Каталин Надь

ДВЕНАДЦАТЬ ЗАМЕЧАНИЙ В ТЕТРАДКЕ

ПОВЕСТЬ

«Двенадцать замечаний в тетрадке» — повесть молодой венгерской писательницы Катали́н Надь. Героиня повести, ученица шестого класса Мели́нда, живая, наблюдательная девочка с острым умом и непокладистым характером, переезжает из провинции в Будапешт. Новая школа, новый коллектив встречают девочку. Не так легко входит она в этот новый коллектив. К тому же и в ее семье складывается не все просто.

Писательница сумела убедительно рассказать о подлинных жизненных проблемах, вставших перед Мелиндой, венгерской школьницей наших дней, и в этом немалое достоинство повести.

Г-ну Шандору Да́ллошу

Каир

Отель «Континенталь»

Посылаю тебе мою «Тетрадку для замечаний», пусть она будет приложением к письму. Пересылка обойдется дорого: ведь письмо получится тяжелым. Но ничего, по мне — дело того стоит.

Как видишь, неправда, будто я ее потеряла, неправда, что ее съел Бе́рцике[1], и неправда, что Тантика по рассеянности растопила ею казан в ванной. Все это просто мои выдумки — пусть охают любопытные! Просто я спрятала тетрадь в диванную подушку, ту, что вышита народным узором. И без меня ее никогда бы там не нашли! К этой подушке никто не прикасается — боятся, что развалится в руках, так побита она молью.

В тетрадке 12 (двенадцать) замечаний; мне пришлось даже подклеить дополнительный листочек, чтобы поместились все. Собственно говоря, мне эти замечания жить не мешали, хотя, сам понимаешь, вокруг каждого разыгрывалась целая комедия. Роли распределялись так:

Тантика: устраивает разнос, кричит, что я позор семьи, наказание божье, виновница вечных тревог и переживаний; затем следуют более «жестокие меры» — первое время просто шлепок пониже спины, потом дошло и до пощечин. И то и другое, конечно, не больно: я уже на голову выше Тантики, ей и дотянуться до меня нелегко. А право, стоило бы как-нибудь подставить ей скамеечку, когда она опять расщедрится на пощечину!

Тетушка Баби: молча расписывается под замечанием и тут же клянется, что ни за что никому не расскажет. Хотя я ни разу не просила ее об этом!

Мама: всякий раз — мигрень. Вот это жалко! Очень жалко!

Словом, как я уже сказала, замечания сами по себе меня не волновали. Но мне не хотелось, чтобы их увидел ты. Хотя бы из-за Второго пилота! И вот сейчас все-таки посылаю. Полюбуйся! Полюбуйтесь оба! А я еще и расскажу вам, как получено каждое замечание… Вот я проглядела их все и вижу: найдется что рассказать! Ты должен узнать, какая я, — не хочу быть котом в мешке…

1. Мелинда безобразно вела себя в Опере; возмутительным поведением мешала товарищам и ходу спектакля

(З. М., учитель музыки)

Это мое первое замечание. Я схватила его сразу же по приезде в Пешт, в тот самый день, когда меня записали в новую школу.

Ты не знал моего Тату, да я и не хотела, чтобы узнал. И потому, когда ты спросил про него, буркнула: «Не ваше дело!» Как раз накануне мама сказала, что выходит за тебя замуж. И я ненавидела тебя.

Новая школа мне понравилась — до этого в Пеште не нравилось все. Хотя настроение у меня в тот день было ужасное: идти в школу записываться пришлось с Тантикой, а я настроилась идти с мамой. Уже два месяца я жила в Пеште, но ни разу за это время мне не удалось поговорить с мамой как следует. Мама вечно пропадала в своей больнице, только что не жила там. А когда приходила наконец домой, с нами обязательно торчала какая-нибудь из тетушек. Спали мы все в одной комнате; но и на кухне и в ванной, куда ни пойди, не удавалось ни минутки побыть одной. У нас вообще как-то так получается — мы постоянно толчемся все вместе, и от этого все у нас нервные. В тот день, когда надо было записываться, мамино дежурство в больнице приходилось на вторую смену, но она поменялась с другой медсестрой, чтобы пойти со мной в школу. Я очень обрадовалась этому — поняла, что и она хочет наконец побыть со мною один на один. Как ни странно это звучит, но я не знаю мамы. Тебе известно, что меня с двухлетнего возраста воспитывали дедушка с бабушкой, и жили мы в Тисааре. Мама приезжала к нам, правда, каждый месяц, но я полюбила ее не в эти приезды — полюбила по рассказам Таты: он так о ней говорил всегда, что не любить ее было нельзя. Даже незнакомую, даже издали. Но, как ни верти, а все же странно, если у человека только к тринадцати годам появляется мама по-настоящему, так, что ее каждый день можно потрогать рукой. Значит, надо как можно скорей познакомиться! Но это оказалось никак, ну никак невозможно, и все из-за тетей! Потому что обе тети явно решили, что сами займутся моим воспитанием.

Началось все с записи в школу. Мама, бедняжка, уже оделась, чтобы идти со мной, как вдруг Тантика объявила, что отведет меня в школу сама: она, мол, лицо объективное и лучше объяснит директору школы все сложности моего воспитания. Так и сказала. Расческа остановилась у мамы в руках. Она непонимающе уставилась на Тантику, но спорить не стала. Печально и послушно переоделась и включила стиральную машину. Когда ей грустно, она всегда берется за стирку. Но почему мама обязана поступать так, как желает Тантика? Почему не сказала, что я — ее дочь и что новая школа и вообще вся новая жизнь здесь — это наше с ней общее дело?.. Но она промолчала, а меня, конечно, не спросили.

Школа мне все же понравилась. Понравились металлические ручки на парадных дверях и кружевная колотушка, действительно кружевная, хотя и металлическая. В парадном было прохладно и приятно пахло. Женщина в синем халате аккуратно сметала опилки на каменном полу. Вот такой же запах опилок и стружек стоял в столярной мастерской Таты. Жаль, что не бывает одеколона с этим запахом, я бы, как стала взрослой, только его и покупала. Все двери были из какого-то особенного черного дерева: тогда я еще не знала, что наша школа — архитектурный памятник. Я все оглядывалась на таблички: хотелось отыскать седьмой класс, в котором придется учиться. Но Тантика не позволила терять время, она тащила меня за собой, словно таксу на поводке или малышку из детского сада.

— Где здесь директор? — спросила Тантика нянечку; голос у нее был нетерпеливый, требовательный.

Нянечка поглядела на нее с удивлением, но ответила спокойно:

— Налево, пожалуйста, вторая дверь.

Мы вошли. Комнатка была небольшая, в ней едва поместились письменный стол да несколько стульев. Зато стены веселили глаз: они были сплошь в полочках и подставках, уставленных вазами, подсвечниками и целым зоопарком из пластилина. За столом, спиной к двери, сидела молодая женщина, стройная и тоненькая, как восьмиклассница. Она сосредоточенно вычерчивала какой-то график. Тантика ледяным тоном проговорила:

— Я ищу директора. Очевидно, мне указали неправильно.

— Директор я, — спокойно отозвалась тоненькая женщина и встала.

Пока Тантика излагала причины нашего прихода, я не отрываясь смотрела на директора. У нее были огромные черные глаза, брови же начинались у переносицы и убегали к самым вискам. Гладкая кожа лба, гладкие волосы… Прическа под мальчика словно удлиняет голову. Директор была восхитительна и странно знакома. Ну конечно же: ведь она вылитый Тутанхамон!

Первый раз в жизни я влюбилась именно в Тутанхамона, фараона египетского. То, что жил он четыре тысячелетия назад, нимало меня не смущало. Ему исполнилось восемнадцать лет, когда он стал фараоном Египта, и — внезапно умер. По обычаю, тело его набальзамировали и похоронили в таинственной Долине фараонов. Но все это было для меня не интересно — вернее, интересно лишь из-за его золотой посмертной маски, которую поныне хранят в каком-то музее и которая достоверно свидетельствует, как прекрасен и юн был Тутанхамон. Сколько скульпторов ваяли эту необыкновенной красоты голову! Где-то увидел такую скульптуру и Тата. Он был столяр-краснодеревщик и умел чудесно резать по дереву; как только выпадала свободная минута, он тотчас садился вырезать какую-нибудь фигурку. Но Тутанхамон удался ему лучше всего — в него я и влюбилась.

А Тантика между тем с ходу перешла к «сложностям моего воспитания». Однако Тутанхамон прервала ее:

— Прошу вас, присядьте!

Меня она подозвала к себе и слегка обняла за плечи. Руки у нее тоже оказались красивые. Эх, вот бы мне такие ногти! И чтобы тоже с лунками полумесяцем… Мои пальцы, к сожалению, похожи на сосиски, но грызть ногти я прекращаю — это я решила тут же.

А Тантика все говорила:

— …Словом, обращаю ваше внимание: девочка исключительно упряма. Судите сами: не пошла, например, на похороны дедушки. Предпочла шататься невесть где. А ведь любила его, по крайней мере, так считалось…

Хоть бы рухнуло сейчас все — и стеллажи эти, и горшки с цветами! Да кто же может понять, как было у нас с Татой?!

— Вы ее тетушка, не правда ли? — опять прервала Тантику Тутанхамон.

— Да. Сестра ее матери. Нас три сестры. Я самая старшая, глава семьи, так сказать. Живем, слава богу, все вместе. Сейчас вот и девочку взяли к себе. Я чувствую особую ответственность за ее воспитание. Тем более, что я ее крестная мать, на моих руках кропили ее святой водою.

Тантика говорила красиво, изысканно. Видно было, что она чрезвычайно этим озабочена, тем более что Тутанхамон слушала ее очень внимательно. Да только неправду она рассказывала! Никто меня не крестил, не кропил никакой водой. Однажды мы говорили про это с Татой: я спросила его, как все было, потому что ребята в школе стали об этом что-то шушукаться. Тата сказал, что наша семья неверующая и потому меня не крестили. И все это знали. Но старшая мамина сестра, которая вообще не видела меня новорожденной, потому что жила в Пеште, решила все же быть моей крестной. И даже послала крохотный золотой крестик, когда я родилась. Ей написали, что носить крестик и тому подобное я не буду и не надо на этом настаивать. Тогда она вместо крестика прислала сережки. Но Тата не допустил, чтобы мне прокалывали уши. Он сказал, что это варварский обычай и глупая мода. Тантика оскорбилась и потребовала сережки обратно. С тех пор она носит их сама, носит и сейчас, хотя они уже давно стали малы ей, и мочки ушей так и наплывают на них.

Когда-нибудь я расскажу Тутанхамону, как все было на самом деле.

— …Другой ребенок, повстречавшись со смертью, рыдает так, что его и не унять. А эта преспокойно с кошкой возилась…

— Ну хорошо, я записываю Мелинду в седьмой класс с музыкальным уклоном, — встала Тутанхамон. — Ты ведь и в тисаарской школе занималась музыкой, да? На каком инструменте?

— Тарогато[2]. И свирель, — успела ответить я; за все посещение мне впервые удалось вставить слово.

— Тарогато! Тоже мне инструмент! Романтические пережитки! — возмутилась Тантика.

— Нам как раз очень не хватало тарогато в оркестре, — решительно прервала ее Тутанхамон.

Мне так хотелось, чтобы Тутанхамон и со мной поговорила! Но она была занята только Тантикой, хотя Тантика ей не понравилась, я это видела. Потом она дала мне билет в театр.

— Сегодня восьмиклассники идут в оперу на дневной спектакль. Опера Фе́ренца Эркеля «Бан Банк»[3] — для них учебный материал. Но из седьмых классов тоже идут многие, а уж из музыкального само собой. Вот там и познакомишься со своими одноклассниками. Просто повезло, что оказался свободный билет, один учитель не смог пойти…

— В таком случае, до свидания, рада была познакомиться! — Тантика была сама любезность. — Да, вот еще: мне известно, что телесные наказания в школе запрещены. Однако у меня иное мнение на этот счет. Я-то знаю: ребенка надо приручать совсем как жеребенка. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— Не думаю, — холодно проговорила Тутанхамон. — Дети не жеребята. В детях нужно видеть людей.

Тантика продолжала еще рассыпаться в любезностях, а я быстренько попрощалась, выскользнула в коридор и забралась в узкую нишу — в старину там стоял, вероятно, рыцарь в доспехах или, на худой конец, какой-нибудь святой. Стена была совершенно ледяная, она так и жгла мне спину. Но я стояла не шевелясь и все повторяла про себя, что этого не может быть: Тутанхамон не могла знать Тату. Но как же так? Почему же тогда она говорит точь-в-точь как он?

Сперва я обрадовалась билету в оперу, а потом радость ушла. Мое место было на четвертом ярусе. Я плелась вверх по бесчисленным ступенькам, красная как рак: мне казалось, что все смотрят на меня. Потом поняла, что никто не смотрит, и от этого сделалось почему-то грустно. Сесть пришлось сразу же — билетерши загоняли нас на места, как овец. Одна из них, ласковая на вид старушка, сказала даже: «Никаких нервов не хватит с этакой армией детворы управляться!» Рассматривать театр я не стала. Наш учитель в Тисааре часто о нем рассказывал, рассказывал с восторгом и очень подробно. Должно быть, так все и есть, как он говорил, что же смотреть? Я ждала только бана Банка, потому что была влюблена в него, то есть в его главную арию. У нас, в тисаарской школе, была уйма пластинок, и, если после занятий разрешали прокрутить что-нибудь еще, я всегда просила главную арию бана Банка, вот эту:

О родина, ты жизнь моя…

Тата и Ма не знали этой оперы, да и откуда им было знать! Однажды я попыталась рассказать им, но рассказать музыку очень трудно. Про эту арию, например, я сказала, что, где бы ее ни услышала, где бы в это время ни была, сразу же заспешила бы домой. Хоть пешком бы шла, хоть с самого края света! Вот какая это ария! Тата и Ма переглянулись тогда, и я знала, что они думают о моем отце. Хотя я-то об отце не думала.

В антракте после первого действия сидевшие вокруг ребята стали со мной знакомиться — поняли, что я новенькая. Имен я не разбирала, и отвечать одновременно на все их вопросы было немыслимо. Я всегда теряюсь, когда на меня обращают внимание. В общем, мямля. Звали меня в буфет, но я не пошла: все искала Тутанхамона. Потом услышала, как сидевшие сзади девочки сказали, что директор не пришла, потому что заболела ее дочка. На месте Тутанхамона сидел высокий мужчина в очках, которого ребята называли дядя Золи; выяснилось, что он наш учитель музыки. Мне он не понравился, сама не знаю почему… Очень жалко, что не пришла Тутанхамон!

Но вот начался второй акт, на сцене появился Тиборц, старик крепостной, и я сразу забыла, где я и что я.

Я ведь не знала, какой он, Тиборц! Только голос его знала по пластинке, его характер, вернее, роль. Знала, что он бедный и старый, но верный и честный. Что в молодости был героем, спас Банка, когда тот был ребенком, а сейчас повсюду сопровождает, охраняет и защищает супругу Банка — Мелинду… Но больше я ничего не знала, не знала, какой он: ведь до сих пор мне доводилось только слушать оперу, а не видеть на сцене. Я и не думала, что в роли Тиборца передо мной появится Тата!

Вот когда я пожалела, что не пошла во время антракта в буфет: у меня вдруг пересохло горло.

Сосед молча протянул мне бинокль — заметил, верно, что я вся на сцене. Но было уже поздно, хотя я и видела теперь, что морщины на лице у Тиборца только от краски и что он вовсе не сгорбленный, потому что, когда перестает следить за собой, становится почти такой же высокий, как Банк. Ничто уже не могло мне помочь, хотя я и знала наверное, что его белые вислые усы только приклеены, как и парик со взбитыми вихрами…

Так же взлохмачивались волосы у Таты, так же темнели у корней от пота, когда он строгал или выпиливал что-то у себя в мастерской. Вот усы всегда молодцевато торчали кверху; только когда он умер, обвисли, как у Тиборца… Я сидела тогда одна, смотрела на умершего Тату и думала: вот интересно — усы тоже как будто умерли. Глупо, конечно, но тогда я действительно только про это и думала. Сидела возле Таты на полу по-турецки, одна во всем доме: Терушка побежала за доктором. Кажется, она не поверила, что Тата умер: после обеда он всегда лежал на диване вот так же, с сигарой в руке. Ма ушла к другой своей невестке, у которой был маленький, а мы с Терушкой мыли посуду. Терушка заглянула в комнату и сказала:

«Тата, Тату! Эдак вы покрывало прожжете…»

От горящей сигары, выпавшей из его руки, уже тлел коврик, потому что Тата умер: прилег подремать после обеда и умер.

Терушка ужасно испугалась, сразу заплакала в голос. Она в семье самая младшая, из взрослых конечно, и живет с нами недавно, с тех пор как дядя Габор на ней женился. Тата очень любил самую младшую свою невестку, впрочем, он всех их любил, по-моему.

Когда Теруш убежала, я первым делом подняла с полу сигару и затушила ее в пепельнице: у Таты была пепельница в виде кабаньей головы, которая все время скалилась. Потом поправила свесившуюся вниз руку Таты. У него часто рука свешивалась, когда он дремал в шезлонге; шезлонг был узкий, старомодный, но Тата любил его. А когда рука затекала, сердился. Ну вот, я и поправила ему руку. Больше делать было нечего, и я села возле него на пол. По привычке. Я всегда так садилась после обеда рядышком, и мы беседовали, если только Тата не начинал дремать. Говорят, я, когда была маленькая, дергала его за усы и сердилась: не спи, мол, лучше рассказывай что-нибудь! В последнее время, с тех пор как я приохотилась к газетам, мы говорили иной раз и о политике; меня многое интересовало, но больше всего колонии. Тата не высмеивал меня, не говорил, что это не моего ума дело. Как-то я даже спросила у него, что такое любовь и куда делся мой отец…

Вот только тишина на этот раз была необычной. Когда Тата засыпал крепко, он начинал легонько всхрапывать, потом храпел все громче, громче, покуда не просыпался от собственного же храпа, и мы так весело с ним смеялись! А сейчас невыносимо расшумелись во дворе ласточки: сидят небось на проводах, их там, может, с полтыщи, собираются в дальний путь, а среди них и наши. Была у нас своя пара ласточек, поселившихся на карнизе у входа в мастерскую. Когда-то, давно уже, Тата ввинтил туда крюк для качелей, и я целыми днями качалась подле Таты, все детство напролет. Но однажды ранней весной приглянулся этот карниз какой-то ласточке. Стала она таскать туда грязь, пух всякий, трудилась без устали вместе с дружком своим. И только когда появилась я, они вдруг бросили строить и испуганно глядели с провода вниз: что-то теперь будет? Тогда Тата отвинтил мои качели и перенес их в мастерскую под матицу. Я очень радовалась переезду: по крайней мере, теперь можно будет качаться даже зимой. А ласточки прижились, да так и живут там, хотя, может быть, это уже их дети… Не знаю, как долго живут ласточки.

Потом я снова услышала голос Терушки, поняла, что с нею прибежали еще люди, и тихонько попрощалась с Татой. Поцеловала его в щеку — надеялась, что борода еще колется. Тата не любил бриться, бедняжка Ма вечно пилила его за это. А я только повизгивала и смеялась от радости, когда он в шутку потрется об меня небритой щекой.

Потом я перемыла посуду. А что было делать, если все про нее забыли? Народу набежало уйма — наша семья ведь очень большая: у Таты с Ма пятеро сыновей, так что одних только двоюродных братьев и сестер у меня не счесть, да и всякой другой родни хватает. И вообще чуть не полгорода сошлось — ведь Тату знали все. Маленькая, я даже не любила гулять с ним по улице, потому что приходилось то и дело здороваться.

Да, я не плакала, это правда. Так уж я устроена.

Помню всего два-три случая, когда я задала реву всерьез. Один раз — когда замухрышка лещ, сантиметров десяти, не больше, но собственноручно пойманный мною в Тисе, сорвался, бесстыдник, с крючка и сиганул обратно в воду. Второй раз я ревела, увидев, как мой двоюродный братишка Имре целыми пригоршнями лопает конфеты, которые я вот уже несколько месяцев, словно хомяк, собирала и прятала в заветном ящичке. И пожалуй, еще один раз — когда не меня назначили дежурной по школе, хотя и обещали. А например, если зуб надо выдернуть или укол сделать — я и не пикну; даже если соседские дети поколотят иной раз, не заплачу. Я плачу только от злости. От боли — никогда.

На похороны я не пошла, спряталась в шкафу. Хотя сидеть там было очень неудобно. Сейчас я ростом 162 сантиметра, и тогда была ненамного меньше. Шкаф сделал Тата в подарок Терушке, новой невестке. Вообще-то он уже не работал, был на пенсии, но целыми днями пропадал в своей мастерской. Шкаф стоял там уже совсем готовый, оставалось только покрасить. Когда стали меня искать, чтобы идти на кладбище, я и спряталась в него, скорчившись в три погибели. Доски внутри были гладкие-прегладкие, свежевыстроганные, душистые, Тата еще недавно трудился над ними. В шкафу было темно — я притворила за собой дверцу. Может, и вздремнула чуть-чуть. Когда вылезла наружу, в доме уже никого не было, только по двору слонялась с несчастным видом наша Царапка. Царапка была уже старая; ей ведь столько же лет, сколько мне, а для кошек тринадцать лет — возраст очень солидный. Царапка родилась в один день со мной, Тата принес ее от какого-то приятеля. Нужно, сказал, загодя позаботиться, чтобы у внучки была подружка для игр. Царапка выросла в небольшого тигра, но уже едва видит, и мыши давно ее не интересуют. Я налила ей молока, не поскупилась, но Царапка только подошла к своей плошке, а пить не стала. Она все поглядывала на солнце подслеповатыми глазами и тревожно принюхивалась. Я стала почесывать ее за ухом, от этого Царапка успокоилась и заснула.

Немного позже я кликнула соседских ребят обирать шелковицу. Была у нас на заднем дворе огромная шелковица — выше дома. Ягоды на ней какие-то особенные; сколько раз приходили к Тате разные люди, просили продать урожай. Говорили, что его шелковица необыкновенно сахаристая и хорошо пойдет на палинку, сулили большие деньги. Но Тата только посмеивался и всем отказывал: моя ягода, говорил, окрестной саранче нужна. И правда, вся детвора окрест знала к нему дорогу и шныряла по шелковице, словно у себя дома. Соседские дети и сейчас прибежали по первому зову, хотя держались скованно и даже не галдели. Слышали, конечно, про похороны. Ну, тут я показала им класс: ягод-то осталось уже мало, приходилось акробатические трюки выделывать, чтобы доставать их. А я расхаживала по веткам, словно танцор на проволоке; они так и потрескивали подо мной, ребята даже пугались. Через полчаса они убежали, довольные, с черными ртами, да и у меня руки два дня были черные.

Я уже не знала, чем заняться: похоже, что похороны — дело долгое. Достала свирель, поиграла немного. Играть на свирели учили меня в нашей школе, там тоже был музыкальный уклон. Я и на тарогато играла немного; это был любимый инструмент Таты, он охотно играл на нем и меня обучил. Если выиграю в лотерее, говорил, обязательно куплю себе цимбалы. Но так и не выиграл. Моя свирель ему сразу понравилась, он тоже захотел играть на ней. Все, чему утром научат меня в школе, я вечером показывала ему. Он любил эти уроки, говорил, что я хорошая учительница, а я его хвалила за прилежание…

На сцене заиграли на свирели. Играл как раз Тиборц…

На похороны Таты я не пошла. Но не потому, что шаталась где-то. Просто мне было лучше дома: запах стружки, Царапка, шелковица, свирель — во всем этом был живой Тата. Зачем было мне идти на похороны?..

На сцене бан Банк пел: «Мелинда, Мелинда…»

Имя свое я получила тоже от Таты. Он любил звучные, строгие имена и нашу Ма тоже всегда называл полным именем — Жужанна. Когда они поженились, рассказывала Ма, Тата выписал на листочек самые красивые женские имена; но рождались у них только мальчики — пятеро, один за другим. Когда в семье родилась первая внучка — то есть я, — Тата пожелал назвать ее Мелиндой. И никогда не позволял делать из этого имени уменьшительное, искажать, портить его…

— С этой минуты меня зовут Чопи[4],— сказала я вдруг своим соседям. — Чопи! Чопи мое имя! — повторяла я упрямо и все громче, громче: не разреветься же мне было, в самом деле, от того, что на сцене передо мною Тиборц, который охраняет, оберегает Мелинду!

Ребята вокруг меня шипели: «Тс-с!» — и смеялись. А учитель музыки записал замечание. Что ж, они были правы. Ведь они не знали Тату.

2. Делаю Мелинде замечание: из серьезной работы, она устроила посмешище

(К. Ханка, классный руководитель)

Так оно и было. Все верно.

В тот день вместо часа классного руководителя тетя Клари (Клара Ханка, наш классный руководитель) удружила нам сочинением. Уже само по себе не велика радость! Да еще тему дала: «Каким считают меня люди и каков я на самом деле?» «Любимое занятие вашего класса, — напомнила нам тетя Клари, — жаловаться, что вас не понимают и что взрослые к вам несправедливы. Ну так напишите, что́ каждый из вас о себе думает! Тогда и поговорим по существу, а вечно ныть да жаловаться толку мало».

Пожалуйста. Я и написала.

«Я не завершила еще всеобщего опроса и, что думают обо мне люди, не знаю. Но каждый, у кого есть глаза, считает меня красивой, доброй и умной.

Рост мой — 162 сантиметра, размер ноги — тридцать шестой. Зубы целы. Люблю музыку битлов, она лучше всего выражает мою индивидуальность. Что же до профессии, то я буду детективом. Больше всего на свете люблю телячью ножку в сухарях под майонезом.

Добавлю к этому, что я ветренна, неуравновешенна. Мои настроения и ощущения часто меняются. Дисциплина хромает. Сильно развито критическое чувство. За доброе слово пойду в огонь и в воду, жажду тепла и ласки, на несправедливость отвечаю упрямством, и т. д. и т. п.

Примечание: первые два абзаца — мои собственные мысли. Последний я вычитала из книги о подростках — книга вот уже неделю лежит на ночном столике у моей тети Баби, которая по ней собирается меня воспитывать».

Вот как было. И получился из этого форменный скандал.

Что замечание получила — это бы еще ладно! Даже лучше: по крайней мере, первая пощечина была позади. Теперь я хоть знала, что к чему; метод воспитания у Тантики действительно строился на пощечинах, и теперь я хоть испытала, что это такое. Ведь дома, в Тисааре, меня ни разу не ударил ни один взрослый: Тата запрещал бить детей.

А вот из-за класса я пожалела об этой истории. Ребята очень странно отнеслись к моему сочинению, когда мне пришлось прочитать его вслух: не засмеялись, но и не возмутились. Так, пожимали плечами и морщились. Сказали, что я просто дура и что такое геройство здесь не в почете. Словом, не оценили моего остроумия.

Но я-то не затем и писала, чтобы покрасоваться.

Дома, в Тисааре, нам тоже задали как-то сочинение — это в четвертом классе было, а может, еще в третьем. Называлось сочинение «Моя семья». Тогда я перечислила всех честь по чести. «Моя семья — это: Тата, Ма, далее — пештская мама». Так и написала: «далее», и ждала, как удивятся ребята «взрослому» словечку. Но они стали смеяться и дразнить меня: что же, мол, про отца не написала или он к семье не относится? Да у меня, верно, и не было отца, продолжали они веселиться, я, наверное, подкидыш. Учительница очень их всех тогда отчитала: стыдно, сказала, дразнить товарища. У Мелинды был отец, и очень жаль, что сейчас его нет, потому что семья без отца — как обрубок, так что лучше бы вам пожалеть ее. Мне хотелось тогда запустить чем-нибудь в учительницу, хотя вообще-то я ее даже любила немножко, потому что она была молодая и красивая и чуть не плакала, когда мы разбушуемся. Но я, конечно, ничем в нее не запустила, а просто решила, что никогда больше не стану писать в школе сочинений о себе и своей жизни. Даже если запрут меня за это в «тьму-таракущую» — все равно не стану. Что такое «тьма-таракущая», я точно не знала: это наша учительница так нас пугала, когда мы совсем уже не слушались.

Неправда, что наша семья — обрубок! Я не тосковала без отца, да и не любила его, даже не знала. Мне было два года, когда он убежал из Венгрии. Никому не сказал ни словечка, уехал, и все. Он был в семье старший сын, его звали Йожеф Беньхе, как и Тату. Он тоже столяр и резчик по дереву; говорят, его работы были даже лучше Татиных. За все время он написал только два письма. Первое — семье. Написал, что всех нас любит, просит у всех прощения; его же дела идут хорошо: деревянные фигурки раскупаются так, словно он раздает их даром. А какое там даром! Ведь у него уже и машина есть и мастерская, и все прочее. Тата ответил ему (на письмо в шесть страниц ответил, говорят, шестью строчками), написал, чтоб возвратился. После этого второе письмо пришло уже не нам, а дяде Лаци Гати, тисаарскому юристу. Отец просил его поговорить с мамой о расторжении их брака, потому что он собирается там жениться. «Мне ведь нужна семья», — писал он. Письмо это и сейчас у дяди Лаци, к прочим документам приложено. А карточка отца с тех пор, как себя помню, стоит у Ма на столе лицом к стенке. Не в наказание, нет. В доме у Таты никогда не любили никаких фокусов. Просто отец больше не писал, вот карточка и осталась повернутой к стене.

Карточки стояли на столе у Ма — фотографии всех ее пяти сыновей. Это был маленький и очень красивый столик в стиле бидерма́йер[5] — работа Таты, за которую он получил когда-то звание мастера. В те времена был такой обычай: тот, кто из подмастерья производится в мастера, должен выполнить какую-нибудь особенно красивую и сложную работу. Ма никогда не работала за этим чудо-столиком, только очень его любила. И часто рассказывала, сколько дней затратил Тата на каждую ножку, как неделями подбирал материал, какое достал редкое черешневое дерево. Ма знала про этот стол все до последней мелочи; а ведь прошло не меньше сорока лет, как она его получила. Но она им не пользовалась и даже письма писала на кухонном столе. Каждую неделю Ма писала сыновьям письма. Началось это, когда они учились еще в старших классах: им пришлось разъехаться по другим городам, потому что в Тисааре не было тогда полной средней школы. Потом они стали солдатами, а Ма продолжала писать, и тогда и позже своими письмами связывая семью воедино. Пришло время это уже на моей памяти, — когда у Ма стало хуже с глазами; с той поры она просила меня линовать ей бумагу для писем, чтобы ровней выходили строчки, и исписывала сплошь все четыре страницы, старательно и заботливо пересказывая мельчайшие новости. Ей было нелегко; ведь рассказывать приходилось не только о тех, кто остался в Тисааре, но и о прочих членах семьи; зато все наши знали о каждом любую малость. А вообще-то мои дяди не любители писать письма и, если бы не Ма, неделями ничего не слышали бы друг о друге. Последнее время Ма стала писать под копирку — это было ее собственное изобретение. Она подкладывала четыре копирки, чтобы одновременно рождалось пять писем. Потом раскладывала листки по конвертам, надписывала пять адресов, и мы тотчас шли отправлять их. Каждое воскресенье под вечер мы шли с ней на почту — так ходят в кино по абонементу или в церковь на воскресную службу. А с воскресенья начинали ждать ответов. Потому что каждый был обязан еженедельно отвечать Ма, хотя бы открыткой, хоть строчкой. Кто не напишет, Ма поворачивает его карточку к стене.

Когда карточка отца так и осталась повернутой к стенке, Ма стала каждую неделю посылать один экземпляр письма пештской маме. Ведь моя мама переехала в Пешт. Тата долго не хотел ее отпускать, но потом все согласились, что маме надо приобрести какую-нибудь специальность: в то время у нее не было никакой — она вышла замуж сразу же после школьных выпускных экзаменов. Вот она и решила теперь перебраться в Пешт к своим сестрам, выучилась на медсестру и поступила работать в родильное отделение, ухаживать за новорожденными. Когда она сдавала экзамены, вся семья за нее болела. Ма с точностью до минуты знала, что и когда будет на экзамене, и все поглядывала на часы и вздыхала: скоро ли кончатся у бедняжки мучения. А Тата без конца рассказывал мне, какой храбрый, какой замечательный человек моя мать. Я ведь осталась в Тисааре, когда мама переехала в Пешт, — так хотел Тата; а я только радовалась, потому что нигде на свете не могло бы мне житься лучше, чем с ним.

