Борис Вячеславович Корчевников

Судьба человека. Оглядываясь в прошлое

© Телепрограмма «Судьба человека», ВГТРК, 2021

© Корчевников Б.В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Жизнь человека, его судьба – это целая вселенная. Взлеты и падения, минуты счастья и годы разочарований, преодоление тяжелых препятствий и внезапная, будто посланная свыше, удача – все это формирует уникальный характер героев программы Бориса Корчевникова. Он, сам прошедший через трудности, глубоко понимает своих гостей, и они рассказывают самое сокровенное, то, что прячется глубоко внутри. Владимир Меньшов, Дмитрий Киселев, Дмитрий Дюжев, Владимир Соловьев, Карен Шахназаров, Константин Меладзе, Ляйсан Утяшева… Люди разных поколений, разных профессий, разных взглядов на жизнь на страницах этой книги предельно откровенно расскажут о том, чего им стоил их успех.

Предисловие

Это было пятнадцать, нет, больше, лет назад. Я работал репортером в новостях и заметил, что своей жизни у меня толком уже нет. Только жизнь других. И, кажется, в какой-то далекой и не самой уютной командировке я нашел ответ на вопрос, зачем это делать, зачем вообще приходить в эту профессию – только если эта жизнь других тебе искренне интересна и важна.

Митрополит Антоний Сурожский говорил, что каждый человек – это икона. Иногда этот образ осквернен, иногда на нем много других, лишних, исказивших его слоев, но от этого он не перестает быть иконой. И наша задача – слой за слоем – открыть первоисточник в человеке, его истинный образ, в котором всегда будет отражение Бога. Это правило, с которым мы делаем «Судьбу человека».

Это программу делает команда, умеющая подобрать ключ к самым разным людям. А вы видите в эфире на канале «Россия 1» и увидите в этой книге, что одинаковой резьбы здесь не бывает. Всякая судьба не похожа на другую. Каждый человек – это не схожие ни с кем больше дух, интонация и частота.

Иногда, когда получалось оказаться на совсем-совсем одной частоте с человеком – тогда происходило что-то, что нам всем, кто делает этот проект, очень сложно объяснить. Мы начинали получать ответы на вопросы, которые даже не решались задать. Мы слышали пронзительные исповеди людей, которые, казалось, нужны были больше им самим.

И после таких программ мы вставали – я со своего места в студии, редакторы и продюсеры со своего места в аппаратной – другими людьми… Обожженными (ударение можно поставить и на вторую «о», и на «е») искренностью человека. Потому что чужая Правда и чужое Настоящее – это всегда Правда и всегда Настоящее и о тебе самом.

Спасибо огромное Олегу Добродееву, Антону Златопольскому и Игорю Шестакову, так тонко почувствовавшим этот проект еще до его рождения… Ольге Никишиной, собравшей и уже много лет держащей в нужном духовном и рабочем состоянии нашу команду и меня. Много раз, когда, казалось, здоровье не разрешит мне продолжать работу в прежнем ритме, именно Оля настаивала на том, что работа как раз, наоборот, поправит здоровье. И была права.

Спасибо генеральному продюсеру ЕМГ Алексею Куренкову, моей названной сестренке Наташе Долиденок, придумавшей для проекта название «Судьба человека» и ругающей меня, если я не обнял в кадре человека, которого очень хочется обнять ей самой. Нашим шеф-редакторам Ане Тихомировой, Ире Думчевой, Максиму Мельникову, Юле Дедловской, Ладе Пугатовой. Нашим исполнительным продюсерам Льву Нечаеву, Маше Егоровой и Саше Крикуновой – за их родительскую заботу, которая заставляет нас всех чувствовать «Судьбу» своим домом.

Спасибо линейным продюсерам Екатерине Моисеевой, Дмитрию Баландину и Елене Зайцевой. Спасибо выпускающему продюсеру Ларисе Полевой – ее профессиональные и человеческие качества делают ее уникальной, а меня – в любой ситуации спокойным. Я всегда знаю, что под ее рукой и глазом и мои огрехи, и огрехи гостей станут достоинствами. Спасибо всей команде Ларисы – монтажерам, режиссерам и редакторам монтажа, которые монтируют проект уже четвертый сезон подряд!

Спасибо Вике Ромашкиной, Лене Андреевской, Боре Хлебникову, Ане Айвазовой, Лене Пяскорской – нашим редакторам по гостям, от работы и душевной чуткости которых зависит, в каком состоянии герой зайдет в студию, а ведь некоторых гостей «Судьбы человека» мы уговаривали по несколько лет! Спасибо видеоредакторам Марианне Манукян, Жене Фадеевой, Лене Фроловой, Юле Черентаевой и Дарье Высотской – видео и фото из судьбы – это еще один ключик к сердцу человека. Они подбирают его так мастерски, что от фрагментов на экране очень часто на глазах гостей появляются либо слезы, либо изумление. Спасибо гениальным Маше Серебряковой и Леше Кабакову, которые в самые главные начальные 2,5 минуты проекта вкладывают целую огромную жизнь героя – это надо уметь! Спасибо нашим режиссерам Жене Лисовскому и Оле Трофимовой, звукорежиссеру Александру Белоусову, оператору-постановщику Антону Дриго и его команде. Спасибо нашим дорогим идеальным женщинам с каким-то феноменально-восхитительным вкусом Ире Наумовой и ее команде костюмеров и Даше Сайгиной – за годы проекта они много раз спасали мой внешний вид в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях, даже когда я был с флюсом. Впрочем, флюс был меньшей из всех пережитых нами проблем, над которыми мы умели и умеем посмеяться.

Спасибо Марине Сотниковой и Юлии Гусенковой – от рук этих женщин зависит очень много, потому что это последние руки, в которых оказывается гость программы перед выходом на сцену. Марина и Юля должны не только загримировать его лицо, но и в каком-то смысле разгримировать душу.

Спасибо нашему администратору Любе Чудаковой и широкой душе атмосферы «Судьбы человека», гаранту порядка на площадке и в наших головах – нашему исполнительному продюсеру Андрею Демину и его команде.

И отдельное спасибо главному режиссеру канала «Россия 1» – Дмитрию Грачеву. Я знаю Диму ровно столько, сколько работаю на телевидении – со своих одиннадцати лет, и он тогда уже был очень классный. И как же гениально он придумал всю атмосферу и сам воздух «Судьбы человека». Проекта, который складывается судьбами и трудом очень-очень многих людей, которым важна жизнь других. А раз вы держите в руках эту книгу, значит, они и вам важны.

Борис Корчевников, телеведущий

Валерий Гаркалин

Знаменитый актер Валерий Гаркалин… Его путь к славе был очень долгим, еще более долгой была его жизнь с его любимой женой Катенькой, как он нежно ее называет. Много раз Катя спасала его с того света, доставала просто оттуда, спасала ему жизнь. А когда Гаркалин был спасен, умерла сама Катя, скоропостижно. Прошло уже много лет, но Гаркалин говорит, что не чувствует себя вдовцом и учится жить без нее. Что скрывалось за фасадом их семейного счастья? В чем Гаркалин винит себя? И что хотел бы исправить в своей судьбе, в судьбе Валерия Гаркалина?

Борис Корчевников, телеведущий

– Как выяснилось, человеческая жизнь короткая, но меня учили классики, что время лечит. Это неправда. Я не могу забыть эти глаза, не могу забыть ничего, что связано с этими глазами. Каждый сантиметр нашей с ней жизни до сих пор во мне, живет полноценной жизнью и не собирается притупляться, со временем проходить.

Я до сих пор не знаю, где что в доме, не ориентируюсь. Иногда мысленно спрашиваю: «Катя, куда ты положила вот ту вещь?» Я продолжаю с ней вести диалог. Дом наполнен ею, дом наполнен ее смыслом.

Когда мы с Катей играли свадьбу, я дурачился, не придавал этому серьезного значения…

Вина всегда будет сопутствовать нам, каждому из нас, кто потеряет близкого человека, потому что это чувство приходит на смену чувству утраты. И эта вина очень расплывчата. Она не имеет конкретной причинно-следственной связи. Вина в том, что ты потерял этого человека, не уберег. И это ощущение, оно до сих пор во мне живет, я до сих пор винюсь. Ведь Катя же умерла от рака. Моя Катенька… ей никто не помог, и я в том числе. Катин рак был неизлечим, хотя, как известно, если вовремя спохватиться, то есть шанс выжить. Я понимал, что Катя больна, но я не знал, насколько серьезно, потому что в этот период я сам тяжело заболел.

Это случилось как раз на гастролях с Таней Васильевой и Сашей Феклистовым. Мы играли спектакль по пьесе Петра Гладилина «Ботинки на толстой подошве». И, играя, я вдруг понял, что теряю сознание, падаю, падаю, падаю, падаю. И Таня понимает, что что-то происходит непоправимое, и оттаскивает меня за сцену. И падаю я, значит, на сцену, меня оттаскивают, но я поднимаюсь и кричу: «Таня, куда ты тащишь меня, я еще монолог недосказал…» А она: «Тебе уже не надо играть». И Таня просто тащила меня за волосы. Меня тут же посадили в машину и увезли.

Это был обширный инфаркт передней стенки. А через полчаса, когда меня положили на операционный стол, случился второй обширный инфаркт, но уже задней стенки. Сердце разорвалось просто. И когда они начали делать стентирование, то есть расширять сосуды, то оторвался тромб. Он дошел до основания сердца, и я умер.

Если бы он вошел в само сердце, то я умер бы бесповоротно. Я перестал дышать, но врачи начали заводить мое сердце. И этими «утюгами» они меня заводили три или четыре раза. И в конце концов на третьей минуте я открыл глаза, к удивлению врачей. Они поняли, что произошло что-то невероятное. Один инфаркт должен был унести мою жизнь, следом второй, да еще и тромб. И вдруг я открываю глаза и говорю: «А в чем дело?» Как ни в чем не бывало, с разорванным сердцем… Очень искусительный момент рассказать какую-то красивую историю, вроде рассказов тех, кто пережил это. Я так хотел, чтобы был этот опыт. Мне так хотелось бы тоннель, чтобы архангелы пришли. Ничего этого не было. Мне так было обидно, что я умираю, а ничего рассказать толком не могу. Но скажу о самом главном, может быть, об этом мало кто говорит, потому что это трудно описать, – это напоминает любовь. Мы занимаемся поисками этого чувства, которое я пережил там. Мы ищем каждую секунду своей жизни и не находим, а там его океан, просто океан. Он обнимает, он живой. Самое потрясающее, что боли нет, и я вспомнил Экклезиаста – там есть замечательные слова: «И боли не будет, ибо она уже была». И вот я пережил этот момент с каким-то удивительным счастьем любви и что боли уже больше никогда не будет. Вообще жизнь – это сплошная боль – и физическая, и моральная, какая хотите. А там ее не будет, вот что я вам обещаю.

Я пережил два инфаркта с клинической смертью, с тромбом. Катя была рядом со мной, все ее силы и вся энергия были направлены на то, чтобы спасти мою жизнь. Теперь я уже знаю, что она тоже обследовалась и диагноз был поставлен, но мне об этом, конечно, никто не сказал. Я узнал уже незадолго до того, как Катя ушла из жизни, когда она уже была в реанимации, что у нее есть какое-то злокачественное образование, но раком никто не называл эту болезнь. То ли они меня щадили, то ли еще что-то, я не знаю. Я до сих пор в этом мало что понимаю и даже плохо помню, когда я стал подозревать что-то неладное. Единственное, за полгода до того, как случиться беде, я заметил в Кате едва уловимые изменения. Она стала худеть. Как мы этому радовались, ведь Катя всегда мечтала постройнеть. Когда она проходила, где было много мебели, и задевала эту мебель, я ей говорил: «Ты ведешь себя как „Бронепоезд 14–69“, потому что я, например, прежде чем где-либо пройти, задумываюсь: а пройду ли я там? А как у тебя, Катя?» Она отвечала: «А я не задаюсь таким вопросом, я думаю, что пройду». Я возражал: «Ну, знаешь, для таких случаев есть зеркало». Она не сдавалась: «Да, но в зеркале все врут». Я: «Почему?» – «Потому что там я блондинка с высокими ногами и пройти могу…» И поэтому, когда начался процесс похудания, то мы это восприняли как замечательную радость. Останется только покрасить волосы в белый цвет и – блондинка с высокими ногами. Конечно, это надо было принять за первый признак беды, а мы, точнее, я его не заметил. Теперь я уже знаю, что Катя скрыла от меня то, что скоро уйдет.

Катя ушла через полгода. У меня было такое чувство, что она очень сильно переживала то, что произошло с Валерой. Мне кажется, это была психосоматика. Катя так хотела, чтобы он жил, что отдала свою жизнь. Она тогда очень похорошела, похудела, превратилась в какую-то необыкновенную красавицу, но мы же не знали, что это онкология. Как будто бы Катя была счастлива от того, что с Валерой все хорошо. Вообще она была очень мудрой, была подспудным руководителем даже. У нее было потрясающее чувство юмора. Например, мы же соседи, и Катя была очень хлебосольная и любила покупать продукты. Тащила за собой такую тележку на колесиках, проходила, естественно, мимо моего подъезда, звонила мне, говорила: «Иришка, я здесь». И мы махали друг другу, я ей из окна говорю: «Заходи». Она говорит: «Нет, я не могу, я с тележкой, видишь, я должна Валерочку кормить». Она называла его «Валерик». Конечно, ее уход – это страшная трагедия. Я знаю, что Валере до сих пор очень плохо. Обычно много цветов нам дарят, и, если это другой город, не всегда есть возможность перевозить эти цветы в Москву. Мы раздариваем их людям, которые нас принимают. Валера всегда оставлял цветы и первое, что он делал, прямо с поезда ехал на кладбище, чтобы положить их Кате.

Ирина Цывина, заслуженная артистка РФ

– Перед самой смертью она написала мне письмо, и в нем вся Катя. Прощаясь со мной, она написала: «Единственное, что я могу сказать, Валерик, ты всегда приносил мне только одну радость». И я счастлив, что я имел такую жену, которая, уходя из жизни, думала не о себе, а о любимом человеке.

Она скончалась 15 февраля, и впереди были праздники 8 Марта и 23 Февраля. А Катя страдала манией подарков. Она покупала пакетики, собирала туда какие-то безделушки – это Гале, это Оле, это Саше, это Пете. После ее смерти я находил эти пакетики в квартире…

Умерла Катя в больнице. Позвонили дочери Нике, и она еще полдня скрывала от меня. Все боялись за мое сердце. Представляете, Ника полдня жила вместе со мной и знала, что мамы нет. Она вообще прекрасная девочка. Ника – то самое яблочко, которое недалеко откатилось от яблоньки. Она очень просто сказала: «Мамы больше нет». Я почему-то ни тогда, ни сейчас не помню, чтобы я это предчувствовал.

У меня есть дочка, и это огромное счастье. В самом начале моей жизни с Катей лет шесть мы не были уверены, что сможем родить. То есть уже висел такой приговор, что ни Катя, ни я не дееспособны в этом смысле. И однажды я приехал с гастролей, она мне говорит, что очень плохо себя чувствует, что-то с желудком. И я сказал Кате: «Надо идти к врачу». Я, как сейчас помню, в Симферополе, набираю ее по телефону-автомату и говорю: «Катенька, ты была у врача?» Она: «Да, Валерик. Я беременна, понимаешь…» Я: «Катя, перестань, у меня осталось 15 копеек, а ты… Какая беременность? Что сказал врач?» Она: «Врач? Вот врач и сказал, что я беременна». Я: «Ты будешь долго издеваться надо мной? У меня больше монет вообще не остается». И вдруг «пик-пик-пик». Вот так я узнал о том, что у меня родится дочь. Мы назвали ее Никой только по одной причине: мое имя – отвратительное как отчество. Например, Сергей Валерьевич, пока произнесешь… И это Катина была идея придумать короткое имя, чтобы успеть выговорить отчество. Тогда мы придумали вот это: «Ника Валерьевна». Тем более что тогда это было модное имя. Я помню, тогда Неелова родила себе Нику.

Когда родилась дочка, я ушел в декрет, потому что понимал, что девочка растет, а я не вижу, как она это делает. Катя работала, и два года я находился в декретном отпуске. А потом я стал преподавать в ГИТИСе…

Кстати, сам я был нежеланным ребенком для отца. Там были очень сложные отношения с мамой. Отец вообще был очень красивым человеком. Но эта красота его и сгубила. Он женился на другой женщине, когда мама меня родила, но мама так любила папу, что все-таки вернула его… Отец по-своему меня любил… Но общался со мной сухо, практически никогда не хвалил. И ни о каких разговорах по душам у нас с ним не могло быть и речи. Вообще в ту эпоху, когда мы родились и жили, в советские времена, не было приличным выражать свои чувства. Наоборот, надо было тщательно их скрывать. Мамы не стало в 1994 году, буквально за год с небольшим до «Ширли-мырли».

Познакомились мы с Катей в Театре кукол Образцова. Она пришла туда работать педагогом-методистом, когда я был студентом Гнесинского училища. Сергей Владимирович Образцов позволил Леониду Абрамовичу Хаиту, моему учителю, набрать курс, где занятия проходили в стенах этого прославленного тогда театра под руководством самого Образцова.

Если бы нас поймали с поличным с тем, что преподавательница сожительствует со студентом… То Кате бы не поздоровилось, да и студенту тоже. Поэтому мы тщательно скрывали наш союз. И так как мы завтракали вместе, просыпались вместе и приходили в театр вместе, то мы решили, что, подойдя к зданию театра, Катя должна отойти чуть-чуть вперед, а сам я, якобы опаздывая на занятия, забегаю в театр. Мы продумали целый сценарий, душераздирающий фильм. Но как бы мы ни хотели, все равно жизнь делает свои более талантливые сценарные заявки, чем это может сделать человек.

Мы должны были подниматься оба на четвертый этаж на лифте. И когда мы в него заходили – это было просто каким-то роком, – там обязательно был кто-то еще. И здесь уже Катя проявляла чудеса актерского мастерства. Она не училась нигде этому, но она блистательно и очень убедительно говорила: «Здравствуйте, Валерий…», а я отвечал: «Здравствуйте, Екатерина Викторовна». Она: «На занятия?» Я: «Да, Екатерина Викторовна». И дальше она говорила: «Учитесь хорошо». И тут двери раскрывались и: «Спасибо, Екатерина Викторовна, за заботу», – отвечал я. Мы… увы, расходились. Потом вечером мы обсуждали это. Я возмущался: «Что ты несешь, Катя? „Учитесь хорошо!“». Но потом понимал, что она это делала все, так сказать, в целях конспирации…

Понимание, что можно больше не скрываться, пришло, когда я окончил училище и получил диплом. Тогда мы объявили о своей женитьбе. Третьего июня, как сейчас помню, мы расписались в московском загсе, а пятого июня я выехал в город Кемерово – поехал вместе с курсом в театр «Люди и куклы». Катя не могла бросить Театр Образцова, потому что она с трудом попала в него и очень любила то, чем она занималась там, но также сильно любила и меня… И ей надо было что-то делать. Тогда она попросила отпуск за свой счет на два месяца, на июль и на август, и отправилась туда, где проходили наши гастроли – по городам и весям Западной Сибири. Катя вместе с нами проделала этот путь. Так она вошла в историю нашего ансамбля «Люди и куклы» как «жена декабриста». После декабристок она вторая, кто повторил подвиг этих женщин.

Рано или поздно у кого-то всегда появляется человек. Он мог появиться и у Кати, он мог появиться и у меня. Я не хочу об этом вспоминать, надо просто не забывать, что за все придется платить.

У него был очень бурный роман на стороне. Он все со мной советовался и со всеми советовался, потому что уже ничего не соображал. Это уже была какая-то мания! Просто вот хватал людей, заволакивал к себе в гримерку и начинал рассказывать и спрашивать: «Ну она меня любит? Ну как ты думаешь…» Люди не понимали, о чем он говорит даже. И в конце концов эта девица пришла к Кате. Я думаю, что Катина болезнь и ее быстрый такой уход – это еще стресс сильнейший по женской линии. Я, например, тоже была влюблена в него по-настоящему, не только как в партнера. И у нас были отношения на грани, которые могли перерасти во что-то другое, но была Катя, и этим было все сказано.

Татьяна Васильева, народная артистка РФ

– Я один справился, не подключал к этому Катю. Я думаю, что она мало что знала. У каждого своя судьба, и она не должна повторять другую. Каждый раз, когда я произношу фразу «сколько Катенька натерпелась от меня» – я имею в виду этот эпизод.

Вообще Кате нелегко пришлось со мной. Была история во время съемок фильма «Белые одежды». Это был период трудной работы над ролью, и приходилось сниматься очень и очень много. И, естественно, любовь к вечерним посиделкам, выпивкам, друзьям, которые были вокруг меня… Актеры были блистательные, но любители посидеть с горячительным.

Над картиной работали белорусские кинематографисты, и все основные съемки проходили на «Беларусьфильме»… Мы все время курсировали между Москвой, Минском и Петербургом. Я иногда приезжал и не понимал, в какой город я вообще прибыл… Однажды Кате нужно было передать мне билет, и мы улетали на гастроли в Варшаву с театром-студией «Человек». Но когда она проходила мимо группы веселых артистов, приехавших из Минска, среди которых был я, она меня не узнала. Так я выглядел, так я «снялся» хорошо. «Я видела тебя, мне казалось, что это ты, но, когда я стала подходить ближе к тебе, я поняла, что это не ты. Ты не можешь так выглядеть ужасающе». Есть люди, которым нельзя злоупотреблять, потому что такого человека трудно потом узнать. Вот таким был я в тот день.

Все с самого начала знали, что у Валеры есть Катя. Она была свидетелем всех наших успехов и неуспехов. Вообще если честно говорить, то Валеру сделала Катя. Она – это такой взгляд на жизнь, когда борешься с проблемами с улыбкой. И мне кажется, что Катя и Валерке этот взгляд привила. Она всегда была спокойной. Даже когда он выпивал, Катя мне однажды позвонила и говорит: «Клара, ты Валерушку сегодня видела?» Я говорю: «Да». Она: «А ты не знаешь, он как?» Я: «Ну, Катя, ты знаешь, мне кажется, что он сегодня немножко этого…» И мы его тогда искали и нашли рядом с ГИТИСом на скамеечке. Это была Катина боль. И я никогда не слышала, чтобы она на него орала.

Клара Новикова, народная артистка РФ

– Сказать, что мы никогда не ссорились, – это было бы неправдой. Мы, конечно, ругались, и зачастую даже серьезно, основательно, как это бывает в нормальных человеческих отношениях. Просто Катя действительно никогда не повышала голос, у нее не было этой манеры. Она абсолютно тихо, спокойно могла выяснять отношения, хотя иногда это было пострашнее, чем если бы Катя кричала. Она не топала ногами, не била кулаками, но иногда могла так посмотреть – тихо и спокойно, улыбаясь, – что становилось жутко, стыдно. Хотелось уйти и встать в угол. Я ее в сердцах иногда называл «недобитая Сухомлинская», потому что Катя окончила Ленинский педагогический институт и много лет проработала педагогом. И она не то чтобы поучала, назидала, но так мягко учила жизни. Мне это нравилось.

Вообще впервые я сорвался с катушек в плане алкоголя после фильма «Катала», где я сыграл первую большую роль. Я снимался в этой картине уже взрослым человеком, мне там чуть ли не 50 лет… И вот все эти годы – во время «Каталы» и потом – все эти годы мне удавалось скрывать пристрастие к алкоголю от Кати.

Что греха таить, я – алкоголик. Это психическое расстройство. Алкоголизм – это не страсть к выпивке, это зависимость от нее. И есть люди, которым нельзя этого делать. Я это понял только после клинической смерти.

Через год после того, как якобы меня закодировали за какие-то бешеные деньги, Катя говорит: «Давай будем повторять эту кодировку, раз ты справился с этим?» Я говорю: «Катя, заплати мне, и я закодирую и тебя, и себя…» Эти кодировки полная туфта.

Но, кстати, в «Ширли-мырли» я совладал с зависимостью. Я был абсолютный, стопроцентный трезвенник. Эта роль у меня случилась тоже благодаря Кате. Дело в том, что Владимир Валентинович Меньшов, когда приступил к съемкам, первое время не очень был уверен в том, что он правильный сделал выбор, когда пригласил меня. Он с таким лицом смотрел на мои потуги актерские… И я Чуриковой однажды сказал: «Инна Михайловна, я чувствую, что меня Меньшов не любит. Понимаете, он меня не любит. Он меня снимает…» И вдруг она не выдержала и говорит: «Что ты тут сопли развесил? Иди и скажи ему, как мужик мужику». Я не знаю, что было в этой фразе, я выскочил из гримерки, и, на беду мою, по пустому коридору тогда не снимающего «Мосфильма» шел Меньшов, и я закричал ему: «Вы не любите меня!» А он замечательный в этом смысле партнер. Он упал на колени и пополз ко мне… И начал кричать: «Я люблю. Я люблю тебя». А я говорю: «Не любите!» – «Нет, люблю!» – «Нет, не любите меня!» – «Люблю». И это наблюдала Чурикова, она каталась по полу просто. И он, значит, потом в конце концов говорит: «Ну а в чем, скажи, ладно, если уж так начистоту, по-мужски, в чем должна выражаться моя любовь?» И я очень просто говорю, как меня учила Катя: «Вы Валерика не обижайте… Когда стоите у камеры, а Валерик играет, надо улыбаться…» И если бы у меня была возможность написать себе юному письмо, я бы сказал: «Дорогой Валера, ты счастливый человек – в твоей жизни была Катя!»

Дмитрий Киселев

Знаменитому журналисту Дмитрию Киселеву все время припоминают фразу: «Россия – единственная страна в мире, которая способна превратить в радиоактивный пепел Америку». Да еще ему вспоминают кучу других афоризмов, описывающих нашу жизнь последних лет. За многие из них и за его позицию его включили в санкционные черные списки очень многих стран мира. Он невыездной, да он никуда и не торопится уезжать. Уже нашел себя здесь, во многом благодаря женщине, которую он крепко держит за руки. Женщине, которая стала его судьбой. Это судьба человека, судьба Дмитрия и Марии Киселевых.

Борис Корчевников, телеведущий

В 2005 году я построил там дом из металла, из сэндвич-панелей, из которых строят картофельные склады в Голландии, это самая быстровозводимая конструкция. Фундамент был заложен без Маши, но стены мы возводили уже вместе. Я строил дом холостяка, а потом в нем оказалась многодетная семья.

С Машей мы познакомились в 2003 году в Коктебеле. Но мы два года называли друг друга на «вы» и смотрели друг на друга издалека. Это было знакомство в лучших романтических традициях. У меня была надувная лодка, которую я притащил из Киева, я зашел с моря и мне негде было причалить. Я был очень крутой на этой белой лодке. Подхожу и смотрю, стоит красивейшее, божественное создание в пляжном облачении – в купальнике. И я спросил: «Нельзя ли причалить здесь?»

Я была замужем, у меня был сын. И мы из Москвы приезжали в Коктебель на все лето – у нас было собственное жилье на самом берегу. Я там была несколько лет подряд до Димы. И, конечно, я сказала ему: «Причаливайте!» А дальше смотрела, как они кувыркались с этой лодкой и не могли ее никак привязать. И, в общем, я пожалела их, подошла и посоветовала попробовать по-другому. И сочетание купальника с интеллектом произвело еще большее впечатление.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Мы пришли с реки, с Днепра. И нам надо было разобраться с морским прибоем. Маша – морское создание. Она посоветовала, как лодку привязать так, чтобы ее не било, сказала, что нужно сделать петлю под носом лодки, она будет амортизировать. Я так посмотрел на нее и подумал: «Ничего себе!» На меня это произвело впечатление.

А дальше начался долгий период общения на «вы». Мы были просто малознакомыми людьми. Когда Дмитрий приезжал на лето, проводил фестиваль, мы общались.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Я в большинстве случаев общаюсь на «вы», автоматически, чтобы без этого панибратства. Так я был воспитан в семье, родители так обращались. Это нормально, доброжелательно. Маша была, безусловно, симпатичной и вызывала большой интерес, но я не планировал разрушать чьи-либо семьи.

У меня был богатый опыт. Я не первый раз женат, но это мой образцовый, лучший и последний брак, такой чемпионский абсолютно. И я знаю, почему люди расстаются. Потому что они развиваются с разной скоростью в разных направлениях. Если они не могут вместе развиваться, то отношения дают трещину, и все как-то уходит. Когда нет общей траектории. Моя версия такова, что у Маши тоже такая штука произошла.

