды называли «Гангчестер»[26]. Их семьи возражали, но в итоге им пришлось смириться. Эти плакаты изображали обоих преступников в том возрасте, в котором их посадили, и то, как они будут выглядеть, когда выйдут. Это была попытка отпугнуть детей от преступного мира. Двое других парней, которые торговали наркотиками для банд и получили по семь лет, вели себя как строптивые подростки, каковыми они, в сущности, и были.

Дело в том, что банды и преступные синдикаты, как мы уже видели, – это две стороны одной медали. Они любят угрожать и запугивать. В тюрьме это часто случалось – какой-нибудь придурок каждый день угрожал кому-нибудь – и не только бандитам. В общем, я на такое обычно не обращал внимания. Это было просто частью тюремной культуры. Только двое из них всех когда-либо заставляли меня беспокоиться, и первый не имел ничего общего с бандитами или организованной преступностью.

Это случилось, когда я работал в том детском доме. Со мной были трое молодых парней в центре Бери, когда я увидел одного придурка, которого помнил по блоку для молодых преступников в Форест-Бэнке. Он заметил меня с другой стороны улицы.

– Послушайте, – сказал я своим подопечным, – вы же знаете, что я когда-то работал в тюрьме для молодых преступников? Вон идет парень оттуда, и мы с ним можем подраться. Если что-нибудь случится, все, что я хочу чтобы вы пошли в полицейский участок и ждали меня там.

Один из них, маленький засранец, сказал, что хочет посмотреть, но я отправил их собирать вещи. Пока они шли, у меня произошел огромный выброс адреналина, ноги тряслись: этот парень выглядел так, будто собирался начать заваруху. Он не добрался до меня в тюрьме, но теперь он был на свободе – пожалуй, это был его шанс.

Когда я подошел ближе, он просто сказал: «Все в порядке, мистер Сэмворт?» Видите ли, дело вот в чем: выйдя из тюрьмы, он может называть меня как угодно – придурок, членосос, идиот, – и что мне с этим делать? В тюрьме, во время одного особенно грубого сдерживания, он угрожал перерезать мне горло.

– Да, – ответил я. – Как поживаешь?

– Вы думаете, что ли, что я начну драку? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Ты всегда говорил мне, что сделаешь это.

– Я знаю, что доставил вам немало хлопот, – сказал он, – но не обижайтесь, ладно? Мы можем пожать друг другу руки?

Так мы и сделали, и он пошел прочь. Этот парень – единственный заключенный, встреченный мной на свободе, которого я когда-либо боялся. Я был готов к драке, но этого так и не произошло. Все остальные – а я видел многих бандитов – либо избегали меня совсем, либо тащили знакомиться со своей семьей.

Единственный гангстер, который действительно добрался до меня, тоже был из Форест-Бэнка – Томми Беверидж, которого мы держали в изоляторе. Он был компаньоном Кертиса Уоррена, самого известного в Британии наркоторговца, хотя и не был частью его империи. Бевериджу к моменту нашего знакомства уже перевалило за сорок, но в свое время он был диким ублюдком. Все знали, что лет двадцать назад он дрался в тюрьме Армли с боксером-тяжеловесом Полом Сайксом и победил. Как-то он рассказывал о своей юности, и это было ужасно – в него стреляли, его кололи и резали. Я задал вопрос, который всегда задавал им: «Если бы ты мог избежать этой жизни, то сделал бы это?» Совершенно определенно, ответил он. Они всегда так отвечают.

Пока он был в изоляторе, трое сотрудников взяли больничный из-за его угроз. Каждое утро, когда я приходил на смену, он нажимал на кнопку вызова и кричал: «Сэмворт, тащи свою задницу в мою камеру!» Беверидж делал так только тогда, когда я был один, и откуда он это знал, я без понятия. Может быть, это был инстинкт, ну или звук моих шагов выдавал меня. Ублюдок просто наслаждался ощущением страха окружающих.

У него были хорошие связи, у этого парня. Однажды он разговаривал по телефону, там были старший офицер, два сотрудника и я, и сказал кому-то на другом конце провода, что у него здесь есть парень по имени Сэмворт. В «Манчестере» таких не так уж много.

– Я хочу, чтобы ты нашел его адрес и убил его, – сказал он.

Я спросил старшего офицера: «Ты собираешься позволить ему говорить это по телефону?»

– Ну, он имеет право на телефонный звонок.

Такие ублюдки будут залезать вам в голову, вот почему персонал изолятора теперь контролируют психологи и часто меняют сотрудников. Это место отличается от остальных частей тюрьмы. Через некоторое время оттуда надо сваливать.

8. Печальное Рождество

Большинство тюремных надзирателей работали по выходным каждые две недели – Первый и Второй отряды, так традиционно назывались смены. Первый отряд состоял из настоящих альфа-самцов, Второй – моя смена на протяжении всего пребывания в крыле К – был куда менее агрессивным. У Первых было уничижительное прозвище для нас, но мне было все равно. У нас, во Втором, были спокойные люди, что сказывалось на том, как обычно проходили выходные. У Первого отряда всегда было гораздо больше происшествий. У нас же были умные люди, которые умели уговаривать заключенных.

Трактор и Прицеп тоже были во Втором отряде, и Хелен каждое воскресенье готовила офицерам завтрак. Непременно привозили с собой грудинку, колбасу и все остальное, приготовленное заранее. Заключенные знали, что у нас завтрак, и не доставали нас. Чай, тосты, два яйца, тонкий ломтик бекона или ветчины, сосиска и кровяная колбаса – все как положено. Я отлично помню эти завтраки.

Если выходные в тюрьме были тихими, то Рождество и Новый год – тем более. В блоках все были немного подавлены – скучали по друзьям и семье.

Послушайте критиков, и вы подумаете, что заключенных кормят лучше, чем стариков и школьников. Ну да, готовят из свежих продуктов, что хорошо, но количество еды невелико. Я бы умирал с голоду на таком питании. Когда я начал работать в «Манчестере», тюремный рацион включал два горячих блюда – обед и ужин – и хлопья на завтрак с небольшим пакетом молока. Мне понадобилось бы три таких пачки, чтобы наесться, но это все, что им давали. Это вам не роскошный бранч в отеле. В 2013 году горячую еду на обед давать перестали и перешли на сандвичи, лапшу и хот-доги. По вечерам был довольно разнообразный выбор: фарш из говядины и картофель, лазанья, карри и все в этом роде, много наполняющих живот углеводов.

На рождественский обед заключенные получали настолько тонко нарезанную индейку, что через нее можно было посмотреть насквозь, жаркое, брюссельскую капусту и подливку.

Это было неплохо для тюрьмы, пожалуй. На ужин были холодные закуски, так как их легко подавать и их всегда было много, чтобы заключенные могли потом взять немного с собой в камеры, чтобы поесть во время просмотра фильмов вроде «Рождественской ночи».

Праздничных украшений там просто не было, если не считать печального вида деревца у входа в стерильную зону, на котором было развешано немного мишуры. В общем, на самом деле это было мрачное время. Некоторые заключенные делали елочки из бумаги или расклеивали по стенам рождественские открытки, если они у них были. Иногда устраивались какие-нибудь мероприятия – например, футбольный матч между крыльями, – и церковные службы для всех религий. Никто не сидел перед пылающим камином, разворачивая подарки.

В тюрьме всегда кто-то должен работать, независимо от того, праздник на дворе или нет. Что касается меня, то я всегда заступал на рождественскую утреннюю смену.

Так у меня получалась рождественская ночь с семьей и День рождественских подарков, чтобы отоспаться после гоголь-моголя. Однажды я дежурил все семь вечеров рождественских каникул, включая канун Нового года. В первую ночь в блоке на некоторое время отключилось электричество, а это означало, что никто в крыле К не мог смотреть телевизор. Это было ужасно. Просто бедлам. Я ходил из камеры в камеру, обещая всем, что если они будут хорошо себя вести, я принесу DVD и можно будет смотреть их каждый вечер до конца недели. Вообще-то в тюрьму нельзя было приносить DVD-диски, но на это обычно закрывали глаза. В итоге все крыло смотрело фильмы с девяти вечера и до шести или семи утра, и большинство из них валялись в постели весь следующий день – самое тихое Рождество в Стрэнджуэйс. Фильм «Чудаки» был всеобщим фаворитом.

Рождество с Трактором и Прицепом было похоже на обычное наше воскресенье, только с индейкой и всевозможными гарнирами, а не просто с жареной картошкой. Хелен помогала офицерша по имени Кейт – Пит у них был просто на побегушках, – и первый ужин, на котором я побывал, был прекрасным. Мы прикрывали женщин, пока они готовили еду. У нас был стол на козлах в комнате отдыха, скатерти, пироги с мясом, ужин из трех блюд, суп, индейка, овощи – полный комплект. Три года Хелен устраивала в крыле настоящее Рождество, и это была просто фантастика. После такого ужина мне уже не хотелось работать, да и никому из нас не хотелось. Все было вкуснее, чем в ресторане.

Первое Рождество в Стрэнджуэйс, однако, запомнилось мне еще из-за одного случая. Заключенные получали деньги от своих семей – те посылали им почтовый перевод. Помните такое? Родственники адресовали его управляющему, и корреспондентский отдел вскрывал почту. Вот что должно было произойти: почта приходит, вскрывается, почтовый перевод снимается, отправляется в финансовый отдел, где деньги зачисляют на счет заключенного, и он сразу может их потратить. Был один парень, который недавно приехал к нам и хотел скорее получить свой перевод, чтобы позвонить детям на Рождество. Каждое утро он кричал мне: «Мистер С., на моем счету нет денег? Проверите, проверите, проверите?» Я спрашивал о нем время от времени, но до Рождества эти чертовы бабки так и не пришли. К сожалению, некоторыми аспектами в тюрьме управляют не очень хорошо.

Письма приходят в почтовое отделение и теряются среди других, особенно на Рождество, когда почта перегружена. Никакой системы распределения не было: персонал просто продолжал вскрывать те письма, что лежали сверху. Я предупредил парня: его письмо пришло рано, так что, вероятно, лежало в самом низу этой горы, и его могут не успеть рассмотреть вовремя.

– Мистер Сэмворт, – сказал он, – Дадите мне позвонить?

У нас была такая возможность. Все телефоны работали по ПИН-коду. Каждый заключенный получал номер, связанный со счетом, и с его помощью выходил на линию. Если у них есть деньги – никаких проблем нет. Но у старших офицеров был свой ПИН-код, и он мог облегчить дело, дать им немного в кредит. Мы делали так иногда – в исключительных случаях. Я сказал Берти, что этот парень хорошо себя вел и заслуживает звонка.

– Ладно, но скажи, что у него всего пара минут, – сказал он.

Почти все хотели позвонить домой в Рождество.

В то рождественское утро, примерно в половине одиннадцатого, я находился на двойке, и тот парень шел по коридору с почтовым переводом в руке. Утром ему доставили почту, но он не должен был получить это письмо: деньги должны были идти прямиком в финансовый отдел.

Следом появился еще один парень с очередным почтовым переводом и попросил меня забрать и отдать в финансовый отдел. Потом еще один. И еще. Черт меня побери: они все вскрыли свою почту, не только в моем блоке, но и в других тоже, и в итоге мы получили 220 почтовых переводов, которые должны были уйти в финансовый отдел. Настоящая задница. У некоторых из них было по три перевода, отправленных несколько недель назад, и очень немногие заключенные получили деньги на счет. Остальные ничего не сказали, просто надеялись, что их деньги скоро придут. Что ж, помоги нам Бог.

Я пошел к Берти Бассетту, который, как вы можете себе представить, был не слишком доволен происходящим. Я предложил попросить охрану включить телефоны с нашим ПИН-кодом. Он сказал мне, чтобы я позвонил начальству, что я и сделал. Офицер из отдела оперативной поддержки ответил на мой звонок очень резким тоном.

Я сказал ему, что у нас сложилась неприятная ситуация и что крыло К нуждается в большом кредите. Не могли бы они дать нам его, пожалуйста? Сейчас нам хватало на 25 звонков, а требовалась пара сотен.

– Мы не будем включать чертовы телефоны для крыла К, – сказал сотрудник отдела оперативной поддержки.

Так как были праздники, время доброжелательности и добрых дел, я очень удивился и спросил, в чем дело, но этот придурок бросил трубку. Я перезвонил, и мне ответил другой офицер.

– Это еще кто?

– Это офицер Сэмворт из крыла К. Нам нужны ПИН-коды.

– Но этого не будет, парень. – И он тоже бросил трубку.

Когда я сказал об этом Берти, он просто взбесился – в мультяшном стиле. Волосы встали дыбом, из ушей повалил пар. «Кто это сказал, черт возьми?» Он умчался, а я последовал за ним.

Берти набросился на этого офицера. Тыкал пальцем и оглушительно орал: «Дай мне кредит на 200 фунтов СЕЙЧАС. Сегодня же гребаное Рождество!»

Я обошел всех зэков и сказал им, что у каждого есть две минуты на разговор по телефону. Заключенные могут быть хулиганами или злобными ублюдками, но в основном они уважают персонал, и такие жесты помогают крылу работать слаженно. Они мирно стояли в очереди. За чаем мы устроили им что-то вроде шведского стола, и, уходя в камеры, они поблагодарили нас за это.

Это было хорошее Рождество в тюремной службе, потому что мы сделали доброе дело. Это было правильно, и Берти Бассетт знал это, иначе случился бы рождественский бунт.

* * *

Офицер по кличке Две Ручки чуть не устроил нам самое шумное Рождество.

Две Ручки легко раздражался, и, когда это случалось, он сам раздражал всех. Каждый день на этой работе заключенные выводят персонал из себя тысячей различных способов, так что здесь нужна действительно толстая кожа. Его же кожа была похожа на тонкую, как папиросная бумага, ветчину. Он относился к досье, в котором мы писали о заключенных, как к своему личному дневнику. Две Ручки беспрекословно следовал букве закона, безжалостный бюрократ, он вносил туда буквально все – отсюда и прозвище.

Как-то раз один из наших парней разговаривал по телефону и ел яблоко. Заключенные не должны есть или пить в коридоре, хотя лично я бы дал ему закончить разговор, прежде чем сказать об этом, – он никому не мешал.

Две Ручки велел ему избавиться от яблока, но ответа не последовало. Парень не игнорировал его, он, насколько я видел, просто не слышал. Две Ручки повторил свой приказ. После третьего раза он выхватил телефон и наконец получил ответную реакцию. Глаза заключенного вылезли из орбит – эта ситуация легко могла закончиться сдерживанием. Я хорошо знал этого парня – динамическая безопасность, хорошие отношения – и успокоил его, посадив за дверь на двадцать минут.

Еще один заключенный был дрочилой – весьма увлеченным. Ему нужна была медицинская помощь, он дергал свой член перед управляющими и сотрудниками – мужчинами или женщинами, ему было без разницы. Он делал это под одеялом, а не под открытым небом, но был сдержан бог знает сколько раз, таких заключенных все избегают. Он не был жестоким или злым, просто странным: его не хотели брать ни в одно крыло. Вы же не хотите, чтобы люди рядом с вами все время дрочили? Это антисоциально, к тому же простыни придется постоянно стирать.

Этот придурок был в суде прошлым вечером, простой придурок в своей собственной одежде.

– Я не хочу ни шума, ни тревоги, – сказал мне старший офицер, – но вон там валяется одежда Айвора Биггана.

Бордовый комбинезон.

– Скажи ему, пусть наденет его обратно. Если нет, запри его. Разберемся с ним позже.

Стандартная практика. После суда зэки переодеваются.

Как только я вышел из кабинета, Две Ручки выхватил у меня из рук комбинезон и со своей бандой товарищей «поспешил» в камеру к дрочиле, чтобы показать собственный стиль динамической безопасности. Он щелкнул засовом, и все они ввалились внутрь. Это было уже слишком.

– Надень свою чертову одежду! – заорал он.

Это было похоже на наркооблаву в Лос-Анджелесе. Когда они вернулись, Две Ручки сказал мне: «Где наша гребаная поддержка, ты, мягкотелый йоркширский придурок?»

– Где «что»? – спросил я. – Вас было десять на одного заключенного.

Он все время срывался. Если работа влияет на человека до такой степени – самое время бросить ее.

Как бы то ни было, Две Ручки и я выполняли одну работу в раздаточной крыла К, которая состояла в том, чтобы заказать горячую еду для заключенных на следующий день. Если бы сегодня в меню были сосиски, картошка и бобы, на завтра заказывали другой набор. Сто шестьдесят порций того, что вы решили, плюс халяль для заключенных-мусульман – штук тридцать – и, может быть, пятнадцать бутербродов. Некоторые парни предпочитали чипсы, апельсины, йогурт, хлопья или другие снеки, особенно когда работали весь день. Работа в раздаточной может быть напряженной, особенно если не хватает еды, но в Рождество это легче легкого. Думать не требовалось.

Две Ручки дежурил именно в канун Рождества – так что все было проще пареной репы. Любой бы просто заказал полный комплект, да? Порция индейки с рождественским пудингом и заварным кремом. Халяльные блюда и несколько бутербродов на всякий случай. Любой, но только не этот клоун. Он попросил 170 порций рыбного карри. На Рождество! Даже в другое время года его никто не ел – это была какая-то вонючая хрень. Я узнал об этом, только когда позвонил на кухню рождественским утром с собственным заказом на День подарков.

– Очень смешно, Донна. А что он на самом деле заказал?

– Рыбное карри.

У меня был момент ярости в стиле Берти.

– Вы собираетесь послать в самое большое крыло тюрьмы на Рождество 170 порций рыбного карри?

– Теперь уже слишком поздно, – сказала она. – Мне вообще-то тоже это показалось странным…

Я рассказал о случившемся старшему офицеру и просто чуть не вылетел через сраный потолок от негодования.

– Мы не можем с ними так поступить! Крыло сойдет с ума. Будет бунт, как в 1990 году, – только в этот раз с мишурой.

Он сказал мне, чтобы я вернулся к Донне.

– Так, – сказала она. – Что я точно собираюсь сделать – это послать тебе рыбное карри с рисом. А как насчет картошки?

М-м-м, неужели мы к чему-то пришли.

– Отлично, – сказал я. – Ты можешь прислать мне 200 порций картошки?

– Да.

– Есть еще что-нибудь?

– Ну, почти ничего. Я могла бы послать еще дюжины две рождественских обедов, но это все, что осталось.

– Есть что-нибудь еще на основное блюдо?

– У нас есть яичница.

– Яичница?

– Яичница.

Обычно они не получали яиц, эти парни. До этого мы подавали их только один раз, когда не хватало еды. Но это такая жратва, которую любят заключенные. Как тосты. Когда-то они этого не понимали, а теперь им это нравится. Яйцо с картошкой, поверьте мне, стало бы отличным праздничным блюдом.

– Ты можешь прислать мне 200 порций яичницы с картошкой, Донна?

– Да, могу. А еще я пришлю рождественский пудинг, рыбное карри и все, что у меня осталось. Счастливого Рождества.

Было одиннадцать часов рождественского утра. Я послал уборщиков в блок, чтобы они рассказали всем, что отмочил Две Ручки. Я сказал им, что не знаю наверняка, что к нам пришлют, но там определенно будут яйца и картошка, и все, что я получу, они могут съесть.

Обычно еду привозили в крыло на двух тележках, но в этот день кухня заставила нас восхититься. Я никогда не видел столько еды. Поднос за подносом картошки – около 360 порций… рис… больше жареных яиц, чем цыплят на северо-западе Англии, резиновых, конечно, как хрен знает что, но да кого это волнует… рыбное карри, которое оказалось даже не таким уж ужасным, каким обычно бывает рыбное карри… и много бутербродов. Большая дымящаяся куча пудинга с изюмом тоже была там. И заварной крем.

Спускаясь в раздаточную, заключенные жужжали: «О, картошка и яйца, чувак, да! Очень круто». Никто не ушел с пустым желудком, и это была еще одна спокойная ночь, но не благодаря Гринчу, который пытался испортить Рождество.

Канун Нового года тоже мог быть сомнительным праздником, никто внутри никогда не был в настроении. Я не очень-то хотел веселиться, и зэки тоже. Каждый год мы оценивали его, описывали как потенциально взрывоопасный день. Мы были в состоянии повышенной готовности, но ничего так и не произошло. Как и само Рождество – это был период меланхолии. В крыле К это был обычный день. Большинство из них что-то смотрели по телику и курили. Остальные дремали. По мере приближения обратного отсчета до Нового года в крыле становилось все тише. Если бы я дежурил по ночам, то делал бы обход блока в восемь, десять и полночь, когда почти все уже крепко спали – в тюрьме не стоит загадывать слишком далеко на будущее.

В Форест-Бэнке, в 2003 году, одна офицерша, с которой я работал, приставала ко мне, чтобы я пошел с ней на вечеринку в канун Нового года, как только мы всех закроем по камерам. Она уговаривала весь день. Но я работал на Новый год в ночную смену и отшил ее. Я уже знал, что, если в этот день тебе нужно на работу, лучше не тусоваться накануне. А еще ты не захочешь ехать туда в бешенстве.

Она продолжала меня уламывать, а я к вечеру начал чувствовать себя дерьмово, и подумал, что это может быть грипп. К нам в крыло перевели какого-то укурка; мне казалось, что всюду воняет травой. Возможно, так оно и было. Я позвонил менеджеру и сказал, что заболел. Он не обрадовался этой новости, как и девушка, которая ушла тусоваться в Новый год одна. Я не мог уснуть, ворочался с боку на бок, трясся, как уличный пес. Из носа текло, как из крана, глаза слезились, я чувствовал себя просто ужасно. Я сказался больным и вернулся на работу через два или три дня.

Перенесемся в крыло К в 2007 год. К нам заехал парень, которого я хорошо знал, немного нахальный тип – я не видел его с Форест-Бэнка. Мы разговорились, и вдруг он усмехнулся: «Помнишь, в канун Нового года вы устроили жесть?»

Я вообще не помнил этого, но оказалось, я сбил его с ног и швырнул в заднюю часть камеры, придавил предплечьем и слегка придушил.

– Я еще все просил вас тогда: «Мистер С., мистер С., отпустите меня…»

– Что же ты такого сделал тогда?

– Это не я сделал, а та женщина, с которой вы работали!

Он был мошенником – и поэтому вряд ли был самым надежным свидетелем, но как только он объяснил, в чем дело, все стало понятно. Он сказал, что видел, как офицерша подсыпала какую-то наркоту в мой чай, вероятно, чтобы немного взбодрить меня – ну, чтобы я пошел с ней на эту гребаную вечеринку. Я был просто вне себя. Но как человек, изучавший всякие восточные практики, я знал все о карме и находил небольшое утешение в том, что она уже получила заслуженное наказание во многих отношениях…

Вскоре после того Нового года в 2003-м, когда я еще был в Форест-Бэнке, ко мне подошел уборщик. Он попросил меня проверить прачечную. Он хорошо делал свою работу, брал у заключенных белье в стирку и приносил все обратно выглаженным, высушенным и аккуратно сложенным. Он был злой ублюдок, конечно, и сидел за какое-то ужасное преступление, но стал потрясающим уборщиком.

– Не, там нет ничего, – сказал я.

– Нет-нет, мистер С. Проверьте прачечную.

Я пошел туда и обнаружил, что дверь приоткрыта на несколько сантиметров. Я толкнул ее и заглянул внутрь. Угадайте, кто был там? Та самая офицерша сидит на стиральной машине, и ее долбит зэк, пожизненный заключенный. Сиськи наружу, голова запрокинута, оба в экстазе.

«Какого хрена…» – подумал я, попятился и закрыл дверь на замок снаружи.

Но она уже заметила меня, оттолкнула его и начала стучать в дверь с той стороны.

– Эй, что ты делаешь? Я в ловушке! Помоги!

Я позвонил менеджеру службы безопасности, которому доверял. «У нас чертова проблема».

Заключенный, когда дверь отперли, ничего не сказал, просто скрылся. Ему предстояло мотать долгий срок, так что он увидел шанс и воспользовался им. Можно было бы подумать, что заключенным нравится офицер, который делает одолжение, трахаясь с ними, или принося одежду, или наркотики, или что-то еще в этом роде, но, как ни странно, у некоторых есть кодекс чести. Они считают продажных офицеров слабаками. К концу дня эту девушку перевели за много километров отсюда.

– Собирай свои вещи, сдай ключи, – сказал ей управляющий. – И больше не попадайся мне на глаза. – И ее повели к воротам.

По понятным причинам сексуальные отношения между заключенными и персоналом строго запрещены.

Гребаное лицемерие – ее называли шлюхой, в то время как они просто делали самую естественную вещь на свете, – но суть в том, что этого делать нельзя. Для офицеров это тоже очевидно, так что в тот раз никто не обвинял меня в стукачестве. Тюремное начальство могло бы вызвать полицию, но в подобных случаях людям часто предоставляется возможность уволиться по собственному желанию, так как это избавляет всех от неловкости и лишних проблем.

Более широкий вопрос – это стандарты, которых мы должны ожидать от тюремных работников. Они просто люди, государственные служащие, и им не очень-то много платят. Но у них есть работа – и не самая обычная работа, и, если они делают что-то не так здесь, последствия могут оказаться чрезвычайно серьезными.

9. Черно-белый город

Что совершенно неприемлемо в тюремном служащем?

Расизм.

Борьба с расизмом здесь – сложная задача. А с чего бы ей быть простой? Если расизм имеет место во внешнем мире, то, конечно, будет проблемой и в тюрьме. Только подумайте об этом. Офицеры – большинство из них белые – охраняют заключенных всех рас и культур, которых считают лжецами, мошенниками и еще похуже. Преступники – такие люди: если вы дадите им хоть палец, не то что руку откусят, а украдут половину Великого Манчестера. Но подавляющее большинство из них совершенно невиновны или хотят, чтобы вы так думали. Многие из них весьма правдоподобно говорят о своем алиби – возможно, даже сами в это верят, харизматичны, отличные манипуляторы. Если заключенный может прикинуться жертвой – он сделает это, особенно если это сулит ему какие-то выгоды. Тюремные офицеры – удобная мишень, но и возможности злоупотребить своим положением у них огромны. Это потенциальное минное поле.

Всякий раз, когда меня называли расистом – это бывало очень редко, потому что я им не являюсь, – я шел туда, где лежали бланки для сообщений о происшествиях, писал на них свое имя (чтобы они не написали «Сэм» – это неправильно) и говорил: «Ну вот, парень, заполняй». Про себя я знаю точно: мое обращение с заключенными не зависело от расы, религии или цвета кожи и в подавляющем большинстве случаев не отличалось от отношения других тюремщиков. Мы обращаемся с ними как с преступниками, просто и ясно, обращая внимание на то, как ведет себя человек перед нами. Если человек вежлив и все такое, он получает хорошее отношение в ответ. Если кто-то слишком высокомерный или злобный, постоянно строит из себя жертву или воспринимает нас как прислугу, мы используем менее дружелюбный подход. Важно, чтобы они знали, кто здесь главный.

Я познакомился с офицером Раффлсом в первый же день в Стрэнджуэйс, и боже, каким он мог быть безжалостным! Если он проводил обыски с раздеванием – заключенные не выкобенивались, потому что знали, что их накажут, даже самых крутых парней. У него был свой подход к динамической безопасности. Половину своей первой смены я провел на двойках, где в основном и работал потом, а вторую половину – в его блоке. Даже не поздоровавшись, он ткнул мне в грудь блокнотом и велел «вывести рабочих», то есть организовать перевод заключенных, которые отправились на работу. Сам он неторопливо вернулся в кабинет и приготовил себе кофе.

Со временем я познакомился с Раффлсом поближе – у него было тонкое чувство юмора, и он мне начал нравиться, но то, как он разговаривал с людьми, иногда заставляло съеживаться. Он просто раздавал приказы и ни с кем не церемонился. Это могло вызвать определенное беспокойство у офицеров, особенно когда дело касалось расы. Он не был расистом, но и не собирался что-то менять в своем отношении к заключенным. Большинство из них смиряются со своим заключением; они знают, каких офицеров могут послать и как далеко, и не пойдут дальше этого пункта. Меньшинство – склочные ублюдки, и их поведение постоянно ухудшается, а это приводит к конфронтации с тюремными служащими. Заключенный может в любой момент «разыграть карту расы», и вот вам уже сообщают, что кто-то подал жалобу. Могут сказать, чтобы вы были спокойны или прикрывали спину. Однако Раффлс никогда даже и не думал о том, чтобы разрядить ситуацию.

Убежденный в своей правоте, он все равно будет заниматься делом заключенного. Он был похож на собаку с костью – попробуй отбери. Такое поведение запросто может привести к дальнейшим жалобам на расизм, даже если дело было вовсе не в нем. Он бросал вызов руководству и коллегам-офицерам точно так же – был жестким, но последовательным в своих действиях, и я определенно хотел бы иметь такого человека в своей команде.

Я видел множество телевизионных программ и прочел кучу статей, в которых тюремная служба обвиняется в институциональном расизме.

В сентябре 2017 года член лейбористской партии Дэвид Лэмми заявил, что некоторые судебные преследования против чернокожих и представителей этнических меньшинств должны быть прекращены или отложены из-за «предвзятости» британской системы правосудия. Открытая дискриминация должна остаться в прошлом, говорил он. Но с людьми из числа темнокожих, азиатов и этнических меньшинств все еще обращались жестоко и несправедливо. Этот парень сказал, что существует «большая диспропорциональность» в цифрах – 3 % населения страны являются черными, а в тюрьме чернокожих – 12 %.

У меня нет причин сомневаться в его словах, но, повторяю, в подавляющем большинстве случаев со всеми, кого я видел, в тюрьме поступали одинаково – да, иногда несправедливо, но это не имело никакого отношения к цвету кожи. И да, в тюрьме есть офицеры-расисты. Они всего лишь люди, а люди могут быть расистами. Скольких расистов знаете вы? Они есть везде, во всех сферах жизни, посмотрите на социальные сети. Но я могу утверждать, что никогда не видел, чтобы какой-то офицер злоупотреблял своим положением по расовому признаку, и только одна моя знакомая из числа сотрудников тюрьмы использовала расистское оскорбление при исполнении служебных обязанностей. Она была из тех офицеров, которых заключенные не любят: они никогда не прислушивались к ее предупреждениям и не воспринимали ее всерьез. Из-за нее они оказывались на базовом режиме, не понимая почему. Иногда, миленькая девочка, она даже ничего не говорила им, а просто добавляла имя в документы.

Один чернокожий заключенный ненавидел меня – белый это, белый то – и угрожал изнасилованием моей семье. Я относился к нему с профессиональным спокойствием, как и ко всем остальным, хотя, признаюсь, это было нелегко…

Как-то раз, в раздаточной, он, должно быть, что-то сказал этой офицерше, потому что, когда он повернулся к ней спиной, она ответила ему оскорблением. Работа в инженерном деле, среди всего того шума, научила меня читать по губам. Я знаю, что она сказала, но не стану говорить об этом здесь. Как бы то ни было, этот парень, замешанный в мелких преступлениях, но намного крупнее меня, очень устрашающий физически, резко развернулся к ней и буквально впал в бешенство. Его тарелка взлетела в воздух. Если бы я не вмешался и не уложил его на пол, он бы ей наподдал. Менеджер поговорил с ней, и вскоре ее перевели в крыло для уязвимых заключенных, хотя и не из-за этого. Было ли такое поведение дозволено ей? Нет. Но она сделала это. Никто, кроме зэка, не слышал ни слова.

Я не знаю, как обстоят дела сейчас, но раньше тюремная служба стремилась, чтобы около 7 % ежегодного набора сотрудников принадлежали к этническим меньшинствам. Я понимаю их желание иметь более разнообразный персонал – важно отражать внутри то, что происходит снаружи. Но нельзя терять здравый смысл, потому что тюрьма – это не самое простое место для работы. Здесь нельзя позволить себе иметь слабых или неподходящих работников, а это вполне может произойти при найме людей только по этническому признаку. Что действительно важно, так это побудить подходящих людей из числа темнокожих, азиатов и этнических меньшинств подать заявку, и тогда через какое-то время необходимые цифры получатся естественным образом. Если вдуматься, то это верно для любой сферы. Нужно постараться найти идеальных тюремных офицеров: честных, твердых, справедливых, смелых, с жизненным опытом. Другими словами, всесторонне развитых людей. А потом просто заботиться о своих сотрудниках: платить им приличную зарплату и убедиться, что их достаточно, чтобы обеспечить надлежащее обслуживание.

В Бирмингеме была кампания по набору персонала, использующая «ролевые игры» для новых кандидатов на должность тюремного офицера. Она называлась «Центр оценки моделирования работы», или, сокращенно, JSAC. У меня были сомнения на этот счет. Хорошо разыграть сценки в учебном классе – это не гарантия того, что человек будет хорош в реальной жизни, правда? Это просто означает, что он хорошо играет в такие игры. Однако в то время я думал, что однажды смогу получить повышение, а если хочешь подняться по карьерной лестнице, было бы неплохо иметь опыт оценки персонала таким образом. Так что некоторые из нас отправились в этот центр, где было восемь комнат со сценарием, за развитием которого нужно было наблюдать. Мой назывался «Злой человек». Понятия не имею, почему его дали именно мне.

Офицер в штатском делал вид, что он – разбушевавшийся заключенный. Потенциальный кандидат вышел вперед и должен был справиться с ним. Все это снималось на камеру для последующего анализа. Я должен был следить за тем, как соискатель ведет себя, реагирует и говорит. Группа с Северо-Запада пошла первой, и их уровень успеваемости составил 53 %. JSAC хотела 50 %, так что все было хорошо. Люди могут немного ошибиться при выполнении задания, но это все равно позволяет увидеть их потенциал. На второй неделе наступила очередь ребят из Мидленда, и к обеду в среду уровень их успеваемости составлял 23 % – ужасный показатель.

Нас, ставивших оценки, оценивали три главных офицера, чтобы убедиться, что мы набрали персонал правильно и что те, кого считали подходящими кандидатами, на самом деле были такими. Один начальник, парень, говорящий на кокни[27], был недоволен.

– Я хочу, чтобы вы еще раз протестировали всех женщин и всех представителей этнических меньшинств.

– Что? – спросил один из главных офицеров. – Вы не можете этого требовать.

Но мы должны были сделать так, как он велел. Честно сказать, некоторые из людей, которых мы видели, были просто болванами. Некоторые назовут это позитивной дискриминацией[28], но это совсем не позитивно, правда? Работу дадут людям, которые заведомо будут несчастливы на ней, могут получить травмы и вызвать хаос. Если бы нам сказали вернуться и протестировать еще раз всех и выбрать лучших из худших, это понятно – надо же набрать офицеров откуда-то. Но опять же нужно брать лучших кандидатов на эту работу, независимо от расы или пола.

Чуть позже нам сообщили, что крыло К получает нового офицера, женщину, сразу после обучения. Более того, выяснилось, что она уже подавала жалобы расового характера на инструкторов. Это не предвещало ничего хорошего, да? Нам также сказали, что она была полицейским в течение десяти или двенадцати лет, хотя позже выяснилось, что она была клерком в полицейском участке, а вовсе не настоящим копом.

Я полагаю, ее можно было бы описать как типичную представительницу среднего класса. Вся проблема была, безусловно, в ее отношении к нам: не говорите мне, как делать мою работу, я все знаю – вот так она себя вела. Ей и слова нельзя было сказать. И, видно за какие-то мои грехи, меня назначили ее наставником.

В первый же день я в своей привычной йоркширской манере сказал ей: «Послушай, дорогуша, что тебе нужно сделать для начала, так это открыть этот люк в двери, заглянуть внутрь и посмотреть, кого ты открываешь. Ты должна быть уверена, что там не стоит заключенный с ножкой стола в руке, готовый двинуть ей тебя по голове».

В обычной ситуации я бы сказал «придурок», но передумал. И хорошо, потому что она возмутилась и на «дорогушу».

– Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы ты называл меня дорогушей, – сказала она. – И мы никогда не узнаем друг друга достаточно хорошо для этого.

«Да, конечно, девочка, – подумал я, – не ходи по магазинам в Шеффилде, если находишь слово „дорогуша” оскорбительным, – и вообще, как насчет ножки стола?»

В следующий раз, когда я попытался что-то сказать ей, она подняла руку, снова останавливая меня: «Не говори мне, как открывать камеры».

Она продолжала отпирать камеры по-своему, а я должен был решить, выполнять ли мне свою работу должным образом или оставить ее саму по себе. Я решил, что буду делать все как надо.

– Как я уже сказал тебе, нужно…

– И, как я уже сказала тебе, не указывай мне, как выполнять мою работу.

Кошмар. Бо́льшую часть времени приходилось буквально ходить на цыпочках. Это было похоже на фильм с Дэнни Гловером и Мелом Гибсоном «Смертельное оружие». Только вот мы не стали друзьями, и именно она была смертельно опасна.

Ближе к концу ее испытательного срока на тройках появился заключенный-растаман[29]. Я встречал много растаманов в тюрьме. Обычно они миролюбивы и не оказывают никакого сопротивления, но этот парень явно был не таков. Он начал говорить мне, что трахнет меня, ударит ножом – что-то в этом роде, – потому что, как он утверждал, я не выполнил обещания разобраться с чем-то, не могу сейчас уже вспомнить с чем. Наш разговор был оживленным, хотя я с трудом улавливал бо́льшую его часть из-за того, что он наполовину говорил на патуа[30].

– Бамо-киска-рассклаат…

– Послушай, парень, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Пацилуй мой жепу… лжец… чертова дыра. – И он начинал показывать пальцем, куда именно я должен поцеловать.

– Тебе нужно успокоиться, я тебя не понимаю.

– Я тя на куски, кровавый клиит…

– Я никогда не говорил, что сделаю что-нибудь… – И так продолжалось до тех пор, пока я не запер его в камере, нежно подтолкнув в спину. Он был на пути к сдерживанию.

– Ну что ж, – сказала моя подопечная, которая была свидетелем всего этого, – вот почему я здесь.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я.

– Для того, чтобы помогать таким людям. – Я полагаю, она имела в виду черных. – То, как ты только что с ним разговаривал, было отвратительно.

– Он угрожал мне насилием, – сказал я. – Все было улажено с минимальными усилиями.

Не то чтобы эта женщина слушала, что я ей говорил: она ведь никогда не слушала. Она спустилась по лестнице, открыла дверь и выпустила его.

Парень не мог поверить своему счастью. Он подошел прямо ко мне и врезал. Бам! Он метил в голову, но нанес скользящий удар по ключице. Как я и опасался, мы оказались в затруднительном положении. Ребята, пришедшие на подмогу, столпились вокруг, как обычно, потоком бросившись с двоек, четверок – отовсюду. И все это время, пока я осторожно пытался с ним сладить, она дергала меня за рубашку и кричала: «Отвали от него! Отстань от него!» Когда все закончилось, она ушла домой расстроенная.