У меня тринадцать двоюродных братьев и сестер; но их фотографии висели уже на стене, потому что на столике не умещались. Их я не буду тебе описывать: все равно ведь запутаешься. Но про четырех моих дядей расскажу, их запомнить нетрудно.

Дядя Габор, самый младший, — агроном. В него были влюблены все девочки нашего класса, да и восьмиклассницы тоже. Он на самом деле хорош собой — вылитый Жан Маре, французский киноактер. Только верхом ездит намного лучше. Поля́, которыми он ведает, — без конца и края, и объезжает он их обычно верхом. Иной раз и домой заглянет мимоездом, а девчонки, что живут по соседству, все сразу бегут ко мне: той задание по математике переписать приспичило, этой линейка понадобилась… Да часто и забудут то, за чем прибегали, только на дядю Габора глазеют; а уж если он спросит что-нибудь, ну хоть самый пустяк, — и вовсе зальются краской до ушей. А Иренка Поч из восьмого — она недалеко от нас жила — подарила мне однажды свои красные бусы в две нитки. Из благодарности. Как-то она забежала к нам, а тут как раз и дядя Габор домой приехал с хутора. Он был весь пыльный, потный после верховой езды; тотчас сбросил с себя рубаху и позвал меня, чтобы я вылила ему ведро воды на шею да на спину — так у нас было заведено. Он и согнулся уже в ожидании холодного душа. А я вдруг скажи: «Сейчас Иренка польет тебе». Иренка благоговейно вылила на него ведро и потом две недели подряд рассказывала девочкам, как фыркает и ухает дядя Габор, когда его посреди двора поливают холодной водой. Мне она поклялась в вечной дружбе и была уверена, что я ради нее принесла великую жертву. А я просто не любила, когда вода заливает мне сандалии.

Дядя Габор охотно забирал с собой на хутор кого-нибудь из наших малышей — того, кто подворачивался под руку. Конечно, чаще всего это была я. Тебе, конечно, и в голову не приходило, что я умею ездить верхом? Уже с четвертого класса! И, по словам дяди Габора, вполне прилично. А уж он в этом вопросе никогда не покривит душой: не одной девчонке из школьного кружка приходилось слезы лить из-за его замечаний. Мне ведь они до тех пор не давали покоя, пока я все-таки не отправила дядю Габора к нашему директору. Они договорились, и мы организовали кружок верховой езды. Дядя Габор взялся обучать десять человек из старших классов. Записаться хотело полшколы.

В прошлом году, каждый раз, как наши кружковцы отправлялись к конюшням, я брала с собой и Габорку. Это сынишка дяди Габора и Теруш. Ему исполнилось тогда два года, и он был просто симпатяга — самый славный из всех моих двоюродных братцев. Лошадей он обожал, а отец обожал его, вот я и бралась присматривать за ним — пусть оба порадуются. Габорка не давал мне ни минуты отдыха; сам-то он мог часами гонять по усадьбе без устали будто заведенный. Словом, за ним нужен был глаз да глаз. Стоило ему, например, завидеть ведро, из которого поят лошадей, как он тут же совал в него голову: ведь и лошадки так пьют! Пока добежишь да вытащишь его оттуда, вода уже течет с него ручьями. Наконец я нашла способ обеспечить всем спокойствие. Во дворе конюшни под сенью акаций стояло несколько яслей, и около них подкреплялись, отгоняя мух, лошади, не занятые на работах. Это были мирные, добрые существа. Я сажала Габорку на какую-нибудь из них, лошадь дружелюбно оглядывалась и продолжала спокойно жевать свое сено. Даже кожей, бывало, не дрогнет, словно Габорка был для нее легче мухи; и я понимала: они не сердятся на свою ношу-пушинку. А Габорка не шевелясь, с блаженной улыбкой восседал на лошадиной спине и доверчиво держался за гриву мягкими ручонками. Он мог сидеть так, счастливый и умиротворенный, до скончания века; и только однажды, когда я немного забыла про него, спросил серьезно:

— Лошадка везде такая твердая?

Как-то вернулись мы домой после занятий кружка и вдруг слышим, Габорка кричит во дворе:

— Вильмаааа! Вильмаааа!

А к нам как раз приехала тетя Вильма, жена дяди Карчи. Она чуть не расплакалась от счастья: всего только день провела здесь, а «это золотко, этот миленький пупсик» уже выучил ее имя! На радостях тетя Вильма бросилась во двор обнимать малыша, мы за ней. И вдруг видим: сидит Габорка верхом на своей лошадке-качалке, пришпоривает ее да покрикивает: «Вильмааа! Вильмааа!»

Вот такая случайность: Вильмой звали и лошадь дяди Габора. Тетя Вильма просто задохнулась от неожиданности, а дядя Габор смеялся так, что обидел ее чуть не насмерть. Но потом они кое-как объяснились и решили во избежание дальнейших недоразумений называть тетю Вильму — Вильямом. В шутку, конечно. Как бы тебе понравилось, если б у меня оказалась тетя по имени Вильям?

Мою лошадь звали Гроза, хотя дядя Габор, когда я кому-нибудь хвасталась ею, всякий раз ставил меня на место: теперь, говорил, это скорей уж Тихий Дождик — такая она медлительная и послушная. Но я не променяла бы ее ни на какую другую, и за все четыре года, что бегала на хутор, к конюшням, не повстречала лошади лучше. Я ходила к ней и в ту осень, когда нельзя было ездить верхом, потому что на лошадях пахали: я думаю, тогда не хватало тракторов. Если моя Гроза была в поле, я шла к ней, бралась за уздечку, когда разрешали, а то просто так шагала рядом, как верный пес, иной раз полдня напролет. Дядя Габор говорил дома, конечно в шутку, что мне должны бы начислять хоть несколько трудодней, я их честно заработала. Только вот через контору провести это все же нельзя, потому что такого вида работ не предусмотрено, да и в практике не бывало случая, чтобы кто-то из дружбы сопровождал на пахоте лошадь. Конечно, дядя Габор просто поддразнивал меня, такая уж у него манера. Зато, когда после выездки я чистила Грозу, часто хвалил и всерьез. Девочки, наверное, считали меня его любимицей за то, что им в пример ставил. Но я-то знала, что хвалил он меня не зря; недаром, бывало, всю по́том прошибет, покуда вытрешь Грозу насухо, — другие-то огладят слегка свою лошадь — и готово.

Когда меня привезли в Пешт, тетя Баби на следующий же день отправилась со мной в «Веселый парк»[6] и купила билеты на карусель, сразу на два заезда. Я карусель терпеть не могу и дома-то никогда не каталась, хотя в ярмарочные дни это было главным развлечением. Конечно, я ничего не сказала: пусть тетя Баби порадуется! Но когда она, миновав все прочее карусельное зверье, непременно захотела усадить меня на лошадку, я не выдержала. Смотрела я, смотрела на несуразное подобие лошади: ведь надо же такое сделать с благородным животным! Тот, кто сварганил такое, в глаза лошадь не видывал! Голова у этого чудовища была, как у битюга, ноги — как у иноходца, а уж хвост — такой разве что у лисы бывает, но только не у лошади. Я поскорей села в коляску, запряженную двумя лебедями. На лебедей мне наплевать, они мне ни о чем и ни о ком не напоминают. Так и прокрутилась в коляске с лебедями оба заезда, и было мне очень невесело. Зато тетя Баби была совсем как из юмористического журнала: она восседала передо мной на горе-лошади бочком, словно всадница со старинной картинки, только амазонки с хвостом не хватало. Вид у нее был кокетливый и в то же время испуганный; при этом она все время хихикала и махала мне ручкой. В ее-то возрасте! Ведь тете Баби около сорока! Вечером она с гордостью докладывала Тантике, какое устроила мне развлечение. Но, что поделаешь, вздыхала она, лошадка Мелинду пока что пугает.

Дядя Карчи — кондитер. На весь мир известный кондитер. Мы, дети, знали ему цену уже давно, но с некоторых пор он получил и официальное признание.

Дядя Карчи с семьей живет в областном городе, но в родные места наведывается чаще всех. Он ужасно любит Ма. Только на порог — и сразу к ней: подхватит, как ребенка, и кружит по комнате. Детей-то он подымает, правда, по пять-шесть штук сразу. Такого великана кондитера, наверное, во всем свете нет: в нем больше двух метров росту, честное слово! Уж как его уговаривали вступить в областную команду баскетболистов! Но для него существует только футбол. Дядя Карчи — завзятый болельщик, всей душой преданный команде «Фра́ди». С дядей Элеком, например, они слушают матч из разных комнат — каждый по своему транзистору: дядя Элек болеет за «Ва́шаш», а дядя Карчи, к сожалению, не в силах этого вынести. На именины Йожефа и Жужанны — Таты и Ма — вся семья собирается вместе, и тогда жарит-парит на всех дядя Карчи. Он даже не пускает женщин на кухню, только для детей вход свободный, и каждый может пробовать все в свое удовольствие. А Ма потом еще две недели ходит радостная и наделяет соседок необыкновенными рецептами Дяди Карчи.

В прошлом году на всемирной выставке он был кондитером венгерской кухни. Они там заслужили целую кучу премий, а дядю Карчи задержали еще на три месяца как консультанта. К концу второго месяца Ма так соскучилась по сыну, что решила вызвать его к телефону. Мы отправились на почту. Пол-улицы судило-рядило о великом событии. Но толку из этой затеи вышло немного, потому что дядя Карчи, услышав в чужом городе голос Ма, так разрыдался, что мы ничего не поняли, хотя телефонистка дважды продлевала нам время. Словом, мы всласть наплакались за три минуты, заплатили шестьдесят фо́ринтов, и все были счастливы.

Дядя Карчи привез каждому члену семьи специально для него выбранный подарок: а ведь нас столько, что и в голове-то всех удержать трудно! Сверх этих подарков всем тринадцати внукам Таты были выданы одинаковые, в бело-зеленую полоску, носки. Сперва мы даже не поняли, в чем тут дело. Но потом дядя Карчи признался: ведь белое с зеленым — цвета́ «Фради»; поэтому, увидев на чужбине эти носки, он купил тринадцать пар, чтобы заглушить, сказал он, тоску по родине. Тотчас нарядившись в них, мы выбежали во двор, очень напоминая собой стадо зебр. А дядя Карчи на радостях быстренько испек на четырех противнях яблочные слоеные пироги. Ведь он только раз-другой крутанет мешалкой — и тесто готово, да такое, какого мне и за неделю не смесить!

Дядя Иштван учитель в Ормошпусте; вместе с женой они — весь учительский состав школы. Тетя Гизи учит младшие классы, а четыре старших класса ведет дядя Иштван. Живут они, конечно, там же, при школе, а дети приезжают из окрестных хуторов на автобусе. В прошлые весенние каникулы я приехала к ним погостить и попала к самому разливу Тисы. Школу построили на высоком месте, но всю низину вокруг нее залило водой. Река незаметно, как будто исподтишка, окружила наш холм. За одну ночь исчез луг и даже спортплощадка — напрасно мы старались накануне, приводя ее в порядок. Дядя Иштван как раз подготовил площадку под баскетбол, и мы расчертили ее белыми линиями, чтобы можно было играть по правилам. В школе наводнения никто не боялся: люди привыкли к ежегодным наводнениям так же, как и деревья, которые чувствовали себя в воде совсем уютно и были такие зеленые, что становилось больно глазам. Дядя Иштван вытащил из сарая лодку, и вся семья взялась ее ремонтировать. Каждый знал, что в ближайшие четыре-пять дней до шоссе можно будет добраться только на лодке.

Мне тоже не было страшно. Школа стояла на вершине холма неколебимо и прочно, словно пограничная крепость. Вот только когда очень уж засмотришься на воду, какие-то совсем непривычные мысли начинают лезть в голову. Да в них и смысла никакого не было, так, отдельные слова: «водоросли», «бесконечность», «водяная могила». Почему-то неотвязно думалось о том, как оно все было, когда похоронили короля гуннов в русле вот этой самой Тисы; как запрудили сперва реку, а потом запруду порушили и дно реки с захороненным в нем Аттилой снова скрылось под водой… Я даже разыскала «Невидимого человека»[7] в книжном шкафу для старшеклассников, чтобы еще раз перечитать роман, но мне не позволили: движок, что давал электричество, уже не работал, а портить глаза при керосиновой лампе, сказали, не годится. Ночью мне снились гунны.

К утру все переменилось, потому что работы стало хоть отбавляй. Едва рассвело, у школы появились две лодки, а в них — весь восьмой класс, шестеро ребят. Они даже на берег не вышли, поздоровались прямо из лодок: дядя Иштван тоже спустил свой челнок на воду, и они все вместе отправились на разведку. До самого вечера прочесывали окрестности, так и сновали между зарослями кустарников и школой. Работали дружно, понимая друг друга без слов — им каждый год приходилось спасать зверье: вода заливала и ближний лесок, а в нем непременно оставалось хоть несколько зверушек. Всякий раз, возвращаясь к школе, они везли с собой одного-двух незадачливых зверьков, дрожащих, фырчащих и мокрых комочков шерсти. А мы с тетей Гизи и ее детьми переоборудовали к тому времени сарай для инструментов, чтобы спасенным жилось удобно и чтобы они не могли убежать. Бедняжки ведь так напуганы, что способны рвануть невесть куда.

Так получился у нас настоящий заповедник, правда ненадолго: мы связались с ближайшим лесничеством, и оно вскоре переправило спасенных в безопасное место. Но несколько дней у нас, как говорится, был полон дом гостей: три косули, более десятка всякой лесной мелкоты, два красавца фазана. И еще тайный жилец, явившийся добровольно… Но это особая история.

Стояли необычайно теплые вечера, так что спали мы при открытых окнах. Но теперь был заведен новый обычай: на ночь оставлять дверь открытой настежь, чтобы услышать, если у нашего зверья что-то не в порядке. Я не очень радовалась этому: ночи стояли темные, хоть глаз выколи, вокруг вода… Но, конечно, помалкивала. А дядя Иштван, ничего не подозревая, именно меня попросил после ужина отворить и припереть чем-нибудь дверь, чтобы не закрывалась. Я кинулась к выходу, подхватила первый попавшийся камень, швырнула его под дверь и пулей назад, чуть притолоку не сбила, задев на бегу.

— Ну, ты и торопыга! — удивился дядя Иштван и снова уткнулся в транзистор, отыскивая танцевальную музыку.

Но только заиграли какое-то танго, как вдруг вижу: дверь медленно, тихо закрывается. Значит, плохо лег камень. Только бы не заметили, что я боюсь! Опять выскочила в сени. Где камень? Скорее его под дверь — и назад! Все еще играли танго, дядя Иштван объявил:

— Танго! Приглашают дамы…

Но тетя Гизи купала очередного малыша, а я — я неотрывно глядела на дверь. Она опять закрывалась.

— Халтурная работенка, — посмеиваясь, сказал дядя Иштван и сам подпер камнем дверь.

На всякий случай я легла в постель, натянула на голову одеяло. Но и под ним отчетливо слышала, как скрипит, закрываясь, дверь…

Утром я проснулась от крика младшей дочки дяди Иштвана:

— Ой! Мотли, мотли! Петушок! Мотли!

Пока что у нее все живое называлось «петушок», даже муха. Сейчас ее восторги относились к огромной болотной черепахе. Такой она еще не видывала, да и я, признаться, тоже. Наверное, черепаха спасалась от наводнения и добровольно пожаловала в наш заповедник. Она замерла в двух шагах от двери и недоверчиво помаргивала из-под своей брони. Так, значит, это ее милость поднимала я вместо камня и подпирала ею дверь! Она же всякий раз отползала в сторону, и мне оставалось только думать, что, как знать, может, ду́хи все-таки существуют…

Ну, а про дядю Элека ты знаешь хотя бы то, что он летчик. Это к нему я убежала на аэродром, когда ты в первый раз пришел к нам. Уж я перед ним не пожалела для тебя черной краски! Но не бойся, он не поверил ни одному моему слову.

О дяде Элеке я могла бы порассказать много, да только в голову мне все время лезет один-единственный случай, и, хотя я стыжусь его, но все-таки, пожалуй, расскажу: теперь ведь все равно. Как-то я и Ма собрались прокатиться на самолете; собственно говоря, дядя Элек и организовал нам эту поездку. Он уговорил Ма рискнуть хоть разок: она сама увидит, как это надежно и прекрасно — летать. Ма ведь только и знала, что дрожала за дядю Элека. Летели мы из Се́геда в Будапешт, решили заодно навестить и мою пештскую маму. Я совсем не боялась в самолете, не потому, что такой уж я герой, а потому, что мне ужасно понравился стюард. Он был на редкость симпатичный. Сперва я удивилась, потому что до сих пор видела в кино только стюардесс — одну красивее другой. И даже спросила у дяди Элека, что это за непорядок. А он сказал, что мне просто везет: среди венгерских воздушных проводников только двое — юноши, и вот в мою честь один из них как раз на дежурстве. Когда мы сели в самолет, дядя Элек даже познакомил нас. Стюарда звали Акошем, и он поцеловал Ма руку. — У него были очень красивые ресницы. Когда вход задраили и дядя Элек скрылся в кабине летчиков, Акош обошел всех пассажиров, спрашивая каждого, не нужно ли помочь защелкнуть предохранительные ремни. Такие ремни приделаны к каждому сиденью, я знала об этом и раньше. Ничего хитрого нет: два ремня вылезают из ручек кресла, и нужно их застегнуть, чтобы не ткнуться вперед носом, если при подъеме или посадке машину тряхнет немного. Мне хотелось быть небрежной и элегантной, хотелось сказать, что, естественно, справлюсь сама, но я вдруг брякнула:

— Подумаешь, важность какая!

Конечно, я тут же чуть не откусила себе язык: какой дурацкий ответ! Словно первоклашка! Кстати, застегнуть ремни я так и не могла, потому что на одном из них сидел наш третий сосед. Тогда я прихватила второй ремень и прижала к животу, скрестив над ним руки так, чтобы Акош ничего не заметил.

Я поглядела в окно, но ничего не увидела, кроме крыла самолета. Говорят, в крыльях самолета бензин. Я читала как-то, что однажды орел ринулся на самолет и поломал боковой пропеллер. Сейчас пропеллер вертелся так быстро, что его даже не было видно, — на его месте проступал только прозрачный радужный круг.

Каждый раз, как Акош проходил мимо нас, он смотрел на меня долгим, пристальным взглядом. А не стать ли мне летчицей? Почему бы нет? Мелинда Беньхе — первая женщина-пилот в Венгрии! А может, первая уже есть? Жалко! Если и в следующий раз Акош на меня посмотрит, я что-нибудь спрошу у него. Что-нибудь профессиональное: например, на какой высоте мы летим. Правда, это только что сказали через микрофон, и про скорость сказали, и когда прибудем в Будапешт, с точностью до минуты. О чем же спросить? А он уже идет! И смотрит, и ресницы у него длиннющие… Сперва на солдата в первом ряду посмотрел, потом на мальчика, потом на двух мужчин с портфелями…

— Какой милый юноша! — заметил сидящий возле меня дядечка. — И смотрит внимательно, будто врач. Проверяет, видно, хорошо ли себя чувствуют пассажиры…

Ма согласно покивала, и они разговорились. Вскоре речь шла уже о том, какой храбрый был Элек даже в раннем детстве.

Хоть бы почувствовать себя дурно, что ли! Я прислушалась к себе. Может, в ушах гудит? Или желудок сводит? Тошнит? Нет, ничего. Пакет возьму потом с собой на память.

Акош старательно ухаживал за пассажирами. Я решила пройтись немного: по крайней мере, увидит, как свободно я чувствую себя в самолете. Направилась к дяде Элеку. Смотрю: какой-то маленький отсек вроде гардероба. Тогда я улыбнулась как можно изысканнее и приветливее и захлопнула за собой дверь. Захлопнула, а открыть не смогла. Попробовала так, этак, нажала сильней. Никакого толку. Между прочим, с замками у меня всегда нелады, мой пятилетний братишка давно уже орудовал отверткой, а я считала, что это какой-нибудь садовый инструмент, например, для ухода за цветами. Словом, дверь не открывалась, я стояла в отсеке одна, подо мною стучал мотор. Самолет дрожал мелкой дрожью, я чувствовала это через подошвы. Прежде мотор не ревел так громко, в пассажирском отделении он слышен гораздо слабее. Здесь же стоял оглушительный рев, наводивший ужас. Если пол подо мной сейчас провалится, я упаду прямо в мотор. Как тот орел.

Я стала трясти дверь. Потом колотить кулаками. Вскоре прибыли спасатели; слышно было, как снаружи возятся с замком. Наверное, в самолете есть слесарь. Или это дядя Элек? За гулом мотора я не различала голосов. Открыть замок не удалось, тогда стали дергать дверцу. Я толкала изнутри. Наконец она сорвалась с петель и вместе со мной обрушилась на моего спасителя. Это был Акош. Он молча смотрел на меня, но уже не тем проникновенным взглядом, о нет! По-моему, он с удовольствием отвесил бы мне пару затрещин, не будь я племянницей капитана Элека.

Я много могла бы еще порассказать о четырех моих дядях и вообще о всех наших, но к чему? Только душу бередить, а что толку? Но ты и так уже веришь, должно быть, что мы были «не обрубок», а настоящая семья, даже без отца. Теперь ты понял, почему мне и фотография отца без надобности?

Тантика, например, не поняла.

Я слышала, как она расписывала недавно нашей дворничихе печальную историю моей жизни. Она всем про это рассказывает, да и тетя Баби, наверное, тоже. Своим клиенткам с дырявыми чулками. Она ведь петли подымает — это ее работа. К счастью, ее я не слышу, но зато Тантику!.. Как-то она жаловалась дворничихе, что я совсем бесчувственная, никогда даже не вспоминаю отца. Конечно, он негодяй, раз покинул на произвол судьбы ее младшую сестрицу, но мне-то он отец! И я, конечно, потому его не вспоминаю, что меня так воспитали, восстановили против него там. Я тогда швырнула об пол кружку, из которой пила молоко на кухне, — а потом соврала, что уронила случайно.

Там… Да я, кажется, скорей благодарить должна отца за то, что он нас бросил: ведь, наверное, именно из-за этого и любили меня там так сильно. Никто никогда даже словечком не попрекнул при мне моего отца, просто все крепко любили и меня и мою маму. И как жаль, что ей, бедняжке, пришлось тогда уехать от нас и жить с тетями! Правда, они ей родные сестры, но избави боже от такого родства!

А теперь и мне довелось с ними жить. После похорон мама забрала меня к себе. Тогда-то я думала — просто потому, что после смерти Таты вообще все смешалось, перепуталось. Теперь, конечно, понимаю, что я тоже ей была нужна и она все равно когда-нибудь взяла бы меня к себе, потому что ей меня не хватало, потому что мама, бедняжка, очень была одинокая и несчастная. Теперь я это понимаю. И очень жаль, что она тогда же мне не объяснила: все-таки у меня стало бы немножко лучше на душе и, может, легче было бы расставаться с Тисааром.

С Ма я попрощалась в поезде. Часть пути мы ехали вместе, потому что Ма переезжала к дяде Карчи. Но, конечно, потом, если захочет, она и у дяди Иштвана на хуторе побывает, и к дяде Элеку съездит. А в день поминовения усопших — Ма это сразу заявила — она непременно приедет домой, в Тисаар. Как хорошо, что там, в большом нашем доме, осталась семья дяди Габора!

Обо всем этом мы и говорили с дядей Карчи в коридоре вагона, куда он вышел покурить.

— Может, ей сейчас будет лучше у нас. Другая обстановка, дети, — с надеждой говорил дядя Карчи.

— Конечно, — сказала я.

А сама думала о том, что в Пешт-то Ма все равно не поедет. Да и куда? Хватит того, что я вот еду!

— Ну, а ты, старушка, ты-то ведь знаешь, как мы все к тебе… — негромко продолжал дядя Карчи. — У нас ты будешь все равно что у Таты. И летом, и на каждые каникулы будешь у кого-нибудь из нас. Габор, Иштван, Элек — все наказывали передать тебе то же самое. Просто слово взяли, что скажу. Да ты и сама это знаешь, верно?

— Конечно, дядя Карчи. Знаю.

Проводник объявил: «Подъезжаем». Я вошла в купе, села рядом с Ма. Дядя Карчи с женой начали собираться, моя мама им помогала. А Ма всего только и сказала мне:

— Ты не голодна, голубка?

Она уже во второй раз про это спрашивала, и я поняла, что ее мысли тоже далеко. Ма распрощалась, они сошли.

Я вернулась в купе и вдруг на стенке заметила картину. Висели там и другие — виды городов, пейзажи, купающиеся детишки. Но то всё были фотографии. А эту картину написал художник, изобразивший мужское лицо, худое, загорелое дочерна, изрезанное морщинами; с портрета странно смотрели глаза — прямо перед собой, напряженно, неподвижно. Лицо было злое или, пожалуй, очень грустное. Я в живописи не разбираюсь и в музеях обычно скучаю. А на этот портрет глядела до самого дома.

3. Довожу до Вашего сведения, что Ваша дочь на уроке писала письмо

(З. М., учитель музыки)

Дядя Золи имеет на меня зуб. Не веришь? Произведи простейший статистический подсчет. Из трех замечаний два я получила от него. Иными словами, подавляющее количество замечаний — приблизительно 67 процентов, — сделано им. Цифры говорят сами за себя! Математика объяснений не требует, в математике существуют только закономерности.

Но вообще-то я действительно писала письмо на уроке музыки. А где мне было писать его?

Я к тому времени очень продвинулась по математике. На межшкольных соревнованиях заняла первое место среди семиклассников, и должна сказать, наши ребята вели себя просто хоть куда. Несколько человек пришли даже болеть за меня; кажется, чуть не все наше звено явилось. Кати Секей перед началом даже причесала меня по-новому — на тот случай, сказала, если соревнование будет передаваться по телевизору. Хотя Андриш Суньог объявил, что это исключено: тогда перед подъездом стояла бы машина с аппаратурой. Но и Суньог все же пришел болеть и даже купил мне цветы — так был уверен в победе. Правда, я узнала про это уже после — впопыхах он забыл цветы в кармане.

Вот про все это и написала я Ма. Уже не первый раз приходилось мне писать письма на уроке, и до сих пор это как-то сходило с рук. Но тут я решила использовать опыт Ма с копирками, а это оказалось сложновато. Мне же обязательно хотелось написать и всем моим дядям: ведь я с тех пор, как жила в Пеште, ни разу им не написала. А они все мне писали, и уже сколько раз! Но их письма вскрывала Тантика.

Она уже от двери начинала рассказывать мне содержание писем:

— Это от твоего дяди Габора… Пишет, что в воскресенье на охоте застрелил фазана и для тебя отложил самые красивые перья. Неужели ты перья собирала?..

Или:

— Твоя Ма сообщает, что младшая дочурка дяди Карчи, Бо́ришка, очень похожа на тебя, точь-в-точь такая, какой ты была. Спрашивает, помнишь ли ту фотокарточку, где тебе как раз годик? И еще спрашивает, можно ли отдать Боришке твою первую игрушку — какую-то «ту самую» облезлую собачонку. Непонятно только, зачем по всякому поводу спрашивать твое мнение? Уж слишком ты избалована!

— Это тоже Ма написала? — спросила я с сомнением.

— Нет, это мое мнение! — отрубила Тантика.

И по-прежнему продолжала читать все приходившие на мое имя письма, да еще пересказывать их с такими комментариями, что сразу становилось тошно. Когда она, в конце концов, отдавала мне письмо, читать его уже не хотелось. Про себя я назвала Тантику святотатицей: ведь она выкрадывала из моих писем самое святое и ценное, то, что предназначалось мне, мне одной, — все эти маленькие домашние новости, которые посылались мне, как посылают старое любимое платье или какие-нибудь привычные вещи, чтобы я не чувствовала себя так одиноко в этой постылой новой моей жизни.

Я хотела побыстрее ответить Ма. И как раз дошла до облезлой собаки — конечно, пусть ее отдадут Боришке, — когда за моей спиной выросла Тантика.

— Ты что это делаешь? — подозрительно спросила она.

— Елку украшаю, — ответила я и сразу приуныла: теплому, хорошему настроению пришел конец.

— Не груби! Ты пишешь письмо.

— Да. Пишу письмо.

— Покажи.

— Я пишу Ма. Пусть она и читает.

— Ишь какая шустрая! Вам только поверь! А может, ты мальчишке какому-нибудь строчишь?

После этого разговора я долго перебирала в памяти всех знакомых мальчишек, кому могла бы написать. Пусть порадуется Тантика, раскрыв «преступную переписку». Но в тот момент ни один подходящий объект так и не вспомнился. В Тисааре у меня друзей среди мальчишек — пруд пруди, но они действительно охотней запруду сделают, Тису перекроют, чем письмо напишут.

Словом, другого выхода не было: я стала писать письма в школе.

Но не думай, что замечанием и непременной пощечиной от Тантики с этой историей было покончено. Нет! В дело вступила тетя Баби, объявив, что намерена воздействовать на мою душу. Эта мысль пришлась по вкусу и Тантике, и она — перечислив предварительно, почему и с каких точек зрения я являюсь позором семьи, — присоединилась к тете Баби. Они изложили мне, как нехорошо быть замкнутой, думать только о себе и жить, будто одинокий волк. (См. книгу тети Баби о воспитании подростков, стр. 20, второй абзац сверху…)

Итак, самое лучшее для меня, постановили они, писать дневник!

«Чтобы вам было что читать!» — съехидничала я про себя. Впрочем, мое тайное ехидство было излишне — они не скрывали своих намерений. Тантика тут же принесла мне в качестве образца три видавшие виды тетради. Тетради с жесткими и на редкость безобразными обложками скорее походили на коробки. И на каждой — замок. А в замке — ключ, чтобы любой желающий мог почитать их.

Тантика в назидание мне открыла первый попавшийся дневник. Он принадлежал тете Баби: дневник вела каждая из трех сестер. Сама идея писать дневники пришла когда-то в голову Тантике, а поскольку она была намного старше сестер, обеим пришлось подчиниться. Зато сейчас — какая прекрасная память, не правда ли? Как это чудесно — иметь возможность заглянуть в собственную молодость!

Тетя Баби была растрогана, что честь выпала именно ей. Она откашлялась, прочищая горло, и прочитала указанный Тантикой отрывок. Речь шла о том, что был у них старик дядюшка и вся семья любила его и уважала, а когда наступал день его ангела, все ходили дядюшку поздравлять. Приносили ему маленькие подарки, а он в ответ угощал все семейство чаем. И больше всего любил, когда они, три сестренки, пели ему на два голоса песни, которые разучивали специально в его честь.

Чтение окончилось, наступила гробовая тишина.

— И ты всегда так красиво писала, без единой ошибочки? — спросила я тетю Баби в полном отчаянии, так как ни за какие блага мира не могла бы выдавить из себя хоть слово похвалы по поводу услышанного, а они явно ждали этого от меня.

— Ах, нет! — простодушно возразила тетя Баби. — Сперва я записывала свои мысли в черновик. Потом Тантика исправляла орфографические ошибки, и я переписывала в тетрадь…

— Человеку бывает очень полезно излить душу! — внушительно проговорила Тантика, и они оставили меня одну.

Я еще немного полистала их дневники, но только из послушания, потому что дневники тетушек меня не интересовали, а мамин я не стала бы читать ни за какие сокровища. Я вообще как-то растерялась даже при виде ее детского дневника и очень вдруг ее пожалела: какая же она была беззащитная! Да и сейчас такой осталась — вот даже разрешения у нее не спрашивают, напоказ выставляют перед собственной дочерью! И почему она такая покорная, почему терпит это?

Но потом все же и я стала вести дневник.

Из-за тебя. Когда появился ты, и все так переменилось, и я опять не находила себе места на свете, вот тогда я и начала писать что-то вроде дневника. Конечно, мне от этого не стало ничуточки лучше. Только тогда и полегчало, когда разговорилась наконец со Вторым пилотом. И с тех пор, конечно, начисто забыла про дневник. Но и того, что написано, — не бойся! — никто никогда не прочтет. Писала я обычно в своем русском словарике — есть у меня такая тетрадь, на спиральке, — и, закончив дневную порцию, выдирала странички. А потом засовывала их в пустые банки из-под компота, что стоят у нас в кладовке, на самом верху, в совершенной неприкосновенности: у нас ведь не варят варенья, как в Тисааре.

На другой день я показала дяде Золи, как он велел, расписку Тантики под его замечанием. И, выходя из учительской, столкнулась с Тутанхамоном. Она позвала меня в свой крошечный кабинет. Я-то думала, из-за замечания. У нее был страшенный насморк, и она принесла с собой большой желтый термос с чаем и лимон.