Да, это похоже на правду. Я десять лет была в браке. Сыну Феде было четыре или пять лет. И никаких ярких проблем не было. Но действительно было несходство в представлении о будущем. То есть мне хотелось каких-то сложностей в жизни, какой-то самореализации, стать психологом… А моему супругу хотелось больше вести спокойный образ жизни. И это, наверное, стало причиной. Сначала супруг воспринял мой уход очень тяжело. Он не верил, что я ухожу и что я не вернусь. Мне тоже было очень непросто.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Кстати, бывший супруг Маши – Митя – человек очень харизматичный, приятный, доброжелательный. И у меня с ним сохранились хорошие отношения. Понятно, что мы не проводим время вместе, но тем не менее взаимопомощь – это про нас.

В какой-то момент я сделал Маше совершенно конкретное предложение, от которого нельзя было отказаться. Я сделал его женщине, которая была замужем, но я подозревал, что имею для этого основания, поскольку у этой семьи, я был в этом убежден, не было будущего. Я это понимал, потому что мы до этого общались несколько лет и с Митей, и с Машей. То есть я просто видел эту историю. С супругом Маши мне не пришлось объясняться. А что объясняться? Это выбор женщины, в конце концов. Я не собирался никого травмировать. Это было решение Маши, вот и все. А с Митей мы общаемся, он остался прекрасным отцом. И я тоже вношу большой вклад в развитие Феди. И Маша относится к моему старшему сыну очень благожелательно. Наша семья сегодня – это Глеб, Федя, Костя и дочка Варвара.

В какой-то момент я поняла, что не смогу отказать Диме. И мне стало очень страшно. Я помню эту минуту, когда мы сидели в фитнес-клубе, завтракали и Дима сказал: «Я принял решение, ты переезжаешь ко мне». И была коронная фраза: «Федя будет в порядке!» Потому что я больше всего боялась за Федю, за своего сына. Даже технически – мы жили в городе, а нужно было переезжать за город. Я уж не говорю о психологической травме. И я поняла, что не могу сказать «нет», не могу, и все. И приняла внутреннее решение. Но ответила: «Я подумаю». Потом был долгий период, пока я думала. Но, конечно, я решила все в один момент. Просто было сложно решиться на разговор с Митей. Потом он состоялся с большой ссорой. Я уехала с Федей. Утром я приехала обратно. Мои вещи были порезаны ножницами. В общем, конечно, у меня было большое чувство вины за происходящее. Потом был бракоразводный процесс. Но время показало, что я была права.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Через два-три месяца я сказал: «Поехали в загс». Мы не собирались устраивать какое-то большое свадебное шоу. Я говорю: «Садись на мотоцикл и поехали распишемся». Маша отвечает: «Я никогда не ездила». Я убедил: «Ну, не хочешь, не езжай. Сзади со мной садись, и мы поедем расписываться».

Маша считает, что на мотоцикле я гоняю. А я не гоняю, а езжу. Но иногда с московскими хулиганами цепляемся, так сказать, чтобы мне сзади никто не гудел. Это называется междурядье – фильтрация через пробку. Мой голос, я думаю, был одним из весомых, когда обсуждалось, запретить ли езду на мотоцикле между рядами или нет. Я сказал: «Ни в коем случае! Потому что тогда я опоздаю на эфир».

Раньше я на работу ездил на мотоцикле, сейчас – меньше. Теперь езжу уже на быстром электросамокате – современная фишка появилась. Он разгоняется до скорости 65 километров в час. Это шикарная история, но мотоциклы я очень люблю.

У меня два мотоцикла. Один из них мемориальный, на котором мы ездили в загс. Есть несколько шлемов и каска для самоката. Для меня мотоцикл – это средство передвижения, во-первых. А во-вторых, это такое чувство свободы и это спорт. Я сел на мотоцикл в 49 лет и занялся мотокроссом, тренировался с чемпионом Союза. А 50 лет я уже встречал на костылях – у меня две связки порвались на правой ноге. 28–29 декабря в глубоком снегу на мотокроссе я затормозил в повороте, выставил ногу и услышал «щелк, щелк». Но такая есть пословица: «Кто не падал, тот не поднимался».

Все увлечения моих мальчиков в основном опасны. Дима тоже среди них. Но я понимаю, что каждый человек хочет прожить свою жизнь. И им это нравится. Их жизнь будет не их жизнью, если я им все буду запрещать. Скажу честно, мне сложно. Сижу и прислушиваюсь, едет ли мотоцикл, едет ли лифт. Я волнуюсь за них постоянно.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Я Федю отдал в мотокросс, он успешно выступает на соревнованиях, в том числе всероссийских. Федя сам захотел, и я его благословил. И с Костей маленьким – то же самое. Моя логика была в том, что: «Все равно сядет когда-нибудь. Но если сядет сам, то, не дай бог, что-то случится. Лучше он сядет с тренером, научится, почувствует, попадает в защите, в экипировке, профессионально будет ездить. Ну а там дальше будет уже его выбор». У патриарха Кирилла есть прекрасная чеканная формулировка: «Внешнее правило не работает, если нет внутреннего». И Маша как раз действует по этому принципу. Она создает внутреннее правило и внутреннюю ответственность: «Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь?» Это вот такая формула.

Ну, естественно, если у человека есть внутренний стержень, он на это откликнется.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Некому было сказать мне эту фразу, когда я в 49 лет сел на мотоцикл. Я абсолютно безбашенно к этому отнесся. Я тогда уже 10 лет занимался верховой ездой, и довольно серьезно. Прыгал конкуры с мастерами спорта, проходил дерби в Киеве и даже занимал приличные места. По-моему, я занял седьмое место в киевских дерби, а сын Глеб занял шестое. И это на чужих лошадях, своих мы только потом туда привезли. Поэтому я себя чувствую очень уверенно верхом. Ведь это моя детская мечта. Мы всегда хотим реализовать то, о чем мечтаем с детства. И поэтому потом я попробовал сесть еще и на железного коня.

В моей балаклаве для мотогонок есть дырка для курения. Но она зашита красными нитками. Я бросил курить больше десяти лет назад, когда ассистировал на родах у Машеньки и у нас появился Костя. Когда на свет появлялась Варя, тоже ассистировал и тоже перерезал пуповину.

Когда рождался Костя, присутствовал Марк Аркадьевич Курцер, и я спросил: «Можно перерезать пуповину?» Он взял пуповину в два зажима, дал мне ножницы и говорит: «Ваш ребенок, что хотите, то и делайте».

Я взял ножницы и… она с таким хрустом шла, как, может, когда режут очень крепкую кожу. И после этого мне больше ни разу не захотелось закурить.

Вообще, я не просто присутствовал при обоих родах, но и отвечал за левую сторону. То есть я держал Машину левую руку – это была моя зона ответственности. Я даже отснял роды, и получилось очень деликатно на будущее. И, кстати, сделал один такой план, которого я не видел нигде в кино. Я заснял вдоль ноги, как появляется ребенок. Это можно показывать детям и вообще кому угодно. Этот файл у нас есть до сих пор. То есть Костя и Варя могут увидеть, как они появлялись на свет.

Женщина в этом положении действительно очень уязвима и беспомощна. И иметь такую поддержку, наверное, самое главное, что для нее нужно, поэтому все остальное, все неудобства сразу отступают. Потому что ты понимаешь, что вы вместе, что ваше общее творение сейчас появляется на свет. И как приятно малышу оказаться не в руках врачей, не в резиновых перчатках, а перейти к любимому, к родному человеку.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– Появление детей, да и появление Маши в моей жизни – это было своего рода перерезанием пуповины с прошлым. А там было много всего. Маша – моя седьмая супруга, мой официальный седьмой брак. Но нужно понимать, что все остальные были очень, очень давно. Я в первый раз женился на девушке, которая была первой у меня, а я был у нее первый мужчина. Мы родились в один день, в один месяц и в один год. И это казалось фатально неизбежным. Нам было по 18 лет.

Просто пойти в загс – не значит создать семью. Я только сейчас понимаю, что такое настоящая семья, что такое дружная семья, что такое семья, которая дает опору всем. Где рождаются дети, где есть много животных, где есть перспектива, где есть прошлое, где есть хобби, где есть профессиональный рост, где есть путешествия.

И, конечно, сейчас у меня золотой период моей жизни в этом смысле, благодаря Маше. Я как-то раз ей сказал, что «знаешь, я был готов в наших отношениях на меньшее».

Перед выходом в телевизионный эфир я советуюсь с женой. Для меня Машины консультации бесценны, потому что она – психолог и написала докторскую диссертацию по клинической психологии, окончила несколько вузов, глубоко владеет предметом и практически работает клиническим психологом с детьми, преподает в Московском государственном университете на психфаке.

Я еще пишу на другие для кого-то очень тяжелые темы. Не так давно у меня вышла книга «Если ребенок болеет». Наверное, это самое сложное, что можно придумать для семьи, когда тяжело болеют дети. Чаще всего люди остаются один на один с этим горем. С одной стороны, это стыдно и не всегда можно получить помощь, а с другой стороны, нужно бороться, искать на это силы. И 180 страниц книги посвящены тому, как найти силы жить дальше и радоваться жизни, несмотря ни на что. Потому что даже больной ребенок приносит счастье в дом, как бы это странно ни звучало.

Мария Киселева, жена Дмитрия Киселева

– «Вести недели» стали брендом и хитом во многом благодаря тем «диагнозам», которые Маша ставит времени и обществу. И, кстати, когда Украина получила знаменитый кредит в три миллиарда долларов от России, а не от МВФ, Маша сказала: «Ждали Санта-Клауса, а пришел Дед Мороз». В результате это отразилось в программе «Вести недели» и стало знаменитой фразой.

Мне понравилось высказывание одного психолога примерно такое: «…Украинцы пошли на баррикады в поисках Санта-Клауса, который исполнит их мечты. Санта-Клаус пока не появился. Но требования участников беспорядков на Майдане все настойчивее. Одна незадача: баррикады вокруг Майдана возводятся все выше – из мусора, фанеры, жести, досок, колючей проволоки, мешков с грязным снегом и всякой дряни. В некоторых местах их высота уже под пять метров. Смрадный, в прямом смысле слова, табор на Майдане словно символизирует разруху в головах. А зрелище уж точно не самое праздничное. Как бы Санта-Клаус не подумал, что в этом месте его не ждут».

Дмитрий Киселев, ведущий программы «Вести недели», генеральный директор МИА «Россия сегодня»

Фрагмент программы «Вести недели», 2013 г., т/к «Россия 1»

– Я сам на четверть украинец, девичья фамилия моей матери Несмачная, что в переводе с украинского означает «невкусная». Я поехал на Украину в 2000 году. Сначала там преподавал, вел тренинги по журналистике, а потом мне сказали: «Давай, приезжай к нам». Прокатили на пароходике по Днепру, показали, какой красивый город. В общем, сделали предложение, от которого трудно было отказаться. И я там стал главным редактором новостной редакции, созданной мной же с нуля. Тогда я еще находился в романтических представлениях о Европе и думал: «Вот Кучма – европейский выбор». И мне была очень симпатична Европа в 90-е годы, и я думал, что это как раз был такой перелом.

Я тогда подумал: «Ну, отлично, поеду на Украину. Мы сейчас двинем Украину в Европу и, соответственно, Россию тоже туда же паровозиком».

Я действительно почувствовал себя более украинцем. Я почувствовал себя своим. Я почувствовал, что дополняю часть украинского пейзажа. И это накладывает определенный груз ответственности. И я уже переживаю за Украину, как будто я ее часть. И для меня самого это удивительно. Я, честно говоря, этого не ожидал. То есть я думал, что это будет просто контракт, что это будет просто работа. Мне приводили разные аналоги, как работают люди разных национальностей, скажем, на CNN. Получилось, что для меня это не контракт, а любовь. И здесь, конечно, есть разница.

Дмитрий Киселев, ведущий программы «Вести недели», генеральный директор МИА «Россия сегодня»

Источник: www.youtube.com

Пользователь: Веселый Роджер

– Мне и в голову не могло прийти, что мы можем как-то расстаться и расколоться. Поэтому там была именно европейская миссия. Но потом, когда это все обернулось Майданом и совершенно не европейской, а преступной историей, то мне, конечно, многое стало понятно. Я там прошел очень большую эволюцию и вернулся оттуда «в пластырях, как с поля боя», нахлебавшимся этого майданного чада.

Это катастрофа для Украины – то, что случилось, потому что это был просто огромный обман. Я там пробыл все майданное время и уехал с Украины в начале 2006 года, а Майдан был в 2004–2005 годах. То есть я не уехал в Майдан. Я дождался краха после того, как рейтинг Ющенко стремительно свалился с неба – пикирующий такой рейтинг. Он тогда стал чемпионом мира по скорости падения рейтинга после первых коррупционных скандалов.

С Петей Порошенко изначально у нас были хорошие отношения. И он даже помог в Коктебеле построить площадь перед домом Волошина. Порошенко был членом моего клуба, который назывался «Сковорода» по имени украинского философа Григория Сковороды. У меня был поварской костюм и огромная сковорода, я жарил картошку и кормил всех практически с руки. Все люди проходят эволюцию, это совершенно понятно. И для Петра трансформация, которая произошла с его личностью, – абсолютно трагична. В нем было и то, и другое, но в разных пропорциях. А сейчас одно выросло, а другое сдулось.

После того как молодые ребята из моей редакции сходили на Майдан, я спросил: «А что вы там делали?» Они говорят: «А там было прикольно. Там раздавали бутерброды, презервативы в палатках и так далее».

Штрафовать геев за пропаганду гомосексуализма среди подростков – мало. Им нужно запретить донорство крови, спермы, а их сердца в случае автомобильной катастрофы зарывать в землю или сжигать, как непригодные для продолжения чьей-либо жизни.

Дмитрий Киселев, ведущий программы «Вести недели», генеральный директор МИА «Россия сегодня»

Фрагмент программы «Исторический процесс», 2012 г., т/к «Россия 1»

– Это была провокация. О чем, собственно, здесь шла речь? Мои слова интерпретируются, как будто бы я предлагаю ловить геев, из живых вырезать сердца и тут же сжигать их зажигалкой. Но это была совершенно другая история. Я просто рассказал о существующей практике в Соединенных Штатах Америки, где геям запрещено донорство пожизненно. Это не наша практика, потому что геям в России это не запрещено.

На сайте FDA (Food and Drug Administration) – это американский Роспотребнадзор, только круче, – в разделе «Часто задаваемые вопросы» есть фраза: «Является ли дискриминацией запрет геям донорства?» И там же ответ: «Не является, потому что государство не может брать на себя риск заражения кого-то СПИДом, даже столь маленький». В России, наверное, было бы целесообразно взять за образец эту норму США и Европы, сжигая сердца. Но у нас только недоброжелательная интерпретация: «вот он – гомофоб» и так далее.

Потом я предложил даже в программе «Вести недели» дополнить российский Гражданский кодекс новой версией отношений, такой как «гражданский союз», чтобы отобрать эту тему у геев либо лесбиянок, вынуть секс из этого. Пионером так называемых «европейских ценностей» стала Скандинавия. Я эту тему знаю хорошо.

Я изучал норвежский, исландский, датский и шведский языки. Окончил скандинавскую кафедру Ленинградского университета в 1978 году. И перевел ряд художественных произведений с этих языков. Даже перевел роман от безысходного чувства. Дело в том, что когда я окончил университет, то из-за некоторого количества разводов меня никуда не брали на работу вообще. Потому что в Советском Союзе это считалось практически криминальным.

И единственное поприще, которое я мог себе найти, – это перевод с исландского языка. За полгода я перевел этот роман. Потом меня взяли на время декретного срока кого-то на временную работу в скандинавскую редакцию иновещания Гостелерадио СССР. Но для этого мне нужно было перевести рассказы с исландского, чтобы подтвердить знание языка. И скандинависты-ветераны оценили глубину перевода, потому что исландский тогда не изучался нигде. Был только один маленький исландско-русский словарь, учебника не было, как и ни одного живого исландца в СССР. Исландский язык не преподавали в нашем университете – я выучил его сверх программы.

Потом в сюжетах про украинский Майдан я часто ссылался на реалии и сюжеты скандинавских мифов.

Тем временем у Майдана другая мечта. Мне лично она напоминает Валхаллу. Валхалла в скандинавском эпосе – небесный чертог, куда возносились павшие в бою храбрые воины. По-простому – рай. Но какое оно, счастье в Валхалле? Очень просто. Там вечная рубка, непрерывная сеча. По ходу битвы герои Валхаллы пьют мед, который сочится из козы Хейдрун, что стоит тут же под крышей чертога. А потом вновь битва, по-язычески безудержная. Вот оно, прекрасное. Чем не образ Майдана?

Дмитрий Киселев, ведущий программы «Вести недели», генеральный директор МИА «Россия сегодня»

Фрагмент программы «Вести недели», 2013 г., т/к «Россия 1»

– И перевод этих исландских рассказов дал мне пропуск к постоянной работе на иновещании. Я продолжал изучать язык и даже вел программу у микрофона. Я хотел знать, что они вообще внутри себя говорят, чем живут. Я хотел слушать норвежское радио для норвежцев на норвежском языке. Это была хорошая языковая практика. И в то же время их радио нам давало информационный повод для наших тем.

Была скандинавская редакция иновещания Гостелерадио СССР, которая вполне себе спокойно жила, катилась по накатанной колее. Появляется Дима Киселев и не то чтобы в эту колею не становится, он вроде бы даже и становится, и в то же время как-то так на все это сбоку поглядывает. И выясняется, что есть у него свои совсем другие горизонты. Вот, например, у нас были «перехваты». Слушали норвежское радио – чем они там дышат? Перехваты в основном делались на «больших» языках – английском, французском, немецком. И на основании этой информации писали так называемую «контру» – контрпропаганду. Появляется Дмитрий Константинович в ярком пиджаке в крупную клетку, ходит по коридорам на Пятницкой, поглядывает на все это со стороны и начинает с того, что ему нужны перехваты на норвежском языке. Это была революция для скандинавского отдела. Он умел писать уже тогда коротко, емко, образно и очень точно по мысли. То, что Маша добавила ему специальной подготовки, очень чувствуется, но это к лучшему.

Любовь Захарова, редактор скандинавской редакции иновещания Гостелерадио СССР (1978–1986 гг.)

– Я москвич. Но я хотел учить скандинавские языки и приехал в Ленинград. Только там в университете их преподавали. Пришел в приемную комиссию, сказал в достаточно развязной манере: «Где у вас принимают иногородних?» Они говорят: «Вот здесь».

Я в школе учился не очень хорошо, мягко говоря. У меня был какой-то протест, и поэтому средний балл в аттестате был три с половиной – очень низкий, ниже не бывает, но я готовился серьезно к экзаменам. Тогда школьный средний балл приплюсовывался к четырем университетским экзаменам. И я сдал все эти четыре экзамена на четыре пятерки, в том числе сочинение, что бывает очень редко. И я поступил. Но я на тот момент уже учился в медицинском училище на медбрата, получал общее среднее образование. У меня большая медицинская практика среднего уровня.

Я решил переехать из Москвы в Ленинград и поступить в ЛГУ, в том числе чтобы пожить отдельно от родителей. Они меня легко отпустили, потому что отец был военным. Он воевал. У него два ордена Красной Звезды, он генерал-майор, был военным инженером, потом преподавал в Военно-инженерной академии имени Куйбышева, заведовал кафедрой. Мама тоже окончила Московский инженерно-строительный институт, была инженером и преподавала.

И отец как-то раз пригласил меня в свою комнату и говорит: «Ты пойдешь в военное училище или в военную академию? Хочешь быть военным?» Я отвечаю: «Нет». Он говорит: «Ну, тогда иди».

Дальше я получил абсолютную свободу действий, но в то же время отсутствие какой-либо поддержки, блата. Я горжусь тем, что я абсолютно такой «self-made man». Со многими ошибками, но тем не менее я падал и поднимался.

За то, что я поднимался, я благодарен родителям – за некую природную энергию. И большую роль сыграла энергия семьи – мне кажется, что семейный корень очень важен.

Дед по маминой линии с Западной Украины, тот самый Несмачный, был царским офицером, инженером. Он работал и служил в армии Брусилова. И когда был знаменитый Брусиловский прорыв – дед наводил переправы и мосты. Отец по маминой линии был из дворянской семьи.

Родители отца изначально были из крестьянской среды. Потом они организовали, как сейчас скажут, мелкий бизнес. Но в годы советского террора эта многодетная семья не уцелела бы. Мой дед собрал своих детей и сказал: «Для того чтобы нам сохранить семью, мы должны разъехаться. Мы должны рассеяться по стране». Кто-то уехал в Челябинск, кто-то уехал в Чебоксары, кто-то уехал в Казань, кто-то остался в Тамбове, кто-то уехал в Москву. И каждый сам делал свою судьбу.

И мама так меня воспитала, что каждый человек – кузнец своего счастья, что я сейчас повторяю детям. И Маша поддерживает эту позицию.

В моей семье белые и красные примирились. И нам пора уже сделать это в масштабах страны. Я как-то раз сказал, что мечтаю о том времени, когда дата революции – седьмое ноября – будет отмечена неким парадом, где будут идти каппелевцы отдельно за белых, где будет идти конница Буденного отдельно за красных, где будет ехать Ленин на броневике. Такое некое театрализованное представление… Где будет царь-батюшка ехать в карете со своей семьей, где будут идти разные сословия России, классы. И мы посмотрим на это все и скажем: «Боже мой, да это мы, только сто лет назад». И мне кажется, что вот это как раз объединит и страну, и общество. И нам нужно уметь гордиться плюсами, дерзостью, романтикой нашей революции – так, как научились это делать французы со своими парадами 14 июля.

Что касается меня, если бы мне сегодняшнему пришлось написать письмо себе первокурснику, который только-только начинает свой путь, я бы сказал ему: «Держись. Сил тебе. Будь честен. Заботься о своей репутации – тебе это будет очень помогать. Эволюционируй, учись постоянно. Не бойся начинать новые поприща, испытывать себя. По силам и крест».

Владимир Меньшов

Я помню, Алексей Баталов иронично рассказывал мне, что снялся в первой интимной сцене советского кино. Это сцена в фильме «Москва слезам не верит». Но ладно Баталов, меня всегда поражало, как режиссер фильма Владимир Меньшов рискнул снять в этой сцене, да и в многих подобных таких же сценах свою жену Веру Алентову. Алентова и Меньшов недавно отметили свою золотую свадьбу. При этом из этих пятидесяти лет жизни вместе надо вычесть несколько лет, на которые они расходились. Как эти годы расставания отразились на его судьбе, судьбе человека, судьбе Владимира Меньшова?…

Борис Корчевников, телеведущий

– Для меня до сих пор неразрешенная загадка, как мне в самом начале удалось завоевать Веру. Он была единственная, кто разглядел мое будущее. Поразительно, но Вера меня выбрала в друзья на первом же курсе во МХАТе, притом что я был абсолютно не аристократичный. Но она в меня поверила. Хотя у меня ничего не получалось. Я был едва ли не последним номером на курсе.

Я был зажат, переживал за это страшно. Например, на первом курсе, когда были капустники, она говорила: «Господи, я выросла в театре. Я это видела миллион раз». Этот актерский мир ей был так известен и совсем не прельщал ее. А для меня он был, конечно, праздником, пока я действительно стал различать проявления актерские и человеческие.

Он настолько в себя не верил, что я очень долго его уговаривал на первую роль в «Счастливом Кукушкине». Последний аргумент был у меня такой: «Володя, ты когда-нибудь видел сзади, как ты ходишь?» Он говорит: «Нет, никогда». Я ему говорю: «Это очень смешно». И у нас в картине я много снимал с ним общих планов, именно учитывая его походку.

Александр Павловский, кинорежиссер

– Потом, конечно, через некоторое время понял, что моя профессия не актерская, а режиссерская, и четыре раза штурмовал ВГИК. Я понимал, что другого пути нет. Когда три раза я проваливал поступление – это каждый раз было для меня большим разочарованием: я так хотел снимать кино, стать студентом ВГИКа, а меня там не любили.

Кстати, для нас с Верой следующим сильным моментом было, когда вышел фильм «Москва слезам не верит». Картину показывали в кинотеатре «Россия» и, выйдя из метро «Пушкинская», я увидел какой-то клубок людей, которым была заполнена вся площадь от кинотеатра до памятника. Я сожалею, что у меня нет такой фотографии… Я подумал: «Какой-то митинг, что ли, там». А они стоят в очереди за билетами в кинотеатр «Россия» на наш фильм. Надо было стоять часа три, билеты продавали на послезавтра, и эта очередь не исчезала в течение трех месяцев.

Вообще я создаю свои картины «от и до». Это очень нервная работа, но и очень интересная. Даже при монтаже я отсматриваю каждый кадр. Это один из таких моментов, когда наконец соединяется история, появляется звук чистый, появляются шумы.

Вообще характер у меня непростой в рабочих делах. Я на вручении одной из премий отказался назвать автора фильма-победителя, потому что фильм был о войне, а тема Великой Отечественной войны для меня – святая, и я не пытаюсь это скрывать. Ветераны осудили данную картину. Сначала автор сценария говорил: «Да, это со мною было. Да, я сам был в таком лагере, где готовили мальчиков». Потом его прижали: «Не было вас. Мы нашли ваши документы, такого не было в вашей жизни». И он потом отказался от своих слов, признал, что не было мальчиков-камикадзе, о которых он рассказывал в фильме.

Также я фильм Михалкова «Цитадель» не подписал, чтобы его отправили на «Оскар». К тому времени, когда мы посылали эту картину, после премьеры прошло полтора месяца, и судьба фильма уже была ясна. Она была незавидная, зрительского успеха не было, фестивального успеха тоже.

И в это же время существовала картина «Елена», которая получила приз в Каннах. Потом была картина «Фауст», которая получила главный приз фестиваля в Венеции. И они имели куда больше оснований для того, чтобы быть направленными на «Оскар».

Во время монтажа картины «Москва слезам не верит» у меня и мыслей не было, что мы получим «Оскар». Даже в голову не приходило. Вообще для нас «Оскар» не был престижной наградой. Это сейчас он стал таким, потому что американцы умеют заниматься самораскруткой. Важными были Каннский фестиваль, Венецианский фестиваль, Карловарский, Московский фестивали.

Я даже в тот год не следил за «Оскаром». Лег спать, а утром вообще забыл, пошел по каким-то делам. А потом приехал в Союз кинематографистов, иду по коридору, и одна дама говорит вслед: «О, „Оскар“ идет». Но надо заметить, что дело происходило первого апреля, поэтому я оценил это как шутку.

Потом все, кто поздравлял, как-то настороженно и испуганно смотрели в мою сторону, ведь никакой информации официальной не было, просто ходили слухи: где-то кто-то что-то услышал. И только уже к вечеру меня вызвали в министерство. Министр сидит, главный редактор министерства, директор студии говорит: «Ну что, поздравляем с „Оскаром“».

Борис Корчевников: Все-таки я задам вам этот непростой вопрос. Владимир Валентинович, я, когда смотрел на фильмы с участием вашей жены, представлял себя на вашем месте и думал: «У меня бы в груди щемило, если бы я жену вот так легко в объятия Баталова укладывал». Кстати, Баталов потом мне рассказывал, царство ему небесное, что после этой картины он стал первым актером советского кино, который прошелся с голым задом.

– Во-первых, там голого Баталова нет. Это он почему-то решил, что он обнажен. Баталов там завернут в одеяло до подбородка.

У меня есть гораздо более соблазнительные планы в картине «Зависть богов». Вера Валентиновна с Толей Лобоцким очень соблазнительна. Но меня ни разу не брало это за живое, не переключались мозги в сторону: «Боже, это моя жена, и она лежит в постели с…»

Мне важно, чтобы была рассказана откровенная история. Не история двух десятиклассников, которые, взявшись за руки, гуляют и чуть-чуть целуются. Это взрослые люди, которые вдруг узнали, что такое любовь, уже во второй половине жизни и вдруг поняли, что они прожили жизнь без любви. Вот что мне хотелось рассказать, и то, что снималась моя супруга, становилось уже вторичным.