Девчонка подала жалобу, и вскоре я оказался перед старшим офицером. Я не наносил никаких ударов, зато заключенный шел прямо на меня, и я ожидал, что коллега-офицер поддержит меня, а вовсе не встанет на сторону зэка. Записи с камер наблюдения подтвердили мой рассказ. Я больше не был ее наставником, и в конце концов ее перевели на должность администратора.

Кажется, именно Морган Фримен сказал, что лучший способ покончить с расизмом – это перестать так много говорить о нем и просто относиться к людям по-человечески. А в тюрьме нужно просто обращаться с заключенными как с заключенными.

Коррупция среди тюремных надзирателей – это еще одна большая проблема. И, опять же, то, что вредит всем. Как и в случае с самоповреждением, я делю коррупцию на категории. В моей градации их три.

Первая: офицеры, которые слабы и уязвимы и могут сами стать мишенью в тюрьме.

Вторая: офицеры, которые идут на риск ради риска. Та, что в пятнадцати метрах от офиса трахалась с зэком, знала, что делает. В этом есть и элемент глупости.

У нас был еще один офицер, который соответствовал этой категории – назовем его Бабкозагребатель, парень из отдела оперативной поддержки. Однажды он участвовал в сдерживании, а потом сказал медсестре, что на него плеснули горячей водой. Она проверила его спину – кожа там была сильно обожжена и покрыта волдырями, поэтому его отправили на больничный. Затем он подал заявление о нанесении телесных повреждений.

Но дело в том, что накануне этот парень работал в саду и обгорел на солнце, и все мы знали об этом – потому что он демонстрировал свою спину всем подряд. Как один из тех людей, которые никогда не могут держать свое дерьмо при себе, он сказал мне потом, что заработал на этом несколько тысяч. В другой раз он пришел, прихрамывая.

– Что случилось? – спросил Берти. – Что ты сделал со своей гребаной ногой?

– Ничего, я в порядке, – сказал он, упорно продолжая идти.

– Ты ковыляешь, как придурок.

Позже другой офицер и я наблюдали во дворе для прогулок. По какой-то причине, кстати, зэки всегда ходят против часовой стрелки – и никогда по часовой: не спрашивайте меня почему. Как вода в сливном отверстии. Может быть, в Австралии они ходят в другую сторону? Как бы то ни было, разразилась драка – классические массовые беспорядки, дерущихся было около двенадцати, а нас только двое, – и я нажал на кнопку тревоги.

Я не видел, когда пришел Бабкозагребатель, и был слишком занят в процессе, растаскивая их всех, но я видел, что было потом. Этот тип упал на пол, прижав колени к груди, и завыл: «А-а-а! Мое колено!» Его снова отправили на больничный.

Позже в том же году – к тому времени он уже трижды попадал в автокатастрофы – Бабкозагребатель получил письмо от страховой, которое просил меня объяснить. В нем говорилось, что они считают его мошенником: четырнадцать претензий за двенадцать месяцев. Автомобильные аварии, несчастные случаи на работе, краска на ковре… Если такая модель поведения сохранится, говорили они, он не сможет застраховать свой дом, машину или что-либо еще. Он от страха просто наложил в штаны тогда.

Третий вид коррупционеров среди тюремщиков – авантюристы. Я работал с несколькими такими – в основном это были те, кто передавал что-то запрещенное заключенным.

Один парень увидел в этом возможность наживы и прибыльный бизнес, сблизился с кем-то, и ему сделали предложение. Позже он попытался изобразить, что сделал это из-за собственной уязвимости. Ерунда. Его семье никто не угрожал: он думал лишь о бабках. Его поймали, когда он пытался пронести героин в тюрьму. Семь лет.

10. Рожденный от фрустрации

Первые годы в крыле К были одними из самых приятных в моей тюремной службе – все благодаря команде управляющих. Берти, которого умело поддерживал главный офицер Пеннингтон, справлялся со всем лицом к лицу, к тому же был очень проницателен. Очень много проблем в тюремной службе вообще можно было решить так, как решали их в нашем крыле.

Но в 2007 году для Берти пришло время двигаться дальше. Он был отличным офицером и превосходным руководителем, так что его повышение никого не удивило. Мы все желали ему удачи. Некоторое время он был главным офицером, а потом стал управляющим. И даже тогда он был точно таким же, как с нами. Он ругался и кричал, орал на всех подряд, но редко использовал тюремный жаргон и в общем-то не был груб. И всегда можно было все решить, отступить, и все были целы и невредимы.

Ему на смену пришел парень по имени Колин Эдвардс. Он не проходил подготовку JSAC и не сдавал экзаменов, но все равно его повысили, так как он уже некоторое время служил в крыле и пользовался у всех уважением. Как только он устроился, то показал себя молодцом и – как Губка Боб, который все еще был с нами, – был клоном Берти. Он был очень смелым и никогда никого не подводил, у него были отличные навыки межличностного общения. Колин выполнял эту работу так же хорошо, как Берти, который его учил, и какое-то время это было очень дисциплинированное крыло. Каждому заключенному, который поступал к нам, зачитывали акт о бунте: «Стой в очереди, веди себя нормально, и не будет никаких проблем; станешь валять дурака, и весь персонал на тебя набросится». Это работало. Когда заключенному грозила возможность попасть на базовый уровень, у Колина была фраза: «Слушай, парень, заглохни». Отлично.

Он три года был старшим офицером, и за это время три или четыре раза провалил JSAC по аналогичным показателям. В конце концов его понизили до простого офицера. Учитывая то, что я видел в Бирмингеме, если бы начальство хотело, чтобы он был старшим офицером, его бы не валили. Все в крыле подписали письмо, в котором говорилось, что он проделал отличную работу, умоляя вернуть его, но это не помогло.

Однажды я сам подал заявку на то, чтобы стать старшим офицером, но главный офицер сказал, что я не могу этого сделать.

Я пожаловался на него начальству, и управляющий сказал ему, что у него нет власти остановить меня. Если бы я все еще хотел эту должность, то мог бы на нее претендовать. Главный офицер сказал мне, что передумал и теперь выдвинет меня. «Спасибо, но нет», – сказал я. Позже я понял, что мне повезло. Наверное, я был бы хорошим старшим офицером, но мне пришлось бы слишком часто прикусывать язык. Большинство старших сотрудников бесполезны, а я не хотел страдать фигней. В общем, я был доволен, оставаясь на своей работе.

Затем у нас появилась новая группа сотрудников и менеджеров. Хорошие новые начальники на большинстве рабочих мест не сразу переворачивают все с ног на голову. Они сначала изучают место, так что когда изменения происходят, то строятся на знании. Но не в этот раз. Наш новый старший офицер был совершенно не похож на Берти Бассетта. Главный офицер – Венейблс – поначалу пользовался большим уважением, но вскоре все изменилось – во всяком случае, для меня. Из остальной части новых сотрудников многие были неопытными или перешли из отдела оперативной поддержки, так что обстановка в крыле сильно изменилась. Гигантская метла смела наш устоявшийся режим.

Все наши маленькие привычки исчезли. Половина восьмого – вывести людей за лекарствами, запереть их обратно. Рабочие и учащиеся уходили в восемь часов. В четверть первого мы выпьем чаю, а потом выйдут остальные заключенные. Запереть их обратно в половине двенадцатого, потом днем и снова ночью. Внезапно нам сказали отпереть всех в половине седьмого, и точка. Мы продержались девять месяцев, пытаясь стойко переносить новый порядок. У нас был одинаковый штат сотрудников, и мы с Нобби Нобблером по-прежнему смеялись и присматривали друг за другом. Потом главный офицер Венейблс спросил меня, что я сейчас думаю о крыле, и я совершил ошибку, сказав ему правду.

– Ты хочешь, чтобы я был честен? – спросил я; дни тянулись, не было прежней атмосферы. Я не получал от этого никакого удовольствия. С Берти все было гораздо лучше. К тому времени у меня уже возникли проблемы с новым старшим офицером.

Вскоре после этого двое молодых офицеров по секрету сообщили мне, что заключенного, которого они сопровождали в кабинет этого старшего офицера, не посадили под замок, как они ожидали, а избили. Они были в шоке. Парни сказали, что старший офицер – назовем его Клайд – обвинил зэка в том, что он обозвал одну из наших женщин-офицеров – назовем ее Бонни – шлюхой, и ударил его. Я понятия не имел, правду они говорят или нет, но это меня шокировало.

Вскоре после этого старший офицер Клайд велел мне и еще одному офицеру, с которым я хорошо ладил из-за нашей общей любви к мотоциклам, привести к нему француза, вероятно самого вежливого заключенного из тех, кто был тогда в крыле. Он довольно хорошо говорил по-английски, и его манеры были безупречны. Мне показалось странным, что его собираются разгромить, но мы привели его, как было приказано. Третий офицер, та женщина, уже была там.

Заключенный сказал, что хочет сесть.

– Вставай, мать твою, – сказал Клайд, а в следующее мгновение перемахнул через стол и двинул этому парню – тот рухнул на пол, как мешок с картошкой. Сбитые с толку, мы с байкером оттащили старшего офицера. Офицерша спросила, должна ли она нажать на кнопку тревоги, и я сказал, что нет, лучше не надо.

– Соберись, твою мать, – сказал байкер, положив руку на грудь старшего офицера. У него шла пена изо рта. Он совсем чокнулся.

Я поднял француза, который был явно не в восторге от происходящего, и велел ему вернуться в камеру. Когда он ушел, Клайд сказал нам, что Бонни обвинила заключенного в жестоком обращении, но он отрицал это. В любом случае – того, что мы видели, было достаточно для увольнения. Мы были в недоумении, как и Губка Боб, когда рассказали ему. Я спросил, что он собирается делать. Если бы женщина – старший офицер сказала начальству, что видела, как старший офицер ударил кого-то, а мы ничего не сказали бы, байкер и я были бы так же виновны, как и он, в глазах всей тюрьмы. Губка Боб сказал, что хочет поговорить с ним.

Всегда есть офицеры, которые проявляют жестокость и бьют заключенных. Трудно удержаться, когда адреналин зашкаливает и на тебя нападают.

Некоторые зэки этого заслуживают, они почти вынуждают потерять контроль. Однако мы должны были реагировать соответственно. Я участвовал в сдерживании, когда офицеров били и те били в ответ, очень сильно и жестко. В конце концов я сам оказался именно в такой ситуации и сожалею об этом по сей день. Сегодня, однако, это не так распространено. Тюремная служба стала более ответственна, руководители лучше осведомлены о поведении подчиненных. Но часто, когда случается что-то плохое, персонал просто боится высказываться.

Через пару дней мой приятель-байкер подошел ко мне.

– У нас неприятности, – сказал он. – Начальник знает.

Главный офицер Венейблс вызвал меня, и мне пришлось написать заявление. То же самое произошло с двумя другими офицерами. Я не сказал прямо, что Клайд отпинал француза: для разнообразия я попытался быть дипломатичным – написал, что он был «чрезмерно агрессивным», и так началось расследование.

Не знаю точно, кто начал называть меня стукачом, но догадываюсь. Новость быстро разнеслась по тюрьме. Имейте в виду, что это здесь особая тюремная культура крутых парней, и обвинения в стукачестве трудно смыть. Тюремные офицеры в этом не исключение, и именно поэтому я поднял вопрос таким образом – хотел избежать подобного исхода. Хотел, чтобы все было тихо, по-домашнему.

В течение следующих шести месяцев ко мне относились холодно – даже хуже, чем в Форест-Бэнке. В одном крыле, когда я заступил на сверхурочную смену, старший офицер сказал мне в лицо, что было бы неплохо, если бы я не вмешивался в какие-либо сдерживания, если что, потому что его сотрудники не будут поддерживать меня. Куда бы я ни пошел, люди отворачивались от меня, а расследование продолжалось. Представитель профсоюза был агрессивен со мной, намекая, что увольнение старшего офицера будет моей виной.

– У нас в «Манчестере» еще ни один офицер не травил другого, – сказал он. – Все начальники говорят об этом.

Я спросил, что сделал бы он на моем месте – просто притворился бы, что ничего не заметил?

– Ну, ты же знаешь ответ.

В конце концов на слушании мне не задали вопросов, которые должны были бы задать, так что врать не пришлось. Стал бы я лгать? Я не знаю. Клайд получил предупреждение и был переведен из крыла, подальше от Бонни. Но персонал Стрэнджуэйс тем не менее все еще избегал меня. Нобби Нобблер и его приятель отправились разбираться с этим, обходя тюрьму и разговаривая с людьми.

Если вы тюремный офицер, то можете быть лентяем, грязнулей, постоянно напрашиваться на неприятности, но если не сделаете что-то очень-очень глупое, например, не обидите нескольких человек в социальных сетях, вы не уйдете: это работа на всю жизнь. Мальчик-гонщик был еще одним офицером, с которым было не все в порядке. Он недолго пробыл в Стрэнджуэйс: однажды его заметили в Престоне, когда он пытался произвести впечатление на дам, надев униформу, эполеты и цепочку для ключей, – ну конечно, он был пьян. Мало того, он демонстрировал им технику контроля и сдерживания прямо на полу паба! Он всегда был либо по уши в проблемах, либо на грани.

В августе 2007 года тюрьма «Манчестер» присоединилась к национальному дню протестов по поводу изменения заработной платы и управления. Меня там не было, у меня был выходной, но, когда я утром включил новости, на экране увидел своих друзей. Трактор Хелен и другие ребята из профсоюза поговорили с сотрудниками, и те согласились в массовом порядке присоединиться к своим товарищам, протестующим по всей стране. Многие гражданские сотрудники и некоторые офицеры, которые не были членами Профессионального профсоюза работников тюрем, остались на месте. Когда люди приходили на поздние смены, они видели своих коллег, протестующих на улице у входа. Я был членом профсоюза, и если бы я работал, то был бы с ними. Из того, что мне сказали, я слышал только дружеское подшучивание, ничего слишком неприятного.

Мальчик-гонщик состоял в Профессиональном профсоюзе работников тюрем, но все равно не пошел. Одного офицера позже прозвали Дьяволом за то, что он спросил его почему. Его ответ был примерно таким: «Я не собираюсь терять деньги здесь, с вами, дебилами».

На следующий день я был на смене, и он тоже – изгой.

– Все в порядке, парень? – спросил я.

Ничего. Полный игнор. Он игнорировал и некоторых других ребят. Через пару дней управляющий начал вызывать нас по одному. Все охренели: Мальчик-гонщик составил список. Настала моя очередь.

– Мистер Сэмворт, мы снова встретились. – Кривая улыбка. – Что вы кричали Мальчику-гонщику на пикете?

– Это вы мне скажите, – сказал я, решив немного пошутить.

– Он говорит, что вы назвали его… Давайте посмотрим… «гребаным паршивцем».

– Неужели? Сколько раз?

– Давайте-ка прекратите уже валять дурака, чему вы улыбаетесь?

– Я скажу вам, чему я улыбаюсь, шеф. Я был дома. Я даже не знал, что они были на протестах, пока не увидел их в новостях. У меня был выходной.

Такой была моя первая стычка с Мальчиком-гонщиком. А потом я стал его наставником!

Первая смена. Он отошел в восемь часов, зов природы, так сказал этот парень.

Девять часов – его все еще не было.

– А где он?

Никто не знал.

В десять я вывел своих подопечных на прогулку, остальных запер, все еще в одиночестве. В одиннадцать все мотались туда-сюда, в половине двенадцатого раздавали обед, все как обычно. Наконец он подошел ко мне.

– Где ты был, придурок?

Ну конечно, что он мог еще сказать: «Я не позволю тебе так со мной разговаривать».

Поэтому я пригрозил вытащить его на улицу и отлупить там. Он свалил домой, и вы уже догадываетесь, что было дальше? А вот и нет. На этот раз я решил действовать первым, рассказав начальству, как он ушел посрать на четыре часа.

– Мы проверили все крыло, чтобы убедиться, что его не держат в заложниках, – сказал я.

Мы расспросили коллег. Выяснилось, что он провел приятное утро с друзьями в крыле G. Вскоре после этой истории из крыла K его перевели. Чуть позже он снова заварил кашу – разглагольствовал в социальных сетях после какого-то глобального террористического зверства. Я уверен, что вы можете себе представить, что он там понаписал. Он быстро удалил ту запись, но было поздно; он пошел к начальнику тюрьмы и типа извинился.

Мальчик-гонщик любил водить – он был из тех, кто въезжает на мокрую тюремную стоянку на BMW, выжимает газ, трижды крутится и с ревом мчится на красный свет, как он сделал однажды вечером, когда я был там. Чуть не задел три машины. В другой раз ночью он был снят на видео, мчащийся по А580, Ист-Ланкс-роуд, как ее называют местные. Он утверждал, что думал, что кто-то сидит у него на хвосте и собирается застрелить его. Копы просмотрели записи камер видеонаблюдения – города теперь отлично укомплектованы этими штуками – и проследили около 30 км его пути – и никто ему не угрожал.

Вот что я скажу: в тюрьме нужно постоянно лавировать вокруг таких людей, пытаться успокоить их или держаться от них подальше. И все это ужасно неудобно в среде, где нужно быть жестким, чтобы выжить. Офицеру нужно быть в состоянии выражать свои мысли прямо, а не постоянно беспокоиться о том, что он скажет что-то не то. Иначе это место сожрет вас заживо.

Все эти жалобы на меня вызывали беспокойство. Тюрьмы – это места с определенными собственными законами, и вы получаете определенную репутацию. Есть масса возможностей все испортить. Менеджер, который слышит жалобу, должен выслушать обе стороны, прежде чем принимать какое-то решение, но чаще всего происходит иначе. Кто пожалуется первым, тому и поверят. Если не подсуетишься и не сделаешь этого сам – окажешься в невыгодном положении. Вещи, которые должны бы обсуждаться между коллегами, были официально расследованы без всякого промедления, что приводило к еще большему недовольству и дурному впечатлению.

Из-за этого, когда жалобщики добиваются своего и разыгрывается гендерная или расовая карта, может появиться ощущение, что к некоторым группам относятся немного иначе, независимо от того, правда это или нет. Ни в одной организации нет места расизму или сексизму, но в тюремной среде формальный подход часто бил по здравому смыслу, и это было вопиюще. Это очень глупо. Дерьмовый офицер – это просто дерьмовый офицер.

Расскажу об одном случае. Я отправился в крыло I, в отделение детоксикации, чтобы забрать заключенного. Тюрьма «Манчестер» настолько велика, что иногда просто здороваешься с офицерами, даже не зная их по имени. Из-за работы по сменам можно месяцами не видеть других. Эту офицершу я знал в лицо, перед ней на столе лежал одинокий кусок торта.

– Привет, дорогуша, – сказал я. – Я пришел за таким-то.

– Привет, – сказала она и протянула мне то, что осталось от торта, и я с удовольствием съел это. – Сегодня мой день рождения, – сказала она. Я пожелал ей удачи, поблагодарил за угощение и, забрав заключенного, пошел своей дорогой.

На следующей неделе я вел этого зэка обратно и в шутку спросил, нет ли у нее еще торта.

– Нет, – ответила она и добавила, что я доставил ей неприятности.

– Как это? – спросил я.

– Ты съел последний кусок.

Оказалось, что, когда я ушел, вошел другой офицер и, заметив обертку, спросил, почему она не угостила его.

– Большой Сэм, офицер из крыла К, съел последний кусочек, – сказала девушка.

Через пару дней она предстала перед начальством. Парень утверждал, что эта сотрудница – расистка, потому что она намеренно не сохранила ему кусочек своего праздничного торта. Как бы дико и смешно это ни звучало – и девушка действительно смеялась над этим, – она была искренне расстроена, а еще ее заставили извиниться.

Позвольте мне сказать вам, что, если бы кто-то принес торт в крыло К, где было пятнадцать сотрудников в офисе, и разрезал бы его всего на десять частей, была бы драка.

Если бы кто-то мог заполучить три куска, у него было бы три куска – каждый гребаный кусок для себя, любимого. Если бы я мог запихнуть в себя целый торт, то так бы и сделал. Ничего не осталось, когда вы пришли? Вот незадача.

Еще до того, как расследование дела Бонни и Клайда закончилось, у меня регулярно возникали разногласия с главным офицером Венейблсом. Я считал его назойливым и не очень умным, хотел, чтобы он оставил наконец меня в покое, чтобы я мог делать свою работу.

Я пошел к одному из начальников, который уже работал в тюрьме, когда я только проходил обучение. Он знал, что я порядочный офицер, хотя когда-то считал меня придурком и задирой. Теперь мы хорошо ладили. Он сказал, что думает по этому поводу, и спросил, не хочу ли я поработать в медицинском отделении.

В то время у этого места была ужасная репутация. Мало того, что заключенные буквально на стены лезли, там не хватало персонала – никто не хотел работать в этом месте, – и еще некоторые опасались одного или двух офицеров и медсестер. Те немногие оставшиеся у меня друзья в крыле К, например Нобби Нобблер, сказали, что я сошел с ума.

– Послушай, останься там на двенадцать месяцев, – сказал начальник, – а потом, если захочешь, я дам тебе любую работу в тюрьме, какая тебе нравится.

Предложение показалось мне неплохим, и я пару раз заглянул в медицинское отделение, чтобы разведать обстановку. Все там меня немного тревожило. Не столько сама работа, сколько персонал. С ними было трудно поладить, и для меня этого было достаточно. Пара старших медсестер были просто пугающими, и я начал сомневаться. Но все же постоянно думал об этом предложении, а потом еще один случай окончательно склонил чашу весов в пользу этого перевода.

Очередная жалоба – и даже тюремному руководству было понятно, что дело и выеденного яйца не стоит. Я переводил заключенных из приемки; трое были определены в крыло G. На часах было уже восемь, вокруг было очень шумно, но я позвонил им, чтобы сказать: троица уже в пути. Этим ребятам придется подождать, сказала мне дежурная офицерша на другом конце линии, и мы вступили в ожесточенный спор, хотя, будучи глухим на одно ухо и со всем этим шумом вокруг, я не слышал толком, что там она мне говорила.

– Мне нужно их перевести, – сказал я. – Здесь какой-то балаган.

Дежурная продолжала что-то говорить, но я не мог разобрать ни слова, поэтому положил трубку и пошел прямиком туда.

Крыло G очень похоже на крыло K: вы входите на первом этаже, но офис находится на двойках. Я поднялся с этой троицей наверх, запер их там в комнате и пошел к двери. Дежурная офицерша сидела за письменным столом.

– Не приводи людей в мое крыло без разрешения и не вешай эту чертову трубку, когда я говорю с тобой, – сказала она.

Я разозлился. К каждому новому заключенному прилагаются документы, и я бросил стопку бумаг на стол и велел ей идти к черту.

– Прошу прощения? – спросила она.

– Ты слышала. – Выходя, я хлопнул дверью, но вскоре успокоился. Ерунда, подумал я.

Через некоторое время, уже в крыле К, ко мне подошел главный офицер Венейблс.

– Ты должен извиниться, – сказал он и зачитал жалобу. – «Вечером такого-то числа ты велел офицеру такой-то пойти к черту».

Я рассмеялся.

– Над чем ты смеешься? Это не смешно. Так ты правда это сказал?

– Да. Я не позволю никому говорить со мной так, как она.

– У тебя будут неприятности. Ты должен извиниться.

– Разве ты не хочешь знать, что она мне сказала?

– Это не имеет значения, ты же знаешь.

– Нет, это имеет значение, – сказал я ему. – Я не стану извиняться, мы с ней поссорились, вот и все. Я выполнял свою работу – переводил заключенных.

Ну да, признаю – я могу быть очень упертым придурком.

Эта последняя ее жалоба ни к чему не привела, конечно, так как стало очевидно, что я не брешу. Впрочем, к тому времени мне уже было все равно. Меня просто тошнило от этого места, и хотелось начать все сначала.

11. Каждый день причиняет боль

Я перевелся в медицинское отделение в ноябре 2008 года, и это был бурный первый год там. В то время у них было аж восемь начальников – просто абсурд для такого маленького крыла, три старших медсестры, три тюремных менеджера и два главных офицера, один из тюрьмы, другой из числа медперсонала. Из-за большого количества лидеров все постоянно спорили и расходились во мнениях.

Шесть офицеров начинали там смену, и потом двое спускались вниз, чтобы организовать перевод заключенных туда и обратно. В тот первый год мы ухаживали за сорока пациентами – это очень много. Части отделения были известны как блоки X, Y и Z.

Медицинское отделение было немного похоже на изолятор – из-за строгого распорядка дня. Поход в душ, часовая зарядка и десятиминутная уборка камеры. Два приема пищи в день плюс завтрак и, возможно, телефонный звонок.

Утром у нас в каждом блоке было по два офицера, которые выводили по два заключенных зараз. Зэки оставались за решеткой до последнего, пока все немного не успокаивалось и когда оставшиеся четыре офицера могли наконец справиться с любыми неприятностями.

В этом месте была своя атмосфера. Изолятор пугает, там странно себя чувствуешь даже в самые спокойные дни, но медицинское отделение пугает еще больше. Заключенные здесь очень часто умственно неполноценны, а у нас просто не было дополнительной подготовки к этому. Многие вели себя очень, очень странно. В крыло приходили посетители – студенты, адвокаты и все в таком роде – и всегда пугались тут. Заключенных тоже нервировало это место. Медицинское отделение вправляло мозги даже самым трудным зэкам; никому не хотелось сюда попадать. Оно было способно разрушить зону комфорта каждого.

От большинства заключенных в изоляторе понятно, чего ожидать. В медицинском отделении может произойти абсолютно все что угодно – и постоянно происходит. Если сюда попадали серьезно больные пациенты, приходили из крыла I для детоксикации, например – алкоголь или наркотики, – они могли окончательно слететь с катушек здесь. Через пару дней они начинали есть мух, выбрасывать дерьмо за дверь, кричать по ночам и галлюцинировать. Никто из сотрудников не мог даже покемарить. Все было намного хуже, чем в изоляторе, обстановка в котором иногда давила на нас, так как у нас не было персонала. Когда я приходил пораньше, чтобы дать ночному персоналу уйти, как я всегда делал, видел, как все, кто сдавал смену, включая медсестер, кривились. Это их так доставало.

Эта работа действительно испытывала нас на прочность. Сорок заключенных – и за всеми манипулятивными ублюдками надо постоянно присматривать.

Многие офицеры не справлялись с этим: уровень стресса зашкаливал, все вокруг угнетало их. Справедливо. Я сам достиг нереального уровня стресса, такого, к которому раньше и близко не подходил. Угроза насилия, трудные люди, ужасная атмосфера, ограничения на работе – список бесконечен. В какой-то момент здесь у нас было только два настоящих тюремных офицера.

А еще там были проблемы со светом. Кроме окон в камерах, здесь не было естественного света – только искусственное освещение, исходящее от флуоресцентных ламп, жужжащих и шипящих. Выходя из камер, все щурились, как шахтные пони[31]. Комната отдыха была чуть лучше в этом плане – довольно просторная, с бильярдным столом, удобными креслами и телевизором, немного похожая на бар, можно было впустить туда одновременно 10–12 человек. Со всех сторон там были зарешеченные окна, поэтому было довольно светло, не так уж плохо.

Шум в медицинском отделении временами мог быть действительно жутковатым. Если находился кто-то буйный, пинающийся и хлопающий дверями, какофония была, как в настоящем сумасшедшем доме. Когда у нас не хватало людей, сотрудники из других крыльев приходили на дополнительные дежурства, некоторые из них были опытными офицерами, но и они просто не хотели находиться там. Это вполне понятно. Иногда мы действительно не понимали, как что делать: обычные методы были бесполезны. Многие вели себя в медицинском отделении так же, как с обычными заключенными в крыле, – и это никогда не срабатывало. Нет смысла кричать на кого-то с неизлечимой болезнью или психическими проблемами, чтобы загнать за дверь. Либо он ничего не поймет, начнет вредить себе, либо придет в бешенство.

И запах. Медицинское отделение было очень чистым, уборщики хорошо работали, но воняло ужасно. Не то чтобы все там блевали повсюду или разбрасывали дерьмо вокруг – хотя это и случалось, – но «аромат» был постоянным. Это был не запах больницы. И не запах дезинфицирующего средства, хотя его лили просто тоннами. Пахло как на ферме, и я не имею в виду свежескошенное сено. Такова природа: у тела нездоровых людей особый запах. Люди, принимающие лекарства, не просто потеют – из них вытекают целые баррели пота. Довольно часто капеллан приносил ароматические палочки; мы зажигали несколько, если кто-то был при смерти.

Пока я был там, мы переделали пару камер и устроили маленькое уютное помещение с ванными комнатами для заключенных, находящихся на последнем издыхании. Официально это место называлось «улучшенная медицинская палата», но мы прозвали ее «камера смерти». Вообще-то, те, кто больше никому не угрожал, вполне могли бы отправиться в хоспис, по-прежнему под присмотром персонала.

Но некоторые заключенные всю жизнь провели в тюрьме и предпочитали там же и умереть. Например, парень по имени Эрик, отбывавший сорок пять лет после первоначального преступления – срок, намного превышающий типичный пожизненный. Заключенные говорили, что он был неплохим парнем, хотя и попал в тюрьму в 1966 году за то, что убил свою подругу. В наши дни за такое получают от десяти до пятнадцати лет, но более ранние длинные приговоры все равно не отменяют. Посмотрите на парней, которые участвовали в Великом ограблении поезда[32]. Только один совершил убийство, но все они получили по 30 лет. Эрик выходил один раз, начал встречаться с женщиной, и она пожаловалась, что он выпил и обругал ее, и вскоре его снова заперли. В какой-то момент он был здесь уборщиком, но потом его состояние ухудшилось. Он всегда курил и в конце концов заболел раком. Он был парализован, и знакомые стены и решетки были его единственным утешением.

Наверху условия содержания были так себе, а внизу в двухэтажном здании находились «амбулаторные кабинеты»: ортопед, дантист, врач и так далее – те, кого можно посетить в Национальной службе здравоохранения Великобритании. Врачи и медсестры нанимаются группой для работы там, а дантисты, окулисты и так далее часто имеют свою собственную практику на выезде. Большинство заключенных признают, что получают нормальное медицинское обсуживание, так что даже не начинайте. Мы стояли возле хирургических кабинетов и следили за ними на случай, если кто-то начинал дурить. Любой заключенный мог обратиться к врачу, если у него была шишка на яйце, скажем, или шатался зуб. Я знаю, что некоторые выходят на свободу с новым набором зубов, за которые не заплатили. Все, что они могут сделать, они сделают.

Там же, в закрытой зоне, располагались два блока, в самом большом из которых обычно находились заключенные. В нем размещалось до тридцати пяти человек. Другой был предназначем для уязвимых заключенных, которых было необходимо держать отдельно. Обычно это была комната без стульев: первым пришел – первым обслужен. На первом этаже было три выхода: один использовался для входа в блок уязвимых заключенных, другой – для обычных людей, а третий находился в отдельном блоке в закрытой стерильной зоне, которая вела прямо в отделение для пациентов. Эти две зоны были строго разделены. Но всякий раз, когда дерьмо попадало в вентилятор наверху, шум был слышен через потолок.

Тюремные офицеры из других крыльев часто относились к медицинскому отделению с презрением.

Большая бесполезная шишка в крыле С, маленького роста, с шеей, похожей на слоновью задницу, однажды произносила заранее подготовленную речь, которую я уже много раз слышал. Стало скучно.

– Дело в том, – сказал он, – что медсестры должны понять, что это тюрьма.

Моя рука взметнулась вверх. Я остановил его. «Медсестры в курсе, что это тюрьма, – сказал я, – но это больничное отделение тюрьмы, где заключенные – прежде всего пациенты, и я этим доволен».

Он психовал, потому что там называли заключенных по именам, и это правда: как профессионалы, медсестры действительно обеспечивали заключенным лучший уход, какой только могли. Но, поверьте мне, ни одна из этих женщин не была настолько наивна, чтобы вообразить этих парней кем-то невинным, а не опасными преступниками.

Рой Харрис поступил к нам из крыла H. Его переводили три обычных офицера и старший офицер, что сразу же указывало на то, что он вряд ли будет беспроблемным парнем. Однажды во время раздачи обеда офицер решил обойти протокол безопасности, желая закончить побыстрее, как все мы делали, и просунул еду ему прямо в камеру. В знак благодарности Харрис бросился на дверь, повис на руке офицера и сломал ее. Я уже говорил это раньше и повторю еще раз: тюремные служащие – это просто государственные служащие. Ничто в контракте не говорит о том, что вас будут бить, пинать, ломать вам конечности или подвергать иным испытаниям. Ну, вы же находитесь в тюрьме, говорят некоторые: всего этого следовало ожидать. Нет, не следовало. К счастью, тот офицер выздоровел и вернулся к работе. Еще один свидетель инцидента – ушел с ПТСР.

После этой истории Рой Харрис остался в больничном отделении. Я всегда просматривал их досье, чтобы знать, что именно совершил заключенный, и обращался с ним так, как будто он мог начать задираться в любой момент. Харрис никогда больше ни на кого не нападал, редко выходил из камеры, и бо́льшую часть еды ему передавали через люк. Он пробыл у нас восемь месяцев, и я никогда не терял бдительности с ним.

К. К., Брэддерс и Сэнди были старшими медсестрами, и каждая была очень своеобразной. Эти три женщины управляли медицинским отделением и выполняли просто огромную работу. В течение трех – пяти лет мы работали бок о бок; у них, конечно, был начальник, но в целом их оставили в покое, и они управляли своим отделением как больницей, чем, собственно, оно и было. Начальство тюрьмы смирилось с этим. Если в медицинском отделении начинались какие-то проблемы, подтолкнуть наших лидеров к чему-то с помощью кнута было просто невозможно.

Я любил этих троих всем сердцем, создавая дружбу, которую мы все еще поддерживаем. Однако в то время они никогда не получали должной поддержки сверху. Они не хотели вмешательства в свои дела, но важно знать, что, когда разразится беда, тюрьма будет на твоей стороне. То, что они видели и с чем справлялись каждый день, заставляло крепких мужчин падать в обморок. Наши старшие медсестеры были очень чувствительны, а также талантливы и практичны. Когда они хотели плакать, я всегда старался быть рядом и поддержать их. Пожалуй, если бы они и правда заплакали, я бы заплакал тоже. Нормальный человек так и делает, правда? Да, я не могу смотреть «Короля Льва» без слез, но кто может? Этим женщинам часто казалось, что они как будто против тюрьмы.

Медицинское отделение было довольно опасным местом, и они часто смело шли на риск, но были осторожны. Если даже у нас был восьмидесятилетний старик, без ног, умирающий и никому уже не способный причинить зла, они все равно не входили в камеру, не посоветовавшись сначала со мной. «Могу я дать мистеру такому-то лекарства?» Если бы это был обычный заключенный, там всегда был бы сотрудник тюрьмы. И эти козлы еще говорили «Медсестры должны понимать…», черт. Дело было не в конкретных происшествиях, а в общем впечатлении. Видите ли, боссам казалось, что были недостаточно «крутыми». Критика была несправедливой.

К. К. была из тех, кого я называю настоящей медсестрой. Под этим я подразумеваю медсестер общего профиля – тех, кто меняет утки и посыпает задницы тальком в обычном лазарете. Нам с К. К. потребовалось некоторое время, чтобы стать друзьями, но как только мы присмотрелись друг к другу, то действительно подружились. Она очень помогла мне, когда у меня были психологические проблемы, и до сих пор остается моей лучшей подругой.

Наша вторая медсестра, Сэнди, была одной из тех, о ком меня предупреждали: суровая, громогласная и упрямая. Она была настоящей занозой в заднице, говорили они, и она уже очень давно работала в медицинском отделении. На самом деле она была просто сильной духом, а это пугает многих мужчин до смерти. Сэнди говорила то, что думала, и не терпела дураков. Когда кто-то не справлялся, она прямо говорила ему об этом. Я видел, как она ссорилась с начальниками, главными и старшими офицерами – всеми, кто пытался поместить заключенных туда, где, по ее мнению, их не должно быть. Она вступала в бой с кем угодно. Я не был так близок с ней, как с К. К. и Брэддерс, но мы понимали друг друга, и она мне очень нравилась. Взаимное уважение, так это называется, я полагаю. Мы восхищались профессионализмом друг друга. Настолько, что я, как правило, был ее первым связным лицом. Надеюсь, все это потому, что она знала, что я все сделаю правильно, большой дисциплинированный парень с храбрым сердцем.

Я был на лестничной площадке, когда какой-то парень крикнул сверху: «Мистер Сэмворт! К вам идут!»

И действительно, вскоре послышался знакомый стук туфель Сэнди. Я был уверен, что не сделал ничего плохого, поэтому старался не выглядеть виноватым. «Мистер Сэмворт! Не могли бы вы поговорить с мистером Вассом?»

Тут не должно бы быть знака вопроса, потому что на самом деле это был приказ.

Джонатан Васс был поистине ужасен. У него было расстройство личности – нарциссизм.

Типы с расстройствами личности – одни из самых проблемных заключенных, которые у нас были.

Культурист на стероидах, он убил молодую медсестру в Уоррингтоне, свою невесту, с которой у него был ребенок. Она обвиняла его в изнасиловании девять раз, но какой-то судья выпустил его под залог, так что он решил, что если убьет ее, то не будет никаких улик и его не осудят. Это было ужасно: он ждал ее на стоянке, и мало того, что один раз попытался напасть на нее – он ушел, передумал и вернулся, чтобы прикончить ее. Родители женщины, которую он убил, призывали изменить закон, и я всем сердцем сочувствую им. Все это ужасно.

Васс считался особо опасным и на самом деле должен был находиться в изоляторе, но из-за того, что он был печально известен и проходил по протоколу ОУЗКР, этот отвратительный кусок дерьма поселился у нас. Он был крупным парнем, выше меня, и его манера одеваться не производила приятного впечатления. Я нашел его в коридоре, разговаривающим с другим заключенным за пределами офиса, недалеко от его камеры. На нем была клетчатая рубашка, расстегнутая до пупка.

Хотите верьте, хотите нет, но иногда я могу быть очень остроумным. На этот раз я не спросил: «Кем, черт возьми, ты себя возомнил?»

– Чем я могу помочь? – спросил он с насмешливой вежливостью.

– Как ты думаешь, где мы? В гребаном ночном клубе Рокси? – Между прочим, это было реальное место в Шеффилде: волосатые груди, медальоны. – Бегом в свою камеру. Застегни рубашку. Начинай одеваться соответственно.