— Пожалуйста, будь как дома, налей себе чаю. Тебе тоже не повредит витамин «С» для профилактики, — сказала она и стала говорить по телефону, только головой показала: садись, мол.

Потом стала меня расспрашивать о соревнованиях по математике: она тоже преподает математику, только сейчас, к сожалению́, не в нашем классе. Когда я пересказала ей задачку на построение параллелограмма, она понимающе присвистнула. Сказала, что о моей победе узнала в тот же вечер — позвонила одному из членов жюри.

— Я очень радовалась, — сказала она просто.

— А я уже три замечания получила, — вдруг сообщила я ей ни с того ни с сего.

Она удивилась. Но ни о чем не спросила, только протянула мне стаканчик, чтоб я и ей налила чаю. Я продолжала:

— Все три за поведение. Из них два — от дяди Золи.

— Думаешь, ему это доставило удовольствие?

— Нет, не думаю.

— Считаешь, что он неправ?

— Да нет… Собственно, все три — по заслугам. Особенно если посмотреть на это со стороны.

— Каждый смотрит со стороны до тех пор, пока ты не посвятишь его в свои дела.

Я чуть было не начала рассказывать. Чуть не выложила Тутанхамону все, вот как сейчас тебе. Как бы хорошо было! Но она опять стала листать телефонную книгу и спросила так, что я поняла — она уже и о других делах думает, не только обо мне:

— А дома что сказали?

— Каждый соответственно своему характеру. Я ничего не объясняла.

— А мне сейчас зачем рассказала?

— Чтобы вы не судили обо мне ложно.

Она молча пила свой чай. Половинку лимона вывернула так, что стало похоже на игрушечную шапку. Обмакнула в сахарный песок и протянула мне.

— Мне хотелось бы, — проговорила она задумчиво, — чтобы ты занималась математикой вместе с Андришем Суньогом, Кати Секей и Дёзё Урбаном. На районной встрече у них тоже могут быть хорошие результаты. Все трое очень способные.

— По-моему, тоже.

— Тогда соедините усилия, помогите друг другу, у вас еще неделя.

— Хорошо.

Она странная, Тутанхамон. Я полюбила ее с первой минуты, как только увидела, потому что она говорила со мной тогда так, как говорил, бывало, Тата, а я всегда и во всех ищу Тату. Правда, Тутанхамон походила на него совсем немного, но все же больше, чем кто-либо из новых моих знакомых. Посмотришь на нее и видишь, что она действительно прислушивается к тебе, даже если ты еще не взрослый. Но всякий раз это как-то совсем неожиданно обрывалось: то она спешила куда-то, то ее звали к телефону или она вспоминала о чем-нибудь неотложном. И тогда я даже радовалась, что не успела поговорить с нею по-настоящему, даже с нею: все равно ведь Таты нет больше, и ничего тут не поделаешь, так что уж лучше мне быть одной.

Но, конечно, я сразу же побежала к ребятам и позвала их к себе. Они с радостью согласились.

Дома после обеда я быстренько вымыла посуду. И Тантика и тетя Баби уже спали: они всегда спят после обеда, так у них заведено. Мне готовят обед заранее, мама обедает в больнице. Так что я обедаю всегда одна, а потом перемываю после всех посуду и злюсь на них за это. Правда, никто меня не заставляет, даже наоборот, говорят, что ничего не случится, если посуда подождет до вечера, даже до завтра. Но дома, в Тисааре, Ма никогда не оставляла кухню в таком виде.

Я решила, что заниматься с ребятами мы будем на кухне, потому что только там и есть настоящий стол. В комнате не столы, а столики: столик для курения, столик для телевизора, карточный столик. Я всегда учу уроки за кухонным столом.

Не успела я домыть посуду, как раздался звонок. Явились Суньог и Урбан. Я видела, как они проходили мимо кухонного окошка. Но Тантика оказалась проворней меня и уже была у двери: очевидно, проснулась от звонка.

— Что угодно? — спросила она мальчиков через щелку, едва отворив дверь и даже не сняв цепочки.

— Здравствуйте! Мы к Мелинде.

— Зачем?

Беда! Как скверно все вышло! Когда я пришла домой, Тантика уже спала и я не могла предупредить ее, что Тутанхамон предложила нам сегодня заниматься вместе. Ребята растерянно уставились на цепочку.

— Мы заниматься, — наконец выдавил Суньог, а Урбан только покивал головой, как бы подтверждая.

— У нас нельзя! — отрезала Тантика и захлопнула дверь. — Нечего здесь баловство разводить! — объявила она и мне и ушла в комнату.

Через матовое стекло в передней я видела расплывчатые фигуры обоих ребят. Они переминались с ноги на ногу, но не уходили: видно, не поверили собственным ушам. Тогда я постучала им в кухонное окошко. Они подошли, глазами спрашивая, что произошло.

— Куда бы можно пойти? — спросила я. Вид у меня был, верно, самый несчастный.

В руках я все еще держала порошок «Ультра». Мне было страшно стыдно перед мальчишками.

— Пошли к нам, — с готовностью предложил Урбан и тотчас стал горячо уговаривать: — Ведь это же замечательная мысль!

А я знала, что он просто-напросто жалеет меня.

— Айда! — сказала я и вылезла на лестницу прямо через окно в чем была — без пальто, без шапки. Прикрыла за собой обе створки: скоро придет мама, она тоже предпочитает спокойно посидеть на кухне одна.

Мальчики смотрели на меня с таким убитым видом, что я рассмеялась. Сняла с Дёзё Урбана шапку, напялила себе на голову. По самые брови натянула и волосы в нее заправила, одни только уши-голышки торчали наружу.

— Ах ты шут гороховый! — с облегчением засмеялся Андриш Суньог и дал мне свой шарф.

На лестнице мы столкнулись с Кати, которая спешила к нам. Урбан кратко сообщил ей, что заниматься будем у него: ему нужно приглядывать за младшим братишкой. Кати́ молча поглядела на нас, догадываясь, что дело не так просто. Я же всю дорогу свистела, словно ошалевший дрозд.

У Урбанов было хорошо, особенно мне. Конечно, у Дёзё забот хоть отбавляй, но я тогда только со своей колокольни смотрела на мир. Родители Дёзё железнодорожники: папа — машинист, мама работает на железнодорожной станции. Я, кажется, ни за что не упомнила бы, в каком порядке меняются у них смены, когда кто из них дежурит, когда свободен. Но Дёзё ориентировался прекрасно, что, конечно, очень важно, потому что с утра и до вечера главою семьи был он. Собственно говоря, в этой квартире их жило двое — он да его братишка, первоклассник.

Гостей Малыш принял с распростертыми объятиями: он обожал всех одноклассников брата, считая, что с ними куда легче ладить, чем с собственными товарищами. Сейчас он как раз скучал и по всей квартире развесил плакаты и объявления — это было его любимое занятие. На дверь кладовки прикнопил объявление: «В продаже — чищеные орехи». На холодильнике повесил плакат: «Потребляйте больше молочных продуктов», а возле печки — «Растопка вся вышла». Эта игра пришла Малышу в голову благодаря их маме: когда ее дежурства приходились на такое время, что утром они не виделись, она оставляла сыновьям записки на кухонном столе — писала, когда придет и что должны сделать за день ребята. Этот метод Малыш развил дальше и теперь все свои наблюдения сообщал миру в виде плакатов.

Но скоро ему, бедняжке, пришлось изготовить еще один плакат; поняв, что мы будем заниматься и ему тут дела не найти, Малыш удалился к себе, повесив снаружи на ручке двери записку: «Закрыто».

Занимались мы в «мотеле». Так именует Дёзё свою комнату. Вход в нее — прямо с кухни: архитектор, судя по всему, предназначал ее под столовую, о чем свидетельствует и окошко для подачи блюд. Главный предмет меблировки здесь — закутанный в брезент мотор. У Урбанов на Дунае есть лодка, но когда кончается сезон, мотор они держат дома. Дёзё величает его «моим квартиросъемщиком» и время от времени чистит и протирает — конечно, зря, им ведь никто не пользуется. На стене в «мотеле» висят гитара, великолепный кинжал и расписание уроков. На гитаре Дёзё играет знатно, но для чего ему все прочее, неизвестно.

Я часто мечтала о том, как бы все устроила, будь у меня собственная комната. Вариантов набралось уже столько, что я могла бы обставить целую гостиницу. Вот только комнаты не было. Но, увидев «мотель» Дёзё, я вспомнила нашу кладовушку. У нас при кухне был небольшой закуток, что-то вроде ниши. Прежде каждый этаж в доме отапливался отдельно, и в таких нишах стоял казан, обеспечивающий этаж теплом. Отопительное оборудование давным-давно продали, а ниша осталась. Теперь в ней складывают всякую рухлядь — все лишнее, ненужное. А чтобы беспорядка не было видно, ниша всегда задернута занавеской. Конечно, двери там нет… Я повесила бы на стену такие же полочки, как в кабинете у Тутанхамона, да и небольшой письменный столик тоже поместился бы, почти такой, как у нее. Спать, конечно, пришлось бы на раскладушке — ноги вылезали бы, пожалуй, на кухню. Но что за беда! Зато как бы хорошо пожить одной! Да только нипочем не отдадут они мне эту каморку!

Андриш Суньог мастерски решает задачки на проценты. Он такие примеры нам задавал, что мы только ушами хлопали. Не из задачника, конечно, — его-то мы перерешали весь, от начала до конца и обратно. Этот сборник ему дал знакомый инженер, преподаватель техникума. Были там, конечно, и такие примеры, которых мы не только что понять не могли, но даже на слух не воспринимали, как будто и не по-венгерски написано. Моим коньком была геометрия. Я задавала им одну за другой задачки на построение треугольников: по трем данным сторонам, по двум сторонам и заключенному между ними углу, по одной стороне и двум прилежащим углам… Если бы кто-то, не видя, услышал нас — все эти термины, словечки, вопросы, — наверняка подумал бы, что мы спятили. А нам нравилось. Мы, верно, и сейчас еще сидели бы там да вычисляли, если бы не улетела рубашка.

Рубашка висела в окне «мотеля», вернее, за окном — мы увидели ее, как только пришли. Дёзё сказал, что всегда ее так сушит, потому что в ванной хуже — вода стекает прямо на шею, так что и не войдешь. Это была красивая нейлоновая рубашка, белая как снег, хотя Дёзё стирал ее сам, собственными руками. Рубашка висела на плечиках, трепыхаясь на ветру, будто большая белая птица. И вдруг улетела, тоже как птица или даже парашют. Когда ветер подхватил ее с плечиков, она еще некоторое время парила на уровне окна, надувалась, колыхалась. Словно была в нерешительности. А потом тихо-мирно опустилась вниз. Мы бросились к окну — окно «мотеля» выходило в узкий вентиляционный колодец. Рубаха к этому времени уже улеглась на землю.

Как ее вызволить? Урбаны жили на четвертом этаже. Мы стремглав ринулись вниз, на первый этаж, и постучались в квартиру, расположенную под Урбанами. Выхода в вентиляционный колодец не было, да и необходимости в нем обычно тоже. Обычно! Но что нам делать сейчас? Мы попросили у хозяйки разрешения вылезти через окошко, не всем, конечно, а кому-нибудь одному. Но вот беда: окошко оказалось маленькое, да и открывалась в нем только нижняя часть, так что никто из нас пролезть в него не мог. Мы — пулей наверх, ублажать Малыша! Впрочем, Малышу долго объяснять не пришлось, он был счастлив выполнить столь ответственное задание. И, слетев вниз вместе с нами, тотчас полез в окошко. Правда, и его пришлось основательно подталкивать. В какую-то минуту даже показалось, что он застрял там навеки, но в самый трудный момент Дёзё все же помог брату протиснуться. Малыш приволок нейлоновую рубашку — она напоминала белого верблюда во время линьки. Сажа, грязь, какие-то клочья — сплошные пятна и разводы. Когда Малыш встряхнул ее, во все стороны лениво полетели серые хлопья.

Я сжалилась над Дёзё и сказала, что выстираю ему рубашку. Ужасно люблю стирать, даже посуду люблю мыть, хотя уж этому не верит никто. Но я правда люблю, если есть хороший порошок и его много. Тетушки называют меня за это мотовкой и порошок выдают порциями. А здесь я обнаружила какой-то чудо-порошок, и не порошок даже, а мелкие бирюзовые кристаллики. От них шел тонкий, легкий запах; когда кристаллики растворялись в воде, над раковиной подымалась густая белая-белая пена. У меня просто руки чесались взяться поскорей за стирку.

Остальные орудовали на кухне и никак не могли сговориться, нужно ли в брынзу класть тмин. Дёзё хотел приготовить так, Кати — эдак. А я предложила организовать небольшую стирку, потому что увидела в ванной намоченное с вечера белье; стиральная машина есть, стиральный порошок тоже, а с математикой сегодня все равно уже покончено.

Мы быстренько все выстирали. Малыш опять надулся на нас, потому что мы его, бедолагу, не подпускали к центрифуге. Конечно, она его влекла к себе будто магнит, да и старшие мальчики занимались стиркой только из-за центрифуги. Кати ушла раньше — у нее было еще какое-то дело. А мне — мне было теперь все равно. Наоборот, чем позднее явлюсь я домой, тем выгодней мое положение. Я вымыла заодно и ванную. Наверно, тетя Урбан будет рада. Хоть кого-нибудь порадую.

Мальчики старательно развешивали над моей головой выстиранное белье.

4. Мелинда высовывалась из окна четвертого этажа

(И. К., воспитательница продленной группы)

Домой мы пошли с Андришем Суньогом. Дёзё дал мне мохеровое пальто своей мамы, так что я совсем не мерзла. Решили прогуляться по Кёруту. Был час «пик»; я предложила Андришу считать, сколько человек пройдет нам навстречу. Но он сказал, что, судя по моим развлечениям, я еще не вышла из детсадовского возраста, и стал рассматривать витрины. Перед зоомагазином он даже остановился и загляделся на аквариум. Я ненавижу всех этих золотых рыбок и пресмыкающихся. Но все же согласилась сходить в зоопарк — туда как раз привезли каких-то особенных осетров, и Андриш непременно хотел их увидеть. На подземке туда пять минут да посмотреть рыб десять минут, а после этого тотчас домой. Но ушли мы из зоопарка не сразу, погуляли еще по пальмовому саду. Было тепло, воздух казался влажным. Неподалеку суетилась группа иностранцев, у каждого растения они совещались чуть не по часу. И даже спорили, я видела это по их жестам. Языка мы не узнали, хотя и прислушивались.

— А в общем знаешь, ты ничего, — сказал Андриш неожиданно.

— Почему? — Я все-таки удивилась. До сих пор Андриш хвалил исключительно осетров.

— Ну хотя бы с этой стиркой.

— Подумаешь! Ты тоже стирал. Выходит, и ты ничего.

— Конечно. Но это для меня не ново.

— Ого, какой ты самоуверенный!

— Конечно.

— Фу! Терпеть не могу самоуверенных мужчин!

— Слушай, Беньхе…

— И когда по фамилии называют, тоже терпеть не могу.

— Тебя и учителя по фамилии называют.

— Им-то я не могу сообщить свое мнение по этому вопросу.

— Ну, а как прикажешь тебя называть?

— Мелиндой.

— Слишком торжественно.

— Ничего, привыкнешь.

В той оранжерее, где пальмы, есть и птицы. Попугаи. Какие-то особенные попугаи, потому что обычные, насколько я знаю, содержатся в птичьих вольерах. Эти попугаи очень большие, пестрые и вообще странные. По-моему, на редкость аляповатой раскраски птица, а впрочем, может, я к ней пристрастна. У Тантики тоже есть попугай, обыкновенный карликовый попугайчик. Зовут его Берцике, он любимец моих тетушек; я же видеть его не могу: стоит нам сесть за стол, он уже тут как тут и во все-то сует свой нос. А тетки говорят, будто это в нем самое прелестное и есть, что он такой ручной. Подлетит, сядет на край твоего стакана, ухватившись тонюсенькими спичками-лапками, целый час прилаживается, устраивается, потом начинает пить, как из своего. Кого очень любит, к тому и на тарелку садится. В прошлый раз Берцике отличил так тетю Баби, но до тех пор возился, устраиваясь на тарелке, покуда не соскользнул прямо в картофельный суп. Вымазался весь. Вот уж шуму было! Все мыли, чистили Берцике. С тех пор я не выношу картофельный суп. А мне еще, что ни неделя, приходится менять из-за него обложки на тетрадях! Это мне-то! Но что поделаешь? Стоит только сесть за уроки, как Берцике пристраивается рядом и аккуратнейшим образом ощипывает со всех сторон обложки на тетрадках. Саму тетрадь не ест — видно, ему только голубая оберточная бумага по вкусу.

— Ты что, вообще животных не любишь? — спросил Андриш, когда я рассказала ему про Берцике.

— Почему? Люблю! Древоточца, например! — огрызнулась я, потому что очень рассердилась: и это все, что он уразумел из моих неурядиц?

— Что?

— Древоточца. «Древоточец» — имя существительное. Нарицательное. Употреблено в винительном падеже. «Я люблю древоточца» — простое распространенное предложение.

— Опять дуришь. Ты и не видела никогда древоточца!

— Не видела. В романе вычитала. Хорошо, наверное, когда состаришься. Сидишь себе у окна в старом доме да слушаешь, как древоточец шуршит… Я бы хотела уже старенькой быть.

— Это другое. Я тоже часто думаю, как все будет, когда я состарюсь. Чего ты ревела сегодня?

— Я не ревела.

— Ну да, не ревела! Я тебе и шарф дал, чтоб другие не увидели.

— А я-то думала, что ты по-рыцарски решил спасти меня. Чтобы не замерзла.

— Есть из-за чего реветь! Из-за пустяков. Иногда, взрослые и не такое вытворяют. А ведь и мы тоже люди…

— Необыкновенная мысль! Откуда вычитал?

— Ну что ты задираешься? Думаешь, другим легче?

Он отошел. Опять вернулся в коридор с аквариумами и с таким увлечением рассматривал всю эту тварь, словно меня и близко нет. Я села под одной из пальм, там стояли удобные плетеные креслица. Кажется, я с удовольствием пожила бы в тропиках — люблю тепло и влажный воздух люблю тоже. Говорят, европейцы не выдерживают такого высокого содержания влаги в воздухе. А я вынесла бы. Загорела бы хорошенько, до шоколадного цвета. Вот бы завидовали наши девчонки, когда я домой вернулась!

Сторож уже четвертый раз прошел мимо, посматривая в мою сторону. Кажется, подозревал, что я собираюсь стащить банан. Эта молоденькая пальма впервые принесла плоды в оранжерейных условиях — я сама слышала, когда он показывал пальму иностранцам. Неудивительно, что он так дрожит за новорожденные бананы. Хотя вообще-то бананов сейчас сколько угодно в магазине, двадцать пять форинтов килограмм. Сторож, наверное, не знает этого, потому и ходит все вокруг; хорошо еще, что попросту не прогнал. Я пошла за Андришем.

— Пошли уже домой, а?

— Ладно.

Он купил у недоверчивого сторожа брошюрку о новых осетрах, и мы пошли к подземке. Андриш молчал, а в вагоне вообще уткнулся в свою брошюру. Он действительно симпатичный парень. Мускулы, словно литые, черноволосый — словом, внешне ничего. К тому же чемпион по плаванию: занял второе место в Венгрии среди школьников. У нас в классе половина девчонок влюблена в него. К сожалению, он ниже меня ростом.

— Ты что, сердишься на меня? — спросила я наконец.

— Может, молиться на тебя прикажешь!

— Да что я такого сказала?

— С вами вообще не имеет смысла говорить серьезно.

— С кем это «с вами»?

— Ну, с девчонками из нашего класса. Со всеми.

— Они все влюблены в тебя. Доволен?

— А чего тут довольным быть? Просто дурят, вот и все. Да и ты тоже с некоторых пор.

— С каких это пор?

— «С каких, с каких»! Ну когда я сказал, что и другим нелегко дома… Вообще ты странно разговариваешь.

Конечная остановка. Мы вышли. Андриш проводил меня до самого подъезда; он живет двумя домами дальше, по четной стороне. В нашем подъезде стоят три помойных ведра с крышками. Андриш положил портфель на одно из них и сказал:

— Радуйся, по крайней мере, что у тебя нет сестер.

— С чего мне радоваться? И чем это плохо?

— У нас, что бы я ни сделал, только и слышно: «Ты посмотри на Жужу! Бери пример с Жужи! Жужа меньше тебя, а ума у нее куда больше!»

— Да, взрослые всегда так говорят, когда пилят за что-нибудь. Понимаю. Но чемпионством твоим они гордятся, правда?

— Только бабушка. А больше никто. Папа даже сердится. Боится, что меня это захватит: будешь, говорит, зазнайкой и недоучкой, даром что спортивная звезда. И выдает мне это всякий раз после соревнований, не успеешь сойти с пьедестала почета…

— А бабушка?

— Бабушка выписывает все мои показатели. Я и сам у нее спрашиваю, когда нужны какие-нибудь сведения обо мне. Она и значки собирает, и дипломы мои у себя в комнате на стенке развешивает. Мама нигде больше не разрешает держать их. Только картины на стенах терпит, да чтоб авторские, подписанные.

Подошла дворничиха, высыпала мусор. Долго глядела на нас. По крайней мере, будет что рассказать Тактике!

Дома ничего неожиданного не произошло, меня встретили так, как я и предполагала. Только мамы, увы, уже не было, снова ее вызвали в больницу. Ей-то я хотела сказать, где была. Я быстренько разделась, легла в постель и притворилась, будто сплю. Скорей бы уж кончился этот вечер! Но я долго еще не спала, смотрела на тень аспарагуса. Аспарагус, огромный-огромный, жил на стене прямо над моей головой и свешивал ко мне свои длинные игольчатые плети. Вполне может случиться, что когда-нибудь во сне я зацеплю их рукой, и все это обрушится на меня. Тетушки читали в постелях. Стояла мертвая тишина, правда нарочитая и потому напряженная, но все же, слава богу, тишина. И вдруг раздался резкий голос Тантики, противный, как будильник на рассвете:

— Мне кажется, у нее все же какой-то дефект речи. Очевидно, поэтому она постоянно отмалчивается. Придется отвести ее к логопеду.

И она погасила свет. Я долго еще слушала, как ворочается и вздыхает тетя Баби. Наверное, соображает, бедняжка, какой же это будет позор для семьи, если выяснится, что у меня и правда дефект речи.

Несколько дней мы не разговаривали с Андришем. То есть не вообще, а так, как в тот раз. Математикой занимались каждый день в «мотеле» у Дёзё, но после занятий Андриш пулей вылетал на улицу. Куда, не говорил, а я не спрашивала. Наконец однажды задержался немного, и я все-таки спросила:

— Куда это ты бегал каждый день?

— На рынок.

— Что тебе там понадобилось?

— Во всяком случае, того не было, что мне понадобилось.

— Очень остроумно. А сегодня почему не пошел?

— Говорю же тебе: нигде не достать голубей. Ищу уже целую неделю. У бабушки воспаление легких. Она очень ослабла и совсем потеряла аппетит. А тут как-то сказала, что легкий суп из голубей, пожалуй, съела бы.

— Мог бы раньше сказать.

У меня тут же созрел план. Это я знаю за собой по урокам математики: сколько раз уж бывало — зададут задачу, а я только взгляну на нее и сразу вижу, что к чему, знаю, что не ошибусь. В другой же раз по́том вся изойду, и так кручу ее и эдак, а толку никакого, не знаю, как решать, да и все.

Едва Андриш сказал, в чем дело, мне вспомнились те несколько голубей, что живут у нас в школе под карнизом. Правда, их регулярно гоняют оттуда, чтобы не портили памятник архитектуры; говорят, отовсюду теперь гоняют, потому что они загадили весь город. Но несколько голубей упрямо возвращаются к нам под крышу, а под окном продленной группы даже гнездо свили — там шире выступ, им, наверное, удобнее. А может быть, ребята из продленки тайком подкармливают их, несмотря на все запреты. Но если и так, нам сейчас это только на руку: значит, у бабушки Андриша будет суп!

В продленке уже никого не было; мы как раз встретились с ними, когда они гуськом шли к выходу и — по домам. Убирали в продленке обычно утром, так что помешать нам не могли. Сперва на подоконник залез Андриш. Это не опасно: у нас перед каждым окном решетка вроде корзины, так что упасть невозможно. Но вот беда: как раз эта решетка и стала помехой — он никак не мог одновременно просунуть через нее и руку и голову. Просунет руку — голова не проходит, голову вытянет — руке места нет. Вот и получалось, что если он видел голубя, то не мог его схватить, а если протягивал руку, то она только болталась зазря в воздухе, не находя птиц. Голуби с довольным видом турлыкали над своей дырой, уверенные, что мир принадлежит им. Но мне удалось просунуться наружу. Я поймала двух, один еще отбивался, даже ударил клювом по руке. Мы сунули их в мешочек для тренировочного костюма, и Андриш заторопился домой. А я еще осталась, чтобы привести в порядок окно: а то увидят малыши наши следы, тоже захотят на окна лазать. Это ведь не игрушки, но, конечно, если нужно для больного человека, тогда другое дело.

Тут-то и появилась в дверях тетя Илике, воспитательница группы продленного дня: она заметила меня с улицы и со всех ног бросилась наверх. Минута — и замечание было у меня в тетрадке.

Об Андрише я, само собой, не заикнулась. Надеялась только, что он уже сидит дома, на кухне, ощипывает нашу добычу.

Вернувшись домой, я застала лишь тетю Баби, которая сосредоточенно покрывала лаком ногти. Тетя Баби сразу же показала мне лак: «Смотри, перламутровый, прямо из Индии, просто чудо! Ты, конечно, такого не видела!» Действительно, не видела. Ногти от него становились такие, словно кто-то сбрызнул их крохотными серебряными звездочками. Тетя Баби тут же предложила мне им пользоваться. Собственно говоря, она вроде бы и любит меня, но, странное дело, какая-то она мне чужая, сама не знаю почему.

Я показала тете Баби новое замечание. Лицо ее тотчас принимает трагическое выражение, она начинает вздыхать, горестно хватается за голову. Но при этом следит, как бы не смазать лак. Потом старательно крупными детскими буквами расписывается. И, значительно глядя мне в глаза, говорит: «Никому не покажем!» Я благодарю ее за самоотверженность. Собственно говоря, и я не жажду семейной сцены, но ведь, рано или поздно, тайна откроется. Хотя бы при следующем замечании.

Тетя Баби колеблется. Я вижу по ней, что она тоже думает о Тантике и сразу пугается, становится нерешительной. Во всяком случае, я предлагаю ей пойти вместо меня в кино. Тантика собиралась повести меня сегодня в кино. Она купила билеты на двухсерийный фильм по роману Йокаи[8] и сказала, что встретимся перед кино. Ну, а теперь… Если я скажу ей про замечание, она все равно отошлет меня в наказание домой. Если не скажу, скандал разразится потом, и мне тотчас же выложат, сколько форинтов стоил билет. Этот вид упреков я больше всего ненавижу. Иной раз хочется сесть и подсчитать, сколько же я на самом деле сто́ю в форинтах.

Тетя Баби так обрадовалась билету в кино, что, снова обрела мужество: «Пусть замечание все-таки останется нашей тайной, — сказала она. — Ответственность беру на себя и тебя в обиду не дам!»

Конечно, маме я показала замечание. Не потому, что такая уж храбрая, да и ее сердить мне совсем не хотелось, напротив! Просто не могла не показать, очень уж обрадовалась, что она дома.

А она как пришла, так сразу и легла на диван, одетая, и на лоб положила салфетку, намоченную в уксусе. Опять мигрень. Ночью совсем не пришлось поспать: два младенца родились, один за другим, рассказывала она. А про замечание ничего не сказала, и я подумала, что ей это просто не интересно. Решила даже, что она уснула.

— Когда ты родилась и я первый раз тебя поцеловала, то я пообещала тебе любое замечание, которое ты получишь за поведение, подписать без звука. Ничего, если ты будешь шалунья, сказала я тогда тебе, будь только умницей, живой, смелой…

У меня как-то странно стало вдруг на душе, непривычно, непонятно. Мама никогда еще не рассказывала мне обо мне.

— И что я на это ответила?

— Ты зевнула. Даже глазки не открыла.

— Но сама, видно, все слышала. Видишь, уже четыре замечания.

— А по математике победила на конкурсе!

Она говорила с закрытыми глазами. Разрез глаз у нее, как у китаянки. Интересно. Я вышла на кухню, чтобы сварить ей чашечку кофе, но отчетливо слышала ее голос из комнаты:

— Ты, само собой, ни на кого не была похожа. Вот только нос. Нос у тебя, к сожалению, мой. Я даже называла тебя «картофелинка», про себя, конечно. Это было твое первое ласкательное имя.

— А второе?

— Мяуленко. Ты много плакала первое время, мяукала словно котенок. А я тогда Макаренко читала. Хотела быть хорошей матерью…

Она умолкла. Из комнаты лилась ко мне грустная тишина. Хорошо, что кофе вскипел. Она удивилась, когда я внесла его, даже не заметила, что я готовила. Пить стала мелкими глотками, торопливо, будто ребенок.

— Послушай, — сказала она вдруг. — Поведу я тебя в кондитерскую. Хорошо?

Я рассмеялась:

— Не надо меня вести в кондитерскую, мамочка, я уже не маленькая. И вообще терпеть не могу пирожных. Ты не знала?

— Нет. Правда, не знала. И этого не знала.

Она опять легла, закрыла глаза. Белокурая китаяночка — мама. У нее и волосы красивые, я даже не замечала, какие у нее пышные, густые волосы. Вот только прическа ужасная: вся копна кое-как прихвачена на затылке, совсем как у маленького Моцарта.

— Мамочка, можно, я немножко начешу тебе волосы?

— Безобразная у меня прическа, правда? В больнице ведь волосы под косынкой все время, и от этого быстро грязнятся, — сказала она и смущенно засмеялась. — Мы в самом деле не пойдем в кондитерскую?

— Не-ет. Лучше поговорим.

— О чем?

Да хоть о погоде, о модах или о моих детских шалостях, о которых ты так мало знаешь, хорошая моя мама! Я понимаю, конечно, что кондитерскую ты предлагала от самого сердца, но для меня это все равно что карусель тети Баби. Я хочу разговаривать с тобой, но когда ты вот так спрашиваешь — о чем, я теряюсь и словно глупею. Откуда же мне знать о чем, если ты не знаешь? Мы обе не знаем, как подступиться друг к дружке!

— Славный этот мальчик, Андриш Суньог? — спросила она немного погодя.

— Да. Славный и вообще хороший.

— А внешне? Симпатичный?

— Меньше меня ростом.

— Это уж совершенно неважно. Словом, стоило?

— Что?

— Стоило из-за него замечание получить?

— Я не из-за него, а из-за его бабушки. Из-за нее стоило.

— Странная у меня дочурка.

— Ты не такой меня представляла?

— Нет, именно такой. И вот сейчас удивляюсь, что так и вышло. Мои желания не часто исполняются.

— Мам, послушай, я вот хочу спросить тебя…

— Да?

— Мам, у меня такое лицо стало, все в прыщах. Нельзя что-нибудь сделать?

Я почувствовала, что у нее отлегло от сердца: видно, другого вопроса ожидала. Она вскочила, быстро сняла компресс. Даже голос у нее посвежел:

— Сию минуту отведу тебя к косметичке. Я уже думала об этом, но боялась, как-то ты примешь…

— Боялась? Меня?

Она опять смущенно засмеялась.

— Ну-ну, не будем придираться к словам: марш в царство красоты!

— А что там станут со мной делать?

— Для начала откусят голову.

— Ты тоже бываешь там?

— Иногда. Моя подруга, бывшая медсестра, переквалифицировалась на косметичку. Очень хорошим стала специалистом. И вообще она прелесть, вот увидишь…

Косметичка в самом деле оказалась очень славной и в самом деле не откусила мне голову. Для начала она и вообще ничего не стала делать, а только дала какую-то жидкость, чтобы я протирала ею лицо по вечерам. Лекарство очень приятно пахло — как-то колюче и едко. Наверное, в нем есть сера. Поможет ли от прыщей, не знаю. Но мама счастлива, когда по вечерам мажет мне лицо. И любуется мной. А я сейчас — ни дать ни взять задняя стена нашего тисаарского дома, когда с нее от сырости начинает лупиться штукатурка.