Вера тоже актриса настоящая. На площадке, на сцене она может позволять себе очень, очень многое. Главное для нее – получается или не получается сцена. Другие моменты отсутствуют и отключаются полностью.

Много женщин, к сожалению, говорят: «„Москва слезам не верит“ как будто про меня». Что касается Рудольфа, который бросил главную героиню… Я не знаю, почему мужчины так себя ведут, почему так много оставленных женщин. Каждый человек живет какой-то своей жизнью, надо знать предысторию и после-историю, почему он так поступает или не так.

Мне, надо сказать, приходилось сильно огорчать женщин. И это не единичный эпизод. Я сам расставался с женщиной и оставлял ее несчастной, но я знал, что будет хуже нам обоим, если продолжать отношения. И надо это уметь переламывать в своей жизни. С Верой я тоже расставался. В какой-то момент мы поняли, что дальше невозможно быть вместе, слишком много трений.

Юле уже было три года. Самая поверхностная часть заключалась в том, что мы измотались просто от безденежья и бесквартирья. Мы были настолько уставшие, что, когда жизнь начала меняться к лучшему, вдруг выяснилось, что мы больше не можем быть вместе. Слава богу, что мы не поссорились и продолжали отношения какие-то. Была Юля, которая нас соединяла.

А до этого было безденежье огромное, без конца… Я сейчас уже забыл это состояние, когда все время надо у кого-то занять до зарплаты, а потом отдавать. И потом опять занимать еще большую сумму. Это первое. Второе – без своего дома. Вера ходила время от времени по кабинетам, потому что только у нее была надежда от театра получить комнату в коммуналке. А коммуналка была роскошной трехкомнатной квартирой на проспекте Мира. Но там все время новые актеры приезжали, жили, потом получали какие-то квартиры, а у Веры ничего не было. В какой-то момент она попросила эту комнату, а ей сказали: «Вы с ребенком имеете право претендовать на квартиру». Она удивилась: «Ну, ладно, какие там квартиры?» Вдруг ее вызвали и дали ей ордер на квартиру почти в центре. Дальше я начинаю сниматься, у нее тоже в театре уже положение очень прочное… И тут-то что-то дало трещину. Еще бесконечный недосып из-за Юли…

Я учился во ВГИКе, снимал кино и не мог уделить достаточно внимания Юле и Вере, а это очень обижает женщину, которая только что родила. Няню мы не могли взять, потому что денег не хватало. Там все одно к одному склеилось. Это было взаимное оттолкновение. Мы друг у друга уже просто сидели в печенках.

Я помню, как это было, – деловой короткий разговор. Ко мне пришли в гости друзья. Это тоже привело в раздраженное состояние женщину. И мы сидели на кухне. Она подошла ко мне с какими-то вопросами, с какими-то претензиями. И наконец мне сказала: «Давай разведемся». Я ответил: «Давай».

Это решение я потом десять раз хотел отменить, но Вера Валентиновна была непреклонна. Она это состояние в себе знает. Мы были не вместе больше трех лет. В той ситуации многое диктовала Вера. У нее в первую очередь отсохло, и чувства, и все. И потом она не шла на встречные шаги, мои какие-то робкие попытки… Что-то я привозил для Юли, она говорила: «Ну, это ваша жизнь, ты отец, ты имеешь право».

Я довольно часто приходил, брал Юлю, мы с ней шли в театр или в кино, обязательно потом в ресторан… Даже старался менять рестораны, чтобы у нее воспитывался вкус к кухне. Я сам очень большой гурман, и Юля тоже у нас гурманом выросла.

В нашей семье, кстати, я готовлю, Вера не особенно любит стоять у плиты. В первые же дни нашей совместной жизни, когда мы сняли какую-то квартиру в Новых Черемушках, Вера мне достаточно авторитарно заявила: «Борщ надо готовить, надо купить кастрюлю». Литров на пять она купила кастрюлю и сказала: «Мяса надо 200 граммов». Я насторожился: «А не будет ли это…» «200 граммов!» – сказала она, как отрезала. И мы пошли в магазин. Надо сказать, что, когда мы попросили 200 граммов говядины, мясник посмотрел на нас с недоумением. Потом я долго пытался обнаружить какую-нибудь жировую пленочку на поверхности. Ничего. Короче говоря, я ем и чувствую, что не наедаюсь решительно. Вода и капуста. Я съел вторую тарелку, третью. Вера решила, что мне очень нравится ее кухня. Ну, короче, я понял, что не выживу в этом режиме, и вспомнил рецепты. Но я сразу хочу оговорить, что все остальное, кроме кухни, в доме делает Вера. Она прекрасно шьет и вяжет. Вера все время Юле, пока она росла, все переделывала из одежды, и дочь была прилично одета. Она и телевизор может починить, и гвоздь вбить.

В период нашего разрыва Вера вела себя очень благородно, но не было никакого намека на то, что мы можем примириться. Если честно, то был даже повод, для того чтобы отсохло, я не могу сказать, что я был белый и пушистый, а она была такая злыдня. Нет, наоборот, я был виноват.

Там рассказывать ничего не надо было. Там было очевидно. Мы все знали эту женщину, с которой папа был связан. И я ее хорошо знала. Она мне очень нравилась. И в этом не было никакой тайны.

Юлия Меньшова, актриса театра и кино, телеведущая

– Вера мне ничего не говорила, но однажды я почувствовал, что у нее появился какой-то другой вектор в настроениях, и она как-то стала вступать в беседу, скажем так.

Когда мы с Верой воссоединились – это было облегчение. Я вдруг понял: все эти три года жил в каком-то внутреннем напряжении, не всегда отдавая себе в этом отчет. Когда мы снова стали вместе жить и Юля увидела нас в одной кровати, Вера сказала: «Вот, теперь папа будет жить с нами». А Юля ответила: «А как же тетя Оля? И почему папа в бабушкином свитере?»

В день нашей золотой свадьбы мы повенчались. Вера и Юля меня давно подбивали. Меня и крестили за день до этого – Вера все время беспокоилась, что на том свете мы окажемся в разных отделениях: для верующих и неверующих. А она хотела, чтобы мы были вместе.

Вообще мы с Верой прожили огромную жизнь… Со временем любовь видоизменяется, но изначально для этого нужен первый импульс искреннего и большого чувства. И нужно терпение, умение прощать. Это очень важно, потому что мы долгое время занимались переделкой друг друга. Вообще в российском менталитете есть такая особенность – стараться изменить своего супруга, сделать лучше. Это неверно. Надо принимать и любить человека таким, какой он есть.

Владимир Соловьев

Мне очень дорого, что человек, который после меня зайдет в эту студию, – мой коллега Владимир Соловьев. Я правда потрясаюсь, когда смотрю на него. Как в одном человеке сочетается, с одной стороны, такая оглушительная харизма, умение подчинить себе моментально все вокруг. А с другой – даже какая-то нежность. То, как нежно он пишет о маме у себя в социальной сети, – еще надо поискать. Он почти не дает интервью. А если и дает, то точно не впускает в свою личную зону жизни. Сегодня он впервые откроет, как складывалась его действительно удивительная судьба, судьба Владимира Соловьева!

Борис Корчевников, телеведущий

– Я очень разочарован моим поколением. Потому что люди моего поколения могли в 90-е из страны сделать любой вариант. Она могла стать самой справедливой, самой обустроенной, самой защищенной, самой демократичной страной. А ребята выбрали – пройтись по стране, как по буфету. Тот путь, который они выбрали, мне кажется, был самым печальным, самым неправильным. И я довольно сильно их критиковал. Но я тогда был не в публичной сфере. Я только вернулся из Америки, где преподавал в университете, и говорил: «Что вы делаете?» Я не мог понять, как это возможно. Вроде бы классово, идеологически близкие люди, которые думают о демократии и о справедливости, но то, что они творят, – ужасающе.

Я тогда стал заниматься собственным бизнесом, открыл производство. И в какой-то момент времени мне просто надоело бодаться с бандитами. Я никогда бандитам не платил, вообще их презирал. И я открыл завод по производству дискотечного оборудования на Филиппинах. Там тогда полным ходом шло развитие. Пришел к власти генерал Рамос, и они на воздушной базе Кларк (Clark Air Base) основали свободную экономическую зону. Я принципиально никогда не подходил ни к чему, что давало государство. Считал, что идея залоговых аукционов совершенно преступная. Вот все, что имело отношение к разбазариванию и хищению государственной собственности, у меня всегда вызывало чувство отторжения. Я презираю людей, которые на этом зарабатывали и которые обворовали страну.

Именно в ту пору, кстати, я набрал вес. Видимо, заедал стресс. В пике достигал 160 килограммов. При этом в данном весе я все равно дико много занимался спортом, играл в футбол, бил морды. Я тогда был разорван между Америкой, Россией, Филиппинами и Великобританией. И это было не очень полезно. Ну и, конечно, разное питание. Но как я вкусно ел, о!

Тогда же я встретился с Бушем в Белом доме. Мой хороший друг Джон Хэтэуэй был очень активный республиканец и хорошо знал Буша. Он сам из Мэна, и Буши жили напротив. Джон как-то мне говорит: «Слушай, давай займемся сбором подписей в поддержку?» Мы набрали множество подписей, поехали в Белый дом и вручили их Бушу. У него, конечно, вот такие глаза были, он был сильно удивлен, когда ему сказали, что рядом с ним русский. Тогда это еще было в диковинку. Интересно, что, когда мы увидели его во второй раз, он помнил, как меня зовут и кто я такой. В этом плане он был очень непростым человеком. Запоминал всех, кого видел. Американские президенты не бывают простыми людьми. Это очень серьезные граждане.

Я не считаю себя знаменитым человеком и очень иронично к себе отношусь, у меня на свой счет нет никаких иллюзий. Абсолютно никаких. Мне всегда вспоминается фраза Юрия Никулина. Его спросили: «А вы, комедийный актер, какой по рангу?» Он говорит: «Я второй». – «А кто первый?» Никулин: «А первых человек 100». Поэтому я никогда не верил в эту ложную соревновательность: «Я великий» – «Нет, я великий!»

Сегодня я не разделяю жизнь и работу, хотя в этой профессии оказался случайно. И я не журналист, а ведущий. Журналист – это отдельная профессия. Я очень уважаю этих людей, особенно военных корреспондентов. Это потрясающие люди. Это каста. Это высочайшее. Суть земли, золото нашей профессии.

Я постоянно сталкиваюсь с агрессией в свой адрес, в том числе в рамках своей программы, однако я к ней хорошо отношусь. Если я был бы ласковым и нежным, то я был бы не интересен. Когда ты воюешь со злом, разве в ответ оно будет доброе и ласковое? Будет приходить к тебе, рыдать и говорить: «Рудольфович, прости!» Нет, ты ждешь ответной реакции и спокойно к этому относишься. В рамках своей программы я на такие выпады думаю: «Ладно, пусть поговорят». Потом у меня же еще много участников, и они тоже что-то могут сказать. Я же лишь наблюдаю, как плетется вот эта общая ткань разговора. И, если вы обратили внимание, на своих передачах я не даю людям драться. Считаю, что все приходящие ко мне – мои гости. И меня удивляет, когда сошедшая с ума псевдолиберальная секта вдруг начинает кричать: «Посмотрите, это пропагандисты!» Абсолютная ложь. Потому что ко мне на передачу приходят представители самых разных взглядов, приезжают люди из разных стран, чтобы высказать свое отношение к происходящему. И я этим очень дорожу. Уважение моих гостей позволяет мне выстраивать атмосферу, при которой не доходит до рукоприкладства, хотя иногда очень горячо.

То, что происходит на телевидении, то, что люди разговаривают – это уже хорошо, потому что позволяет какие-то вещи проговорить. Гораздо сложнее агрессия другого типа. Такая тупая, «хомячковая» агрессия. Многие люди ее не могут пережить. Анонимная агрессия. Когда тебя просто из-за угла облили там чем-нибудь и говорят: «А, круто!». Вот к этому надо научиться относиться спокойно.

– Но вы всегда отвечаете. Вы отвечаете и тогда, когда вас пытаются обвинить, что вы очень богатый человек.

Но это вообще смехотворно! Мне 50 с лишним лет. У меня много детей, замечательной красоты мама. У меня есть семья. Жена. Предыдущие жены. Друзья. Я что, должен ходить по миру и говорить: «Дети, пришлите мне 20 копеек, я на них чуть-чуть поборюсь с властью, а еще чуть-чуть на них буду жить?» Ну, я же взрослый человек. Всю жизнь пашу. Так бывает. Есть люди, которые всю жизнь работают.

Я много лет плачу налоги, никогда ничего не брал у государства, всегда все декларировал. Это очень важный момент. Я крайне внимательно к этому отношусь. Я все указал на себя, ничего не прячу. Мало того, мои доходы абсолютно совпадают с моими расходами. Но я считаю неправильным об этом много говорить. Неужели я должен вести такие разговоры: «А благотворительностью вы занимаетесь»? – «Да, занимаюсь». – «И многим людям помогаете?» – «Да, помогаю». В этом есть нескромность, и это неверно.

Меня в принципе удивляет, когда у людей возникает странное желание посмотреть, как живет сосед, даже если он живет честно. Я понимаю, откуда это идет. У нас как? Если ты наворовал, то люди махнут рукой: «А, наворовал…» А если ты заработал, то все равно скажут: «Да, ладно, разве можно столько заработать?» И возникает комплекс – почему кто-то заработал, а ты нет? «Богатство» – категория очень специфическая и очень такая печальная. Скрывать не надо. Бахвалиться тоже не стоит. Мне кажется, что я эту грань всегда очень четко соблюдаю. Но когда в политических целях начинают вбрасывать подобную информацию про меня, то хотелось бы отметить, что тем людям, которые считают себя политиками, неплохо было бы знать закон. Потому что когда публикуют разные личные данные, в том числе домашние адреса, то это уже выглядит личной местью, попыткой сведения счетов, что нарушает действующие законы как Российской Федерации, так и многих других стран. Поэтому оппонентам я могу сказать: вы можете сколько угодно со мной спорить, но оставайтесь в рамках закона.

Есть еще такой, очень важный момент, когда говорят: «А почему ты покупаешь недвижимость за границей? Например, в Италии есть вилла или еще что-то?» На самом деле все очень просто. У меня большая семья – на отдых на все лето я вывожу человек пятнадцать.

На самом деле здесь важно не то, что я купил или не купил. Важно, что люди сразу ставят штамп «не патриот». Николай Васильевич Гоголь существенную часть времени провел в Риме и при этом был патриотом. Лучший путеводитель по Риму написан Гоголем. Но я не буду говорить о выдающихся деятелях культуры, чтобы не подумали, что я настолько сошел с ума, что себя с ними сравниваю. Нет. Вопрос вообще в другом. Патриотизм – это не подписка о невыезде. Патриотизм – это не тупое чувство, когда ты говоришь: «Все наше – лучшее». Патриотизм идет от осознанного понимания. Когда ты можешь сравнить и выбираешь все равно Россию. Но при этом мне кажется ужасно пошлым, когда люди на полном серьезе стали гордиться патриотизмом. Объясню, в чем пошлость. Не быть патриотом – преступно с моральной позиции. Лев Николаевич Толстой в свое время в «Севастопольских рассказах» описывал любовь к Родине как естественное чувство любого человека, такое же, как любовь к матери. Ты не ходишь и не гордишься этим. Это просто данность.

Чем я действительно горжусь – своим одним гигантским талантом. Я умею видеть талантливых людей и помогаю им раскрыться. У меня совершенно нет того, что называется завистью. Я радуюсь успехам моих друзей и делаю все возможное, чтобы они состоялись. Если посмотреть, сколько людей мы вывели из тени в свет, сколько людей мы запустили на эту орбиту узнаваемости: Женя Сатановский, Дима Куликов, Сережа Михеев… Они все и так были уже кем-то для своей аудитории, но мне удалось увидеть в них другие возможности.

Если человек увидел Володю и говорит: «Ты знаешь, я видел твоего Володьку, он так устало выглядит», – я всегда очень переживаю. И я понимаю, что так работая, легко заработать кучу врагов. Но я один раз подумала – человек умирает или один раз, или каждый день. Поэтому я решила, что я буду умирать один раз. То есть я решила, что не буду рвать себе сердце каждый день и так болезненно реагировать.

Инна Соловьева, мать Владимира Соловьева

– Моя мама фантастически умная и красивая женщина. И, проходя разные возрасты, она всегда была очень красивой и очень умной. То есть я не помню ни одного момента в моей жизни, когда мама не соответствовала бы самым высоким ожиданиям. Не моим. Кого угодно! Вот просто кого угодно! Поэтому для меня как для мужчины, как для человека никогда не было вопросом отношение к женщине.

Когда Володе было 12 лет, мы столкнулись с неприятной ситуацией.

Денег не было, и мы поехали отдыхать куда-то в Подмосковье на речку. На берегу были какие-то ребята. Я пошла плавать и, когда вернулась на берег, вижу, Володя окружен. Ребята жуткие. Глаза стеклянные. Ясно – или наркотики, или что-то еще. И я ворвалась прямо в круг со словами: «Мальчики, а что это мы здесь делаем? А давайте спляшем!» То есть сделала то, чего они никак не ожидали. Они на меня уставились: «Это что такое?!» И я подошла к Володе и буквально выпихнула его из этого круга.

Ну, все кончилось хорошо, кроме того человека, которого они зарезали, спустившись на 200 или 300 метров вниз по реке. То есть это были убийцы.

Инна Соловьева, мать Владимира Соловьева

– Ничего не бояться в жизни – этому нельзя научиться. С этим надо родиться. Ты не можешь научить человека быть смелым. Ты не можешь научить человека быть умным. Это врожденные качества. У нас такой род. У нас в семье все были очень смелые люди.

Я считаю обязательным заниматься спортом, иначе не будет в принципе хватать энергии для профессии и для всего остального. Каждое мое субботнее утро начинается с футбола.

У меня с ним простые чувства – я его люблю, а он меня нет. Сколько себя помню, играю в футбол, и когда-то в детстве я тренировался за команду «Фили». Но я не схожу с ума. Меня всегда удивляют люди, которые в моем возрасте вдруг придумывают себе великую спортивную биографию.

Это просто физкультура. Я семь раз в неделю хожу в спортзал и считаю это нормальным. Есть и другая физическая активность: или бег, или бассейн.

Для меня вообще это испытание, когда вот такие нагрузки, перегрузки… Ну, вот такая я, отставшая… Но я доверяю Володиному уму и чувству самосохранения. Но такой спорт для меня – это слишком. Я бы предпочла что-нибудь полегче чуть-чуть.

Инна Соловьева, мать Владимира Соловьева

– Когда-то у меня были третий дан и черный пояс по карате. Но это не для того, чтобы бравировать. Пояс нужен, чтобы брюки не падали. Никого же не волнует цвет твоего пояса. Волнует, что ты из себя представляешь.

Но у меня, наверное, стремление к спорту заложено генетически. Мой папа был очень неплохой боксер, мастер спорта. Но меня всю жизнь интересовало больше карате, но не карате-карате, а Восток. Поэтому всегда то, чем я занимался, было смесью разных боевых искусств. Начиналось с традиционного карате, потом подключились разные направления, например, ушу – то, что в России называется кунг-фу.

Что касается того, как мы с семьей проводим время… У нас нет обязательных традиций, но есть очень простой закон. Любить надо. Надо очень любить, и все. Любовь должна быть между поколениями. Надо любить своих детей. Надо любить родителей. У меня есть какие-то воспоминания абсолютного счастья. Время перед Новым годом, вся большая семья в сборе: мама, ее сестра, дети сестры – мои двоюродные Наташа и Андрюша, ее муж, дядя Володя. Я совсем маленький. Бабушка и дедушка живые. Мы все вместе, и такое предновогоднее ощущение. А в маленькой комнатке – у нас была очень небольшая квартира – стоит торт и зреет. И вот этот сумасшедший запах от него! Такие воспоминания: ощущение предстоящего праздника, детское счастье и, конечно, красота моей мамы.

Я удивительно счастливая мама. Вообще, каждая женщина счастлива, когда она родила сына или дочь. Но когда твой сын становится тебе единомышленником и другом по жизни… Стал он знаменитым или не стал им, но ты можешь сказать ему все то, что волнует тебя в данный момент… И ты не боишься ему позвонить – вдруг он там где-то у больших людей на приеме. Ты знаешь, что где бы он ни был, он скажет: «Простите, пожалуйста, мама звонит», – и возьмет трубку.

Инна Соловьева, мать Владимира Соловьева

– Благодаря маме я всегда понимал, что женщина – это Женщина. У нас в семье так было. У меня была потрясающая бабушка. И мой дед, который всю жизнь тяжелейшим образом работал, создал атмосферу фантастической семьи. При этом мужчина не должен быть подкаблучником. Я ни в коей мере не маменькин сын. Даже не близко. Я многое маме не рассказываю. Но для меня человек определяется по его отношению к родителям.

А своих супругов надо, наверное, уважать и терпеть. Не в плане, что зубы стиснул и терпишь, а чтобы прощать несовершенства, на какие-то вещи закрывать глаза, не пытаться всюду доказать свою правоту, какие-то ситуации просто отпускать. И никогда не скупиться.

Есть еще одно мое личное правило – получать удовольствие абсолютно от всего, что делаешь! Ну, представляешь, с утра просыпаешься и идешь заниматься тем, что ненавидишь. У тебя же только одна жизнь! У тебя другой жизни нет! И если бы я мог оглянуться назад и что-то себе сказать, это была бы только одна фраза в девяностые: «Не жри!»

Дмитрий Дюжев

Оглушительный успех актера Дмитрия Дюжева после роли бандита Космоса в культовом сериале «Бригада» совпал со страшным ударом в его судьбе. Один за одним ушли из жизни все его самые родные люди: любимая сестренка Настенька, потом отец, затем мама. В 24 года Дмитрий Дюжев остался на этом свете практически совсем один. Он тогда всерьез задумался о монашестве и даже сделал этот шаг – поехал в монастырь. Но потом все изменится, и монахом Дмитрий побудет только в кино. Его роль в фильме «Остров» стала действительно автобиографической. А в жизни он встретит ту, про кого журналисты будут говорить: «Женщина-загадка», а сам он будет называть ее святой. Сегодня именно в руках этой женщины его судьба, судьба Дмитрия Дюжева.

Борис Корчевников, телеведущий

– Мои родители любили меня бесконечно, но били не задумываясь. Вот прямо то, что было на столе, что было под рукой, то в меня и летело. Потом мама говорила: «Слушай, ты так начал блоки ставить, что у меня уже руки болят тебя бить». Я никого ни в коем случае не осуждаю, прости Господи. Я говорю об опыте. На самом-то деле детство у меня было счастливое. Папа был актером астраханского ТЮЗа. Плюс в советское время была актерская биржа в Союзе театральных деятелей: папа приезжал в Москву «на биржу» и получал новое предложение от нового режиссера. Так мы разъезжали по городам и весям и были счастливы много-много лет. В ту пору папа дал совет, буквально приказал мне: «Димочка, ты понимаешь, нужно обязательно пытать свое счастье, использовать все возможности, которые тебе дает жизнь, в поиске своего счастья. Чтобы ты потом имел право говорить на сцене».

У меня на груди всегда папина цепочка. И эта цепочка довольно увесистая. Он мне ее подарил где-то в начале 90-х годов. Тогда криминал был примером для всех: и для жизни, и для подражания – для всего. И когда вор уходил в бега, ему дарили вот такую тяжелую цепочку, чтобы в трудное время ее можно было продать «на хлеб». И отец мне подарил: «Вот тебе такую золотую тяжелую цепь». Он ее сам носил много лет, а потом передал мне: «Ты уже повзрослел. Ты уже стал парень-то у меня сильный, крутой, и чтобы мальчишки на тебя тоже не просто смотрели, ты вот такую тоже цепь надевай потолще. Если что, тебе пригодится, ты ее всегда продашь, всегда хлебушек покушаешь». Как будто в каком-то смысле он этим подарком напророчил мне один из самых первых ярких образов – в фильме «Бригада».

От мамы я сейчас тоже ношу подарок – обручальное кольцо. Я учился в каком-то из средних классов школы, когда она его купила. Все тогда было дефицитом. Золото ненадолго выбрасывали где-то в ювелирных магазинах. Очередь выстраивалась, и вмиг магазин пустой. И, значит, выбросили обручальные кольца, мама купила и говорит: «Димочка, я уж не знаю, пальчики у тебя вырастут до такого размера или нет, я же брала на вырост, но взяла тебе обручальное двадцать второго размера. Хотела взять два, чтобы и для будущей супруги было колечко, но маленькие закончились».

Но потом все рассыпалось, разрушилось. Моей сестренке Насте поставили диагноз «рак» и сказали, что только в Москве смогут помочь. Родители приехали в Москву и уже в Онкологическом центре жили вместе с Настей. Папа спал на столе, мама на стульчике. На лечение требовались огромные деньги, отец взял их в долг, потом отдавал. А когда Насте исполнилось 12 лет, ее не стало.

Я узнал об этом не сразу. В тот момент уже учился в ГИТИСе в мастерской Марка Анатольевича Захарова, и нас отправили в Амстердам, в Голландию. Это был обмен театральными школами. В тот день я проснулся, взял велосипед и поехал по Амстердаму, увидел парикмахерский салон и – не знаю, что на меня нашло – зашел и попросил меня подстричь наголо: «Просто побрейте меня. Я не хочу жить с этими волосами». Моя душа, моя голова, она горела! Когда мы вернулись в Москву, в общежитии дежурная протянула мне записку и сказала: «Дима, вам срочно нужно позвонить». И в тот момент я узнал от родителей: «Димочка, скорей приезжай, Настеньки уже нет».

Своим двум сыновьям я про Настеньку не рассказываю. Дети же воспринимают мир именно таким, каким ты его описываешь. Они вырастут, выйдут в жизнь и потом узнают сами ее жестокость. Очень жалко, что мужчины не считают должным изучать правила воспитания детей. Каждый рубит, как его рубили в детстве.

После смерти Насти папа не успокаивался ни один день. Он плакал. Он выпивал. Папа гулял, пропадал. Он замерзал на кладбище, приходил окоченевший. Вообще они с мамой очень тяжело жили. Когда они остались вдвоем, я за них очень боялся, что они что-нибудь друг с другом сделают, потому что звонила мама и говорила: «Он меня убьет, Димочка, если что-то случится, я тебе это говорила». Потом звонил папа: «Димочка, не переживай, все хорошо». Но я чувствовал, что это не так. Потом мама уехала к своей маме, папа добивался ее там. Она сказала, что будет вызывать полицию, и так далее. Папа был очень тяжелый в тот момент. Он не слышал, что ему говорят, все время пребывал в своих мыслях, в своем понимании того, что произошло. Мама пыталась ему объяснить, что нужно продолжать как-то жить. Но он реагировал: «А тебе что, не жалко? А чего ты радуешься ходишь? У тебя дочери нет!» Это переходило в личные какие-то конфликты, выяснения, кто кого больше любит и кто вообще любил, не любил… Было несколько звонков от мамы, что все очень плохо, что идут угрозы и что «Димочка, я боюсь за свою жизнь, я к тебе скоро приеду».

Отец не выдержал того, что Настеньки не стало. В одну из годовщин ее смерти, третьего апреля, он вскрыл себе вены. Мама позвонила мне и сказала, что папы не стало. Когда я прилетел, он уже лежал в зале. Все родственники стоят, плачут. А мы ушли на кухню, я обнял маму, говорю: «Мамочка, как я за тебя боялся». Я не знаю, что было бы, если бы позвонил папа и сказал, что он что-то сделал с мамой. Я боялся этого. Это противоречащая жизненная драматургия, когда ты стоишь у гроба отца, держишь мамочку и говоришь: «Слава богу, мамочка, ты жива». Но я невероятно благодарен отцу и сейчас понимаю, почему часто в ссорах он говорил: «Димочка, ты меня пока не понимаешь, сынок, ты когда-нибудь вырастешь и все поймешь, что ты сейчас слышишь». Сейчас возвращаются фразы этих ссор в мою семейную жизнь, и я вспоминаю папу.