Если бы ему вздумалось меня ударить, у него бы все получилось. Он был великаном, нарциссом. Это был его шанс бросить на пол тюремного офицера. Как он отреагирует?

С моей стороны это не было пустой бравадой. Мерзавец пробудет с нами какое-то время, и мы не станем позволять ему расхаживать тут, как павлину. Как я и предполагал, этот большой плохой парень, пошатываясь, удалился в свою камеру. Я последовал за ним и в недвусмысленных выражениях сказал, что он пробудет взаперти до тех пор, пока не покинет медицинское отделение, если не начнет следить за своим поведением. После этого он стал тихим, как мышь – или как крыса, что кажется мне более подходящим сравнением.

Сэнди все это время стояла у меня за спиной. Думаю, она предпочла бы, чтобы все было не так. Без сомнения, вежливое обращение было бы ей больше по вкусу. Однако она сказала: «Спасибо, мистер Сэмворт» – и зашагала прочь. Вот так и начались наши отношения.

Брэддерс была чудом. В отличие от К. К., она все еще остается на этой работе и отдает ей все. Более тридцати пяти лет она работала медсестрой в психиатрическом отделении и поэтому многому смогла научить меня и всех остальных. Она часто знала больше, чем психиатры или врачи, которые приходили к нам. Сначала у нас был врач, который был более или менее постоянным, позже медиков просто привозили при необходимости извне. Эти ребята осматривали пациентов в течение пяти – десяти минут – она же жила с их проблемами.

Один из наших подопечных, Джеймс Уайтхед, был психически болен с подросткового возраста. Общее расстройство психики. Такие люди изо всех сил пытаются жить нормальной жизнью, но не могут. Он бросился на нас после того, как повел себя неподобающим образом. Как и делают многие люди, принимающие лекарства, когда он начал чувствовать себя лучше – перестал пить назначенные таблетки. Он был осужден за какие-то мелкие делишки, но в тюрьме ему уже вынесли пять предупреждений, а также он уже успел полежать в психиатрических больницах низкого и среднего уровней безопасности. Возможно, во время обострения психоза Джеймс и мог бы стать жестоким, но он не выходил на свободу и не представлял опасности для общества. Он любил играть в бильярд, этот славный парень. Психически больные люди нуждаются в социальном взаимодействии, иначе становятся замкнутыми и необщительными.

Однажды мы с Брэддерс отвели парня к психиатру, который начал изучать его лекарства.

– Ты пьешь их уже два года, – сказал он. – Пора менять.

Это показалось мне неразумным, но что я понимал в лекарствах? Я только знал, что этот Уайтхед был хорошо воспитан, стабилен и в настоящее время находился под контролем. Он не хотел никаких других препаратов. И все же психиатр настаивал.

Пациенты с психическими проблемами могут потерять связь с реальностью во всех отношениях, но знают свои лекарства. У этого парня была 15-летняя история с разными комбинациями препаратов, всякими штучками, которые больше не прописывают. Мало того, он также хорошо знал, как каждое из лекарств влияет на его настроение. Психиатр не слушал, поэтому парень сказал ему:

– Если вы поменяете таблетки, я просто перестану их принимать, и в конечном счете вы снова отправите меня в больницу.

Психиатр не был от него в восторге, и я вернул Джеймса Уайтхеда в камеру, в то время как Брэддерс продолжала заниматься его проблемами. Я услышал ее предупреждение, когда вернулся. Я должен был быть в курсе.

– Послушай, я понимаю, почему ты считаешь, что пора сменить эти лекарства, – сказала она, – но они, кажется, работают, и я верю ему, когда он говорит, что не будет принимать новые таблетки.

– Это уже его проблемы, – ответил психиатр.

Вскоре игры в бильярд прекратились. За три дня Уайтхед из общительного парня превратился в замкнутого. Мы с Брэддерс пытались выманить его, но он не хотел забирать еду или что-то еще. В тюрьме это особо никого не парило, так что в обычном крыле он бы просто голодал, и все. В медицинском отделении мы относили еду прямо камеру. Другая стратегия. На девятый день Брэддерс попросила меня пойти с ней и поговорить с парнем, который к этому времени находился в «безопасной камере» и был в очень плохом состоянии. (Благодаря гладкой поверхности стен и потолка в «безопасной камере» теоретически заключенному не к чему привязывать веревку. На самом деле ни одна камера не является абсолютно безопасной.)

Уайтхед был весь в собственном дерьме. Оно было у него в глазах, ушах, носу – повсюду. Он был совершенно голый, держал в руках свой член и яйца и пытался оторвать их. На это было невозможно смотреть. Я попытался заговорить с ним, но он проигнорировал меня.

Успокоить парня было невозможно. Он потерял связь с реальностью, и состояние его быстро ухудшалось.

– Ты не мог бы его открыть? – спросила Брэддерс.

В любом другом месте тюрьмы наличие такого количества дерьма вокруг расценивается как протест с отказом от личной гигиены и дверь не открывают просто так. Мы надевали СИЗ, и команда входила. Брэддерс хотела дать ему диазепам, поэтому я открыл засов и вошел первым. Пациент не проявлял никакой агрессии по отношению к нам – только к себе. Она наклонилась и говорила с ним минут десять. Он протянул руку за лекарствами, взял их и кинул на пол, и мы вышли.

Как правило, заключенный имеет право отказаться от лечения. Медицинский персонал может пойти против этого только в том случае, если его считают неспособным самостоятельно принять рациональное решение. Теоретически наличие психического расстройства может соответствовать этому критерию, но на самом деле все не так просто. Для начала нужно попытаться обсудить этот вопрос с семьей заключенного, и обычно тут много неопределенности, и разразится юридическая буря, если что-то пойдет не так. Правда и в том, что подобные сцены были не такой уж редкостью. Врачи, которые принимают окончательное решение – точно так же, как младший медперсонал и тюремные офицеры, – находятся под давлением со всех сторон.

На следующий день состояние заключенного заметно ухудшилось: он лежал на кровати, весь в крови. Он засовывал что-то себе в зад. Мы убрали все вещи из его камеры и раздели его. Наблюдать за ним было больно; если когда-либо я и считал, что необходимо применить «жидкую дубинку», то именно в этом случае. Он все еще тянул свои яйца и еще начал тыкать пальцами себе в глаза, втирая в них дерьмо. Очевидно, пора было перемещать его в больницу.

Если бы, чтобы перевезти его, прибыла обычная тюремная команда, они бы вышибли из бедняги всю дурь, сбили бы его с ног. Возможно, я и сам когда-то поступил бы так же. Но человек учится на опыте или по крайней мере должен так делать. Брэддерс, заливаясь слезами, сказала, пожалуйста, будь с ним поосторожнее. Парень немного сопротивлялся, но, поскольку целую вечность ничего не ел и не пил, уже был слаб. На него надели наручники и спортивный костюм, завернули в одеяло и увели.

Нельзя постоянно просто выбивать дурь из заключенных. Иногда требуется немного сострадания. И благодаря Брэддерс Уайтхед выжил.

Примерно в это же время к нам приехала съемочная группа ITV, чтобы снять документальный фильм о Стрэнджуэйс. Тюремная служба, а не сама тюрьма выдала им разрешение снимать в медицинском отделении, и это заставило нас вести себя наилучшим образом. Телевизионщики провели с нами много времени и отсняли более ста часов материала, чтобы сделать три программы по часу. Когда все это показали по телику, главный босс в Стрэнджуэйс, Ричард Винс, поблагодарил нас всех за роль, которую мы сыграли, что очень много значило. Он сказал, что мы – гордость медицинского отделения, тюрьмы «Манчестер» и всей тюремной службы.

12. Я хочу, чтобы меня обожали

Тюремному офицеру определенно нужен крепкий желудок. Это нужно обозначать в описании вакансии. Даже если заключенные не отрезают кусочки от себя – или от других, – они могут делать очень творческие вещи со штуками, которые лучше было бы отправить прямиком в канализацию.

Иногда психически больным людям помогают лекарства, антипсихотики и тому подобное. Но для крайних нарциссов, таких как Джонатан Васс, и для людей с расстройствами личности в целом – они не эффективны. Такие персонажи могут быть умиротворены или подавлены на небольшие промежутки времени, но не навсегда. Распространенным симптомом расстройств психики является самоповреждение, и конечно, в медицинском отделении такие случаи встречаются чаще, чем где-либо еще в тюрьме. Что действительно необходимо для людей с расстройствами, так это постоянство. Им нужен режим – это бесспорно, но все дело в том, что в тюрьме он слишком суров, потому что никогда нельзя гарантировать, что все дни будут одинаковыми и спокойными.

У Томаса Райли, нашего извращенца-поджигателя, о котором я рассказывал в самом начале, было расстройство личности самого худшего рода, что делало его одним из самых опасных и разрушительных заключенных здесь. Он набрал 9–10 по моей шкале самоповреждения. Я видел, как он несколько раз пытался сделать что-то с собой. Его поведение не зависело от окружения. Даже если бы Райли поселили в отеле «Савой», в роскошном номере с шампанским и сауной, стоило бы кому-то его разозлить, и он бы точно так же в какой-то момент поранился ножом или увлекся коробком спичек.

Какое-то время я был личным офицером Райли в медицинском отделении, и, если я проводил с ним всю смену, он как будто вел себя лучше. Возможно, это просто был период затишья? Но в тот день менеджер медицинского отделения с нижнего этажа – назовем его Мистер Злой, – крайне нетерпеливый мужик, вмазал Райли и разозлил его. Каким бы никчемным заключенным он ни был, в этом не было никакой необходимости, не в последнюю очередь потому, что потом Мистер Злой свалил и оставил разбираться с Райли мне.

Когда дверь его камеры закрылась, он вытащил изо рта лезвие бритвы – я видел через люк. Заключенные так делают постоянно: носят их под языком или под лоскутами кожи… или в заднице… или еще где… короче, назовите любое место – бритва и там найдется.

– Откуда это у тебя, Томми? – спросил я, прекрасно понимая, что он мне ничего не скажет.

Это оборвало бы цепочку поставок, не так ли? Я тянул время, пытаясь отвлечь и успокоить его, но это не сработало. Он начал резать свою левую руку – шесть надрезов. Говоря «надрезов», я имею в виду глубоченные такие разрезы на коже. Он не задел никаких артерий и не совершал самоубийства, просто резал себя – как мясник, который готовит антрекот. Я мог бы забить тревогу и вызвать подкрепление, но это не имело бы никакого смысла, в общем-то. Я мог бы войти сам и попытаться забрать лезвие силой, но опять же без толку. Когда он был в таком состоянии, можно было только ждать. Я заберу у него лезвие, как только он насытится. Если бы мы вломились, вытащили бы все из его камеры, он нашел бы какой-нибудь другой способ навредить себе, возможно такой же ужасный. Он ни о чем не просил: либо закатывал истерику, либо истязал себя. Хотя с медицинской точки зрения все это выглядело подозрительно. Я предупредил К. К.

Все это время Райли очень вежливо говорил мне: «Мистер Сэмворт…» – мистер, а не придурок и не дебил, – …пожалуйста, оставьте меня в покое и дайте мне закончить». Порезы были больше сантиметра шириной, было видно куски его гребаной плоти.

Подошла К. К.

– Томас, зачем ты это делаешь?

– Мисс Кенни, – сказал он хрипло, – уходите и оставьте меня в покое, пожалуйста.

– Нажми на звонок, если тебе что-нибудь понадобится, – сказала она.

В других частях тюрьмы все было бы по-другому. Этого парня свернули бы в крендель, связали и увели. Но он и не был обычным заключенным и не смог бы жить в обычном крыле. Он отказался от лечения, а его раны, хотя и выглядели просто ужасно, не были опасны для жизни. Больше мы ничего не могли сделать.

Позже, однако, он решил, что одних порезов недостаточно, и решил втереть туда дерьмо. Он проделал это, по-прежнему отказываясь от медицинской помощи.

– Томас, если у тебя будет сепсис, это может тебя убить.

– Да, хорошо, мисс Кенни. Уходите и оставьте меня в покое, пожалуйста.

Поэтому мы снова покинули его. Через три дня эти раны начали гноиться, и мы пригласили специалиста из Уайтеншо, и я кое-как уломал Райли поговорить с ним.

– Но я не буду лечиться, мистер Сэмворт.

Врач ушел. С руки Райли капала прозрачная жидкость, а раны были полны гноя. Один офицер, отрабатывавший у нас дополнительную смену, побелел, и его вырвало. Больше мы его не видели.

– Томас, – сказал специалист. – Что ты с собой сделал?

– Кря-кря-кря, – продолжал Райли, как Пингвин[33] из «Бэтмена».

Доктор сказал ему, что теперь нужно делать пластическую операцию на руках.

– Ты не возражаешь, если я сделаю несколько снимков, чтобы показать их своим друзьям?

– Валяйте, – сказал Райли, – но операции не будет.

Доктор спросил, принимает ли он антибиотики.

– Не-а. Не хочу.

Если экскременты попадают даже в небольшой порез, есть большой риск получить заражение крови. Возможно, умереть. Так случилось бы со мной, с вами, с кем угодно. Но только не с Томасом Райли. Три недели спустя, несмотря на то, что он безостановочно ковырялся в своих струпьях, все полностью зажило, оставив только шесть огромных шрамов ему на память.

Как-то раз он перерезал себе горло.

К тому времени он уже хотел выбраться из Стрэнджуэйс, мечтал, наверное, побыть в обычной психушке, поэтому врач и медсестры обсуждали его перевод в Рэмптон в Ноттингемшире. Доктор поговорил с Райли, рассказал ему, что там сделают с ним, и сказал, что ему придется лечиться, хочет он того или нет.

– Нет, не буду, – сказал он, отступая.

Заключенным для еды дают пластиковые столовые приборы, в том числе нож, который с достаточной силой может вонзиться кому-нибудь под ребра, но которым с трудом разрежешь буханку хлеба. В общем, у Райли случилась очередная вспышка гнева, руки его мотались, как ветряные мельницы, он швырял вещи по всей камере. И снова я стоял в дверях, когда он начал втыкать себе нож в шею. Меньше чем через минуту кругом был абсолютный хаос. К. К. снова была на месте происшествия, убирая беспорядок. Это было ужасно.

Он каким-то образом умудрился нанести себе такую рану, что можно было увидеть его вены. Однако, как ни странно, порез не сильно кровоточил, и, к счастью, Райли не натер его дерьмом.

На этот раз он позволил К. К. прочистить рану и наложить пластырь. Мог ли он умереть? Определенно. Сантиметр вправо или влево – и все, он бы перерезал себе главную артерию. Мы наконец отправили его в Рэмптон, так что он остался жив.

* * *

Возможно, вы помните, что я согласился перевестись в медицинское отделение из-за обещания, что через год смогу перейти в любое место тюрьмы, куда захочу. У меня получилось построить отличные отношения с людьми здесь.

В управлении отделением тогда как раз наступил переходный период. Первоначальная система с восемью не оправдала себя, от нее планировали отказаться, и крыло было в восторге от этого. Нас было меньше, чем в обычном крыле, и мы были гораздо более сплоченной группой сотрудников – пожалуй, это было настоящее чувство товарищества.

Однако я все равно думал свалить отсюда. Особенно когда однажды я увидел, как начальник, давший мне то обещание о переводе, – парень, который каждую неделю докладывал обо мне во время обучения, – спускается по ступенькам в нижнюю тюрьму.

– Привет, шеф, – сказал я.

– С вами все в порядке, мистер Сэмворт? – Он всегда называл меня мистером Сэмвортом.

– Да, я в норме, шеф, – а потом спросил: – Могу я…

Он остановил меня с ухмылкой и блеском в глазах.

– Если вы хотите перевестись куда-нибудь в другое отделение тюрьмы, мистер Сэмворт, просто приходите ко мне.

С тех пор всякий раз, сталкиваясь друг с другом и обмениваясь любезностями, мы разыгрывали тот же самый сценарий.

– Привет, шеф, – кивал я. – Могу я…

– Если вы хотите перевестись куда-нибудь в другое отделение тюрьмы, мистер Сэмворт, просто приходите ко мне.

* * *

Смерть – это то, что неразрывно связано со службой в тюрьме, но, когда я пришел в медицинское отделение, меня предупредили не только о трупах. Служащие тюрьмы, как правило, несли что-то вроде вахты у постели умирающих заключенных. Некоторые из смертей того периода будут преследовать меня вечно.

В начале моего пребывания в медицинском отделении я был направлен с коллегой-офицером в больницу Хоуп в Солфорде на дежурство. Заключенный был настолько болен, что за ним нужен был постоянный уход, но у его постели все еще должны были находиться тюремные офицеры.

Ночной персонал нуждался в отдыхе, и, хотя я не был в таком уж восторге, это помогало нам на время выбраться из тюрьмы, так что мы не сильно были против таких поездок. Во время службы в Форест-Бэнке я много раз бывал в больнице.

Когда мы приехали, я спросил двух сотрудников Стрэнджуэйс, не умер ли тот парень, которого они курировали, Квиггерс, уязвимый заключенный из медицинского отделения.

– Нет, ему просто плохо, – сказали они, прежде чем отправиться завтракать. Это была долгая ночь.

Как только они ушли, раздался пронзительный непрерывный писк.

– Что за?..

Конечно же, это у Квиггерса остановилось сердце. Медсестра подтвердила, что он скончался, и реанимировать его даже не пытались. Заключенные могут подписать форму добровольного отказа от реанимации, сказав, что не хотят этого. У Квиггерса был рак, так что он решил, что с него хватит, и умер. Я позвонил в службу безопасности Стрэнджуэйс. Там сказали, что вызовут полицию и те заберут у нас тело.

– Когда они это сделают, – сказал парень на другом конце провода, – они напишут вам расписку.

Я думал, что он шутит, но нет, они действительно так и сделали. Приехали двое полицейских, они выглядели лет на шестнадцать, но возможно, это так и было? Они тоже были застенчивы и так же неуверенно, как и мы, относились к процедуре. Выдали нам расписку, поместили тело в мешок и увезли. Представляете, человеческая жизнь оказалась сведена к клочку бумаги, вроде того, который вам дают за несколько галлонов бензина или за сумму, которую вы еженедельно тратите в магазине.

Алан Тейлор был еще одним из тех, кто попадал к нам в медицинское отделение – целых раза три. Он служил в армии, а после ухода оттуда оказался на улице. Его проступки были пустяковыми: беспорядки в пабах, разбитые окна, кража бутылок водки и все такое. Он не был обычным заключенным и явно не был идиотом, но что-то пошло не так. Детоксикационный блок беспокоился о нем. Парень проходил по протоколу ОУЗКР, а потом попал к нам. Его отца звали Малгрю. Двое его сыновей уже сидели в тюрьме, и Алан Тейлор был еще одним. Малгрю был одним из самых известных педофилов Британии. Он издевался над полудюжиной своих детей и насиловал их. Если бы это происходило в Америке, он получил бы двадцать с лишним лет уже за свои первые преступления – британская система позволяла ему раз за разом совершать новые злодеяния. Программа лечения сексуальных преступников не работает – читайте эзоповскую басню о скорпионе и лягушке.

Алан Тейлор был славным парнем. Приятный, вежливый, но очень тревожный. В какой-то момент он начал переписывать Священное Писание на стену своей камеры. Управляющий отвел меня в его камеру, чтобы я кое-что пояснил ему, пока Тейлор был в комнате отдыха, а его камера пустовала. От пола до потолка были красиво написаны отрывки из Библии, на первый взгляд точные; глава, стих и псалом.

– Почему мы позволили заключенному сделать это? – спросил начальник.

Ну, капеллан заверил нас, что Тейлор стал глубоко религиозным и стихи были написаны без искажений. Мы отобрали у него письменные принадлежности, но он сумел раздобыть другие, и ему потребовалось две недели, чтобы повторить все. Каждый раз, когда мы пытались смыть слова из Писания, он просто писал их снова.

Тюрьма – неподходящее место для таких, как Тейлор. Мы делали для него все, что могли, но само присутствие его здесь было неправильным, и мы оказались не в силах помочь. Это просто глупо – сажать таких людей в тюрьму и ожидать, что они излечатся сами по себе, когда им нужно надлежащее медицинское вмешательство. Трижды он попадал к нам, и трижды мы выпускали его обратно – помните, ему все еще негде было жить. Он постоянно причинял себе вред, дважды пытался повеситься. Незадолго до того, как он вышел в последний раз, один из тюремных надзирателей сделал все возможное, чтобы найти ему жилье, в общежитии или где-нибудь еще. При освобождении заключенные получают пособие – чуть меньше 100 фунтов, и этого не хватит надолго, правда? Ему не было оказано вовсе никакой психологической помощи, а с ней, пожалуй, он мог бы и справиться. Несколько месяцев спустя я узнал, что его нашли мертвым, повешенным на каком-то мосту. Мне до сих пор грустно, когда я думаю об этом парне.

Другой наш подопечный, Том Смит, куда меньше располагал к себе. Хилый, мелкий и склонный к беспорядкам, которые часто выливались в насилие, он обожал дерьмо: безо всякой причины бросал и размазывал экскременты – никаких оправданий, одно отвращение. Телесные жидкости и дерьмо – проклятие медицинского отделения. Это не мешает иметь дело с заключенными, но причиняет заметные неудобства и попросту ужасно неприятно. Том так же отвратительно вел себя с медсестрами, говоря им, что хотел бы сделать с ними – мне не нужно объяснять, что именно, правда? Он плюнул в рот К. К., очень сильно ударил в грудь ее помощницу, как будто этого всего было недостаточно, изуродовал молодую медсестру в манчестерском отделении интенсивной терапии – полоснул ее по лицу лезвием бритвы от уха до подбородка, оставив шрам на всю жизнь. За это он был привлечен к суду, но большого срока не получил, потому что судья видел перед собой старичка и был снисходителен. Но он был злодеем первой степени. Иногда мне очень хотелось, чтобы он был моего размера, чтобы я мог выбить из него всю дурь. Но он был мелким, так что я не мог даже этого.

Когда я впервые увидел его, Смит был относительно здоров и мог ходить. Потом у него случился инсульт, и, хотя ему было около пятидесяти пяти, он выглядел на все семьдесят. Через четыре года после того, как я познакомился с ним, он превратился в овощ. Он умер не в тюрьме, а в больнице. И в течение этого четырехлетнего периода он потерял ногу, потому что был диабетиком на препаратах, а еще алкоголиком.

Смит был с нами совсем недолго, когда устроил первый протест с отказом от личной гигиены. Его дерьмовые выходки были настолько ужасны, что он оказался в изоляторе. Один офицер, работавший по ночам и доведенный им до крайности, поставил Смиту фингал, и, несмотря на ранее незапятнанный послужной список, этот сотрудник не просто потерял работу, но и получил тюремный срок за нападение, что вызвало определенные споры и недовольства среди персонала. В суде было указано, что этот офицер работал в изоляторе в течение пяти лет подряд, хотя верхний рекомендованный предел – три. Его адвокат назвал это «несчастным случаем, который неизбежно произошел бы», и он был прав. Я надеюсь, что когда-нибудь этот парень подаст в суд на тюремную службу за то, как с ним поступили. Просто ужас.

Или как-то раз Смит поступил в медицинское отделение однажды вечером около семи часов, и мы поместили его в камеру. Двадцать минут спустя К. К. просунула голову в дверь кабинета.

– Мистер Сэмворт, у вас найдется минутка?

Обычно она называла меня Сэмикинс, а обращение «Мистер Сэмворт» означало, она чем-то недовольна. И действительно, снаружи камера Тома Смита была завалена обгаженной бумагой, которую он просунул под дверь. В коридоре воняло, как в канализации. Затем начались угрозы и оскорбления. Он был в медицинском отделении меньше часа! В таких камерах должны были жить другие люди, вообще-то, а он должен был отправиться прямо в изолятор, но этого не произошло из-за нападения. Мы застряли здесь с ним.

В девять часов пришел ночной персонал, и я подождал, пока К. К., Брэддерс и Сэнди закончат все свои дела, чтобы вместе разойтись по домам. Я всегда так делал. Если они задерживались, я все равно ждал. Вот тогда-то чертов рабочий день и закончится, мы сядем в машины и оставим все это позади, чтобы, вернувшись домой, быть порядочными людьми со своими семьями. Однако, когда мы с К. К. проходили мимо камеры Тома Смита, я почувствовал запах гари. Я не стал поднимать люк. Я посмотрел на К. К., а она на меня. Мы не стали нажимать на кнопку тревоги: если бы мы это сделали, двери бы сразу заблокировали и никто из дневного персонала не ушел бы домой. Я достал пожарный шланг, заглянул внутрь камеры и увидел, что это существо сидит на кровати в одних трусах. Его тело и лицо были покрыты дерьмом, пламя плясало вокруг него. Я облил из шланга дверь камеры, смыл дерьмо с люка и, как и в случае с Райли, затушил маленькие костры, которые он развел. Какой-то парень из охраны подошел и заглянул внутрь, когда старый мерзкий придурок изрыгнул очередные проклятия и заплясал, пытаясь уйти из зоны досягаемости моего шланга. Он сказал, что я должен быть осторожен, так как начальники следят за мной, как ястребы. На записи они видели только, как я справляюсь с огнем в камере, так что я продержался добрых пять минут, пока вся эта грязь не была смыта. Насквозь промокший, в одних трусах, он был таким жалким на вид. Мы вывели его – а он вышел, потому что замерз, – и заперли в комнате дежурных. При передаче смены там никого не было, и, когда я пришел на следующее утро, там воняло просто адски.

В последний раз, когда этого придурка поместили к нам, я был с Бумагомарателем, пожилым парнем, с которым хорошо ладил. «Бумагомарателями», называли тех, кто работал в кабинете, а не на передовой. Один из них как-то сказал мне, что его работа более опасна, потому что он разговаривает с убийцами, террористами и прочими лицом к лицу, один на один. Один на один! Знаете, как обстоят дела в блоке? Шесть офицеров против двухсот зэков! С парнем все было в порядке – он рассмеялся, когда я указал ему на то, что другие могли бы обидеться на его слова. Как бы то ни было, Смита, выглядевшего очень слабым, поместили в «безопасную камеру». К тому времени у него уже не было ноги, но он все еще был грубым, особенно с женщинами – 45 кг чистого хамства, и он все еще разбрасывал дерьмо.

Из-за его слабости и низкого уровня сахара в крови мы опасались, что у него случится сердечный приступ. К. К. сказала, что мы должны отправить его на обследование. Бумагомаратель и я были избраны его сопровождающими. Мне не хотелось ехать, но мой коллега был более оптимистично настроен.

– Все будет хорошо, Сэм, – сказал он. – Будет весело.

Итак, мы отправились в путь с метателем говна.

Сестра из отделения в больнице «Северный Манчестер» хорошо знала Тома Смита. Это была та самая больница, где он напал на медсестру, так что им было сложновато забыть его.

Пока мы разговаривали с медперсоналом, из него вывалилась большая какашка. К. К. одела его в больничную сорочку, так что мы получили полный обзор его костлявой задницы. Сотрудники скорой помощи посмотрели на меня, и я извинился, сам не знаю почему: он просто был грязным ублюдком.

Медсестра спросила, зачем он это сделал.

– Отвали, шлюха, – сказал он, соскребая дерьмо с кровати и отправляя его на пол. Нас не смогли достаточно быстро доставить в боковую палату.

В палате стояла духота, вентиляции не было. Нам пришлось ждать два часа, прежде чем приехал врач. К этому моменту зэк еще раз обосрался, и палата стала вонять просто адски – а мы были прямо напротив главной стойки регистрации. Смит попытался плюнуть в доктора, назвал его ублюдком и отказался сдавать кровь или подписывать отказ.

– Послушайте, – сказал доктор, отведя меня в сторону. – Если мы возьмем его кровь, а потом он откажется от лечения, то ладно. Мы хотя бы попробовали. Если мы даже не попытаемся, а он уедет отсюда и умрет, у нас будут еще бо́льшие неприятности.

Мы вернулись в палату, доктор отошел в сторону, а Бумагомаратель накрыл голову Смита простыней. Мерзавец плевался, как верблюд, а я схватил его за хилую руку, положил ладонь ему на грудь и прижал к кровати. Любой наблюдавший за нами начальник пришел бы в ужас, но черт с ним, главное, что все получилось. Доктор вонзил шприц в придурка, взял кровь и избежал того, чтобы его окатили мокротой.

Том Смит, однако, теперь клокотал и булькал, маленькая машинка для производства дерьма. Мы пробыли в больнице три с половиной часа, и на меня накатила дурнота. Я и сейчас чувствую эту вонь. Бумагомаратель был прав. Мы часто смеялись от отчаяния. Смит отказался убираться, так же как отказался и от процедуры, накрыв простыней свою ужасную башку. Через четыре часа пришли наши сменщики. И никогда еще я не был так рад закончить рабочий день.

Затем был Кросби, парень из крыла А, не сексуальный преступник, а тот, кто проходил по программе собственной защиты – он залез в долги в крыле В из-за наркотиков. Мы приняли его в медицинское отделение потому, что у него было расстройство личности и он угрожал причинить себе вред.

Был прекрасный солнечный день, и мы вывели во двор около тринадцати заключенных, чтобы те могли немного размяться. Не успели они выйти, как я заметил, что мои зэки сбились в кучу возле забора.

– Мистер Сэмворт! Мистер Сэмворт! Впустите нас!

Это были парни категории А, требующие высокого уровня безопасности, из тех, с кем не хотелось бы встречаться на темной улице. И вот эти ребята сгрудились, как дети, в страхе прижимаясь друг к другу.

Посреди двора стоял Кросби, совершенно голый. Сначала я подумал, что он прикрывает свой член, но нет. У него в руках было дерьмо. Он медленно начал втирать эту дрянь себе в живот, грудь и голову. Вонь была невероятной.

– А-а-а-а! А-а-а! Держите его подальше от нас!

Три часа спустя, когда все успокоились и он помылся и переоделся, я спросил Кросби, что на него нашло.

– Не знаю, мистер С., – сказал он. – Просто мне показалось, что это правильно.

13. Солянка из наркоты

Наркотики всегда находят дорогу в тюрьму. Они повсюду. Можно быть самым находчивым офицером, отличаться трудолюбием и добросовестностью, и все равно, черт возьми, у вас не получится ничего с этим поделать. Я мог бы пробегать весь день, пытаясь отобрать у заключенных все запрещенные вещества, как-то бороться с этим – но человек в одиночку никогда не выиграет войну. Как только наркотики окажутся внутри тюрьмы, они начнут распространяться. Люди будут получать и принимать их.

Хотите верьте, хотите нет, но можно пройти мимо Стрэнджуэйс – почти в центре города! – и бросить туда что-то. В крыле К, где над дворами натянута сетка, зимой бросают снежки с запрещенкой, которую можно собрать, когда они растают.

Форест-Бэнк находился в парке, так что к нему можно было подойти, типа гуляя с собакой. Заключенные могли взять с собой на тренировку апельсин, перебросить его через стену, а его приятель с другой стороны измерял траекторию и бросал ему обратно другой, полный наркоты. Не смейтесь. В Солфорде боялись, что кто-нибудь может бросить во двор пистолет. Пока я был там, кто-то бросил через забор мачете длиной 30 см. Офицер не видел этого, но парень, который поднял оружие, был заснят на камеру. Нож прилетел, как чертов бумеранг, – к счастью, он не застрял в чьей-то голове. Его подобрали и передали какому-то другому зэку, который подошел к одному старику и начал рубить его. Игра окончена.

Как я уже говорил, коррупция среди персонала также может быть большой проблемой. Помните офицера, о котором я упоминал ранее, того, что отсидел семь лет за провоз наркотиков? Еще один чувак из Форест-Бэнка, девятнадцатилетний парень со свежим лицом – слишком, слишком молодой, чтобы быть тюремным офицером, – заключенные его просто достали. Они изводили его месяцами… Принеси нам телефон… ты просто должен взять его… мы дадим тебе 600 фунтов (примерно 600 000 рублей)… Однажды он вошел в камеру и бросил телефон на кровать. «Ну вот и все, отвалите». Так что они оставили его в покое на месяц и начали снова. Нам нужен еще один телефон… Достань нам телефон… О, и две литровые бутылки кока-колы с „Джеком Дэниелсом”… На этот раз никаких 600 фунтов не предлагалось, только угроза затравить его. Они загнали его в угол. Однажды этот парень взял больничный и больше сюда не вернулся.

Тот офицер, которого посадили, был в сговоре с дилером в его крыле. Он встретил нужного парня на входе, принес наркоту в крыло и получил оговоренную сумму за свои хлопоты. К сожалению, дилеру как раз предстоял обязательный тест на мочу. Он тоже принимал наркотики, поэтому взял пакет с мочой у одного из уборщиков. Заключенные могут быть крайне изобретальны, о да. Они надувают палец на резиновой перчатке и наполняют его мочой, прикрепляют его к своим яйцам и, когда им говорят, что пора сдавать анализы, сжимают это приспособление. Мы видели множество разнообразных конструкций из мешков и трубок, прикрепленных к члену! Загрязненные образцы – еще один классический трюк. Один зэк притворился, что может писать только сидя, сунул руку в толчок, зачерпнул грязную воду и загрязнил ею свою пробу.

Дилеру не повезло – он не знал, что уборщик тоже употреблял наркотики. Его анализ мочи показал положительный результат.

Он здорово разозлился, этот парень, он был просто в ярости. Дело дошло до сдерживания, и в конце концов его увели в изолятор. А наш офицер решил найти новый источник дохода и инвестора, и, конечно, один из них не заставил себя долго ждать.

– Я буду платить тебе 200 долларов в неделю, если ты будешь проносить товар для меня, – эти слова дошли до парня в изоляторе, который тут же заложил продажного офицера.

Проблема усугубляется, когда динамическая безопасность рушится. У офицеров нет времени следить за каждым шагом заключенных, а издевательства, в основном вызванные наркотиками, распространены повсеместно. Если у вас в крыле хорошие отношения, то можете сказать, если кто-то немного не в себе, и, возможно, перекинуться парой слов с кем-нибудь в его камере. Найти что-то запрещенное. В этих случаях могут быть замешаны члены семьи, которым угрожают расправой, если они не принесут наркоту, – мы же говорим о жестоких и коварных людях. Нельзя просто позволить им продолжать делать свое мерзкое дело. Сокращения, аскетизм и экономия на сотрудниках – все это очень хорошо, но, если до вас еще не дошло, я скажу: тюрьма – это место, где не бывает слишком много персонала.

Если политики хотят, чтобы наркотики не попадали в тюрьму, и правительство говорит нам, что оно возмущено суммой, уходящей на содержание заключенных, – эй, ребята, знаете что? Запустите-ка руку в карман с деньгами и выделите каждой тюрьме службу безопасности как в аэропорту. Но ведь этого не случится, правда?

Внутри много обязательных тестов на наркотики – «наблюдение за вилли», как это называют зэки. Определенное количество заключенных в месяц проходит через проверки, организованные Министерством внутренних дел, которое дает сотрудникам список имен, выбранных наугад, я полагаю. Раньше были и ежемесячные добровольные анализы в качестве поощрения выздоравливающих наркоманов, но, как и многим другим, в наши дни ими пренебрегают, потому что не хватает персонала для проведения.

В случае обязательных тестов образец брали, отсылали в лабораторию, и, если выявляли положительный результат, человеку делали предупреждение и вызывали к управляющему. Тот мог запросить дополнительную проверку, также выполненную тюремной службой, чтобы подкрепить первую, а еще заключенный мог бы заставить юридическую команду провести независимый тест, оплатив это из собственного кармана, так что в итоге получалось три теста. Если все результаты оказывались положительными, дело передавали окружному судье. Раньше тюремные начальники могли добавлять к приговору дни – скажем, шестнадцать за коноплю. За героин и другие сильные наркотики можно получить двадцать дней сверху. Максимум, если быть настойчивым, – около сорока двух. В Форест-Бэнке у нас был один молодой преступник и наркоман, который должен был провести там три месяца, а отсидел в итоге три с половиной года. Он постоянно получал добавки за положительные анализы и физическое насилие.

Мне кажется, что эти наказания не соответствуют преступлению, и, учитывая количество бюрократии и мороки, число заключенных, наказанных за курение или инъекционные наркотики, сейчас очень мало, совсем не то, как раньше.

Тюремные офицеры часто слышат обвинения о наркотиках в тюрьме. На них смотрят так, словно они лично раздают маленькие подносы с наркотой. Вот мы и вернулись к тщательному досмотру полостей.

В Стрэнджуэйс, когда заключенным передавали приемники, одежду или что-нибудь еще, все тщательно проверяли, разбирали и при необходимости собирали заново. Одно время конверты пропитывали галлюциногенными препаратами, которые зэк мог употребить, смачивая бумагу, – хитрая штука. Еще бывают кислотные закладки под почтовыми марками, все такое. Думаю, что сейчас запрещенные вещества в тюрьму в основном привозят «мулы» – наркоманы, которые оказались на воле после выплаты залога. Они заранее знают, что нужно смазать и расширить свой задний проход и засунуть туда наркоту, когда они неизбежно вернутся.

Когда кого-то, кто был связан с наркотой, сажают в тюрьму – его осматривает медсестра.

Один парень, которого перевели к нам, признался, что проглотил двадцать пять презервативов с героином. Он сделал это, потому что был по уши в долгах. Кто-то сказал ему: «Пронеси эту наркоту внутрь, и мы от тебя отстанем». Ну, он был не самым умным парнем и получил дополнительный срок. Героин благополучно достали из него в больнице.

Заключенные пользуются не только своей задницей, чтобы пронести в тюрьму запрещенку. Я знал одного парня, который заставил свою семидесятилетнюю мать принести телефон в гениталиях.

Вот почему обыскивают даже младенцев. Сотрудники, которые делают это, отлично умеют справляться с людьми, которые злятся, особенно при первом посещении, когда им говорят, что нужно положить ценности в шкафчик, пройти через металлоискатель, а затем – обыск. Как только они узнают, почему это необходимо, все, как правило, устаканивается – если только не замышляется ничего плохого. У нас были заключенные, которые держали на коленях ребенка, снимали с него подгузник, вынимали телефон, наркотики или что-то еще или сами запихивали предметы туда, а может быть, прятали что-то под штанинами карапуза. Некоторые из них безо всяких колебаний используют детей любым доступным им способом.

Последствия проноса запрещенных вещей могут быть ужасающими. Однажды мы сопровождали в больницу ливерпульца, который стал «жертвой ложки», что может прозвучать мило, но это не так. Желая похвастаться, он рассказал другим парням, что у него есть телефон. В какой-то момент мобильник, возможно, у него и был. Думаю, он пожалел об этой своей выдумке, и очень сильно. Два рослых парня, 195 см, 100 кг, вошли в его камеру и сделали из него отбивную. Сломали пару ребер, подбили оба глаза – в общем, задали ему хорошую встряску. Затем раздели его, перевернули вверх ногами, и, пока один держал его за лодыжки, другой взял ложку и засунул ему в зад, пытаясь вытащить мобильник. Они ничего не нашли, но оставили его в ужасном состоянии.