5. Группа ребят, и среди них Мелинда, напала на одноклассницу и забросала ее снежками

Как видишь, это замечание вписано моей рукой, но ты и сам догадываешься — не потому, что я так уж соскучилась по замечаниям, и решила вписать себе еще одно. Просто у нас так заведено: если замечание за один и тот же проступок получают несколько ребят, то учитель просто диктует текст, а виновники сами записывают себе в тетрадь, чтобы учителю не нужно было тратить время попусту. Это замечание получила одновременно половина нашего звена: все мальчики и я.

Тантика и тетя Баби, помимо всего прочего, недовольны мною еще и за то, что я дружу исключительно с мальчишками. Действительно, прежде так оно и было, но теперь вот я обзавелась замечательной подругой. И получила за это еще одно замечание.

Пирошка — моя одноклассница. Она очень некрасивая, да ты ведь знаешь теперь ее, видел. Мне все-таки неприятно об этом писать, даже фамилию называть не хочется; так и в газетах пишут, когда о несовершеннолетних хулиганах сообщают. А Пирошка ничего плохого не сделала. И вообще, если человек некрасив, это, по-моему, вроде несправедливого наказания. Хотя, может быть, она еще изменится, я где-то читала, что некрасивая девочка иной раз вырастает красавицей. Мне очень хочется надеяться, что так оно и случится.

Но пока что Пирошку эта возможность не слишком утешает. Она очень тяжело переживает свой внешний вид. Словно боится себя. Только засмеется — и тут же прикроет рот рукой. По коридору ходит, держась у самой стены; когда к ней обращаются, отвечает, опустив голову. А между тем в классе никто ее не обижает. Девочки внимательны к ней, по-моему, даже слишком. Например, одно время была у нас такая игра: мы для каждого подыскивали сравнения, и выходило, что один похож на зверька какого-нибудь, другой на растение или даже на пирожное. Конечно, просто так, для смеха. В каждом выискивали то, что во внешности его самое существенное, но и смешное при этом, а потом искали подходящее сравнение. Я, например, была «картофельная лепешка», из-за небезызвестной тебе формы носа; Кати Секей из-за прически — «крученая слойка»; Дёзё из-за походки — торт «Гусиная лапка», и т. д. Не каждое прозвище было удачно, но все равно получалось весело и смешно. Только для Пирошки никто не подыскивал насмешливого прозвища, никто не язвил по поводу ее одежды, прически, не обсуждал ее волос, не мучил ежедневно вопросами, сколько она весит и какого при этом роста. Конечно, девочки щадили ее по доброте душевной, но Пирошка-то отлично понимала, что это просто жалость. Она предпочла бы обойтись без нее, быть как все. И, как все, терпеть даже насмешки.

В тот день выпал снег. Первый снег всегда событие, по многим причинам. Помню, в детстве мы с двоюродными братьями и сестрами тотчас спешили лепить снеговиков, едва упадут первые снежинки. Потом наступала очередь санок, и мы от души возмущались, когда Тата начинал разметать снег с дорожек. Просто не верилось, что взрослым не доставляет удовольствия хоть несколько дней в году ходить по колено в снегу.

На этот раз главной забавой были снежки. У нас как раз заканчивался сбор звена, когда пошел снег. Мальчики стали значительно переглядываться; их замысел был нам ясен как день. Кати Секей сразу же придумала контрплан. Она вызвала всех девочек в коридор и шепотом посвятила нас в свою затею, настоящую военную хитрость. Мы тихонько, на цыпочках, подымаемся в класс — сбор в этот день проводили в мастерской, — быстро одеваемся и, не успеют мальчики опомниться, разбегаемся по домам. Таким образом, на сегодня мы будем спасены от снежков. Ведь тут опасен только первый день, потом все привыкают к снегу, и снежные битвы прекращаются сами собой. Разве что малыши не успокаиваются — эти готовы кидаться снежками всю зиму напролет.

Мы торопливо одевались, даже света не стали включать, чтобы не привлекать внимания. От этого, конечно, произошли новые осложнения: мы не находили вещей, путали шапки, перчатки, ботинки. Но так получалось только интереснее. А тут еще, словно по заказу, на улице зажглись газовые фонари. Конечно, на самом деле в них не газ, а обыкновенное электричество, только форма фонарей да тусклое матовое их сияние напоминают освещение прошлого века. На меня всегда очень действует их необычный свет, а теперь, когда он слабо и таинственно осветил вдруг наш класс, все стало полностью соответствовать нашему приподнятому настроению — так музыка сопровождает театральное действие. Не случайно Жужа Сюч, взобравшись на учительскую кафедру, стала выделывать балетные па. В темно-синем воздухе она размахивала длинным мохеровым шарфом в такт плавным, замедленным движениям, да и сама была совершенно синяя, вернее, голубовато-синяя — этакий сказочный гномик в шубке и колготках.

Кати Секей торопила нас; мы гуськом, стараясь не шуметь, двинулись к выходу. И только тут заметили, что Пирошка не оделась, даже не начинала одеваться, просто стояла у окна отчужденная, никак не захваченная общим шальным настроением.

— А ты? — шепотом спросила Кати.

Пирошка с равнодушным видом смотрела на падавший за окном снег. А ведь ее лицо, как и у всех нас, светилось так же таинственно…

— Что с тобой? Не хочешь идти с нами, что ли? — удивилась и я.

— Зачем?

— То есть как — зачем? Ты что, не знаешь, почему мы убегаем?

— В меня швырять снежками не будут.

— Это почему?

— Не будут, я знаю. Они только в хорошеньких всегда метят.

Мы замерли. Нам было больно и стыдно. Потом все кинулись обратно в класс, завертели ее, старались, как могли, разубедить, развеселить.

А я незаметно ускользнула к мальчишкам. Они были уже в полной готовности: все оделись и ждали только, когда мы станем потихоньку выбираться из класса. Нарочно сделали вид, что не замечают наших ухищрений: надеялись, что так получится еще больше шуму.

Они очень удивились моему появлению.

— Тебя шпионить подослали? — тотчас накинулись на меня.

— Нет, я сама по себе пришла, — успокоила я их подозрения.

— Уж не хочешь ли, чтоб для тебя было сделано исключение? — спросил Андриш Суньог разочарованно, почти насмешливо.

— Еще чего!

— Тогда порядок. А пришла-то зачем?

— А затем, что извольте бросать снежки и в Пирошку Долмань. Ясно?

— Ну и ну! И тебе не стыдно науськивать? Только этого ей, бедняге, и не хватало!

— Позвольте спросить почему?

— Ну… просто так!

— Оч-чень разумный ответ!

— Чего ты издеваешься? Если хочешь, могу сказать. Я, например, жалею ее, ясно?

— Потому что некрасивая, да?

— Да. Кажется, с нее довольно…

— А в других девчонок будете бросать?

— Ну ясно!

— Только не в нее, значит. Потому что очень добрые, да? А вы подумали, каково ей все это видеть? Думаете, она не понимает?!

— Так ведь…

— Ну то-то! Я знала, что с вами можно потолковать по-человечески.

Когда девочки, ничего не подозревая о моей дипломатии, высыпали из подъезда вместе с Пирошкой, мальчишки уже затаились за забором. Каждый наготовил целую гору снежков.

Первым бросился в атаку Лали Вида. Он, завывая, выпрыгнул из-за забора нам навстречу, его плащ-накидка развевалась, как крылья сверхупитанной летучей мыши. В этой накидке он был похож на старинного чернокнижника, но носил ее не снимая: уверял, что за границей это сейчас модно.

Мы завизжали, бросились врассыпную. Но на этот раз совершенно напрасно, потому что мальчишки метили почти исключительно в Пирошку, просто осыпали ее снежками, а кто-то даже подхватил на бегу лопату, набрал снегу и буквально выкупал ее всю. Равноправие Пирошки было утверждено как нельзя лучше: вся в снегу, она чуть не задыхалась, но зато ее глаза так и сияли! На ней и шапки уже не было, только снег, снег, везде — на голове, за шиворотом, в рукавах.

Наш учитель физкультуры видел только это, самый факт, заключительную сцену: руки мальчишек по локти в снегу, совершенно заснеженную Пирошку и меня, с удовлетворением взирающую на происходящее. Словом, коллективное замечание мы записывали себе тут же, в каморке сторожа. У Дёзё Урбана так застыли руки — он кидался больше всех, — что писать сам он не мог. Замечание в его тетрадь вписала я. В конце концов, должны же люди помогать друг другу.

А Пирошка пригласила нас на чай всем звеном. Она сказала: «На́ чай» — возможно, это диалект какой-то, но мы всем звеном посмеивались над этим два дня кряду. А еще смеялись, представляя, как мы чинно рассаживаемся вокруг белого стола, прилично беседуем и попиваем горячий чаи, стараясь не прихлебывать громко. У нас в классе, к счастью, приглашения были не в моде. Хотя при этом разговоры о еде и всякого рода яствах велись постоянно. Создавались целые группировки по принципу обмена завтраками. Меняться полагалось не глядя — чужой завтрак был хорош уже тем, что ты никогда не знал, какой он, из чего. В седьмом классе человек уже сам готовит себе бутерброды в школу и, естественно, не слишком много внимания уделяет разнообразию пищи. Хлеб с салом — неделя, хлеб с маслом — другая, хлеб с вареньем — пока не кончится банка… Бывало и так, что в какой-то день у всех оказывался хлеб с вареньем. Тогда все громко возмущались, сетовали на полное отсутствие фантазии друг у друга; иной раз это приводило даже к перегруппировке: создавались новые содружества, появлялись новые варианты завтраков. Но, конечно, не надолго́. Да в том-то и был весь интерес.

Каждый день на последней переменке только и было разговоров, что про обед да про то, кого какие блюда ждут дома. Иные к этому времени так проголодаются, что готовы чуть не разорвать каждого, кто заговорит о еде. И в «мотеле» мы всегда что-нибудь жевали. Но все это было совсем другое, обыкновенное. Официально на чай нас никто еще не приглашал.

Мы сразу решили, что вдесятером в дом не ввалимся ни в коем случае. К тому же одних ждал еще какой-нибудь частный урок, другие просто не захотели пойти. Так что остались мы четверо: Кати Секей, Андриш, Дёзё и я. По мне, так было даже лучше.

Уже по дороге мы нахохотались вволю из-за подарка. Кати доказывала, что мы должны купить Пирошке цветы: так полагается, когда идешь в гости. Но по дороге нам не попалось ни одного цветочного магазина — Пирошка жила в темном узеньком переулке. Там была только табачная лавка да распивочная. Андриш хотел было купить колоду карт, а Дёзё предложил котлеты — в окне распивочной была выставлена порция котлет. Наконец купили каштанов, они были еще дорогие: три штуки форинт. Мама, когда я рассказала ей про Пирошку и полученное приглашение, дала мне десятку: она радовалась, что у меня наконец появились друзья. Мы израсходовали на каштаны всю десятку.

Оказалось, у Пирошки была тетя, которая жила с ними постоянно. Звали ее тетя Аннушка; она была очень славная, совсем маленькая, кругленькая. Она беспрерывно сновала взад и вперед, суетилась вокруг нас, будто паровичок. Большую часть недели тетя Анна и Пирошка жили вдвоем: родители Пирошки, болгары-огородники, работали допоздна. Хозяйство находилось далеко, ездить туда нужно было местным поездом. Иной раз там и ночевали, особенно летом, когда поливать надо на рассвете. Пирошка тотчас пообещала, что весной мы все туда съездим, а если понравится, хоть каждую субботу будем ездить. Она так нам обрадовалась, что, кажется, с удовольствием оставила бы у себя хоть навсегда. А тетя Аннушка уже в дверях начала кормить нас только что испеченными пышками: они были удивительно крохотные, будто нарезанные наперстком. Только об одном она нас попросила — снять туфли, потому что на улице грязь, а ей уже трудно убираться. Мы послушно сняли обувь, поставили рядком на каменном полу кухни. Андриш шепнул мне мимоходом: «А вдруг какой-нибудь зайчик нам подарок сюда положит, пока мы чай будем пить?» Андриш вечно путает праздники: пришлось объяснить ему, что подарки в ботинок кладет Микулаш[9].

Мы пили чай. В одних чулках. Тетя Аннушка напекла массу вкусных вещей. Завтра ребята, слушая наши рассказы о чаепитии у Пирошки, лопнут от зависти! Потом мы стали низать бисер.

Вот это было неожиданностью — заранее придуманная программа развлечений. Тетя Аннушка в молодости зарабатывала на хлеб, вышивая бисером. Теперь она уже давным-давно не работает, даже дома, для собственного удовольствия, — глаза плохи стали. Но бисера осталось у нее видимо-невидимо. Каждый из нас получил иголку, нитку, зажгли большую люстру. Мы сидели в океане света и с увлечением нанизывали бисер. Андриш, правда, отлынивал и даже проглотил бисеринку на спор; я слышала, как Дёзё его подначивал: «Слабо́, не проглотишь!» Андриш, конечно, проглотил — против такого ему было не устоять.

Потом появился старший брат Пирошки, мы и не знали, что у нее есть брат. Это был длинный-предлинный, худой-прехудой молодой человек с редкими усиками. На нем ладно сидел незнакомый мне коричневый мундир, такой формы я еще не видела. Едва поздоровавшись и познакомившись, он уставился на Кати и уже не сводил с нее глаз. Послушно ел все, что придвинула к нему тетя Аннушка, а сам таращил глаза на Кати. Кати действительно прелесть. По-моему, она самая красивая девочка в школе, особенно из-за косы. Волосы у нее белокурые, и она заплетает их в толстенную косу, как ни уговаривают ее девочки сделать более модную прическу. Даже узлом их не свертывает. Вот бы получилась прическа с таким-то морем волос! Но Кати верна своей роскошной косе, а мы рядом с ней выглядим голошеими птенцами.

Кати привыкла, что на нее смотрят. Заметила и взгляд Михая (как оказалось, брата Пирошки звали Михаем). Я видела: Кати знает, что понравилась, потому и пересела под торшер. Теперь свет падал ей прямо на волосы, и она выглядела, будто мадонна какая. Кати того и добивалась. Михай так засмотрелся, что даже взбитые сливки стал есть ножом и вилкой. Кати наконец удостоила его проникновенным взглядом.

— Вы, верно, пожарник? — спросила она мечтательным тоном.

— Я лесник, — ответил бедный парень в полнейшем смущении.

— В лесу красиво, не правда ли? — спросила Кати, но на этот раз ободряюще, так что у Михая сразу будто выросли крылья: он почувствовал себя свободно, все его смущение как рукой сняло. До самого нашего ухода он без конца рассказывал Кати о лесе.

Андриш вдруг увлекся нанизыванием бисера. Сразу превратился в самого усердного ученика тети Аннушки, быстрее всех изготовил два цветка и громко рассказывал, как обрадуется подарку мама. Я знала, что он даже не покажет цветы дома, его мама все равно их выкинула бы, да еще назвала бы «базарной безвкусицей» или чем-нибудь в этом роде. Но, кроме меня, никто этого не знал, и Андриш мог хвастать и радоваться в свое удовольствие. Потом он помогал убирать со стола, а когда тетя Аннушка перемыла чашки, пожелал во что бы то ни стало их вытирать. Надел фартук, повязал голову моим шарфом. Все это он вытворял из-за Кати, да только невзначай вскружил голову Пирошке. Она смотрела на него ласково и в то же время гордо, совсем как тогда, перед школой, под градом снежков. Придется мне, видно, отчитать его.

— Знаешь что, ты Пирошке голову не кружи! — сказала я Андришу по дороге домой.

Он шел, подкидывая носком ботинка снег. Кати провожал домой пожарник, то есть лесник; правда, ей было по дороге с Дёзё, но какое это имеет значение?

— А если б и так?

— Не зли меня, не то получишь пару затрещин.

— А если верну их тебе?

— Мужчина не может ударить женщину.

— В нашем классе, пора бы знать, все равны — совместное обучение!

— К сожалению.

— Да уж, к сожалению. Я совершенно разочаровался в девчонках. Знаешь, еще в пятом классе мы, мальчишки, учились совсем одни. И я тогда был уверен, что девочки все тихие, ласковые, утонченные.

— Про такую вы же сказали бы «рохля».

— Чепуха. Все зависит от степени. Но никогда бы я не поверил, что девчонки такие грубые, задиристые, просто невыносимые! А в следующую минуту, и притом ни с того ни с сего, — просто ангелочки, ласковые да скромные… Только это все обман. Я, например, ни на ком не женился бы из нашего класса.

— А я, например, и не собираюсь за тебя замуж.

— Знаю. Потому-то мы и ладим друг с другом. Я уж думал: как жаль, что не ты мне сестра, а Жужка. Была бы у меня относительно нормальная сестра, а у тебя — брат, будущий чемпион мира. Вот я скажу отцу, чтобы он тебя удочерил. Да! Ведь тогда у тебя еще и папа будет!

— Спасибо! Как-нибудь обойдусь. Привыкла.

Он растерялся. Перестал подбрасывать снег ногой, потянул носом, попробовал посвистеть немного, потом сказал решительно:

— Не сердись. Я не хотел тебя обидеть. Я дурак.

— Знаю.

Мы еще поговорили немного у ворот, среди помойных ведер, — это стало нашим излюбленным местом. К себе позвать Андриша я не могла — Тантика опять бы его выставила. К нам вообще никогда никто не приходит, и взрослые тоже. Однажды, сидя на кухне, я слышала, как мама говорила теткам, что мне необходима дружба, и спрашивала, почему нельзя приходить к нам моим товарищам. Тантика в спор вступать не стала, но сказала что-то очень заковыристое, я поняла только, что от подобных товарищей ничему, кроме дурного, не научусь. Тетя Баби со всем соглашалась, как всегда, и без конца повторяла: «Ах, нам так хорошо вчетвером, не нужно сюда никого чужого… Ах, с чужими так хлопотно!..»

Честно говоря, я завидовала Пирошке, Дёзё и многим-многим моим одноклассникам, к которым спокойно могли приходить ребята. По-моему, для человека, помимо всего прочего, дом становится домом, когда он может позвать к себе своих друзей, если есть у них какое-то общее дело. И даже если нет дела и вообще никакого повода нет, все равно чтоб они могли прийти к нему — просто потому, что им хорошо вместе, вот и все.

Но не думай, из-за этого я нос не вешала. Нам было хорошо и вот так, среди мусорных ведер. Мы вообще очень крепко подружились — Андриш, Кати, Дёзё и я. А тут еще Пирошка прибавилась. У нас и весь-то класс ребята что надо, а наше звено в особенности. Мы себя звеном «Гармоника» называли. У троих ребят есть гармоники, вот они и составили маленький ансамбль. Соберемся вместе, и они играют. Конечно, до мировой славы им еще далеко, но нам их игра нравилась. Мы собирались просить Тутанхамона разрешить нам организовать танцевальный кружок. Только в своем классе, конечно, и чтоб мы сами были и учителя, и ученики, и оркестр.

Но лучше всего мы чувствовали себя вот так, впятером: в звене «Гармоника» мы были «группой губной гармошки». Встречалась наша пятерка каждый день, чаще всего в «мотеле». Друг без друга уже места себе не находили, так что даже воскресенья разлюбили — даром что учиться в воскресенье не надо!

6. Мелинда безобразно вела себя на уроке географии

(М. Ф., учительница географии)

7. С горечью принимаю к сведению. К сожалению, она и дома держится невыносимо

(Илона Кота)

Илона Кота — имя и фамилия Тантики. Это ведь она вписала мне седьмое замечание. Не только подписала шестое, школьное, но тут же и ответила на него. Ей ни разу еще не предоставлялось случая пожаловаться на меня письменно, а вот сейчас… Кто знает, может быть, она считала меня просто ненормальной.

За это, шестое по счету, замечание мне сразу же стало стыдно, не стоило так вести себя! Был как раз урок географии, самый интересный предмет в мире, и изучали мы Африку, самую интересную часть света.

Сейчас на вопрос, кем хочу быть, я уже не отвечаю. И не очень-то знаю, как ответить, и вообще не хочу отвечать: это ведь от стольких еще причин зависит! Но когда была поменьше, знала твердо: хочу быть исследователем Африки. Я и сейчас еще нередко подумываю об этом, но говорить такое вслух — ребячество. Конечно, я имею в виду уже не Ливингстона, Стэнли[10] и других — нет. Но если я стану, допустим, врачом, или инженером-строителем, или преподавателем, то мне хотелось бы каким-то образом, какое-то время поработать в Африке. Например, у дяди Габора есть друг, профессор, и он уехал на два года в Африку, в государство Сьерра-Леоне[11], чтобы преподавать там в институте. Я знала его письма чуть ли не наизусть, без конца их перечитывала и выпрашивала у дяди Габора все марки. Вообще-то в марках я ничего не понимаю, и они меня совершенно не интересуют, но эти храню и сейчас. Они ведь совсем особенные — во-первых, не из бумаги, а во-вторых, и форма у них не такая, как у обычных марок: это металлические пластинки, похожие скорее на грушу или огурец. Говорят, что они воспроизводят очертания той африканской страны. Конечно, мне хотелось бы увидеть однажды лунную радугу над Замбе́зи, понаблюдать, как возводят свои небоскребы термиты. Или послушать — хотя я, конечно, очень боялась бы, — поет ли песок в Сахаре, когда приближается самум. Мне ужасно хочется побывать в Африке!

Но что поделаешь, тогда, на том уроке географии, меня совершенно не интересовала схема ветров. Некоторое время я слушала про пассаты и антипассаты, но понять, в чем сущность различия между ними, не могла. Усвоила только, что пассат надо изображать в тетради синим карандашом, антипассат — красным. Я так и делала — рисовала терпеливо и с самыми мирными намерениями, как вдруг заметила, что сидевшая передо мной Клари Печи высвободила ногу из туфли. Просто так, по рассеянности. Ну, а я, прежде чем приняться за антипассаты, на всякий случай ногой подтянула ее туфлю к себе. Прошло много времени, пока Клари заметила исчезновение туфли. Сперва она просто шарила по полу ногой, а сама старательно таращила глаза на доску, где схема ветров становилась все более запутанной. Затем, улучив момент, соскользнула под парту, и там все стало ей ясно. Клари вообще за ответом в карман не лезет; сейчас она, правда, даже не пикнула, но быстро протянула руку, сняла с моей ноги туфлю и запустила ее по полу так, что туфля проскользнула по крайней мере до второй парты. Там тоже нашелся человек понимающий, и вскоре ко мне прибыла совершенно незнакомая туфля. Теперь и я со спокойной совестью могла отправить Кларину туфлю в путешествие. Переселение туфель под партами приняло такой размах, что тетя Мари, конечно, заметила. Клари и я получили замечание.

Конечно, это была чистейшая глупость! Я опять оказалась на уровне детсада, как сказал бы Андриш. К счастью, он в тот день отсутствовал, перед ним мне было бы особенно стыдно.

Ну, а дальше… Вот ты скажи, есть разница между домашней лапшой и фабричной? Ну то-то же: значит, ты поймешь, как все вышло дальше.

Это было совершенно непривычно, чтобы какое-то замечание так меня задело, ничего похожего до сих пор со мной не происходило. Я злилась на себя, что все никак не умнею: ведь шутка вышла попросту глупая, ребяческая, бессмысленная. И тут же рассердилась уже на то, что грызу себя, словно кающаяся Магдалина, как будто важнее замечаний и нет ничего! Я постаралась заговорить себя от угрызений совести, а когда это кое-как удалось, стала думать о том, какая я все же никчемная пустышка. Чего только не лезло мне в голову! Вспомнилась вдруг Тутанхамон, и я тут же решила поговорить с ней. О чем — не знала и даже не думала, но принятое решение сразу меня успокоило.

А наши все словно с цепи сорвались. Занятия уже окончились, но те, кто обедал в школе, остались в классе, ожидая своего времени. Ребята бесились, обсуждали историю с туфлями, с наслаждением вспоминали каждый эпизод. Потом стали писать на доске точные данные о том, кто в кого влюблен, потом ели снег с подоконника. Я ждала Тутанхамона в коридоре: в кабинете ее не оказалось, значит, она где-то вела урок. Тут из класса вылетели Клари Печи и Жужа Сюч, бросились в коридорную нишу на стыке двух коридоров и затаились, притихли. Я поняла их замысел: они хотели напугать Лаци Девени, который шел сюда по коридору. А Лаци, видно, сообразил, в чем дело, потому что замедлил шаги и уже на цыпочках пошел к нише. Девочки растерялись; по их движениям я видела, что они не понимают, куда делся Лаци. А выглянуть было нельзя.

Но вот шаги зацокали вновь. По другому крылу коридора приближалась незнакомая женщина — вероятно, чья-то мамаша. Девочки, конечно, этого знать не могли. И когда женщина подошла поближе, выскочили прямо на нее с лаем и подвываниями. Женщина даже в сторону шарахнулась от испуга. Но испуг мгновенно сменился злостью, и она принялась так пушить моих незадачливых одноклассниц, что они едва переводили дух. В довершение всего мимо них с самым невинным и чрезвычайно удивленным видом проследовал Лаци Девени и даже поклонился, кажется. Тут-то появилась Тутанхамон. Незнакомая родительница, очевидно, знала ее, потому что тотчас обрушилась с жалобами, говорила долго и при этом сердито размахивала руками. Бедная Тутанхамон! Конечно, после всего происшедшего я не стала ее дожидаться.

На улице я позвонила из автомата Андришу Суньогу. Его номер был занят, и меня это даже обрадовало: ну что бы я ему сказала? Что у меня плохое настроение, что я не прочь хоть со света сгинуть, вот только не знаю, к сожалению, из-за чего?

Я поплелась домой. Сразу установила, что на обед будет лапша с творогом и со шкварками: на столе уже стояли наготове творог, сметана и пакет готовой лапши. Тантика покупает все утром, а готовит или сразу, или уже днем, часа в два. В зависимости от того, в какую она смену. Тантика работает на почте телефонисткой по междугородной связи — соединяет город с городом, страну со страной. Только и делает весь день напролет, что помогает незнакомым людям поговорить друг с другом. Когда нужно, усиливает слышимость, переносит разговор на другой номер, продлевает время. За целый день с живым человеком словечком не перемолвится, на это у нее нет ни минутки, только голоса, голоса, голоса… «Пожалуйста, спасибо, включаю Дёр, говорите, три минуты истекло…» Потом идет домой, сюда. И все.

Впервые в жизни я пожалела Тантику.

Дома, в Тисааре, почти каждую неделю была лапша со шкварками. Это было любимое блюдо Таты. Еще бы! Ведь как ее Ма готовила! И вдруг меня осенило: Тантика даже не знает, что я умею стряпать! С тех пор как я здесь, ни разу не было случая что-нибудь приготовить самой. Так пусть Тантика порадуется! Я сразу засуетилась, вид у меня был самый озабоченный — столько дела, а времени в обрез! Но это были приятные заботы, я даже подпевать стала солдатские песни на слова дяди Габора — он же и научил меня петь их. Сита я не нашла. Что это за хозяйство без сита? Я немного повздыхала, поохала, потом просмотрела муку так, простым глазом, но очень внимательно. Решила разбить два яйца, потом добавила еще одно. Первые два мне не понравились — очень уж были бледные; ничего не поделаешь: курам зимой не хватает травы. Но от трех яиц тесто стало красивое, желтое, воды я влила совсем немножко, так что замесилось круто. Правда, с таким тестом труднее управляться. Дома Ма всегда говорила: месить надо до тех пор, покуда роса не выступит, то есть пока лоб не вспотеет от усилий. Вымесив хорошенько, я раскатала тесто тоненько-тоненько: оно так и просвечивало на свет, когда я подняла первый лист и переложила на сундук, чтобы подсохло. Дома у меня с самого детства была своя отдельная доска для теста и все, что нужно для готовки. Стряпать я научилась раньше, чем читать-писать. К школе умела уже готовить несколько блюд, конечно, из самых простых. Ма доверяла мне и всем рассказывала, как много я ей помогаю — она просто не знала бы, что и делать без меня. Я так радовалась похвале, что, бывало, тут же начинала прыгать, скакать или кидалась чурки колоть на растопку, а то просто чесала свинью за ухом. От доброго слова я всегда вроде как теряю голову, мне не терпится сделать что-то хорошее и притом поскорей, немедленно!

Для лапши с творогом и шкварками тесто нужно не резать, а раздирать неправильными кусочками величиной с марку. Я накрошила сала и поставила на огонь: ведь нужно время, чтобы оно зарумянилось и превратилось в шкварки. Мелкие кубики сала возмущенно шипели, вскакивали друг на дружку, как будто играли в чехарду. Потом, когда сало немного растопилось, они спокойненько разместились в сковородке рядком и уже не шипели злобно, а тихонько журчали. На кухне приятно запахло обедом.

Только я отварила первую порцию лапши, как пришла Тантика. Я даже покраснела в ожидании — что-то она скажет?

— Что здесь происходит? — спросила она, с удовольствием принюхиваясь.

И сразу прошла в комнату, чтобы переодеться. Приходя домой, она тотчас переодевается, надевает какое-нибудь старенькое платьишко. «Тому, у кого жалованье маленькое, надо беречь одежду», — часто говорит она. На столике в комнате лежала моя тетрадка для замечаний — я положила ее туда, как только пришла. Если я получаю замечание, первая моя забота — как можно скорее показать его, чтобы не думали, будто я скрываю. Раз уж получила, то чем скорей пройдешь через все, тем лучше.

Тантика вернулась на кухню в том же платье, что и пришла, — как видно, сперва прочитала замечание. Губы у нее стали совсем узкие.

— Теперь ясно, откуда такое усердие, — проговорила она язвительно. — Подлизываешься, чтобы за замечание не попало.

Я стояла с дуршлагом в руке и смотрела на Тантику. В дуршлаге трепетала лапша. Прямо над плитой было маленькое окошко, выходившее в вентиляционный колодец. Я открыла его загодя, чтобы пар поскорей выходил из кухни. И вдруг через это оконце я вышвырнула лапшу. Дуршлаг взлетел у меня словно сам собой, словно теннисная ракетка, и первая порция лапши так целиком и выплеснулась из нее. Я слышала даже странный звук, с каким она плюхнулась на дно дворика. Две-три лапшинки остались все-таки в дуршлаге, но я собрала их пальцами и швырнула вслед за остальными. Вот уж обрадуются крысы! Ну, а если там нет крыс, лежать моей лапше нетронутой до скончания века.

Я подхватила пальто — оно лежало тут же, в кухне, на табуретке, я даже не повесила его, придя домой, так обрадовалась, что надумала приготовить обед, — и вылетела из дому. Даже на лестнице меня сопровождал запах подгоревшего сала.

Ни разу еще я не была в больнице, где работает мама. Но нашла без труда и только удивилась, какая больница красивая. Здание стояло, прислонясь к склону горы, уютно окруженное лесом, и выглядело так естественно и по-домашнему, как будто высилось там всегда. А между тем оно новое, мама говорила мне, да это и так видно. Оно девятиэтажное, а окон невозможно сосчитать, пожалуй, это и не окна, потому что каждый этаж чуть не сплошь из стекла. И всюду, всюду цветы. Через все здание насквозь отчетливо видны высящиеся позади горы. Здесь, должно быть, приятно жить. Нетрудно поверить, что маме здесь лучше, чем дома. Она никогда этого не говорила, просто мне вдруг так подумалось.

В холле собралось много людей — был как раз приемный день. Но до пяти часов наверх никого не пропускали, такое здесь правило. Посетители тихонько переговаривались, и вид у всех был какой-то почтительный. Когда я сказала, что здесь работает моя мама, привратник пропустил меня» и это было очень приятно, как будто я тут не чужая. Родильное отделение оказалось на шестом этаже. Здесь царила особенная мягкая тишина, и все как-то странно трепетало, наверное, оттого, что глубоко внизу мигал издалека огоньками город. Здесь еще не зажигали электричества, только за огромным, во всю стену, окном горел свет, отгороженный лишь веселой ситцевой занавеской. Из-за стеклянной стены вышла толстая сестра с милым, дружелюбным лицом. Я сказала ей, что ищу свою маму. Она ничего мне не ответила, даже не кивнула, а просто, взяв за плечо, подвела к стеклянной стене, задернутой веселенькой занавеской. Рука у нее была сильная, уверенная, и мне как-то сразу стало спокойно. Сестра только знаком показала, чтобы я ждала, и сама пошла внутрь. Потом, уже изнутри, отдернула занавески, словно на сцене, и я увидела комнату для новорожденных, а в ней работала моя мама. Я как припала к стеклу, так и простояла там не шевелясь до самого конца смены, начисто забыв о том, что пришла сюда жаловаться, рассказать маме про Тантику. Все мои горести почему-то исчезли из памяти. Я пожирала глазами эту необыкновенную комнату — так малыши завороженно и неутолимо разглядывают новогодние витрины — и испытывала жгучее желание забрать, унести к себе все эти куколки.