Почему он так с собой поступил? Причем трезвый. Взял с собой бутылку водки, хотел, видимо, пить один, но бутылка и рюмка остались нетронутыми. Он как-то в порыве это сделал. Может быть, говорил что-то вслух даже. Потом, когда стал истекать кровью, сил становилось меньше, и он начал осознавать, что он сделал, то пополз к телефону, вызвать кого-то на помощь. Была сорвана трубка, вся в крови. Потом он еще сколько-то прополз в спальню…

Мама потом говорила: «Как сильно я любила твоего папу! Дима, я только сейчас это понимаю. Нет ни одного человека на свете, которого я так люблю». Вот что нам в жизни мешает не видеть этого, когда рядом с тобой человек? А потеря мгновенно бьет в рынду, потому что любовь не вернуть. Надо ее хранить, когда все плохо, хранить любовь до последнего. Единственная большая наша человеческая ошибка в том, что мы в ссорах говорим очень много гадостей, которые не забываются и не прощаются. И, казалось бы, пустяковая ошибка – именно она приводит к разводу и окончанию всех чувств. Поэтому надо себе сразу напоминать, что любовь – это не мелочь, это большое чувство.

Тогда я понял, что все, что я делаю, это ничтожно. Что это все ради чьей-то забавы. Кого-то развлекать, кого-то удивлять в момент их отдыха, во время зрительского досуга – этого я в жизни хочу? Нет, конечно.

Борис Корчевников: Мне попалась информация, что ты заявил, что «российские зрители заслуживают лабуду и туфту, которую им показывают с телеэкранов». Речь идет о скандале, якобы ты был возмущен тем, что тебе не дали пройти вперед очереди в аэропорту.

– Так получилось, что на стойку регистрации бизнес-класса стояла длинная-длинная очередь. Я подошел с самого конца и спросил крайнего человека: «Извините, вы в бизнес-классе летите?». Он промолчал. Я пошел дальше: «Извините, вы в бизнес-классе?» – «Нет». – «Вы в бизнес-классе?» – «Нет. Нет. Нет. Нет». Я дошел до какого-то человека, который сказал: «Да, в бизнес-классе». Я говорю: «Хорошо, тогда можно я за вами встану?» – «Ну, вставайте». Вот минут двадцать я простоял эту очередь до стойки регистрации. Сзади ко мне подошел человек и говорит: «Дмитрий, а вы что, вообще не уважаете людей? Вы в очередь влезли! Это как вообще? Мы что, не люди?». Я говорю: «Нет, это стойка регистрации для пассажиров бизнес-класса, поэтому я, собственно, тут по праву должен стоять». – «А что, из эконом-класса – это для вас не люди?»

Ну, я повернулся к этой очереди и говорю: «Вы чем все недовольны? Что я имею право стоять с бизнес-пассажирами?» – «Да, мы тоже здесь стоим. Мы тоже люди. Мы тоже пассажиры». Я не стал спорить, ругаться. Пошел в самый конец и встал в очередь. Ну, естественно, пока стоял, моему внутреннему возмущению не было предела, поэтому я сказал: «О чем мне с вами разговаривать? Товарищи-зрители, какой с вами вести диалог? Вы говорите – власть и народ, представители культуры и народ. О каком диалоге мы можем вести речь, если на данном участке вы нарушаете правила, так сказать, своего нахождения? Вы стоите не в своей очереди. Поэтому и получается, что, так сказать, с волками по-волчьи выть. И что? В чем тогда вообще смысл моей профессии?» Я каждый раз вдохновляюсь, когда мне на съемочной площадке дают задачу: «Ты бежишь, мы тебя ошпариваем огнем, ты в огне бежишь, на тебе срабатывают посадки, ложись, чтобы не обгорело лицо. Волосы – фиг с ними». Ты даже на это идешь, потому что понимаешь, как зритель потом будет смотреть. «Зритель же тебя любит. Димка, давай жги, рви! Люди будут поражены, удивлены твоему профессионализму, твоей отдаче. Давай, умри, но докажи, но сделай». И я так живу. Я так работаю. И в итоге, когда я оказываюсь в несправедливой ситуации, как с той очередью в аэропорту… Нет, конечно, я не жду той благодарности, что «ой, Дима, спасибо, что ты не умер, а продолжаешь для нас сниматься». Нет, конечно, бред собачий.

Видимо, такая идет народная ненависть к каждому, кто чуть лучше начинает жить, работать, выступать, что мгновенно люди начинают ненавидеть этого человека. А как только у него плохо стало, спился, в болезни пропадает, вот тогда русская душа просыпается и говорит: «Бедненький, да, пропал. Каким был, да, а сейчас-то, конечно, жалко артиста, жалко». Но я не хочу жить этим.

И в тот момент, когда я горевал после смерти отца, по-прежнему переживал утрату сестры и начал задаваться вопросом: «А тем ли путем я иду?» – произошла встреча с моим духовником. Я пришел и сказал: «Что же теперь, как теперь жить?» И я хочу сказать абсолютно всем то, что сказал мне отец Андрей: «Димочка, не гневи Бога, не обижай его, радуйся. Обязательно радуйся. Этот ангелочек отроковицы Анастасии. Она уже вознеслась, царство небесное, потому что, возможно, Господь простит ей все ее маленькие детские согрешения. Но она приобрела истинный смысл жизни, царство небесное».

После смерти Настеньки, но еще до гибели отца я всерьез задумался о монашестве. Пошел на клирос петь в храме, довольно быстро подучил песнопение. И в тот момент я понял, что хотел бы найти ту братию, с которой бы мог оставить свою жизнь на служение. Но я вернулся в Москву учиться. Родители сказали, что обязательно нужно окончить образование. А на каникулы я поехал в один монастырь, просил настоятеля и братию принять меня на постриг. Я понял, что вот она – настоящая жизнь. Здесь я хочу жить и умереть. Конечно, я бы продолжал ездить к родителям и помогать им, заботиться.

Но в монастыре я прожил недолго. Настоятель мне сказал: «Димочка, мы будем тебе рады и всегда к нам приезжай, но я благословляю тебя на служение женщине». Тогда казалось, какой женщине? Где? Как? Кто имеется в виду?

Я вернулся в профессию, начал сниматься. «Бригада» вышла где-то в ноябре. А в январе не стало мамы. С другими родственниками мы общались очень редко, никого близкого, родного не осталось. И я уже ничего не понимал – как быть, как жить?

В какой-то момент рядом со мной была Жанна Фриске. Жанник… Она – чудо природы. Жанна никогда не грустила, было такое ощущение, как будто у нее никогда не было проблем. Наш довольно короткий период знакомства мы провели в горячей эмоциональной дружбе. Было несколько умопомрачительных дней от ее этой солнечной энергии. Она достойна была большего счастья, чем я, и я пожелал ей его. Ее папа был как ангелок с ней. Все то время Жанна старалась делать так, как скажет папа. Когда я узнал о ее болезни, это не укладывалось в моей голове. С одной стороны, такой вот Жанник, с другой стороны, такая смерть. Остается только радость о том, что кто-то из наших друзей, близких друзей, уже встретился с Богом, а значит, они уже счастливы. А мы еще немножко потерпим.

Были в моей жизни и отношения с актрисой Наташей Швец. Мы вместе играли «Ромео и Джульетту». Наташа так сильно любила, что я задохнулся от ее любви.

В какой-то момент я совсем потерялся и дал себе обещание, что я ни с кем не буду сожительствовать, спать, пока не встречу свою женщину. И довольно много было женщин, которые хотели меня ввести в искушение. Я держался до последнего. Для них это было странно.

Но через несколько лет я встретил женщину, которой был действительно готов служить. Я ее увидел на концерте Мадонны. Я сидел в ложе, где были Дима Билан и Басков Коля. Как я туда попал – до сих пор не понимаю. И мы в общей компании шумно ждали начало концерта. А концерт Мадонны задерживался уже на час, и все решили: «Здесь холодно сидеть, поехали уже в ресторан, давайте не будем ждать». И меня тоже почти уговорили: «Поехали, ну, что ты будешь сидеть один…»

Мы пошли через толпу к выходу, и я увидел ее. Это так не придумаешь… Все в расфокусе и только нацеленный взгляд на одно лицо. Я запомнил, куда она села. Мои знакомые торопят: «Ну поехали, поехали, поехали». Я отвечаю: «Ой, я все-таки подожду, когда начнется концерт». Меня продолжили уговаривать, но я окончательно решил: «Нет, я остаюсь». И они уехали, а я пошел туда и подсел рядышком. Она была с подругами. Все подруги разом выдохнули: «Это Космос!» Я ответил: «Да, это я». И все девочки были рады и счастливы, и уже начали диалог, а она молчит, и все. Но хоть удалось узнать, что ее зовут Татьяна.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей…

Все тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut… (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

«Евгений Онегин» Пушкин.

На самом деле в этих строчках Пушкина, на мой взгляд, идеал женщины.

Для Танечки был первый сильнейший аргумент, когда мы стали выходить из этого стадиона с концерта. Это же огромная толпа! Я взял Таню за руку и повел за собой. Она до сих пор помнит этот случай и говорит: «Меня так никогда никто не брал за руку, не вел за собой уверенно, крепко, горячо держа».

В какой-то момент Танечка сказала, что не может часто видеться, потому что у нее дела и работа. Она рано встает, домой возвращается только в семь вечера. А у меня вечером спектакль, а утром я рано не могу вставать, потому что работаю до ночи. Наши графики были совершенно разные, и действительно сложно было видеться. И в один длинный обеденный перерыв, когда я уже буквально требовал встретиться, она сказала, что «пока нет возможности никакой». Но я приехал, однако в подъезд зайти не смог. И по водосточной трубе начал карабкаться и стучаться в окно. Стучался, стучался и думал: «Может, ее нет?» Но еще страшнее была мысль, что она с кем-то. Ревности моей не было предела! С кем она там и почему не хочет встречи со мной?! Но потом я увидел, что шторка шелохнулась, и понял – Танечка все-таки дома и одна.

Мне казалось, что я обычная девочка из обычной московской семьи и, наверное, на меня можно обратить внимание, но начать серьезно встречаться с таким известным парнем… Мне казалось, что это немножко не про меня. То есть вначале я не верила самой себе. А потом мне было сложно представить вот эти молниеносно возникшие чувства, потому что он всегда говорил о том, что полюбил он меня в первую секунду, как увидел. Хотя мои родители тоже поженились очень быстро, и папа всегда рассказывал мне с детства про эту любовь с первого взгляда, которая существовала и существует уже 45 лет у моих родителей. И, с одной стороны, я должна была в это поверить, но мне было очень сложно, что этот красивый, уверенный в себе, пользующийся вниманием мужчина вот так, в первую секунду, увидев меня, решил навсегда серьезно связать свою жизнь с моей.

Татьяна Дюжева, жена Дмитрия Дюжева

– Прошло полтора года, прежде чем Татьяна сказала «да». Мы познакомились 11 сентября, и через полтора года в феврале мы поженились. Предложение Танечке я сделал так: 31 декабря пригласил ее родителей и бабушку со своей двоюродной сестрой, чтобы мы вместе встретили Новый год. И прямо перед речью Президента я встал на колено, открыл коробочку с кольцом и сказал: «Танечка, я хочу сделать в жизни все возможное и невозможное, чтобы ты была счастлива, любить тебя из последних сил, в каком бы состоянии и где бы я ни находился». И она сказала: «Ой, я… Дима, да, ой-ой». Вот и все, собственно. Потом, когда уже пошла речь о свадьбе и стали обсуждать, какие кольца, я достал обручальное кольцо, которое мне в детстве подарила мама. Танечка надела на мой палец кольцо, и оно оказалось мне впору.

Один из самых главных моментов в моей жизни, когда на мой день рождения сын подарил мне открытку «От сына папе». Там было: «Моего папу зовут Дима. Ему тридцать семь лет, а мне семь. Почему мой папа самый лучший, или три главных факта о моем папе. Первый – он самый любимый папа. Второй – он знаменитый актер. Третье – он самый добрый». И на этой открытке мой портрет, нарисованный Ваней. На рисунке я в пижаме, Ваня меня дома видит в основном в ней, поэтому я – «пижамный папа». И, я думаю, счастье выглядит именно так!

Оглядываясь на прожитые годы, я бы сам себе сказал только одно: «Димка, живи так, чтобы твой сын тебе сказал, что папка у него самый-самый!»

Мария Кожевникова

Мария Кожевникова прославилась в образе недалекой Аллочки из молодежного сериала и скандальным романом с бывшим женихом Ксении Собчак и Жанны Фриске. А потом Мария стала депутатом Государственной думы, работала в одном комитете с Марией Максаковой. Максакова даже звала Кожевникову на их с Денисом Вороненковым свадьбу. Как эпатажная актриса и дочка олимпийского чемпиона Мария Кожевникова стала законотворцем? Как умудрилась, живя в плотном депутатском графике, стать мамой двоих детей? А сейчас еще родила и третьего. Набрала при этом сорок килограммов и не стесняется этого. Впервые после рождения третьего ребенка Мария Кожевникова готова открыть свою удивительную судьбу.

Борис Корчевников, телеведущий

– В детстве, когда я была совсем маленькая, папа был на вершине успеха. Его все узнавали и про меня говорили: «А! Это дочка Александра Кожевникова». Дочка, дочка, дочка… И я когда-то папе сказала: «Ничего, наступит день, когда тебе скажут, что ты – отец Марии Кожевниковой». Этот день наступил сейчас.

«Отец Марии Кожевниковой» – это звучит в моей жизни почти каждый день. Когда она была еще маленькая, мы были достаточно популярные люди. Играли в хоккей и, Бог дал, выигрывали. Мы были «Красной машиной». Жили все в одном доме – Слава Фетисов, Леша Касатонов и остальные. Такой цээсковский дом был. Детей было много, во дворе играли все вместе. И про них говорили «ребенок такого-то». Маше это надоело, и она с характером заявила: «Ты дождешься, что меня будут по-другому называть!»

Александр Кожевников, хоккеист, двукратный олимпийский чемпион

– Сейчас мы с папой общаемся. Но когда мне было 12 лет, он ушел из семьи. Я не очень хорошо помню этот период и даже потом обратилась к врачу, чтобы узнать, почему какие-то этапы в своей жизни я забыла. И один психолог мне сказал, что ребенок имеет такую особенность. Если в детстве были какие-то негативные эмоции или то, что его травмирует, он это как бы стирает. Поэтому я прямо всех подробностей не помню.

Мы сейчас в очень хороших отношениях. Мы одна семья. Папа – наш родной человек. Но, конечно, тогда он вел себя не очень адекватно, потому что все время ей обещал: «Я приду, я тебя возьму туда-то или туда-то». Даже обещал ей поездку в Париж и, естественно, ни одного своего обещания не выполнил. Маша переживала из-за того, что он ей звонил, говорил: «Я приду завтра», – и не приходил. Почему он ушел, это не секрет. Он у нас человек влюбчивый. Постоянно в кого-то влюбляется – всю свою жизнь.

Маргарита Кожевникова, мать Марии Кожевниковой

– То, что у папы другая женщина, было тяжело осознать и принять. Мне хотелось родителей как-то помирить, чтобы они были вместе. Но что я хочу сказать всем в такой ситуации… Для меня это было огромным пинком для переосмысления и для понимания, чего я хочу достичь дальше в жизни. Возможно, если бы не было развода родителей, я бы сейчас перед вами не сидела и добилась бы гораздо меньших результатов. Потому что я именно тогда поняла, что хочу быть независимой, причем ни от кого: ни от родителей, ни от мужа, и работать, достигать своих целей, чтобы не попасть никогда в ситуацию моей мамы. До того, как родители развелись, она никогда не работала. Я помню, как ей было тяжело пойти работать учительницей, как она вставала рано по утрам. И это было на моих глазах. Я это не то что помню, а ощущаю. И поэтому мне так было важно, чтобы она перестала работать. Это было мое самое первое взрослое, огромное желание. Я поняла, что для меня эта ситуация явилась большим стимулом.

Я поехал в отпуск в Америку и остался там на пять с половиной лет. В Лос-Анджелесе в суши-баре я случайно познакомился со знаменитым актером. Ему сказали, кто я такой, и он предложил мне создать хоккейную школу. И мы это сделали. Конечно, я скучал по дочке, она же любимая. Я пытался звонить. Рита брала трубку и говорила: «Маши дома нет». Или: «Она не хочет говорить», или: «Она занята». Иногда получалось поговорить, но это была буквально пара слов.

Александр Кожевников, хоккеист, двукратный олимпийский чемпион

– Я считаю, что тогда все было по-другому. Так складывались обстоятельства. Я действительно была постоянно на тренировках и не сидела дома у телефона. Если, может быть, папа и набирал время от времени мой номер, меня могло действительно не оказаться дома. Я не ставила какой-то забор или стенку, чтобы с ним не общаться. У меня даже не было номера его телефона, чтобы набрать ему. У папы была какая-то другая жизнь. Наверное, с обеих сторон было непонимание, нежелание… И обида, безусловно, которая разделяет людей.

Когда мне было 18–19 лет, мы с папой попытались навести мосты. Встретились и отпустили все в одну секунду. Мне не нужно было от него извинений, не нужно было, чтобы он мне что-то сказал в свое оправдание. Мне просто нужен был отец. Он великий человек. У него достаточно сложный характер, который передался мне. Папа не умеет молчать. Он всегда говорит правду-матку.

Я умею просить прощение. Но нам это было не нужно. У нас не было «ругачки» какой-то. И у нас получилось сразу, как только мы встретились. Знаете, я очень желал появления дочери, когда она еще в животике была. Рита говорила, что у нас будет мальчик. Я говорю: «Нет, девочка, девочка, девочка…» И вот она появилась.

Александр Кожевников, хоккеист, двукратный олимпийский чемпион

Не все было так легко, конечно. Это сейчас легко. Слава богу, мы такие люди, и Маша, и я, и Кожевников. Мы очень отходчивые. И мы, как бы ни было тяжело, быстро забываем все плохое, какой-то негатив. Это характер. Не зря же я воспитала из нее мастера спорта по художественной гимнастике!

Маргарита Кожевникова, мать Марии Кожевниковой

– После шестичасовой тренировки в зале мама надо мной еще дома измывалась – тянула меня. Я помню, у нас даже соседи снизу жаловались. У меня было такое упражнение – булаву положить сзади, сделать наклон и достать эту булаву в прогибе в спине. Я все время отрабатывала этот элемент, и булава постоянно падала. В результате к нам пришли соседи и сказали: «Мы вызываем милицию!» Но, знаете, это еще должно быть дано свыше. И это тоже надо понимать. Когда-то, может быть, нужно самой себе признаться, что, ну, нет этого таланта от Бога. Я была дубовая. Я была не мягкая. Мне все давалось на преодолении. Кстати, это, наверное, отразилось на моем характере – я никогда не опускала руки. Ведь я с четырех лет видела, как другие девочки садились на шпагат через месяц, а я садилась через три, но садилась. Мне всегда сложнее было. Я всегда в таких условиях существовала, всегда приходилось доказывать самой себе и окружающим, что я смогу. То же самое было в актерской карьере и в Государственной думе.

Образ Аллочки в «Универе» дался мне крайне тяжело. Наверное, вообще самая тяжелая моя роль. Когда я увидела «тестовые», пилотные серии, я сказала: «Наверное, вам меня надо менять». Потому что это была настолько шаблонная блондинка в розовом платье, все было настолько ужасно, что я надеюсь, никто никогда не увидит этих пилотных серий. Это было фиаско, провал актерской игры. После этого пришел режиссер и сказал: «Ну давай попробуем. Давай походим в рестораны. Ты будешь там наблюдать за этими девушками». Я начала ходить по ресторанам, смотреть, как эти девушки кладут на видное место телефон последней модели, как они смотрят на мужчин. С одной из них я начала общаться. Это была очень красивая девчонка, мечтающая выйти замуж за супербогатого человека. Она всегда цокала, когда разговаривала, такая у нее была привычка. Я тогда подумала: «Классная штука, обязательно надо для моей героини это взять». И вот так вот понемножку-понемножку начала брать их мимику, начала брать их движения. В результате я полгода работала над ролью, прежде чем мы начали снимать серии.

Но я никогда не отнекивалась от роли Аллочки и благодарна сериалу «Универ». Он принес мне популярность, любовь зрителей, хорошие гонорары. И глупо говорить, что я все это хочу стереть. Это моя жизнь. Три года тяжелейшего труда, потому что ситуационная комедия – один из самых сложных жанров. Заставить человека смеяться гораздо сложнее, чем заставить его плакать.

Мы по 15–16 часов снимались. Девчонки держались как спортсменки, а мальчики у нас почти ежемесячно уезжали с сердечными приступами, потому что двенадцать часов постоянно излучать из себя радость и смеяться в камеру невозможно.

После того как примерно три года прошло, я поняла, что уже не читаю сценарий. Я уже не живу. У меня уже вообще в жизни не появлялась улыбка. Мне было настолько тяжело, что я решила уйти с насиженного теплого места. Пришла к продюсерам и сказала, что покидаю сериал. Притом что у меня были баснословные гонорары. Я уже могла себе позволить много вещей, машину, например. И это тоже очень был важный аспект для меня… Состояться, не зависеть никак от родителей. Я даже попросила маму уйти с работы и ее содержала. Для меня это было крайне важным достижением, к которому я шла с двенадцати лет, когда от нас ушел папа.

Из сериала я уходила в никуда. И продюсеры посчитали, что у меня, может, какая-то звездная болезнь или еще что-то, а я просто уже не могла. Это было крайне тяжело.

Когда я только стала популярной, ко мне стали обращаться люди: «Вы же там в Москве… Помогите нам, пожалуйста!» Я начала помогать. Мне казалось, что я имею для этого возможность.

Букет болезней у нашего сына получился из-за того, что было поражение головного мозга. Я написала всем звездам, всем персонам. В Инстаграме тоже всем написала. И откликнулась Мария Кожевникова. Ответила, что нас переведут в ту больницу, о которой мы очень мечтали. Мы верили просто, что нам там помогут, это было какое-то чувство родительское. И мы не ошиблись. Спасибо Марии за то, что она сделала для нашего ребенка. Этому цены нет, поверьте. Она дала вторую жизнь нашему Руслану. Она стала ангелом-хранителем. Я не знаю, что дальше случилось бы с нашим ребенком без нее.

Шерали Гулов и Юлия Чижикова, родители Руслана Гулова

– Когда мне написала эта семья, разве я могла пройти мимо? Причем там была ужасная история. Ребенок был совершенно здоров. И, видимо, была врачебная ошибка. Ребенку что-то вкололи. Потому что не может быть такого, что вкалывали антибиотик, было все нормально, а тут вдруг остановка сердца, кома и так далее. Я просто не могла пройти мимо этой истории.

В тот момент был человек, которому моя работа в Государственной думе не давала покоя, – Ксения Собчак. Она как-то написала обо мне: «Ура, товарищи! Раскрыт секрет депутатства Марии Кожевниковой!» – и выставила фотографию, где показала на ней якобы мой секрет. Это была фотография, где я сидела в платье и кто-то снизу сфотографировал. Но когда я зашла в интернет, чтобы посмотреть, есть ли еще подобные фото, то как раз рядом с моей фотографией была точно такая же Ксюши Собчак. Так что у Ксюши такие же «секреты».

Ксения тогда в политике принимала очень активное участие. Мне говорили о том, что у нее тоже есть желание войти в органы власти – в Государственную думу или еще куда-то. Когда она узнала, что я стала депутатом, а она нет, у нее возникли какие-то, видимо, ко мне вопросы. Я готова была даже на них ответить, если бы она действительно как журналист ко мне обратилась с интервью. Но когда уже пошли в ход какие-то вещи грязные, пошлые, ниже плинтуса, я приняла решение на это не отвечать. Более того, через несколько лет она ко мне подошла на каком-то кинофестивале и сказала: «Мария, давайте прошлое забудем?» А я ответила: «Да мы уже пытались». Она говорит: «Кто прошлое помянет, тому глаз вон». Я в ответ: «А кто забудет, тому – два». Вот на этом и разошлись. Меня может обидеть только действительно правдивая критика. А вот мимо каких-то таких вещей, как с Ксюшей, я прохожу уже давно.

Еще одно время ходили слухи, что мы хорошо общаемся с Марией Максаковой, которая тоже была и актрисой, и депутатом. Но мы не разговаривали ни на темы материнства, ни о других личных вопросах, потому что мы достаточно разные люди. Да, работали в одном комитете, но какой-то дружбы или близких отношений у нас не было.

Максакова приглашала меня на свою свадьбу с Вороненковым, но я не пошла, потому что у меня есть близкие, родные люди, на которых у меня в последнее время не хватает ни минутки. И приходится выбирать: либо мероприятия, либо времяпрепровождение с детьми или друзьями. Между не совсем близкими мне людьми и семьей я выбираю семью.

Когда у Маши погиб супруг, мне, безусловно, ее было очень жаль. Как любую женщину, которая теряет своего мужа, отца своего ребенка. И я даже не беру политические и вообще никакие подтексты. В любом случае, если у меня есть возможность или будет возможность, я всегда ее поддержу и подам руку помощи, если она ей вдруг потребуется. Никто человеческих чувств, отношений не отменял, даже в связи вот с такими ситуациями.

Что ею двигало, когда она ехала в Украину? Насколько я поняла из ее интервью – любовь к мужчине. Она бывает достаточно сильная, когда ты, как жены декабристов, едешь за своим мужем куда угодно и как угодно. Поэтому я думаю, что это любовь.

Мария выходила в прямой эфир из студии в Киеве, и она многое тогда говорила о России и Думе, и о своих коллегах, с которыми работала… Маша всегда была достаточно жестким человеком. Она мало прислушивалась к другим. У нее есть свое мнение, и оно, наверное, единственно верное для нее. Мне, конечно, какие-то вещи было странно от нее слышать, потому что они как-то противоречат логике. Сначала ты работаешь в Государственной думе в России, а потом ты говоришь про свою страну совершенно иные вещи.

Может быть, это какая-то защита ее… А защита, она очень часто в нападении. С другой стороны, нельзя не сказать о ее моральном состоянии, потому что… Ну, представьте, никто не знает, как бы другой человек в такой ситуации себя повел. Поэтому я желаю Маше только всего хорошего. Мне очень жалко, что так у нее получилось, но люди, которые ее знают, которые с ней работали, готовы всегда ее поддержать. Мы со стороны добра выступаем. А все остальное – это ее решения, которые она принимает в своей жизни и за которые ей отвечать. И самый главный ответ мы будем держать там, наверху. Поэтому она и мы за все ответим, за все свои поступки, мысли. И вот, наверное, надо этим руководствоваться, прежде чем что-то говорить и делать.

У меня трое детей. И во время третьей беременности я много раз обращалась к Богу. У ребенка было двойное обвитие, и в таких случаях, как правило, назначают кесарево сечение, а я всегда была за то, чтобы рожать естественным путем, если есть такая возможность. Но врач стала волноваться, и вдобавок сроки по УЗИ были одни, по моей памяти – другие, а по внутреннему состоянию – третьи. И я поехала к старцу Илию Ноздрину, мы с ним знакомы, он даже крестил моего сына Максимку, это такая была Божья благодать для нашей семьи.

Приехала я к старцу, подождала его после службы. Он посмотрел на меня, и я говорю: «Хочу взять ваше благословение». А он вдруг мне сказал без особой теплоты, с какой он обычно разговаривает: «Вам нужно купить молитву Божьей Матери о родах и читать ее. Читать, читать и читать». Естественно, я так и сделала.

Приехала домой, и вроде бы много забот, дети… Я об этой молитве забыла на два дня. И вдруг в четыре часа ночи я вспоминаю, что мне сказали читать молитву. Как же я могла об этом забыть? Я прочитала ее перед иконой Божией Матери, которая называется «Разрешение в родах». В этот же день в девять часов у меня отошли воды. И в результате все случилось так, как надо. Мы справились: и сыночек, и я.

Когда он только появился на свет, я сделала довольно провокационную фотографию, где видно набранные мною килограммы. Кто-то даже осудил меня за нее. Но мне очень хотелось поддержать женщин, которые только родили. Поскольку даже у меня, притом что я знаю, как хорошо выглядеть на обложках, появился какой-то комплекс. Потому что листаешь социальные сети и понимаешь, что все, видимо, выходят из роддома с пропорциями 90-60-90, просто моделями с подиума, а я за время беременности набрала 40 килограммов. Многие сразу начнут говорить: «Нужно было меньше кушать». Но ела я достаточно мало, у меня была определенная диета. Просто во время беременности сбился гормональный фон, причем буквально на последних двух месяцах. Для умных мужчин женщина красива в период беременности, а бывают люди невоспитанные и нетактичные. Даже в прессе иногда писали: «Вот, жирная Кожевникова». Я думала: «Господи, откуда же, люди, в вас столько злости». Хотя это, наверное, не злость, а желчь какая-то шла. Но я не жалею о своем поступке.