Еще одна угроза контрабанды в настоящее время – дроны. Любой, кого поймают с такой штукой в километре от тюрьмы, получит двенадцать месяцев за решеткой или десять тысяч штрафа. Я думаю, что нужна система регистрации владельцев, как в случае с собаками и огнестрельным оружием. Перелеты через тюремные стены и ограды, на тренировочные площадки или куда-то еще пока небольшая проблема, но она становится все более серьезной.

«Манчестер», несмотря на все свои проблемы, в основном является хорошо управляемой тюрьмой с жесткой дисциплиной, где никто не принимает наркотики открыто. Как и в любом другом месте, они доступны всем, кто хочет, и это включает в себя рекреационные наркотики – кокаин, экстази, – а также стероиды. Сейчас в тюрьме много стероидов, что вполне объяснимо, учитывая, какие огромные парни на них садятся. Перепады настроения только усугубляют эту проблему.

За последние несколько лет в тюрьме широко распространились зомбирующие наркотики – синтетические каннабиноиды. Их собственные названия: спайс, черная мамба, розовая пантера, зеленый флаг, индусик, смок – их много. Это потому, что эту наркоту легко достать на свободе. Сейчас есть некоторые ограничения, но раньше спайсы были почти легальны и очень дешевы. Еще более удобно для тюремной жизни то, что они не обнаруживаются в тестах мочи, в отличие от каннабиса, героина и других традиционных наркотиков. Люди попадают за решетку со спайсом и за два-три месяца могут заработать пятнадцать – двадцать тысяч. Я видел, как это происходит.

В тюрьме есть те, кто не может позволить себе ни курево, ни наркотики. В качестве злой шутки зэки скатывали косяк, добавляли в него немного спайса и бросали на пол. Какой-нибудь бродяга, просидевший в тюрьме три недели, хватал его, зажигал и – бац! – вырубался, потом приходил в себя и заблевывал все вокруг. Тюрьма – злое место.

Каннабиноиды также печально известны своей непредсказуемостью. Есть те, кто может курить их весь день без особого вреда. Однако неправильное сочетание наркотиков может обернуться катастрофой.

Джозеф Холден был тихим парнем, мелким преступником. Он не был засранцем, а его приговор был небольшим, но, как только спайс начал становиться популярным, парень попал под его чары. Его нашли курящим и отправили в медицинское отделение на ночь, а днем отпустили обратно в крыло К. На следующую ночь он снова был здесь, та же история, только в этот раз он еще и расходовал ресурсы персонала. Потребовался добрый час, чтобы переместить его из крыла К. Настоящая драка, совсем на него не похоже, поэтому его скрутили.

Я попытался заговорить с ним, но он бубнил о дьяволе, выглядывающем из его глаз. В последующие дни его поведение становилось все более странным, дошло до того, что он начал биться головой об стену. Он сказал, что в нем сидит Сатана и нужно как-то вытащить его. Если бы кто-то нормальный попытался сделать что-то подобное, его организм не позволил бы этого; во всяком случае, он не стал бы делать это с такой силой – естественный защитный механизм. Однако парень был возбужден, и ситуация быстро обострилась.

Я заступил на раннюю смену и увидел, что его голова была вся покрыта шишками и синяками, просто ужас. Нам пришлось вызвать менеджера больничного отделения: парень начал тыкать себе пальцами в глаза. Не просто легонько трогать их, а хорошо так копаться, пытаясь раздолбать их. Кончилось тем, что он бросился с кровати к стене, засунув руки под себя, и обосрался. Глухой звук, с которым он бился головой, был тошнотворным. Откуда-то у него взялась сила десяти человек – он нуждался в «жидкой дубинке».

Мне не хотелось оставлять Уоррена, молодого офицера, который недавно начал работать, наедине с ним, потому что теперь заключенный нуждался в постоянном наблюдении – я не хотел, чтобы юный сотрудник сидел и смотрел, как парень его возраста буквально уничтожает себя. Но моя смена кончилась. Позже Уоррен рассказал мне, что произошло. В конце концов команда в полном снаряжении СИЗ вошла и попыталась успокоить Холдена, но не смогла. Они надели на него наручники, что заняло некоторое время, и отвезли в больницу, где подтвердили, что мальчишка ослеп. Глазные яблоки были на месте, но он повредил мышцы глаз так сильно, что зрение было утрачено. Да, он был преступником, но не особо опасным. Чей-то сын, брат, племянник, внук попал в тюрьму из-за какой-то херни и вышел оттуда слепым. Во всем виноват спайс. Это действительно работа дьявола.

Еще один заключенный, поступивший в медицинское отделение, утверждал, что его заставили пронести мобильный телефон и наркотики путем группового изнасилования.

По его словам, ему просто воткнули в задницу ручку от туалетного ершика, чтобы сфинктер расширился и все поместилось. Он держал все это внутри себя в течение нескольких дней, и в итоге началось кровотечение, и заключенный потерял сознание, когда медики приехали спасать его.

Все это напоминает мне о том времени в Форест-Бэнке, когда четверо или пятеро заключенных в моем крыле торговали наркотиками. Я весь день смотрел, как они передавали наркоту туда-сюда. Это становилось очевидным, когда находилось время понаблюдать за ними. Вечером, когда все, как обычно, суетились перед тем, как их запрут, я пошел в одну камеру. Она принадлежала парню со страшной репутацией. Я стоял лицом к лицу с ним, в то время как горстка других парней собралась вокруг меня, и я очень хорошо понимал, что это может для меня значить. В руке зэк держал пакетик с порошком, который, как я подозревал, был героином. Я попросил показать его.

– Мистер С., – сказал он, – вы мне нравитесь, и я с вами поладил. Я не собираюсь показывать вам, что у меня в руке, но и трогать вас тоже не стану. Что вы будете делать?

Я знал пару таких парней и не боялся их, но один или двое были настоящими хитрюгами. Хотя он и сказал, что ничего мне не сделает, я не мог быть в этом уверен, конечно же. Я был в меньшинстве: если бы я потянулся за пакетом, меня бы, скорее всего, избили. У меня не было при себе рации, а тревожная кнопка была далеко. Я взвешивал шансы, однако он сам дал мне шанс выйти в тот день из тюрьмы, и я поблагодарил его за это позже.

– Как насчет того, чтобы я зашел в свою камеру, мистер С., и вы могли бы меня запереть?

Так что, что бы там у него ни было, остальные сегодня не получат наркоты. Завтра первым делом охрана постучит в его дверь и начнет обыскивать камеру, потому что к тому времени я уже напишу рапорт, и это он тоже понимал.

– Ты под замком, – сказал я, и остальные ушли.

Утром, когда охрана постучала в его дверь, обыскала его и перевернула все там вверх дном, ничего найти не удалось. Он либо очень хорошо спрятал тот пакет, либо передал его кому-то. Его выпустили выпить чаю, просто блестяще. Я внес свою лепту в отчет, а он – свою. Все это учитывалось.

Эта история плавно подводит нас к тому, что в тюрьме называется «дороги». Персонал и в Форест-Бэнке, и в Стрэнджуэйс постоянно твердил о них. Что это такое? Ну, говорили о тонких – очень тонких – полосках постельного белья, связанных вместе и сплетенных в крошечные веревки, а затем «зацепленных» чем-то, чтобы придать вес. Когда я впервые увидел это все в действии, то был просто поражен.

Представьте себе, что вы находитесь в камере по соседству со мной, и под дверями есть сантиметровая щель – они никогда не затыкаются. И вот у вас кончилась папиросная бумага. Вы обратитесь ко мне:

– Эй, есть бумага?

– Да, кидай дорогу.

У вас есть пластиковый нож или ручка, привязанная к концу этой дороги – бросьте ее под свою дверь рывком и так, чтобы попасть под мою. Я бы привязал к ней что-то, вы бы снова потянули ее назад, и готово: теперь нужно убрать дорогу.

В Форест-Бэнке в крыле молодых преступников было два блока. По ночам можно было увидеть, как под дверью на двойках проходит веревка, падает на первый этаж, немного подергивается и оказывается в камере. Передавать так можно какие-то маленькие вещи, их называют «конь»: например, зажигалку, спички или немного курева. Раньше меня это завораживало: дороги перебрасывали через лестничные площадки, пока служащие ходили туда-сюда. Я выключал свет и стоял посередине – никто не знал, что я там, – и смотрел. Такая странная маленькая служба доставки, которая могла обслуживать пять камер в одну сторону и десять – в другую. Она было действительно невероятной и очень искусно сделанной.

Однажды ночью я был в блоке В1, когда один парень попросил у своего приятеля по блоку зажигалку – не знал, что я там.

– Брось нам дорогу, – крикнул он и бросил одну, которую поймал я. Решив подшутить над ним, я привязал ее к ножке бильярдного стола, и он начал дергать его.

– Зацепилось, – крикнул он.

Это всего лишь очень тонкие полоски – веревкой их никак не назовешь, – и все же он протащил этот чертов бильярдный стол несколько метров. Я не мог поверить своим глазам. Я выскочил из-за двери, заглянул к парню, и мы засмеялись. Заключенные могут быть изобретательными ублюдками. Полагаю, все оттого, что им больше нечего делать, кроме как практиковаться в своих навыках. В другой раз мы с еще одним офицером прочесывали двор и услышали, как что-то перелетело через стену. Мы посветили фонариком в темноту и увидели маленький сверток, который дернулся и начал двигаться. К нему была привязана веревка, и она медленно поднималась вверх, к окну на двойке. В Форест-Бэнке окна были сделаны из пластика, поэтому, чтобы хоть немного проветривать камеры, зэки прожигали в них дырки окурками. Поначалу там постоянно заменяли стеклопакеты, но со временем это прекратилось, и все крыло осталось таким. Если вам показалось, что бросать веревку под дверь на двойках и опускать ее до тех, кто ее ждал, было невероятным, как насчет этого? Кто-то засек летящий пакет, увидел, где он приземлился, и каким-то образом забросил дорогу в одну из этих дыр в окне, зацепил сверток и начал тащить к себе. Он упал, и мы отнесли его в службу безопасности, где обнаружили в нем смолу каннабиса и мобильный телефон. Неожиданно этот телефон зазвонил.

– Ты чертов придурок, Сэмворт, – сказал кто-то, и связь оборвалась.

В Стрэнджуэйс ни одно из крыльев не примыкает к забору. Ближайший находится примерно в десяти метрах. И все же заключенные выбрасывали веревки из окон, через колючую проволоку – и на улицу. Кинологи, патрулирующие тюрьму снаружи, не раз наблюдали, как парни подтаскивают пакеты по нескольку часов кряду, но, как только передачи приближались к стенам, сотрудники просто ставили на них ногу. По ночам подходили люди, чтобы поговорить с заключенными, но не напрямую: как-то я видел пару, стоявщую у стены и разговаривающую как будто между собой.

– Не хочешь выпить? – спрашивали они, как бы обращаясь друг к другу, – код, который поймет заключенный. Но даже в Блетчли-парк[34] это бы расшифровали с трудом.

Однажды в медицинском отделении я обыскивал камеру одного парня и нашел там сразу три тюбика зубной пасты. Зэки используют ее как клей, чтобы прилепить фотографии к стене, но он устроил беспорядок, поэтому я конфисковал пару упаковок. Я любознательный, поэтому, прежде чем выбросить их в мусорное ведро, немного сжал их. Ну конечно, там был какой-то жидкий бензодиазепин[35]. Зэк сидел на нем, но не принял полную дозу. Каким-то образом он заполучил все это и начал продавать. Тогда у нас как раз вышли тихие выходные в компании нескольких парней, которые буквально засыпали на ходу, и внезапно это обрело новый смысл.

На что только не идут в тюрьме… Одного парня, которого я знал с Форест-Бэнка, привели к нам в медицинское отделение в Стрэнджуэйс с вывихнутым плечом. Он сделал это, «играя в бильярд», сказал он с невозмутимым лицом. Его рука болталась под углом и выглядела просто ужасно. Несмотря на то, что заключенный сам вывихнул ее, он все еще был в агонии.

Меня и еще двух парней назначили сопровождать его в больницу «Северный Манчестер». Там его уже знали – и он не был их любимцем. Сестра в отделении предупредила нас, что видела уже это раньше: все это, чтобы получить обезболивающие.

– Он получит укол в руку, и все.

– Мне больно, мне больно, – завывал он.

Сестра поманила меня, чтобы я подошел и посмотрел, что творится.

Один офицер держал его на «туалетной привязи» – что давало заключенному возможность больше двигаться, учитывая его травму, и названное так потому, что позволяло зэку самостоятельно ходить в туалет, – а я сидел и смотрел. Я бы купил попкорн, если бы его там продавали. Эта медсестра и ее коллега пригвоздили парня к месту и сказали, что сейчас будет невероятно больно. Он все еще кричал, требуя лекарства, но не получил их. Доктор просто вправил его плечо на место. О, что за выражение лица у него было! Я не мог удержаться от смеха. Офицер, прикованный к нему наручниками, чуть не обделался, а пациент действительно обосрался и все время кричал. Медсестра очень профессионально обработала его, сохраняя самообладание, и парень вернулся в тюрьму.

Траву здесь найти легко. Она менее опасна и стоит наравне с выпивкой и куревом. Алкоголь, как вы уже знаете из истории о самогоне, часто варится на месте, а табак на самом деле помогает тюрьме продолжать работать. Трава – это первый шаг, который способен привести в итоге к более страшному дерьму – это постоянно происходит. В молодости, как и большинство людей, я баловался травкой, но сканк, этот новый сильный каннабис, совсем не такой, как в те времена. Тогда, расслабляясь на барбекю, все, чего ты хотел, – это куча жареных цыплят. Подростки должны понимать опасность – сейчас кладут в самокрутки все что угодно. Слишком многие люди страдают психотическими приступами из-за «простой травы». Если закоренелые наркоманы, сидевшие на героине по двадцать лет, начнут курить больше травки, это может их прикончить: психическое здоровье разлетится просто на куски. Это наркота класса А, и люди должны об этом знать.

Определенный процент заключенных всегда будет употреблять героин, потому что в тюрьме скучно, и они делают все, чтобы избежать скуки.

Если они не могут выйти отсюда физически, то делают это в своей голове. Парни на антипсихотиках будут издеваться над ними, поэтому медсестры и офицеры проверяют их рот, чтобы убедиться, что они действительно проглотили лекарства и не «прут» их. И на самом деле большинство зэков рассчитывают на эти лекарства, поэтому у них есть повод взять таблетки, а не передавать их дальше. Если медикам не удалось за этим проследить, могут пострадать уже больные заключенные.

Одно лекарство от расстройства желудка очень популярно в тюрьме, потому что от его употребления и курения можно получить кайф. Субутекс, альтернатива метадону, также пользуется спросом. Он воздействует на определенные рецепторы в мозге. Обезболивающие, трамадол, что-нибудь на основе опиатов, бензодиазепины… Заключенные без ума от них. Я видел одного, который принял двадцать пять таблеток диазепина зараз. Наркотики уничтожают людей – просто взрывают им бошки в итоге. Но пока заключенные в состоянии наркотического опьянения – они находятся где-то еще, уносятся за пределы тюрьмы. Это помогает им забыться.

Зависимые – политически корректный термин для наркоманов. Но для меня он означает тех, кто все-таки может работать или в какой-то степени поддерживать свою жизнь, но у кого есть зависимость. Все мы к чему-то пристрастились. Я неравнодушен к мотоциклам, пиву Stones Bitter и бисквитам с кремом. Наркоман или торчок, называйте это, как хотите, – уже что-то другое. Я бы не назвал это выбором образа жизни, но для некоторых все может закончиться именно так – множеством тюремных сроков за кражи со взломом и грабежи.

В Форест-Бэнке у нас был один торчок, которому сделали операцию на глазу. Врач сказал мне: «Я выну ему глаз, загляну внутрь и вставлю обратно». В больнице была комната ожидания с телевизором, и предполагалось, что мы подождем его там.

«Да уж, – подумал я, – у нас тут собственный эпизод „Катастрофы”[36]».

– Но дело в том, – продолжал он, – что мне понадобится ваша помощь, причем дважды. Вы когда-нибудь видели, как наркоманы ведут себя при введении общего наркоза?

Мы не видели.

– Он будет драться. Я сделаю ему местную анестезию, потом дам веселящий газ. Считаем до десяти, ему повезет, если он дойдет до шести.

Нам пришлось его держать, когда он вдохнул. Парень напрягался и брыкался в течение нескольких секунд, а затем затих и вырубился.

Я никогда не видел ничего подобного тому, что произошло дальше. Зэк, должно быть, поднялся с койки на полметра. Он всеми своими ста пятнадцатью килограммами навалился на меня, врачи и медсестры бросились на помощь, когда – бам! – он отрубился. Доктор попросил нас зайти в конце операции, когда он позовет нас, чтобы снова надеть наручники.

Я наблюдал за операцией, и это было захватывающе. Мой коллега же «вышел подышать свежим воздухом». Док откинул голову нашего парня назад и хорошенько порылся в ней, извлекая глаз из глазницы, как маринованную луковицу на веревочке. Когда врач закончил и вставил глаз обратно, он попросил нас вернуться в палату. Наручники были надеты, и док сделал еще одно «предсказание».

– Мы бы вырубились на час от такого, – сказал нам доктор. – Но не этот парень. Он будет…

Вдруг Одноглазый валет[37] резко вернулся к жизни и стремительно выпрямился. Это было похоже на эпизод «Ходячих мертвецов». Черт побери, это заставило нас подпрыгнуть. Такие парни и делают тюремных офицеров особенно стойкими.

В Форест-Бэнке было особое детоксикационное крыло. Если в тюрьму прибывал наркоман, его отправляли сначала туда и прописывали ему пяти-семидневный курс таблеток DF118, и следующие несколько дней он трясся. У заядлых наркоманов это занимало пару недель. Но парни, которые, скажем, отбывали 6-месячный срок там, после этого начинали посещать тренажерный зал, немного набирали вес и выглядели вполне здоровыми. Многие покидали тюрьму уже без зависимости от наркотиков или как можно ближе к этому, – их шанс изменить свою жизнь и выбирать верный путь.

Затем, в 2003 году, появился метадон – и почти в одночасье для сотен заключенных был проложен новый путь в ад. Вы наркоман? Да. Вперед! В медицинском мире это было модно, но для тюрем это был кошмар.

В Стрэнджуэйс и в других местах была похожая история, хотя государственный сектор начал использовать метадон только лет через пять. Вместо того чтобы заключенные освобождались относительно здоровыми и бодрыми – кстати, это лучшее время для консультантов из наркоконтроля захомутать их, – происходило следующее: они приходили тощими маленькими ублюдками и уходили тощими маленькими ублюдками. Конечно, есть и толстые наркоманы – может быть, они курят травку и едят жареную курицу, – но у большинства из них внешность и харизма потертых трубочистов. И они поддерживают этот вид и образ жизни, сидя на метадоне.

Один или два могут сесть на него, получая уменьшенную дозу, слезть, а затем начать колоться героином. Порочный круг: детоксикация, а потом опять героин. Тюрьма должна продолжать предлагать свою программу детоксикации заключенным – права человека, понимаете? – так что это продолжается в течение десяти лет или больше – зависит от срока наказания… метадон, героин, метадон, героин, метадон, героин. Так можно и закончить с армией заключенных, которые каждый день стоят в очереди за колесами.

Всех наркоманов в крыло детоксикации не поместишь, поэтому метамфетаминовые нарики разбросаны по всей тюрьме, и они выстраиваются в очередь в верхней тюрьме, по пять-шесть человек зараз.

Они выпьют воды, встанут перед сканером сетчатой оболочки глаза, протянут удостоверение медсестре, которая передаст его другой, получат пластиковый стаканчик с водой, чтобы пить до и после приема своих пятидесяти миллионов, или сколько там они принимают таблеток, чтобы не могли отрыгнуть это «лекарство» и продать его другим.

В верхней тюрьме все было под контролем, в нижней – не особо. В то время там не было нормального сканирования сетчатки глаза и работало меньше персонала; процесс проверки личности был менее строгим; вода иногда была, иногда нет – два разных подхода в одной и той же тюрьме. Один парень, разговаривая с приятелем, протянул свое удостоверение, и медсестры сделали все как обычно. Второй тоже дал им свою карточку, но, когда его дозу положили на поднос, первый парень взял и ее – получил двойную дозу. Зэки постоянно пытаются провернуть что-нибудь такое. Этот парень был просто авантюристом, которого перевели в медицинское отделение. Он проспал восемь часов, и все.

Если это часть программы детоксикации, из-за сидения на метадоне заключенные должны перестать употреблять другие наркотики? Нет. Они все еще колются героином. Принимают трамадол[38]. Глотают антипсихотики. Нюхают кокс и все остальное, что получается достать. Таким образом, все, что мы действительно делали, так это добавляли дополнительное блюдо в меню. Метадон насыщает организм, поэтому каждый раз, когда человеку тяжело, становится немного легче. И однажды его навсегда усыпляет эта мерзкая зеленая вонючая жидкость, которая не приносит никакой пользы.

В тюрьме много смертей, связанных с метадоном, особенно в «Манчестере». За то время, что я был там, у нас, должно быть, случилась где-то дюжина – это за десять лет, хотя я думаю, что никто из официальных лиц никогда не признает этого.

Метадон может невероятно снизить артериальное давление, а также частоту сердечных сокращений, поэтому его воздействие контролируется медсестрами. У нас на нем погибли братья, двое или трое в одной тюрьме. Один парень прибыл в больничное крыло уже под кучей наркоты, а также на метадоновой программе. Его перевели в обычное крыло, и он умер, по сути, от передозировки. Парень проходил по протоколу ОУЗКР, и при этом никто не заметил, что он принимал слишком много препаратов. Это вызвало настоящую бурю. Я ненавидел детоксикационное крыло. Оно воняло и было полно людей, которые пытались упороться, – людей, которые постоянно попадали туда и выходили оттуда – по кругу. Я видел пятидесятилетних наркоманов, у которых было тридцать приговоров, так что очевидно – они ничему не научились на ошибках. Нужен был один серьезный проступок, чтобы их не выпускали каждые шесть месяцев, чтобы украсть еще несколько теликов стоимостью 500 фунтов (примерно 500 000 рублей), чтобы продать их за 30 и получить дозу. Это безумие.

Если вы действительно серьезно относитесь к лечению наркомании, то в тюрьме самое место, чтобы пытаться вылечить их. Все программы на свободе носят добровольный характер.

В тюрьме есть врачи и медсестры, работающие исключительно над детоксикацией в рамках программы реабилитации наркоманов под названием «ППОНКППНЗ»: психологическая помочь, оценка, направление, консультация и программа поддержки наркозависимых заключенных. Это стоящий проект. Но однажды я разговаривал об этом с медсестрой, которая работала в манчестерских тюрьмах более десяти лет.

– Если один из ваших пациентов – наркоман, – спросил я, – каков наилучший сценарий лечения?

– Отправка его на пункт по обмену шприцев[39], – ответила она.

Она имела в виду, что любой, кто выходит из тюрьмы наркоманом, как правило, и остается таким.

Метадон – коварная штука, и его прием ни к чему хорошему не приводит. Это стоит якобы бедной тюремной службе целое состояние, которое можно было бы потратить на что-то другое, но его используют потому, что некий нюня-благодетель не любит заключенных с ломкой. Лучше помогите им очиститься и поддержите их, когда они выйдут из тюрьмы, чтобы они больше не принимали наркотики.

Тема наркотиков задевает меня за живое. Вскоре после того, как мой первый брак распался, я завел друзей в Шеффилде благодаря регби: обычная пара из среднего класса со своим домом и двумя хорошими рабочими местами. Однажды они небрежно обронили, что сидят на героине: «Мы любим баловаться, но употребляем только по субботам».

Я сказал, что они просто чокнутые, и в течение следующих нескольких лет видел, как они становились кончеными нариками. Они потеряли все, что имели, и в конце концов расстались – к счастью, у них не было детей – и умерли с разницей в шесть месяцев.

Потом был брат одного моего приятеля, женатый университетский лектор лет под тридцать, с двумя шестилетними мальчиками-близнецами. Отличный парень, но он пошел тем же путем. Он сидел на крэке в юности и десять лет спустя снова начал принимать. Его нашли мертвым с иглой в руке после передозировки в ванной.

Четвертый друг попался на крючок, и мы все сказали ему, что это убьет его. Он заперся в своей квартире на две недели, питаясь куриным супом, и вышел оттуда чистым и так до сих пор не сорвался, но это редкость. Проникнуть в психику наркоманов, как известно, непросто, наркотики захватывают их. А стратегии борьбы с этой проблемой в этой стране недостаточно хороши: конечно, когда таможня изымает 40 миллионов фунтов героина, это становится главной новостью. Но я готов поспорить, что на каждые обнаруженные 40 миллионов фунтов приходится в сто раз больше ненайденной наркоты.

Нужно начинать с детей. Огромная часть заключенных сидит за преступления, связанные с наркотиками, и наши дети – следующее поколение. Если бы моя дочь и ее приятели знали, какой вред на самом деле наносят наркотики, то никогда бы их не покупали. Надо начинать разговаривать с ребятами еще в школе.

Мы должны рассказать им о «вонючих ногах» – слишком мягкое название для этого действительно ужасного состояния. Многие заключенные делают инъекции в ноги, и в результате у них начинается гангрена. Гангренозные ткани воняют просто адски. Если бы можно было разлить этот запах по бутылкам и дать школьникам понюхать, это принесло бы больше пользы в долгосрочной перспективе, чем сто курсов метадона, вместе взятых. Покажите им фотографии язв. Дети будут обескуражены, но я уверен, они усвоят урок. Я знал одного наблюдательного паренька, который потерял ногу из-за гангрены, а потом попал в медицинское отделение Стрэнджуэйс и потерял другую.

– В какой момент ты собираешься остановиться? – спросил я его.

– Ну а что, если я и не собираюсь, мистер С.?

Даже если бы у него не было рук, он бы все равно продолжал, заставляя кого-нибудь делать ему уколы грязными иглами в пах. Эти заключенные также часто болеют, перенося штаммы гепатита или СПИДа – еще одну опасность для медсестер, тюремных служащих и всех, с кем преступники вступают в контакт.

Давайте не будем бояться рассказывать слишком страшные истории или показывать неприятные фильмы: это именно то, что должны видеть школьники. Нужно по-настоящему шокировать их, чтобы они осознали весь ужас. Я уверен, что некоторым взрослым мои слова не понравятся, но спросите родителей тех, кто сидит на наркоте или уже умер от нее. Спросите тех, кто не видел своих детей годами.

Дело дошло до того, что наркотики в тюрьме стали нормой, а так быть не должно, правда? Если что и получится из этой книги, я надеюсь, что кто-то из авторитетных лиц прислушается к моим словам. Можете игнорировать все остальное, если захотите. Просто вспомните, что решение проблемы наркотиков начинается с детства. Нам нужен новый подход.

14. Может быть, это магия?

Мое первое официальное свидание с Эми состоялось 15 февраля 2010 года – примерно через два года после того, как я начал работать в медицинском отделении Стрэнджуэйс. Через три дня я купил самое лучшее кольцо, которое только мог себе позволить, и попросил ее выйти за меня замуж.

На самом деле я познакомился с Эми задолго до этого в парикмахерской в Шеффилде. Не самое типичное для меня место, не так ли? Чего я там забыл с этой своей головой, похожей на бильярдный шар? Парикмахерская принадлежала девушке с курса ароматерапии, и она предложила мне свободный кабинет на верхнем этаже, чтобы делать массаж – это было частью того, чем я тогда зарабатывал на жизнь. Эми показалась мне милой девчонкой, но не более того, учитывая нашу двадцатилетнюю разницу в возрасте. Однако через двенадцать лет, когда мы случайно встретились снова, это была любовь со второго взгляда. Вторая половинка старого товарища по ароматерапии и моя подруга на Facebook предложила встретиться, когда я в следующий раз окажусь в том городе, и Эми тоже пришла. Теперь ей было двадцать семь, мне – сорок семь. Мы просто идеально друг другу подошли.

В то время у меня были другие отношения, поэтому я пошел прямо домой и сказал своей тогдашней подруге, что мы расстаемся и это полностью моя вина. Через несколько дней я встретился с адвокатом, переписал дом на нее, забрал худшую из двух машин и оставил все остальное. Я был словно заколдован.

Такая стремительная помолвка может показаться кому-то немного опрометчивой, но единственное, что я могу сказать этим людям, – что с тех пор мы наверстывали упущенное. Прошло восемь лет, а она все еще моя невеста, а не жена. Когда мы наконец поженимся, не будет никаких пышных платьев, свадебных подарков и модных шляпок. Скорее всего, это будет тусовка в Гретне, в футболках для регби и ботинках Dr. Martens, с несколькими приятелями. Спонтанность – это наш стиль.

Эми была и остается потрясающей и невероятно красивой. Ее чувство стиля уникально: она та, кто может с одинаковым удовольствием носить платья и тяжелые ботинки, ходить с обритой головой или отращивать длинные волосы – симпатичная особа себе на уме. Только однажды я допустил ошибку, отпустив шуточку про ее наряд – больше никогда!

В каком-то смысле мы совершенно разные. Если бы мы оказались на одном из тех сайтов знакомств, где задают тысячи вопросов, там бы сказали, что мы определенно не подходим друг другу. Ей нравятся одни вещи, а мне – совсем другие. И все же психологически мы на одной волне. Я умею говорить, она – слушать. Если у нас случаются ссоры, то, как только они вспыхивают, мы тотчас о них забываем. Все наши друзья доверяют ей свои проблемы – из нее вышел бы отличный психолог. Полагаю, мы настоящие родственные души.

Но что действительно объединяет нас, так это смех. У нас одинаковое извращенное чувство юмора. И это, скажу я вам, очень пригодилось. В течение первых шести месяцев наших отношений я постоянно ездил туда и обратно из Манчестера в Шеффилд. У меня адски болела башка из-за того, что в жизни не было ничего, кроме ранних смен, дальних поездок и недостатка сна. Я проехал 25 000 миль на своей машине и все время был на пределе, пока наконец жилищная ассоциация Солфорда не нашла мне дом, в котором я предложил Эми поселиться вместе. Отъезд из Йоркшира был для нее важным решением – как и для любого человека, пожалуй, – но, поддавшись внезапному порыву, она решилась и переехала. Конечно, Эми, должно быть, задавалась вопросом, что, черт возьми, она делает. Я это знаю. Дело в том, что дом, который мне предложили, находился не просто в Солфорде, а в Блэкличе, в одном из самых захудалых районов города. Мы не были местными жителями, и никто из нас не знал о его репутации – он был рядом с загородным парком, ради всего святого, – но мы вскоре все поняли.

Черт побери, какая же это была дыра.

На бумаге это выглядело как дом, простой милый дом, – ничто не могло быть дальше от истины. Когда мы подъехали на арендованном транспорте, наши глаза просто вылезли из орбит. Мне пришлось парковаться прямо у двери.

Когда мы наконец затащили в дом все свои вещи, наши соседи с обеих сторон уже были на своих задних дворах, опрокидывая крепкий сидр и разжигая барбекю. С каждым днем они все больше и больше шумели – или что похуже, – и как-то раз, ночью, когда мы уже лежали в постели, с улицы раздался такой шум, какого вы никогда не слышали. На следующее утро лицо нашего соседа было похоже на британский флаг. Трое парней пятью домами ниже по улице буквально содрали с него кожу!

Драки и крики не прекращались ни днем ни ночью. Двери домов были расколоты кувалдами, окна всегда разбиты. Один дом облили бензином и подожгли, потому что там лаяла собака. А поскольку я был тюремщиком, всегда существовал риск быть узнанным кем-то, с кем не хотелось бы видеться. Мы всегда очень быстро забегали домой и запирали дверь: не хотелось торчать снаружи.

Однажды ко мне подошел парень и уставился прямо в лицо.

– Я знаю тебя, да? – спросил он, и мое сердце ушло в пятки.

«Ну вот, приехали», – подумал я.

– Не знаю, чувак. А ты знаешь?

– Ага. Стрэнджуэйс, верно?

Я ведь не собирался ему лгать.

– Да, – кивнул я, сжимая кулаки в карманах.

– В каком блоке ты был? – спросил он, и тут я дернулся. Он думал, что я чертов зэк.

– На двойках, – сказал я. – А как насчет тебя?

– Я на тройках, – сказал он и даже упомянул Трейлера Пита. – Я пробыл там три или четыре месяца. А ты?

– Очень долго, – сказал я. – Черт возьми, мир тесен, а?

Вскоре после этого мне порезали шины. Ничего личного. Это случалось со всеми.

Мы с Эми застряли в Блэкличе на шесть месяцев, и единственная причина, по которой мы продержались так долго, – это приколы над тем, как ужасно все было.

Мы переезжали в феврале 2011 года, и до нашего нового дома в Уолкдене было всего 1,5 км. Вернувшись после того, как отвезли первую партию вещей, мы обнаружили, что кто-то взломал заднюю дверь и украл кучу всего – вроде телевизора и чего-то там еще. Ну что ж, этого можно было ожидать.

В новом районе было очень спокойно – я мог бы даже носить там свою униформу. Правда, мы не могли себе позволить вот так вот запросто жить в этом месте, и к этому Эми пришлось привыкнуть с самого начала. Жизнь всегда была финансовой борьбой.

Полагаю, кто-то мог бы прийти к выводу, что мне было нечего ей предложить, и задаться вопросом, что, черт возьми, Эми нашла в таком большом уродливом йоркширском ублюдке, как ваш покорный слуга, у которого нет ни гроша за душой. Ну, по словам моей хорошей подруги К. К., у меня есть кое-что более ценное, чем деньги или красота, – обаяние.

Обаяние – редкое качество среди тюремных офицеров, но не среди заключенных. Иногда это безвредно, но чаще нет. Романтические отношения между мужчинами и женщинами расцветают даже в тюрьме. И не только мужчины к этому стремятся. В Форест-Бэнке была медсестра, которую я назову здесь Королевой Кофейни, – я с ней очень хорошо ладил. Энергичная девчонка, заслуживающая доверия. Однажды на служебной стоянке я увидел, как ее привез на работу бывший заключенный, которого накануне выпустили из тюрьмы. Я просто не мог поверить своим глазам. Но он был, в общем-то, порядочным парнем, а не закоренелым головорезом, поэтому я ничего не сказал.

Кто-то еще, должно быть, видел ее, потому что в конце дня мне позвонили из службы безопасности.

– Она вышла сегодня утром из машины прямо перед вами и вела такую-то машину?

У меня не было другого выбора, кроме как сказать «Да».

– Почему вы не сообщили об этом?

Я сказал им, что был в шоке. Отношения между заключенными и персоналом недопустимы – и для этого есть веские причины – помните мою историю про Бонни и Клайда? Можно взглянуть на это более сурово – многие так и делают: был случай, когда одна девушка влюбилась в торчка. Они нашли на ее телефоне всевозможные сообщения, адресованные ему. Девушка пыталась воспрепятствовать его переводу в тюрьму, и об этом узнали только тогда, когда она приехала навестить его в Рисли и кто-то узнал ее. Но лучше знать личную ситуацию, прежде чем обречь кого-то на ад.

Королеву Кофейни уволили, и после этого я не видел ее два года – обычная техника избегания неловкости. В следующий раз я встретил эту девушку в кафетерии в супермаркете в Бери, и именно поэтому я и называю ее Королевой Кофейни. Я увидел ее, а она меня, и поначалу я думал, что она собирается сделать вид, что мы не знакомы. Но нет, два капучино – и я узнал всю историю.

Этот парень пришел к ней на перевязку, и между ними вспыхнула искра.

– Мы с тобой будем вместе, – сказал он ей.

Она была замужем, но сказала, что чувствует то же, что и он. Они даже ни разу не поцеловались, но решили, что созданы друг для друга. Неделю спустя она сказала мужу, что хочет развестись.

Когда этот парень вышел из тюрьмы, они пошли куда-то перекусить и с тех пор были вместе.

– Единственное, что я сделала неправильно, – сказала она, – не уволилась сразу с работы. Не знаю, зачем я явилась в то утро.

Он говорил ей, что это плохая идея, но она не хотела никого подводить – обычная тюремная история.

В 2017 году я опять встретил ее, доброе десятилетие спустя, снова в Бери, и мы снова выпили кофе. Теперь она снова работала медсестрой где-то в хорошей клинике, и они все еще были вместе – у них уже было двое детей, пяти и шести лет. Королева Кофейни и ее парень жили честно и никогда не оглядывались назад. И я безоговорочно на стороне Королевы Кофейни.

Никому не грозила опасность быть очарованным кем-то из персонала в Стрэнджуэйс, а в медицинском отделении была своя доля тупиц, от бесполезных до ленивых и совершенно безнравственных; некоторых будто собаки на помойке воспитали.

У нас был парень, Джейми Харгривз, который перевелся в медицинское отделение, нуждаясь в безопасном месте: в крыле А его избили банкой тунца в носке, обвинив в том, что он украл мобильник другого заключенного. Ему досталось так сильно, что он провел целую вечность в коме. Джейми стал одним из уборщиков в раздаточной. Будучи маленьким подразделением, мы оказывались в непосредственной близости от всех: психически больных, тех, кто проходил детоксикацию, педофилов, насильников и так далее, – поэтому было важно, чтобы заключенные, выполняющие эту работу, точно не причинили им вреда. Однажды я, дурачась, жонглировал там апельсинами, как и вы, и в шутку притворился, что бросаю один в Харгривза. Он дернулся – я имею в виду, дернулся, как могла бы дернуться уличная собака, если вы на нее замахнетесь.

– Что это значит? – спросил я другого уборщика, но он только опустил голову.

– Что происходит, Джейми?

Но он не собирался ничего говорить мне.

В конце концов другой уборщик указал мне на руки Джейми. Бывали дни, когда не чувствовал своих рук и ног, когда мышцы буквально кровоточили, но я никогда не видел ничего подобного. Рука Джейми была не просто в синяках, она почернела – ниже локтя – и пожелтела.

– Что, черт возьми, это такое? – спросил я.

Оказалось, что Биффо Бэкон – офицер, который не перемолвился со мной ни словом ни разу с тех пор, как я перевелся в медицинское отделение, – входил в камеру Джейми и бил его по руке. Он делал это почти каждый день с тех пор, как Харгривза перевели к нам.

Я спросил другого уборщика, почему он мне ничего не сказал.

– Он просил меня не делать этого, а я не хочу неприятностей, мистер Сэмворт.