— Видишь, твоя мама готовит гвардию к смотринам, прихорашивает. А ведь их всех еще и перевернуть в чистое нужно, они только что после кормежки, потому так мирно настроены, — громогласно сообщила незаметно подошедшая сзади толстая сестра и опять ушла.

Я никогда еще не видела такой свою маму. Каждое ее движение было легким, живым и решительным, не то что дома. Быстро и уверенно, одного за другим, вынимала она новорожденных из кроваток. Кроватки были величиной не больше хорошей корзины и устанавливались по четыре штуки в ряд на высокой каталке. Управившись с одной такой четверкой, мама подталкивала каталку к стеклянной стене: было похоже на витрину кукольного магазина. А малыши преспокойно спали, все, как один, только иногда шевелили ручонками. Пугливыми, неверными движениями хватали воздух или потягивались сытно, сжав крохотные кулачки. В ногах каждой кроватки — маленькая табличка: как зовут, когда родился, сколько весит. Словом, первые анкетные данные.

Мама возилась с последним сверточком. Она положила куколку себе на ладонь, да так ловко и аккуратно, что малыш даже не проснулся. Два пальца мама завела ему под мышки, остальными поддерживала головку, а тельце легло на запястье. Мама смеясь показала мне полуголую девчушку. Не только попка, но даже ножки у нее были основательно выпачканы. Мама поднесла ее к крану. Из крана слабеньким душем шла в раковину вода. Мама сперва попробовала локтем температуру воды, просто на всякий случай — ведь в раковине плавал термометр. Потом подставила под душ испачканную попку маленькой и обмыла ее быстрыми, решительными движениями. Малышка приподняла головку, которая еще очень неуверенно раскачивалась, и вдруг заорала во всю мочь. Она не плакала даже, просто возмущалась. Мама что-то ей говорила — интересно что? — продолжала говорить и потом, присыпая тальком и пеленая… Когда сверток был завязан, малышка умолкла и тотчас мирно уснула. Тогда мама поднесла ее ко мне, к самому стеклу, по дороге ловким движением поправив ей волосенки: длинную прядь подвернула к ушку, вроде кошачьего хвостика, а на лоб выпустила челку — совсем модная прическа, точь-в-точь как у меня.

Тут как раз впустили посетителей. Все, точно так же как и я, припали к витрине. Кому не досталось места в первом ряду, тянул голову, становился на цыпочки, другие, даже не пытаясь пробиться, возмущались, что ничего не видно. Потом все уладилось, волнения кончились, каждый нашел своего нового родственника. Данные на табличках читали вслух, хотя, конечно, можно было читать и про себя. Вскоре начались любезные похвалы в адрес чужих детей, потом зашла речь и о маме, о моей маме.

— Это сестра Эстер, — пояснила опытная посетительница какому-то новичку. — Мы ее больше всех любим; очень уж она знает свое дело.

— У самой, наверное, есть дети.

— Наверняка. Но с такими крохами и профессиональных знаний много требуется.

— А какая ответственность! Ой, как я боялась бы на ее месте перепутать — ведь они все на один лад!

— Ну нет, перепутать невозможно. Как только они рождаются, им привязывают ленточку с фамилией, написанной химической краской.

— Ох, скорее, постучите там кто-нибудь! Сестричка, вон та малышка сосет свою ленточку, на ней же химическая краска!

— Поглядите вон на того, четвертый слева, какой красный!

— Ужас! Впрочем, он ведь только сегодняшний, посмотрите на дату!

— Ах, в самом деле! Но наш, должна заметить, вообще не был таким красным.

— Наш тоже.

— А ты, девочка, на которого смотришь?

Спрашивали меня, но я даже не услышала — так увлеклась этим необыкновенным диалогом, который, собственно, и не был диалогом, потому что люди отвечали не один другому, а просто говорили вслух, и все обращались словно ко всем; это было похоже на гул ветра — вроде и смысла никакого нет, а слушать приятно.

— Девочка, я к тебе обращаюсь! — Негодующий голос резко выделился из общего гула.

— Ой, простите! Здравствуйте.

— Здравствуй, девочка. Тебя спрашивали, который тут твой брат или сестричка?

— Вот эта, — показала я на малышку, ту самую, с выпачканным задиком; все видели только ее хорошенькую прическу, а прочее было уже нашей тайной.

— О, славненькая! А какие волосики у нее длинные!

— Посмотрите-ка, да она в самом деле похожа на тебя немного!

— А какое красивое имя вы ей дали — Эмма.

Теперь я, по крайней мере, знаю, как зовут мою маленькую сестричку. Эмма, Эмма Тоот. Родилась 10 декабря, 4 килограмма, 60 сантиметров. Не такое уж красивое имя Эмма. Если бы она была моей сестрой, я назвала бы ее Верой. А еще лучше — Оршойей. Орши.

С этой минуты я стала ревниво следить, когда же придут те, кто скажет: это моя дочь, внучка или еще как-нибудь. Но в тот день не пришел никто. Нас с ней оставили в покое, мы были вдвоем. Теперь я смотрела только на свою маленькую сестричку, как будто хотела изучить, запомнить все ее гримаски. Но она не слишком баловала меня. Мне так хотелось узнать хотя бы, какого цвета у нее глаза, но она только однажды чуть-чуть приоткрыла один глазок, да тут же его и закрыла. А потом дважды зевнула. И как это она умеет уже зевать?

Интересно, снится ей что-нибудь? Или она чего-то пугается? И почему считается нормальным, если новорожденный совсем красный и головка у него вытянутая? Странные мысли приходили мне в голову, и было от них так же неловко, как в школе, когда девчонки начинают шептаться о родах и тому подобном.

Пока мама принимала душ, я рассказала ей про Орши. Мамино дежурство кончилось, она была рада, что мы пойдем домой вместе. Под душем она оставалась долго — не просто мылась, а радовалась воде. Я чувствовала это по тому, как она плескалась и фыркала. Дома, конечно, так поплескаться невозможно. Во-первых, нет душа, только ванна, которую и я не люблю: с нее кое-где сошла эмаль и черные пятна всегда напоминают мне пиявок. Во-вторых, у нас до ванны и не доберешься, она всегда кем-нибудь занята. Мама вышла из душа, завернувшись в большую простыню, похожая на своих подопечных новорожденных. Она сказала, что не понимает, почему никто никогда не навещает Орши, а девчушка просто прелесть, самая очаровательная из всех, ей так кажется. А ест как! В отделении для новорожденных она сейчас тон задает, прямо вожак: уже за час до кормления так орет, что вся больница звенит! И после кормежки орет — ей, видите ли, не хватает материнского молока, а начнешь подкармливать из бутылочки, сосет так, что, того и гляди, подавится. Ее мама совсем еще молоденькая и все молчит, молчит.

— Давай удочерим Орши, мамочка!

— У нее же есть мама, она не отдаст нам.

— Ну, а представь, что отдала бы… Ох, как бы я ее взяла! А ты нет?

— Что ты, я тоже. Любого. Но вообрази, что скажут дома? Да и ты еще как отнесешься, если она будет пищать тебе в ухо день и ночь!

— Да нет, я не так это все представляла. А чтобы мы жили отдельно. Втроем — ты, Орши и я. Ну и пусть бы ревела. Я и пеленки ее стирала бы. Мы всё делали бы для Орши с тобой вместе.

Мама молчала. И стала очень странная. Я заметила, что она смотрит на меня как-то особенно, только не понимала как. По тому, как она натягивала чулки, я угадала: опять нервничает. Но, видно, ошиблась, потому что немного погодя мама спросила совершенно спокойным тоном:

— Какой бы ты хотела подарок на рождество, Мелинда?

— Съездить домой, в Тисаар, — быстро, без раздумья, ответила я, предвкушая счастье.

— Да, могла бы и сама сообразить, — отозвалась мама очень тихо. — Знаю, тебе здесь не нравится. Ты только и мечтаешь о Тисааре. Знаю.

Выйдя из больницы, мы отправились с горы вниз пешком. Даже не сговаривались: просто ни мама, ни я не остановились у автобусной остановки. Хотелось прогуляться. Я взяла маму под руку. Вот тоже странная вещь: я могла бы пересчитать на пальцах, сколько раз мы с ней ходили вот так вдвоем, под руку…

— Мам, а вот то, о чем мы наверху говорили вроде бы в шутку, ну, знаешь, об Орши… Я про это и по-серьезному уже думала. Как было бы хорошо, если б мы с тобой жили вдвоем. Ты и я. Конечно, еще лучше, если бы у нас была Орши или кто-нибудь другой, ну какой-нибудь ребеночек… Словом, чтоб мы были нормальная семья!

— Тебе не хватает отца, Мелинда? — неожиданно спросила мама, и голос у нее был расстроенный.

Я быстро ее поцеловала, хотя лизаться не в моем обычае.

— Да что ты, мамочка! Я бы сказала тебе, поверь! Но, кроме всех наших из Тисаара, мне никого не нужно. Да и без них уже не так тяжело, когда ты дома. Если бы я могла всегда с тобой быть!..

— Я тоже много думаю об этом последнее время…

— Знаешь что, мамочка? Давай переедем от Тантики и тети Баби. Объясним — не потому, что обиделись или еще что, а просто мы другая семья.

— Мало сменить квартиру, чтобы стать «нормальной семьей», как ты выразилась, — сказала мама и замедлила шаг.

Она дышала быстро-быстро, хотя дорога шла под гору и была совсем неутомительна. И я вдруг почувствовала, что это страшно важный для нас разговор, ну просто вопрос жизни. Я тоже очень разволновалась, мы никогда еще не говорили так долго друг с другом.

— Что же еще нужно для этого? Что? — Мне не терпелось узнать, понять все сразу.

— Н-ну… — Мама опять выглядела смущенной и как-то деланно засмеялась. — Формула семьи: отец, плюс мать, плюс ребенок.

— Ну что ты, мама, мы ведь не математическая формула! А кроме того, мне нужна только ты. Мы и вдвоем вполне семья, разве нет?

— Конечно. И тем не менее не так оно все просто. Я уже много раз хотела поговорить с тобой об этом, Мелинда.

— Ты никогда мне даже не намекнула, мамочка.

— Все никак не привыкну, что у меня такая взрослая, серьезная дочь. Зато привыкла за эти десять лет, что я одна и обсуждать должна все только с собой, больше ни с кем.

— Тогда давай сейчас! Давай говорить, как жить будем!

— Нет-нет! Только не сейчас! Но очень скоро.

— Когда скоро?

— У меня нет с собой записной книжки, чтобы точно назначить день, — снова засмеялась мама. Но тут же очень серьезно и даже как-то прочувствованно сказала: — Но скоро. Скоро мы будем нормальной семьей, вот увидишь!

Шел мелкий дождик, какой-то необычный, весенний. Он совсем растревожил зиму. Снег, что пристыл к веткам за последние дни и лежал на них толстыми подушками, стал опадать, плюхаясь наземь большими комьями. Эти комья очень похожи были на мороженое, выпавшее из рожка, — они так же оседали, упав, и тотчас начинали таять. По улице, словно молоко, разливалась стылая грязь. Конечно, я опять забрызгаюсь до ушей, и ноги будут в пятнах, как у жирафы. Но мы упорно продолжали гулять. Снова говорили об Орши, и я спросила маму, как, собственно, рождается ребенок. Мама ничуть не удивилась, рассказала ясно и просто, так же естественно, как обмывала и пеленала Оршику.

— Как здесь красиво, мама! Я никогда еще не бывала в этих краях.

— Погоди, вот в хорошую погоду увидишь!

— Погода не самое главное, мамочка.

Далеко в горах поблескивали зарницы. А вечером сказали по радио, что в Будапеште сегодня была совершенно необычная погода.

8. Мелинда курила во время занятий танцевального кружка

(К. X., классный руководитель)

Ну и что ж такого?

Собственным рождественским подарком дымила. Который купила для мамы. Маме он ни к чему, и сигареты ни к чему, и я тоже. Вот и курила.

Все строго логично, как в математике.

А как чудесно начиналось то воскресенье, за две недели до рождества! Андриш сказал, что это называется золотым воскресеньем, но вполне возможно, что на самом деле оно серебряное. Андриш вечно путает праздники. Во всяком случае, магазины были открыты, и пол-Будапешта ринулось в них за подарками — казалось, что в нашей столице уже не два, а, по крайней мере, пять миллионов жителей.

Мы тоже отправились за покупками — Кати, Андриш и я, — а для меня ведь это было в новинку, вроде панорамного кино. Как-то странно все было и непривычно. У нас в Тисааре рождество справляли совсем не так, и подарки дарить у нас в семье было не принято. Какие уж подарки, когда нас столько, что мы едва помещались в доме! На праздник съезжались сыновья Таты, все невестки, внуки — словом, великое переселение народов, да и только. Однажды даже елку пришлось выдворить в мастерскую: уже и ей не хватило из-за нас места. Тата каждый год умудрялся доставать огромнейшее дерево и еще привозил много еловых веток в задке телеги. Ветками убирали весь дом, ставили их в вазы, в кувшины; те, что поменьше, клали просто в миски и даже засовывали за зеркало. Еловый запах царил надо всем, забивал даже уху, а этим уже сказано много! Еще бы, ведь уху готовила во дворе, в двух котлах, вся мужская часть семьи: у нас считалось, что это дело мужское.

Под елкой у нас всегда росли пшеница и гиацинты. Пшеницу тоже высевали в горшки, и она прорастала на кухне, где всегда было тепло и светло. К рождеству вырастала сантиметра на три; горшочки с пшеницей шириной с ладонь стояли под елкой, словно стайка зеленых ежей. И никто верить не хотел, что эти зеленые ежики — обыкновенная пшеница: где это видано, пшеница в горшках!

Луковицы гиацинтов мы выращивали в по́дполе. Каждому внуку Ма выделяла по нескольку луковиц; мы их высаживали, царапали на горшках свои имена и потом все волновались: чьи поспеют к рождеству? Ближе к сроку надевали на каждый горшочек бумажный колпак: Ма говорила, что для прорастания им нужна полная темнота. Так мы и выносили их, в колпачках, под елку… А потом — совсем как при открытии памятника — колпачки торжественно снимались. И каждый год под каждым колпачком сидел, притаившись, белый-пребелый толстенький цветок. Потом-то я стала уже подозревать, что Ма накануне осматривает горшки и цветы послабее заменяет своими. Чтобы никого радость не обошла!

Ужин в сочельник я не любила, не саму еду, конечно, — я вообще не привереда, ем то, что дают, — а просто очень уж долго он тянулся, едва дождешься, бывало, конца. Однажды я прочитала, что в какой-то дальней стране есть специальный детский городок, где все существует только для игр, и это так интересно, что полюбоваться им съезжаются даже взрослые со всего света. А я читала и думала: зачем только люди ездят так далеко? Лучше пришли бы под рождество к нам. Как у нас хорошо в это время, весело! После ужина начинаются игры, играют все, кажется, за весь год наиграться можно. Тут и карты, и хороводы, и догонялки, и фокусы всякие, и кукольный театр. Программу составляли взрослые, но Тата соглашался только на то, в чем могли участвовать и дети. И спать нас в этот день не посылали. Конечно, все мы по очереди засыпали, кто на диване Таты, кто на чьих-нибудь коленях; но это было совсем другое дело, это было чудесно! А просыпались от звука колокольчика: значит, к дому уже подкатили сани. Катанье на санях непременно входило в понятие «рождество».

На рождество у нас всегда толстым слоем лежит снег и все замерзает, а мне одного этого довольно было для счастья. На меня погода очень действует. С детства я привыкла внимательно прислушиваться к разговорам о погоде: «Скоро пойдет дождь, вон как ласточки низко летают», или: «Завтра будет ветер — солнце в багрец садится». Как услышу что-нибудь в этом роде, не успокоюсь, пока не допытаюсь, почему да отчего так говорят. Я знала, что означает поговорка: «Матяш придет, лед разобьет, а не найдет — свой принесет». А когда по календарю приближались дни «холодных» святых, вместе со взрослыми тревожно слушала радио: не померзнут ли фруктовые сады? Тата всегда беспокоился за урожай в селе и в округе, а я ему во всем подражала. Вот так и научилась я понимать погоду; зато и сердилась иногда на нее, а иногда радовалась, как другу…

Я любила крепкий морозец; у зимы был приятный запах и разнообразные чудесные голоса: она то скрипела, то потрескивала, то завывала лихо, и, конечно, колокольчик на санях имел ко всему этому самое прямое отношение.

Когда мы просыпались наутро, перед домом уже стояли сани, запряженные лошадьми. Дядя Габор выезжал за ними еще на рассвете, брал в своем хозяйстве с конюшни, чтобы порадовать Тату, у которого не обходилось без этого ни одно рождество. Единственный оставшийся в живых брат Таты, дядя Михай, жил с женою на дальнем Хирешском хуторе; к ним-то мы и отправлялись, усевшись все в сани, по исконному обычаю на рождество навещать родственников.

Тата правил лошадьми, Ма сидела с ним рядом, а позади них, зарывшись в солому, в шубу, копошились пятеро-шестеро внуков. Ехать туда было километров тридцать, но мне всегда казалось, что летим мы на самый край света, и все было белым-бело кругом, только чернели кое-где одинокие вороны.

Мне ужасно нравилось, что дядя Михай сперва занимался лошадьми, задавал им корму, и только потом обращал внимание на нас. Но зато уж тогда был действительно внимателен к каждому. Помнил, что прошлой осенью я вывихнула палец; что Имре боготворит лошадей и, завидев упряжку, готов проситься в телегу к совершенно чужим людям; спрашивал Габорку, не нужно ли ему опять соли, чтобы насыпать зайцу на хвост. Дело в том, что в прошлом году, когда были мы у дяди Михая, два наших самых младших братца убежали с хутора, так как по дороге увидели в степи зайца. Счастье еще, что Габорка вернулся с полпути, чтобы попросить у тети Виттуш соли: вспомнил сказку про то, как ловили зайцев на соль.

Сразу по приезде нас ждал завтрак: традиционные голубцы, которые стояли, горяченькие, на припечке, и лапша с маком. За завтраком дядя Михай пускался в длинные рассуждения о достоинствах своего вина, а тетя Виттуш угощала подслащенным вином даже самых маленьких. Мы переглядывались с Ма; она знала, что вино я не выношу, и в детстве, бывало, только почувствую, что от кого-то пахнет вином, сразу в рев. Но она всегда умела устроить так, что моя кружка оставалась пустой. Зато дома, это я знала наверное, нас ждал чистейший виноградный сок: Ма каждый год надавливала две большие бутыли сока внукам на рождество.

На Хирешском хуторе, к нашей радости, не водилось столько кроватей и кушеток, сколько в Тисааре, так что двоих-троих из детворы укладывали спать на печи, подстелив шубу. Но самое лучшее место было, конечно, в углу за печкой — вот когда я радовалась своим длиннющим, как у цапли, ногам: ведь только благодаря им и доставалось мне это местечко! На другой день мы на санях же уезжали домой.

Так страшно было думать, каким-то окажется рождество теперь, без Таты…

Поэтому я даже довольна была, что мы пошли за покупками и всю дорогу до одури смеялись над Андришем. Он рассказывал, какие подарки дарил в прежние годы, и, по своему обыкновению, всячески себя же вышучивал:

— Позапрошлый год я купил маме сигареты, папе — закладку для книг, потому что он не курит, бабушке — роскошную свечку. Все очень радовались. Жужи получила куклу и весь вечер проревела: ей хотелось такой же пуловер «твист», какой подарили мне. Я-то, правда, коньки просил, но хотя мама забыла, все равно не ревел, даром что новый пуловер оказался страшно кусачий и я весь вечер чесался, как обезьяна…

— Прошлогодняя история тоже была хороша, ее я помню, — засмеялась Кати и купила нам троим по мороженому.

— Еще бы тебе не помнить! Ты же два дня была нашей спасительницей.

— Секретничаете? — невинно полюбопытствовала я.

— Ах да, тебя тогда еще здесь не было! Ну, знаешь, об этом стоит пожалеть! — сказала Кати, захваченная воспоминаниями.

Я не жалела. Если б сейчас все было так, как в прошлом году в это время! Но я, конечно, ничего им не сказала: все равно не поняли бы, а я не стала бы объяснять. Вот и маму этим обидела. Маму огорчает, что я так тоскую по тисаарскому дому. Ничего, постараюсь полюбить и это новое рождество.

Андриш с увлечением стал рассказывать:

— Прошлогоднее рождество: маме сигареты, папе закладка, бабушке роскошная свечка. Все опять очень радовались. А нам дали деньги и сказали: что вам ни подари, вы вечно недовольны, так купите себе сами то, что пожелаете. Я купил шампунь для мытья автомобиля. Правда, автомобиля у нас нет, но зато я наконец мог хоть что-то купить в автомобильном магазине: я, знаешь, просто не могу пройти мимо него равнодушно. Денег хватило как раз на шампунь. Ну и что, его и настоящие автомобилисты покупают! А Жужи купила белую мышь, посадила в банку из-под компота и поставила под елку. Представляешь! Мать кричит: «Выбрось сейчас же, я не буду жить с мышью в одной квартире, от мышей воняет!» Жужи, конечно, опять в рев: «Бедная мышка! Разве можно ее выбросить, оставить на произвол судьбы!..» Словом, пришлось Кати приютить мышь. Ей ведь что! У Кати спокойная семья.

— Само собой, — странным тоном сказала Кати. — Особенно в отношении мышей.

— Как это? — Я ничего не понимала.

— У каждого свои беды, я и в прошлый раз тебе говорил это. Ты ведь думаешь, будто ты одна только жертва несчастная, — разворчался вдруг Андриш, а сам все поглядывал на Кати. Жалел ее.

— А что такое? У вас-то в чем дело? — от души удивилась я.

— Долго рассказывать…

— Можешь не рассказывать, если не хочешь!

— Ну что ты вечно обижаешься, право! — опять напустился на меня Андриш. — А ты, Кати, если уж сказала «а», то говори и «б». Мелинде можно!

— Ну… в общем, так: для папы самая большая радость, если бы я купила сейчас бутылку коньяку. А для мамы это самое большое горе. Будет на рождественском столе коньяк — плохо, не будет — тоже плохо, — скороговоркой закончила Кати. И выбросила в ящик для мусора стаканчик с мороженым, хотя не съела и половины, я видела.

— Твой отец пьет?

— Вот именно.

— Ты не знаешь Катиного отца! — бурно вмешался добряк Андриш. — Это такой человечина, лучше не надо! А как играет на рояле! Ого!

— Потому что он музыкант, — рассудительно заметила Кати. — Это его профессия. Слышала о фортепьянном дуэте Секей — Богнар? Вот он и есть тот самый Секей. Они каждый вечер играют в «Цикламене». Это их работа. И пьют там каждый вечер…

— Ну, хватит! Мне здорово по душе твой старик! — стоял на своем Андриш.

— Мне тоже. И маме тоже. И вообще мы все трое очень по душе друг другу, — негромко проговорила Кати.

Мы вошли в табачную лавку — все-таки это было лучше, чем молчать или болтать глупости, когда другому невесело. К тому же, всем нам нужно было купить в подарок по пачке сигарет. Я купила маме пачку египетских сигарет, но мне показалось этого мало — я-то думала тогда, что ценность подарка зависит от его цены. Поэтому тут же купила еще шесть маленьких пепельниц, которые вкладывались одна в другую, как детская посуда. Получилось дорого и совсем некрасиво, но продавец так уговаривал, что мне неловко было отказаться. Еще купила две шариковые ручки Тантике и тете Баби, уже заранее со страхом представляя себе, как они обе долго будут охать и восхищаться ими из вежливости.

— Сейчас мы зайдем в цветочный магазин к моей маме и попросим по маленькой еловой веточке для наших подарков, — мягко скомандовала Кати.

— Может быть, хоть немного оттаю там, — вздохнул Андриш. — А то я замерз как сосулька от всех этих хождений.

— Не надейся! Там не очень топят: цветам ни к чему слишком много тепла.

— Тогда плохо ваше дело! После обеда на танцкружке на меня не рассчитывайте.

— Ничего, у нас совместное обучение, найдутся другие партнеры!

Цветочный магазин был чудо как хорош — словно аквариум. За стеклянными стенами теснилось множество цветов, вызывающе красивых: на них нельзя было не обратить внимания! И люди послушно останавливались у витрин. Сквозь заросли растений пробивалась чуть приглушенная, внутренняя жизнь магазина: покупатели, а их было довольно много, переминались, не спеша оглядывались по сторонам, и только девушки-продавщицы ловко и быстро скользили между ними в одинаковых халатиках, словно голубые рыбы.

Мама Кати увлеченно подбирала букет для невесты. Она очень нам обрадовалась, я видела это по ее глазам. Глаза у нее были красивые, ласковые, как у косули. Она быстро и умело обслужила еще двух клиентов, а потом пошла вслед за нами в заднюю комнатушку, которую называли заготовочной. Девушки завязывали большие банты на корзинках с цикламенами, но, по-моему, корзинки не становились от этого́ красивее, а напоминали скорее комнатных собачонок. Великолепные еловые ветки они осыпа́ли какой-то отвратительной белою пылью — это, объяснили они, искусственный снег, и под рождество так принято.

— Здравствуйте, тетя Секей! — вскочил со стула Андриш, уступая место вошедшей Катиной маме. — Я тоже пришел сделать заказ. Мне нужен букет для невесты. Или лучше два букета. Чтобы не рассорились из-за меня две подружки.

— Ну и задавака! — рассердилась я.

Кати ничего не сказала, только поднесла искусственный снег к губам и, дунув, обдала им Андриша.

Ее мама весело смеялась.

— Две невесты сразу? Как же ты это, Андриш, а?

— Я, вероятно, перейду в магометанство — там принято иметь много жен.

— Не обращай на него внимания, мама! — вмешалась Кати. — У нас в классе есть и вполне нормальные мальчики, не думай!

— Простите, — заглянув в комнату, обратилась к заведующей одна из голубых девушек. — У нас еще есть сирень? Клиенту во что бы то ни стало нужна сирень.

Катина мать вышла, а мы с Кати — за ней. На этого клиента стоит поглядеть! И мы поглядели.

— Симпатичный, — сказала я.

— Он тебе в отцы годится, — сказала Кати.

— И для отца вполне симпатичный.

— Смотри, виски седеют.

— А может, его тоже снегом посыпали, как ты Андриша!

— Но вот загар у него роскошный, что правда, то правда! И где это он умудрился так загореть в декабре?

— Под кварцевой лампой небось.

— Белая сирень! Послушай! Да за эти деньги можно целую корзину цикламенов купить!

— Я тоже предпочла бы сирень.

Мы еще раз выглянули, теперь уже и Андриш за компанию.

Загорелый мужчина за это время написал записку, вложил в конверт и вежливо попросил тетю Секей:

— Если можно, доставьте сейчас же, еще до обеда. — У него был удивительно приятный голос.

— Конечно, конечно! — ответила тетя Секей. — Правда, сегодня особенно много заказов, но мы распределяем их так, чтобы посыльному было поменьше разных концов. Позвольте адрес?

— Первый район, улица Боганч, четыре.

До сих пор я и не заметила, что три стены магазина зеркальные. Сейчас в них бесчисленно повторялась, множилась фигура человека и сирени…

Кати дернула меня назад, за занавеску.

— Послушай, да ведь он же посылает цветы в ваш дом! — зашептала она взволнованно.

— Слышала. Не глухая.

— А может, он тебе их посылает? — сострил Андриш.

— Может быть. Хотя, кроме меня, в доме четыре по улице Боганч живет еще человек семьдесят.

— Но я послал бы только тебе! А правда, какие послать тебе цветы, когда я вырасту? Хочешь такие же, как этот седой посылает своей невесте?

— Совсем одурел!

— Вот бы узнать, кто его невеста! У кого может быть жених с седыми висками? Я еще таких не видывала! — соображала Кати. — Мелинда, ты ведь можешь разведать: дворничиха ваша наверняка знает ее, даже если ты сама еще не…

— Оставь меня в покое, слышишь?

Кати и Андриш обиделись и без меня вернулись в заготовочную. Они стали там дурачиться, Андриш пугал девушек-заготовщиц, грозя еловыми шишками. В магазин входили все новые покупатели, с удовольствием брали посыпанные «снегом» еловые ветки. А я все смотрела на конверт, адресованный незнакомцем на улицу Боганч, четыре. Во что бы то ни стало я хотела прочитать написанное на нем имя, и в то же время так боялась прочитать его, что даже ладони вспотели. Вот так же страшно бывает у зубного врача, когда еще ничего не болит, только жужжит бормашина, пробирая до мозга костей. А ты сидишь и ждешь: когда уже станет больно? Потому что боль неизбежна, когда игла дойдет до живого нерва. Это ожидание, напряжение и есть самое худшее. Когда же боль приходит, я сразу перестаю бояться: знаю, что выдержу.

На конверте стояло: Эстер Б. Ко́та.

Я вытерла ладони носовым платком, терла долго, тщательно. Теперь-то уж они больше не вспотеют. К счастью, в магазине никто, кроме меня, не знал, что так зовут мою маму.

Тетя Секей завернула сирень в целлофан, потом накрутила сверху много-много газет.

— Это чтобы цветы не замерзли, — пояснила она мне, видя, что я стою молча, не шевелясь и смотрю.

Получился безобразный сверток, в таком может быть все, что угодно, хотя бы сковородка для яичницы. Но это ведь неважно: мама сбросит газетную бумагу, даже не заметит, какая она безобразная, только цветам будет радоваться. Мама обожает цветы. Раз в неделю непременно себе покупает: устроит в квартире генеральную уборку, устанет, а потом цветы купит — в награду, так и говорит. Позавчера принесла подснежники, весь букетик был с наперсток. Я такие и за цветы еще не считаю, уж лучше зеленый лук или петрушка. Сирень, конечно, другое дело! Эстер Б. Кота получает сирень от неизвестного мужчины! Какое ему до нее дело?

— Можешь купить мне этот утюг, видишь? Раз уж ты такой щедрый! — грубо сказала я появившемуся в дверях Андришу.

В витрине, среди ваз и горшков, стоял утюг. Это был добрый старый утюжище, который разогревают древесным углем. Прошлой весной в Тисааре мы выбросили точно такой же, потому что всякий раз от него угорали. А теперь вот он. И в нем красуются цветы, кактусы и даже какой-то красивый камень.

— А что ж, современно, — заметил Андриш тоном знатока. — У тебя есть вкус!

— Не городи глупости! Просто мне он подходит, вот и все!

Я попрощалась и заспешила домой: хотела прийти раньше, чем прибудут цветы.

На обед был цыпленок в сухарях, как всегда в воскресенье. А каждую субботу у нас — гуляш, а каждую пятницу — лапша, а каждый четверг — пюре из шпината и глазунья… И так далее. Мне не раз уже приходило в голову, что в нашем доме привычные понедельник, вторник и т. д. вполне можно было бы отменить и называть дни недели так: лапша, котлета, печенка, шпинат, гуляш, цыпленок в сухарях…

Тетя Баби с торжественным видом накрывала на стол — это тоже входило в праздничный ритуал; вынималась белая дамасковая скатерть; о нейлоновой же, которая отлично служила все прочие дни недели, говорилось с пренебрежением. Зато праздничный обед кончался у нас не сладким: на закуску непременно угощали попреками, правда, только того, кто запачкает скатерть. А такой находился всегда.

Мы как раз приступили к супу, когда принесли цветы. Только я знала, кто звонит, остальные удивленно переглянулись; ведь к нам никто никогда не заходит. Кто же это мог быть? Я бросилась открывать дверь и с этой минуты слушала каждое слово так, как слушает обвиняемый собственный приговор. Желудок у меня сводило сильнее, чем в самолете.

— Какие-то цветы принесли! — как ни в чем не бывало крикнула я в комнату.

Тантика встала и тотчас вынесла мальчику двухфоринтовую монету. И еще сказала:

— Позвольте угостить вас сладкой рогулькой!

Я была потрясена: никогда не видела, чтобы Тантика держалась с кем-то так дружелюбно! Но изучать ее было некогда — я не спускала глаз с мамы, ожидала, что она смешается, покраснеет. И стыдилась себя самой.

Но покраснела только тети Баби.

— Какая сказочная сирень, такая только присниться может! — проговорила она восторженно.

Мама оставалась серьезной, она вскрыла конверт и тотчас положила его на стол: пусть читает, кто хочет. На листке стояло только имя: Ша́ндор.

— Кто это? — спросила Тантика, собирая тарелки из-под супа.