Кстати, у меня был такой период в жизни, когда я думала, что семья не для меня.

После того, как не получились первые отношения с челябинским предпринимателем Ильей Мительманом. Меня тогда спрашивали, не боялась ли я строить отношения с Ильей, зная, что он до этого встречался с Жанной Фриске и Ксенией Собчак. Мне, честно говоря, никогда не было интересно, что у мужчины было до меня. Зачем эти какие-то червячки: «А как у тебя было с этой?» Я ничего в жизни не боюсь. Если я что-то желаю, я желаю это искренне. У меня были искренние чувства.

Мы прожили почти три года вместе, постепенно это стало каким-то мучением. Притом что у нас были друг к другу чувства: и у него ко мне, и у меня к нему. Но это был случай, когда люди вообще друг другу не подходят и не найти никакого решения. Мы ссорились, мирились, ругались, расходились, сходились. В конце концов у меня было уже нервное истощение. Мне об этом сказал врач, когда я очень сильно похудела. При этом у меня еще была и выматывающая учеба в ГИТИСе.

Мы не были женаты, хотя он делал мне предложение и свадьба должна была состояться. Но, мне кажется, мы вовремя приняли правильное решение, хоть и болезненное для нас обоих. И в результате все замечательно: и у него, и у меня семья и детки. Иногда нужно просто друг друга отпустить, даже если остаются чувства.

Я поняла, что, если я нахожусь в негативном состоянии, в какой-то постоянной обиде, все это будет порождать болезни. Желчь – она же у тебя внутри, и ты начинаешь неадекватно на все реагировать. Важно не обижаться, а воспринять человека таким, какой он есть. Переделать взрослого мужчину или женщину невозможно. Это сказки про то, что «мы будем с ней вместе, и я ее поменяю, я ее воспитаю». Когда любишь человека, то за все сразу: и за достоинства, и за недостатки. И принимаешь его таким, какой он есть.

Вообще отношения с мужчинами складываются тоже совершенно по-разному. Я могу сказать, что сейчас со своим мужем я совершенно иная, нежели чем была с Ильей.

С Ильей мне хотелось какого-то лидерства, какого-то противостояния. Мне хотелось, чтобы меня слушали, чтобы мое мнение было решающим. Хотелось, чтобы все было только так, как я считаю, и не иначе. Сейчас я встретила другого мужчину, от которого я чувствую такую силу, что мне этого не хочется. Наоборот, мне важно, чтобы он принимал решения. Если у меня есть какие-то свои мысли, то он меня выслушивает и из любви ко мне может принять решение, которое я хочу.

Со своим мужем я познакомилась еще до избрания в Госдуму. Впервые мы с ним пересеклись в компании общих друзей. Я не могу сказать, что это была любовь с первого взгляда. Мне вообще немножко непонятно, как можно сразу сказать, что любишь человека. Я не обратила на Женю внимания, не было такого, чтобы я подумала: «Какой мужчина интересный». И поэтому не могу сказать, что я с ним намечала какие-то планы на будущее.

У меня были тогда гастроли, я участвовала в спектакле. Женя тоже очень занятой человек. Он сейчас занимается IT-технологиями. На мехмат МГУ Женя поступил с двух экзаменов. Он очень умный математик и не сильно эмоциональный. Мы Инь и Ян. В то время мы просто стали созваниваться, общаться по телефону. Так продолжалось около трех месяцев. И в какой-то момент я поняла, что первый звонок, когда я просыпаюсь, делаю ему. И последние слова перед тем, как заснуть, я говорю по телефону ему, а не маме или кому-то из своих друзей. И я помню, мы были на каких-то гастролях, пришло вот это осознание, какое-то странное ощущение того, что я уже без этого человека, без его разговоров, без его голоса, без его какой-то поддержки уже как-то и не в состоянии жить дальше. Мне он просто необходим. После этого начали наконец встречаться, как-то находить время друг для друга. И в результате образовалась семья.

Позже в Ницце состоялось наше венчание. Я тогда получала негативные комментарии: «Как это, депутат Государственной думы и венчается в Ницце?». А получилось все на самом деле так. В августе мы уехали отдыхать к друзьям во Францию, а 10 сентября у нас должны были быть съемки в «Батальоне». На это число была запланирована сцена, где я бреюсь налысо. А на седьмое сентября я договорилась на венчание, то есть как раз до этих съемок. Причем договорилась очень тихо, об этом не знали даже близкие друзья, только родственники и еще пара человек.

Я выбрала маленькую церковь в Тверской области – старинную, замечательную. Туда я ездила причащаться и поэтому мне она очень нравилась. Мы уже обо всем договорились с батюшкой, и получалось, что я все вроде рассчитала. Значит, август, мы в Ницце, и тут вдруг звонит продюсер «Батальона» Игорь Угольников и говорит: «Маша, ты знаешь, нам для этой сцены не дают объект десятого числа. Его дают только первого сентября». Я помню, как я сижу в машине и у меня просто текут слезы, потому что венчаться лысой мне прямо совсем не хотелось. Как-то это совсем неправильно.

Вместе с нами во Франции была мама. Она вспомнила, что несколькими днями ранее в Ницце мы посещали русскую церковь, и предложила обвенчаться там. Мы приехали, я поговорила с батюшкой. А в тот момент еще был Успенский пост и венчаться было нельзя. Получалось, что единственный день, когда мы могли повенчаться, был 30 августа. И в результате начались срочные приготовления. У меня не было платья, не было вообще ничего, но мы все по крупицам быстро собрали. Вы знаете, бывает, что ты к чему-то очень сильно готовишься, а это проходит как-то не так, как ты хотел. А бывает, сделаешь быстро, спонтанно, и это запоминается на всю жизнь.

У нас была одна проблема за другой. Туфель нет, платья нет. Друзей нет. Все против тебя. Но в итоге церемония получилась настолько душевной, настолько трогательной! Я помню каждую секунду того дня и понимаю, что так свыше надо было, чтобы именно там мы повенчались. Поэтому иногда не надо сопротивляться жизни.

Каждый гражданин имеет право на участие в культурной жизни и доступ к информации, а также к культурным ценностям. И наша с вами задача сделать так, чтобы это право в полной мере было реализовано. Законопроектом вводится обязать демонстрантов обеспечивать условия доступности для инвалидов в кинозал и осуществлять показ указанных фильмов в соответствии с правилами, утверждаемыми федеральным органом исполнительной власти в области кинематографии. Данные изменения позволят инвалидам по слуху и зрению посмотреть фильмы, идущие в кинотеатрах, наравне…

Мария Кожевникова, актриса, общественный деятель

Фрагмент выступления, интернет-портал «Видео-Дума» ГД ФС РФ, выпуск от 25.03.2016

– Не помню точно, на каком месяце беременности провела это выступление. А на девятом месяце у меня был другой законопроект: о бесплатном посещении музеев для студентов. Точнее, для школьников всегда, а для студентов – один раз в месяц. И так как законопроект имел свою силу до определенного срока, мне обязательно нужно было его дополнить этими деталями до конкретной даты. Поэтому доклад я делала на девятом месяце беременности.

Я родила троих детей и при этом ни разу не уходила в декрет. То есть на девятом месяце беременности я докладывала законопроекты с трибуны. И тут надо отдать должное тактичности всех депутатов, потому что я все беременности старалась не афишировать. Мне очень хотелось поймать состояние тишины. Я создала для себя шар, в котором мне хотелось находиться только со своим ребенком и со своей семьей. И никто не выдал моей тайны, даже видя меня на трибуне с огромным-огромным животиком.

Мой муж очень хорошо понимает, насколько мне необходимо себя реализовывать. Он знает, что я очень деятельный человек. Я задыхаюсь, я умираю, если я нахожусь просто дома. У меня энергии очень много. И я думаю, что он понимает, что я так могу зачахнуть. Поэтому мне необходимо что-то делать, работать и самореализовываться.

Что бы я сказала юной Маше из прошлого, если бы у меня была такая возможность? Я не хочу ни о чем ее предупреждать. Я всему благодарна, что произошло в моей жизни, всему без исключений. Так нужно было. Я воспринимаю даже черные полосы как позитив, потому что на каждую ситуацию можно посмотреть иначе. Вот все говорят, вроде там папа помогал, а на самом деле я прошла все сама и не опустила руки. Я ходила на кастинги, снималась в массовке, где 300–500 человек и никто тебе даже там воду не даст и нет возможности присесть за смену в 12 часов. Мне от родителей достался чемпионский характер, который помогает пройти любые жизненные испытания.

Елена Серова

Александр Серов и его бывшая единственная законная супруга Елена Серова – кажется, конфликт между ними не закончится никогда. Взаимные обвинения нарастают. Несмотря на то, что они когда-то очень сильно любили друг друга и вместе прожили долгих 18 лет, так и не смогли примириться. В студии программы «Судьба человека» Александр Серов рассказал о самой трагичной странице в их совместной жизни – о смерти новорожденного ребенка. При этом он уверен, отцом младенца был другой мужчина. Самое страшное, что в смерти ребенка он обвинил свою бывшую жену. Сама Елена никогда не говорила об этой потере, хранила боль глубоко в сердце. И для нее стало шоком, что бывший муж во всеуслышание заявил об этом. В этой истории давно пора поставить точку. И Елена решила рассказать свою правду о той трагедии, которая навсегда изменила их судьбу, судьбу Александра и Елены Серовых.

Борис Корчевников, телеведущий

– Первый год нашей семейной жизни был очень счастливым, я купалась в любви и ласке. Так было в том числе потому, что я была беременна. Александр очень хотел ребенка. Это не случайно получилось, не с бухты-барахты – мы в тот момент уже жили вместе.

Когда прошла неделя, может, две, и я уже поняла, что беременна, я решила сказать Саше об этом. Мы сидели в студии. Я любила часто бывать там и слушать, смотреть на весь этот процесс. Для меня это все было в новинку. Потом мы пошли на кухню чай попить, бутербродами перекусить. Я ему тихо говорю: «Саша, ты знаешь, по-моему, я беременна». Он был в таком восторге. Это был момент настоящего счастья.

Сейчас я узнаю из различных передач, что у него уже были дети, а тогда я ничего не знала. Я считала, что Александр очень хотел нашего, как я думала, первого ребенка. Меня как обволокло всю – была такая сумасшедшая забота и опека. То есть если я хотела к маме поехать, меня сопровождал не просто водитель, но и еще какой-то человек, мужчина. Это была зима, и не дай бог где-то я поскользнусь. Я купалась в этой заботе. Мы оба были по-настоящему счастливы!

Я встала на учет в женскую консультацию. Там подтвердили, что я беременна. Как каждая женщина, я каждые неделю-две приезжала сдавать анализы. Делали ультразвук. Я себя так хорошо чувствовала, все было так замечательно. И у меня все анализы в норме. Первый ультразвук – все замечательно. УЗИ не показало никаких возможных отклонений у ребеночка. Александр был уверен, что будет мальчик, но УЗИ не показало пол ребенка, а я не знала, кого я хочу: мальчика или девочку. За неделю до срока появления малыша Александр нашел акушера-гинеколога, который будет принимать у меня роды. И он организовал так, что всегда кто-то рядом со мной был: сестра, кто-то из мужчин или администратор.

Однажды утром я просыпаюсь, муж собирается на гастроли. А у меня какое-то такое ненормальное, слишком веселое состояние. Но позже, когда Александр уехал, я поняла, что что-то не в порядке. И мы начали звонить врачу. Естественно, он сказал: «Лена, срочно собирайся. Сейчас я заеду за тобой на „Скорой“ и заберу». Я была абсолютно спокойной, не понимала тогда, что опасно медлить, когда воды отходят, ходила по дому, чаек попила. Приехал врач, и мы поехали на «Скорой» в роддом. Мужу я не звонила, решила, что не буду его волновать, потому что он сорвется и прибежит в панике. А зачем ему нервничать? Я хотела, чтобы он отработал концерт, и после ему сообщили: «Саша, а у тебя радостная новость: родился ребенок». И вот мы едем в машине «Скорой помощи», у меня какая-то радость, наверное, оттого, что это скоро произойдет. Но схваток еще не было. А доктор сидит и, это я потом поняла, на меня как-то подозрительно смотрит. Он сразу тогда понял, что что-то может быть не так.

Мы приехали в роддом, я, естественно, прошла все процедуры. Помню, как сделали очень болючий укол в спину, и я отключилась. Очнулась уже от сильных-сильных схваток. Было дико больно, женщины меня поймут. Схватки переходили в потуги все быстрее и быстрее. Было очень больно, очень сложно, но это было ничто по сравнению с тем, что случилось потом. Как только я родила, акушер мой сказал: «Не показывайте, не показывайте!» Я слышала это. Я спросила: «Что случилось?» Врач ко мне подошел и говорит: «Лена, все нормально. Все нормально, все хорошо». И опять укол. Я заснула, а очнулась уже в палате. Потом я долго приходила в себя, то засыпала, то просыпалась. Дочку мне не показали. Когда я уже пришла в себя, ко мне пришел мой доктор и сказал: «Лена, вот такое случилось. Ты не переживай. Но ребенок родился инвалидом. У нее нет кисти одной ручки…» Первое, что было, – это шок. Как это? Как это нет? Объясните мне? Почему? Никто в то время ничего объяснить не мог. С этого момента я плакала 24 часа в сутки. От ребенка мне отказаться не предлагали. Слышала, что сейчас так часто делают.

Когда на следующий день мне ее в первый раз принесли, она была необыкновенно красивой. Конечно, в пеленках ничего не было видно. И она даже не плакала. Я держала ее на руках, и, знаете, когда она хотела заплакать, у нее нос начинал вздергиваться. Чтобы она не плакала, я ее по носику гладила: «Не плачь, не плачь. Только не плачь».

В этот день прилетел Александр. Он приехал домой счастливый, подбросил вещи и закричал: «У меня родилась дочка! У меня родилась дочка!» А все стоят и плачут. Он сразу же начал спрашивать: «Что-то с Мышечкой?», то есть со мной. Его стали успокаивать: «Саша, все нормально, с Леной все хорошо. Но вот ребеночек… у девочки нет кисти руки». Он осел на диван и долго-долго-долго, как мне рассказывали, молчал.

Потом Саша приехал в роддом и долго с врачом о чем-то разговаривал по поводу ребенка. На третий день от врачей я узнала, что за первым пороком обнаружился второй – сильнейший порок сердца. Мне ее принесли один раз, а потом уже не приносили. Я рыдала. Врачи сказали, что дочка в реанимации, в тяжелом состоянии.

Александр пришел ко мне на второй день. Я плохо помню, я все время плакала. Мне было так больно, я боялась… Я чувствовала, что он это тоже переживает. Вместе мы обнялись и плакали. Конечно, вдвоем легче это перенести. Потому что больно за эту крошку: «Господи, как же ей жить дальше? Окружающие же будут пальцем показывать… Как уберечь ее от этого потом?»

В первые часы, в первые дни, когда выписалась, я не могла ни о чем думать, ни о чем говорить, вообще ничего не понимала. На четвертый день мы приехали опять в роддом. Уже общались с главврачом и с моим гинекологом. Александр ни разу не увидел ребенка, и меня к ней тоже больше не пускали. Нам говорили: «Очень сложная ситуация». Все было как в тумане. Это огромная боль. Я не могу этого передать. Александр включился в ситуацию, нашел лучших врачей, советовался с ними по поводу операции на сердце нашей крошки. Нужно было спасти ребенка. Сейчас есть супероперационные, выхаживают детишек, даже в утробе матери делают операции на сердце, но тогда на дворе был 91-й год и таких возможностей не было.

Когда мы приехали домой, только успели войти в дверь, раздался звонок телефона. Саша подходит, нажимает кнопку: «Алло…» И прозвучала жуткая фраза: «Александр, ваш ребенок умер». Конечно, время лечит, но эту фразу я забыть не могу, она у меня в ушах звучит и по сей день. Но я стараюсь не вспоминать, не рвать себе душу. Что было следующие несколько месяцев, я очень плохо помню. Александр меня поддерживал, старался отвлечь, мы ездили на гастроли.

Самое сложное было – стоять в зале или за кулисами. У него же столько слов в песне про любовь, они всегда на разрыв души. А когда у тебя и так все разрывается! Мне было жалко и себя, и его в этот момент. Я представляла, что он чувствует, и у меня сердце разрывалось. Потеря долгожданного ребенка объединяет, сплачивает любящих людей. Конечно, мы с Александром переживали эту трагедию вместе. Но моя мама после смерти нашей дочки перестала общаться с Александром. Он сказал лично ей: «От меня не рождаются больные дети. Видно, у вашей дочери что-то не так, раз ребенок такой». Она мне потом эти его слова передала.

На похоронах дочки меня не было. Был ли Александр, не знаю. Это мой большой грех. Я тогда ходила как ненормальная и повторяла одну-единственную фразу: «Я хочу сейчас ребенка. Дайте мне сейчас ребенка. Не через год, не через… я хочу этого ребенка». Спустя несколько лет, когда я приехала к маме на откровенный разговор, я сказала: «Я не могу успокоиться. Ты мне должна сказать, где похоронен ребенок?» Она мне сказала: «Лена, я тебе никогда этого не скажу. Ты же будешь там жить тогда. Ну, зачем тебе это? Зачем тебе рвать себе душу?»

От всего этого появлялись мысли, догадки: «Почему нет завершения этой истории, почему какие-то слухи? А вдруг она жива? Ведь я не видела могилы…» У меня нет справки о рождении, справки о смерти. Я не видела их. Это мой большой грех, за который я отвечу… Мне надо было Сашу напрямую спросить и, наверное, что-то увидеть в его глазах, но я испугалась. Я бы его возненавидела, если бы вдруг это оказалось правдой. Я не хочу об этом думать. Я не хочу в это верить. Это же ужасно. Поэтому я и говорю, виновата, что не довела до конца, не увидела документы о смерти, не спросила о них.

Когда я забеременела вновь, я сказала: «Саша, я была у врача, я беременна». Он помолчал, на меня посмотрел и сказал: «Лена, ну что, давай попробуем». Я говорю: «Давай». Каково было мое состояние, когда я родила Мишель? Это радость, но я тут же вспомнила и первую дочку. Мишель знала про свою умершую пятидневную сестричку с тринадцати лет. Из жизни это не выбросишь. Она должна знать. Зачем это скрывать?

Потом жизнь складывалась так, что наши отношения с Сашей становились все хуже и хуже. Он начал обвинять меня в диких вещах, связанных с той трагедией.

Дело в том, что, когда мы только начали с ней жить, параллельно у нее с кем-то были отношения… И когда она поняла, что с моей стороны серьезное отношение к ней, она начала пытаться отравить ребенка еще в утробе…

Александр Серов, народный артист РФ

– Он обвинил меня в измене. В том, что отец ребенка – Валера. Это молодой человек, с которым я встречалась до него. Но если бы Александр вспомнил, что мы с ним не расставались ни на день, то понял бы, что это чушь. Я не буду ни перед ним и ни перед кем оправдываться.

Также он заявил, что я травила ребенка в утробе, поскольку девочка была не от него. Это какой-то безумный бред! Можно приехать в женскую консультацию, где я наблюдалась, и посмотреть анализы, посмотреть ультразвук. Если бы я что-то вредное для ребенка принимала, анализы бы это показали. У меня в голове не укладывается то, что сказал Александр. Мишель, кстати, тоже была в шоке, когда он вдруг начал все это говорить.

В меня полетели тарелки, вилки, ложки со стороны дочери. Она кричала: «Зачем ты рассказал это, кто тебя просил!» Я ей сказал: «Тебе-то какое дело? Это моя личная жизнь до тебя. И я хочу и буду говорить об этом громко. Почему я должен врать? Твоя мать была запараллелена с кем-то. Если ты это не понимаешь, закрой рот и иди отсюда. Я не буду с тобой здесь цацкаться!» В общем, была побита куча посуды. Сумасшедший дом… За что? Что я ей сделал? Она живет королевой.

Александр Серов, народный артист РФ

– Но сейчас Мишель живет с отцом, с Александром. Мы с ним вообще не общаемся. Когда Мишель переехала к нему, я еще ездила туда к ней, и ничего страшного в этом не было. Я не знаю, что случилось, но мне вдруг резко передали: «Чтобы тебя больше здесь не было».

Потом я еще год ждала, когда человек извинится за то, что он говорил. У меня тогда еще не умерли чувства к нему. Как маленький-маленький огонечек они были живы. Но через три года после развода я встретила другого мужчину, и моя любовь к Александру, как к мужчине, умерла. Я люблю теперь другого человека и никогда его не предам.

Если бы Александр сейчас оказался рядом, я бы, наверное, сказала ему что-то доброе очень и хорошее, чтобы залечить немного его душу. Я желаю, чтобы рядом с ним была дочь. И она будет с ним. Она будет его всегда поддерживать. Я желаю ему огромного, крепкого здоровья. Желаю, чтобы он все-таки меня отпустил. Я его отпустила.

Вы знаете, так часто бывает, что люди встречаются, влюбляются, живут вместе, но потом расходятся. Известная тема, стара как мир. Но иногда хочется, идя по улице и увидев знакомую фигуру, знакомое лицо, просто крикнуть: «Подожди, подожди меня».

Шум твоих шагов

В ночной тиши печально стих.

Смотрят звезды вниз и

И видят грусть в глазах твоих.

Может быть, теперь поздно звать тебя,

Только все равно я повторю, любя:

Подожди, подожди, я прошу.

Может быть, ничего снова не скажу.

Только все равно, слышишь, подожди.

Прежде чем совсем расстаться, подожди.

К моему прижмись, не торопясь, сейчас плечу,

Я же обниму и тихо рядом помолчу.

Как же мне теперь снова ты нужна.

Ах, какая ночь, какая тишина.

Подожди…

Александр Серов, народный артист РФ

Карен Шахназаров

Вы знали, что фильм «Американская дочь» с Владимиром Машковым и Марией Шукшиной – это практически автобиография режиссера Карена Шахназарова? Почти 20 лет он не виделся со своей родной дочерью, после того как его жена забрала ребенка, оставила на столе записку, что уходит, и исчезла в Америке. Как Шахназаров искал свою дочь? Как смирился с тем, что супруга предала его, выйдя замуж за голливудского режиссера? Сам Шахназаров про это почти никогда не говорил. Мы знаем его как политика, который выступает на ток-шоу, и как директора киностудии «Мосфильм», при котором она действительно поднялась из руин. Но за спиной у Шахназарова еще три брака, три расставания, потеря связи с ребенком и огромное количество драм, о которых он впервые готов сегодня говорить. Это судьба Карена Шахназарова.

Борис Корчевников, телеведущий

– На старом лотерейном билете 73-го года записано главное правило моей профессиональной жизни. Ну, во всяком случае, оно сыграло некоторую роль. Когда я еще учился во ВГИКе, мои родители пошли на Московский международный кинофестиваль на фильм Стэнли Крамера «Этот безумный, безумный, безумный мир». Он действительно очень хороший, а знаменитый режиссер был левых убеждений и приезжал сюда часто. После премьеры они увидели Крамера в фойе кинотеатра и подошли к нему. Папа сказал по-английски: «У нас сын тоже на режиссера учится. Не могли бы вы что-то ему пожелать?» Крамер взял лотерейный билет, видно, другой бумажки не нашлось, и написал одно слово – «patience». По-английски оно означает «терпение». Когда родители передали билет, послание Крамера показалось мне скучным: «Ну, что за слово такое от знаменитого режиссера?» Но потом с годами я понял, что он был прав – это главное качество для режиссера.

Моим первым фильмом была картина «Добряки». Это был почти провал, а для начинающего режиссера – катастрофа. В нашей среде очень важно первой же картиной заявить о себе. Но для меня этот фильм важен все равно. Там же играли великие артисты: Владимир Михайлович Зельдин, Георгий Иванович Бурков.

Следующей я снял картину «Мы из джаза». И это был уже всесоюзный успех.

Я каким-то чудом попал в этот фильм. Так получилось, что в тот момент я развелся с женой. Жить мне было негде, питался на те деньги, которые получал, когда сдавал пустые бутылки, и тому подобное. И в это время я как раз попробовался на данную картину, у которой, кстати, рабочее название было «Оркестр-переполох». И меня утвердили. Но познакомились мы с Кареном еще задолго до этого. Впервые он меня увидел в студенческом спектакле. И девочка, которая играла там главную роль, ко мне подошла и говорит: «Сегодня будет мой режиссер, я его пригласила». И назвала фамилию «Шахназаров». Я сказал: «Шахназаров? А кто это?» Он действительно был в зале, но на второе действие не остался. После спектакля эта девочка сказала мне: «Режиссер ушел, но оставил тебе телефон, зайди на „Мосфильм“». И вот когда я зашел на «Мосфильм», меня с ним познакомили. А потом уже фильм «Мы из джаза» меня вытащил из нищеты.

Николай Аверюшкин, актер

– У меня с тем самым Крамером, который мне велел «терпеть», было забавное продолжение. С фильмом «Мы из джаза» меня впервые послали на крупный международный фестиваль в Монреале. Для меня это было такое событие! Там показали мою картину и, надо сказать, ее хорошо приняли. А на следующий день у меня была пресс-конференция. Ее вел какой-то канадский журналист. Я оглядываюсь и вижу в углу какое-то знакомое лицо. И этому канадскому журналисту говорю: «Кто это такой?» Он отвечает: «Как кто? Это Стэнли Крамер. На твою пресс-конференцию пришел». Я хотел подойти к нему, задать какие-то вопросы, но потом, смотрю, он уже исчез. Конечно, Крамер в тот момент не знал, что именно для меня когда-то написал то слово. Финал у этой истории был интересный.

На следующий день ко мне там подошел товарищ и говорит: «Слушай, вот хорошая газета (по-моему, это был „Нью-Йорк таймс“). Почитай там интервью Стэнли Крамера. Он про тебя написал». И там действительно было интервью Крамера. Он говорил: «Я посмотрел на фестивале советскую картину „Мы из джаза“. Мне картина понравилась. Был на пресс-конференции режиссера. Режиссер был похож на британского банкира». Это потому, что когда я на пресс-конференцию шел, очень старался одеться поприличнее – пиджак, галстук. Крамер углядел в этом образ британского банкира… После чего я очень не люблю галстуки, почти никогда их не ношу. За это Стэнли Крамеру тоже спасибо.

Потом был фильм «Американская дочь», и он занял особое место в моей жизни.

Я играла роль матери девочки в том самом фильме «Американская дочь». Я не профессиональная актриса, пришла на пробы с Володей Машковым, который в тот момент еще не был известным актером. И как-то все прошло на одном дыхании. Потом мы поехали к Карену, отметить, что пробы прошли хорошо и ему понравилось.

И, кстати, у Карена ключевое слово, получается, всегда было «patience» – терпение. А мне Карен Георгиевич почему-то другое слово дал, как напутствие. Я это на всю жизнь запомнила. Он мне сказал: «Из тебя может получиться очень хорошая актриса. Будь наблюдательной». Если бы он мне сказал: «Будь терпимой», все было бы вообще гораздо интереснее и лучше в этой жизни. Но Карен Георгиевич сказал: «Будь наблюдательной». Мне показалось это как-то скучно… Что мне наблюдать? Я и так наблюдаю. Что, я не наблюдаю? Что, я не вижу людей? Я все вижу прекрасно. Но это был совершенно другой смысл, который я с возрастом и с профессией, и с опытом поняла. Он вкладывал в слово «наблюдательность» то, что надо наблюдать за ситуациями, за качествами характера, за людьми, за отношениями. И это очень нужно в профессии актрисы. Поэтому я всегда в уголке сажусь и наблюдаю.

Мария Шукшина, заслуженная артистка РФ, телеведущая

– То, что фильм «Американская дочь» появился – это вообще чудо было. Это был 1990 год. Мы написали сценарий с Бородянским. Но везде была полная разруха. Кино не было. Вообще все исчезло. А съемки были в Америке летом.

Железный занавес. Мы жили в Америке. Было классно. У меня было немного съемочных дней, но меня на две недели там оставили, и я наслаждалась Сан-Франциско. Вообще это был мудрый ход – всем вместе жить в одной гостинице. Я не актриса, иногда тяжело было себя завести, чтоб играть слезы или гнев, и мне нужно было вот так пожить. Мы много репетировали. Карен тихонечко готовил к тому, что будет потом на экране. Иногда я даже не понимала, что в этот момент идет репетиция.