Я был просто в ярости. Вскоре все стало еще хуже. Этот говнюк Биффо Бэкон снял ботинок и швырнул его в голову Джейми – а ведь это парень, который был в коме… Никто не сообщил об этом начальству. Другой уборщик сказал мне, что персонал, который видел это, смеялся. Поэтому я пошел к К. К. и заставил ее посмотреть на это. Она посмотрела и пришла в такой же ужас, как и я. Видел ли я, как это делает Биффо? Нет, я этого не видел. К. К. пошла и поговорила с менеджером, так что все расследование было, но не очень серьезное. Дело не вышло за пределы тюрьмы, но люди снова стали называть меня стукачом. Как-то раз я сидел в блоке с офицером, который отработал тридцать пять лет и уже собирался уйти в отставку, человеком, который мне нравился, и вдруг он ни с того ни с сего сказал: «Мы так не делаем». Я отвел его в камеру Харгривза. Это было нелегко, но я заставил Джейми снять рубашку – его рука все еще была фиолетово-желтой. Я спросил этого офицера, рад ли он, что наш коллега сделал это, и он не нашелся что ответить. Просто представьте, что этот избитый парень – один из ваших детей. Какое-то время обстановка в коллективе оставалась неприятной, а Биффо Бэкон остался безнаказанным.

15. Воздух, которым я дышу

Похороны никогда не бывают приятными, но идти на них в качестве сопровождающего с заключенным еще хуже, чем в одиночку. Ты никому там не нужен. Ты – враг. Я сопровождал заключенных четыре раза. Удачливые офицеры никогда не ходят на похороны. Из тюрьмы могут отпустить попрощаться только в случае смерти близкого родственника: ребенка, родителя, супруга или брата. Отпускать заключенных на похороны – это определенный риск, которого Министерство внутренних дел предпочло бы избежать.

У нас был один парень, которого с двух лет воспитывали дедушки, – и ему все равно не разрешили проводить дедушку в последний путь, даже несмотря на то, что капеллан настаивал.

Это показалось мне жестоким, и мне было очень жаль его, но, полагаю, иногда это может быть справедливым. У некоторых из этих ребят слишком много дедушек!

Впервые меня послали сопровождать заключенного еще в Форест-Бэнке, почти сразу после того, как я поступил на службу. Это был азиат, очень расстроенный смертью своего отца. Я не знал, что он замышляет и чего ожидать, и, честно говоря, эта поездка мне даже нравилась поначалу – я жаждал приключений. С ним отправилось три офицера: один за рулем, другой, по кличке Высокий Парень, был прикован к парню наручниками, я был за старшего, несмотря на то, что у меня почти не было опыта – ни в тюрьме, ни в конвое. Мы ехали в микроавтобусе с надписью «СЗВ» – Служба задержания Великобритании – во весь бок. Зачем себя так рекламировать, я не понимаю. Мы прибыли на нужную улицу – машины припаркованы в два ряда на обочине, куча «мерсов». Викторианские двухквартирные дома нависали над нами своими эркерами, остроконечными крышами, типичными для этой части Солфорда. Водитель посмотрел на номера домов, нашел нужное место и… Черт меня побери! Покойный, видимо, был популярен. Там собралась куча народу, многие в мусульманских одеждах, тех, что похожи на халаты. На нас показывали пальцами и что-то кричали – насколько я мог судить, не по-английски. Атмосфера казалась довольно враждебной. Я больше не испытывал никакого энтузиазма; это точно было не то место, где мне хотелось находиться. Один парень начал кричать что-то мне в лицо.

– Кто здесь главный? – спросил я – и это было все, что я мог сказать. Они все еще орали. Через минуту или две я решил, что с меня хватит, и вернулся к фургону, чтобы скомандовать: «Сваливаем».

Откуда-то появился парень лет шестнадцати, жилистый и худой. На нем тоже были халат и молитвенная шапочка.

– Здравствуйте, – сказал он как можно вежливее. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

Он посмотрел на фургон и кивнул заключенному.

– Прошу прощения за все это, – сказал он. – Спасибо, что привезли его.

Затем он повернулся к толпе и начал что-то им говорить – судя по всему, он пытался их успокоить. Я не понимал, на каком языке парень говорил, но меня забавляло, что «черт» ни с чем не перепутаешь, а он вставлял это слово то тут, то там. В саду было около пятидесяти человек – только мужчины, ни одной женщины. Он пригласил нас в дом. Толпа высыпала на дорогу и теперь окружала фургон.

Наш герой расчистил проход – толкаться по тропинке было все равно что пройти сквозь строй.

Когда мы подошли к входной двери, какой-то парень положил руку мне на грудь, что я воспринял не слишком любезно.

– Сними обувь, – сказал он.

– Это моя форма, – сказал я. – Если вы хотите, чтобы я снял обувь, мы не войдем.

Снова вмешался наш спаситель, голос здравого смысла, и мы вошли наконец в гостиную. Коридор был забит битком, и гостиная тоже, все в комнате стояли – за исключением покойного в центре внимания в открытом гробу на столе. Он, вероятно, был бы уже похоронен, если бы его сын не смог приехать раньше, как я теперь знаю, мусульмане предпочитают делать это быстро. Наш подопечный был расстроен и выплакал все глаза.

Парень, который провел нас, спросил, все ли в порядке, чтобы молиться. Что я мог ему сказать? Это был настоящий шок для меня и Высокого Парня. Они все опустились на молитвенные коврики, и моему коллеге ростом 190 см, все еще пристегнутому к заключенному наручниками, ничего не оставалось, кроме как преклонить колени рядом. Когда заключенный наклонился вперед, то же самое сделал и Высокий Парень. Все молились вместе, и каждый раз, когда они падали ниц, ему тоже приходилось. Если честно, это выглядело довольно смешно, но мне удалось сдержать смех.

Несмотря на горе, заключенный вел себя очень хорошо. Тот парень обнял его, как и все остальные, обмениваясь короткими фразами. Он в последний раз посмотрел на отца, и мы ушли.

Как только мы вышли на улицу, враждебность вокруг вспыхнула снова. Ветровое стекло фургона было оплеванным, и водитель выглядел не слишком веселым. Люди пинали машину, плевались и осыпали нас бранью. Это были самые долгие 20 минут в его жизни, сказал он. Когда мы втроем оказались в фургоне, раздалось: «Дамы и господа, запускайте двигатели!» И мы отправились в путь в стиле 500 миль Индианаполиса[40], – без промедления.

Вторая моя похоронная вылазка прошла в компании парня по имени Дэвид Каплан. Он сидел со своим другом по имени Бобби Темплтон, который ступил на преступный путь в шестнадцать. На самом деле они были всего лишь двумя из полудюжины очень умных вооруженных грабителей, хотя, если подумать – наверное, эти ребята были не слишком смекалистыми, раз их поймали. Они нападали на супермаркеты в отдаленных районах, где можно награбить столько же денег, сколько в банке, но с гораздо меньшим риском.

Темплтон попал в тюрьму уже во второй раз – он начал участвовать в вооруженных ограблениях в тринадцать лет. Когда он попал к нам, ему было восемнадцать, и его первый срок было не очень большим. За те полтора года под стражей эти двое ребят заработали огромный авторитет среди местных. Парни, осужденные за мелкие правонарушения, такие как драки или угон автомобиля, начали следовать некоему образцу поведения этой маленькой банды с фотографиями последних дорогих кроссовок и других модных вещей на стенах.

Еще один парень из их компании, Толстяк, весил 130 кг, а выглядел лет на тридцать, хотя ему было всего восемнадцать, и ездил на Porsche Carrera 4. У них было богатство, престиж, телки, байки… все. Они вскружили головы окружающим, и у них появились подражатели – и многие из этих подростков позже стали опасными преступниками. В ближайшие годы они поступят в Стрэнджуэйс как заключенные категории А.

Отец Дэвида Каплана, известный бандит, умер, и семья спросила, могут ли офицеры отвезти парня на похороны. Его старший брат, отбывавший наказание в тюрьме «Манчестер», тоже собирался поехать. Мы подобрали его – и еще одного офицера – по дороге.

Итак, я снова был в Солфорде. И в этот раз я был прикован наручниками к заключенному. Когда мы прибыли на место, нас тут же окружили около сорока молодых людей, и ситуация снова стала пугающей. Один из них открыл дверцу фургона, и несколько человек забрались внутрь, чтобы пожать руки братьям.

– Здорово, пацаны, как дела? Отлично… – типичные манчестерские гопники, ведущие себя так, словно нас тут нет. Мы были бессильны, и они нам это демонстрировали.

К тому же у меня было дурное предчувстие. Мы вышли из фургона, и мимо как раз проехала черная карета, запряженная двумя кобылами, с гробом внутри. Потом мы познакомились с остальными членами семьи.

Хотя, как я понимаю, родители Дэвида давно разошлись, его мама была там, рыдая, как и подруга Каплана, как и все кузены, тети, дяди и прочие родственники, стоявшие в очереди, чтобы обнять наших заключенных. Когда они прижимали Дэвида к себе, то оказывались прямо у меня перед носом – меня обдавало духами, лосьоном после бритья и слезами. Это было чертовски некомфортно. Сам Дэвид был расстроен, его брат тоже. Да, они были преступниками, но такое открытое горе все равно заставляет вас сочувствовать.

Служба проходила в часовне на кладбище. Мы сели впереди, сразу за матерью. Брат Дэвида и его офицер сидели рядом с нами. Остальные офицеры стояли сзади, мы их не видели. Служба закончилась, и я уже подумал, что мы можем ехать, но нет. Часовня опустела, и старший офицер сказал, что мы идем к могиле. «Черт возьми, – подумал я, – я не хочу быть там». Но мы все же вышли через черный ход. В траурной процессии было около 200 человек, все одеты в черное, и нам пришлось пробираться сквозь толпу. Там было несколько очень больших парней в черных пальто, темных очках, с бородами и всяким таким. Это было похоже на проводы Тони Сопрано[41]. Мы были не только в меньшинстве, но и окружены.

Гроб опустили в могилу, бросили цветы, и я стал оглядываться. Разум шалит в таких страшных ситуациях, но я был убежден, что оружие выставлено на всеобщее обозрение, и уверен, что видел револьвер, засунутый в брюки. Кажется, я видел болторезы, хотя, пожалуй, мне могло просто это почудиться. Мне казалось очевидным, что эти двое планировали смыться. Повсюду валялись трупы, фургона уже не было видно. Я спросил Дэвида, что происходит.

– Ничего, С., – заверил тот меня. Он всегда называл меня просто С.

Он посмотрел на брата, и я тоже. Тот был готов к побегу, это было мне совершенно ясно. Офицер, прикованный к нему наручниками, тот, что из Стрэнджуэйс, выглядел напряженным, и, смею сказать, я тоже побелел. Я никогда не испытывал такого напряжения. Люди ждали сигнала. Тягостное ожидание длиной в несколько минут.

Дэвид снова посмотрел на брата. Парень кивнул, но Дэвид покачал головой. Я как будто покинул собственное тело.

– Пойдем, С., – сказал он.

Когда он обнял свою маму, напряжение частично развеялось. Я взглянул на его брата, который выглядел очень разочарованным, но один не собирался бежать без другого. Мы вернулись к фургону, где другие офицеры читали газету и жевали шоколад – как будто ждали, чтобы забрать нас после игры в бинго.

Похороны номер три были очень печальными. К тому времени я уже работал в медицинском отделении в Стрэнджуэйс, и на этот раз проблема была не в тех, кто нас там ждал, а в сопровождающих офицерах, и главным виновником был несносный придурок из рядов отдела оперативной поддержки в фургоне. И наша маленькая вылазка не увенчалась оглушительным успехом.

– Ох уж этот чертов придурок, – сказал Мистер Эмпатия, офицер, работавший в крыле, когда я подошел к камере. – Он уже два дня колотит в дверь, брыкается и грозится покончить с собой.

Когда я нашел мальчика, он был в часовне с Генри, тюремным капелланом. Ростом около 190 см, кроткий мужчина в очках и с седыми волосами, Генри походил на капитана Бёрдси[42], только не такой обветренный. В тюрьме многие сотрудники сомневаются в пользе от присутствия различных церковных работников, которые – все без исключения – не думают плохо о людях и просто пытаются что-то сделать для них. В крыле К мы видели, что Генри и остальные его коллеги слуг божьих, возможно, мешали окружающим. Но в медицинском отделении он открылся мне с совершенно другой стороны. Генри был фантастическим, настоящим сокровищем, ответственным и добросовестным, и он действительно помогал нам. Сестра Мария, монахиня, сделала то же самое, что и имамы.

В общем, Генри рассказал мне, что произошло. Этот парень сидел в тюрьме уже неделю и должен был отсидеть еще одну. Это был его первый раз в тюрьме, двухнедельный срок, очевидно, это был не такой уж плохой человек. Два дня назад умерла его маленькая дочь, которой было всего шесть месяцев.

Почему его просто не отпустили на похороны – ведь ему оставалось сидеть всего четыре дня?

Когда Генри услышал об этом, он пошел к нему и сказал, что ему нужно еще раз поговорить с начальством. Он так и сделал, но Мистер Эмпатия велел ему отвалить, поэтому заключенный бросил в него стул, за что его и заперли, пока капеллан не узнал. Генри привел его в часовню, чтобы немного успокоить.

Когда я встретил этого парня, то удивился: такой скромный, вежливый и уважительный. Но он был буквально раздавлен. Затем пришел недоумок номер два, еще один офицер, который плохо относился к заключенным. Он сказал, что будет командовать, пока я прикован к заключенному. У нас уже был шофер и еще третий офицер – не знаю, зачем было нужно работать вчетвером. Вряд ли тот парень был Йоркширским потрошителем.

Водитель предупредил нас, что мы попадем в пробку и можем опоздать.

– Плевать, – сказал тот засранец, вообще не способный к сочувствию. – Если мы опоздаем, значит, опоздаем. Это не мои похороны.

Как вообще можно было такое сказать? Парень всхлипывал. К счастью, мы прибыли вовремя, и этот придурок в фургоне.

Нас встретил священник, представился, и мы пошли к могиле. Там была девушка, подруга заключенного. Думаю, они на самом деле были влюблены. Ужасно грустно: пришло меньше десятка человек, включая нас. Прозвучало что-то вроде проповеди. Гроб вызвал у меня слезы. Такой крошечный, очень печальное зрелище. Краем уха я слышал, как этот недоумок в фургоне покуривает и смеется невыносимо громко. Гроб опустили в землю, никаких объятий между парнем и девушкой, очень торжественное дело. Мы ехали обратно молча, и только Мистер Трепло постоянно нарушал тишину.

Когда мы вернулись, уже было время ужина, и старший офицер в приемке сказал мне, что парню нужно вернуться в крыло на перекличку.

– Послушай, – сказал я, – он только что похоронил свою шестимесячную дочь. Давай посадим его в камеру, напоим чаем и дадим ему еще немного времени здесь.

Мы так и сделали.

К моменту четвертых похорон я уже был, можно сказать, экспертом по подобному сопровождению. Дежурным был тот самый офицер, который передал Квиггерса, коматозника, в госпиталь, а затем отправился на плотный английский завтрак. Парень во время его первого сопровождения был в наручниках, а за рулем сидел Дерганый Боб, водитель. Зэк был жилистым ублюдком, которого я четыре раза сдерживал в Форест-Бэнке и «Манчестере». К пятидесяти годам у этого тупоголового рецидивиста за плечами было тридцать приговоров, он был просто ходячий источник проблем, и Любитель Завтраков хотел, чтобы мои руки были свободны – на всякий случай. Но сегодня заключенный вел себя смирно. Это были похороны его отца.

Мы ехали в тишине. Он просто сидел, нервничая, благодарный, наверное, за то, что мы его отвезли. Ему просто кивнули в знак понимания, и все. Ни веселья, ни болтовни, ничего. Все были не в настроении.

Мы подъехали к большому полукруглому подъезду и остановились между двумя часовнями. Приятное, казалось бы, место: лужайка с розами и деревьями – но я знал, что похороны должны были снимать полицейские в штатском: там будут люди, за которыми они охотятся.

Если до этого я и думал, что в предыдущие разы на похоронах люди вели себя враждебно, то с этим случаем ничто не сравнится. Еще одни похороны должны были произойти одновременно с теми, на которые прибыли мы, было очень много народу. Когда мы вылезли из фургона, эти две толпы слились в одну, и мы оказались посередине.

Заключенный и наш девственник в плане сопровождения на похоронах сидели в задней части часовни, а я стоял позади них. Людей было столько, что мы были прижаты друг к другу, не хватало места, даже чтобы поковырять в носу. Казалось, что сейчас разразится буря. Атмосфера накалялась.

– Не оставляй меня, Сэмми, – сказал грубый офицер. Он был в ужасе.

Служба, казалось, длилась целую вечность, но все же она, наконец, закончилась, мы начали двигаться, и Любитель Завтраков стал расталкивать толпу, когда мы шли по проходу. Тут закричала мать этого заключенного, указывая на нас своими скрюченными пальцами.

– Отпустите его, грязные ублюдки! – Ей было на вид около семидесяти. – Сволочи! Он никуда не пойдет!

За ней стояла большая группа молодых людей, в основном подростки, по виду совершенные гопники и тупицы. Началось. Не отставая от нее, они тоже начали выкрикивать оскорбления. Но тут, к нашему удивлению, заговорил сам заключенный.

– Не называй этих парней грязными ублюдками, мама, – сказал он. – Они не обязаны были меня привозить. Ты расстроена, и я расстроен тоже. Хватит. – Он кивнул в сторону фургона. – Пойдемте, мистер Сэмворт.

Я воспринял это как призыв к действию, толпа расступилась, и мы снова забрались в фургон. Дерганый Боб смотрел в зеркало и все видел, так что он уже завел мотор. Я был почти уверен, что они набросятся на нас – толпа была прямо за нами, меньше чем в метре, – но ничего не случилось. Как только дверь захлопнулась – бах! бах! бах! Они пинали и раскачивали машину, били по ней кулаками. Задний ход мы дать не могли, и единственный выход был – поехать через ухоженный газон, и Дерганый Боб так и сделал. Розовые кусты были расплющены, но что поделаешь? Мы выехали с того кладбища.

Парень снова поблагодарил нас за то, что мы его привезли. После этой поездки я стал лучше к нему относиться, и его настрой тоже изменился. Наши отношения стали другими – до этого момента мы только и делали, что дрались. Теперь мы стали друзьями.

16. Изоляция

Начало конца для меня в Стрэнджуэйс наступило в 2011 году – к этому моменту я уже три года работал в медицинском отделении. Я говорю это задним числом. Только спустя долгое время я осознал настоящее воздействие тех событий.

Это был один из худших дней в моей тюремной карьере. Не только из-за самого ужасного происшествия, но, как обычно, из-за того, как обращались с людьми, как вели себя другие сотрудники тюрьмы. Но сначала мне нужно вернуться в Форест-Бэнк и рассказать вам еще одну историю.

Это была последняя смерть в тюрьме, с которой я был связан. То, как с ней справился менеджер, который был на смене в тот день, нужно включить в тюремный протокол, потому что это было действительно гениально.

Я был в крыле с новым офицером, когда заключенный, ходивший за чаем, вернулся в свою камеру и позвал нас – сначала мы подумали, что на кого-то напали. Но нет – он нашел своего сокамерника повешенным.

– Послушайте, парни, – сказал я остальным заключенным, – у нас серьезные проблемы. Вам придется посидеть в камерах за закрытыми дверьми.

Это непросто провернуть в самом начале дня – все хотят быть на улице, – но все-таки они сделали, как им было сказано, и мы нажали на кнопку тревоги. Примчался Тони, менеджер, прямолинейный ливерпулец и большая личность.

В конце крыла поставили дежурить офицера – там был только один вход и выход. Ему сказали пускать только тех, кто обязан присутствовать: медперсонал, дежурного менеджера, и все, минимум шума. Даже напечатали объявление с просьбой к заключенным быть терпеливыми. Зэки были недовольны, но ценили знание того, что происходит. Кто-то позаботился о том, чтобы испуганную молодую офицершу отправили на машине домой. Ее проконсультировал психотерапевт, но вскоре она ушла, очень расстроенная. В смерти под стражей нет ничего приятного, но именно так ее и надо воспринимать.

Вернемся в медицинское отделение Стрэнджуэйс. Я пришел рано, состоялась обычная передача смены с ночным офицером, половина шестого, перекличка. Была зима, так что света было немного. В первом блоке для молодых преступников был заключенный поляк по имени Павел Никпон. Он не очень хорошо говорил по-английски и пробыл у нас к тому моменту три месяца. Его преступлением, насколько я помню, было незаконное ношение ножа, за которое грозит около трех месяцев. Но, несмотря на наличие переводчиков, он не захотел сотрудничать с судьей, поэтому его отправили обратно к нам, и он все еще находился под следствием.

Его было ужасно трудно контролировать. Проблемы начались с самой приемки. Его поведение было настолько странным, что его сразу отправили в изолятор, где у него начался понос, ну, по крайней мере, мы так думали, – короче, дерьмо было по всей камере. Медперсонал и врач пришли осмотреть его и приняли решение о госпитализации. В больнице он постоянно брыкался, не хотел лежать в постели и отказывался от еды. За ним следили шесть офицеров – это много.

В какой-то момент он пытался облить дерьмом не только себя, но и персонал. Врачи, однако, не диагностировали у него никаких проблем с психическим здоровьем: парень физически и психологически в норме, сказали они. Эту выходку сочли обычным дурным поведением, и он вернулся в Стрэнджуэйс.

Еще одной отталкивающей чертой этого парня, который вызывал постоянные жалобы, был ли он в изоляторе, клинике или в наших камерах в медицинском отделении, была вонь. Я никогда ни от кого не чувствовал такого запаха. Самое близкое, пожалуй, – это масло, которое используется в инженерном деле в качестве смазочного материала. Оно очень плохо смывается и даже спустя месяц воняет какой-то гнилью. Сложно представить, но «аромат» Никпона был хуже – словно прогорклый. Нужно было бы понюхать его, чтобы понять, что это за вонь. Мы таскали этого парня в душ так часто, как только могли, но даже когда он надевал чистую одежду после хорошего мытья – через полчаса вонь возвращалась.

Как по мне, нужно было вернуть его в изолятор, где есть специальные камеры для тех, кто отказывается от личной гигиены – эти комнаты легче чистить. Но он не проходил по протоколу ОУЗКР – и никто не видел в этом необходимости.

В то утро я заглянул в его камеру и увидел силуэт у окна: ничего нового – когда он не сидел на краю кровати, то пялился наружу. Я пожелал ему доброго утра, но он не ответил. В этом опять же не было ничего необычного. Я закончил перекличку и пошел в офис.

В четверть девятого один из уборщиков, принимавших пожелания заключенных об обеде, спросил, не схожу ли я с ним в камеру Никпона – иногда поляк выходил на обед, а иногда отказывался. Он мог быть агрессивен или стоять неподвижно, как манекен на краш-тесте: никогда не знаешь, чего ожидать.

Я заглянул в люк. Было еще темновато, поэтому моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть. Я довольно долго таращился на его силуэт.

– В чем дело, мистер С.? – спросил уборщик.

– Он мертв, малой. Пожалуйста, возвращайся в свою камеру.

Никки, офицерша, была как раз в блоке – как и я, она рыжеватая блондинка из Шеффилда. Хрупкого сложения, но высокая, она была из тех, кто говорит все как есть. Она легко вступала в конфронтацию, и, как ни странно, многие тюремные офицеры предпочитали избегать противостояния с ней. На меня она поначалу срывалась по полной, но после неудачного старта мы поладили, как никто, и она стала одним из моих самых любимых людей на работе. За этими ее очками скрывались яростная сила воли и незаурядный ум. А еще она была крепкой, как кремень. Я подозвал ее и приготовил свой складной нож, потому что думал, что Никпон повесился.

Там действительно удавка, которую я разрезал, но что-то не рассчитал. Потом я понял, что он вообще не висел. Он стоял, упершись ногами в пол, руки по бокам, тело под углом в сорок пять градусов, шея откинута назад, челюсть полностью выдвинута. Эта удавка – кажется, это была бельевая веревка – не была привязана к его шее: она была обернута вокруг самой дальней решетки на окне, образуя большую петлю. Он наклонился вперед, как прыгун на лыжах в передаче Ski Sunday. Его шея и челюсть выпирали, он себя задушил. Это напомнило мне картину Мунка «Крик». Его лицо было фиолетовым. Это было ужасное зрелище: худший труп, который я когда-либо видел. Никки вошла в камеру вместе со мной.

Заключенный был неподвижен, совершенно определенно мертв, и с перерезанной веревкой стал мертвым грузом.

Мне удалось поднять его – благодаря адреналину, – но, когда я опустил его на пол, ноги трупа зацепились о стол. Я не мог сдвинуть его снова.

– Черт возьми, – сказала Никки, и мы нервно рассмеялись. Вместе мы подняли его, вытащили ноги из-под стола и положили парня обратно на пол. Я не могу найти слов, чтобы точно описать запах трупа и выражение его лица.

Никки разрезала его рубашку, а я начал делать искусственное дыхание. Смысла в этом не было, но так было положено.

– Кто сегодня на утреннем дежурстве? – спросила она.

– Должно быть, я.

– Тогда разбираться тоже тебе.

Мы нажали на кнопку тревоги; пришли еще офицеры, принесли дефибриллятор, согласно протоколу, и держурный врач поспешно вошел и вставил трубку в горло Никпона – опять же никакого смысла, но нужно было попытаться. Дефибриллятор не помог, стараться было бесполезно.

Вот тут-то ситуация и приняла дурной оборот, и справиться со смертью заключенного, о котором я вам только что рассказывал, как положено, нам не удалось. За нами уже наблюдала небольшая толпа служащих, некоторые из них весело болтали о футболе. Число зрителей неуклонно росло, в блоке скапливались самые разные люди. Такое случается при несчастных случаях, но это была смерть в заключении, а не при сдерживании. Толпа нам тут была не нужна.

Я попросил Брэддерс подменить меня, потому что из-за всех этих придурков за дверью я чувствовал, что внутри все клокочет от гнева. Реанимационные мероприятия продолжались, пока не пришел врач и не подтвердил смерть Никпона. Дежурный врач был очень спокоен. Перед тем как уйти, он спросил, в порядке ли мы, не выказав ни малейшего осуждения. Группа офицеров немного отошла от камеры. Среди всей этой болтовни о «Сити» и «Юнайтед» один парень наконец спросил, что это за запах. Думаю, поэтому они и отошли.

Следующие двадцать минут прошли как в тумане Они все пили чай как ни в чем не бывало, отвратительно. Двое парней из другого крыла, отрабатывающих здесь дополнительные смены, были в шоке. Не только из-за того, как выглядело тело Никпона, но и из-за поведения сотрудников.

– Как персонал может так себя вести? – спросил один. – Это отвратительно.

После этого он не появлялся на работе две недели.

Я вошел в кабинет, где еще шесть или семь парней пили чай и курили.

– Что с ним такое?

– Просто жесть.

– Это просто мертвый зэк – в чем проблема?

Стандартная болтовня типа крутых ребят.

Я и раньше злился, но теперь я словно дымился от злости. Брэддерс сказала мне отдохнуть, немного подышать воздухом.

На каждого, кто делал что-то полезное, приходилось по крайней мере три бездельника, слонявшихся вокруг, включая этого большого придурка Мистера Трепло из сопровождения на похоронах, который объявил «срочный разбор полетов». Затем менеджер привел трех девиц из офиса, чтобы разобраться в деле Никпона – к счастью, тело уже было прикрыто. Не хватало только красного ограждения, как на выставке, и можно было бы брать плату за вход. Мы с Никки обнялись и пошли в служебную комнату, где она наконец расплакалась. У меня в глазах тоже стояли слезы.

В это же время явились трое из Независимого наблюдательного совета. Когда они просунули носы в дверь, плечи Никки тяжело вздымались, и я, должно быть, тоже выглядел не лучшим образом.

– Мы можем воспользоваться кабинетом?

Они пришли поглазеть, вот и все.

– Нет, черт возьми, не можете, – сказал я и пинком захлопнул дверь.

Мы с Никки переглянулись и рассмеялись. К этому моменту я уже был готов надрать задницу самому принцу Чарльзу.

У меня началась адская головная боль, я чувствовал себя дерьмово, и это не прекращалось до самой ночи. Мне еще предстояло пройти трехчасовой полицейский допрос, и они хотели знать все: события, предшествовавшие происшествию, все подробности случившегося, предысторию Никпона, каждую гребаную деталь. Полицейский был блестящим работником, очень дотошным. Но даже тогда нас, должно быть, перебивали раз десять.

Когда я наконец вышел из тюрьмы, была половина пятого пополудни, и к этому времени только медицинский персонал и дежурный врач спросили, как я себя чувствую. Я не хотел, чтобы незнакомые люди обнимали меня, но было бы хорошо, если бы кто-то из начальства признал, что я, возможно, чувствую себя немного расстроенным.

Покидая Стрэнджуэйс в тот день, я испытывал очень странные чувства. Я вышел из медицинского отделения, прошел по главной улице, миновал ворота, сдал ключи и просто стоял на парковке. Наступала ночь.

Как только я открыл дверь машины и сел в нее, у меня закружилась голова. От меня воняло. Я посидел немного, вышел, снял рубашку и бросил ее в багажник. Автостоянка в это время была забита народом, но мне было все равно. Я расстегнул ремень, сбросил брюки, и они тоже полетели в багажник. Ботинки, носки, все, вплоть до боксеров. Какой-то клоун похотливо присвистнул, как при виде красивой женщины. Я сел в машину и поехал домой.

По дороге я позвонил Эми и сказал, что мне нужно побыть одному. Одежду я выбросил в уличный бак. Я залез в душ и, должно быть, провел там не меньше сорока минут, вылил на себя полный флакон геля, скреб себя с ног до головы мочалкой, просто до мяса. И я все еще не мог избавиться от чертового запаха. Эми принесла мне чашку чая и спросила, не хочу ли я чего-нибудь поесть. Я не хотел. Она снова ушла в маленькую комнату. На следующий день я, как обычно, был на работе, Брэддерс тоже, а позже пришла и Никки. Мы всегда так делали – просто продолжали работать.

С тех пор каждый раз, когда я садился в машину, этот гребаный запах словно окутывал меня с ног до головы. Я не мог и не хотел никому этого рассказывать. Я потратил шестьдесят фунтов на полную чистку салона, хотя денег у нас было мало. Эми, которая не знала, почему я это сделал, пришла в ярость. Я повесил в машину три ароматизатора – красный, белый и синий, – и ей стало дурно. Я тоже постоянно чихал. Я ездил с опущенными стеклами – в любую погоду. Но ничто не меняло запаха Никпона. Однажды около десяти вечера я ехал домой по шоссе А580, и он был сильнее, чем когда-либо, – вонь словно вернула меня обратно в ту камеру. Я свернул с дороги и остановился у обочины. Это было отвратительно. Мне очень нравился этот мой маленький Peugeot 406, и он обошелся мне в 1500 фунтов (примерно 150 000 рублей) – больше, чем я когда-либо тратил на машину. Но я вышел и оставил его там. На мне не было пальто, я был в трех километрах от дома, весь путь пришлось тащиться в гору, но, усталый и замерзший, я шел пешком.

Когда я пришел домой, Эми спросила, где машина. Как обычно, к этому времени она уже вышла из себя. Вот как я обращался с ней после Никпона. Я просил у нее прощения позже, когда она призналась, что знала, что что-то не так. Я просто не мог сказать ей, что бросил машину на дороге, потому что она воняла парнем, который умер три месяца назад. Позже психолог объяснял мне, что запахи тесно связаны с памятью. Люди покупают духи, которыми когда-то пользовалась их мама, и это мгновенно возвращает их обратно в прошлое. В выходной день я продал машину за пятьдесят шесть фунтов – меньше, чем стоила чистка. К счастью, мать Эми тогда одолжила нам немного денег, и мы купили еще одну тачку.

Несколько месяцев спустя, в один прекрасный весенний день, я столкнулся с одним из тех парней из другого крыла, которые работали с нами в ту ужасную ночь. Он стоял возле тюрьмы со своей овчаркой.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Да, – ответил он. Но по тому, как он это сказал, было ясно, что это не так. – А ты? Ты вспоминаешь эту… штуку? – продолжил он. – Тебе снятся кошмары?

– Да, мне снились кошмары, – сказал я. – А тебе?

– И мне, – ответил он. Этот парень проработал в тюрьме почти сорок лет. – Я никогда в жизни не видел ничего подобного, Сэм, и не хочу видеть это снова. Меня это до сих пор тревожит, и я не могу выкинуть случившееся из головы.

17. Этот очаровательный мужчина

В 2012 году у меня разболелось плечо. Играя в регби, я вел с этой стороны и теперь заплатил за это. Сустав пульсировал, словно больной зуб. Я не мог спать из-за боли, и через некоторое время у меня не оставалось другого выбора, кроме как сделать операцию. Суеверный человек мог бы назвать это предзнаменованием того, что я начинал выдыхаться. Я попытался отодвинуть мысли о Никпоне на задний план, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это последствия того стресса начали вылезать наружу.

Как бы то ни было, я отсутствовал на работе уже четыре недели и ходил с рукой на перевязи, когда мне позвонил менеджер и сказал, что я должен прийти на собеседование. На этот раз это не было дисциплинарным наказанием.

Поскольку медицинское отделение отчаянно нуждалось в кадрах, начальство решило начать набор персонала. Требовалось двенадцать сотрудников, а не четыре. Это правильное решение, но те из нас, кто уже работал, должны были подать заявление снова. Я, как и любой бы на моем месте, не был в восторге от этого, но пошел на собеседование и благополучно прошел его, так же как и десять новых работников, и подразделение продолжало работать – так же профессионально, как и раньше. Пациенты, однако, были такими же трудными, как и всегда.

Парень по имени Бобби был довольно пугающим. Ростом 190 см, весом где-то 100 кг. Ему было чуть за сорок, и он поступил к нам из «Особняка монстров» в Уэйкфилде. Детоубийца, направлявшийся в психиатрическую больницу.

Этот парень был нездоров с детства, но он никогда не попадал в психиатрическую клинику, ни разу не лежал в больнице, не работал, а еще ему никогда не ставили диагноз. У него была семья – жена и двое маленьких детей. Однажды его супруга ушла куда-то и оставила его с детьми – как обычно и делают все нормальные люди. Когда она вернулась домой, он смотрел телевизор.

– А где дети? – спросила она. – Уже спят?

– Нет, – сказал он ей, – они в ванной.

Она пошла туда и увидела, что он задушил их обоих – невообразимый ужас.

Однажды, когда Бобби еще не был постоянно закрыт в камере, он вышел в коридор с телевизором и держал его над головой Брэддерс, пока она с кем-то разговаривала. Если бы он ударил ее или просто уронил ящик ей на голову, я бы ничего не успел сделать.

– Бобби, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, – что случилось, парень?

Брэддерс обернулась, чтобы посмотреть, что происходит, и ее лицо исказил страх. Пациент был крупным парнем. Телевизор был тяжелым и мог убить ее.

– Голоса, – сказал он.

Две минуты, которые он там простоял, показались мне целым часом. Брэддерс сделала пару шагов в сторону, и люди уже держали руки на кнопках тревоги, приготовившись вызвать подмогу.

– Голоса, – повторил он.

– Тебе не нужен телевизор, парень?

– Нет, босс, – сказал он, опуская его и отдавая мне.

– Ты хочешь вернуться в свою камеру?

– Да, босс. Хочу.

Ого. Это был странный момент. Подобные инциденты, как правило, навсегда травмируют людей. С другой стороны, в медицинском отделении подобное случалось с такой регулярностью, что почти стало нормой.

Бобби действительно был нездоров, в отличие от Клиффа, который тоже убил своих детей. Он ушел из семьи, его бывшая нашла кого-то другого, и это ему не понравилось. Так довольно часто бывает, не правда ли? Он отомстил ей, убив собственных детей, двухлетнего и четырехлетнего, зверски задушил их. Более того, перед этим он велел им написать прощальное послание матери.

Трудно не принимать подобные вещи близко к сердцу, когда эти заключенные попадают в тюрьму. Особенно когда они притворяются психически больными. Возможно, вы, в свою очередь, предпочли бы задушить его, но должны оставаться спокойными.

Может быть, он думал, что, если будет вести себя как сумасшедший, ему станет легче. Он сидел за своей дверью раскачиваясь, явный притворщик. Он даже разговаривал с птицами, как Птицелов из Алькатраса[43]. Клифф продержался пару месяцев, прежде чем – как это всегда в итоге происходит – выдохся. Если человек не болен психически, то не может изображать это вечно. Он «пришел в себя» и решил немного поучиться.

Женщина, которая пришла рассказать ему об обучении, понятия не имела, почему он оказался в медицинском отделении. Мы отодвинули засов, чтобы дверь не заперли, когда девушка вошла, и ждали снаружи.

– Какой славный молодой человек! – сказала она, выходя, явно впечатленная.

Я промолчал. Потом она начала рассказывать мне о его перспективах и о том, как было бы приятно учить его.

– Даже несмотря на то, что он убил своих детей, – пробормотал я.

К. К. поморщилась и попросила меня выйти из кабинета, но это не помогло. Учительница ушла и больше не вернулась.

А потом появился Марк Бриджер. В начале октября 2012 года мы с Эми смотрели утренние новости дома, собираясь на работу, когда из Махинллета в Уэльсе сообщили, что в городе арестован мужчина за похищение и убийство Эйприл Джонс, пятилетней девочки, которая играла с друзьями неподалеку от своего дома. Он заманил ее в машину, а потом убил. Моя невеста спросила, попадет ли он в Стрэнджуэйс. Думаю, да, сказал я ей. Когда я доберусь туда, он уже наверняка будет в медицинском отделении, предсказал я, и не сильно ошибся. Я приехал в тюрьму через час, Бриджер тоже.

Он пробыл с нами десять месяцев, и я проводил с ним много времени, слишком много. Особо опасные заключенные не были редкостью в медицинском отделении: у нас были убийцы, детоубийцы, подонки всех мастей, с которыми как-то справлялись. Но кроме Павла Никпона, из всех, с кем я когда-либо работал, только один заключенный действительно пролез в мою голову и остался там навсегда.

Бриджер постоянно мелькал в прессе, и было только два места, где его могли разместить: в изоляторе или в медицинском отделении. Такого известного детоубийцу нельзя было отправлять даже в подразделения для уязвимых заключенных, потому что там полно преступников категории А, будь то в крыле А или в крыле Е, потому что зэки в обоих случаях либо перерезали бы ему горло, либо вздернули бы его, а возможно, и то и другое сразу. Я сразу знал, что в изолятор его не возьмут, потому что он проходил по протоколу ОУЗКР и угрожал убить себя, а эти проблемы были им не нужны. Так оно и вышло.