— Шандор Да́ллош, шофер-механик.

— Твой знакомый?

— Да.

— По какому же случаю эти цветы? Кажется, не именины, не день рождения! И такие дорогие…

— Я думаю… думаю, потому, что он знает, как я люблю цветы.

— Он настолько хорошо знает тебя?

Только дядя Золи умеет так выспрашивать, как выспрашивала сейчас маму Тантика, но и то если мы окончательно выведем его из себя. Зато уж тогда он «выворачивает» отвечающего наизнанку и спрашивает до тех пор, пока не отыщет слабое место. Мама заплетала и расплетала кисти на скатерти, а иногда, отвечая, беспомощно взглядывала на меня. Так смотрит Пирошка, когда ждет подсказки. И я всегда помогаю Пирошке, даже если это заметно: Пирошке я нужна.

— Собственно говоря, мы довольно давно знаем друг друга. — Мама говорила негромко и очень быстро. Конечно, ей хотелось как можно скорее покончить со всем этим. — Шандор старший брат моей сослуживицы. Впервые мы встретились с ним у нее. Потом… потом стали встречаться чаще. Я все лучше его узнавала. Мы хорошо узнали друг друга и… решили пожениться.

Тетя Баби опять стала хрустеть пальцами. Она по очереди сильно их потягивала, и кости странно трещали. Тетя Баби всегда хрустит пальцами, когда волнуется. Сейчас этот звук был невыносим.

— И когда же? — спросила Тантика маму.

— Думаем, что-нибудь после рождества. Как только закончится ремонт квартиры.

— Вот как!

Мама вышла на кухню, чтобы внести цыпленка и рис. Обычно я помогала ей, но сейчас не двинулась с места. Мама меня обманула! Убедила, что у нас будет все хорошо, что я нужна ей. И я так ей поверила, что уже меньше тосковала по Тисаару и по всей той жизни. Она пообещала: «Скоро мы станем нормальной семьей!» — и умолчала только о том, какою ценой. Она должна была сказать мне! Раз уж мы начали тогда тот разговор, каждый обязан был говорить все откровенно, до конца. Это даже Андриш знает. Кто говорит «а», должен сказать и «б». А ведь Андриш еще подросток. В ту минуту я больше любила Андриша, чем маму, и это было так ужасно, что я чуть не заплакала. Я подошла к радиоприемнику, играл какой-то цыган, хорохорился: «Голова большая у коня, грусть его берет пусть, не меня». Я выключила приемник.

— Ой, как чудесно! — вздохнула тетя Баби. — У меня даже голова разболелась.

— У меня тоже, — оборвала ее Тантика и стала всем накладывать второе.

Так у нас заведено — еду раздает всем Тантика; и я удивилась только тому, что даже сейчас она не спутала: каждому положила любимый кусок. Мне, как всегда, досталась грудка.

— А если б не принесли цветы, ты нам так и не сказала бы? — спросила она маму.

— Ну что ты! Я давно уже хотела сказать, но ведь не так просто говорить об этом. А потом, мы думали пожениться только весной, и я считала, что еще есть время…

— Что же сейчас стало так срочно?

— После Нового года Шандор опять уезжает за границу. В Каир.

— У него столько денег?

— Это командировка. Он сопровождает венгерские автобусы, закупленные на их заводе Египтом. Вот уже два года, как он занимается этим вместе со своим товарищем. Они сопровождают по назначению проданные автобусы и некоторое время там остаются, пока машины проходят обкатку.

— Какая замечательная работа! — вздохнула тетя Баби.

— А потом вернется? — жестко спросила Тантика.

— Конечно. Как только сдадут доставленные автобусы, тотчас оба вернутся. Постоянного пункта у них там нет. А со следующей партией опять поедут. Но это, верно, не раньше осени.

— Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю: всегда ли он будет возвращаться? Не сбежит ли, как и тот, другой?

— Но Илона! Это жестоко! — закричала на Тантику тетя Баби и тут же горько и беззвучно зарыдала.

Мама не ответила, не шевельнулась, наверное, и лицо у нее застыло. Но я не смотрела, а только ела и ела свеклу. Очень мне вдруг захотелось свеклы. Больше никто к еде не притрагивался.

— Да, конечно. Я жестока. На мою долю выпала эта роль, — сказала Тантика просто. И закурила. Обычно она выходит курить в коридор. — Началось все с того, что я на добрый десяток лет старше вас обеих. С самого вашего рождения я была вам скорее матерью, чем сестрой. После смерти мамы — вдвойне. После смерти отца это уже окончательно свалилось на меня.

— Почему ты желала, чтобы мы боялись тебя, Илона? — прорыдала тетя Баби.

— Я не желала этого.

— У тебя никогда не было для нас ни слова ласки. Ты только приказывала…

— На приказания нужно меньше времени. Мне некогда было рассуждать с вами о жизни. У меня всегда было дел по горло.

— Чтобы содержать нас. Знаю. Не сердись, Илона.

— Я не сержусь.

— И… и не обижай Эстер! Все-таки она среди нас самая маленькая…

— Я не обижаю. Я хочу ее защитить. Хватит с нее горя из-за первого мужа.

— Горя с меня действительно хватит. И несчастья. Одиночества. Бездомной жизни, — проговорила мама, странно растягивая слова, словно заново продумывала их смысл. Словно читала стихотворение.

— А это разве не твой дом? И мы — не твоя семья?

— Конечно, да. Но прежде, хоть и ненадолго, у меня были муж и ребенок. Мне нужна такая семья!

— А какие у вас планы относительно Мелинды?

На скатерть брызнул свекольный сок — этого следовало ожидать, но сейчас мне это было особенно досадно… Сперва пятнышко было маленькое, красивой, правильной формы, потом стало противно растягиваться, расти, словно полип. Теперь, пожалуй, как ни стирай, пятно останется.

— Мелинду я заберу с собой, это же естественно, — быстро и твердо проговорила мама. — Как раз из-за нее сейчас идет ремонт в квартире Шандора. У Шандора однокомнатная квартира со всеми удобствами, очень красивая и большая, но одна комната — все же только одна комната. На счастье, там есть еще большущий крытый балкон, сейчас его забирают стеклянной стеной. Это и будет комната Мелинды, так мы решили.

— Мне и здесь хорошо, — прервала я маму, но взглянуть на нее не смела. Знала, что я отвратительна. Я была очень несчастна.

— Тебе здесь нравится? — удивленно посмотрела на меня Тантика, и голос у нее был какой-то странный. — Я всегда считала, что ты нас не любишь. А между тем мне только и осталось, что воспитать, вырастить тебя. На большее моей жизни уже не хватит. К счастью.

И тут я заметила, что Тантика плачет.

Я сказала, что мне нужно в школу. К трем часам.

— Да, да, танцевальный кружок, — вспомнила тетя Баби и неуверенно посмотрела на Тантику, но Тантика молчала и лишь машинально смахивала со стола несуществующие крошки.

Я ушла в ванную умываться и долго пила из-под крана, пустив струю воды прямо в рот. Вода била так сильно, что мне даже воздуха не хватало. Конечно, волосы тоже намокли. Ничего, высохнут и сами по себе примут обычную форму, они у меня послушные, даже Жужа Сюч завидует. Говорят, такие же волосы были у моего отца.

Немного спустя в ванную вошла Тантика со светло-зеленым пуловером в руках. Она сказала, что это рождественский подарок, но я могу надеть его сейчас, не беда, что до рождества еще две недели. Я уже большая девочка, от меня держать такие секреты ни к чему. Пуловер был с высоким воротом, по последней моде, так что я окончательно уже не понимала, что стряслось с Тантикой. Она подождала, пока я его надену, оглядела меня и сказала, что он мне очень к лицу.

— В самом деле? — спросила я, расчувствовавшись, и повертелась перед зеркалом. В новеньком зеленом пуловере, худая и взлохмаченная, я была похожа на того кузнечика из моей коллекции, который однажды, по моему недосмотру, покрылся вдруг плесенью.

В школе танцы были в разгаре; я опоздала, но никто не обратил на это внимания, как, впрочем, и на то, что я наконец появилась. В центре зала наш класс самозабвенно выделывал «Летку», Андриш выбивал дробь на стуле и восторженно пожирал глазами пианиста. За роялем сидел отец Кати. Он был такой же красивый, как его дочь.

Первым увидел меня Лали Вида и тотчас же шумно стал ко мне пробираться; впрочем, гордиться тут особенно нечем, потому что до сих пор он плясал один. У нас в классе мальчиков больше, чем девочек.

— Иди же, Мелинда, — пыхтя, как паровоз, сказал Лали; уши у него пылали. — Потренируй меня немного, будь добра!

— Ладно, только сперва отдышись.

— Жарко мне, я же не виноват!

— А ты сними пиджак.

— Нельзя. Неприлично.

— С чего это ты стал такой приличный?

— А тетя Клари объявила, что на танцы разрешается приходить только в пиджаке.

— Это я знаю. Удивляюсь только, что ты ради танцев на все готов!

— Я? Да я бы сейчас охотней всего сидел со своими рыбками. Знаешь, я сейчас рыбок развожу.

— Тогда расскажи мне лучше о рыбах. Это очень интересно. А танцевать сейчас все равно не хочется.

— У тебя тоже другое на уме?

— Совершенно другое.

— Жаль. Потому что, видишь ли, мне, хочешь не хочешь, а нужно во что бы то ни стало научиться сегодня танцевать. Стоит мне заговорить с какой-нибудь девочкой, как первый же вопрос: умею ли я танцевать? Словом, я решил посвятить этому сегодняшний вечер.

— Пошли. Я покажу тебе. На левой ноге подпрыгивай, правой помахивай, вперед… Вот так. Теперь наоборот. Быстрее!

— Смотри, как ребята надо мной потешаются!

— Подумаешь! Зато они не понимают ничего в головастиках.

— Ты, Мелинда, молодчина! Но, знаешь, ведь головастики — это, собственно говоря, лягушки.

— В другой раз расскажешь. Прыгай, помахивай! Теперь на другой! Ну, видишь…

В перерыве подлетела Кати, бросилась мне на шею, по своему обыкновению, и потащила знакомить с папой.

— Моя лучшая подруга — мой лучший папочка.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Мелинда. Мы уже искали тебя. Эти тут словно на иголках были: где ты да что…

— Еще бы, ведь мы расстались, чтобы тут же снова встретиться, — пояснила Кати, не отпуская руки отца. — Да, кстати, кому же у вас принесли цветы?

— Невесте одной.

— Ты ее знаешь?

— Да.

— Вот здорово!

Я вышла в коридор, понимая, что сейчас самое лучшее бы уйти домой. Но было еще рано, у выхода стояли несколько ребят — начнутся расспросы, а что отвечать? Я постояла немного, шаря в кармане, словно ища чего-то. И вдруг в самом деле нашла, хотя лучше бы мне было не находить: в кармане лежали мамины сигареты, те, что я купила сегодня утром для рождественского подарка. Ведь утром еще все было по-другому. Как я клялась мысленно, что заставлю себя полюбить это новое, незнакомое мне рождество, что стану другой ради мамы! Никому это, оказывается, не нужно! И как я восхищалась Шандором Даллошем! Смех, да и только! Он и симпатичный, и вкус у него хороший, и голос красивый. А Кати, ничего не подозревая, сказала даже, что он годится мне в отцы!

— Спички есть? — окликнула я Лали Виду, с разбегу проскользившего мимо, словно малыш какой-нибудь из детсада.

— Не дури!

— Можно подумать, что ты не курил еще ни разу!

— Курил, конечно. Но сейчас, здесь? Не советую.

— Боишься?

— А ты чего петушишься?

— Я не петух, чтобы петушиться. Но спички-то дашь, Ла́йош?

Он дал мне прикурить с самым кислым видом. Спичку поднес неуверенно, а я, не успев затянуться, выдохнула дым, словно начинающий огнеглотатель. Вкус был отвратительный, к тому же я подпалила себе ресницы. И в эту минуту в подъезде показалась тетя Клари, она тоже опоздала, но зато ей повезло: по крайней мере, застукала меня. Замечание было готово в два счета — вернее, обещано, так как записать было не на чем. На танцы я не ношу с собой тетради для замечаний.

Когда я вышла на улицу, как раз заиграл наш ансамбль «Гармоника» — ребята сменили Катиного папу, которому пора уже было на работу. Как они похожи с Кати! Конечно, в этом нет ничего необыкновенного, и никто, кроме меня, над подобными вещами не раздумывает. Но я ведь вообще не понимаю чего-то в отношениях детей — родителей, теперь уж это подтвердилось окончательно.

На улице было темно, будто в полночь, хотя только что пробило половину пятого. Воздух сперва посерел, потом стал лиловым и черным, а туман наплывал такой густой и терпкий, что хотелось кашлять. Все стало каким-то странным, звуки доносились приглушенно, город словно крался на цыпочках. Вечером по радио скажут, что над Будапештом опустилась шапка тумана.

На тебя я тогда даже не сердилась. И только думала: вот бы наступил сейчас конец света!

9. Мелинда сломала отвертку. Надо думать, не нарочно, но убыток следует возместить

(Ф. Т., руководитель занятий по труду)

В понедельник мы встретились в «мотеле». «Губная гармоника» в полном составе усиленно допытывалась, что стряслось со мной накануне после обеда. Мы сидели рядком на диване — со стороны, наверное, похоже было на стайку сиротливых стрижей. Пирошка на кухне растирала с тмином наш любимый овечий сыр — сегодня была ее очередь. Ребята думали, что я молчу из-за Малыша, и посоветовали ему набрать по телефону номер Сказочника и послушать сказки. Идея сама по себе была отличная: Малыш за весь день не вышел больше из комнаты. Наконец Дёзё заглянул к нему сам и увидел: Малыш сладко спал с телефонной трубкой возле уха. Оказывается, под сказку Малыш немедленно засыпает — это у него с младенческих лет привычка. Конечно, с уходом Малыша я разговорчивей не стала, да и раньше не из-за него молчала. Наконец ребята оставили расспросы, но тут я испугалась, что не с кем будет поделиться, обсудить мои дела, а ведь мне это было совершенно необходимо! И я выпалила вдруг ни с того ни с сего:

— Кажется, мне скоро предстоит быть подружкой на свадьбе. На свадьбе у собственной матери! — Вид у меня, наверное, был самый отчаянный.

Все четверо тупо уставились на меня, хотя, в общем, они довольно сообразительные ребята. Кати опомнилась первая: у нее ясная голова, она всегда соображает быстрее других, это даже наш учитель математики признает, хотя и не любит девчонок.

— Значит, это твоя мама получила сирень?

— Она самая.

— И вчера как раз все разъяснилось, да?

— Ну да.

— Теперь понятно, почему ты вчера так завелась.

И она кратко растолковала остальным, какая связь между человеком, который посылал вчера сирень своей невесте, и моим вчерашним курением. У Пирошки сразу показались на глазах слезы, Дёзё беспомощно моргал. Они жалели меня. И мне было это приятно. Все словно замерли. Я чувствовала, что сейчас заплачу. Вдруг заговорил Андриш.

— И ты, видимо, оскорблена? — спросил он сурово.

— Кажется, я имею на это право?

— Твоя мама тоже имеет право выйти замуж.

— Я считала тебя своим другом.

— А я и сейчас твой друг.

— Не слишком ты чуткий!

— А ты думала, я жалеть тебя буду? Ты сама себя достаточно жалеешь!

— Неправда!

— Нет, правда! Ты эгоистка! И несправедлива к своей маме!

Однажды так сказал мне Тата. Я в тот вечер дулась: мама, приехав поездом в субботу после обеда, тотчас легла спать и не проснулась до следующего утра. А я-то загодя строила планы, как мы пойдем с ней пораньше в кино, а потом погуляем по берегу Тисы, где гуляют все. Я злилась, горевала, отказалась даже ужинать. Терушка сочувственно вздыхала, старалась как-нибудь приласкать меня и всячески упрашивала съесть хоть кусочек студня. Тогда Тата отложил газету и сообщил Терушке, что моя мама специально берет лишние ночные дежурства ради того, чтобы освободить субботу и навестить дочку. Обращался он к Терушке, не ко мне, потому что все это я и так знала, мы не раз говорили об этом за последние дни. Тата редко ругал меня, но зато уж находил такие слова, которых я потом не забывала. Андриш иной раз рассуждает совсем как Тата.

— Не ссорьтесь, ребята! — заволновалась Пирошка и быстренько намазала каждому еще по куску хлеба овечьим сыром, свято веря, что еда примирит нас. Андриш жевал сердито, Кати старательно выковыривала из сыра тмин.

— Но ведь тебе понравился тот человек в цветочном магазине, Мелинда, — бестактно напомнила Кати. — Отчего же ты сейчас так кипятишься?

— Понравился, не понравился… Издали понравился. Но не как отчим!..

— Теперь-то уж все равно.

— Но это ведь ужасно!

— Плюнь, и дело с концом!

— А, что с вами говорить! Вам этого не понять!

— То есть как?

— А так! Вы этого не испытали! Человеку тринадцать лет, и вдруг извольте: его мать выходит замуж…

— Вообще-то такое уже случалось на свете, успокойся!

— Мне жутко стыдно!

Я наконец заплакала. Пирошка, тоже чуть не плача, гладила меня по голове, но это было совсем не то, и вообще вся сцена дико меня раздражала. Дёзё, наверное, тоже, потому что он вдруг прикрикнул на меня:

— Ну, а сейчас-то чего ревешь? Или думала, у тебя разрешение попросят на свадьбу?

— Ненавижу тебя!

— А я тебя! Предаешь свою маму, вроде как Жужа Сюч — своих родителей. Уж она-то стала бы сейчас подпевать тебе, не бойся! Этой ты могла бы поплакаться на своих…

— Ах, так?!

Я бросилась в другую комнату, вытащила из-под Малыша телефон и позвонила Жуже. Она сказала, что с радостью ждет меня. И что у них «воздух чистый», то есть что родителей нет дома. Я даже не вернулась в «мотель» попрощаться, дверь за собой захлопнула тихонько, так что они некоторое время, наверно, ждали меня.

Я знала, что родители Жужи Сюч — парикмахеры, не знала только, что их мастерская находится прямо в квартире. Помогли многочисленные стрелки и указатели на лестнице, я читала их усердно, все подряд. И таким образом узнала, что парикмахерская Калло находится на втором этаже, от лестницы слева, часы работы — с девяти утра до семи вечера, выходной день — понедельник. Так вот почему сегодня их нет дома! Я позвонила. Жужа бросилась мне на шею безо всякой на то причины — мы не были ни родственницы, ни подруги. И еще на пороге спросила, не выпью ли я с нею кофе. Я сказала, ладно, выпью. Тогда она поинтересовалась, не стану ли я возражать, если кофе будет сварен по-турецки, ей сейчас хочется именно по-турецки. Я, конечно, согласилась, понятия не имея, что это такое: мама варит себе кофе в кофеварке, а других способов я не знаю. И кофе обычно не пью, не люблю его. Жужа достала маленькую посудину со смешной длинной ручкой.

— Это джезва. Одна наша клиентка — такая миляга! — привезла из Югославии. Там все пьют только турецкий кофе, она и научила меня варить его. Видишь, сперва кипятишь воду с сахаром. Ты любишь, чтоб сладко? Я тоже. А когда закипит, бросаешь кофе… теперь размешиваешь, вот так. И ставишь на огонь, но только на минутку, пока пена подымется. Вот и все.

Вот и все. Я похвалила кофе и теперь ждала только, как бы свернуть разговор на ту тему, ради которой пришла: надо же мне было наконец излить кому-то душу!

— Хорошо, что у вас на лестнице столько стрелок. Иначе я ни за что не нашла бы. Я-то в списке жильцов искала фамилию Сюч! — приступила я к делу как могла.

Жужа тотчас прервала меня:

— Здесь меня нужно на фамилию Калло искать, дорогуша. Это фамилия моего отчима. Между прочим, когда они поженились с мамой, он непременно хотел удочерить меня. Но я ни в какую. Вот еще! Какое мне дело до мужа моей мамаши, верно же?

Так. Приехали.

— Я как раз об этом и хотела с тобой поговорить… Видишь ли, Жужа…

— О моем отчиме? И не начинай! Главное, не надейся примирить меня с ним! Ты, наверное, для того и пришла, ты ведь примерная ученица и так далее… Но с меня воспитателей хватит. Да пусть говорят, что хотят! Где это записано, что я обязана любить его, уважать, и все такое… Он мне не родной отец, и точка!

Парикмахерская находилась у них в передней: вдоль стены стояли четыре кресла из металлических трубок, позади — сушилки для волос. По стенам — огромные зеркала, на столе — красивой формы коробки, банки, бигуди. И повсюду множество цветных фотографий, изображавших красавиц с дивными прическами. А еще фотография горько плачущего мальчика: на голове у него надет горшок, и парикмахер под горшок стрижет его. И правильно делает, что ревет! Мне самой хотелось зареветь.

Я никак не могла приступить к тому разговору, ради которого пришла. Нескончаемая болтовня Жужи меня парализовала, и было как-то не по себе от той легкости, с какой она говорит о таком трудном, — точно так же она щебетала сейчас о способе готовить кофе. Я даже девичий дневник мамы не захотела читать, у нас это не принято… А ведь как было бы хорошо поговорить сейчас по душам! Жужа, конечно же, поняла бы меня! Она обрадовалась мне, я это сразу заметила, и была такая милая, приветливая. Все чепуха, что о ней говорят! Уж она-то пожалела бы меня… Но странно: этого я боялась теперь больше всего! Мне страшно становилось даже от мысли, что меня будут жалеть. А ведь какой-нибудь час назад я только этого и желала, только этого и требовала там, в «мотеле»… Ну ладно, может, как-нибудь в другой раз, решила я вдруг, а сейчас пойду лучше домой. Теперь уже и в «мотеле», должно быть, заметили, что я сбежала.

Но Жужа ни за что не желала отпустить меня и предложила пойти вместе в зал бракосочетаний: сейчас туда приедет со своим женихом одна их клиентка и надо поглядеть, какое на ней будет платье. Рассказывая, она одевалась очень тщательно и продуманно, посоветовала и мне привести себя в порядок. Идти на чье-то там бракосочетание не хотелось — мне-то что до всего этого! Но вдруг я подумала, что это будет все равно как генеральная репетиция: вскоре ведь мне придется присутствовать на свадьбе собственной матери. Я причесалась и попросила у Жужи карандаш подкрасить глаза. Карандаш валялся перед зеркалом на случай, если понадобится вдруг какой-нибудь клиентке. Мне очень хотелось иметь такой же, я даже присмотрела один в витрине, но купить, конечно, не решилась. Теперь я послушно обвела вокруг глаз черную полосу, хотя карандаш мне сразу разонравился. Кончик у него был тупой, кривой, а я всегда ненавидела плохо заточенные карандаши, не могла заставить себя хотя бы точку таким карандашом поставить. Да и не очень-то получилось у меня. Жужа сказала, чтобы я немножко стерла карандаш слюной.

Я разглядывала себя в зеркале и спереди и сбоку, подходила ближе и отступала. Намазанные глаза были большие и круглые, как у коровы. Лучше всего было держать их закрытыми — получалась красивая гнутая линия. Но кто же увидит меня с закрытыми глазами!

Свадьба тоже была очень красивая, а когда заиграла музыка, стало почему-то грустно, и я даже решила поскорее уйти. Жужа-то, оказывается, часто сюда заглядывает, даже когда незнакомые женятся; заходит просто так — нарядами полюбоваться, посмотреть, как люди плачут и целуются, вперемежку. Я очень любила бывать на свадьбах, и случаев таких у меня было предостаточно: все четверо дядей на моих глазах переженились. Лучше всего́ я помню свадьбу дяди Иштвана с тетей Гизи, хотя это было уже довольно давно. Родительский совет школы привел на свадьбу весь первый класс тети Гизи. Сперва дети вели себя смирно, проникнувшись торжественностью момента, но потом, когда все стали подходить с поздравлениями, они вдруг словно с цепи сорвались. Ринулись к тете Гизи, тянули ее в разные стороны, хватали за платье, девочки лезли целоваться. Тетя Гизи сперва со смехом их увещевала, потом отдала свой букет дяде Иштвану и дважды громко хлопнула в ладоши. Быстренько собрала всю детвору, установила в затылок прямо там же, в парадном зале сельского Совета. Ее фата так и взлетала над головой, когда она энергично выпроваживала малышню из зала… Потом опять взяла свой букет, просунула руку под локоть дяди Иштвана и терпеливо ждала, пока всем надоест их фотографировать. Мне запомнилась эта легкая, то и дело взлетающая фата, и я потихоньку мечтала, что когда-нибудь у меня будет такая же. И давно высчитала, что в нашей семье ближайшей по очереди должна быть моя свадьба: взрослые уже все переженились, а среди внуков я самая старшая.

Конечно, мне не приходило в голову поставить в этот черед и маму; теперь фата, свадебные марши напоминали мне только ее. Очень скоро я вышла из зала, шепотом распрощавшись с Жужей, которая и не собиралась еще уходить.

И вот тогда-то я ужасно на тебя рассердилась. Это из-за тебя я перессорилась со своими друзьями: ведь как ни верти, они защищали тебя, а не меня. Из-за тебя же я чуть не выложила все Жуже, хотя Жужа чужая, а я — не предатель.

Мне захотелось немедленно позвонить Дёзё. Но их номер был занят: видно, Малышу пришлись по вкусу телефонные сказки.

А на другой день я уже не знала, как заговорить с ними; они тоже ко мне не обращались, только Жужа подходила на каждой переменке, и мы без конца прогуливались под руку, словно обрученные по берегу Тисы у нас в Тисааре. Она все время что-то мне нашептывала, а я думала только о том, как снова явлюсь в «мотель» и что скажет на это «губная гармоника».

После обеда были занятия по труду, у нас они бывают раз в две недели. Столярное дело посещали только мальчики и я. Но этому уже никто не удивляется: я строгаю и выпиливаю лучше всех, дядя Ференц каждый раз говорит это. В ноябре к нам перешла и Жужа, ей почему-то не понравилось в кружке закройщиц-модельеров, не знаю уж, что там было причиной.

Последние недели мы делали книжные полки. Цвет дощечек оставляли естественный, только наводили легкий блеск бесцветным лаком. Руки от лака стали почти коричневыми, но что за беда — зато полочки выйдут на диво! В тот день оставалось только свинтить дощечки, а это уж совсем пустяки, любому по силам, да и времени оставалось достаточно. Конечно, Лали Вида дурил вовсю — ему только дай волю, — а дядя Ференц на шутку никогда не обижался. Лали вставил отвертку в прорезь винта, но завертывать стал не так, как сделал бы любой нормальный человек, нет! Он принялся бегать вокруг своей полки сам, держа руку неподвижно, как рычаг.

Мальчики веселились, глядя на него, только я одна видела Жужу. Каким-то образом она сломала свою отвертку — я даже слышала, как выпал из нее металлический штырь, — оттого и посмотрела на нее. Жужа сделала злую гримаску, потом встала и отнесла отвертку на место. Положила ее на инструментальный стол так, чтобы не видно было, что она сломана, а сама взяла другую отвертку и спокойно продолжала работать. Я молча, ничего не понимая, смотрела на нее, думала, что это какая-нибудь шутка или просто я ошиблась. А она вдруг засмеялась и показала мне язык.

Занятия кончились, все с удовольствием остались бы еще, но дядя Ференц велел идти по домам — сейчас рано темнеет, объяснил он. Мы нехотя стали собираться, а он, как всегда, взялся проверять инструмент. Вдруг его плечи как-то дрогнули, и я поняла, что он заметил обман. Задыхающимся голосом, так невнятно, что трудно было разобрать слова, он спросил:

— А кто же отвертку сломал?

Мальчики смотрели на него недоумевая. Все перестали укладывать портфели.

— Кто ж поломал, а? — снова спросил старик; рука, в которой он держал сломанную отвертку, дрожала.

Мы словно остолбенели. Дело было, конечно, не в сломанной отвертке — такое случалось не раз. Но виновник всегда был тут как тут, не прятался! Ребята недовольно ворчали, а дядя Ференц все вытирал затылок большим клетчатым носовым платком — вспотел, бедняга, от волнения. Я встала. Ребята вздохнули с облегчением и тут же меня отругали, а я все смотрела на Жужу. Она склонилась над своим верстаком и с отсутствующим видом чертила что-то на бумажке. Видны были только ее волосы, красиво поблескивавшие, красиво уложенные. Она даже головы не подняла, когда дядя Ференц записывал мне замечание.

А у меня сразу камень свалился с души. Все стало ясно: о дружбе с Жужей не может быть и речи.

В парадном меня ждал Дёзё.

— Ты вчера оставила у нас перчатки. Зайди как-нибудь, — сказал он и сильно выдохнул воздух.

Пар белым облаком вырвался изо рта — было холодно; я тоже подышала так, чтобы получился пар, потом ответила:

— Пожалуй, зайду сейчас.

10. Мелинда невнимательна на уроке

(К. X., учительница венгерского языка)

Ты обрадовался запаху гренок с чесноком — это уже было не по правилам. Все у нас, и обе тети и мама, терпеть не могут запаха чеснока; тут мы только с Татой понимали друг друга и часто устраивали себе такой ужин, на двоих. В Пеште это удается мне очень редко.

Когда я увидела вас сквозь матовое стекло входной двери, времени достало уже лишь на то, чтобы подхватить с решетки на плите ломтики хлеба и сунуть чеснок в карман. Тантику я разглядела сразу, но тебя нет; я даже вообразить не могла тогда, кто это мог быть. Когда же дверь отворилась и ты заговорил, я тотчас тебя узнала. Я запомнила твой голос еще с цветочного магазина и теперь злилась вдвойне: думала, что ты просто притворяешься, говоря так красиво, подольститься хочешь. А если правда такой необыкновенный голос, ну и шел бы в дикторы на радио, удивлял бы мир на здоровье! Я даже видеть тебя не хотела! Но куда скрыться? В нишу-кладовку! Я задернула за собой занавеску, задыхаясь от спешки, будто за мною гнались; а мне всего-то и надо было сделать два шага. Сильно болела ладонь — я сжимала в ней горячие ломтики, подхваченные прямо с огня.

— Кажется, ее нет дома, — сказала мама.

Я еще успела увидеть тетю Баби, она бережно вносила большую коробку с пирожными.

Все остальное было как радиоспектакль: я слышала только голоса. Дверь в комнату осталась открытой…

Очень скоро я поняла: это ты настоял, чтобы прийти к нам и встретиться наконец со мной. Догадываюсь, что добиться приглашения было нелегко. Тантика никогда никого не приглашает, а если очень уж надо встретиться, то свидание назначается в кондитерской. Так было и с тобой. Накануне вечером мама сказала, что хотела бы познакомить всех. Тантика помолчала немного, потом спросила, подойдет ли кондитерская «Вираг», в четыре часа. Мама сбегала к соседям, чтобы позвонить тебе, и, вернувшись, сказала, что договорились. Потом все трое до полуночи читали романы, словно это было самым важным делом на свете, но я-то знала наверное, что ни одна не видит ни строчки. И скоро тетя Баби выдала себя. Она вдруг встала с кровати и начала гладить свой костюм в мелкую клеточку, который надевает раз в год по обещанию — например, когда соберется в театр. Но даже для театра она его не гладит; у тети Баби всегда все немножко помятое, но она как-то не замечает этого. Она долго провозилась на кухне: юбка-то вся в складку. Словом, ясно было, что она готовится к встрече.

Когда вы пришли, тетя Баби опять волновалась больше всех, я по звону посуды угадывала, как она суетится. Накрыв на стол, она стала потчевать тебя пирожными. Но ты только смеялся и говорил, что терпеть не можешь сладкого. Некоторое время она настаивала, а потом объявила вдруг, что в этом ты похож на меня. Ты сразу стал серьезным, я поняла это по голосу, и все гадал, где я могу быть. А я боялась шелохнуться в моем убежище, хотя рука у меня уже болела из-за проклятой доски для теста. Эта доска висела на стене; вскочив в нишу, я оперлась на нее, а потом уже изменить положения не могла. Было очень неудобно, я всем телом чувствовала рисунок ее тюлевого чехла. Тюль был белый, очень красивой выработки, но кое-где он уже расползся от старости — когда-то ведь это была мамина фата. Очень, должно быть, грустно, когда делаешь чехол от пыли из собственного свадебного убранства. Уж лучше я вовсе без фаты буду венчаться, а то и вообще замуж не выйду…

Тантика и тетя Баби стали пугать тебя мною.

— Чтобы с таким ребенком, как Мелинда, дело иметь, большая смелость нужна! — начала Тантика.