Мария Шукшина, заслуженная артистка РФ, телеведущая

– Певцы, когда сочиняют песни, они вкладывают в них свои эмоции. А мы – режиссеры – вкладываем свои эмоции в свои картины. Даем им такой выход. Картина «Американская дочь» была навеяна перипетиями в моем втором браке.

Первый брак ни большого впечатления, ни большой драмы, ничего не оставил в моей жизни. С моей первой женой мы прожили недолго, года полтора. Детей у нас не было. И отношения наши, скажем так, были не очень обязательные.

А потом был следующий брак, и начался практически фильм «Американская дочь». Свою вторую супругу Лену Сетунскую я встретил на волне успеха – сразу после картины «Мы из джаза». Мои родители знали ее семью, они пришли к нам в гости, так и познакомились. Сейчас мне трудно сказать, какие у меня были тогда чувства. Это было так давно. Если я женился, наверное, полюбил. Или, во всяком случае, мне казалось так. Шесть лет, по-моему, мы прожили вместе. В 1989 году мы расстались. Это было как в сериале. В тот момент меня в первый раз пригласили с картиной в Канны. Потом я вернулся домой, и – бах! – дома никого нет и записка какая-то нелепая. В ней было написано что-то странное: «Хочу Ане показать „Диснейленд“». Дочке тогда было четыре года. И я понял, что это конец, что это навсегда. Какая-то интуиция сработала. Нельзя сказать, что наша семейная жизнь с Леной была идеальной. Нет, была обычная жизнь. Были ссоры, потом мирились, потом снова ссоры. И, кстати, именно в тот период у нас были отличные отношения.

Наверное, у нее были связи. Это было во времена перестройки, то есть уже либеральное время, но все равно еще был Советский Союз. Тогда нельзя было просто так сесть и улететь. Нужны были визы. Готовилось приглашение. Я был не в курсе, но себе вопросов не задавал, как-то я принял это. Понял, что она решила искать какой-то лучшей жизни.

Мой отец был юристом-международником и в тот момент работал помощником Горбачева, но даже он не мог найти их в Америке. Да, у него была достаточно важная должность, но не надо преувеличивать. Помощник Горбачева – как говорится, человек, который как бы помогал ему, но это же не дружба. А тем более американцы никогда в таких случаях не идут навстречу, в советское время тем более. Они в этом смысле очень жестко настроены. Все, кто к ним попал – они не дают о них никакой информации.

В первое время я хотел найти дочь, но это было действительно невозможно. И я прошел через какие-то свои внутренние проблемы в связи с данной ситуацией, но потом я к этому стал так относиться: раз Бог так рассудил, значит, так нужно. Значит, в этом есть какая-то своя необходимость и для меня, и для них. Так к этому я отношусь и сегодня.

Картину «Американская дочь» я снимал в Сан-Франциско и жил там четыре месяца. По правде говоря, я легко мог слетать в Нью-Йорк и найти дочку, однако не стал этого делать. Но в результате мы все-таки встретились – через 20 лет после того, как они уехали из СССР.

Это было как в сериале. Я уже ее не искал, знал, где они с Леной живут, но не считал нужным проявлять инициативу. Решил, если надо, то все само произойдет. Однажды как-то по делам я приехал в Нью-Йорк, и одна знакомая сказала: «А ты знаешь, твоя дочь хочет с тобой встретиться». Я говорю: «Ну а в чем проблема? Дай ей мой телефон, и мы пересечемся». Она передала ей мой номер, и мы встретились в холле гостиницы. Я не помню, что дочь тогда сказала, может: «Здравствуй». Наверное, что-нибудь такое.

Когда я с ней познакомился, она оказалась очень симпатичной. К сожалению, дочь не читала Пушкина, Гоголя, ничего из нашей культуры не знает. Воспитывалась чисто как американка и говорит по-русски с большим акцентом. Мы с ней пошли в ресторан, выпили вина. Она оказалась очень живая молодая женщина, такая веселая. Но американцы – они другие. И я понял, что моя дочь тоже совершенно другая. Она – настоящая американка в силу того, что она в четыре года уехала и училась именно в американской среде. Лена ее сознательно отсекла от эмигрантов. И, кстати, может быть, в этом смысле она права. Мне это тоже нравится по-своему.

Кстати, Лена потом тоже стала мне звонить по каким-то делам. Я начал постепенно узнавать нюансы ее жизни. Самый первый разговор у нас был какой-то деловой, и со мной в этот момент было все в порядке: я не упал в обморок, не зарыдал. Сейчас я эту историю вижу скорее как комическую, чем как какую-то трагедию. В результате она уехала из Америки уже с другим мужем и теперь живет где-то в третьей стране. Так что там все хорошо.

Дочке я не рассказывал о том, что у нас княжеская родословная. Мы же довольно редко с ней общаемся. Надо будет сказать. А Ваня и Вася знают, что они – наследственные князья. У меня по отцу род армяно-карабахский. По маме я русский. Она урожденная Шашкина, из старинного села Салган, оно находится в Нижегородской области. Документы, которые подтверждают нашу родословную, хранятся у нас и передаются из поколения в поколение старшему сыну. Они написаны по-персидски, потому что Карабах был когда-то в составе Персидской империи и его князья служили персидскому шаху. Потом, когда Карабах вошел в состав Российской империи, то карабахская элита, к которой относился мой прапрапрадед, попросила у русского царя подтверждения права владения на свои земли, и эти старинные документы подтверждают наши права на область Веренда и на область Шуши. То есть мои дети – прямые наследники. Кстати, мой отец на фронте в 1943 году вступил в партию. При этом он никогда не скрывал своей родословной, но в партию его приняли. Это говорит о том, что не так все просто было в Советском Союзе.

Благодаря общению со своей дочерью я понял американцев. Все, что я говорю на разных ток-шоу, это, конечно, мои политические взгляды, но еще я исхожу из своего личного опыта. И когда я говорю, что мы с Америкой – разные страны, я не говорю, что это плохо или хорошо, но это просто надо понимать. Мы очень разные. Это не значит, что надо воевать. Надо находить компромиссы.

Что бы я мог сказать мальчику Карену, когда он стоял в начале своего пути? Да я бы ни о чем не стал его предупреждать. Зачем? Пускай он живет своей жизнью и совершает ошибки. Ошибки – это тоже часть жизни. Без ошибок, без поражений не бывает побед, поэтому поражения в жизни порой более важны, чем победы. Хотя, может быть я сказал бы про терпение… Patience… Это действительно самое важное в жизни.

Константин Меладзе

Песни легендарного музыкального продюсера Константина Меладзе поют все самые известные артисты нашей эстрады. А в начале нулевых годов он создал группу «ВИА Гра». Тогда-то он и познакомился с Верой Брежневой. Их роман многие осудили и чего только не говорили, в том числе, что она увела его из семьи, где растут трое детей. Прежняя супруга Меладзе давала полные боли интервью брошенной женщины. Но как все было на самом деле? Как они встретились? Как полюбили друг друга? И почему нет ни одной фотографии со свадьбы Брежневой и Меладзе? Как эта женщина стала новой судьбой Константина Меладзе?

Борис Корчевников, телеведущий

– Фильм «Полонез Огинского»… Он стал по-настоящему судьбоносным в моей жизни. Я помню, как будто это было вчера, хотя мне было шесть лет от роду. Я пошел в кино на дневной сеанс. Вдруг в фильме заиграл Полонез Огинского, и в этот момент с моей головой что-то произошло. Переворот, перелом в моей судьбе наступил именно в шесть лет, когда для меня открылся совершенно удивительный и необъятный мир музыки. Я был настолько впечатлен, что пришел к маме после этого сеанса и сказал: «Все, я хочу заниматься музыкой. Отдай меня, пожалуйста, на скрипку».

Брат Валера пришел в музыкальную школу через год после меня. Он везде шел за мной следом. В отличие от меня у него нашли абсолютный слух и блестящие способности. Его взяли в школу практически без экзаменов. А меня приняли с большим трудом и только из-за настойчивости мамы, потому что талантов во мне не нашли.

Кстати, с появлением брата на свет связано то, что я слегка заикаюсь. Мне было два года, и я уже довольно бойко лопотал. Когда мама ушла в роддом рожать моего брата, меня отдали няне. И что-то, видимо, там произошло. Что именно, точно не известно. По семейным легендам, у няни произошла какая-то семейная ссора или драка. Видимо, я так перепугался. Когда мама вернулась из роддома с братом и забрала меня домой, выяснилось, что я перестал разговаривать. Замолчал, и все. Через какое-то время я начал разговаривать снова, но очень-очень прерывисто и заикаясь. Сначала этот недуг проявлялся сильно. Сейчас мне почти все равно, как я разговариваю. А в школьные годы я комплексовал, был очень замкнутым. Мне реально тяжело давался каждый выход к доске. Потому что я очень плохо разговаривал, стеснялся. Другое дело, что я был самый здоровый парень в классе, поэтому чуть что дубасил обидчиков, но все равно мне было некомфортно со сверстниками. Я все больше уединялся и слушал музыку, много читал, играл на фортепьяно.

Благодаря в какой-то степени своему недугу я открыл для себя альтернативный мир музыки и в конечном итоге стал музыкантом. В музыке я нашел как раз то, чего мне не хватало в реальной жизни, – там не нужно было разговаривать. К тому же, когда я пел, я не заикался.

Мы с братом родились и росли в Батуми. Но после школы родители отправили меня в город Николаев, поступать в вуз. Они решили, что мне идеально подойдет Николаевский кораблестроительный институт. Их мотивы я не понимаю до сих пор. Сперва поступил я. А потом родители, дабы брат не сошел с правильного пути (потому что он был хулиганистый парень), отправили его ко мне, чтобы я за ним приглядывал. Валера приехал в Николаев через год после меня, и с тех пор мы с ним реально неразлейвода.

Кораблестроительный институт был очень сложный, мощный вуз. И вот там, мне кажется, как раз и произошло формирование нас с Валерой как людей и как музыкантов в том числе. Ну а с кораблестроением не сложилось. Мы больше, наверное, гуманитарии, поэтому нам было сложно. Я проработал в конструкторском бюро в течение трех месяцев после института и дал себе слово, что заниматься кораблестроением я все-таки не должен и просто обязан избавить кораблестроение от себя.

Наша с братом творческая карьера началась с группы «Диалог». Валера в ней пел, я играл. В 1989 году на нас обратил внимание и заметил потрясающий музыкант Ким Брейтбург. В Николаеве это был человек номер один. Его знали не просто все, это был градообразующий человек. Как предприятие. Он пригласил нас на гастроли.

Я еще не знал никаких братьев Меладзе, когда мы были на гастролях и наш барабанщик взял с собой какую-то кассету. И на ней чудесным образом пел некий парень. Когда я послушал, даже не поверил сначала, что вообще так может быть, потому что мне казалось, что кассета прокручивается быстрее. Знаете, когда она быстрее крутится, то голос кажется выше. Мы ставили на разные магнитофоны, и эффект был везде одинаковый. И я понял, что парень поет на самом деле так. Я начал расспрашивать о нем. И оказалось, что это два брата: один из них поет, другой сочиняет музыку. И зовут братьев Константин и Валерий Меладзе. Я пригласил их на гастроли. Они приехали. Это были два таких высоких, худощавых молодых человека. Они приехали на гастроли совершенно застенчивые, скромные ребята, очень интеллигентные. Видно было, что талантливые, умные. И ребята вошли в наш состав. Мы проработали, наверное, года три еще после этого, и у нас вышло несколько дисков.

Ким Брейтбург, композитор, музыкальный продюсер

– Последующая жизнь и творчество начались с двух дешевых плацкартных билетиков на поезд Николаев – Москва. Места были практически для багажа, возле туалета. Конец декабря 1993 года, под самый Новый год. Мы очень долго возили кассеты со своими песнями и разбрасывали их по разным офисам, радиостанциям, телеканалам и так далее. Причем делали все это без веры в успех, на автомате.

С каждым разом, с каждой поездкой в Москву из Николаева терялась уверенность в том, что наша музыка когда-то сможет вообще стать популярной. И вдруг удивительная штука с нами случилась. Тогда в декабре нам позвонили из офиса Аллы Борисовны Пугачевой и каким-то чудом пригласили нас, никому не известных провинциальных ребят, на «Рождественские встречи», где был собран весь цвет эстрады. Нам подпевали все звезды советской эстрады. Это было чудо. При этом, мне кажется, мы были совершенно не готовы к этому чуду. Если посмотреть на то, в чем Валера выступал, вся одежда была не его. Это все где-то мы собрали с миру по нитке. Очки дал Сергей Мазаев, куртку – стилист Леня Новиков. По-моему, рубашку я отдал свою. Алла Борисовна руководила всем этим процессом и заставляла звезд, которые присутствуют, неистово танцевать под нашу незнакомую песню. Но у меня было ощущение какого-то безумного триумфа. И ощущение, что уже лучше, чем мне сейчас, не будет никогда больше.

После того, как этот эфир показали по телевизору в новогоднюю пору, мы вышли в Николаеве на улицу и поняли, что просто так ходить по улицам мы уже не можем. Одного эфира было достаточно. В общем, это было одно из наибольших чудес в нашей жизни – появление братьев Меладзе в «Рождественских встречах» Аллы Пугачевой. К нам было приковано внимание. Мы начали гастролировать по нашей огромной стране.

Встреча с Сосо Павлиашвили тоже случилась там же – на «Рождественских встречах». Валера и Сосо в 1992 году участвовали в конкурсе «Ступень к Парнасу». Туда Валера попал в качестве участника, благодаря Киму. И Сосо на этом конкурсе победил, а Валера вылетел буквально после первого тура. Я в этот вечер, когда смотрел конкурс в прямом эфире, выбросил свой телевизор. Вот прямо отнес его в мусорный контейнер и туда выкинул. Благо что он был черно-белый и, в общем-то, недорогой.

Ну что я могу сказать? Во-первых, спасибо Боженьке и природе, что в нашей жизни есть музыка, которую Бог пропускает через Костю. Это не его заслуга, это Божий дар. Но Бог выбрал его, и он это несет гордо, с высоко поднятой головой, по-мужски. И Бог дает постоянно какие-то испытания. Он преодолевает, и появляется еще больше, еще лучше музыка. Знакомство с Костей – это моя гордость. Это мое счастье. И у меня такое ощущение, что я реально вырос с ними. Единственное, чего я хочу, чтобы Костя выловил бы Верочку Брежневу и сделал бы еще одного маленького Меладзе.

Сосо Павлиашвили, певец, композитор

– Обычно я сочиняю примерно так: сижу и начинаю что-то щупать, какие-то там, не знаю, созвучия, которые соответствуют моему сегодняшнему настроению. Потом во все это впихиваю текст. Потом делаю аранжировку. Все это долго, муторно и малоинтересно на самом деле. Но многие видят в моих песнях отражение моих чувств. У меня полностью автобиографических песен нет и не может быть, потому что я не считаю, что моя жизнь настолько интересна, что я могу все время писать о себе, о своем жизненном опыте. Просто дело в том, что какие-то ситуации переживает огромное количество мужчин и женщин. В песнях отражены совершенно обыкновенные проблемы, знакомые почти всем. Хотя мне кажется, что какая-то часть во всех моих песнях посвящена моим детям, потому что я постоянно о них думаю и в музыке все это каким-то образом отражается.

С рождением детей я и писать-то стал как-то по-другому. Песни стали лучше. После рождения первой дочки я творил так много, что мы с Валерой записали целый альбом. Также, когда она появилась на свет, я занялся созданием группы «ВИА Гра». Вообще в этот момент в моей творческой активности произошел такой интенсивный всплеск. Дети до такой степени стимулируют не стоять на месте, что чем больше детей, тем лучше.

Мой сын Валериан отчасти совсем крохой повторил мою судьбу. У него тоже в возрасте двух-трех лет проявился недуг. Полгода я не мог никак в это поверить. Осознание сложности этой проблемы пришло гораздо позже, когда это стало заметно. Врачи сказали, что есть такая болезнь – аутизм. Дети-аутисты – совершенно замечательные, они ничем не отличаются от других. Просто они живут в каком-то своем мирке. Полноценное общение с таким ребенком возможно, если найти общий язык. Нужна работа над собой и работа над ребенком. Валериан постоянно на занятиях, он развивается по своей очень интенсивной программе. Мы постепенно научились полноценному общению с ним. Он замечательный мальчик. У меня вообще, мне кажется, самые лучшие дети на свете. Сын и дочь – они прямо неразлейвода. Они друг за дружку встают. Это, мне кажется, передалось от того, какие у нас отношения с Валерой и с Лианой, моей сестрой.

Что касается моего общения с детьми сейчас… Дети же вообще во все времена традиционно больше времени проводят со своими мамами. Вне зависимости от того, вместе живут мама с папой или нет. Например, мы с Валерой и с моей сестрой жили вместе с мамой и с отцом. Но папа не мог уделять нам достаточно времени, потому что он много работал. Отец был начальником цеха, потом главным инженером. Он был добытчиком. Поэтому мы проводили гораздо больше времени с мамой или бабушками. В принципе, такая же примерно ситуация и у нас: с детьми я вижусь несколько раз в неделю. Мне, безусловно, этого мало, но я должен работать.

Причина того, что не сложился мой первый брак, только во мне. Просто я был к этому недостаточно готов. Я вообще очень поздний человек. Знаете, есть фрукты такие. Есть ранние и есть зимняя какая-то вишня или груша. Вот я как раз зимний фрукт и есть. Я всегда опаздывал в какой-то степени с развитием. И с развитием ощущения семьи я тоже опаздывал сильно. И у меня до определенного времени – лет до 40–45 – и на первом месте, и на втором, и на десятом стояла работа и какие-то совершенно далекие от семейной жизни интересы.

Вера никогда не была разрушительным фактором в моей семье. Понимаете, все всегда зависит от мужчины. Мужчина сам отвечает за себя. Мне кажется, что все в своей жизни формировал я сам и выбор всегда делал сам, никто меня не подталкивал.

Когда я приглашал Веру в коллектив, меня, безусловно, интересовали несколько иные ее качества, прежде всего профпригодность. И когда я работаю с артистом, я не переделываю человека до основания. Я просто стараюсь показать его наиболее привлекательные качества, которые в нем уже изначально есть. Это не я сделал Веру такой доброй и красивой, а ее мама, папа. Я не строю из себя какого-то полубожка, что, мол, все моих рук дело.

Как я понял, что Вера для меня больше, чем просто артистка? Есть такая притча о том, что, если птица начнет анализировать, как она летает и все такое, она просто грохнется о землю. Она просто застынет навеки. Я не анализировал, собственно говоря, как это все происходит у человека. Все это знают и без меня. Я прошел все ступени эволюции чувств: от самой нижней и до итоговой. Самая нижняя ступень – это, собственно говоря, абсолютное отсутствие какой-то такой большой симпатии к человеку. Все начинается просто со встречи. Любовь с первого взгляда мне не знакома, поэтому все начиналось обычно и ничто, как говорится, не предвещало, а потом это все постепенно переросло в какую-то привязанность и так далее.

Но наша история действительно похожа, в каком-то смысле, на историю Пигмалиона и Галатеи. Другой вопрос: кто из нас Пигмалион, а кто Галатея? Сначала я думал, что я – Пигмалион, скульптор, а статуя Галатея – она. Потом я стал в этом сомневаться, потому что очень многое она привнесла в мою жизнь. Например, у меня очень большое количество времени и сил уходило на работу, на карьеру, на занятия музыкой, а Вера открыла мне глаза и на какие-то иные, гораздо более привлекательные и необходимые вещи. То есть раньше я, кроме музыки и занятий карьерным ростом, самореализацией, ничем другим не был загружен. И когда она появилась в моей жизни, я стал путешествовать, куда-то ездить, смотреть по сторонам. Вылез из подводной лодки и увидел, что мир состоит не только из работы и рабочих проблем, не только из музыки, но и из нормальной человеческой полноценной жизни.

Даже если бы Вера Брежнева не была такой оглушительной красавицей, которой она является, в нее можно было бы влюбиться за ее доброе сердце. Она стала послом доброй воли ООН по вопросам ВИЧ/СПИДа. Вера обнимает людей, больных СПИДом, и дает всем понять, что эти люди не опасны, они такие же, как мы.

Два с половиной года назад мне дали должность, роль, миссию посла доброй воли ООН по ВИЧ. И могу сказать, что вариантов отказаться у меня не было, потому что, когда мне предложили это, мне рассказали о том, какой величины эпидемия, что это за эпидемия и что стоит за ней, если ее не остановить. Конечно, одна из самых больших проблем – это страх людей, которые боятся об этом говорить. Раньше действительно казалось, что пожмешь руку, выпьешь чай с человеком – и все, у тебя уже тоже ВИЧ. Моя миссия и моя роль пытаться рассказать побольше.

Вера Брежнева, певица, посол доброй воли ООН по вопросам ВИЧ/СПИДа в России и странах ближнего зарубежья

– Она действительно этим живет и действительно очень много делает для них. И все, чем Вера занимается, она доводит до логического завершения и полностью вникает. Поэтому, прежде чем заняться этим весьма непростым и далеким от музыки делом, она очень много ночей читала об эпидемии ВИЧ, встречалась с людьми, у которых есть эта проблема. И это еще одна причина, по которой ее не бывает дома: она очень много путешествует как посол, проводит семинары, лекции. Это помимо гастролей. Я не могу сказать, что я этому очень рад, но с пониманием отношусь, безусловно. Вера, чем бы она ни занималась, достаточно успешна. Она чрезвычайно неравнодушный человек и поэтому все делает на полную катушку.

Наша свадьба с Верой прошла по-простому. Мы были вдвоем, без гостей, в Италии. Мы это сделали, стараясь не напрягать никого и не делать из этого какую-то там шумиху. Мне кажется, это совершенно естественно, когда люди относятся друг к другу бережно, чтобы не спугнуть свое счастье, оставить хоть какой-то островок нормальной человеческой жизни. Свадьба у нас была отличная. Вот прямо утром встали и пошли в мэрию, она была рядом с гостиницей. Нас расписал мэр города. Мы посидели в ресторане на берегу моря, гуляли и кайфовали. Просто в тишине. Но за нами все время бегал какой-то итальянский фотограф. Мы от него прятались, и это было весьма увлекательно, правда, мы совершенно блестяще увиливали от него. В прессе видели какой-то один снимок ужасный, и все.

Вообще счастливых дней в моей жизни было гораздо больше, чем несчастливых. В последние годы моей жизни их еще прибавилось, и это совершенно замечательно. Может быть, потому что я стал мудрее… У меня с возрастом и ума стало гораздо больше, и жизненного опыта. И теперь этих счастливых дней стало больше и у тех, кто меня окружает.

Сейчас у меня новый проект: «MBand», в котором участвуют молодые ребята. У них все впереди!

Да, Костя клевый. Костя самый лучший, можно сказать. И атмосфера в группе у нас, в коллективе вообще самая что ни на есть нереальная, полное творчество, демократия.

Никита Киоссе, солист группы «MBand»

Хочется сказать о том, что Костя, наверное, самый воспитанный и самый интеллигентный человек, которых лично я знаю. И многим вот этой тактичности еще стоит поучиться, как Костя тактичен с нами. Когда звонит телефон – мы знакомы с Костей уже три года, – на дисплее высвечивается «Костя Меладзе», но каждый раз, звоня, он говорит: «Тема, привет! Это Костя». Это безумно мило и приятно.

Артем Пиндюра, солист группы «MBand»

В день рождения Костя поздравил меня на корейском языке, который я не знаю, и я принялся судорожно переводить.

Анатолий Цой, солист группы «MBand»

– Сейчас я живу фактически на две страны. Мама с папой, брат и сестра у меня в Москве, а дети и семья в Киеве. Я курсирую туда-сюда. У нас у всех, кто живет на Украине, и тех, кто живет в Москве, одно общее горе и беда – это отношения Украины и России. Я – человек из Советского Союза и останусь им до конца, потому что это все моя родина: и Грузия, и Украина, и Россия. Везде живут мои самые близкие родственники. В принципе, я до сих пор не могу перестроить свой мозг, что это совершенно разные страны. И то, что происходит сейчас, для меня никогда в жизни не будет нормальным.

В моей жизни есть и другая сильнейшая боль. В 2012 году на трассе под Киевом я сбил насмерть девушку. Рассказывать об этом эпизоде своей жизни бесполезно, просто потому, что все равно никто этого не поймет. Не побывав в такой ситуации, этого почувствовать невозможно. Нет ни одного дня в моей жизни, чтобы я об этом так или иначе не думал, оно до конца моих дней останется в моем сознании и в моей жизни. И это мое горе, моя беда. Это должно остаться со мной.

Что бы я сказал молодому человеку Косте Меладзе, когда он был в самом начале пути? Я бы прежде всего послал ему срочную телеграмму о том, что жизнь состоит отнюдь не только из музыки. И это, наверное, самое главное. Главное непонимание было как раз, что мир многогранен, в нем много красок, много разных потрясающих, совершенно удивительных событий. В те годы я был зациклен на одном, и потом еще долгие-долгие годы я был в шорах, как лошадь, которая ничего не видит, кроме того, что находится перед ней. Именно из-за этого я наделал много-много ошибок в своей жизни.

Евгений Попов и Ольга Скабеева

Ольга Скабеева и Евгений Попов в своей программе «60 минут» ярко обсуждают большую политику. Отдельная драматургическая часть этой передачи – взгляды Евгения и Ольги друг на друга. И здесь будут другие 60 минут – о любви и о судьбе, судьбе Ольги Скабеевой и Евгения Попова.

Борис Корчевников, телеведущий

Евгений: Взгляды направлены друг на друга, конечно, по определенным причинам. Наверняка ни для кого не секрет, что мы муж и жена. Мы познакомились в командировке. Но мы знали, что каждый из нас делает, видели репортажи друг друга. Ольга работала в Москве, а я работал в Нью-Йорке. И поэтому мы увидели друг друга лично гораздо позже, нежели увидели друг друга по телевизору.

Ольга: Я приехала в Нью-Йорк по работе. Мы познакомились и какое-то продолжительное время общались, проживая на разных континентах.

Евгений: Мы узнавали друг друга по скайпу, очень много времени проводя в нем. Так, наверное, около года продолжалось. Мы далеко не сразу ступили на этот путь.

Ольга: Свадьба у нас была вообще в Нью-Йорке. Но это не история про отсутствие патриотизма. Это история про то, что я была в командировке длительной и продолжительной в Брюсселе, а Женя работал в Нью-Йорке. И когда мы решили, что, похоже, нам придется жениться, по времени и всякого рода нюансам получалось, что мы это делаем в Нью-Йорке.

Евгений: Тем более консульство было в двух улицах от дома, где я жил.

Ольга: Потом мы назначили день, когда должны были это осуществить. И за день до того, как я должна была лететь в Нью-Йорк, для того чтобы мы стали мужем и женой, мне сказали, что придется в командировке остаться. Таким образом мы перенесли свадьбу. Мы, кстати, из-за этого путаемся, в какой именно день мы стали мужем и женой. Помним только, что в апреле.

Евгений: Где-то в апреле 2013 года. Поэтому мы весь апрель празднуем.

Ольга: Мы бесконечно переносили свадьбу из-за работы. Но потом мы сказали: «Все, товарищи, сегодня наш день». Все сказали: «Да, конечно, ребят! Мы и не знали, что вы из-за нас переносили свадьбу два раза. Мы не будем вас трогать». Мы проснулись, идем на свадьбу, и звонок из редакции, говорят: «Женя, сюжет». Я говорю: «Да ладно! Этого не может быть!» Но это судьба. Женя сделал сюжет, и мы в тот же день все-таки поженились.

На свадьбе полагаются голуби. У нас тоже был голубь, но этот голубь был спасен. Это очень романтичная история. Мы спустились с Бруклинского моста и шли по подземному переходу. В общем, в это сложно поверить, но там в сетях запутался голубь. Он был белый, но весь запачкан каким-то черным мазутом. И голубь не мог высвободиться из этих сетей. Мы не подумали о том, что это какой-то знак и что это очень романтично. Вообще ни о чем не подумали, просто бросились его спасать. Он просто был такой несчастный. Мы останавливали прохожих, потому что не могли эту сетку ни перерезать, ни пережечь. Ну, в общем, ничего не получалось.