Большая часть ненависти, которую я испытывал к Бриджеру, была вызвана тем, как люди реагировали на такого человека. Первые три дня меня буквально тошнило от всего этого: «С тобой все в порядке, Марк? Как у тебя дела, Марк?»

Матроны из Независимого наблюдательного совета слетелись на него, как мухи на говно. Я не хочу очернять их всех. Две дамы, которых мы обычно видели в нашем отделении, всегда старались найти хорошее в людях и каким-то образом помочь им, в то же время понимая, что некоторые поступки наших заключенных искупить невозможно. Однако притащились еще три представителя Независимого наблюдательного совета, и мне казалось, что они пришли к Бриджеру, потому что им хочется чем-то похвастаться на званом обеде. «О, вы никогда не догадаетесь, кого я сегодня видел!» – захватывающая маленькая история, которую можно подать к французскому луковому супу. «Марк получил письмо от матери и отца, – сказал один из них. – Он очень расстроен, потому что они пишут, что его собака стареет и ее придется усыпить».

Кто-нибудь постоянно пытался поговорить с ним. Был один офицер, который хорошо ладил с бывшими военными в заключении: многие из них страдают ПТСР, уходят из вооруженных сил и обращаются к преступлениям. Единственное, что беспокоило полицию в деле Бриджера, – это слабость доказательств. Правоохранительные органы хотели получить как можно более полную картину его слов и действий, какими бы незначительными ни казались подробности, и нам сказали, что все, что Бриджер расскажет, должно быть задокументировано и использовано в суде. Нам также объяснили, что Бриджер служил в армии, хотя, когда дело дошло до суда, признал, что это была ложь, потому что не хотел, чтобы люди в Махинллете «знали о его прошлых проблемах». Тот офицер-ветеран, который, как и все мы в то время, все еще думал, что Бриджер прошел подготовку в секретном парашютно-десантном спецназе британских спецслужб, посетил его в камере. Уходя, офицер сказал, что должен немедленно поговорить с охраной: потребовал карту, и ему ее выдали. И ему, и всем остальным: ублюдок обдурил полицию, рассказав о пяти разных местах захоронения бедной маленькой Эйприл. Офицер взволнованно ушел со своей картой, но был в итоге разочарован, как и все остальные. Он был настоящим манипулятором, этот Бриджер.

К нему также приходил психолог. Обычно в тюрьме психологической помощи не дождешься. Британские психологи не спешат добавить в свое резюме таких ребят. Это не очень похоже на крутое профессиональное достижение. Из сотен заключенных, с которыми я познакомился в течение многих лет и которые нуждались в такой помощи, Бриджер был единственным, к кому приходил психолог до вынесения приговора. Обычно психологи работали только с отделением специального вмешательства (ОСВ), о котором я расскажу позже, и изолятором, и занимались почти исключительно терроризмом, насильниками и преступниками с расстройствами личности.

В медицинском отделении Бриджер получал гораздо больше, чем получил бы в любом другом месте тюрьмы, так что у него было много взаимодействий, где срабатывало его сраное очарование. Персонал ходил вокруг него с горящими глазами и воспринимал каждое его слово как Евангелие. Мне это казалось отвратительным. Он был подлым, презренным существом. Позже я читал отчеты психологов. Один описывал его как одного из худших убийц прошлого века, что вполне справедливо, если составить хит-парад всех серийных убийц и им подобных.

Что касается внешности, он был примерно того же роста, что и я, и похожего телосложения. Я думаю, он мог бы запугать парней, у которых не хватало силы духа. Если бы он считал кого-то слабым, то непременно воспользовался бы этим, хотя в душе был трусом. Не было таких случаев, чтобы его сдерживали и так далее.

У каждого пациента была медсестра, в том числе у Марка Бриджера. У каждой медсестры – пара пациентов, с которыми она работала один на один как личный офицер.

Мы называли его медсестру Принцессой (в милой, а не саркастической манере). Как-то раз она пришла на работу после нескольких выходных подряд, это было во вторник, и я сидел с К. К.

Как и все остальные здесь, она серьезно относилась к своей работе и сказала нам, что Марк – медсестры всегда называли его по имени – в ее отсутствие причинял себе вред. Мы оба тогда работали, так что это казалось маловероятным.

– Хочешь взглянуть на него? – спросила она, и мы пошли к его камере.

Мы захватили с собой еще пару офицеров. Марка не выпускали из камеры, и К. К. вошла внутрь.

– Что ты делал с собой, Марк? Почему ты нам об этом не сказал? Почему ты ждал до утра вторника? Давай посмотрим, что там.

Он закатал рукав и показал ей эти жалкие царапины, вроде тех, что можно получить, зацепившись за ветку во время работы в саду, только не такие глубокие.

К. К., будучи очень проницательной, повернулась ко мне и едва заметно качнула головой: «Не говорите ни слова, мистер Сэмворт».

Она спросила, зачем он это сделал.

– О, просто я все выходные чувствовал себя подавленным.

Мне хотелось придушить этого гребаного придурка. Вот каким он был – жалким до глубины души.

У одного парня, Билли Торпа, был СПИД, и я рассказываю вам об этом только потому, что он сам всем рассказал. Ему было тяжело тут, и мне было его жалко. Он приходил к нам несколько раз, в основном из-за разговоров в крыле К или где-то еще о том, что у него СПИД. Думаю, вы можете себе представить, как это происходило. Ему не было нужды находиться в медицинском отделении, он мог бы прекрасно отбывать свое наказание в любом другом месте, но открытость делала его уязвимым.

Билли был покладистым парнем и, несмотря на то что был немного слабым и страдал от болезни Альцгеймера, легко общался с кем угодно, включая Марка Бриджера. В тот день он плакал.

– Что случилось, Билли?

– Я не знаю, что делать… Я не могу говорить… Я не… – всхлипывая, он умолк.

– В чем дело?

– Мы можем пройти в кабинет?

Я отвел его в кабинет и позвал К. К. Я умею справляться с плачущими заключенными, но у нее это лучше получалось.

– Что случилось, Билли? Тебя что-то расстроило?

– Марк Бриджер убил ребенка. Это показали по телевизору.

– Неужели? А раньше ты не знал этого?

– Он сказал мне, что сидит за вооруженное ограбление.

Это было очень в стиле Бриджера. Он всем лапшу на уши вешал.

Бриджера выпускали из камеры некоторое время, но затем, когда приблизилась дата суда, я снова посадил его под замок. К тому времени все в медицинском отделении уже знали, что он сделал, и это было ради его собственной защиты. Сначала он был в камере, которая находилась в блоке X, и его окно выходило на крыло K, заключенные которого, выходя, могли заглянуть внутрь. До тех пор, пока мы не перевели его в блок Y, оттуда постоянно раздавались крики вроде «Ты труп, Бриджер!» и что похуже.

В медицинском отделении в те дни, как и всегда, были очень опасные преступники – убийцы и все такое. Так почему же никто здесь не пытался причинить ему вред? Я не знаю. Может быть, им просто нравилось отделение, и они не хотели, чтобы их перевели отсюда, а может, их всех покорило его сраное обаяние.

Бриджер не был глуп. Он знал, что я не идиот и не собираюсь мириться с его дерьмом. Я заставлял его быть настороже. Я бы не стал сидеть и разговаривать с ним ни о чем. Обычно, впрочем, я был довольно общителен. Я как-то сидел в комнате отдыха и разговаривал с Джеймсом Уайтхедом в течение двух с половиной часов. Но с этим отморозком? Нет. Но каждый день я видел его, жуткого, как черт, болтающего с медсестрами.

– Сэмикинс, – сказала однажды утром К. К., – не мог бы ты поговорить с Марком Бриджером?

Она выглядела недовольной, и протянула мне скомканный кусок ткани. Я развернул его – внутри оказалась бритва без лезвия. Заключенного во время бритья запирали за дверью, а на дверь вешали табличку, предупреждающую, что там внутри бритва. Затем мы забирали бритву обратно – на случай, если лезвие вытащат, чтобы причинить себе вред.

– Вот так он мне ее дал, – сказала она, раздраженная тем, что этот придурок решил, что она не проверит, прежде чем выбросить ее в мусорное ведро.

Я встал, мгновенно перейдя в режим Джонатана Васса. Бриджер не уважал наши правила. Политики и начальство были бы недовольны тем, что я собирался сделать, но мне было наплевать. Он был просто заключенным, как и любой другой здесь – и на самом деле он был гораздо хуже многих, и его пора было поставить на место.

Он был в камере в конце блока, слева, Y11. Я отодвинул засов и сел на его кровать.

– А теперь послушай меня, придурок, – сказал я, понизив голос, чтобы он звучал более угрожающе. – Если ты еще раз попытаешься принять кого-нибудь из нас за клоунов, спрячешь лезвие, сваляешь дурака – что угодно, я превращу твою жизнь в ад.

Силенок у меня хватает, и, когда я в таком настроении, мало кто станет со мной спорить, даже парень с таким страшным прошлым. В 2004 году он был осужден за то, что угрожал полицейскому мачете, а три года спустя получил условный срок за то, что ударил кого-то в споре из-за тачки. К тому времени, как я закончил разговаривать с ним, он уже почти плакал. Я забрал лезвие, захлопнул дверь и пошел в кабинет. Когда К. К. вошла, я заполнял свои формы ОУЗКР.

– Спасибо за это, мистер Сэмворт, – сказала она со смиренным выражением лица.

Марк Бриджер быстро сообразил: его отправили прямиком в медицинское отделение «Манчестера», и это говорит о том, что он в полном дерьме – остальная часть тюрьмы, должно быть, ненавидела его. Поэтому он придумал новый способ обороны: начал вести себя странно, неловко, притворился психически больным. Брэддерс знала, что он притворяется, но подыгрывала.

– В чем дело, Марк? Мы можем помочь?

– Эйприл, – сказал он, – она навещает меня каждый вечер.

Он придуривался около месяца. Полиция вызвала врача-специалиста, а мы знали, что если все дойдет до суда и его сочтут психически больным, это повредит делу. В самом худшем случае он получит пожизненное заключение с признанием частичной вменяемости.

Как-то раз в обед я был на кухне с двумя уборщиками. Обычно это была работа Сэнди, но сейчас она сидела в камере с одной из медсестер. Я заметил, что как будто чего-то не хватает. Мне сказали, что нет пачек со спагетти. Они закончились? Зэки что, нашли способ курить эти макароны или колоться ими?

– Они под столом, мистер С., – сказал уборщик. Сэнди велела ему положить их туда, иначе, сказала она, наш печально известный постоялец не выйдет. – Бриджер говорит, что это было любимое блюдо Эйприл.

Я не мог позволить ему валять дурака, так что я снова пошел к нему в камеру.

– Иди ужинать, живо!

Приблизившись к плите, он остановился и отвернулся, словно испугавшись чего-то. Поэтому я отвел его обратно в камеру и запер. Сэнди и меня создавшаяся ситуация дико раздражала, но вскоре все закончилось.

У нас был один уборщик, назовем его Джей. Я был его личным офицером. Я знал его уже добрую пару лет и даже выступал на нескольких заседаниях комиссии по условно-досрочному освобождению, чего раньше никогда не делал. Он был лондонцем и не то чтобы занимался чем-то хорошим – он совершал вооруженные ограбления, но был вежлив, особенно с женщинам, что очень приветствовалось в медицинском отделении. Образцовый заключенный.

Однажды я стоял и разговаривал с Бриджером – редкое событие, – и он немного ныл, как раз когда подошел Джей. Так вот, я думал, что Марк Бриджер был валлийцем; вероятно, некоторые все еще думают, что он валлиец. Но Джей послушал и спросил его: «Из какой части Лондона ты родом?»

Я подумал, что Джей сошел с ума, но Бриджер произносит название района, которое наш молодчина сразу узнал.

– Черт возьми, ты знаешь такого-то?.. – сказал Джей и назвал одного из своих кузенов.

– Да, – сказал Бриджер и ответил: «Моя сестра замужем за его братом» – или что-то в этом роде. Во всяком случае, у них были какие-то общие отношения, и Бриджер, это самоуверенное, лживое трепло, думает, что у них есть связь.

Вскоре после этого Джей пришел ко мне.

– Мистер С., можно вас на пару слов?

– В чем дело? – спросил я. Он выглядел встревоженным.

– Я только что разговаривал с Марком Бриджером.

– Продолжай.

– Он рассказал мне, что сделал с этой девочкой.

– Правда? – спросил я.

– Ага. Я должен с кем-то поговорить об этом.

Поэтому он сказал мне кое-что, что я никогда не повторял, кроме того, что написал об этом в рапорте в службу безопасности. Это было действительно очень жутко, поэтому я спросил Джея, не нуждается ли он в консультации психолога. Если да, то мы разберемся с этим.

Конечно, полиция захотела, чтобы Джей переехал – хотя бы из этого крыла. Этот парень стоил тысячи уборщиков, и я был зол, что у нас его забрали. Но полиция полагала, что то, что Бриджер сказал Джею, было самым близким описанием того, что на самом деле произошло с девочкой. Если бы у суда возникли какие-то сложности с обвинением, они вполне могли бы вызвать его в качестве свидетеля, поэтому их пришлось разлучить.

В день, когда Бриджера увезли, Джей вернулся на службу уборщиком в больничное крыло уже через час. Медсестры действительно нуждались в нем – учитывая количество телесных жидкостей, с которыми приходилось иметь дело.

Я запросто мог иметь дело с заключенными, которые сердились или лупили меня по лицу. Когда драка казалась неизбежной, я мог с ней справиться. У меня были границы, я знал, с чем имею дело.

Но я обнаружил, что мне труднее всего справиться с тем, кто просто слоняется вокруг, скользкий, как слизняк. Я много работал сверхурочно, поэтому мог находиться рядом с ним шесть или семь дней в неделю, по двенадцать часов в день. «О, мистер Сэмворт, можно мне принять душ? О, мистер Сэмворт, могу я сделать то или это?»

Вся эта воздушно-волшебная вежливость вызывала тошноту. От такого у меня буквально крышу сносило от злости.

Медицинскому персоналу была предоставлена возможность присутствовать на его суде. Я отказался. Я не хотел больше ни минуты находиться в обществе этого монстра и, конечно же, не желал слышать, как он лжет и льстит, давая показания. Для него люди были просто пешками в безумной игре, ожидающими, когда он сделает свой ход.

Что мне действительно понравилось в Марке Бриджере, так это его приговор. Ему дали настоящий пожизненный срок, и правильно сделали. В Стрэнджуэйс он жил в относительном комфорте, знал всех вокруг и был заметной фигурой, вокруг него постоянно слонялись люди. После суда его отправили в тюрьму Уэйкфилд – тот самый «Особняк монстров». Когда сотрудники учреждения пришли забрать его из нашей приемки, я улыбнулся, увидев, что он дрожит, белый от страха.

В июле 2013 года по пути на работу я услышал по радио, что на него напали в тюрьме. Жестокий насильник схватил его, и это было возмездие, которое осуществил заключенный, а не общество. Он перерезал Бриджеру горло и оставил шрам на всю жизнь.

Я много думал о высшей мере наказания. Тюремщики постоянно говорят о ней. Когда постоянно находишься среди убийц и самых низших форм человеческой жизни, было бы странно этого не делать. В тюрьме есть очень неприятные люди, без которых цивилизованному миру было бы лучше.

Однако я пришел к выводу, что все не так просто. Тюрьма может стать гораздо худшим наказанием. Каждый раз, когда Марк Бриджер смотрит в зеркало, он видит этот шрам и боится за свою жизнь. Может быть, лучше, чтобы он, Дейл Креган и другие, подобные им, прожили сто лет, каждый день в страданиях и страхе, в мучительном подобии смерти, которую они заслужили.

С другой стороны, для семей жертв казнь, по крайней мере, гарантировала бы, что убийцы больше не представляют угрозы ни физически, ни эмоционально. Их фотографии не будут постоянно появляться в средствах массовой информации, как это было с Яном Брейди и Майрой Хиндли, и вызывать ужасные воспоминания.

Когда дело доходит до решения – я бы действовал по желанию пострадавших людей.

18. Отбросы общества

Худшие заключенные в Стрэнджуэйс проходили по программе вызывающего поведения, их размещали в блоке специального вмешательства с четырьмя или пятью камерами, как и само отделение специального вмешательства (ОСС) над изолятором в крыле Е. Более строгая охрана, меньше комнат отдыха, более жесткий режим. Все это призвано как-то повлиять на их поведение. Предоставлялись психологические консультации и психиатрическая помощь, чтобы вернуть их в число обычных заключенных. Хороший план, но он не всегда работает.

С некоторыми религиозными экстремистами взаимодействуют как раз по этой схеме, и знаете, я видел их достаточно много – они не собираются меняться. Такие заключенные могут успешно находиться под более жесткими ограничениями безопасности, но все же, возможно, через годы, в будущем, эти ребята прикончат кого-то, например тюремного офицера.

У нас в медицинском отделении был один парень со слабым здоровьем. Кажется, ему было немного за пятьдесят, но выглядел он лет на шестьдесят пять – семьдесят. В конце концов он отправился в Белмарш в качестве заключенного категории А. Он был настоящим проповедником ненависти, как Абу Хамза[44], парень с крюком. С нами он вел себя как старик, однако из-за его непредсказуемости и способности влиять на других мы держали его под замком. Нельзя позволять таким людям общаться с другими заключенными. Некоторые женщины из числа персонала говорили, что считают его жутким, но он никогда не говорил нам о своих религиозных взглядах.

Гарри Мак был придурком и рецидивистом, не жестоким – просто глупым. Его невозможно было перевоспитать. В Форест-Бэнке он часто оказывался в крыле для уязвимых преступников. Он не был ни сексуальным преступником, ни насильником – просто оказался уязвимым в тюремной суровой обстановке. Он оскорблял людей, которых не должен обижать, был слаб и легко поддавался влиянию. Примерно в 2012 году он перевелся в медицинское отделение в Стрэнджуэйс. Я не видел его сто лет – теперь у него была пышная борода.

– Сменил религию, парень? – спросил я.

– Да, – сказал он. – Сменил.

В этом не было ничего необычного. Заключенный, который теперь живет в 100 метрах от меня, Мэнни, однажды решил, что он мормон. Один из первых вопросов в приемке: «Какова ваша религия?» Но первоначальный ответ можно менять столько раз, сколько захочется. Мэнни сделал это не из-за божественного откровения, посланного свыше, а потому, что теперь он мог получать с кухни 200 грамм шоколада каждое воскресенье. Видите ли, мормонам не разрешен кофеин, так что давайте-ка шоколад вместо него.

Так вот, вернемся к Гарри Маку.

– Дай угадаю, – сказал я. – Ты мусульманин!

Он начал что-то говорить мне.

– Стоп, стоп, стоп! – прокричал я.

Но он продолжал рассказывать о славе Аллаха и обо всем таком. Кто-то явно радикализировал его. Он попал к нам как заключенный, склонный к самоповреждению, из тех, кто, если ему угрожают, будет немного резаться или делать вид, что лезет в петлю. Один – три по шкале Сэмворта.

Его притязания на славу, однако, проявились уже в крыле А. Однажды он нажал на кнопку вызова.

– Мне нужна медсестра, – сказал он офицеру, который спросил, чего ему надо. – Если я вам покажу, вы будете смеяться, – сказал он.

Тюремщик только пожал плечами, типа не хочешь – не надо, поэтому заключенный сбросил одеяло. На его члене была бутылка из-под шампуня, а его залупа была размером с вареное яйцо. Ситуация казалась довольно опасной, потому что его член все еще был наполовину эрегирован.

Зэка отправили в больницу, где врачи попытались снять с него сраную бутылку. Они попробовали щипцы для разрезания колец, используемые для удаления украшений, когда кто-то ломает руку или пальцы, но бутылка не сдвинулась с места. Чувак был в агонии. Ему поставили капельницу и дали какое-то лекарство. Примерно через час эрекция наконец утихла, и только тогда удалось снять эту штуку.

Об этом случае, слава богу, я только слышал, но не присутствовал, зато в другой раз меня вызвали на тренировку в крыло Е, где был задействован один из наших инструкторов из группы контроля и сдерживания. Они сказали мне, что есть парень, который всю ночь дебоширил, и они хотели его убрать. Это будет работа «Торнадо», и, как самый большой там, я получил щит. Наконец-то хоть какая-то движуха! Надо отдать должное инструктору – он здорово потрудился, чтобы нас раззадорить. Адреналин зашкаливал. Мы собирались изуродовать этого придурка, утащить его из крыла и заставить немного поорать – в назидание остальным. Возможно, это покажется чересчур и не следует понимать буквально, но, как мы уже видели, нужно быть готовым ко всему. Когда мы добрались туда, я открыл заслонку, ударил щитом по двери и крикнул ему: «Назад, в камеру!»

Внутри было темно, и я никого не видел. Кто бы там ни был, он мог прятаться, готовый пустить в ход оружие. Тут уж ничего не поделаешь: мы ворвались внутрь и обнаружили, что Гарри Мак сидит на койке и рыдает.

Я остановился. Остальные парни тоже. Он обхватил голову руками и сотрясался от рыданий. Инструктор позади нас кричал: «Валите его!» Но мы просто спросили парня, что случилось, и спокойно отвели его в изолятор. Но там он был не нужен, потому что всех бесил, и его отправили в медицинское отделение. И первое, что я сделал, – конфисковал его шампуни и гели для душа.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он.

– У тебя уже был подобный случай, – ответил я.

Однако проблема была не в бутылках с шампунем, а в том, что у него были все эти религиозные идеи, и он не стеснялся ими делиться. Большинство пациентов просто слали его куда подальше.

– Передайте этому придурку, – сказал один из них, насильник и убийца, – что я не хочу, чтобы он говорил со мной об исламе. Я его вздерну, если он будет продолжать.

Я вмешался, и проповеди прекратились.

Во многих отношениях, однако, такие, как Мак, были верхушкой айсберга. Ну да, новообращенные были чересчур пылкими и раздражающими в принципе, но на самом деле радикализация вызывала куда худшие скрытые проблемы. И об этом у меня тоже есть пара историй.

Первая – про Адза, азиатского парня, с которым у меня были общие друзья и коллеги в Шеффилде. Мы не были приятелями, но наши пути иногда пересекались. На самом деле он был членом команды, которая появилась со стрелками в ночном клубе, когда я стоял на пороге – во второй раз, когда мне приставили пистолет к лицу. Я снова столкнулся с ним во время сверхурочной работы в крыле В, где его обвинили в том, что он послал сообщение с угрозой обезглавить кого-то, и отправили в изолятор в качестве наказания. К этому времени мы были «приятелями, а не друзьями», как говорят в тюрьме. Раньше мне нравилось болтать с Адзом, эти беседы помогали взглянуть на мир немного иначе. Это было уж точно интереснее, чем слушать какую-то старую зануду в офисе. Будучи праведным мусульманином, он клялся, что больше не будет совершать злодеяний, тем более что срок его заключения подходил к концу.

– У меня красивая жена, дети и родители, которые говорят, что, если я совершу еще одно преступление, они отрекутся от меня…

Так что же произошло, спросил я, когда мы снова встретились.

– Это просто дурная кровь, – сказал он. – Я знаю, кто за этим стоит, – и он подтвердил мои подозрения, что в учреждении строгого режима и тюрьмах долговременного содержания вербуют исламских фундаменталистов. Новичков всячески поощряли присоединиться. Скажешь «нет», и давление на тебя будет усиливаться. Это была растущая проблема на национальном уровне, говорил он. Адз рассказал мне о двух парнях, которых облили горячим растительным маслом в Уайтмуре, тюрьме строгого режима в Кембриджшире, где около трети заключенных были мусульманами. Это ужасное событие, как ни крути, но оно не попало в заголовки газет. Порыскав в интернете, я прочитал соответствующий репортаж в The Daily Telegraph от 2012 года, где сообщалось, что тюремные офицеры из Уайтмура признали, что у них есть политика «умиротворения» по отношению к «могущественному и растущему контингенту». У них там были общие кухни, где можно было сделать карри и тому подобное, но никто не осмеливался готовить там свинину или бекон. Это звучало пугающе.

Еще один белый парень, которого я знал по Солфорду, настоящий жестокий ублюдок, осел в крыле К после многочисленных переводов из другой тюрьмы строгого режима. Я был на сервере крыла К, работая сверхурочно в медицинском отделении, и, проходя мимо, заметил, что он выбрал халяльную еду. Позже я проверил его религию в компьютере и, конечно же, нашел, что искал.

– А что это за мусульманские штучки? – спросил я.

– Дело не в религии, – сказал он. – Когда я попал сюда, мне сразу начали промывать мозги. Поначалу это было похоже на дружеское подшучивание. Я могу драться, но не могу сражаться с тридцатью людьми.

Им потребовалось три месяца, чтобы сломать его, и все закончилось тем, что он перешел на базовый режим.

– Я больше не могу, меня весь день колотят, – сказал он. – Я слишком стар. Я хожу на молитвы, и видно, что я изучаю Коран. Мне просто нужно отсидеть свой срок до конца. Речь идет о выживании. Там много чего происходит.

Он предсказал, что скоро те, кого показывают в новостях, взрывающие других людей и наезжающие на пешеходов, будут белыми, как он – Джон Смит из Солфорда, Лидса, Рочдейла или откуда-то еще. Люди без семьи – наркоманы, может быть, – которые просто пытаются выжить.

– Они поглощают уязвимых, – сказал он. – Засасывают и поглощают.

В тюрьмах существует определенная угроза, которую нельзя предотвратить, ходя на цыпочках из страха перед исламом.

Похожая история с сексуальными преступлениями, как мы видели с теми бедными девушками в Ротерхэме в прошлом году. Раньше, если прийти в крыло, можно было увидеть, что подавляющее большинство сексуальных преступников – белые. Когда я уходил из «Манчестера», белых и азиатов там было примерно пятьдесят на пятьдесят. Конечно, я не знаю точно, сколько из зэков было радикализировано, но именно так обстоят дела в тюрьме. Если правоохранительные органы хотят противостоять этому, они должны иметь кого-то под прикрытием в каждой тюрьме строгого режима, где большинство заключенных в настоящее время может общаться с кем угодно, без контроля. Может быть, пора строить отдельные тюрьмы для террористов, где такая деятельность может быть изолирована и сдержана.

Исламские радикалы действуют как бандиты, и речь здесь о власти и контроле, а не о религии. У нас в тюрьме работали имамы, и они были хорошими людьми. Но один из них – косвенно – был ответственен за зрелище, мысль о котором до сих пор заставляет меня содрогаться. Макс Хэслэм был всего лишь парнем, оказавшимся не в том месте, ему был двадцать один год, и он стал жертвой бандитского преступления. У него была нормальная жизнь: девушка, маленький ребенок и мать, которая любила его. Приняв его за другого, на него напали бандиты и в результате нападения серьезно повредили ему мозг. Такие люди, как этот парень, не должны сидеть в тюрьме. Он должен был остаться с семьей, пока для него не нашлось бы место в отделении неврологии в больнице.

Люди с поврежденным мозгом могут стать расторможенными и вести себя неадекватно. Такие травмы иногда приводят к тому, что им трудно отличить правильное от неправильного.

Макс был похож на ребенка, что делало его особенно популярным среди женщин в Стрэнджуэйс.

– Макс, ты должен быть в своей камере, – говорили они. – Тебе нужно принять душ.

И он делал это. Он сидел за изнасилование, напал на подружку своего приятеля. В конце концов обвинение так и не дошло до суда, полагаю, из-за его состояния.

Физически он был глыбой, но иногда вел себя как строптивый подросток. Однажды, хвастаясь – как он думал, – парень рассказал другим заключенным, за что его посадили. Здесь, в медицинском отделении, мы позволяли уязвимым заключенным общаться с обычными зэками – потому что могли хорошо контролировать это, хотя вообще-то правилами это запрещено. Обычно такое не вызывало у нас особых проблем, но если кто-то начинает хвастаться, что он насильник, – это совсем другое. Ради его же безопасности нам пришлось приставить к нему троих офицеров.

Вскоре я уехал в ежегодный отпуск. Я не обвиняю тех, кто работал там, пока я отдыхал, но из-за того, что он был таким неуклюжим, они почти не выпускали его из камеры. Он все больше и больше времени проводил за дверью, в комнатке размером с ванную, вдобавок он разбил телевизор. Так что он был под замком, с поврежденным мозгом, без телевизора, двадцать три часа в сутки. Когда я вернулся из отпуска, он был уже сам не свой.

Многие тюремщики, возможно, попытались бы остаться в такой ситуации профессионально отстраненными и холодными, но моя эмоциональная защита уже трещала по швам, и я не мог не принимать все происходящее близко к сердцу. За время его пребывания в медицинском отделении я трижды встречался с его матерью. Из-за всех этих обстоятельств она видела его во время обычных визитов в амбулаторном отделении внизу. Она была прелестна, очень беспокоилась о своем мальчике. И видела, конечно, что его состояние постепенно ухудшается.

Когда наконец место в отделении неврологии нашлось, было поздно. Он обоссал весь пол и забил туалет, затопив свою камеру. Повсюду было дерьмо. Он разбросал жрачку – чипсы, лапшу и печенье. Она плавала в двух сантиметрах грязной воды. Воняло просто отвратительно. Я заглянул внутрь и увидел, что он стоит, как тошнотворная статуя Свободы, держа в руках Коран и запихивая в рот большие комки бумаги. Это было вдвойне странно, потому что он не был мусульманином – имам, должно быть, дал ему книгу. Он бы дал любому, кто попросил. Затем парень запил все это грязной водой. Я отправился в офис к дежурному офицеру.

– Ты что, не видел этого парня? Ты в курсе, что он делает?

Персонал отнесся ко всему этому довольно спокойно. На следующий день он должен был лечь в больницу, и это было бы самое лучшее место для него. Я не уверен, что они поняли то, что я сказал. Он ел Коран. Я видел всякие вещи в тюрьме – действительно ужасные, но этот момент навсегда врезался в мою память.

19. Потеря контроля

Недавно я прочитал статью, в которой говорилось, что в среднем тюремные служащие живут всего два года после выхода на пенсию. Два года! И не забывайте, что не так давно было решено, что они должны работать до шестидесяти восьми лет. Возмутительно. Вот пример того, с чем мы постоянно сталкиваемся в медицинском отделении.

Я был с Бумагомарателем и Никки, когда произошло вот что.

– Сэмикинс, – сказала старшая медсестра, – у нас парень в закрытой камере. Его поставили на протокол ОУЗКР и послали к нам сразу с приемки. Проверишь его биографию?

Я не всегда так делал, когда работал в других частях тюрьмы. Чаще всего это не имело никакого значения. В медицинском отделении, однако, были медсестры и уязвимые заключенные, так что стоило знать, если новички были насильниками, расистами или террористами. Я заглянул в компьютер и первым делом увидел, что зэк провел в изоляторе в ливерпульской тюрьме целых шесть лет. Этого было достаточно. За что бы там его ни приговорили – он был либо по уши в дерьме, либо особо опасен. Вскоре после прибытия к нам он нажал на кнопку вызова и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Было утро, еще никого не отперли, поэтому я выпустил его. Ошибка номер один.

Он вышел и сразу же направился ко мне. Этот парень не был большим, но он был здоров и молод – лет 25. Он посмотрел мне прямо в глаза. Сейчас начнется петушиный бой, подумал я. Нельзя лажать.

– Сейчас же отведи меня в изолятор.

Ему не понравилось новое жилье.

– Ты не пойдешь в изолятор, парень, – сказал я. – Ты теперь в медицинском отделении. Когда медсестры скажут, что ты можешь уйти, тогда и уйдешь.

– Верните меня обратно в изолятор, – сказал он снова, уже угрожающим тоном, сжав кулаки.

Адреналин подскочил, колени задрожали. К. К. сняла очки и отложила их в сторону. Я толкнул парня обратно в камеру, и внезапно началось сдерживание. К этому времени мне исполнилось пятьдесят, Никки было уже сорок пять, а Бумагомарателю – шестьдесят, и телосложение у него было так себе, маленький и пузатый – совсем не Конор Макгрегор[45].

Никки, как всегда, тоже ринулась в бой. Мне потребовался весь мой вес, чтобы уложить этого парня на пол, где мы в итоге оказались все вчетвером. Я вцепился ему в шею – не по учебнику, но это ненадолго помогло, пока он не стряхнул меня, извиваясь как угорь. Через полторы минуты прибыло подкрепление, и снова попытались прижать его к полу, ничего больше. Через минуту нам это удалось, но он продолжал бороться.

– Ах ты, жирный йоркширский придурок! – сказал он, огрызаясь. – Ты жрал слишком много гребаных пирогов.

Теперь он вернется в изолятор, этот придурок. Его желание исполнилось. Перевести его было нелегко: он сопротивлялся всю дорогу.

– Тебе нужно больше кардиотренировок, жирный ублюдок.

– Послушай, парень, – сказал я, – это не я тут пыхчу.

Как только мы передали его в изолятор, все изменилось. Он стал уступчивым и покладистым. Он был именно там, где хотел. И это был не больничный блок.

Когда мы вернулись в кабинет, Бумагомаратель был бледным как полотно. Он только что сцепился с парнем почти в три раза моложе и заслужил отдых. Никки плакала – ей тоже досталось. Но она была расстроена еще и потому, что нам даже не удалось его запереть: мы едва сдержали его.

– Я уже не та, да? – спросила она.

Для тюремного персонала такие физические нагрузки не являются чем-то необычным. Я уверен – станет еще веселее, когда мы приблизимся к шестидесяти восьми годам!

В течение следующих недель у меня выдалась пара смен в изоляторе, и как-то раз, наблюдая за прогулочным двором, увидел Угря, а он увидел меня. Думаете, он опять назвал меня жирным йоркширским придурком? Нет, не назвал.

– Все в порядке, мистер С.? – Теперь он знал мое имя.

– Да, все хорошо, а ты как?

– Хорошо.

– Хорошо.

– Без обид?

– Без обид. Что делаешь?

– Я на своем месте. Гуляю час. Я в ударе.

И он действительно был в ударе. Отжимания, прыжки… Он делал упражнения без остановки.

– Вам нужно больше заниматься, мистер С., – рассмеялся он.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда доживешь до моего возраста, – сказал я ему.

Угорь довольно долго пробыл в тюрьме «Манчестер», и я видел его снова по крайней мере дюжину раз. Он всегда старался говорить со мной, а я – с ним. Вот какими обычно бывают заключенные. Не все они задиры, многие не держат зла. Мы немного повздорили, а потом двинулись дальше: динамическая безопасность и все такое.

Никки пострадала в другой раз, когда у нас был заключенный, который не хотел лечиться. Все из-за запрета на курение.

Медицинское отделение финансировалось трестом NHS и подчинялось его правилам, а в больницах, конечно, запретили курить уже давно. Больничным пациентам разрешается курить, только если они выйдут из главного здания, а в тюрьме этого сделать нельзя. В других частях тюрьмы был знакомый табачный аромат, но не в нашем отделении – во всяком случае, после 2011 года. Именно тогда NHS начала настаивать, чтобы мы последовали их примеру. Даже персонал может получить выговор за курение в медицинском отделении. Я никогда не курил, поэтому не возражал – наше отделение было небольшим, а запах был достаточно противным. Еще одним плюсом было то, что заключенные, которые мечтали вырваться отсюда, думая, что где-то еще им будет получше, вдруг меняли свое мнение, если у них не было своих счетов с нами.

Но должен сказать, что если к нам поступали курильщики с психическими заболеваниями – было не очень здорово. Отнимать у них курево было жестоко, ведь они были очень зависимы от него.

Это все, ради чего некоторые из них жили. Мы проверяли их вещи, обыскивали и забирали зажигалку и табак на хранение. Им предлагали пластыри или консультации, но в основном они не соглашались на это. Это вызывало реальные проблемы. У нас было всегда много ограничений и много проблем – по крайней мере, в медицинском отделении.

Затем, 1 сентября 2017 года, служба ввела пробный запрет на курение вообще во всех тюрьмах строгого режима долгосрочного содержания в Англии и Уэльсе, и все остальные части тюрьмы последовали нашему примеру. Вскоре после этого вспыхнули беспорядки в Бирмингеме, где заключенные скандировали «Мы – хотим – курить!», прежде чем туда были направлены команды «Торнадо». Это было после массовых беспорядков там в декабре за год до этого.

Но давайте предположим, что в конце концов этот всеобщий запрет на курение будет принят без таких проблем. Это не остановит людей. Около 80 % заключенных курят. Все, что сделает этот запрет, – это создаст новую тюремную экономику. Табак дешев по сравнению с героином. Зажигалки и спички тоже начнут проноситься контрабандой в жопе. Родится новый черный рынок. Слабые будут избиты за что-то другое, и появится порода табачных баронов. Схема уже отработана. Если вы берете взаймы, такса двойная: я даю вам взаймы пол-унции и хочу унцию взамен. Зэки уже зарабатывают деньги, а дальше будет только хуже, еще больше проблем для персонала.

На самом деле это уже происходит. На днях, гуляя с собакой, я столкнулся с Мэнни. Недавно освободившийся, он сказал мне, что табачные бароны уже на подъеме. Более того, в тюрьмах теперь разрешено использовать вейпы, чтобы было легче отвыкнуть от сигарет. Но заключенные вынимают батарею и используют такие устройства как бонги, почти в открытую пыхтя травкой.

Но вернемся в медицинское отделение. Заключенный поступил к нам поздно вечером – начал буянить, пытался ударить сотрудника и все такое, в итоге дело дошло до сдерживания. 185 см ростом, курчавые черные волосы, худой, как грабли, и неряшливый, как черт: вся тюрьма ждала, когда мы запрем его на замок, чтобы все могли выйти. Он начал борзеть.

– Я не собираюсь здесь оставаться.

Мы отняли у него курево – это тоже не обрадовало парня.

– Ты здесь на ночь, в тюрьме больше некуда тебя пристроить. Завтра вернешься в крыло и хоть обкурись там.

Его это, видно, не устроило. Когда мы с Никки и К. К. пошли открывать камеру, чтобы посадить его, я отвел взгляд от зэка. Не успел я опомниться, как он сделал огромный замах. Если бы у меня были волосы на голове, они бы шелестели, как сено на ветру. Он промахнулся по мне, но ударил Никки. К счастью, не прямо в лицо, но он сбил с нее очки. Я схватил его за голову, в то время как Никки, хотя и была потрясена случившимся, продолжала храбро бороться с ним. В конце концов мы уложили его на пол, и вскоре прибыло подкрепление, чтобы отвести его обратно в изолятор, где ему разрешат курить.