— Да ведь с каждым ребенком так, — ответил ты, а я подумала: ну и воображала!

— Вот как! А сколько же вы детей воспитали, что так в этом сведущи? — спросила Тантика, и я впервые в жизни одобрила ее: я спросила бы у него то же самое.

— К сожалению, пока ни одного. Просто я люблю детей. Наверное, от родителей своих унаследовал. Нас ведь у них одиннадцать душ было. Я самый младший. Говорят, я часто сердился, что у нас все нет и нет маленьких братишек-сестренок: ведь и у соседских детей и у школьных моих товарищей — у всех были младшие! Так что вон с каких пор не хватает мне малышей вокруг…

— Ну да… конечно… Малыши прелестны. Но Мелинда не младенчик, которого качать да убаюкивать надо.

— Это мне просто повезло. Я не знал бы, как и приступиться к маленькому ребенку. С подростком мне будет проще — с ним ведь уже как с человеком разговаривать можно. Есть у меня один паренек, он со мной вторым шофером работает. Я его называю Помощник пилота. Совсем еще мальчишка — двадцать один год всего. Вот он для меня тоже как сын; право, я так полюбил его, что с радостью усыновил бы. Понимаете, он привязчивый, как ребенок, но и умница уже, с ним вполне можно разговаривать всерьез.

— Мелинда дикарка, она ни на кого не похожа.

— Взрослым тоже нелегко было бы пережить то, что довелось пережить ей за последние полгода. Эстер рассказывала, как Мелинда любила дедушку. Да и в новой обстановке тоже нелегко сразу освоиться.

— Много терпения вам понадобится, вот увидите. Справитесь ли? Как ни говори, чужой ребенок.

— Ребенок Эстер.

— В том-то и дело, что к матери она тоже не слишком привязана. Иной раз по нескольку дней и словом не перемолвятся. Как будто ей и нечего сказать матери.

— От этого, наверное, тяжелей всего самой Мелинде…

— Между прочим, она не с таким уж восторгом ждет вас!

— Что ж здесь удивительного…

Этот разговор так врезался мне в память, как будто отпечатался в мозгу. Как видишь, я запомнила его слово в слово, и все же я не понимала тебя! Зачем ты становишься на мою сторону? Я не просила тебя об этом! Мне не нужно твоей доброты, незачем тебе быть таким все понимающим, а главное — не смей любить меня уже заранее, даже за глаза.

Все равно не поверю.

Голоса тети Баби не слышно было в этом радиоспектакле, но по непрерывному скрипу ее стула я понимала, что она, торопясь и стыдясь себя, одно за другим поедает пирожные — она обожает пирожные со взбитыми сливками. Мама ни единым движением не выдавала своего присутствия, словно ее и не было, разве что ты прямо обращался к ней с вопросом. Мама вообще молчальница, я к этому уже привыкла и не возмущаюсь больше, хотя очень часто она молчит именно тогда, когда обязательно нужно объяснять, доказывать, спорить. Сколько раз я на ее месте уже стукнула бы кулаком по столу, будь я равноправной, взрослой, а она молчит… Не похожи мы друг на друга, разве что носы одинаковые. Вот и на этот раз она сказала только:

— Надо проветрить кухню, оттуда чесноком несет.

Она вышла на кухню, открыла окно. И, вернувшись в комнату, на мое счастье, притворила за собой дверь — значит, я все-таки не опоздаю на свидание. Я вылезла через кухонное окошко незамеченной — видно, ему суждено служить мне запасным выходом на случай опасности — и бегом бросилась к автобусу. По пятницам дядя Элек всегда на аэродроме, его самолет прибывает в полдень, и дядя Элек в этот день обычно никуда не уходит, отдыхает там же, в гостинице. Улетают они обратно только в воскресенье. На прошлой неделе я написала ему, что приеду и чтобы он непременно меня дождался, потому что это жизненно важно.

Но когда мы встретились, я долго не знала, с чего начать. Ты смешал мне все карты. Уже несколько дней я ждала этой встречи, чтобы выговориться, вволю нажаловаться дяде Элеку, найти у него поддержку и защиту, рассказать ему, что ты за человек, какой жестокий и бессердечный. Дядя Элек поверил бы мне: у него нет причины сомневаться в моих словах, я никогда еще ему не врала, как и вообще никому в Тисааре. А вот здесь, в Пеште, врала часто, знаю сама: и, наверное, бывали случаи, когда я врала, того не замечая. Но как теперь сказать дяде Элеку, что ты злой?!

Дядя Элек ждал меня в зале на втором этаже, обычном нашем месте встреч, — там как-то спокойнее. Он пододвинул два больших кожаных кресла к стеклянной стене и смотрел на самолеты, меня даже не заметил. Я узнала его сразу, хотя он сидел ко мне спиной, и обрадовалась, что на нем летная форма: форма очень идет ему, на него даже оглядываются. И еще я впервые заметила, что дядя Элек лысеет, правда, пока совсем немножко.

Прибыл самолет «ТУ-104»; он ревел, рычал, гудел — словом, поднял такой шум, что воздух дрожал вокруг. Я выбежала на открытую террасу и смотрела оттуда, как огромная машина мало-помалу утихает, успокаивается, словно загнанная лошадь, когда всадник, спешившись после бешеной скачки, говорит ей что-нибудь ласковое и похлопывает легонько по шее. Наконец самолет совсем утих, к нему подкатили лесенку, боковая дверца лениво отворилась, и в ней показалась стюардесса. Затем стали выныривать пассажиры; они осторожно спускались по лестнице, только двое-трое спустились бегом; некоторые, выходя на воздух, потягивались. Кое-кто махал рукой — просто так, наугад, потому что с такого расстояния нельзя было увидеть на террасе знакомых. На всякий случай я тоже помахала в ответ — пусть кто-то порадуется, решив, что это ему. Из брюха самолета стали вынимать поклажу, потом автокары повезли всех к аэровокзалу. Автокары сновали по бетонированной площадке взад и вперед, будто жуки — маленькие, быстрые, с желтыми спинками. Люди, стоявшие рядом со мной, уже разглядели своих родственников, знакомых и возбужденно махали им руками, перегибаясь через перила.

— Ты кого-то встречаешь? Или все-таки ко мне пришла? — спросил дядя Элек.

Он стоял за моей спиной: вышел, бедняга, в одном пиджаке, не дождавшись, когда же я перестану пялить глаза на летное поле. В помещении было гораздо лучше, только тут я почувствовала, как замерзли руки. Опять забыла взять перчатки, а может быть, опять потеряла — тогда это уже третья пара за зиму. От первых двух пар осталось по одной перчатке, одна зеленая, другая синяя, я их так и носила, а девочкам говорила, что так оригинальнее.

Я попросила дядю Элека объяснить мне разницу между «ТУ-104» и «ИЛом» и призналась, что совершенно не разбираюсь в радарах. Почему-то он вышел вдруг из себя и сказал, что при случае охотно возьмет меня в ученики, но сейчас хватит болтать глупости, выкладывай наконец, зачем пришла. Но, должно быть, я смотрела на него совсем уж с дурацким беспомощным видом, потому что он тут же утихомирился и предложил зайти в ресторан подкрепиться.

Я долго изучала меню, а сама тем временем искоса поглядывала по сторонам, примечая, что заказывают другие. Обедать в ресторанах я не привыкла, и мне было здорово не по себе. А чтобы это не было заметно, очень важничала и притворялась отчаянной привередой. В конце концов заказала омлет по-французски, понятия не имея, что это такое, оказалось — яичница-болтушка с вареньем. Официант сказал, правда, что это брусничный соус, и смерил меня уничтожающим взглядом, но я все равно не в силах была к нему притронуться. Дядя Элек молча ел яичницу вместо меня, а мне заказал шницель и даже словом не попрекнул. Тут почему-то и я стала меньше на тебя злиться.

За соседним столиком сидела индианка, на лбу у нее была прелестная точечка; я удивлялась только, как это она не мерзнет в своем шелковом са́ри, обернутом вокруг тела несколько раз и закрепленном на поясе. Она ничего не ела, но ее спутнику принесли блюдо, на котором посередине горел голубой огонек. Я думала, это какое-то национальное блюдо, но дядя Элек сказал, что обыкновенные блинчики; только их обливают ромом, и ром поджигают. Я не стала спрашивать для чего. Дядя Элек и так был слишком даже терпелив со мной. Он не торопясь закурил, предложил заказать еще что-нибудь, потом бросил словно невзначай:

— Твоя мама тоже ко мне приходила. Неделю назад.

Я отложила нож, вилку. На косточке было много мяса, и картошка лежала почти нетронутая — отварная, целенькая… А я ведь не привыкла оставлять еду на тарелке.

— Тогда, значит, мама все рассказала?

— Конечно.

— Ты удивился, дядя Элек?

— Как тебе сказать… не очень. Да и что, собственно, удивительного в том, что одинокая молодая женщина выходит замуж? Она имеет на это полное право.

Так и Андриш сказал. Почему-то все поучают меня!

— А знаешь, чему я удивился, и очень? Твоя мама давным-давно написала про все бабушке. Но Ма ни словечка про это нам не писала. Какова?

— А обо мне мама не говорила?

— Говорила. Сказала, что боится.

— Меня?

— Того, как ты это примешь.

— Родители не спрашивают у детей согласия. И разрешения просить не обязаны…

— Я с тобой согласен. Рад, что ты так думаешь.

Но ведь это не я так думала, это Дёзё сказал так, когда я им жаловалась. Так что сейчас дядя Элек был согласен с Дёзё, а не со мной. Со мной никто не согласен, только Жужа Сюч, но теперь мне этого не нужно. Да и не к кому мне больше обратиться со своей бедой. К Тутанхамону нечего и ходить, она сейчас занята по горло — зимний лагерь организовывает. Выходит, я осталась одна, привет!

Вдруг ресторанный зал озарился ярким-преярким светом, вокруг забегали какие-то люди, и я даже испугалась, но дядя Элек сказал, что, видно, прибыли киношники. Тут я, конечно, обрадовалась, потому что никогда не видела ничего подобного, и быстренько доела картошку. Она была уже совершенно холодная и напоминала мыло, но зато на столе теперь был порядок. Как раз в эту минуту молодой человек в ярком свитере громко объявил, что они снимают документальный фильм о жизни аэропорта и сейчас хотели бы сделать несколько кадров в ресторане. Он просит извинить их за вторжение, но пусть каждый занимается своим делом, словно их здесь и нет. Вся съемка займет две минуты, не больше. Дядя Элек послушно заказал у официанта апельсиновый сок и сидел, спокойно его попивая. Я же страшно заволновалась и, улучив минутку, когда он не смотрел на меня, даже причесалась наскоро.

Между тем киношники бросились прямо к индианке, окружили ее своими рефлекторами, а тот, в ярком свитере, что-то сказал ей по-английски. Индианка мило улыбнулась и позволила поставить перед собой горшочек, в котором дымился гуляш. Потом они долго снимали ее, пока режиссер не сказал: «Хватит». Тотчас смолкло жужжание киноаппарата, погасили рефлекторы, но не успела я пожалеть, что съемка окончена, как все началось сначала. В дверях появилась необыкновенно красивая женщина с прямыми светлыми волосами. Мне она показалась удивительно знакомой. В устало опущенной руке она несла букет гвоздик, стебли цветов чуть не касались ковровой дорожки. Но едва направили на нее свет рефлекторов, женщина сразу преобразилась, очаровательным движением перекинула цветы на руку и вообще стала совершенно обворожительной. Я тут же вспомнила, что это французская киноактриса, только имя ее вылетело у меня из головы. Вот бы попросить у нее автограф, девчонки наши дрались бы из-за него! Но я не смела пошевельнуться, к тому же ее непрерывно снимали. Дядя Элек крутил шеей и поглядывал, как бы все-таки выйти — ему было жарко. Но выйти было невозможно. Когда лампы погасили вновь и киношники уже начали выносить оборудование, тот, в свитере, взглянул вдруг на меня. С минуту подумал, потом сказал:

— Еще вот эту девочку.

— В красной кофточке? — на весь зал крикнул осветитель, и лампы тотчас придвинулись ко мне.

Сомнений не оставалось. Повернулся в мою сторону и киноаппарат, но человек, стоявший за ним, отвратительным голосом произнес удивленно:

— Вот эту? После звезды?!

— Вот именно, — решительно ответил режиссер. — Контраст даст настроение. И краски на девочке хороши.

Потом он попросил разрешения у дяди Элека, у меня, в руку мне сунули соломинку и велели спокойно тянуть сок из стакана. Я терпеть не могу апельсиновый сок из-за его запаха, даже не попробовала еще ни разу. Сейчас же со страху выпила столько, что впору бегемоту, издыхающему от жажды. Я самозабвенно тянула сок, но вдруг, вспомнив, что пальцы мои похожи на сосиски, спрятала руки.

— Стоп! — рявкнул режиссер на своих. Он на всех рычал, только со мной был ласков и объяснял старательно, терпеливо, словно учительница первоклашкам: — Пожалуйста, не убирайте рук, девочка. Держите стакан, как раньше держали. Очень хорошо было, естественно. Вы сжимали стакан обеими руками, совсем как медвежонок. Съемка!

Медвежонок!.. Я немножко обиделась, но потом подумала: это ведь не звуковой фильм, кроме меня, может, никто и не слышал. Зато самый репортаж посмотрит весь класс. Я была горда и страшно довольна собой. Решила даже не просить автограф у кинозвезды.

Когда киношники ушли и дядя Элек спросил меня, виделись ли мы с тобой, я поначалу даже не поняла, о чем он, совершенно о тебе забыла. Тут наконец я рассказала ему про сегодняшнее — про гренки с чесноком, про чулан, — но все получалось как-то глупо, бессмысленно, совершенно по-детски. Так сказал и дядя Элек и посоветовал мне ехать домой: ведь надо же мне, в конце концов, когда-то с тобой познакомиться.

— Я не знаю даже, как мне называть его, — буркнула я.

— Но есть же у него имя! Называй дядей Шандором.

— Нет, но вообще-то как мне к нему обращаться? На «ты»?

Дядя Элек посмеялся надо мной, потом сказал, что я могу спокойно называть тебя на «ты», ведь это у кого как принято, а в нашей семье принято именно так.

— А он не обидится?

— Не обидится, уверен. Он, судя по всему, нашего поля ягода, и рассуждает, как мы, и живет по-нашему же… Ты с ним подружишься, вот увидишь.

— Откуда ты знаешь, что он такой, как мы? Мама сказала? Мама к нему пристрастна.

— Да нет, я не только от мамы про него знаю. И вот уже битый час собираюсь рассказать тебе, но ты ведь за это время кинозвездой стала, так что времени на разговоры не было. Словом, видишь ли, мир очень тесен. Я знаю одного паренька, он шофер-механик, мы с ним часто вдвоем колдуем над своими машинами, они у нашего общего знакомого стоят в гараже. Обе барахляные, конечно, только в утиль и годны, а не на шоссе. Но паренек в деле своем смыслит неплохо и всякий раз выхаживает их, возвращает к жизни. Словом, отсюда и знакомство. Потом мы вообще подружились, и я к его суждениям отношусь вполне серьезно, не только о машинах, а вообще. Как-то на той неделе я сказал, что у меня, кажется, будет новый родственник, Шандор Даллош. К слову пришлось. И тут оказалось, паренек мой просто влюблен в него! Мне вообще редко доводилось слышать, чтобы кого-то так хвалили, как расхваливал он своего напарника. Они, понимаешь, вместе работают.

— Помощник пилота, — бухнула я неожиданно для себя.

— Он самый. А ты откуда знаешь?

— Как раз сегодня про него наслушалась. Шандор Даллош у нас его расхваливал. Так что любовь у них взаимная. Они хвалят друг друга, ты хвалишь их…

— Что делать, дорогая моя, сожалею, что ты во мне разочаровалась. Но, увы, ничего дурного о нем сообщить тебе не могу.

— Ну, дядя Элек, это уж ты слишком!

— Сердишься?

— Да. На тебя сержусь. Что ты обо мне подумал, зачем я к тебе явилась?

— Как — зачем? Чтобы мы наговорили друг другу, гадостей про твоего отчима. Ведь если отчим — значит, по всем правилам, должен быть злой и противный.

— Не смейся надо мной, хорошо?

— Хорошо. И даже умилостивлю тебя сейчас же. Который час? Половина седьмого? Можем идти. Чудо-конь уже прибыл, я доставлю тебя на нем в город.

— На твоем утильсырье?

— Не на моем.

Он заплатил, и мы вышли. На улице уже стемнело, к тому же сверху опустился туман. Перед аэровокзалом стояло множество красивых машин. И один уродец. Я не сведуща в марках автомашин, как Жужа Сюч, но эта безусловно походила на бульдога, уж в собачьих-то породах я разбираюсь. Нос у нее был тупой, безобразный, а на боках пятнами слиняла краска. Настоящий бульдог.

Дядя Элек узнал машину сразу, да и тот, кто сидел в ней, узнал нас, потому что уже заранее распахнул дверцу.

— Знакомьтесь быстренько, ребята, потому что замерз я, — сказал дядя Элек и тут же полез в машину, уже оттуда пояснив для порядка: — Моя племянница Мелинда… Мой друг Лайош Хомойя. Иначе — Помощник пилота.

Помощник пилота вдруг включил все лампы, какие только были в машине; воздух словно посветлел вокруг.

— Не так-то это просто. Мелинду я должен рассмотреть как следует, — сказал он и вылез из машины.

Он оказался очень высоким, я едва доставала ему до плеча. На нем была короткая кожаная тужурка, волосы острижены коротко — два сантиметра, по-современному. Словом, симпатичный парень. Глаза у него смеялись. А лапища оказалась совсем как у дяди Карчи. Приятная, теплая рука.

— Ну, с тобой у меня и до сих пор забот хватало! А ведь я даже не видел тебя. — И он громко рассмеялся.

— Со мной? Каких еще забот? — тупо пробормотала я и попыталась высвободить ладонь из его лапищи.

Но он не отпустил мою руку.

— Когда мы в последний раз были в Египте, я целый день напролет искал для твоей милости кожаный пуф — ну, сиденье такое. Дядя Шандор велел мне найти непременно — это, видите ли, будет главным украшением комнаты Мелинды. Вот я и таскался из-за тебя по магазинам, и в какую жару! Что ты на это скажешь?

— Барахло.

— Это ты про меня?

— Нет. Про твою машину.

— Тогда уж лучше про меня говори. Ее обижать нельзя. Она очень чувствительная особа.

— Хорошо. Тогда это про тебя. Рада познакомиться.

— А ну, ребята, продолжите обмен любезностями в дороге, — сказал дядя Элек и включил мотор.

Но продолжать мы не стали, я села сзади, они впереди, и оба увлеченно обсуждали всю дорогу, заслуживает ли эта машина новых покрышек.

А я думала: как жаль, что киношники ушли так рано, вот бы рядом со мной снялся и Помощник пилота.

11. Мелинда невнимательна на уроках

(М. М., учитель математики)

Чистая случайность, что только на этих двух уроках обратили внимание на мой отсутствующий вид; собственно говоря, в последнее время я всегда невнимательна. У меня ведь было, о чем подумать.

Я так боялась вашей свадьбы, что она даже снилась мне, и часто. Смешные это были сны. Иногда я видела маму в фате до пят, иногда Тантику. А один раз даже себя, но, когда проснулась, никак не могла вспомнить, кто же был жених. Венчала нас во сне Тутанхамон, говорила какую-то речь при этом; но никто не слушал, кроме меня и моих одноклассников: мы-то ведь знали, что она директор. Остальные же смеялись, и все громче, громче, пока наконец ничего не стало слышно, кроме хохота; от этого я и проснулась. А проснувшись, еще больше боялась — и думала, что вы будете выглядеть нелепо, смешно и люди станут над вами смеяться.

И никак не могла поверить, когда в один прекрасный день узнала, что вы час назад поженились, и не в зале для бракосочетаний, а в отделе записей гражданского состояния. Свидетелями были дядя Элек и Помощник пилота, больше вы никого и не позвали, родственников и друзей решили известить в ближайшие дни. Все это громогласно рассказывал Помощник пилота — он сидел у нас в кухне, на скамеечке, и уплетал блинчики. Тантика с самым строгим выражением лица жарила их для него один за другим и обильно смазывала вареньем… Гм… Обычно она более экономна.

— Ничего подобного не слышала! — возмущалась Тантика. — Ну хотя бы пошли потом вчетвером в какое-нибудь приличное место, праздничный обед заказали. Все-таки праздник, не так ли?

— А по-моему, с вашего разрешения, праздничность не от того зависит… Я и сам поступил бы, как они, — задумчиво проговорил Помощник пилота, но тут же, чтобы порадовать Тантику, добавил: — Но мы все-таки зашли в «Будапешт», выпили по «джинфизу».

— Что это такое? — спросила я; конечно, интересовало меня не это, а свадьба, но о свадьбе, судя по всему, добавить было нечего.

— Джин — это что-то вроде палинки, водки. А еще к нему дают лимонад. Смешиваешь, и получается «джинфиз». Вкус удивительный — по крайней мере, мне нравится. Я и сегодня его заказывал. Это уж другое дело, что достался мне только лимонад. Ты, говорят, еще маленький, тебе спиртного нельзя.

— Вот как? — Тантика засмеялась. Помощник пилота ей нравился, я это видела.

— Мне пить не полагалось. Я был за рулем. Ведь я, изволите знать, и шофером был при них. Две должности сразу! Дядя Шандор совсем меня заэксплуатировал… А у тебя какая будет свадьба, Мелинда, как ты себе представляешь?

— Не имею обыкновения думать об этом! — сердито буркнула я и перехватила блинчик, поджарившийся последним, — мы оба потянулись за ним одновременно, чуть не столкнулись.

— Так я и поверил! — успокоил меня Помощник пилота и громко чмокнул Тантику в щеку в благодарность за блинчик.

Тантика ни капельки не рассердилась, а только рассмеялась весело и дружелюбно.

— Рада видеть вас, заходите почаще, — и тоже его поцеловала.

Я чуть в обморок не упала: Тантике не свойственны подобные нежности.

Конечно, Помощник пилота был прав: о собственной свадьбе я думала предостаточно, особенно с тех пор, как у нас одна за другой отшумели свадьбы моих дядей. Чтобы поместились гости, из дому вытаскивали всю мебель, так что, кроме столов да стульев, в комнатах ничего не оставалось. Помню, как-то нас с Имре уложили в кладовке, когда мы совсем уже стали клевать носом. Втиснули туда кожаный диван Таты, и мы спали — где ноги, где головы, а вокруг нас красовались торты. В доме у Ма всегда пекли бесчисленное множество тортов, да еще гости с собой приносили. Мы с Имре даже поругались тогда, заспорив, кто какой торт выбрал бы, а на футбольном торте рассорились вдребезги. Каждый торт был роскошно украшен аляповатыми цветами и лентами из сахара, но футбольный торт был несравненным. Сверху его залили чем-то зеленым, как будто это было поле, покрытое травой, а на поле с двух сторон красовались крохотные ворота. Замечательно получилась сетка — из глазури. На зеленом ковре стояли крошки футболисты, повернув к мячу глупенькие марципановые головки. Одни были одеты в зеленое, другие в лиловое. Имре по цвету тотчас разгадал, какие это команды, и торт по законам игры достался ему. Только в воображении, конечно; но все равно я так разозлилась, что, когда Имре уснул, тайком съела одного вратаря.

— У нас на свадьбе всегда танцы, и, по-моему, это правильно, — пробормотала я.

Тогда Помощник пилота пообещал изменить свои прежние взгляды на этот вопрос: на его свадьбе тоже будут танцы, но исключительно для моего удовольствия. И я, конечно, покраснела — это просто ужасно, что я всегда краснею, притом в самый неподходящий момент, когда меньше всего этого желаю. Потом пришли и вы с мамой; оказалось, вы уже наведывались утром, но я тогда была в школе. Вы перевезли наши вещи на новую квартиру на машине Помощника пилота. Какое счастье, что он тоже был с нами и дурачился вовсю — хотел упаковать заодно и тетю Баби! Я-то стояла как столб, не зная даже, полагается ли поздравить вас или нет. Если не ошибаюсь, я так и не придумала, как поступить.

В моей новой комнате я даже оглядеться не смела, ни словечка не сказала, нравится ли. А ведь сколько я мечтала об отдельной комнате! И еще недавно вполне удовлетворилась бы даже нишей-чуланом. Ты сказал, чтобы я устраивалась по своему вкусу. Я сразу заметила, что в моей комнате сплошь только новая мебель. Ваша комната тоже была красивая, вполне нормальная, но совсем не современная. Там осталась, как видно, твоя старая мебель, и мамину кушетку я узнала. В моей комнате одна стена была сплошным окном — ну да, ведь вы застеклили для меня балкон, — а посередине, как маленький трон, стоял египетский кожаный пуф высотой с детский стул. Он был сшит из черных и зеленых полосок и выглядел таким мягким, что хотелось немедленно усесться на него, поджав ноги. Наконец я открыла рот и спросила: а что, если я захочу сейчас же отлакировать паркет? Ты засмеялся, сказал: «Ну что же, действуй!» — хотя мама тревожилась, что пол еще недостаточно просох: ведь его только вчера мыли. Я заупрямилась, и вы дали мне лак и кисть, да еще радовались тому, что я так увлечена своей комнатой. Но я-то усердствовала только потому, что не знала, как держаться с вами, и очень боялась, что ты захочешь говорить со мной, наобещаешь с три короба и от меня потребуешь обещаний: мол, у нас начинается новая жизнь, то да се… Нет уж, лучше заняться паркетом! Я начала от двери и двигалась по направлению к своей кушетке. Домазывала, улегшись на кушетку ничком, — нельзя же было ступить на только что нанесенный, непросохший лак, а значит, нельзя было и выйти, чтобы попрощаться и пожелать вам спокойной ночи.

Конечно, получилось ужасно, паркет вышел белый как снег. Сырые бруски всосали лак и стали такого же цвета, как оконные рамы и дверная притолока. Мама чуть не плакала, увидев на другой день мою работу. Помощник пилота предложил распустить слух, что это — последняя мода. Я молчала и ужасно была зла на себя за то, что вечером вела себя как дура, а теперь исправить уже ничего нельзя, потому что лак сам не сойдет, его можно только соскрести. Так сказал дядя Ференц: в тот день как раз был труд, и я спросила у него. Когда я вернулась домой, уже после труда, довольно поздно, мамы дома не было, а ты как раз направлялся в ванную. Со лба у тебя струился пот, и рубашка тоже была совершенно мокрая, это я заметила. Я что-то пожевала на кухне и только после этого, войдя к себе, увидела, что ты бритвой очистил от лака весь мой паркет. И стал он такой красивый, такой чистый и яркий, что я просидела, глядя на него, весь вечер. На душе у меня было смутно и невесело.

Мои друзья тебя обожают. Вся «губная гармоника» ни о чем уже и не говорила, только о тебе, особенно когда мы вернулись из болгарского огородного хозяйства. Даже я удивилась, когда ты выступил с такой идеей. Помнишь, вы придумали это с Пирошкой, когда она вышла на кухню. «Губная гармоника» явилась сразу полюбоваться моей комнатой и теперь приходила каждый день; «мотель» совсем осиротел. Кати сидела на кожаной подушке, Андриш стоял рядом и смотрел на часы, чтобы не пропустить, когда придет его черед посидеть на «троне» — они все время ссорились теперь из-за него. Дёзё во что бы то ни стало желал дать моей комнате имя, но пока что ничего достойного не приходило ему в голову, ему всегда нужно на это время. Тут-то и явились вы с Пирошкой; у Пирошки даже уши горели от радости, потому что ты предложил: давайте сделаем сюрприз родителям Пирошки, они сегодня все равно в хозяйстве своем ночуют. Машина Помощника пилота была как раз в твоем распоряжении, мы в мгновение ока втиснулись в нее. Мне Кати велела сесть рядом с тобой, впереди, она и у нас распоряжалась как хотела. Ребята сели на заднее сиденье втроем, а Дёзё устроился у них в ногах, чтобы не попасться на глаза милиционеру — машина-то была пятиместная. Андриш всю дорогу беседовал с тобой, он уже хотел организовать кружок, чтобы ты научил хотя бы только «губную гармонику» водить машину.

В болгарском огородном хозяйстве нам очень обрадовались. Пирошкин папа водил нас по всем помещениям и демонстрировал своим товарищам с таким видом, словно мы были какой-то особенной новинкой сезона, даже лучше помидоров: они как раз помидоры и паприку выращивают, поставляют их под рождество в магазины и за границу отправляют за большие деньги. Пирошкин папа все время похлопывал тебя по плечу и радовался, что мы приехали, а мама пичкала нас хлебом, намазанным жиром и посыпанным свежим зеленым луком. На обратном пути Андриш во что бы то ни стало хотел сидеть рядом с тобой, поэтому меня отправили вниз, под ноги. Сказали, что мне и так хорошо: ведь ты мой папа и я могу кататься теперь, когда хочу и сколько влезет.

Но самым большим твоим поклонником был все-таки Йожика. Да ты и сам знал это — говорил, что ваша дружба старая. Одна из двух кухонных дверей вела в коридор, и каждый день раз по тридцать, наверное, оттуда раздавался стук Йожики — семья Йожики жила рядом, через две двери. Ему, по твоим словам, было три года, но мне казалось, что меньше: ведь он почти не разговаривал и вообще был совсем крохотный, в весе бабочки. Как только завидит свет, тотчас подойдет к двери и скребется тихо, а услышав голоса или шаги, начинает звать тебя по имени. Сперва он не заходил, когда тебя не было дома, только смотрел на меня с порога и без конца спрашивал: «Ты кто?» Я не знала, как ему объяснить это (не только ему, но и себе самой!), поэтому называла только свое имя, но Йожике оно, кажется, ничего не говорило. Наконец он все же вошел, сел на дровяной ящик и стал ждать тебя с каким-то особенным преданным выражением лица. Не разговаривал, не играл, вообще ничего не делал, только иногда ковырял в стене. И ждал тебя. Иногда я пыталась с ним заговаривать, потому что жалела его, да и смущала меня чем-то великая его стойкость, тихая и бескорыстная преданность тебе. Думаю, что я сама за это к нему привязалась.

— А в зоосаде ты был, Йожика? — спросила я однажды.

Он быстро покивал, но не поддержал разговора.

— Ну и что же ты видел в зоосаде, Йожика?

Йожика сосредоточенно насупился, но тут же мордашка его просветлела, он показал пальцем в небо и сказал ликующе:

— Самолет. Летел высоко-о… В зоосаде…

Два дня он не показывался, ты сказал, что его увезли в деревню. Но, вернувшись, тотчас постучался и, войдя, сразу уселся на сундук.

— Видел лошадку, Йожика?

— Видел. Молоко из нее доили.

Но с тобой Йожика болтал без умолку. Едва ты ступал на порог, как у него развязывался язык, да и понимал его лучше всех ты. Ведь Йожика очень сильно пришепетывал и немного заикался — к иному трудному слову приступался по нескольку раз. Пока ты умывался, он стоял с тобой рядом, и вы с ним дружно пели народные песни — основная часть его лексикона почерпнута из твоих песен.

Ты и билеты в кино купил. Сам теперь знаешь, что не стоило. Отправились всем семейством и Помощника пилота прихватили. Все держались торжественно, совсем как растроганные родители в день первого школьного звонка. Репортаж из аэропорта показывали между журналом и художественным фильмом, как раз когда в зал из курительной хлынули опоздавшие к началу сеанса, внеся с собою запах табака. Репортаж был коротенький и странно незнакомый, может быть из-за музыки. Мне запомнился грохот и рев «ТУ», крики и суетливая беготня осветителей, а с экрана неслась какая-то джазовая музыка. Но в общем, было красиво. Все выглядели красивыми, и я тоже. После сеанса Помощник пилота прямиком устремился к кассе и купил еще два билета на завтра. Сказал, что этот гениальный фильм, где я в главной роли, мы должны непременно повидать хотя бы дважды.

Возвращались все в превосходном настроении и без конца смеялись… Тетя Крепс как-то говорила, что тот, кто в пятницу много смеется, в воскресенье будет плакать. Тетя Крепс живет в Тисааре на нашем конце, ей лет сто, не меньше, и она просто напичкана всякими суевериями и приметами. Она все время пугала ими ребят, потому что сердилась на нас за вечный шум и за мяч, который то и дело залетал на ее огород. Соседские ребятишки ее побаивались и, стоило ей завести свои сказки, мигом утихомиривались. Только я подрывала ее авторитет: мне Тата давно объяснил, что такое молния и отчего бывает гром, а летучих мышей я и вовсе не боялась, одна даже постоянно жила у Таты тихо-мирно, не принося ни беды, ни счастья. Бедная тетя Крепс очень на меня сердилась за то, что я никак не пугалась. А вспомнила я о тете Крепс после кино оттого, что мы просто надрывались все от смеха — вот мне и захотелось рассказать о ней тебе. Мама и Помощник пилота ушли вперед, увлеченно разглядывая витрины, а ты придержал меня за руку, и мы замедлили шаги.