Евгений: Потом уже кто-то подошел и помог. А я был просто весь в какой-то этой саже…

Ольга: В общем, таким образом мы спасли голубя. Все грязные, мы поимели себе голубя мира, любви и счастья совершенно неожиданно на свадьбу. И наладили российско-американские отношения, потому что на самом деле несколько американцев принимали участие в его спасении. Так что, в общем, многоходовая операция закончилась успешно.

Евгений: Потом все-таки у нас были какие-то каникулы, и мы поехали отдыхать, наслаждаться друг другом.

Ольга: На работе в Москве все удивились. Никто про нас не знал, но сейчас уже все привыкли.

У Жени и у Оли была очень серьезная журналистская карьера. И было очень смешно и забавно, когда они первое время, будучи вместе, пытались это скрывать. Но все присутствующие видели, какими взглядами они друг на друга смотрят. И мы вот этот секрет Полишинеля пытались сохранять тоже как можно дольше, для того чтобы не ставить их в неловкую ситуацию. А так мало кто видит, но Женя и Оля даже переписываются во время прямого эфира. И какие-то идеи, которые у них появляются, они сразу же пускают в программу. И вот в этом смысле их взаимопонимание с полуслова – это большая находка и для них самих, как профессиональных журналистов, и для ВГТРК.

Сергей Железняк, депутат ГД РФ

Ольга: Мы даже следим за новостными агентствами по сотовым прямо во время эфира. И очень часто мы зачитываем новости прямо с телефона, потому что это правда прямой эфир, в этом ценность нашей программы. Все происходит по горячим следам, действительно все с пылу с жару. Поэтому телефон тоже важная часть всего происходящего.

И в завершение мы поздравляем наших дорогих коллег, журналистов «Вестей» Ольгу Скабееву и Евгения Попова. Сегодня у них родился сын. Вес новорожденного 2750, рост 50 сантиметров. Имя для мальчика выбрали заранее – Захар. Желаем Захару Евгеньевичу расти большим и здоровым, а его родителям семейного счастья и новых журналистских успехов. Ну и ждем скорейшего возвращения в эфир политического обозревателя «Вестей», теперь уже мамы Ольги Скабеевой.

Фрагмент программы «Вести», 2014 г., т/к «Россия 1»

Евгений: Это было невероятно трогательно.

Ольга: Но мне было страшно неловко, потому что, будучи в роддоме, я просто смотрела новости и это было так неожиданно. Вдобавок вокруг было много людей. Но мне, конечно, было страшно приятно, за что огромное спасибо всей команде «Вестей», потому что это какие-то очень были трогательные и нужные слова.

Евгений: Сына мы видим утром и вечером и проводим с ним все выходные. Захар у нас парень, который требует справедливого внимания родителей. И, собственно говоря, мы с ним общаемся каждый день, обсуждаем его проблемы, обсуждаем с ним даже наши проблемы. Он очень логичный парень и любит создавать хорошее настроение. Например, Захар сегодня ехал утром в детский сад и здоровался со всеми. Мы ехали и создавали хорошее настроение. Он говорил: «Здравствуй, дом. Здравствуй, машина. Здравствуйте, люди. Здравствуйте, птицы. Здравствуйте, фонари». Вот так вот. Он человек очень-очень разумный. И мы его очень любим, конечно.

Ольга: В какой-то момент появилась информация, что российский Президент Путин не уходит в отпуск. И стало известно, что программа «60 минут» тоже работает без отпуска. И мы шутили, что программа «60 минут» – как Путин. Но с появлением сына надо было что-то предпринять, и поэтому в конечном итоге мы уходили в отпуск по очереди.

Евгений: Да, когда появился Захар, все изменилось.

Ольга: Мы в этом смысле абсолютно типичные родители, поскольку бесконечно любим своего ребенка, считаем его самым лучшим, потому что он действительно самый лучший. Мы бесконечно с ним разговариваем. Хотя ему всего три с половиной года, но мы с ним обсуждаем абсолютно все. Он и родился не просто так. Когда я была в роддоме, Женя был на Майдане. Это любопытная история, потому что все родительницы в роддоме после того, как их дети засыпали, тоже как можно скорее хотели лечь спать. Но политическая ситуация в тот момент была бесконечно острая, и я шла в коридор, где висел большой телевизор, и смотрела экстренные выпуски. В них Женя стоял на Майдане, и, конечно, мне это страшно не нравилось, я очень волновалась.

Евгений: Тогда работы было невероятно много, и я время от времени прилетал, чтобы проверить, как моя семья вообще существует здесь. В тот момент, когда сын рождался, я монтировал какой-то фильм для программы «Специальный корреспондент». Это такая наша репортерская доля, которую мы любим тоже. Но когда нужно было забирать Захара с Ольгой из роддома, я прилетел утром, забрал свою семью и вечером улетел обратно в Киев. Это, конечно, было обусловлено жуткой ситуацией в Украине, продолжающейся и по сей день. Были самые острые дни. То есть ты постоянно звонишь в редакцию и Оле, Оле и в редакцию, и так бесконечно. Вот из этого состояла жизнь. При этом ты должен понять и разобраться в том, что происходит в Киеве, и одновременно не должен упустить ни секунды, ни момента в том повороте в жизни, когда у тебя появляется ребенок, когда такое чудо происходит. Как мне кажется, я не упустил.

Ольга: Нет, ничего не упустил. Это было тревожно, но тревожно в тот момент было всей стране. И все же знают, что там происходили ужасные вещи, и, конечно, я волновалась, чего уж там. В общем, все мы люди. И все друг за друга волнуемся. В этом смысле мы ничем не отличаемся от других, но мы репортеры и, наверное, что-то есть в нас, чего невозможно себе представить, если репортером не являешься. Поэтому такая у нас…

Евгений: Работа. И такая жизнь.

Ольга: Хорошая, веселая, но иногда не очень.

Евгений: В Украине я проработал три с половиной года. Я жил в Киеве на улице Артема, которую сейчас переименовали. Это центральная, красивая улица. Застал первый Оранжевый Майдан. До этого я жил во Владивостоке, в Москве, в Нью-Йорке, и Киев я считал самым уютным для жизни городом, самым приспособленным. В свое время, когда не было «Uber’ов», «Яндексов» и прочего, там за три минуты приезжало такси. Там не было никаких пробок. Всегда было много ресторанов, прекрасная еда. Там было зелено, чистый воздух. Эти каштаны, прекрасная площадь, фонтаны… Там тепло – всегда на два-три градуса повыше, чем у нас. В общем, испортили такой город и такую страну. Это просто колоссальная ошибка, которую допустили те, кто все это натворил.

Ольга: Вообще мы так много говорим про работу, что может показаться, что мы сумасшедшие. Когда мы едем на работу, мы, конечно же, разговариваем про нее. Потом на работе мы снова, разумеется, говорим о ней.

Евгений: И у нас на многие вещи взгляды расходятся, даже на политические.

Ольга: Мы очень часто спорим. Сейчас опять многие подумают, что мы сумасшедшие, но иной раз мы даже припаркуемся возле дома и не можем выйти из машины, потому что сильно поспорили. Так часто бывает.

Но я не знаю, можно ли про нас говорить, что мы ссоримся или не ссоримся. У нас, наверное, жизнь не как у всех в том смысле, что мы действительно очень много времени проводим вместе. Точнее – 24 часа в сутки. Может быть, это наш самый активный жизненный период. Может быть, самый лучший, может быть, самый веселый… Жизнь у нас наполнена каким-то огромным количеством событий, и всего так много, что некогда останавливаться, тем более из-за чего-то ссориться.

Евгений: Мы на работе с такими персонажами договариваемся, ну, неужели мы друг с другом не договоримся?

Ольга: Бывают особо тяжелые случаи, и то договариваемся.

Евгений: У нас настолько активная жизнь, что был период, когда я с рукой в гипсе вел программу, для разнообразия даже меняя его цвет.

А получилось это так. Ольга мне подарила на Новый год доску для сноуборда. Я привык кататься на своей старой, но она уже была вся потертая, и тут мне Ольга делает такой подарок. Это была очень классная профессиональная доска, но она едет по-другому, совершенно другие ощущения, другие скорости, другое скольжение. У нее все абсолютно другое. И я поехал кататься. Несколько раз скатился, от радости просто чуть не взорвался. И на третий или на четвертый раз просто так грохнулся, что повредил себе руку.

Сейчас мы постоянно учимся чему-то друг у друга. Буквально каждый день. Оля обладает какими-то невероятными качествами, которых нет у меня. Я, например, человек абсолютного дедлайна, все откладываю на последний момент. А Ольга может четко спланировать: если она что-то задумала, то обязательно это сделает. Такое качество в наше время, мне кажется, редкость. У нее всегда есть какие-то идеи невероятные. Она мыслит нелинейно. И всегда добьется своего.

Ольга: Мы бесконечно много времени проводим вместе, но друг от друга не устаем. Я во всяком случае говорю про себя. Мы очень разные люди. И я не знаю, будет ли это сюрпризом или откровением, но я абсолютно честно и искренне восторгаюсь этим человеком. Я бесконечно многому у Жени учусь. Он действительно уникальный человек, лучше репортера я не знаю. Мне он очень нравится и с профессиональной точки зрения, и не только.

Евгений: Мы вообще стараемся, чтобы было легко даже нашим героям в студии, потому что мы обсуждаем крайне сложные темы. Ольга недавно перед эфиром запустила в студии на экранах популярную песню «Despacito». И стояли такие вот высокие важные мужи и не знали, что делать, а потом начали пританцовывать слегка перед началом программы. И уже спокойно в прекрасном настроении обсуждали важные вопросы.

Ольга: Вообще самое важное – это хорошее настроение. Атмосфера. А если рассуждать, что бы я могла сказать себе юной… Та девушка вообще ничем не отличается от меня той, которая есть сейчас. Главное – это любознательность и неуемность. Вот как только ты остановишься, наверное, сразу же и утонешь. А останавливаться пока не хочется, есть желание все время двигаться вперед. Очень банально, но похоже на правду.

Евгений: Да и я едва ли другой человек. Я бы, наверное, вот сейчас вот этому парню ничего не говорил бы. Вот пусть все делает сам.

Ляйсан Утяшева

Прославленная чемпионка, жена телеведущего Павла Воли – Ляйсан Утяшева. Я и представить себе не мог, чего ей стоил триумф, ее счастье. Воля сделал ей предложение тогда, когда Ляйсан хоронила маму, когда надежды на возвращение в большой спорт уже не осталось. У нее до сих пор все ноги в штифтах. Ляйсан впервые откроет, чего ей стоила ее судьба.

Борис Корчевников, телеведущий

– Физическая боль идет со мной по жизни. Левая стопа была прооперирована четыре раза, правая оперирована и стимулирована два раза. Один штифт у меня еще остался, но он мне уже не мешает. Я уже живу с ним нормально. Хрустит стопа, и я прихрамываю. Он даже немножко торчит, но по-другому бы не срослось.

Впервые я узнала, что такое, когда не действуют болеутоляющие, в 15 лет. Но в тот момент у меня было море амбиций и целей. Только-только пошли победы. Я жутко боялась узнать диагноз. Неужели все закончено? Это был стрессовый перелом – есть такой термин в хирургии, он накопительный, когда ты не чувствуешь, что с ногой что-то происходит. А она все ломается, ломается, ломается. Один перелом тянет за собой другой. И вот – уже все кости сломаны, не снабжается кровью стопа, что было со мной восемь месяцев, уже все там стало отмирать. В какой-то момент я начала волочить стопу за собой. В том возрасте, когда это со мной случилось, в 15–16 лет, ты не можешь осознать всей опасности того, что с тобой происходит.

У обычных людей таких переломов не бывает, они возникают, когда спортсмены работают все время на пределе. Мы тренировались и выступали почти каждый день. То есть утром тренировка, а вечером выступление. Еще и в тот момент был кризис в сборной, неприятная дисквалификация первых двух номеров. Я была неподготовленная, маленькая для мировых стартов, но по идее именно мне предстояло на них выступать. Было тяжеловато в плане, когда со всех сторон давление, а тебе верит лишь один человек в спорте – Ирина Винер. Она всегда борется за каждую спортсменку.

Это страшно, когда ты без пяти минут победительница, когда у тебя начало получаться, когда мир начал тебя признавать и уже были победы в Берлине, был Кубок мира, были Гран-при и мировые игры… И когда в тебя верит даже первый номер – Алина Кабаева. Она мне говорила: «Утя, Лисичка, давай держись. Что там с ногой?»

В какой-то момент меня просто затаскали по врачам. Помните, какая медицина была в то время? Это, к сожалению, были либо рентгены, либо томография. Кругом очереди. А чем я, например, лучше других спортсменов, которые тоже в очереди стоят? Или простых людей, которым на работу надо ходить? А томографов в Москве было мало.

Есть острые травмы, когда человек что-то сломал сразу, моментально. Тогда понятно, что раньше такого-то срока он не поправится. Например, если человек порвал крестообразные связки, раньше чем через полгода после операции он не восстановится. У Ляйсан со стопой была совсем другая история. Это так называемый усталостный перелом. Когда спортсмены работают все время на пределе, происходит постоянная микротравматизация, потому что они делают определенные движения одно за одним, и в какой-то момент наступает перелом.

Алексей Авдеев, спортивный врач, кандидат медицинских наук

– Но я продолжала тренироваться и лишь просила обезболивающие таблетки. В сам момент прыжка ты ничего не чувствуешь, а потом становится так больно, что уже все. И один из таких моментов увидела Ирина Александровна Винер. Она меня повезла в немецкую клинику, где восемь часов на аппаратах проверяли ногу со всех сторон. Винер была со мной восемь часов, несмотря на совещания и все другие срочные дела. Нам было важно разобраться в тот момент, что же с ногой происходит.

Потом вышел доктор со снимками – на обоих стопах были переломы. И когда сказали: «Ляйсан, все, со спортом надо завязывать. Ничего страшного. Ты какое-то время похромаешь», – я вроде бы воспринимала, что мне говорят, но не осознавала, что это про меня. Мне было 16 лет, я любила гимнастику вопреки всему и только твердила одно и то же: «Вы меня восстановите к чемпионату мира? У меня ведь почти получилось! Я ведь в форме!» А тренер ответила со слезами на глазах: «Девочка, тут два варианта. Либо мы будем сейчас бороться, и я найду тех хирургов, которые сделают нужные операции, но их будет несколько, либо мы с тобой сейчас принимаем решение уходить из спорта. Что ты выбираешь? Будешь бороться?» Моя мама очень уважала мое мнение, мы втроем в комнате закрылись, и Ирина Александровна рассказывала, какой прогноз сделали врачи. Они сказали, это будет не то что непросто, а колоссальная проверка на терпение. И никто не может точно сказать, получится или не получится, то есть и гарантий особо не было.

И я в тот момент сказала маме и Ирине Александровне: «А что мы трагедию сделали? Что такого страшного произошло? Ну, ноги. Ну да, там что-то случилось, что-то стерлось, но теперь мы же знаем, что с ними! Давайте попробуем!» И эти две взрослые, близкие мне женщины на меня посмотрели и сказали: «Ты же все понимаешь? Ты не будешь выть, скулить?» Я ответила: «Мама, я буду выть, скулить, если мы не попробуем».

У меня была возможность лежать в больнице в хорошей одиночной палате, но я попросила положить меня с людьми. В палате нас было восемь, и вместе было веселее! И меня в основном окружали бабушки. Они даже плакали: «Ты-то тут, маленькая, что делаешь?» Мы все так сдружились. И мне, когда я видела инвалидов в коридоре, было стыдно, что есть люди, которые навсегда привязаны к креслу, а у тебя всего лишь стопы.

Поэтому я себе сказала: «Ты сейчас себя возьмешь за шею и восстановишь». Этот период времени был дан для того, чтобы я повзрослела, осознала и перестала роптать. Потому что нам жизнь дается на чуть-чуть. И мы все здесь на секундочку. Какой смысл кого-то из себя строить? Ты иди спокойно и делай свою жизнь лучше.

Я никогда не обманываю никого. Я верю в то, что предназначено, и в то, что человек может сделать. Из больницы Ляйсан приехала в Новогорск. Она плавала в гипсе, потом сушила его феном. Начала тренироваться. А потом ей снова порезали ногу, вытащили штырь. Врачи ее погубили в том смысле, что сделали ей укол в сустав, который в тот момент был не нужен. И мне об этом не говорили. Я все равно ее не поставила выступать на чемпионате Европы, ради чего эту инъекцию сделали. А потом, когда уже Ляйсан начала выступать на других соревнованиях, она почувствовала острую боль. Снова ей вынимали этот железный штырь и снова зашивали. И снова она приходила в зал и тренировалась. Ну, конечно, она уже не могла выйти на тот уровень, на котором она должна была быть. Когда Ляйсан получила все эти травмы и были вот эти все неприятности в ее жизни, она стала мудрая. Она стала умная, стала очень следить за своей жизнью. Она стала очень ответственная. И очень благодарной всегда была и осталась.

Ирина Винер-Усманова, президент Всероссийской федерации художественной гимнастики

– После операций и восстановления я пошла выступать. Первое выступление было в Казани. Что это было для меня, как гимнастки? Меня уже знали по каким-то наградам, кто-то уже на моем примере рос. Зрители меня ждали, они меня заранее уже любили безусловно и в любом случае мне хлопали. Мне был важен каждый взгляд, который бы направлен на меня. В той ситуации я в гимнастике была первопроходцем, потому что в подобных случаях даже более именитые гимнастки бросали гимнастику, ведь профессиональный спорт – это очень тяжело. Сейчас уже много гимнасток выступают с травмами, ведь я же смогла это сделать.

У меня были почти такие же стрессовые переломы, как у Ляйсан. Один раз мне даже сказали: «Хорошо, что ты вовремя спохватилась, потому что у тебя случилось бы то же самое, что у Утяшевой». Это было за год до Олимпиады, и как раз к ней я восстановилась и вошла в форму.

Вера Бирюкова, олимпийская чемпионка по художественной гимнастике

– Многие удивляются, но я не жалею, что у меня нет главной – олимпийской медали. Когда я в 12 лет давала интервью, они меня спросили: «Кем ты хочешь быть?», и я ответила и всерьез в это поверила: «Олимпийская медаль – это, конечно, хорошо, но для меня главное, чтобы меня любили люди».

Благодаря спорту я получила такую школу. Мне пришлось рано начать зарабатывать на семью. Но это не страшно, это здорово! Я никогда не знала, какой гонорар выплачивают на соревнованиях. Я вообще ничего не знала, кроме того, что самое важное – защитить флаг своей страны, получить похвалу тренера и аплодисменты зала. А когда говорили, что я еще и деньги заработала, хотелось уточнить: «Вы сейчас не перепутали? Я эту денежку не должна отдать никому?» И тренер на меня смотрела с умилением и говорила: «Ребенок, это твои деньги».

Мама воспитывала меня одна, но не было такого, что папа бросил нас. Мама и папа поговорили на кухне и решили, что так будет лучше для нас всех. И я отчасти этому способствовала – попросила, чтобы мама больше не плакала. Мне было тяжело видеть ее каждый вечер в слезах, и я сказала: «Мама, давай уже что-нибудь предпримем. Ты плачешь почти каждый вечер. Сидишь со льдом у щеки. Пожалуйста». И все, мама с папой поговорила. Так было лучше для всех.

Папа жив, мы дружим, общаемся периодически. Я понимаю, что все бывает. Не было бы все-таки меня такой без моего папы – немножко дикой, чуть-чуть принципиальной, достаточно отстаивающей свою правду. Папа появлялся в моей жизни периодически. Я не хочу ни из кого делать демона, а из себя святую. Ведь в проблеме всегда виноваты двое. Соответственно, ну в какой-то момент, значит, я была достаточно резкая, а он недостаточно упорным. Мы работаем над этим. Мы периодически встречаемся, в том числе у мамы на кладбище. Такое бывает. И я вижу, что он тоже страдает и ему тоже нелегко. Просто дело в том, что мы действительно, наверное, мало общались и время чуть-чуть играло не в нашу пользу.

Моя мама разбудила во мне умение быть настоящей. Когда ты в большом спорте, у тебя, как у лошадки, глаза зашорены. Важны только успехи и провалы. И надо очень много успевать. Но однажды мы с мамой вместе куда-то пошли, и я увидела, какая она плавная, уютная, мягкая, интеллигентная, не пытающаяся быть кем-то. Мама была заведующей библиотекой, она безумно любила Блока, у нее было два высших образования, читала лекции, но она этим никогда не кичилась. Просто аккуратненько подсовывала книжку или что-то интересненькое моим подругам или мне. И когда ты рядом с такой женщиной, вольно-невольно это впитываешь. Хочется быть хоть немножко похожей на нее. В какой-то момент, когда она стала моим директором, моим всем, меня стали немножечко троллить: «Ой, смотрите, 25 лет, а с мамой ходит. Мамина дочка!» И что? Мне было так хорошо! Я мамой своей гордилась, очень уважала, и мне хотелось быть рядом с ней, чтобы она видела все и контролировала.

А потом мама ушла. Стремительно, в один момент. Я не могу об этом говорить без слез. Ей было всего 47 лет. Такая молодая! Но никто не застрахован, и более молодые умирают. Тромб! Бабушка и дедушка каким-то чудом это пережили. Как же это страшно для них было! Я ушла в себя, наверное, на полтора года, похудела на 30 килограммов. У меня случались большие проблемы с памятью. Я перестала узнавать многих людей. То есть мозг заблокировался, я лежала под капельницами. И мой самый близкий друг, который оказался в итоге не просто друг, который любил меня всю жизнь – Паша Воля, – просто встал и сказал: «Девочка, я тебя понесу на руках».

Все, что тогда происходило, я помню смутно, только вспышками. Мама умерла в марте, а я ясно помню только лето. Помню, как мы гуляли с Пашей по Барселоне. Тогда я просила об одном: чтобы мы поменьше плакали. Мы с Пашей в тот период все время были рядом. Вместе скорбели. Он был со мной не 8, не 12, а 24 часа в сутки. Он не выпускал мою руку, потому что никому не доверял и боялся, что люди будут вторгаться в мое пространство. И просто в какой-то момент он предложил: «Мы же вместе, пойдем распишемся?» Я сказала: «Пойдем». И Паша поехал со мной в Раевку просить руки у моих бабушки и дедушки.

Когда я поехала на Олимпиаду в Лондон в качестве комментатора, ко мне пришло осознание, что слезами ничего не вернешь, а себя уничтожишь. Мне очень хочется маму вспоминать живой. Она здесь, она рядом, она в моих детях, она везде… Я не хочу оплакивать маму, это было бы неправильно. В тот момент моей жизни со мной был не только Павел, но и мой тренер Ирина Винер. Я ее считаю своей второй мамой, мы очень близки. Она даже захотела познакомиться с Пашей, именно как с моим будущим мужем. Ирина Александровна со мной постоянно на связи.

Ляйсан девочка очень порядочная, очень успешная. Когда у нее погибла мама, она стоически вынесла это. Мы с ней очень долго беседовали на эту тему. И мы говорили о том, что мама всегда с ней, всегда рядом. Хотя мама сама сказала ей: «Отпусти меня, и я вернусь к тебе с твоими детьми». Вот сейчас у нее прекрасный муж, двое прекрасных детей. И жизнь у Ляйсан состоялась. Она на телевидении, светская львица. И при этом Ляйсан прекрасная жена и мама. Я очень довольна ее судьбой. Мы всегда поддерживаем с ней прекрасные отношения. Она приходит ко мне со своими ребятами – это практически мои внуки, красавцы, девочка и мальчик. То есть у Ляйсан все прекрасно. Дай бог, чтобы все в жизни и дальше у нее сложилось так, как складывается сейчас. Я ей это желаю от души.

Ирина Винер-Усманова, президент Всероссийской федерации художественной гимнастики

– У меня было какое-то внутреннее желание: чтобы, когда я буду выходить замуж, это был мягкий, уютный праздник для двоих, а позже уже для семьи. Слава богу, так в моей жизни и случилось. Поэтому мы с Пашей просто расписались, а позже, когда родился Роберт, мы позвали всех друзей и отпраздновали свадьбу и рождение сына. Праздник был скромным и домашним: я сама готовила манты и резала салаты. Мне было очень важно, чтобы друзья Паши вкушали манты и говорили: «Хм… это из какого ресторана?» А он бы им гордо заявлял: «Это Ляйсанька приготовила».

В тот период я была кормящей мамочкой, и мне очень хотелось ощутить все грани прекрасного материнства. После родов я была плюс 30 килограммов, причем мне говорили: «Ешь, детка, надо же, чтобы Робертику побольше молочка. И кому ты такая дохлая нужна?» В какой-то момент, когда у Паши был стендап, встал вопрос: идти мне или не идти? Я тогда очень стеснялась, потому что понимала: я не в той форме. И я в первый раз внимательно взглянула на себя в зеркало и увидела, что вот стоит Пашенька, весь такой звонкий, юный, а рядом с ним стоит тетенька. Хотя я на шесть лет его младше. У меня был пятый размер груди, а я сама была большой, сдобной тетенькой. Так родилась огромная мотивация. Я знаю, многие подумают, что я слишком самокритична, но это все из-за спорта, и это нормально. Когда женщина перестает сама себя критиковать, она перестает быть женщиной.

Со дня нашей свадьбы с Пашей прошло уже восемь лет. Мы расписались 30 сентября – это День Веры, Надежды и Любви. Они и ведут нас по жизни. Но знакомы с Пашей мы гораздо дольше. Много лет мы были просто друзьями, поэтому он меня знает со всех сторон. В какой-то момент появилось чувство, которое я даже не знаю, как описать. Когда тебя тянет, когда ты понимаешь, что самая комфортная твоя зона – рядом с ним. Это чувство ты слабо анализируешь вначале, потому что мы все работаем, очень много работаем и спим мало. Мозг немножко на другом зациклен. И когда ты с этим человеком рядом, тебе хорошо и тепло. У нас это случилось обоюдно.

Это очень странное ощущение: когда ты так долго идешь, борешься за свою правду, за свою любовь, за свою честность, когда ты не размениваешься. Когда ты не смотришь на ровесниц, которые уже встречаются с мальчиками, а ты все время в зале занимаешься. И когда родственники говорят: «Ну ты хоть с мальчиками-то дружишь? С ней что-то не так. Она ни с кем не дружит». А ты идешь и просто говоришь: «Мое от меня не уйдет! Я влюблюсь навсегда, и это будет мой друг. Именно друг, не какая-то страсть, не что-то сиюминутное, что-то блестящее и красивое. И когда это со мной случится, я пойму, что это настоящее».

Когда мне было 17 лет, я впервые открыто заговорила о своей личной жизни. Журналист мне задал вопрос: «За вами ухаживает очень известный хоккеист, а вы о ком мечтаете?» И я ответила: «Я бы очень хотела выйти замуж за аристократа. Чтобы у него был вот такой ровный нос, красивый. Чтобы он был очень худой и у него было тонкое запястье». Вот такого загадала, и как раз такой Паша.

Он – настоящий отец и друг. У него же все из семьи пошло – перед глазами папа и мама, которые всегда вместе. Они даже ходят вместе: идет на кухню Тамара Алексеевна, и дядя Леша идет туда же, они всегда помогают друг другу. И мои бабушка с дедушкой, нэнэюшка с картатаюшкой, уже так же вместе 55 лет живут. Я нэнэй зову, говорю: «Давай подлечим ноги, давай с давлением разберемся». Она говорит: «А как мой старик? Я не могу без него. Давай и его лечить». И я отвечаю: «Давай и его. Хорошо». Все идет из детства. И я очень часто проводила время вот с нэнэй и картатай, со своими бабушкой и дедушкой. Дедушка, Султан Гареевич, за народ был, он положил в Раевке дороги, когда занимал определенный пост. Раньше были проселочные, которые люди протоптали. Я это все видела, слышала и так воспитывалась.

У нас с Пашей двое детей. Но я стараюсь оградить их от публичности. Вернее, это наша с Пашей позиция. Мне хочется, чтобы дети сами приняли это решение в сознательном возрасте – может, в 10, может, в 15 лет. Конечно, иногда хочется поделиться какими-то моментами и обозначить: «Да, у нас есть наши кровинушки, мы их безумно любим. Смотрите, как они подросли, но смотрите аккуратно, со спины».