Моя подруга-офицер была потрясена и снова щеголяла синяками от ударов, которые я бы с радостью принял на себя. К тому же у нее была несильная хлыстовая травма[46] шеи. Но больше всего ее, как обычно, взбесило то, что в таких ситуациях я старался отодвинуть ее в сторону.

– Я тоже служу в тюрьме, – говорила она.

– Да, ты служишь, дорогуша, но я из Йоркшира, и если кто-то здесь и дерется, так это я, а не ты.

Но я не мог не восхищаться ею. Она была гораздо храбрее, чем многие парни. Управленцы и политики постоянно используют в своих интересах таких офицеров, как Никки и Бумагомаратель. Начальство подвергает их большей опасности, чем следовало бы. Пожилые сотрудники и большинство женщин не должны попадать в такие жестокие ситуации – и у них это получалось бы, если бы офицеров было побольше. Думаю, что некоторые сочтут это эйджизмом и сексизмом, но это просто здравый смысл. За что здесь бороться? За право быть избитым до полусмерти? Удобно для бюрократов и политиков, не так ли?

Подумайте также о молодых офицерах, только начинающих карьеру в тюремной службе. Некоторые вещи, с которыми они вынуждены справляться и которые вынуждены видеть, будут преследовать их бо́льшую часть жизни.

Парень по имени Джимми Макин пробыл в «Манчестере» всего четыре дня, и вот он уже поступил в медицинское отделение. Десять сотрудников привели его. Не то чтобы они удерживали его или он был опасен, но он был нездоров – это сразу видно.

Он смотрел сквозь тебя. Он действительно был пропащим, не ел, не пил и не общался: вообще ничего. Он не разговаривал с Брэддерс и с психиатром, которого мы пригласили к нему. С ним действительно все было очень плохо. Он уедет, как только освободится койка в больнице, а это может занять несколько дней или недель, учитывая все бумаги, которые должны быть подписаны врачами, судьями, психиатрами или кем-то еще. Было принято решение приставить к нему офицера с плексигласовым щитом. Меня в те выходные не было, зато дежурил Уоррен – молодой офицер, как вы помните, которому уже пришлось наблюдать, как Холден выкалывал себе глаза, пока не ослеп.

В субботу Джимми начал бить по железным прутьям, каждый из которых – 2,5 см в диаметре. Это не то же самое, что дубасить штукатурку. К вечеру воскресенья кожа на его руках словно превратилась в желе.

Медсестры плакали. Он сломал обе руки, а его запястья были разодраны в кашу. Думаю, он был достойным кандидатом на жидкую дубинку. Если кто-то разобьет руки вдребезги, уже не получится надеть на него наручники. Набрюшник тоже не годился бы – это такой пояс, завязываемый вокруг талии, с манжетами. Физический ущерб, который он нанес себе, огромен. Отсутствие вмешательства руководства приводит к тому, что доктора должны принимать решения и учитывать все потенциальные юридические последствия. К понедельнику, когда я вернулся, он наконец отправился в больницу в отделение интенсивной терапии.

Уоррен провел все выходные, наблюдая, как Макин уничтожает себя. Как и я, он вполне мог спрятать то, что видел, в коробке у себя в голове, той, в которую однажды ему все равно придется заглянуть.

В медицинском отделении спокойная неделя такая же скучная, как и везде в Стрэнджуэйс. Какое было соотношение скучных и насыщенных событиями дней? Ну, вообще-то скука была редкостью, особенно когда у нас не хватало персонала. В спокойные выходные, когда все сидят в своих камерах, можно восемь часов простоять на ногах, облокотившись на перила. Боль в спине была издержкой профессии. В некоторых местах тюрьмы, где заключенные проводят больше времени в камерах, персонал может сидеть в стерильной зоне, но в медицинском отделении мы проводили бо́льшую часть времени в коридорах. Всегда есть потенциальная опасность. Нужно оставаться начеку.

Это было еще одно скучное воскресенье в 2015 году. Во внешнем крыле Е прозвенела тревога, но, похоже, со всем разобрались и быстро убрали за собой.

Затем по громкой связи раздался еще один голос: «Всем постам, внешнее крыло Е». Это было леденящее душу сообщение, редкое тогда, да и сейчас такое услышишь нечасто. Оно означало, что любой свободный человек должен был сломя голову помчаться туда.

Медицинское отделение могло выделить четверых сотрудников: двух женщин-офицеров жокейского веса, одна из них – старший офицер, Криса, мужчину-офицера, который был не очень силен, и меня. Молодой и легкий, Крис пустился в путь, как газель.

– Эй! Притормози! – крикнул я. – Ты не знаешь, во что ввязываешься. Возможно, тебе придется подраться.

В крыле Е содержалось более ста заключенных в двух блоках – на тройках и четверках, – и половина из них галдела. На верхнем этаже один парень принял спайс, начал задыхаться и теперь был без сознания. Фельдшеры уже прибыли, как и несколько медсестер, так что наши старшие офицеры направились туда, чтобы присоединиться к ним. Тем временем заключенным велели убраться за двери, но в такое солнечное воскресенье им это совсем не понравилось. Они хотели быть во дворе. Общее настроение заметно ухудшилось, и теперь на тройках назревали новые неприятности, так что я остался на месте. Один парень, известный член манчестерского бандитского клана, который раньше делал двери в асьенде, сидел на бильярдном столе и произносил заезженную фразу: «Мы больше этого не потерпим», и его аудитория в семьдесят человек все больше заводилась. Зэки дергались, полный выброс адреналина. Я стоял на площадке шириной в десять метров и решил, что лучше не торчать здесь, поэтому вытащил дубинку и вышел, другие последовали моему примеру.

Эти ублюдки вышли из-под контроля, и нужно было им показать, кто здесь главный. А нашим офицерам нужно было, чтобы кто-то вмешался. Пара псов уже была рядом, рыча и пуская слюни. Дюжина тюремщиков уже вытащила дубинки. Если бы мне понадобилось использовать эту штуку, я бы охотно это сделал. Заключенные превосходили нас численно, но мы были готовы атаковать. Они поняли, что мы не шутим, и отступили.

Пришел управляющий – вести переговоры, и гангстер Манк вышел вперед.

– Мы не пойдем в камеры, пока не потренируемся.

Лично я просто отдубасил бы его. Они начали разговаривать, но все же напряжение росло, заключенные кричали и ругались.

Тысяча разных начальников справились бы с этим тысячью разных способов. В таких ситуациях приходится делать все, что только можно. Управляющий пытался быть разумным и сказал, что если бы мы могли выпустить их, то так и поступили бы. Хаос и шум продолжались еще некоторое время, но заключенные в конце концов согласились отступить. Однако вместо того, чтобы отправить их в конец блока, где мы могли бы построить и проконтроливать их, он позволил им самостоятельно добраться до своих камер.

Это показалось мне ненужным и опасным. У нас были офицеры с дубинками – заключенные сделали бы то, что им сказано, – но все равно они были здесь, прогуливаясь среди персонала, многие из сотрудников были в ужасе. К счастью, все обошлось, и главные нарушители спокойствия были позже отправлены в изолятор.

Потом я спросил другого офицера, почему он не вытащил дубинку.

– Из-за этого могут быть неприятности, – сказал он.

Этот блок, семьдесят зэков, потенциальный бунт – могло ли быть лучшее время, чтобы вытащить дубинку? Навыки межличностного общения не очень-то пригодятся, если на вас наступают пять головорезов. По сути, дубинки были единственной нашей защитой. Назревал бунт, а офицер беспокоился о самообороне и соблюдении дисциплины в тюрьме!

Теперь, когда я пишу это в 2017 году, мне кажется, что подобное случается каждую неделю. Это норма. В октябре десять команд «Торнадо» отправились в Лонг-Лартин в Вустершире, где содержались такие люди, как Абу Хамза и убийца Кристофер Холливелл. Беспорядки вспыхивали в Свалсайде, Бедфорде и Льюисе. Но не надейтесь прочитать много фактических отчетов о тюремных беспорядках. Когда я был в крыле К, в Стрэнджуэйс перевели несколько парней из другой тюрьмы, где они разгромили крыло и напали на персонал – всем им должны были прибавить еще по десять лет за такое. Но в изоляторах начальники делают обход каждый день, и один из них открыл дверь камеры одного из парней и сказал ему: «Я знаю, кто ты». Он только что закончил расследование мятежа, в котором были замешаны эти ребята.

Тюремная служба была такой, какая она есть. Расследование было настолько секретным, что даже сам заключенный не знал о нем. Но после слов того начальника он рассказал обо всем своему адвокату, который получил копию отчета из Министерства юстиции. Этот отчет, по-видимому, подтверждал нарушение дисциплины и ущерб тюремному имуществу, но также там говорилось, что никто не пострадал. В итоге, когда их дело дошло до суда, адвокат представил отчет в качестве доказательства, и ожидаемые десять лет были сведены к нулю.

Кстати, Лонг-Лартин, начальник, которому нужны были десять команд «Торнадо», за последние годы потерял пятую часть персонала, и не только из-за этого. Когда я впервые присоединился к ним, население тюрем составляло 72 000 человек, а когда ушел около двух лет назад – уже 83 000. Сейчас число приближается к 90 000. В то же время численность персонала сократилась примерно на 6000 человек – система рушится. В рамках правительственной кампании по набору персонала надеются нанять еще 2500 сотрудников к 2018 году. В Великобритании чуть меньше 500 тюрем, так что, если это кажется вам достаточным, просто посчитайте сами. В каждую тюрьму добавят по четыре-пять новых сотрудников – одному только «Манчестеру» нужно бы еще 40–50. Это капля в море. Я боюсь, что тюрьмы вот-вот взорвутся. И, когда это произойдет, пострадают люди – и заключенные, и персонал, в том числе мои друзья. Я надеюсь, что кто-нибудь где-нибудь включит здравый смысл.

20. Шаг вперед

1 марта 2015 года в Стрэнджуэйс все достигло критической точки. Сокращение государственных расходов продолжалось уже некоторое время, и это был последний и самый революционный раунд. Бюджеты были урезаны, что, как всегда, вело к сокращению штата. О других местах тюремной системы уже ходили страшные истории, так что мы знали, что ждет «Манчестер». Для всего этого беспредела использовалось модное слово «модернизация». Считалось, что у нас скоро появятся новые способы работы, другие схемы смен, ведущие к более экономному и стратегическому использованию человеческих ресурсов.

Как обычно, все это было только в теории. Те, кто принимает подобные решения, не понимают тюремных реалий. Теперь я слышу, что боссы нанимают недавних выпускников, чтобы они придумали, как можно улучшить тюремную службу – «свежая кровь». Они что, будут обращаться с заключенными как с клиентами? Увы, но даже будучи предельно вежливым, невозможно изменить сущность преступника. Что они будут делать, если «клиент», например, скажет одному из этих парнишек убираться к чертовой матери из своей камеры? Общение с заключенными – это не продажа туров по системе «все включено».

Тюрьма не похожа на другие места для работы. Как я уже говорил, в тюрьме много персонала – и это правильно, потому что никогда не знаешь, с чем придется иметь дело.

Команды учатся, привыкают работать вместе на протяжении многих лет. В крыле D – как и в крыле K, в котором содержались буйные заключенные, никому больше не нужные, – была команда из восьми человек, слаженно работавшая более десяти лет. Они понимали друг друга с полуслова, все шло как по маслу. Новая идея была такова: персонал должен постоянно перемещаться, иначе станет демотивирован. Динамическая безопасность не попала в поле зрения бюрократов.

Но один из наших начальников расхваливал реорганизацию как лучшее событие в мире. Он «перепрофилировал и модернизировал» медицинское отделение, то есть посмотрел на максимальное количество часов и сотрудников, необходимых для поддержки этого подразделения, решил, что теперь четыре офицера будут работать по тридцать девять часов в неделю. На самом деле он спросил: «Зачем нам нужны тюремные офицеры в медицинском отделении?» Ну, даже не знаю, с чего начать. Во-первых, медсестры не обучены сдерживать преступников.

Представьте себе будний день в супермаркете. Здесь тихо, и восемь человек легко управляются с магазином. Приходит проверяющий с планшетом и спрашивает: «Так почему же у нас получают зарплату больше восьми человек? Избавьтесь от остальных!» Наступает субботнее утро, магазин переполнен: восемь сотрудников едва справляются, кто-то опрокидывает банку с солеными огурцами, и не успеешь оглянуться, как перед кассами выстраиваются километровые очереди. В случае с супермаркетом люди просто будут закупаться в другом месте. В тюрьме этого делать нельзя, и дело не только в разбитых яйцах.

Количество смен было сокращено до предела, особенно по выходным, при этом не допускалось, чтобы офицеров вызывали, например, для сопровождения заключенных в больницу или для того, чтобы помочь со сдерживанием. В течение недели под замок сажали целые крылья, чтобы персонал можно было использовать в другом месте.

В первый же день новой системы меня послали в крыло D, чтобы вывести оттуда тех, кому пора было на работу. Сделав это, я отправился вести тренировку в крыле B. Персонал, присматривающий за зоной посещений, был перемещен, из-за чего визиты запаздывали, что, в свою очередь, отразилось на остальном распорядке. Вся тюрьма была такой: офицеры просто бегали туда-сюда, ориентируясь на задачи, и место никогда не успокаивалось.

Пара других идей превратила ситуацию в настоящий кошмар. Приступили к географическому перемещению заключенных. Парни категории А оставались на месте, но остальные – уязвимые заключенные, насильники, педофилы, находящиеся под следствием, – все эти группы были бы разогнаны по разным частям тюрьмы. Всех из приемки тоже переселили, как и 150 офицеров, – и все это одновременно. Если перемещаешь, скажем, двадцать уязвимых заключенных, то нужно запереть их где-нибудь, пока выводишь других зэков из камер, которые они сейчас будут занимать, а тех переместить куда-нибудь еще. Логистический кошмар охватил всю тюрьму Стрэнджуэйс.

Вдобавок ко всему персонал беспокоился, что больше не будут платить столько сверхурочных, если вообще будут, а на них все рассчитывали, потому что именно так выходила приличная зарплата. Но разве сверхурочная работа куда-то делась? Нет, конечно. 28 февраля в «Манчестере» не хватало восьмидесяти офицеров. 1 марта, по официальным данным, у нас было на пятнадцать больше, чем нужно. Причем, вообще-то, работало то же самое количество людей – просто другой расчет. И никаких сокращений. Работы были «перепрофилированы». Новые сотрудники заканчивали обучение – и уходили практически сразу. Текучка кадров постоянна – так было и остается. Ужас ситуации трудно было бы преувеличить. Просто уже, наконец, наймите столько людей в каждой тюрьме, сколько нужно для выполнения работы должным образом! А это просто фарс.

Двадцать пять лет назад Манчестерский бунт заставил людей осознать, что держать заключенных взаперти двадцать три часа в сутки контрпродуктивно. Теперь же служба вернулась именно к этому. Отношения между персоналом и заключенными разрушились; динамическая безопасность канула в Лету. Когда я утром приходил на работу в крыло В, у меня не было времени ни с кем поговорить и завязать какие-то отношения: нужно было скорее попасть в крыло А, затем в крыло К и вернуться в медицинское отделение к обеду. Ситуация стала настолько напряженной, что все это было нереально не только для меня, но и для всех. Обстановка становилась опасной. Говорят, что последствия этих «модернизаций» все еще ощущаются.

Хотя работа в медицинском отделении уже начинала действовать мне на нервы, среди хаоса бывали и приятные моменты. Ближе к концу моего пребывания там я шел через зону посещений, когда кто-то крикнул: «Босс!»

Я сразу узнал его. Это был тот молодой азиат, на похороны отца которого мы ездили в Солфорд. Он сидел с двумя женщинами в паранджах. Парень поманил меня к себе, и я спросил, как он.

– Я хорошо справлялся на свободе, но немного ошибся, и вот я снова здесь на две недели, – сказал он и представил меня своей маме и сестре. – Я рассказал им, как вы возили меня провожать папу.

Они обе встали и обняли меня. Все в комнате таращились на нас.

«Ай-ай-ай, – подумали бы заключенные, – что это сейчас делает мистер С.?»

Офицеры тоже пялились. Но что тут можно сделать? Это снова динамическая безопасность. Я был вежлив и пожелал ему и им всего хорошего.

Однако все-таки это была тюрьма, и в службу безопасности подали рапорт. Обниматься с посетителями!

В медицинском отделении всегда было трудно работать, но с достаточным количеством сотрудников, которые поддерживали друг друга, в хорошо организованной команде, это также могло быть интересно. В общем-то, первые годы, которые я там провел, были прекрасны. Но когда дым от всей этой реорганизации рассеялся, тюремное руководство забрало у старших медсестер контроль над медицинским отделением, и у нас снова стало слишком много начальников. Я обнаружил, что остался единственным офицером, который давно тут работал. Никки перевели в крыло К.

Я лучше всего работаю по собственной инициативе, но у новых менеджеров были другие идеи, не сильно согласующиеся с принципами медицинского отделения. У меня произошла стычка со старшим офицером в раздаточной, потому что я выпускал шесть или семь заключенных одновременно. Мы так больше не делаем, сказал старший офицер – по двое за раз, максимум.

– Ну, они все равно уже вышли, – сказал я, и он сплюнул. Если он собирался внести изменения, то должен был сначала дать знать об этом.

Поскольку я – единственный опытный офицер в отряде – чаще всего находился в другом месте, рядом не было никого, кто мог бы помочь новым сотрудникам освоиться.

Примечательно, что их даже не стали допрашивать на собеседовании, как нас: они были просто наняты в подразделение специально. Сумасшедий дом какой-то. У нас была одна наивная офицерша из отдела оперативной поддержки, которой как-то пришлось иметь дело с заключенным, разбившим телевизор. Повсюду стекло. Она вошла прямо к нему в камеру. Старшему офицеру и мне пришлось приказать ей выйти и закрыть дверь – на нее могли напасть, ведь она вошла туда в одиночку. Это было незадолго до того, как мне пришлось испытать последствия найма необученного, неопытного нового персонала на себе.

С Чарли Хорнером я познакомился еще в изоляторе Форест-Бэнка. Он был белым, но у него было эффектное афро. Нас предупреждали, что он склонен к насилию. Помню, я заглянул в его личное дело, чтобы узнать, с чем имею дело. Хотя ему самому было всего семнадцать и у него была только пара волосков на подбородке, в отделении для несовершеннолетних преступников, где размещаются парни между пятнадцатью и восемнадцатью годами, он нападал на персонал и других юных заключенных. Поэтому парень был переведен в категорию «молодые преступники» чуть раньше срока: вообще-то туда относятся парни, которым 18–21 год.

У него не было выдающегося роста или внешности – кроме этой завивки, – но его послужной список говорил сам за себя. И, хотя он два с половиной месяца прожил под наблюдением трех офицеров без происшествий, к таким ребятам все же необходимо относиться с осторожностью. А еще он был неряшливым животным, которое отказывалось убирать свою камеру. Если только не перевернуть его вверх ногами и использовать его голову в качестве швабры, это было гиблое дело. Прошло десять недель, а он ни разу не улыбнулся и ни с кем не заговорил. Парень отказался от физических упражнений и не хотел пользоваться телефоном. И в конце концов его перестали держать взаперти.

К моменту, когда наступило это скучное воскресенье, он уже пару недель, как мог выходить из камеры. Как обычно по выходным, в отделении было тихо, и я разговаривал с офицером Джорди, крупным парнем, тяжелее меня, но с очень тонким чувством юмора. Мы открыли камеру Хорнера, чтобы отвести его в душ. Джорди шел впереди, когда Афро посмотрел на меня через плечо с сатанинским выражением лица.

– Как тебе такое? – спросил он.

У меня не было времени среагировать или предупредить коллегу, – бам! – Джорди треснули по подбородку. Он рухнул, как огромный дуб, срубленный одним движением.

Пришлось звать на помощь, а старший офицер и я, бывший регбист, взялись за этого парня – или по крайней мере попытались. Наши общие 200 кг не смогли его удержать. Этот парень бодал меня затылком, и потребовалось девять или десять человек персонала, среди которых были действительно большие ребята, чтобы затащить его за дверь. Он разбил мне губу, а у Джорди несколько дней болела голова.

В 2015 году Хорнер провел в Стрэнджуэйс одну ночь, в медицинском отделении. Он мотал новый срок – я не стал выяснять за что, но отметил, что у него все еще осталась несильная завивка. Я хорошо помнил тот случай и на следующее утро на инструктаже рассказал, какой он жестокий и непредсказуемый: минимум три офицера сопровождения. Один из новых сотрудников оказался всезнайкой: «Я думаю, его нужно отпереть».

Я не согласился. Для меня он был так же опасен, как и десять лет назад.

Какое-то время я добивался своего. Я сам сказал Хорнеру о том, что он будет сидеть под замком, и, когда он сел на кровать и поднял глаза, раздался вздох – он узнал меня. Однако, как обычно, он не вступал в контакт ни с кем – ни со мной, ни с кем-то еще. Потом у меня выдались редкие свободные выходные, и, когда я пришел в понедельник, увидел, что все пошло наперекосяк.

– Почему он не под замком? – спросил я.

Мне сказали, что он ничего не делал уже две недели.

«Приехали», – подумал я.

В то утро он не выходил из своей камеры, когда я отпирал ее, и не разговаривал со мной. Подошло время ужина, и офицер Всезнайка заметил, что только Хорнер не ел, поэтому подошел к двери, чтобы узнать почему, и убедил его, все еще молчаливого, пойти в раздаточную.

Уборщик как раз накладывал ему на тарелку спагетти, когда через его плечо я снова увидел эту демоническую улыбку. Хорнер заревел, как животное. Его тарелка ударилась о потолок, тело напряглось, и оба офицера – Всезнайка и старший офицер – обосрались. Положив руку ему на спину, я вывел Хорнера за дверь – за эти годы он, очевидно, немного подостыл – и ушел пружинистым шагом.

Послеобеденный брифинг:

– Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Старший офицер:

– Хорнер должен сидеть под замком.

За семь лет работы в медицинском отделении я повидал все: смерть в тюрьме, как людей бьют, режут, вешают – много чего. Большинство моих коллег-офицеров и медсестер были просто потрясающими людьми, но, черт возьми, эта работа была очень напряженной. Нужно было быть твердым как кремень. Я выходил из дома в шесть часов и иногда возвращался в половине девятого вечера, если у меня была сверхурочная работа. Я был на работе шестьдесят часов, включая дорогу, Эми проводила столько же времени дома одна. А приходя домой, я был похож на медведя с занозой в заднице. Она была тюремной вдовой.

В течение многих лет я почти не видел свою дочь Билли, а когда видел, мы ссорились. Когда у меня действительно был выходной, я просто нарушал их распорядок.

Я не был счастлив уже долгое время, но перемены, которые произошли 1 марта, поставили точку над «i». Тюрьма Стрэнджуэйс изменилась до неузнаваемости. Я хотел уйти оттуда и попросил главного офицера, с которым ладил, чтобы меня перевели.

Стратегия перевода была построена так: я меньше работал там, где служба была напряженной, и переходил туда, где все было не так жестко. Крыло А казалось идеальным местом. Здесь мы немного похожи на солдат, которые уворачиваются от гранат и пуль в одну минуту, а затем уклоняются от депрессии в следующую, покидая зону боевых действий и возвращаясь в гражданские ряды. Это может быть очень трудно…

21. Пустота внутри

Переход на новое место не прошел гладко.

С первого дня в крыле А – 13 августа 2015 года – время на смене тянулось бесконечно, я постоянно чувствал себя в подвешенном состоянии. И дело было совсем не в офицерах. Один был жалким ублюдком, так что мы сразу поладили. Другая – моя любимица, надзиратель за уборщиками, как и я, была груба, словно камень, и крепко сбита, настоящая соль земли. Назовем их Джек и Вера.

Были и другие достойные офицеры, но к тому времени персонал по всей Стрэнджуэйс был демотивирован и устал от того, что его дурачат. Я не буду их осуждать. По большому счету тюремщики – это обычные люди. Подумайте о самом красивом свадебном приеме, на котором вы были, и вспомните гостей там. Все старше восемнадцати и моложе шестидесяти восьми – потенциальные тюремщики: ваша любимая тетушка, забавный дядя, тощий кузен и упрямая племянница. Но теперь среди персонала росло безразличие. Никто не получал никакой благодарности за то, что оказался на линии огня. Люди бездельничали во время происшествий, и я видел, как они молились, чтобы бури прошли без последствий. Это было в их глазах: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

При новом режиме администраторы были повсюду. В крыле А у нас была большая текучка заключенных – сотня в неделю, – потому что это место, куда поступают только что прибывшие. Когда они появлялись, нужно было выдать им постельные принадлежности: две хлопчатобумажные простыни и пару шерстяных желтых одеял зимой – вроде тех, какие были у вашей бабушки. (В настоящее время каждый заключенный может использовать постельное белье, привезенное из дома, во-первых, дешевле для тюрьмы, а во-вторых, стимулирует парней держать их в порядке.) Кроме того, им полагалось два чистых полотенца в неделю – правда, они не намного больше платочков, и большие парни ими могут вытереть разве что ногу.

То ли из-за дезорганизации, то ли из-за отсутствия финансирования, с самого начала было очевидно, что мы вступаем в черную полосу. Я умолял и брал необходимое взаймы – не крал – у других крыльев, и этого все равно было недостаточно. Понятно, что заключенные злились, а ведь это было крыло для новоприбывших, в котором должно было быть все. Я пришел в отчаяние.

Среди моих подопечных был один парень, находящийся под следствием, так что пока он мог принимать столько посетителей, сколько хотел. В компьютере, однако, было ошибочно указано, что ему уже вынесли приговор. Я звонил в административную часть каждый день и разговаривал с одной и той же девушкой, чтобы попытаться что-то сделать – для этого потребовался бы всего один щелчок мыши. После того как я приставал к ней в течение двух недель, она обвинила меня в домогательствах. Мне пришлось обратиться к управляющему, и только тогда ошибку исправили. Но это было наименьшей из проблем.

Все началось в обеденное время, где-то через полторы недели моего пребывания в крыле А. Раздаточная здесь была разделена на два помещения дверьми, запертыми вручную и электронным ключом. Я кормил заключенных на одной половине, а Вера – на другой. Все шло хорошо, но вдруг какой-то заключенный начал орать.

– У тебя все в порядке? – окликнул я Веру, и она ответила – да.

Тем не менее крики продолжались, и я увидел этого парня, который, похоже, собирался поднять большой бунт. Пока я делал объявление по громкой связи, ко мне подошел уборщик – я это помню. Еще я помню встревоженное лицо Веры и то, как старший офицер спускался по лестнице. Многое из того, что было дальше, стерлось из памяти.

Этот ублюдок сбил ее с ног и прижал к полу. Затем он ударил Веру, но, к счастью, не так сильно, как надеялся.

– Откройте дверь! – заорал я на сотрудника отдела оперативной поддержки. Мне сказали, что так оно и было. Честно говоря, я этого не помню, хотя даже сейчас не перестаю пытаться воскресить в памяти все произошедшее тогда – в надежде, что это послужит оправданием того, что я сделал дальше.

Не знаю, как я добрался до этого парня, но это случилось. Я держал его на другой стороне коридора, прижав к дверному проему камеры. Я повалил его на пол и треснул по лицу, наверное, раза четыре, сильно.

В конце концов я все-таки услышал их: «Сэм! Сэм! Сэм!» Люди хватали меня за руки и пытались успокоить.

– Ты потерял контроль над собой, – сказал главный офицер, который был свидетелем случившегося. – Меня это не устраивает.

Кровавая пелена перед глазами, стресс на работе – как бы вы это ни называли, я мог его убить. Джек повел его прочь.

Возвращаясь в наше крыло, я понял, что где-то потерял ключи. Плохие новости. В прошлом из-за такого во всей тюрьме меняли замки, что обходилось в четверть миллиона фунтов. Мне пришлось вернуться в тот блок, где меня ждал управляющий с моей связкой ключей в руке. К тому времени мне было уже все равно.

На следующий день мой правый кулак превратился в настоящее месиво – ударь кого-нибудь как следует, и получишь смещенный сустав, колени были в синяках, и их было чертовски много. Заключенный выглядел плохо. Глаз у него заплыл, нос был сломан, все лицо в синяках и шишках. Он провел в специальной камере три дня – должно быть, продолжал буянить, угрожая персоналу. Это сыграло мне на руку. Поскольку он был такой занозой в заднице, мало кто в изоляторе беспокоился о том, как он попал туда. Он получил шесть дополнительных месяцев к своему сроку. Многие скажут, что этого недостаточно – он избил двух офицеров, в том числе женщину. Если бы заключенные схватили его, то вздернули бы за то, что он напал на офицершу: можешь отмутузить мужчину, но не бей женщину, это их кодекс. Так что парень действительно был под угрозой в течение некоторого времени.

Но то, что сделал я, было непрофессионально. Впервые за восемнадцать лет службы я избил заключенного. Артериальное давление подскочило, голова чуть не взорвалась. Да, всякий может выйти из себя, но у тюремного офицера нет права выбивать дерьмо из заключенных, как я уже говорил. То, что мои эмоции вышли из-под контроля, то, что я не мог удержаться от конфликта, было похоже на мое личное ужасное поражение. Я не хотел быть таким человеком. Когда-то давно такие потасовки были для меня в порядке вещей и случались чуть ли не каждый вечер. Теперь я знаю, что все дело в выбросе гормонов – бей или беги, – и в тюремной службе я научился контролировать эти всплески адреналина и использовать их с пользой. Но я потерял самообладание, а вместе с этим закончилась и моя карьера в тюрьме.

Прошло некоторое время, прежде чем я узнал, что ничего не было заснято на камеру. Если бы мои приятели не заслонили обзор – не намеренно, они просто пытались оттащить меня от него, – самый лучший адвокат в мире не смог бы меня отмазать.

В довершение всего несколько недель спустя я сильно повредил плечо при сдерживании в крыле D. На этот раз зэк был коренастым парнем лет двадцати пяти, много времени проводившим в спортзале. Моей напарнице было около сорока, и она была полновата. Мы с трудом уложили его на пол, но тут вмешался другой офицер, бывший военный, и заключенный брыкнулся о бетон четыре или пять раз, когда я почувствовал, как у меня выбило плечо – со звуком, который слышишь, когда отламываешь куриную ножку.

К тому времени, как мы утихомирили этого парня, мой коллега был весь в поту, серый, как труп, и ему грозил сердечный приступ. Бывший армейский офицер находился на грани отключки, в агонии, с больной спиной, а мне казалось, что мое плечо вывалилось из сустава. Мы трое стояли там, раненые и никому не нужные. Никто из нас не сказал «к черту все». За несколько дней до этого я перекинулся парой слов с офицером, и он расплакался. Теперь в этом не было ничего необычного. За последние полгода я видел, как четыре офицера плакали от отчаяния, и все они были мужчинами.

Эми отправила меня к врачу, который посадил меня на больничный на месяц. Мне это было необходимо: артериальное давление зашкаливало – 185 на 135. В моем возрасте норма – 120–140 на 70–80. Даже пульс в состоянии покоя был 113, все еще слишком высокий, что подвергало меня риску инсульта. В течение нескольких дней я принимал огромные дозы препаратов для снижения уровня холестерина в крови.

– Вы должны спросить себя, – сказал доктор, – можете ли вы оставаться на этой работе?

Если бы я не захотел или не смог изменить образ жизни, мне пришлось бы сидеть на таблетках.

Не было никакой возможности поменять что-то. Долгие часы, ужасные смены… У нас работало несколько парней и девушек, которые ходили в спортзал, но их было немного.

В целом тюремные офицеры обычно много пьют, переедают и находятся в плохой физической форме.

Через месяц мое состояние не улучшилось, врач продлил больничный и выписал мне другое лекарство. Между тем травма плеча была действительно мучительной. Это было противоположное плечо тому, которое я восстановил в 2012 году после регбийной травмы. После новой травмы мне поставили диагноз «бурсит» – воспаление слизистой (синовиальной) сумки, своего рода подушки между сухожилием и костями, над суставом. Когда она давит на нервы, накатывает волна боли. Рука не была вывихнута, но я не мог ей шевелить, что тоже не улучшало моего психологического состояния. Мне сделали укол кортизона, от которого мне было очень плохо, и я слег в постель на два дня.

Я ужасно спал. Пока я работал в тюрьме в утреннюю смену, мой распорядок всегда был один и тот же: отбой в двенадцать, подъем в пять. Теперь я места себе не находил. Я испробовал все: лаванду, вишневый сок, травяные чаи, подсчет овец – все, кроме лекарств. Я просто не мог отключиться.

Я иду по лесу, ни о чем не заботясь. Солнечный свет пробивается сквозь деревья и согревает мое лицо; это прекрасный день. Со мной Стив, мой черный лабрадор, и, пока я бросаю ему палку, мы натыкаемся на маленький домик на поляне.

В одно мгновение заходит солнце, мир погружается в тень, и у меня начинает сосать под ложечкой. Я сразу узнаю этот дом. Это коттедж Марка Бриджера.

Свет отблескивает на верхнем стекле окна, и фигура привлекает мое внимание. Это Билли, моя дочь. Моя милая крошка внутри. Забудьте все ужасные вещи, которые я видел в своей жизни: они и рядом с этим не стоят.

Я раздвигаю ветви и подхожу ближе, желая проникнуть внутрь. Но все двери и окна коттеджа зарешечены. В нарастающей панике я обхожу вокруг, но не могу попасть в дом. Наверху, за стеклом, Билли в ужасе плачет. Она хочет, чтобы я ее вытащил. Я смотрю на нее с бешено бьющимся сердцем, но ничего не могу сделать. В окне нижнего этажа появляется еще одно лицо, тоже знакомое, глядящее сквозь пыль. Это сам Бриджер. Я не могу вам передать это ощущение… Я бы прошел сквозь стену, чтобы добраться до него, но не могу. Не могу.

Я проснулся, дрожа и рыдая, не в состоянии успокоиться.

Из-за таких снов я чувствовал себя очень хреново. Я был расстроен, отстранялся ото всех на два-три дня после таких кошмаров. Это было такое яркое переживание, что я не мог ни есть, ни спать. Постепенно этот сон приходил ко мне все реже и реже, хотя я все еще ловлю себя на том, что думаю о чем-то таком время от времени, может быть, в полусне, в том полубессознательном состоянии, когда не знаешь, спишь ты или нет.

Но в основном кошмары были о том, что я действительно видел в тюрьме: ужасные мысли, страшные образы всплывали на поверхность, вещи, давно похороненные. Забытые лица и голоса поглощали меня. Страдания, которые я перенес, и горе других затапливали мой разум, пока я ворочался в кровати. Я лежал в темноте, застряв в этом воображаемом Доме восковых фигур, голова кружилась. Но все это случилось, и теперь мне пришлось жить с этим. Я понял, что чувствуют старые солдаты, которые не хотят говорить о том, что они делали на войне. Бремя подавляет и никуда не уходит. От него не избавиться до конца.

Просыпаться было не намного лучше. Я гулял со Стивом на рассвете, и та история снова всплывала в моем мозгу. Я представлял себе, как бью заключенного, но чего я никогда не мог вспомнить, так это того, как он избивает моих товарищей. Он уложил одного из них и чуть не сломал челюсть другой – мог убить ее, и я знал это. Но этих двух нападений я не помнил. Это сводило меня с ума.

Как будто жизнь и без того не была достаточно тяжелой, в октябре мой двоюродный брат умер от алкоголизма. Это еще сильнее выбило меня из колеи.

Я начал слетать с катушек. Я выскочил из супермаркета в ярости, потому что другая покупательница задержала меня, болтая по телефону.

Когда бывший заключенный, которого я узнал, подрезал меня на своей Audi, я психанул – чуть не вырвал руль, воображая, как прыгаю ему на голову, хотя со мной были жена и малышка.

Я потерял всякий интерес к гигиене – настолько, что у меня появились язвы под мышками и в паху. Эми запихивала меня в душ, каждый день стирала мою одежду – ей даже приходилось выдавливать зубную пасту на мою зубную щетку. В восемь часов она выпихивала меня из дома, и, чтобы хоть как-то справляться с гневом, я каждый день ходил в спортзал. Я занимался слишком много, два часа подряд силовых тренировок, пока мне не становилось плохо, а потом меня рвало на улице в кустах. Я выходил из спортзала в десять и испытывал в машине бурю эмоций – слезы, вихрь мыслей – безжалостная волна горя.

Тогда же у меня случилась первая паническая атака. Я не понимал, что происходит, мне было очень страшно. В груди у меня все сжалось, и минут десять казалось, что я попал в великий изолятор на небесах. Доктор выписал мне еще лекарств, но я не хотел больше ничего принимать. Да и плечу лучше не становилось. И все равно в моей голове маячили образы: призраки вроде Павла Никпона и Алана Тейлора.

– Ты сам не свой, – сказал один из друзей и предложил мне обратиться к психологу. Я был в очень плохом состоянии.

По мере приближения Рождества Эми беспокоилась все больше. Мое артериальное давление по-прежнему было слишком высоким. Я все время выходил из себя и был ужасно вспыльчив. Жена и дочь вынуждены были ходить вокруг меня на цыпочках. Я понимал, как отвратительно себя веду, но ничего не мог с этим поделать. Я был бомбой замедленного действия.

22. Трагедия

Рождество было одной большой панической атакой. Я, как всегда, приготовил ужин – Эми, конечно, предложила помочь, но вообще-то она ужасно готовит. Они с Билли уже несколько недель были на грани, изо всех сил стараясь не обращать внимания на мои вспышки гнева. И теперь мы все сидели на кухне, слушали музыку и старались создать приятную непринужденную атмосферу. Должно быть, я залип, чистя картошку и овощи, потому что, когда Эми заметила, что я делаю, она начала смеяться. Я испортил хренову кучу пастернака, моркови и картофеля – мы же делали классический рождественский ужин, жаркое из капусты и картофеля, картошка и соленые огурцы – и результат был в огромной куче передо мной. На столе лежали очистки, а нормальные овощи были в мусорном ведре у моих ног. И я разрыдался. Это было душераздирающе. Еще одна трагедия была не за горами.

Едва наступил Новый год, как 6 января 2016 года Раффлс, офицер из Стрэнджуэйс, позвонил мне с шокирующей новостью. Мой старый приятель Пит, половинка дуэта Трактора и Прицепа, умер. Он только что вышел на пенсию. Ему было пятьдесят шесть.