— Я хотел бы, Мелинда, удочерить тебя. Согласна?

— Зачем это? — вскрикнула я отчаянно и сама поняла, что вышло страшно грубо. Так было спокойно все, нам было так весело! — Зачем это?

— Ну, как это — зачем? Затем… чтобы у нас была нормальная семья.

В детстве я боялась эха. Эхо жило на песчаной излучине Тисы, густо поросшей тростником. Я была уверена, что оно живет, живое, — иначе как же оно меня передразнивает? Я всегда кричала ему что-нибудь, когда мы проплывали по этой излучине на лодке, и всякий раз мороз проходил по коже, когда оно тут же повторяло все слово в слово, только другим, чужим голосом. Я не сомневалась: эхо передразнивает меня, но что было делать, как с ним бороться — ведь оно явно сильнее!

И вот ты повторил мои слова, словно эхо. Повторил точь-в-точь так, как я сказала маме в тот необыкновенный день, когда мы с ней заговорили. Значит, она рассказала тебе? Вы с мамой обсуждаете меня, мои слова?! И ты тоже меня передразниваешь?..

Мы подошли к машине. Вы сели втроем: мама работала в ночную смену, и вы собирались отвезти ее в больницу. А я пошла домой, сказала, что надо еще делать уроки. Помощник пилота вертел в руках ключ зажигания, а ты опустил окно и сказал мне вслед:

— Подумай еще! Но не очень тяни. Ты ничего не потеряешь, если сменишь фамилию… Да и не такая уж она у тебя складная, ведь так?

Это ты напрасно сказал тогда! Складная у меня фамилия или нескладная, но это фамилия Таты, понятно?

Дома я даже не разделась и Йожику не впустила, хотя он стучал упорно и монотонно, как дятел. Схватила листок бумажки, быстро нацарапала: «Ты не удочеришь меня, не хочу! Лучше уйду» — и положила на телевизор, чтобы ты увидел сразу, как только откроешь дверь. А потом ушла. Было уже половина восьмого, стемнело, валил снег. По Кёруту чавкали снегоочистительные машины, сегодня им хватит работы на всю ночь! На фасадах магазинов сияли дрожа неоновые надписи. На днях ты принес большущую гирлянду разноцветных лампочек и развесил ее по комнате, проверяя, все ли горят. Провозился с ней целый вечер, прикидывал, как это будет эффектно и современно выглядеть на елке. Дома мы зажигали свечи и бенгальские огни. Комната наполнялась тяжелым и щекочущим запахом, со свечей иногда капало на пол. Ничего, для меня и свечи хороши. И фамилия моя тоже… А ведь тетя Крепс, пожалуй, права: слишком много я сегодня смеялась — того и гляди, заплачу…

Я увидела вдруг, что стою перед дверью Урбанов. Но, уже позвонив, вдруг отчаянно струсила: дверь сейчас откроется, а что я скажу? Зачем пришла? Я ведь и сама не знала зачем да и шла не сюда. Вообще никуда не шла, если сказать по правде…

Однако Дёзё ничуть не удивился, только спросил сочувственно:

— У вас телевизор испортился?

Дёзё был уже в пижаме, Малыш тоже; он смотрел передачу про Мажолу и крикнул мне, чтобы я поскорей входила: сейчас начнется детективный фильм; он тоже будет смотреть его, потому что родители на дежурстве — вот как ему повезло! Я не сразу сообразила, что и вопрос Дёзё был связан с детективным фильмом: им даже в голову не приходило, что в такое время можно думать о чем-то другом. Во всяком случае, хоть в одном повезло: обоих родителей Дёзё нет дома. Прямо в пальто я присела на краешек кровати Малыша.

— Ты что, в пальто смотреть будешь? — озабоченно спросил Дёзё.

— Никак не буду.

— Значит, ты не из-за телевизора пришла?

— Нет. Просто я ушла из дому. Навсегда.

— То есть как это навсегда? И почему?

— Потому что Шандор Даллош хотел удочерить меня.

Дёзё заволновался. Он сердито искал свои тапочки: телевизор он смотрел, устроившись в кресле с ногами, и дверь открывать бегал босиком. Наконец тапочки были найдены — их надел Малыш да так в них и лег, укрывшись одеялом. Брат сдернул с него тапочки, но Малыш даже не заметил этого, завороженно наблюдая за медвежонком, который чистил зубы. Дёзё стоял передо мной, размахивая руками и явно собираясь произнести речь. И вдруг сказал кратко:

— Ты спятила.

— И на том спасибо.

— Но все-таки что ты решила?

— Понятия не имею.

— Хочешь спать здесь, у нас?

— Не бойся, не хочу.

— Я же не потому! Но что ты будешь делать?

— Сказала же, не знаю. Но домой не вернусь. Может быть, наймусь снег убирать…

Мне это только что пришло в голову: по телевизору стали передавать последние известия и как раз показали заснеженные будапештские улицы, снегоочистительные машины, а диктор в это время говорил, какие прилагаются усилия, чтобы снег не нарушил работы транспорта в столице. И еще показали крупным планом плакат с призывом городского Совета к населению помочь очистить город от снега; назывались и адреса районных контор по найму рабочей силы.

— Как думаешь, сколько там платят? — спросила я с убитым видом.

— Ты спятила.

— Это я уже слышала.

— Не собираешься ли ты ночью идти убирать снег?

— Именно.

— Послушай, Мелинда, тебя же будут искать. Дома испугаются!

— Там я никому не нужна.

Я пошла к выходу. Дёзё двинулся за мной, по дороге одеваясь, натягивая поверх пижамы что попало — свитер, тренировочные штаны. Ботинки он завязал уже на лестнице, потому что я уходила, не обращая внимания на уговоры, даже с Малышом толком не попрощалась.

Но на улице роли переменились, Дёзё почти бежал впереди меня, так что я едва за ним поспевала. А он непрерывно ругал меня почем зря и, вот что интересно, вовсе не запинался в поисках слова, как обычно.

— Не лети! Тебе-то куда торопиться? — попробовала я умерить его пыл.

— Мне холодно! — огрызнулся он, чуть не скрипнув зубами.

— А зачем пошел за мной?

— Будь спокойна, не затем конечно, что прогуляться захотелось.

— Я тебя не звала.

— Хорошо еще, что не пригласила по всем правилам: пойдем вместе куда глаза глядят. Словно детишки из детсада.

— Я пришла к такому решению, а ты мне — детишки из детсада! Считаешь, что это глупо?

— Да уж куда глупей!

— Уходи прочь! Сейчас же! Оставь меня! Уйди немедленно! — закричала я громко, остановясь под фонарным столбом и даже уцепившись за него в знак того, что мое решение бесповоротно.

Дёзё незаметно огляделся, я видела, что ему стыдно за меня, но вокруг никого не было.

— Пошли, — сказал он тихо.

— Ну нет! С тобой ни шагу!

— Слушай, кончай истерику, ладно?

Это подействовало. Я терпеть не могу девчонок, по всякому поводу и без повода закатывающих истерику, и очень горда была, когда мои друзья-мальчишки дружно признали, что я не истеричка и это самая лучшая моя черта. Не сказав ни слова, я поплелась за Дёзё, чувствуя себя беспомощной и совершенно разбитой.

По дороге Дёзё изучил плакат о найме рабочих на очистку улиц и выяснил, где находится контора нашего района. Мы повернули туда, я тихонько, с убитым видом шла за ним следом.

— Все равно ведь несовершеннолетних не берут, — буркнул он, когда мы были уже перед входом.

В эту минуту дверь распахнулась, и на улицу вышел целый отряд; все были тепло одеты, в больших рабочих рукавицах, с лопатами: они действительно подготовились к ночной вахте.

— А я не скажу, сколько мне лет, — отозвалась я неуверенно.

— Документы потребуют.

— Думаешь?

— Ясное дело.

— Как же быть?

— Пойдем домой по-хорошему.

— Домой я не пойду.

— Не дури. И Малыша мы бросили одного. Наверное, ревет там в три ручья.

— Ой, правда ведь!

— Еще как правда!

— Бежим скорей!

Мы повернули назад. Вышли на мостовую и припустились бегом, держась рядом.

Навстречу шла машина, ярко освещая дорогу фарами.

— Ваша машина, — сказал Дёзё очень выразительно.

Вел машину Помощник пилота, ты сидел рядом, и оба ожесточенно курили. Дёзё тотчас бросился к машине и, не дожидаясь приглашения, сел на заднее сиденье, я, как побитая, неловко влезла за ним.

— Как вы нашли нас здесь? — спросил тебя Дёзё; его во всяком деле интересует самая суть.

— Твой братишка подсказал нам. Сперва мы позвонили тебе, надеялись застать Мелинду, и он сразу сказал, что она была у вас. А когда мы приехали, Малыш пересказал ваш разговор насчет снегоочистительных работ со всеми подробностями.

— Я-то думал, он сказку слушает.

— Видно, ваши сказки были ему интересней.

— А сейчас что он делает? Ревет небось?

— Нет. Только просил поскорее возвращаться, а то он в одиночку не очень-то понимает детектив.

Помощник пилота проводил Дёзё наверх, мы остались с тобой в машине вдвоем. Мотор продолжал работать; выключать его на такое короткое время не стоило, он вообще прогревался с трудом. Ты курил, не оглядывался. Было совсем плохо. Когда же Помощник пилота вышел из подъезда и направился к нам, ты бросил сигарету и сказал:

— О твоем бегстве больше никаких разговоров. И маме не расскажем, ее это очень обидело бы. Об удочерении тоже говорить больше не будем.

Голос у тебя был резкий, строгий, совсем непривычный. Больше ты ко мне не обращался, ни в машине, ни дома. Мне было отчаянно стыдно, особенно когда я услышала, что по радио передают последние известия — значит, ты все еще не спишь, хотя уже полночь…

12. Мелинда была невнимательна на уроке

(Ф., учительница географии)

Это замечание, как видишь, я даже не дала никому на подпись. Все равно ведь они как близнецы, слово в слово повторяются, что же докучать вам ими…

Конечно, это неправда. Просто не хотелось показывать тебе эту тетрадку: начнешь интересоваться каждым замечанием, когда получено да за что, — плохо, промолчишь — еще хуже. Я и сама не знала, чего хочу; счастье еще, что доброй феи, исполняющей три заветных желания, не существует. Когда я злилась на тебя, было куда проще: ведь тебя я считала виновником всего, как прежде Тантику; но теперь меня часто мучили угрызения совести. Даже сбежать домой, в Тисаар, уже не казалось выходом, там мне все напоминало бы тебя и маму — все, даже самый воздух, — уж себя-то я знаю.

И еще мне было неприятно показывать тетрадку для замечаний из-за Помощника пилота — вот я и засунула ее в вышитую подушку. Берцике следил за этой операцией с большим любопытством и что-то подчирикивал мне очень убежденно — очевидно, высказывал свое мнение. К счастью, я не понимаю Берцике, да и никто не понимает, кроме тети Баби, она у нас всегда за переводчика. Сначала я решила попросить расписаться под замечанием тетю Баби: она ведь уже привычная и меня, конечно, не выдаст. Но потом расхотелось делить с нею свой обман, да и получилось бы так, будто я вступаю в заговор против тебя. И я просто спрятала тетрадь в расшитую подушку, которую давно терпеть не могла.

Прямо там же, у Тантики, я начала вдруг сильно чихать, и это было очень странно — не помню, чтобы я когда-нибудь чихала. Тантика тут же объявила, что это все от тонких чулок, — она всегда так говорит, если кто-то простудится. Даже внимания не обратила, что на мне как раз чулки вполне толстые, колготки, — это ведь модно. Я же думала, что чихаю из-за замечания: пух из подушки попал мне в нос. Если так, то это было бы превосходно — смешно ведь, что за обманом немедленно последовало наказание: дело в том, что от этого чихания случилась грыжа, как ни фантастически это звучит, и на другое утро я была уже прооперирована. Правда, мама меня разочаровала, сказав, что, может быть, это вовсе не от чихания: у меня ведь очень слабая брюшина, так же как у дедушки и у отца; у обоих была грыжа и обоих оперировали.

Я так боялась операции, что все время пела разные шлягеры[12], даже в такси, на котором мы помчались в больницу. Я еще никогда не болела — разве что в горле скребло, да и то я не всякий раз признавалась, так как терпеть не могла жженый сахар. У Ма такой уж был способ лечения: распустит сахарный песок слегка, подержит его на огне и дает с чаем, а потом завяжет горло и уложит в постель. Днем я лежала на ее кровати — оттуда было виднее, что делается за окном. А там целый день напролет толклась вся наша гвардия братьев и сестер, которых ко мне не пускали; они дурачились вовсю, писали что-то на стекле и явно мне завидовали, потому что тоже никогда не болели.

В больнице, пока шло обследование, в каждом кабинете меня встречали, будто родственницу, конечно, из-за мамы. А я все дивилась, как много мама, оказывается, знает обо мне; сказала, например, что у меня плохие вены, а к новокаину идеосинкразия, так что им обезболивать нельзя. Помнила, когда у меня был коклюш; знала, что вовремя получила все прививки, а в шесть лет внезапно очень выросла. Удивительно! Как будто мы всегда жили вместе.

Утром, когда меня внесли в операционную, я уже не боялась, хотя и храбрости особой не чувствовала, просто как-то клонило ко сну. Большущий незнакомый дяденька взял меня из кровати, переложил на каталку и повез в операционную. Он был ростом с дядю Карчи, да и белая шапочка на голове была точь-в-точь дядина. Я даже спросила в лифте, не кондитер ли он, но он засмеялся и сказал, что я охмелела от инъекции.

В операционной я все смотрела на маму. Она надела белый халат и косынку, туго повязав ее, так что не было видно ни волоска. Очень она была красивая, прямо как монашка — сестра милосердия. Я видела таких монашек в кино, и вообще все было похоже на кино. Над операционным столом горел мощный рефлектор, когда меня положили, я даже глаза зажмурила, но и сквозь веки чувствовала свет. Сестры, врачи в белых халатах сновали вокруг меня бесшумно, точно привидения. Потом я открыла глаза — все равно не видно было, как оперировали. На уровне груди растянули что-то вроде занавески, так что я ничего не видела, кроме головы оперировавшего меня врача. Я всматривалась в него изо всех сил, так что к концу операции даже влюбилась немножко, хотя рот и нос у него прикрывала маска, как у бандита. Говорил он коротко, резко, и все так и кидались выполнять его приказания. Я по кино знаю, что это он требовал инструменты, и даже слышала, как он бросал их потом. Я подумала, что он, должно быть, ужасно строгий, но все же очень его полюбила за то, что он так заботливо все делает и мне совсем не больно. Он только один раз поглядел на меня; глаза у него, оказывается, как у Андриша, голубые и смеются. «Ну, — сказал он, — ты тоже молодчина, маленькая Эстер, вся в маму…» Потом я увидела, что у него вспотел лоб и сестра вытерла его марлей; меня это обрадовало, потому что в фильмах всегда так делают. Я не произнесла ни слова и, по-моему, держалась на редкость величественно. Конечно, это не так уж трудно, если ничего не болит, но все-таки я была очень горда собой. Вот только страшно чесался нос, а почесать невозможно — руки-то были связаны, при операциях так полагается. Как хорошо, что рядом стояла мама и я могла попросить ее об этом — чужого не попросила бы: ведь это как-то совсем уж по-детски.

Потом я спросила маму, как она оказалась здесь; вспомнила, что в тот день она работала в утреннюю смену и ей сейчас бы следовало заниматься малышками. Мама сказала, что поменялась с другой сестрой — хотела быть возле меня. В тот день, когда я ходила записываться в школу, она тоже поменялась, но помешала Тантика. Бедная Тантика! Я так радовалась маме, что тут же очень пожалела Тантику и, если бы можно было, попросила бы и ее позвать в операционную, чтобы она была с нами. Так я и заснула, а проснулась уже в своей палате. Мама сидела рядом и смотрела на меня. Я спросила, где Тантика. Мама засмеялась и сказала, что дома, печет маковый рулет, а Помощник пилота ей помогает, они очень подружились. И вообще сегодня ведь сочельник.

Потом пришел ты и принес мне мамины золотые шлепанцы. Второпях мы толком ничего не собрали, и ты привез необходимые вещи попозже. Я про себя удивлялась, откуда ты узнал, что мне так нравятся мамины египетские домашние туфельки, я даже примеряла их несколько раз потихоньку. Ты и карты прихватил; из вашего разговора я поняла, что мама проведет со мною весь вечер и вообще не уйдет из больницы, пока я здесь. Все свободное время будет со мной, а когда придет ее смена, подымется только этажом выше: ее отделение как раз над моей палатой. Ты вскоре ушел — тебе разрешили свидание на пять минут, не больше. В последний момент мама вспомнила, что как раз перед тем, как пришлось везти меня в больницу, замочила белье. Она даже растерялась и просто не знала, что делать. А ты засмеялся, подмигнул мне и сказал, чтоб мы веселились в свое удовольствие, а уж постираешь ты сам. Тут я поняла, что ты простил мне мое бегство.

Мы с мамой целый вечер играли в карты, совсем как дома в Тисааре, в канун рождества. Я все время проигрывала, хотя играть умею: просто очень была невнимательна. Думала о Помощнике пилота, о Тантике и о тебе. И все высчитывала, через сколько дней мы с мамой уже сможем вернуться к тебе. Наверное, прав был кондитер-врач, и я действительно охмелела от инъекции: иначе откуда бы такая тоска по тебе и вообще по новой нашей жизни с тобой?

В общем, рождество все-таки удалось, а я ведь так боялась рождества без Таты! Но было хорошо, потому что пришли все, кого мне хотелось видеть; у меня было больше всех посетителей, даже на кровать садились, и мне было все равно, хотя бы и шов разошелся. Дёзё чуть не заревел от избытка чувств, он нацепил галстук и торжественно пыжился. Пирошка принесла помидоры из болгарского огородничества, Кати требовала, чтобы я непременно посчитала, сколько зажимов на моем шве. Андриш все допытывался, не затем ли я устроила эту петрушку, чтобы покрасоваться и отличиться: ведь ни у кого в классе не было еще операции, разве что кое-кому зуб вырвали. Потом мама повела ребят в буфет, пошли и Тантика с тетей Баби, чтобы угостить «губную гармонику».

Со мной остался только Помощник пилота; было тихо и очень приятно.

— А тебя многие любят, старушка, — задумчиво произнес он.

— Завидуешь?

— Само собой!

— Начихай себе грыжу, тебя прооперируют — вот сразу и набежит народ в больницу.

— Этого мне мало, чтоб только в больницу. Ну что такое одна неделя! А твоя мама и дядя Шандор останутся с тобой и тогда, когда ты домой вернешься.

— Сам понимаешь: у родителей так заведено.

— Не очень-то понимаю. Ведь я своих родителей даже не помню, они давно умерли.

Я испугалась. Ничего-то я не знала! И вот огорчила Помощника пилота, а ведь не хотела, никак не хотела… Я протянула ему помидор, маленький, как черешня, и сказала:

— Чокнемся!

— За твое здоровье, старушка! — засмеялся он, сразу входя в игру.

— Я тебя не хотела огорчить, понимаешь?

— Конечно. Да мы и не говорили еще никогда об этом. Мы с тобой еще о многом не говорили. Но ничего, дело поправимое.

— Завтра придешь?

— Само собой. Если твоя мама позволит.

— Позволит! Она тебя любит, я вижу.

— Завидуешь?

— Нет, сейчас уже нет. Мне даже нравится лежать в больнице, потому что мама все время рядом. Никогда еще она не бывала со мной так помногу. Теперь-то я уже ни на кого не сержусь, только себе все удивляюсь.

— И на дядю Шандора тоже?

— Это гадко было, что я убежала, да?

— Да. Конечно, да.

— Как думаешь, он придет сегодня?

— Нет, завтра. Сегодня у него какое-то дело.

— Жаль.

— Вчера мы с ним были у Тантики. Мне давно не выпадало такого рождества.

— За что ты любишь Тантику и тетю Баби? Их никто не любит. И я раньше не любила.

— Я им черт знает как благодарен за то, что они так со мной держатся, будто я им родственник. У меня нет родственников. Совсем.

— А у меня — видимо-невидимо! Ты бы не сразу разобрался, кто — кто.

— Уже начинаю разбираться. Элек мой друг, вот он мне про всех вас и расскажет. А ты знаешь, как Элек и дядя Шандор хорошо ладят между собой?

— Да ну!

— Точно. И другому твоему дяде он очень нравится — тому, что учительствует на хуторе. По-моему, твоя семья уже совершенно приняла его за своего. Только у тебя особое мнение.

— Для меня самое важное, как Ма его примет, — пробормотала я неуверенно, только затем, чтобы возразить ему, и не поняла, почему вдруг он так развеселился.

А на другой день, второй день праздников, ты вошел в палату вместе с Ма.

— Вот, привез тебе рождественский подарок, — объявил ты и бережно усадил Ма на край моей кровати.

Ма смотрела только на меня, непрерывно гладила мои руки, а потом тихо сказала, обращаясь к тебе:

— Это и для меня лучший рождественский подарок. Спасибо, сынок, что так хорошо все придумал.

В маленькой корзиночке Ма привезла орехов, сушеных слив, изюму. Птичий корм! Так называли мы дома это лакомство, без которого не обходилось ни одно рождество. Ма ставила «кормушку» на уголок швейной машинки, и мы без конца клевали оттуда, ни на минуту не выключаясь из игры. К концу праздников «кормушка» всякий раз была пуста.

— И гиацинты в этом году у всех удались, — рассказывала Ма, стараясь ничего не упустить: она знала, как мне все это важно. — Твой горшочек и мой я свезла Тате на могилку…

— Ой, как хорошо сделала! — обрадовалась я, как будто и правда думала, что Тате нужны и теперь гиацинты. Но Ма это нужно. — Я тоже поеду на кладбище. Теперь непременно поеду. С тобой вместе, да?

— Теперь-то туда трудненько выбраться. Ты там замерзла бы, девочка. Снег такой глубокий лежит, что я и сама не ходила. Спасибо, Шандор приехал, свозил меня туда на машине.

— На кладбище возил?

— Ну да. Сам и придумал съездить. Сердце у него доброе, отзывчивое. И вообще семейственный. Знаю, и дедушке твоему он понравился бы.

К вечеру у меня поднялась температура, но мама не испугалась, сказала, что это от радости, от волнения. Она дала мне жаропонижающее, но ей и самой не помешало бы принять его — так блестели у нее глаза и пылало лицо, совсем как у тети, лежавшей на соседней кровати после операции аппендикса. Когда выключили верхний свет, мама подсела ко мне и шепнула, что в конце недели меня выпишут и мы все вместе поедем на машине в Тисаар, Помощник пилота тоже. И я смогу пожить с Ма до конца каникул. Потом приложила палец к губам: больше нельзя разговаривать, соседки мои уже спят, и, устроившись в кресле, взяла мою руку в свои. Она каждый вечер сидела так, пока я не засну. Горела только маленькая синяя лампочка над дверью. Мы молчали. Молодая женщина на другой кровати тяжко вздыхала, стонала во сне. Ей сделали трудную операцию, и беднягу все еще мучат боли, хотя ей прописали много всяких лекарств. Днем она никогда не жалуется, лежит неслышно с закрытыми глазами, только уголки губ дрожат, я видела. Женщина с аппендицитом не спит, все ворочается в кровати у окна и что-то шепчет: наверное, молится. Она каждый вечер молится, а днем за всеми ухаживает, старается угадать каждое желание, хотя она в палате самая старенькая. И никто к ней не приходит.

За окном было светло от снега. Я радовалась снегу, всей этой бескрайной белизне и тому, что зима, судя по рассказам, стоит холодная. Так и положено. Вспомнилась Тиса — сейчас она уже, верно, замерзла, и дядя Кинчеш, милиционер, без устали гуляет по берегу, следя, чтобы дети не выбежали на лед и не устроили катанья посередине реки. Береговые ивы сейчас встрепанные, с перепутанными ветром ветвями; но ворон это нимало не тревожит, и они по-прежнему упорно гнездятся всё на одном и том же дереве — вот уже много-много лет подряд. Чудесная птица ворона! Мне, во всяком случае, нравится. Однажды мы с Имре потихоньку удрали из дому, чтобы покормить их: когда снег глубокий, птицы ведь голодают. Но при нашем появлении они подняли такой шум, так каркали, кружась над головами черной тучей, что дядя Кинчеш нас заметил и отправил домой. Глупые вороны! Хотя вполне возможно, что раскаркались они от радости, а это уже другое дело. Как хорошо, что скоро я их увижу!

После операции я стала страшная соня; вот и дорогу в Тисаар всю проспала, да и когда приехали, тут же попросилась спать. Правда, было уже поздно, так что и остальные сразу стали укладываться, тем более что наутро должен был состояться традиционный убой свиньи. Приехал дядя Карчи и целая армия детворы. Помощник пилота и ты во что бы то ни стало хотели спать в мастерской, и я слышала еще, как Ма смеялась и никак не уступала. «Да разве ж так принимают гостей!» — твердила она. Потом я снова уснула, и во сне пахло стружками — я тоже всегда хотела спать в мастерской, только мне ни разу не позволили. Но ты не жалей! Там ведь блохи, в стружках-то: там часто ночует Царапка, а иногда и собака Бундаш.

Я проснулась на рассвете, но в комнате уже никого не было. На дворе стояла еще полная тьма, словно глубокой ночью, только с заднего двора лился красноватый свет. Оглядевшись, я увидела, что такой же красный отсвет стоял и над дворами многих соседей: наверное, не одни мы сейчас забиваем свинью. Прежде, и даже в прошлом еще году, я боялась этих ночных костров, визга свиней и старалась спрятать голову под перину, чтобы не слышать и не видеть ничего вокруг. Но и под периной видела и слышала все как наяву, а может быть, даже ярче. Когда была маленькая, кончалось все это слезами — правда, они же приносили успокоение. Но сейчас я не боялась. Мне было хорошо в этом доме. И хорошо было смотреть через окно, как палят свинью, — словно в кино. Солома горела ярко, высоко взметались языки пламени, переливались всеми оттенками красного. Я ждала, когда же просочится в комнату ни на что не похожий особенный запах дыма. На кухне непривычно позвякивала редко употребляемая посуда: машинка для начинки колбасы, мясорубка, огромный, красной меди, котел для вытапливания жира. Мама и Ма негромко переговаривались, и это было так приятно, по-домашнему. За огнем наблюдали мы с Помощником пилота, ворошили охваченную огнем солому, подбрасывали вилами новую. Лица у вас были очень важные и строго ответственные: мы хотели, чтобы все удалось, как положено, но все равно были похожи на двух чертенят. Вы не захватили с собой одежды попроще, для работы, и Ма достала какую-то рухлядь со дна шкафа — боялась за ваши костюмы. Штаны, в которые облачился Помощник пилота, едва прикрывали его икры. Чертенок-подросток! Бундаш вертелся у вас под ногами, не отходя ни на шаг. Один раз ты даже чуть не упал, споткнувшись об него.

— А ну, пошел отсюда, а не то и тебя прирежем! — услышала я твой голос, но в нем не было угрозы — ты тут же рассмеялся.

— Да, Бундаш довольно упитанный, что правда, то правда, — поддержал тебя Помощник пилота.

Самый младший сын дяди Карчи с ревом бросился к Ма и, спрятав мордашку у нее в юбке, со всхлипами требовал, чтобы она спасла от вас собачку. С трудом уговорили его не тащить Бундаша в дом. Больше всех протестовал сам Бундаш: он не желал отходить от вас ни на шаг, как ни тянул его за собою малыш. Видно, вы ему понравились.

Мама старалась накормить завтраком Габорку, но он ни за что не желал есть; оказывается, ты пообещал ему поросячий хвостик, и теперь он наотрез отказывался от какао. Улучив момент, он сорвался с места и сломя голову помчался к тебе; мама выбежала следом с его пальтишком и шапкой в руках.

Дом вымер, вся семья жила сейчас во дворе. Я тайком перебралась на кухню — выходить во двор мне запретили, чтобы я не простыла. Но на кухне было тепло и уютно, хотя совершенно еще темно. Включать свет я не стала: мне и в темноте было отлично известно, где что лежит. Гвоздика, сахар, лимонные корки, корица. Так. А теперь, конечно, вино. Во время убоя свиньи это полагается к завтраку. Что-то вы скажете, когда войдете, усталые, с застывшими руками, а вас уже ждет готовенькое душистое горячее вино! Да, может, вы и раньше почуете его запах…

Я почти и не видела вас в этот день: ничего не попишешь, во время убоя свиньи дел по горло, знаю сама. Ужина вы ждать не стали, Ма приготовила вам на дорогу корзиночку со всякой снедью: Помощник пилота сказал, что дорога скользкая и он хочет засветло перебраться хотя бы через плотину.

Под вечер вся семья вышла на улицу проводить вас. На шум подошли и многие соседи. Все знали, что после Нового года ты и Помощник пилота укатите далеко-далеко, в Каир. Не только родственники, но и соседи ласково на вас поглядывали и ободряюще говорили: «Ну-ну, съездите, а уж там расскажете про дальние края все как есть!» Тетя Крепс, наша соседка, тихонько всплакнула.

Но больше никто не плакал. Я прижалась к Ма, и она прикрыла меня своим платком, как в детстве. Мне было очень хорошо так стоять с ней. Потом вдруг подумалось, что в машине мое место рядом с мамой на этот раз останется пустым, и стало немножко грустно. Но это была приятная грусть…

Р. S. Если ты не передумал, будь добр, удочери меня. Тогда меня будут называть Мелинда Даллош. Красиво? Спроси Второго пилота, нравится ли ему. Жду ответа от вас обоих. Обязательно!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В венгерском языке, как правило, ударение на первом слоге.

2

Тарогато — народный венгерский духовой инструмент.

3

«Бан Банк» — патриотическая опера крупнейшего венгерского композитора Фе́ренца Эркеля (1810–1893).

4

Чо́пи — широко распространенное в Венгрии ласкательное имя для девочки (в переводе означает «малышка»).

5

Мебель, сделанная в стиле бидермайер, очень модном в Австро-Венгрии конца XIX и начала XX века, отличалась чрезмерной сложностью в украшениях, что требовало от мастера истинной виртуозности.

6

Городской парк в Будапеште.

7

Исторический роман венгерского писателя Ге́зы Га́рдони (1863–1922) об Аттиле, властителе гуннов (V в.).

8

Мор Йокаи (1825–1904) — крупнейший венгерский писатель, автор множества увлекательных романов.

9

Микулаш — сказочный персонаж, напоминающий нашего Деда-Мороза.

10

Ливингстон Давид (1813–1873), Стэнли Генри Мортон (1841–1904) — выдающиеся английские путешественники, исследователи Африки.

11

Сьерра-Леоне — страна в Западной Африке.

12

Модные песенки.

Content

Каталин Надь
ДВЕНАДЦАТЬ ЗАМЕЧАНИЙ В ТЕТРАДКЕ
ПОВЕСТЬ

1. Мелинда безобразно вела себя в Опере; возмутительным поведением мешала товарищам и ходу спектакля (З. М., учитель музыки)

2. Делаю Мелинде замечание: из серьезной работы, она устроила посмешище (К. Ханка, классный руководитель)

3. Довожу до Вашего сведения, что Ваша дочь на уроке писала письмо (З. М., учитель музыки)

4. Мелинда высовывалась из окна четвертого этажа (И. К., воспитательница продленной группы)

5. Группа ребят, и среди них Мелинда, напала на одноклассницу и забросала ее снежками

6. Мелинда безобразно вела себя на уроке географии (М. Ф., учительница географии) 7. С горечью принимаю к сведению. К сожалению, она и дома держится невыносимо (Илона Кота)

8. Мелинда курила во время занятий танцевального кружка (К. X., классный руководитель)

9. Мелинда сломала отвертку. Надо думать, не нарочно, но убыток следует возместить (Ф. Т., руководитель занятий по труду)

10. Мелинда невнимательна на уроке (К. X., учительница венгерского языка)

11. Мелинда невнимательна на уроках (М. М., учитель математики)

12. Мелинда была невнимательна на уроке (Ф., учительница географии)

Примечания