Он тоже ушел после инцидента в тюрьме – в отделе специальных вмешательств. Он оказался одним из первых на месте происшествия и видел все это, кровь повсюду. Питу поставили диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство» (ПТСР), и через некоторое время он стал совсем плох. Чем дольше он был не на работе, тем хуже ему становилось, потому что он постоянно прокручивал это событие у себя в голове. Разочарованный в людях, которых считал друзьями, но которые теперь даже не разговаривали с ним, он также был подавлен тем, что не смог справиться сам. Пит стал считать себя забытым, никому не нужным человеком. Начались кошмары, и стресс усилился, и я понимал его: я сам был на его месте.

Он отсутствовал в общей сложности шесть месяцев, и часть этого срока совпала с моим больничным, так что мы часто виделись. Пробыв некоторое время дома, я обнаружил, что меня не волнует, что обо мне говорят остальные. Меня могли называть мягкотелым или уклонистом – мне уже было все равно. Но Пит проработал на этой должности двадцать пять лет, и его так уважали не потому, что он был трудолюбив, а потому, что был порядочным человеком. Мысль о том, что теперь его осуждают, глубоко ранила моего друга.

В конце концов он ушел на пенсию в Ночь Гая Фокса[47], 5 ноября 2015 года. Тюремная служба выплатила ему компенсацию за травму, но потом он получил письмо, в котором говорилось, что часть денег хотят забрать обратно. Соль на рану. Он не транжирил бабки на машину и шампанское, а использовал их, чтобы платить за ипотеку.

О размере компенсаций принимает решение начальник тюрьмы, и как-то у нас был неприятный прецедент. Один парень, находясь на больничном, открыл свой собственный интернет-бизнес и из-за этого получил только половину того, что ему полагалось. Пит первоначально получил 100 % компенсации, потому что давно служил в тюрьме и хорошо справлялся со своей работой. Однако он отказался от консультаций с кем бы то ни было – врачом, психиатром, и кто-то сообщил об этом начальству. Когда ему задали вопрос, он сказал, что ему неудобно разговаривать с незнакомцами. Наверху решили, что ему столько денег не нужно, и забрали четверть суммы обратно.

В последний раз мы виделись примерно за неделю до Рождества, когда он пригласил нас с Эми на ужин после того, как я помог ему перевезти вещи из его прежнего жилья в Уэльсе к невестке. Мы говорили только о том, как ему плохо. Я пытался убедить его, что он сделал все, что мог, и теперь должен забыть о работе, но он не мог. Она пробралась ему в мозги.

Как и я, он не любил праздники. Бедный старый Пит умер от обширного инсульта в начале января, Хелен обнаружила его.

Крематорий был битком. Хелен была просто ошеломлена таким количеством народа. Пит был популярным парнем, хотя, как обычно, мало кто из нас додумался сказать ему об этом, пока он был рядом. Я пришел в шортах и футболке для регби, что Питу бы очень понравилось, – это мой обычный прикид, когда я не на работе. Генри, капеллан Стрэнджуэйс, провел прекрасную службу. Даже заключенные были шокированы и расстроены, сказал он. Похороны прошли хорошо – настолько, насколько вообще может хорошо пройти такое мероприятие. После этого мы все отправились в мужской клуб в Сент-Хеленсе, где говорили о том, как досталось нашему другу – как несправедливое обращение с ним разбило ему сердце. Совершенно определенно – прикончила его тюремная служба.

Смерть Пита окончательно опустошила меня. В тот день, когда я узнал об этом, у меня случилась еще одна паническая атака. Я четыре часа был в спортзале, а потом меня опять стошнило на парковке. У меня не было с собой телефона. Когда я наконец вернулся домой, Эми была в бешенстве. В ту ночь я проплакал полтора часа.

Но это была моя последняя паническая атака. Я знал, что должен что-то предпринять, и хотя это все еще казалось мне глупостью, но пришло время для встречи с психотерапевтом.

* * *

Я пошел на прием к очаровательной женщине из Восточной Европы. Встреча должна была длиться час, но уже через двадцать минут она сказала мне: «Извините, я не могу вам помочь».

Я смущенно начал подниматься на ноги.

– Нет-нет, мне просто нужно направить вас к другому психологу. Ваши проблемы намного серьезнее того, с чем я привыкла работать.

В марте я пошел к другому специалисту и провел с ней более шестнадцати сеансов за четыре с половиной месяца – до конца июля. За это время мне становилось все хуже и хуже – до такой степени, что я почти слетел с катушек. Но я не сдавался.

Несмотря ни на что, психолог был великолепен. Каждый сеанс длился больше положенного часа, а иногда даже два. В основном она просто сидела и слушала, лишь время от времени вмешиваясь.

Я рассказал ей, что избил того зэка. Я рассказал о смерти Павла Никпона – о его кричащем лице и о том, как его запах преследовал меня. Я ворошил воспоминания, спрятанные глубоко внутри, и передо мной открывалась настоящая комната ужасов.

– Это ужасно, – говорила она.

– Я ничего не выдумываю.

– Я знаю, что нет. Говорю вам, это ужасно само по себе.

И, как будто всего этого было недостаточно, я рассказывал и о других, более приземленных, вещах, например о том, как плохо к офицерам относилось руководство, их коллеги и безликие бюрократы. Кроме того, я был очень самокритичен – привычка, от которой, по ее словам, я должен был избавиться. Как и Питу, мне поставили диагноз ПТСР. «Страдает повторяющимися кошмарами», – говорилось в отчете.

Помню, как-то незадолго до окончания консультаций я общался с бывшим офицером, который настаивал, что посттравматическое расстройство относится только к военным.

Но ПТСР бывает не только у солдат. Один мой знакомый и его жена ехали в машине по шоссе М1, сзади сидели двое их детей, пяти и шести лет. Грузовик перевернулся, произошла чудовищная авария. Машина была разбита вдребезги, жене раздробило голову, и потребовалось больше часа, чтобы вытащить его и детей. Дети все видели: вы хотите сказать, что они не были травмированы? Те, кто оказывает первую помощь, – полицейские, медсестры, пожарные, – все они видят вещи, которые оставляют шрамы в душе. Если кто-то говорит, что у него посттравматическое расстройство, не капайте ему этим на мозги.

Однажды мне позвонил начальник тюрьмы и спросил, когда я вернусь на работу.

– Ого, – воскликнул я. – А кто сказал, что я вообще вернусь? Я в плохом состоянии, шеф, и вы могли бы увидеть, что я разваливаюсь на куски.

Он спросил, не нужна ли мне помощь, и я рассказал ему о психологе.

– О, – сказал он. – Я и сам ходил на консультации.

Разговор всколыхнул неприятные воспоминания, но в каком-то смысле даже помог. В течение трех или четырех часов после этого я был в хорошем настроении, даже в эйфории, но к вечеру опять помрачнел. Я был как будто в каком-то ступоре.

Я никогда не думал о самоубийстве. Психолог спросила меня об этом – еще в самом начале. В принципе мне просто нужно было, чтобы кто-то согласился: «Да, это было нехорошо».

Я решил попросить Эми поделиться некоторыми мыслями о том, что она чувствовала в то время. Вот они.

«Я помню, как в тот раз ты вернулся домой, воняя дерьмом. Мне пришлось раздеть тебя у подножия лестницы и приготовить ванну. Когда я несла твою форму в стиральную машину, меня вырвало.

В другой раз я заварила чай, убралась в доме и приготовила все для спокойного вечера. Но ты был в ужасном настроении и даже видеть меня не хотел. Ты просто переоделся и упал на диван, отказываясь говорить. Это причиняло боль и заставляло меня чувствовать себя одинокой, что я и так ощущала бо́льшую часть времени. Неудачи на работе всегда влияли на семью.

Тюрьма изменила тебя и пробудила все самое худшее. Я никогда не знала, какая версия тебя вернется домой, даже когда ты звонил, чтобы подготовить меня к этому.

Я злилась на людей, с которыми ты работал. Они принимали тебя как должное и вечно просили об одолжениях. А потом, когда ты заболел, никто тебя не прикрывал.

Я чувствовала себя матерью-одиночкой. Не было никакого баланса между работой и личной жизнью. Мы очень скучали по тебе и часто плакали и расстраивались, когда ты уезжал.

Я помню, какое облегчение ты испытал, когда врач открыл первый больничный, ведь ты понял, что какое-то время не придется возвращаться в Стрэнджуэйс. И еще большее облегчение, когда больничный продлили. Я знала, что его продлят не только из-за травмы, но и из-за твоего давления и стресса. Я могла расслабиться, зная, что позабочусь о тебе, верну тебя в прежнее состояние.

Время психотерапии было трудным. Мы ссорились после каждого сеанса, так как они вызывали чувство гнева. Мы с Билли снова оказались словно под обстрелом.

Временами я сомневалась в наших отношениях. Окажемся ли мы достаточно сильны, чтобы пройти через это?

Сейчас я чувствую, что этот опыт сделал нас сильнее. И ты, конечно, знаешь, кто твои настоящие друзья. Это было тяжело, но мы справились и снова можем смеяться, шутить о нашей жизни и окружающих людях.

Как семья, мы несокрушимы. Сэм, в которого я влюбилась, вернулся – любящий муж и замечательный отец».

Я был на больничном уже одиннадцать месяцев, когда принял решение наконец уволиться. Эми не хотела, чтобы я возвращался, и врач очень поддержал меня, согласившись, что ради моего здоровья и психического благополучия мне нужно поскорее валить оттуда. Люди говорят, что им нужно платить ипотеку, но знаете – когда что-то делает вас несчастным, завязывайте с этим. Живите в трейлере в Файли, если хотите. Сегодня в «Манчестере» все еще есть люди, которые уже были там, когда я пришел, и я уверен – условия стали еще хуже. И все же они останутся в этом месте, пока не умрут или не будут убиты им – в зависимости от того, что случится раньше. В конце концов я решил, что не хочу такой судьбы.

2 августа 2016 года я оставил Эми и Билли ждать на парковке и пришел на встречу с новым начальником на десять минут раньше – старые привычки трудно искоренить. Присутствовал и мой куратор, были отчеты от психолога и других врачей. Начальник посочувствовал мне, подтвердил, что будет лучше, если я уйду, и мы пожали друг другу руки. Эми и Билли не могли дождаться, чтобы выбраться из этого места, даже больше, чем я. Это был их первый и последний приезд в Стрэнджуэйс.

23. Не оглядывайся назад во гневе

Горжусь ли я тем, что был тюремным офицером? Я бы сказал, что это уже не так просто. Вы часто слышите это слово, «гордость», о нем так много говорят в наши дни, пишут в социальных сетях: «Действительно горжусь всеми сегодня, командная работа, поддержка #СтрэнджуэйсСемья…» или что-то в этом роде.

У меня была гордость за хорошую работу. Находились ли вы в Стрэнджуэйс двадцать лет или двадцать минут, ее атмосфера проникает в душу, и приходится по-настоящему сражаться за то, чтобы остаться самим собой. Мне хотелось бы думать, что у меня получилось. Я горжусь тем, как я себя вел.

Эпоха Берти Бассетта была фантастической: управление и командная работа были на высоте; все мы чувствовали себя частью чего-то большего. Я каждый день приходил, готовый к чему угодно, и знал, что он меня поддерживает. Я горжусь тем, что познакомился с замечательными людьми. К. К., Брэддерс и другие стали для меня друзьями на всю жизнь.

Но говорить о достоинстве бесполезно. Я знаю, как обстоят дела в тюрьме «Манчестер» сегодня, и все плохо, очень плохо: когда офицерам первой линии контроля некуда идти, это слово не имеет никакого значения. Люди приходят на работу в крыльях, которые находятся на грани бунта, напуганные, клокочущие от адреналина, и в итоге сами страдают. Они не хотят быть там, но чувствуют, что у них нет выбора. Это меня угнетает.

Я и сам не ангел. Никак не йоркширский мученик и уж точно не Конфуций. Я провел много времени на самом нижнем уровне иерархии и хорошо вижу проблемы. У нашей тюремной службы их предостаточно.

Реабилитация – это то, что у меня было после травмы плеча: посещение физиотерапевта, упражнения, отдых и все такое. Однако, когда речь заходит о преступном поведении, чаще всего это напрасная трата времени и денег. Дэвиду Каплану, которого вы помните из рассказа о похоронах, дали четыре или пять сроков за ограбления банков, и в общей сложности это лет 35. Он не усвоил урока. В Америке ему дали бы сначала десять лет, потом двадцать и, наконец, тридцать. Еще немного – и он старик. Вот как это должно быть. Наша система не работает – приговор должен соответствовать преступлению. Иначе страдают невинные.

Заключенные давно поняли, что, если пристрелить кого-то, дадут двадцать лет, а если зарезать ножом – пятнадцать. Жертва все еще мертва, так в чем же разница? У нас сидел один парень за убийство конкурента, они оба продавали наркотики. Налетел на него в машине, перевернул пацана, потащил по дороге и сделал из него фарш. Убийца пошел домой, напился и, когда приехала полиция, сказал, что был в бешенстве, потерял контроль. Он получил пятилетний срок и вышел через три года. Все чаще в наши дни людей обливают кислотой. Я думаю, что если кто-то платит кому-то другому за то, чтобы тот нанес человеку физический и моральный урон на всю жизнь – ему нужно давать огромный срок. Это просто жесть. Взгляните правде в глаза: они настоящие преступники.

Мой дедушка, однако, всегда говорил: «Не приходи ко мне с проблемами, Сэм, – приходи с решением». Я попробую, да?

Самое главное – это образование, и я сейчас говорю не о заключенных, а о наших детях. Когда я учился в школе, мы знали правила дорожного движения наизусть.

– Сначала найди безопасное место, чтобы пересечь… – Я все еще могу повторить эту фразу.

Надо воздействовать на людей с детства. Когда подростки вступают в преступную жизнь, уже все потеряно. Некоторые становятся закоренелыми преступниками, и цикл повторяется.

Образование в тюрьме, как только ребята попадают туда, должно быть практичным, иначе оно бесполезно. Многие курсы в тюрьмах преподают те, кто придерживается идеалистических либеральных взглядов. Они просто неподъемны для большинства заключенных, которым наплевать на политику, основанную на этническом, религиозном, языковом разнообразии. Например, в тюрьме есть продвинутый курс логики, который наш уборщик из медицинского отделения должен был пройти в рамках своего «плана заключения». Вскоре нам позвонили и попросили забрать его из класса. Он сказал им, что уже проходил этот курс раньше, и ему ответили, что прекрасно, можно проходить его на каждом сроке. Учитель спросил, чему, по его мнению, он научился. Прежде всего, сказал парень, курс сделал его более продвинутым и искусным преступником.

По моему опыту – в подобных учреждениях очень мало уроков чтения и письма, хотя я слышал, что новая тюрьма Темсайд в Лондоне отличается в этом отношении. Именно такое руководство и требуется. Ведь прежде всего мы хотим, чтобы преступники получили работу и стали полезными обществу. Ну а если они не умеют писать, то не смогут составить резюме, и работу будет труднее получить, правда?

Когда люди выходят из тюрьмы, они нуждаются в деятельности, у которой есть смысл и цель, так что именно эта проблема требует решения. Когда я уходил из «Манчестера», там была швейная мастерская, где шили тюремную одежду. Некоторые люди трудились там, наслаждались временем вне камеры и зарабатывали немного деньжат. Но ведь это не совсем то, что нужно, ведь так? Никто из них, выйдя из тюрьмы, не станет заниматься шитьем. Раньше у нас имелись мастерские с квалифицированными каменщиками и штукатурами, которые показывали, как выполнять разнообразные строительные работы. Это было полезно, и на эти занятия всегда ходило много народу. Один офицер, с которым я работал, как-то захотел сделать к своему дому пристройку. Он был в отпуске, когда строители начали ее возводить, а когда вернулся, увидел, к его изумлению, что двое парней, укладывавших кирпичи, были бывшими заключенными из Стрэнджуэйс. Штукатуры зарабатывают хорошие деньги – ребята вышли из тюрьмы с полезной профессией. Это то, что нужно большинству заключенных.

Я оглядываюсь на молодых преступников, которые привели меня в инженерное дело, когда я окончил школу. Тогда такая работа была в моде. Подобное широкое современное образование – это именно то, что нужно. Каждый парень с моего курса получил работу в конце двух лет обучения.

Если кто-то хочет освободиться на шесть месяцев раньше, он должен был поступить на работу. Частный сектор, похоже, лучше с этим справляется.

В Форест-Бэнке у нас был автомобильный цех, где ребята восстанавливали генераторы переменного тока, а также цех стеклопакетов. Вот в такой работе есть смысл. Бизнесмены обращались в тюрьму и заключали договоры на производство. Еще там были сборочные линии – заключенные собирали мебель, а в какой-то момент даже шезлонги и жалюзи. Заключенные получали приличное жалованье и полезные навыки, и все это помогало тюрьме существовать. Преступники нуждаются в сосредоточенности и чувстве поддержки общества, и в том, чтобы одновременно получать благодарность за свои усилия. Это дает им надежду. Очень немногие будут тратить деньги на что-то антиобщественное – я не выдумываю. По крайней мере, так власти дают им возможность стать порядочными гражданами, а не просто выбрасывают их обратно в джунгли, пока они снова не окажутся в тюрьме.

Теперь поговорим об условно-досрочном освобождении. Допустим, человек получил двухлетний срок. Фактическое время отбывания наказания будет меньше, и после освобождения он будет контролироваться. К примеру, если вы грабитель банка, то раз в неделю приходите в назначенное время, чтобы рассказать своему надзирателю, что вы делали. На самом деле это не полноценное наблюдение, правда?

Когда заключенные выходят из тюрьмы на испытательный срок, их часто селят в общежитии. Но эта система иногда может работать просто сумасшедшим образом! На соседней со мной улице живет парень, которого отправили в общежитие в Бери, а потом сообщили, что в его комнате сломана розетка. Его обвинили в том, что он это сделал, отправили обратно в тюрьму, и ему пришлось досиживать свой срок. Но даже если бы он это сделал – стоит ли сломанная розетка двух лет? Такой срок может учитель получить за вхождение в доверие к ребенку с целью склонения его к совершению развратных действий и вовлечению в занятия проституцией. Часто у людей, которых отправляют в эти общежития, на самом деле есть семья, готовая принять их – супруги, бабушки, дедушки, тетушки, – что, на мой взгляд, является куда лучшим шансом исправиться. Следите за ними, если это необходимо.

На мой взгляд, электронные браслеты используются недостаточно широко. Были возражения, когда система стала частной. Теперь она неизменно вызывала смех и всякие дурацкие заголовки в новостях. Одному парню браслет нацепили на протез: когда у этого чувака появились дела, он просто оставил его дома. Но прошло время, и электронные браслеты стали использовать должным образом: если собака потеряется в Корнуолле, по чипу можно найти имя и адрес владельца и вернуть питомца хозяину. Если вы знаете, что браслет покажет, что вы были на месте преступления, это причина не нарушать закон, правда? А спутниковая слежка может обеспечить соблюдение комендантского часа.

Одно из условий досрочного освобождения наркомана из тюрьмы: если он снова станет употреблять, находясь на свободе, то сразу вернется.

Наркоманы получают пособие по инвалидности, и оно может составлять от 1500 до 2000 фунтов (примерно 150–200 тысяч рублей) в месяц – столько же, сколько зарабатывает тюремный офицер. Это буквально заставляет их сорваться! Что наркоманам нужно больше, так это управление жизнью. В крыле I в Стрэнджуэйс, детоксикационном блоке, были установлены новые двери за большие деньги. У них большие люки, которые, как оказалось, служат для того, чтобы медсестры могли проталкивать бутерброды и горячий шоколад ночью, не открывая саму дверь. Такие вещи легко выводят из себя, и я сам взбесился, когда впервые увидел их: почему власти тратят кучу бабок на это? Но когда вы понимаете, для чего они предназначены на самом деле – чтобы убедиться, что люди при ломке получают достаточно пищи и откармливаются, – это действительно имеет смысл. К тому времени, как я ушел, и, кажется, даже сейчас, они никогда не использовались. Боссы скорее прикажут дать наркоманам метадон со всеми вытекающими отсюда проблемами.

Поэтому, когда наркоманы выходят из тюрьмы – просто дайте им достаточно денег на аренду квартиры и еду, не больше, и свяжите их обязательствами, такими как обучение чтению и письму. Опять же – это может дать им чувство собственного достоинства и цель, возможность начать с чистого листа. За ними будут следить, помогут распределить ресурсы. Что, чувак, не готов подписаться на это? Доматывай срок.

Общественные работы пользуются дурной славой – во многом из-за так называемых реалити-шоу, показывающих банды парней, курящих косяки, в то время как какой-то бедный старенький надзиратель надрывает свою жопу, выполняя работу двадцати преступников. Гангстеры из Мосс-сайда или кто там еще, чтобы выбраться отсюда, должны заниматься общественными проектами. Я не садовник, но дайте мне двадцать бывших зэков и клочок земли на свалке, и я с радостью заставлю их расчистить ее завтра же. Тридцать девять часов в неделю? Запросто. Опять же, это деятельность, в которой есть смысл. Выбор, который им дают, должен быть жестким: либо так, либо тюрьма.

Все это способы борьбы с ростом количества заключенных, которое уже очень велико и становится все больше. А как иначе, правда? Что ж, для начала неплохо было бы депортировать всех заключенных-иностранцев. У меня нет точных цифр, но личный опыт говорит мне, что многие заключенные британских тюрем вообще не имеют права находиться в этой стране. У меня также нет точных данных, сколько британцев загремели за решетку за границей, но заберите наших плохих парней в качестве обмена, если это поможет, и эти цифры будут примерно равны.

И в то же время, чтобы увеличить число сотрудников тюрем, мы должны привлекать иностранных граждан. Чтобы переехать в Австралию в настоящее время, кажется, человек должен быть парикмахером до сорока лет. Им, должно быть, очень нужны люди, которые могут сделать модную стрижку. Тем не менее в настоящее время есть британцы, которые хотели бы стать тюремными офицерами в Новой Зеландии. Правительство хочет 2500 новых тюремных служащих, и это звучит внушительно, но не спасет ситуацию – не в последнюю очередь потому, что 50 % из них покинут тюрьму в течение первых двенадцати месяцев. Я думаю, что для пополнения штатов тюрем нужно бы около 8000. Это восполнит дефицит и заменит сотрудников вроде меня, потерянных из-за болезней и стресса, и тысячи людей, которые были уволены по собственному желанию в 2013 году. Тогда мероприятия по сокращению расходов привели к потере многих опытных сотрудников и, согласно отчетам, стоили налогоплательщикам 56,5 миллионов фунтов стерлингов (по сравнению с 5,7 миллиона фунтов стерлингов в 2012 году). Нам нужно меньше заключенных и больше персонала – то, что газеты называют двухсторонним подходом. На деле же это просто здравый смысл.

Я очень надеюсь, что кто-то из тех, кто принимает решения наверху, признает, что перемены необходимы и что они должны начаться сейчас. Не через десять лет – потому что к тому времени будет уже слишком поздно.

В тот день, когда мы отъезжали от Стрэнджуэйс, а тюрьма в зеркале заднего вида все уменьшалась и уменьшалась, я оказался безработным впервые с тех пор, как мне исполнилось двадцать.

Конечно, я испытывал страх. Как мы справимся? В основном, однако, я ощущал облегчение, хотя еще не чувствовал себя в безопасности. В сентябре я записался на курс рефлексологии[48] пятого уровня, пройдя который получил степень. Хотя это было именно то, чего я хотел, и мне здорово помогала Элисон, которая вела курс, и другие девушки, которые записались на него, это загрузило мой мозг по полной. Весь октябрь и ноябрь я ходил как в воду опущенный: мартовское и апрельское весеннее тюремное шоу ужасов проигрывалось в моей голове снова и снова. Я все еще не справился с чувствами гнева, пренебрежения и даже предательства. У меня начало развиваться ОКР, состояние, за которое я когда-то издевался над людьми. Курс тоже давил на меня, пока после очередной смены лекарств я не понял, что должен двигаться дальше.

Этот момент настал в половине седьмого утра, когда я гулял со Стивом. У меня случился адский приступ гнева. Я топнул ногой – к счастью, рядом никого не было, – и, если бы можно было ударить что-нибудь неодушевленное, я бы это сделал. Выл не пес, а я.

У всех нас в жизни бывали моменты, когда мы падали. Когда такое случалось у меня, я отправлялся в трехдневный запой и бомбардировал себя едой и алкоголем.

Потом я думал: «Ну, хуже мне уже не будет» – и начинал подниматься. Но на этот раз это был не вариант: Билли и Эми изо всех сил старались справиться с моим дерьмовым поведением. Поэтому я решил: хватит болеть.

Я ни в коем случае не осуждаю людей, которые не могут так сделать. У меня сильный характер, и мне удалось, наконец, вспомнить об этом. Я был сыт по горло всеми этими страданиями. Решившись, я пошел домой, достал все таблетки и бросил их в сортир. Я избавился от всего – в том числе от статинов, контролирующих артериальное давление. Я сделал это потому, что почувствовал, что мне нужен грандиозный жест, чтобы начать оставлять это дерьмо позади.

Целый месяц я ничего не говорил ни доктору, ни Эми. Без таблеток я уменьшил нагрузку на силовых тренажерах и перешел на кардиотренировки. Я начал правильно питаться – отказался от нездоровой пищи. Я и без того не пил уже несколько месяцев, так что воздержаться от выпивки было совсем не так трудно, как раньше. В общем, я привел себя в форму. Люди, которые говорят что-то не то, всегда представляют угрозу: «Слишком болен, чтобы идти на работу, но достаточно здоров, чтобы ходить в спортзал…» – и тому подобное. Я перестал их слушать, так как они приводили только к слезам разочарования.

К Рождеству тучи рассеялись. Рефлексология, поначалу раздражавшая меня, теперь помогла мне сосредоточиться. Я также начал получать удовольствие от ощущения контроля, от того, что я человек с сильной волей. Не утверждаю, что это лучший путь к нормальной жизни и выздоровлению для всех; но это сработало для меня.

Прошел год, и, хотя последние несколько лет казались одним долгим и мучительным испытанием, 2017-й пронесся мимо, недели и месяцы сменялись все быстрее. Настроение у меня улучшилось. Люди стали говорить, что я стал похож на себя прежнего. Тем не менее я не пришел в себя окончательно, и до сих пор мне это так и не удалось. Я знаю, что мне не потребуется много времени, чтобы снова слететь с катушек – ворошить все воспоминания для этой книги всегда было очень рискованно. Препятствия только и ждут, чтобы вы споткнулись. Скорее всего, будут неудачи, но будущее действительно кажется светлым. Гораздо светлее, чем в сентябре 2015 года, совершенно определенно.

На Рождество 2016 года, разбирая вещи, я наткнулся на свои тюремные дневники, записи, которыми живет каждый офицер. Их носят с собой: они содержат описания смен. Именно они навели меня на мысль собрать воедино все эти мысли и события. Кажется, это называется катарсис. И в целом так оно и вышло.

Дописав эту книгу, я хочу вернуться к курсу рефлексологии и через некоторое время начать свой собственный бизнес в этой области. Эми тоже собирается учиться: она хочет работать в сфере ухода.

Написание книги помогло мне понять, как легко не замечать ценность семьи, друзей и коллег, и осознать, как повезло большинству из нас. Никто из нас не вечен. Семья формирует человека как в хорошем, так и в плохом смысле; я благодарен за честные ценности моих бабушки, дедушки и мамы. У них было не так уж много, но они никогда не теряли надежду.

Как бы неправдоподобно это ни звучало, я благодарен тюремной службе. Она сыграла важную роль в моей жизни и формировала мой характер на протяжении многих лет. Говоря так честно и открыто о том, что произошло, я надеюсь помочь ей стать лучше, вот и все. Но если вы спросите меня, скучаю ли я по тюрьме, – ответ будет отрицательным. Дни за решеткой закончились, я отмотал свой срок.

Наконец-то я свободен.

Благодарности

Эти страницы были бы пусты без людей, с которыми я работал вместе, так что большой респект всем порядочным, честным и искренним ребятам, которых я встретил за годы службы в тюрьме.

Тюремщики тоже были неплохие (ха-ха!).

Первыми в списке тех, кто меня терпел, значатся моя дорогая невеста Эми и наша прекрасная дочь Билли. Каждый день, который мы проводим вместе, придает жизни смысл. Ваша любовь и поддержка очень важны.

К. К., Брэддерс и Хелен тоже заслуживают крепких объятий. Я буду вечно благодарен Дейдре Натталл за ее веру в идею книги, Тони Ханнану за помощь в создании захватывающей истории и моему агенту Мартину Редферну из Diane Banks Associates за его бесценный вклад и веру в меня. Огромное спасибо также редакционному директору Ингрид Коннелл, редактору Грэму Костеру и остальным – всему персоналу издательства Pan Macmillan.

Теперь всем им и вам я говорю: «Убирайтесь за дверь».

Примечания

1

Игра слов: firestarter можно перевести как «подстрекатель» и «поджигатель».

2

Кит Чарльз Флинт – вокалист и танцор британской электронной группы The Prodigy, песня которой звучит в тот момент.

3

Строчка из песни Firestarter: I’m the trouble starter, punkin’ instigator.

4

Мэри Берри – британская кулинарная писательница и телеведущая, которую часто называют «лучшей подругой домохозяек».

5

Имеется в виду случай с Норманом Теббитом, членом палаты лордов, который посоветовал безработным «сесть на велосипед». После беспорядков 1981 года в Хэндсворте и Брикстоне Теббит так ответил на слова молодого консервативного национального председателя Иэна Пиктона о том, что беспорядки являются естественной реакцией на безработицу: «Я вырос в 30-е годы с безработным отцом. Он не бунтовал. Он сел на велосипед и поехал искать работу». В результате Теббита часто неправильно цитируют как человека, который просто сказал безработным «садиться на велосипед».

6

Рэйки – вид альтернативной медицины, в котором используется техника так называемого исцеления путем прикасания ладонями.

7

Дэйн Бауэрс, британский певец, снял видео, на котором занимается сексом со своей девушкой-моделью Кэти Прайс, и позже эта кассета была украдена из их квартиры в 1999 году и стала одним из самых популярных в Великобритании секс-видео с участием знаменитостей.

8

В британских барах и пабах есть традиция последнего заказа: незадолго до закрытия бармен, например, звонит в колокольчик, чтобы предупредить посетителей, что сейчас можно сделать последний заказ, после чего заказы больше не принимаются.

9

Тут имеется в виду, что вход в эту камеру не просматривался, так что заключенного, который жил там, легко могли убить.

10

Омбудсмен – гражданское или в некоторых государствах должностное лицо, на которое возлагаются функции контроля соблюдения справедливости и интересов определенных граждан в деятельности органов исполнительной власти и должностных лиц.

11

Фоггорн Леггорн – персонаж мультфильмов серии Looney Tunes, большой петух.

12

Чарльз Бронсон – самый жестокий заключенный Великобритании, отсидел более 30 лет, побывал более чем в 120 исправительных учреждениях.

13

Совет посетителей – независимый орган, контролирующий деятельность тюрем.

14

Замок Кольдиц – средневековый замок в одноименном городе в Германии (Саксония).

15

Убийства на болотах – серия убийств, осуществленных Иэном Брэйди и Майрой Хиндли в период с июля 1963 года по октябрь 1965 года в районе, ныне известном как графство Большой Манчестер (англ. Greater Manchester), Англия. Жертвами преступления стали пять детей в возрасте от десяти до семнадцати лет (Полин Рид, Кит Беннетт, Эдвард Эванс, Лесли Энн Дауни и Джон Килбрайд), по крайней мере четверо из которых подверглись сексуальному насилию.

16

Имеется в виду, что в Великобритании в госучреждениях летом можно носить рубашки с коротким рукавом, а также ходить без пиджака и галстука.

17

45, 46 и 44-й российские размеры обуви соответственно.

18

Уильям Фултон Бейт Маккей был шотландским актером и драматургом, самым известным за его роль тюремного офицера г-на Маккея в телевизионном ситкоме 1970-х годов «Каша».

19

Hurricane – англ. «ураган».

20

Динамическая безопасность – тип подхода к обеспечению безопасности и надежной охраны в тюрьме.

21

Скауз – акцент или диалект, распространенный в городе Ливерпуль и в прилегающих к нему местностях Мерсисайда.

22

Английское слово nobby на сленге значит «геморрой».

23

Тризм – спазм мышц челюсти, при котором рот не удается полностью открыть или закрыть, а человек испытывает сильные болезненные ощущения. При тризме напрягаются три мышцы: височная, внутренняя крыловидная и жевательная.

24

Озерный край – регион и национальный парк в графстве Камбрия на северо-западе Англии, который пользуется огромной популярностью у туристов. Он известен своими лентовидными ледниковыми озерами, крутыми горами и другими достопримечательностями, не раз упомянутыми в литературе.

25

«Калеки» – самое крупное преступное сообщество в США, состоящее преимущественно из афроамериканцев. По разным данным, на 2019 год численность Crips оценивается примерно в 125–130 тысяч человек. Известна противостоянием с другими преступными группировками, входящими в альянс «Кровавых», численность которого меньше, чем численность «Калек». Состоит из множества группировок, большинство из которых находится в Лос-Анджелесе, штат Калифорния.

26

Соединение слов «гангстер» и «Манчестер».

27

Кокни – один из самых известных сленгов английского языка, который в XIX и даже в XX веке был очень популярным среди отдельных слоев населения Британии, и в частности Лондона.

28

Позитивная дискриминация, также известна как позитивные меры выравнивания, позитивные действия – это меры по предоставлению преимущественных прав или привилегий для определенных групп населения, которые применяются для достижения равенства в должностях, уровне образования, доходах для представителей разных полов, рас, этносов, конфессий, сексуальных ориентаций и тому подобное.

29

Растафарианство – слабо организованная религия, большинство растаманов не требуют участия в каких-либо богослужениях и мероприятиях, чтобы таким образом поддерживать друг друга, найти веру и вдохновение в себе, хотя некоторые из них определены в одну из «Обителей Растафари»; три наиболее известных из них – это «Ньябинги», «Бобо Ашанти» и «Двенадцать колен Израилевых».

30

В широком понимании «патуа» может обозначать любой нестандартизированный вариант данного языка – диалект, креольский язык, пиджин. Например, на Ямайке патуа – это местный креольский язык на основе английского с включением элементов индийского, голландского и африканского происхождения.

31

Шахтный пони – вид пони, использовавшийся в английских шахтах с середины XVIII до середины XX века.

32

Великое ограбление поезда – так принято называть ограбление почтового поезда, произошедшее ранним утром в четверг 8 августа 1963 года на мосту в графстве Букингемшир, Англия. После вмешательства в семафорную систему железнодорожной линии банда в составе 15 человек во главе с Брюсом Рейнольдсом напала на поезд почтовой службы и похитила из него 120 мешков с денежными купюрами на сумму 2 631 643,10 фунта стерлингов (что на сегодняшний день эквивалентно сумме 46 миллионов фунтов). Большая часть похищенного так и не была найдена.

33

Пингвин – суперзлодей из комиксов DC, противник Бэтмена.

34

Блетчли-парк – особняк, расположенный в Блетчли (в городе Милтон-Кинс) в историческом и церемониальном графстве Бакингемшир в центре Англии. В период Второй мировой войны в Блетчли-парке располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании – Правительственная школа кодов и шифров, позже получившая имя Центр правительственной связи. Здесь взламывались шифры и коды стран Оси и была спланирована операция «Ультра», нацеленная на дешифровку сообщений «Энигмы».

35

Бензодиазепины – класс психоактивных веществ со снотворным, седативным, анксиолитическим, миорелаксирующим и противосудорожным эффектами. Действие бензодиазепинов связано с воздействием на рецепторы ГАМК. Многие из них являются транквилизаторами, некоторые используются как снотворные средства.

36

«Катастрофа» – британская медицинская драма, которая выходит с 1986 года.

37

Отсылка к фильму «Одноглазые валеты» (англ. One-Eyed Jacks) – американскому вестерну 1961 года.

38

Трамадол – психотропный опиоидный анальгетик, относится к группе частичных агонистов опиоидных рецепторов. Обладает сильной анальгезирующей активностью, дает быстрый и длительный эффект. Уступает, однако, по активности морфину при одинаковых дозах.

39

Обмен шприцев – практика бесплатной раздачи новых шприцев взамен использованных, часть социальной программы для помощи наркозависимым в некоторых странах.

40

500 миль Индианаполиса – наиболее популярная ежегодная гонка на автомобилях с открытыми колесами, проводящаяся в США, одно из престижнейших автомобильных соревнований в мире.

41

Энтони Джон Сопрано – персонаж сериала HBO «Клан Сопрано» о мафиози.

42

Капитан Бёрдси, также известный как Капитан Игло, является рекламным талисманом бренда замороженных продуктов Birds Eye (англ. «птичий глаз»).

43

Роберт Франклин Страуд – американский преступник, более известный как Птицелов из Алькатраса. Находясь в заключении, нашел свое утешение и призвание в ловле и продаже птиц. Отбывал наказание в Алькатрасе. Несмотря на прозвище, он никогда не держал птиц в Алькатрасе и занимался этим только до тех пор, пока его не перевели в Алькатрас из Ливенуорта.

44

Абу Хамза – радикальный исламистский идеолог.

45

Конор Макгрегор – ирландский боец, мастер смешанных боевых искусств.

46

Хлыстовая травма – повреждение шеи вследствие ее слишком резкого разгибания с последующим резким сгибанием либо, наоборот, резкого сгибания с последующим разгибанием.

47

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков – традиционное для Великобритании ежегодное празднование (но не государственный праздник) в ночь на 5 ноября. В эту ночь, пятую после Хеллоуина, отмечается провал Порохового заговора, когда группа католиков-заговорщиков попыталась взорвать Парламент Великобритании в Лондоне в ночь на 5 ноября 1605 года, во время тронной речи протестантского короля Якова I, когда кроме него в здании палаты лордов присутствовали бы члены обеих палат парламента и верховные представители судебной власти страны.

48

Рефлексология – одно из направлений альтернативной медицины, родственное с акупунктурой. Представляет собой мануальное воздействие на специфические области ступней, рук или ушей, иногда с использованием инструментов, масел и лосьонов.

Content

Нил Сэмворт
Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Пролог

1. Доброе утро, судья

2. Нахальные детишки

3. Сага о самогоне

4. Стрэнджуэйс, жди меня

5. Тюремный роман

6. Однажды в блоке

7. Заприте все двери

8. Печальное Рождество

9. Черно-белый город

10. Рожденный от фрустрации

11. Каждый день причиняет боль

12. Я хочу, чтобы меня обожали

13. Солянка из наркоты

14. Может быть, это магия?

15. Воздух, которым я дышу

16. Изоляция

17. Этот очаровательный мужчина

18. Отбросы общества

19. Потеря контроля

20. Шаг вперед

21. Пустота внутри

22. Трагедия

23. Не оглядывайся назад во гневе

Благодарности

Примечания