Но сама я очень соскучилась по зрителям, поэтому мы создали танцевальное шоу «Болеро», благодаря которому я вернулась к выступлениям. Кстати, мама меня видела в Имперском балете под руководством Гедиминаса Таранды, и она тогда сказала: «Хочется еще побольше». И можно сейчас так подумать, что это тоже немножечко для мамы.

Если бы у меня была возможность обратиться к себе шестнадцатилетней, я бы себе сказала: «Не слушай никого, просто иди за своим сердцем».

Алексей Нилов

К нему до сих пор подбегают на улице с криками: «Капитан Ларин». Но это не Ларин. Это Алексей Нилов. И у него очень непростая судьба. В юности он принимал участие в ликвидации последствий Чернобыльской аварии, работал дворником. У него было пять жен и трое детей. По собственному признанию, выпивать он начал с четырнадцати лет и в течение долгих десятилетий все никак не мог отделаться от этой привычки. Даже на съемках легендарного сериала не мог порвать с ней. Казалось, никто не может его остановить, но все же нашлась женщина, которая изменила его судьбу, судьбу Алексея Нилова.

Борис Корчевников, телеведущий

– Первый раз я женился в институте – на прекрасной девушке, моей однокурснице Анне. Три курса мы отучились абсолютно спокойно, практически не замечая один другого. И потом вдруг в какой-то момент получилось так, что мы безумно влюбились. Уже тогда, учась в легендарном ЛГИТМиКе, я, бывало, выпивал. На генеральном прогоне дипломного спектакля я позволил себе играть, накануне сильно погуляв. Пришел за два часа до начала, мне было очень плохо. Меня заставили пить нашатырь и жевать чай. Но тогда была молодость, было здоровье, я восстановился быстро.

После института меня призвали в армию, когда я уходил служить, Аня уже ждала от меня ребенка. Проходил службу я в Чернигове – это в 80 километрах от Чернобыля. Когда реактор рванул – 26 апреля, – я уже был младшим сержантом. Очень хорошо помню эту ночь, потому что мы проснулись от топота сапог по улице. Я подумал, что соседний полк связи сняли на какие-то учения. А потом нам сказали, что их послали в Чернобыль. Зачем? Непонятно, потому что никто не знал, что там произошло. В первых рядах я в командировку в Чернобыль не попал, поскольку был в самоволке. Ушел в город и не вернулся. Когда возвратился в полк и увидел, что роты нет, у меня было просто огромное горе, что я предал Родину, что не попал в Чернобыль.

Первые, кто туда уезжал, многие вернулись в гробах. Я оказался в Чернобыле в июле или в августе. И, слава богу, вернулся. Потом мы строили город энергетиков Славутич в тридцати километрах от него. Дозиметры были везде, но мы относились ко всему этому с юмором, выводили радиацию народным способом – алкоголем. Все брали алюминиевые кружки, я наливал где-то по 100–150 граммов самогона плюс хлеб и сало. И из моего отделения никто с лучевой болезнью не ушел. У меня есть удостоверение ликвидатора последствий Чернобыльской аварии первой степени. Это очень многострадальный документ. Я его получил через пять судов. Мне было сложно доказать, что я там был – документально это не подтверждено. Только когда командир нашего взвода выступил на суде, мне выдали удостоверение.

Когда я закончил службу, дома меня ждали Аня и уже полуторагодовалая дочка Лиза. Но пока меня не было, что-то изменилось в наших отношениях с Аней… Я пришел, и как-то не заладилось. И в моей жизни появилась Сусанна. В результате я с ней уехал в Минск, работать в драмтеатре. А с Аней мы развелись, но они с дочкой остались жить у моих родителей в Питере. Я приезжал время от времени, но отношений у нас уже не было.

С Сусанной мы сразу же поженились. У нас была чудесная стабильная семейная жизнь на 130 рублей в месяц. Сусанна по профессии – режиссер музыкального театра. Вскоре стало понятно, что два творческих человека под одной крышей – это очень тяжелая история. Однако разводиться я не собирался. Но 1990 год изменил мою жизнь. Погиб мой крестный отец – Володя Осипчук. Это была настоящая трагедия для меня. Он погиб в Ялте, сорвался с балкона моего номера.

Это была совершенно мистическая история. Он крестил меня в 19 лет и подарил мне Евангелие. У меня с собой всегда были алюминиевый крестильный крест на тряпочной веревочке, крестильная иконка маленькая и это Евангелие. Я клал все в пакетик специальный, который возил везде с собой. Мы были на съемках в Ялте, сначала ехали в каком-то автобусе, потом вышли, пошли гримироваться, автобус уехал. Я вспомнил, что забыл в автобусе сумку. И все эти предметы, связанные с Володей, у меня исчезли. Через три дня мы опять ехали в это же место и в дороге разговорились с гримером. Я сказал, что пропала сумка, и мы с ним вспомнили Володю. Он говорит: «А где он сейчас?» Я ответил: «Не знаю, наверное, где-то в Японии. Он все время на гастролях». Мы приехали на место съемки, открываются двери автобуса, я выхожу на площадку, и перед автобусом стоит Володя. И у меня в душе что-то оборвалось. Только что у меня пропала икона, и я почти сразу же увидел Вову. Потом он жил в номере у меня. Накануне отлета из Ялты я пошел сдавать костюм и взять что-то поесть для Володи. И когда я обратно шел уже с едой, то увидел какую-то суету. Сказали, что кто-то сорвался с седьмого этажа гостиницы… Это был Володя. И его гибель, мягко говоря, на меня очень сильно повлияла.

Я решил резко развернуть жизнь. Приехал в Минск и сказал, что последний сезон дорабатываю и возвращаюсь в Питер. Сусанна согласилась уехать со мной. Правда, в 1990 году из театра особо уходить было некуда. Все нищие, грязные, оборванные, ларьки повсюду. В Питере какие-то знакомые сказали: «Мы открыли рекламное агентство, газету выпускаем, приходи к нам». Я начал работать начальником отдела рекламы, обзванивал каких-то людей, объяснял, что им очень нужна реклама в этом издании, получал проценты. В 1991 году родился мой второй ребенок – Митя. Родился он не просто так. Пришли знакомые ребята со студии и сказали, что нужно снять кесарево сечение. И Сусанна согласилась. Так что Митя появился на свет «под камерами».

В тот период я перенес клиническую смерть – остановилось сердце. Вызвали врача, который мне его запустил. Я открыл глаза, говорю: «Ты кто такой?», он говорит: «Я доктор». Я: «А что ты здесь делаешь?». Он: «Запустил тебе сердце, ты помер». Я: «Ну отлично, садись». Мы с ним сели за стол, выпили водки, разошлись. От чего остановилось сердце… Судя по всему, от напряженной работы над алкоголем. Кодироваться пробовал всеми известными на тот момент способами – бесполезно. Заставить бросить пить невозможно, пока человек сам не решит, что он этого хочет, пока сам не попросит помощи или хотя бы не даст знак, что он готов принять эту помощь. Навязывать ему что-то, переубеждать не имеет смысла. У меня было очень много знаков, что пора остановиться. Был ножик в спину, падали плиты какие-то бетонные, та же самая остановка сердца… Из-за этого с Сусанной все давно уже было не гладко, и мы разошлись.

Вскоре я познакомился с Юлей, актрисой из ТЮЗа. Отношения начинались так хорошо, что мы даже повенчались. И в этот момент у меня произошла очередная переоценка ценностей. Я решил, что мне надо перестать пить и начать с чистого листа.

Вместе мы жили довольно долго – семь лет. Мне очень хотелось остановиться и жить «правильно». Я долго-долго пытался, честно старался следовать выбранному пути. Не пил, заставлял себя вести хорошо, никуда не ходить, построить уклад хорошей и очень домашней жизни. И в этот же период на нас обрушилась слава «Улиц разбитых фонарей». Это был подарок от Господа, когда в тяжелые девяностые вдруг так, мягко говоря, повезло! Нас таких вот разгильдяев собрали в команду. Мы были просто ну очень разные: читали разные книжки, учились у разных педагогов, у нас были разные интересы! Может быть, в этом была часть секрета успеха. Юля была со мной от нищей, грязной жизни до запуска «Фонарей». То есть прошла весь этот путь. Но, к сожалению, я не выдержал тихой семейной жизни, и мы расстались.

Причиной не была так называемая «звездная болезнь». На разрыв повлияли все те же искушения. Нас везде постоянно приглашали выпить. Здесь принимают в прокуратуре, там обязательно в местном райотделе. В каждом городе нас ждали бесконечные застолья – муниципалы, ГБ, менты, братва и граждане. Мы переходили от стола к столу. Только что выпив с начальником уголовного розыска, сразу нужно было ехать к представителям криминального сообщества. Я спрашивал у представителей «братвы»: «Ребята, а вы-то что? Мы же ментов играем!» Они: «Не, ну такие менты – клевые». И я понял, что не догулял свое и это трагедия.

Я очень переживал разрыв с Юлей, в первую очередь из-за того, что мы были венчаны. Мы даже начинали и заканчивали день молитвой. Это была большая трагедия для меня. Подали прошение о расторжении церковного брака. Я поехал в Пушкино к своему духовнику, объяснил ситуацию, что «мы уже вот два года не живем вместе, и как бы… сложно». Он взял это заявление, предоставил митрополиту Владимиру, который принимал решение. Прошло какое-то время, мне позвонили и сказали, что получен ответ о расторжении церковного брака и благословение на второй. Я говорю: «Я не просил никакого благословения». На что мне сказали: «Мальчик, ты бери бумажку и иди. Пригодится это благословение еще». Я думаю: «Как? Чтобы я еще раз венчался?!» Но вышло именно так.

Потом я встретил другую Юлю. Жизнь с ней оказалась совсем иной – тусовки, фестивали в Авиньоне. Она все время куда-то уезжала, как и я. Но и на этом я не остановился. Мне предстояло пройти еще через много соблазнов.

Через три года жизни со второй Юлей я встретил актрису Ирину Климову. Мы поженились, у нас родился сын Никита. Но в итоге мы развелись, и это стало любимой темой для желтой прессы.

Я поняла, что ошиблась, когда обнаружила, что есть проблема с алкоголем. Когда мы только встретились, человек восемь месяцев вообще в рот ничего не брал. И если что-то происходило с алкоголем, то в других городах. Потом пошли разговоры вокруг, но я не хотела ничего слышать.

Ирина Климова, актриса

– Ира не знала, что я употреблял алкоголь. А я не знал о том, что у нее есть бизнес-жилка. Она жила в Москве, и я приезжал к ней после съемок для того, чтобы сходить в кино, сходить на шопинг, посидеть дома, отдохнуть, погулять с сыном. И, вероятно, для Иры стало огромным разочарованием, что «суперзвезда Ларин» не использует свои возможности. Я ушел и оставил ее с ребенком. Но если бы я остался и наш сын Никита видел отношения, которые были на тот момент – постоянные скандалы и ссоры, такие, что все просто гудело, – я не знаю, что из него выросло бы.

Сейчас все поменялось. Ира тоже очень изменилась. Она прекрасно воспитала Никиту, очень многое ему дала и ничего плохого не говорила ему обо мне. Когда он приехал в Питер ко мне, ему было уже 12 лет. Мы с ним сходили посмотреть шоу у нас в «Юбилейном», потом вышли, погуляли по городу, зашли в церковь, сели в машину и, наверное, часа полтора разговаривали. Я как с очень взрослым человеком поговорил с ним, объяснил все. Он мне в ответ рассказал интересные, взрослые вещи. Я просто возрадовался тому, что происходит. Насколько я понял, какой-то горькой обиды на меня он не испытывает. Я ему объяснил, что он мой любимый сын, что я всегда рядом.

Я постоянно жалею, что что-то недодал своим детям, и слава богу, что у них такие матери. Сейчас, если я могу чем-то помочь детям – я им помогаю, если я могу что-то дать – я даю.

В 39 лет я встретил свою нынешнюю жену Лену. Мы вместе уже 16 лет. Она не имеет никакого отношения ни к театру, ни к кино. Занимается дизайном одежды. Познакомились с ней в магазине, когда мы там снимали рекламу то ли курток, то ли шуб. Это был период самой славы «Ментов». Нас, уставших после съемочной смены, привезли туда, и я прямо в магазине прилег поспать. Меня разбудила чудесная девушка и спросила: «Хотите кофе?» Мы пошли пить кофе, а потом во время съемки очень долго разговаривали. Наутро мы вдруг поняли, что нам нужно быть вместе. Я просто сказал: «Поехали ко мне?», она ответила: «Ну, поехали!»

К отношениям с Леной я шел долго через общение, совместное проживание с очень любимыми мною женщинами. Все они были прекрасны. Это огромный жизненный опыт, который мне суждено было пройти. Женщины в моей жизни играют огромную роль, просто громадную, я многому научился у них. Это такие маячки, знаки… Я сам – мужчина, и мужская логика, какие-то мужские интересы, жизненный опыт мне известны. А для того, чтобы учиться чему-то новому, мне нужно было общаться с женщинами. Есть провидение, судьба. И, вероятно, до сорокалетия я что-то такое накапливал, что Господь именно в этом возрасте дал мне такого человека. Я вдруг понял прелесть существования с одной женщиной в семье. Она меня не меняла, я сам поменялся вместе с ней. Ушли какие-то встречи, связи, ушли гулянки. Через год я поймал себя на том, что я не остаюсь, как обычно, после съемок. Мне говорили: «Давай посидим где-нибудь полчасика», а я отвечал: «Ребята, извините, я поехал домой». И это происходит до сих пор. Мы хотим ребенка, но пока рано, раз Господь не дает.

Если бы я мог обратиться к себе молодому, я бы ему сейчас сказал: «Леха, до пятидесяти трех лет у тебя будет все интересно и кайфово. Жизнь будет бурлить, крутиться, вертеться. А после пятидесяти трех у тебя будет еще интересней, потому что все еще впереди».

Алла Демидова

Великая Алла Демидова, народная артистка РСФСР. О своей личной жизни и о том, как складывалась ее судьба, она никогда открыто не говорила. Мы знаем ее роли: та самая Лора Лайонс из «Собаки Баскервилей», неприступная герцогиня из фильма «Стакан воды», комиссарша из «Служили два товарища» и сотни, сотни других работ. Но личная жизнь Демидовой была всегда закрыта. А ведь всю жизнь она прожила с одним человеком, со знаменитым сценаристом Владимиром Валуцким. И только после смерти мужа узнала о его измене. Оказывается, сценарий к фильму «Зимняя вишня» Валуцкий написал именно про этот свой роман на стороне. Так же, как и герой фильма, которого сыграл Виталий Соломин, автор «Зимней вишни» метался между двумя женщинами – женой и любовницей. И так же, как и герой фильма, Владимир Валуцкий выбрал жену и остался с Аллой Демидовой до конца своих дней. Демидову и Валуцкого очень редко видели вместе. Чаще она была на публике вместе со своим легендарным сценическим партнером Владимиром Высоцким. Их творческий тандем и дружба оборвались лишь в 80-м году, когда Высоцкий умер. Это судьба Аллы Демидовой.

Борис Корчевников, телеведущий

– Отца я плохо помню. Он был очень красивый. Демидов, порода. Папа был москвичом и влюбился в молодую румяную девушку, которая только что приехала из Владимира – мою маму. Она сказала: «Я за тебя выйду замуж, если ты мне купишь комнату в Москве». И он действительно купил ей комнату в самом центре, в 1932 году это можно было сделать. Потом они поехали к родителям мамы во Владимир погостить. Он пробыл там два дня, а когда первым вернулся в Москву, его арестовали на вокзале и сослали на Соловки. Мама приехала в столицу уже «соломенной вдовой». Его братьев тоже арестовали. Но, видимо, они были неконфликтные, воспитанные, выдержанные, работящие. И отца отпустили раньше. Он приехал неожиданно, а у мамы уже был роман с другим человеком. Но потом она мне сказала: «Я пожалела твоего папу и осталась с ним». А через какое-то время родилась я. Началась война. Папа ушел добровольцем на фронт и погиб под Варшавой. Я его помню такими вот искрами.

В те годы на Моховой улице было основное здание университета. Мама работала там с 38-го года. Там же прямо во дворе был детский сад. И мы с мамой с утра отправлялись вдвоем на Моховую, она – на работу, а я – в свой детский сад.

То, что я – актриса, я поняла как раз там – что-то изображала в постановке «Финист – Ясный сокол». А потом был детский театр в школе, и в нем играл молодой Ефремов. Мы были, естественно, все в него влюблены и не пропускали ни одного спектакля. После школы я попыталась поступить в Щукинское училище, но меня не приняли из-за дикции. Я, например, говорила: «Хоросо», видимо, от застенчивости.

И, чтобы не остаться без высшего образования, я поступила в МГУ на факультет политэкономии. При университете был великолепный студенческий театр. Я туда пришла только на третьем курсе, до этого просто боялась. Первым моим спектаклем был «Коварство и любовь». Но леди Мильфорд мне не досталась, играла я служанку. А потом, когда наш художественный руководитель умер, мы решили пригласить Арбузова и Плучека, чтобы восстановить атмосферу довоенной студии, но они оба отказались, потому что Плучека в это время назначили главным режиссером в Театр сатиры, а Арбузов сказал: «Вы знаете, один я не справлюсь. Но в ТЮЗе есть молодой актер, который вам может подойти, – Ролан Быков. Обратитесь к нему». И пошли мы – два доктора наук и я, студентка, – в ТЮЗ. Сидим за кулисами, и выходит худенький, маленький человек в гриме Бармалея. Мы говорим ему, что вот надо возглавить студенческий театр. Он: «Я? Да вы что? Я не могу!» Но мы его уговорили. В это время была напечатана очень хорошая пьеса Когоута «Такая любовь». Ролан Быков поставил этот спектакль, и на него, надо вам сказать, ходила вся Москва.

Как я говорила, в Щукинское училище я не поступила и уверенно пошла по дороге политэкономии. Когда я окончила университет, там же пошла в аспирантуру и вела семинарские занятия на философском факультете МГУ. Прошел целый год преподавания, после которого я снова решила попробоваться в Театральное училище имени Щукина и поступила. Над дикцией я поработала, но даже сейчас проблемы с ней еще остались. Однако теперь это называется уже индивидуальностью. Надо всегда свои недостатки делать достоинствами.

С моим мужем – Владимиром Валуцким – мы прожили 56 лет. Валуцкий – знаменитый сценарист. Он написал сценарии фильмов «Начальник Чукотки», «Семь невест ефрейтора Збруева», «Благословите женщину», «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», «Зимняя вишня», «Адмирал», «Есенин» и так далее. Но его успех чуть не оборвался в самом начале. Мы познакомились, когда его отчислили из ВГИКа. Разогнали вообще весь его курс, потому что они написали пародию на фильмы о Ленине. Володя сочинил – сокурсники разыграли и даже немного сняли. А в то время это было чревато. Они сделали это внутри небольшой компании, но кто-то из своих донес. Сейчас даже известно кто. Но потом Володя восстановился и окончил институт.

Когда мы начали встречаться, я только поступила на первый курс «Щуки». Оказываясь в театральном училище, думаешь, что ты самый гениальный человек на свете. Иногда это правда. И есть еще одна особенность первого курса театрального училища – нет ни секунды свободного времени ни на какую жизнь, не то что на личную. Но нам было безумно интересно друг с другом, и несмотря на всю занятость, мы поженились.

Семейная жизнь – вещь очень сложная, тем более у творческих людей. Но когда есть игра между людьми, то ничто не разрушит союз. У каждой игры есть правила. Когда оба понимают эти правила – еще интереснее.

Например, про меня часто говорят «сильная, волевая женщина». Это во многом правда. Дома я не становилась мягкой, но в то же время я никогда не воевала за власть. Во-первых, я считаю, что у каждого человека есть своя судьба и ни в коем случае нельзя менять человека. Во-вторых, это себе дороже. Поэтому надо приспосабливаться к обстоятельствам. Я в этом смысле гибкий человек или, может быть, равнодушный. Гибкость и равнодушие – это что-то рядом. Тут это границы очень нечеткие.

Что касается Володи, то он был наполовину поляк, поэтому характер у него в некоторой степени закрытый, польский, но он был очень умным, воспитанным, интеллигентным человеком. А в быту эти качества совсем не мешают.

У меня была своя жизнь и у него была своя жизнь. Я часто уезжала, и он часто уезжал. Но эти разлуки не имели значения. Это как с родственником – ты его долго не видела, но потом встречаешься с ним как с самым близким человеком. Самое главное, чтобы вам не было скучно друг с другом.

У Аллы случился роман с моим братом – Борисом Хмельницким. Боря говорил про нее: «Это отдельная вселенная». Его даже как-то вызвали в деканат и сказали: «Боря, что ты себе позволяешь? Ты знаешь, что она замужем? Мы тебя выгоним из института». И он сказал: «Выгоняйте». Там были свидетели даже. Я помню, как Боря переживал. И более того, после проходила жизнь, были женщины, и он всегда обо всех говорил с нежностью. Но об Алле Демидовой он говорил не только с нежностью, но и с большим пиететом.

Луиза Хмельницкая, сестра Бориса Хмельницкого

– Я в первый раз это слышу. Даже странно вспоминать эти влюбленности Щукинского училища, которые были 60 лет назад. Боря Хмельницкий и Анатолий Васильев писали музыку к нашему дипломному спектаклю «Добрый человек из Сезуана». Потом они вместе с нами влились в труппу театра на Таганке. Даже если Боря и был влюблен в меня, нас связывала только нежная дружба. Он бывал у нас в доме и дружил с Володей, и я о нем всегда очень хорошо вспоминаю. Одним словом, эта не та страница в моей жизни, которой стоит уделять внимание.

Я вообще ни на кого никогда не обижаюсь. Раздражаюсь, да, но у меня атрофировано чувство обиды. Например, совсем недавно я узнала, что у какой-то ленинградской актрисы был роман с Володей. И что? Ну, был у нее роман, но почему она должна об этом говорить во всеуслышание? Роман – это же ведь тайные отношения. Это не общественное понятие. Надо быть все-таки деликатными людьми, попытаться хотя бы. Неужели вы думаете, что за 56 лет у Валуцкого, красавца, умного и так далее, не было других романов? Да это надо быть дурой, чтобы так думать.

Творческие люди – немножко другие, чем соседские «Марья Петровна и Семен Израилевич». Прочтите биографию Блока и Любовь Дмитриевны, прочтите дневники Толстого и Софьи Андреевны. Я не сравниваю нас с такими высокими величинами, но творческие люди – у них душа другая. Таких примеров много, и все были не очень счастливы. Счастье – это ведь такая мимолетная бабочка. Оно может быть от того, что сегодня удивительный закат и моя вибрация совпала с этой красотой и гармонией. И с людьми так же. Это очень мимолетные ощущения. Иногда счастье понимаешь по его отсутствию.

Борис Корчевников: Судьба вас свела с Высоцким. Вы репетировали его последний спектакль вместе. Боже мой, вы целую книгу написали «Мой Высоцкий». Какой он, ваш Высоцкий?

– У Высоцкого было несколько трамплинов. Один трамплин, когда мы все служили на Таганке. Сначала у него были небольшие роли, как и у нас. Мы все только что окончили училище, были все одинаковые. Никто не знал, кто вырвется, а кто нет. Но ушел из театра ведущий актер Губенко, который играл всех главных героев, и его роли достались Высоцкому: и «Добрый человек из Сезуана», и Керенский, и Чарли Чаплин, и так далее. Когда в такой ситуации входишь в образы, которые создал другой актер, – это прекрасная школа. Это был первый трамплин для Высоцкого.

А вторым трамплином, конечно, была женитьба на Марине Влади, потому что она для России была колдуньей…

Сейчас Высоцкого вы воспринимаете как результат. Но в то же время многих талантливых актеров с Таганки сейчас никто не помнит, никто не знает. Потому что таланту надо служить. У кого хватало силы воли на это служение, тот и вырывался. У Высоцкого этот подъем был круто-вертикальным. И в эту топку уже пошло все: и своя жизнь, и свое здоровье.

Никто не знал, что происходит. Все видели эти уколы, но они могли быть от чего угодно. Под конец он прямо во время спектаклей выбегал в кулисы, чтобы прямо через брюки сделать себе укол. Высоцкого очень любили, даже Любимов, хотя он очень часто пытался его уволить из театра за срывы. Помню, как-то в последний год он кричал на собрании, что покончит со звездной болезнью актеров, имея в виду и Высоцкого, и меня в какой-то степени, потому что я тогда очень много снималась. И на вечернем «Гамлете» мы друг другу с Высоцким сказали: «Ну как, звезда, ты в порядке?»

Высоцкий сорвался на очень высокой ноте, он недовоплотился. Он умер 25 июля 1980 года, а 27-го у нас должен был быть последний спектакль, и после этого мы уходили в отпуск. У него уже был паспорт и виза во Францию, чтобы лечиться от наркозависимости. Но он не успел. Помню этот день. Я прибежала к десяти часам на репетицию в театр на служебный вход. И при входе стоял Алеша Порай-Кошиц – заведующий постановочной частью. Он сказал мне: «Не спеши», я говорю: «Почему?» Он ответил: «Володя умер». Я спросила, не понимая: «Какой Володя?» Он произнес: «Высоцкий». И когда я вошла в театр, было отупение от шока. Я думаю про людей, которые в горе плачут: «Какие счастливые, это все у них пройдет. Горе ливнем изойдет». Осознание беды – оно же постепенное. И чем больше боли, тем дальше труднее. Это я поняла после смерти своего мужа.

Когда Высоцкий умер, мы даже не могли о нем опубликовать хороший некролог, так все было закрыто. И вдруг мне позвонил мой приятель Юра Зерчанинов, он работал в «Советской культуре» журналистом, и говорит: «Наш шеф уехал в отпуск, давай что-нибудь напечатаем о Высоцком». У меня, слава богу, были свои дневники – целый подвал, и мы написали о нем. Это была первая публикация, за нами стали писать о нем и другие, но книг не было. И мне заказали первую книжку о Высоцком. Я ее написала, она называлась «Высоцкий, каким помню и люблю». В основном там были театральные роли, которые я знала. Ее переиздали, и без моего ведома вышло другое название «Мой Высоцкий». Мне ужасно не нравится это название, но я человек неконфликтный. Я только очень попереживала сама с собой и подумала, что это нехорошо, но что делать. Это книга не о его последних годах, хотя они там тоже есть.

Борис Корчевников: Как вы учились жить в мире без этих людей – Валуцкого и Высоцкого?

– Ну что значит училась? Живу, живу… Я играю в «Гоголь-центре» спектакль Ахматовой «Поэма без героя», играю моноспектакль «Старик и море», который поставил Анатолий Васильев, пишу какие-то книги. Например, сдала в издательство книжку об Эфросе. А сейчас написала книгу, которая называется «Всему на этом свете приходит конец». Ведь действительно, всему на этом свете приходит конец: и конец Таганке, и конец спектаклю, и конец каким-то отношениям, и конец жизни в конце концов.

Если оглянуться назад и вспомнить, когда я была по-настоящему счастлива, то мелькают искры – когда отец приехал во время войны, а я была у бабушки во Владимире в эвакуации. Ему дали два дня побыть дома, видимо, он был легко ранен. И я помню, как мы спускаемся с ним с горы. Мы вдвоем стоим на одних лыжах – он впереди, а я сзади, схватив за его ноги. С одной стороны, очень страшно, а с другой стороны, абсолютная защищенность. Вот этот страх и защищенность – это счастье. Но я уже вспоминаю эту девочку как другого человека. После этого была еще большая, целая жизнь…

Ирина Скобцева

Ирина Скобцева прожила огромную жизнь с великим Сергеем Бондарчуком, а потом потеряла его, похоронила. После потеряла и свое сокровище, их дочку Алену. Но до сих пор после всех этих потрясений судьбы она остается главной хранительницей огромного актерско-режиссерского рода Бондарчуков.

В 28 лет Скобцева впервые снялась в кино, сыграла роль Дездемоны в фильме Юткевича «Отелло». Эта картина подарила ей всесоюзное признание и любовь всей ее жизни – Сергея Бондарчука. Ее называли разлучницей, ведь когда начался их роман, Бондарчук был женат. Очень символично, что первая режиссерская работа Сергея Бондарчука называлась именно «Судьба человека». Фильм тогда покорил сердца зрителей всего мира. Этот успех во многом случился благодаря ей, Ирине Константиновне. Она всегда была рядом с мужем и в кино, и в жизни. И она, и он много работали, но это не помешало им воспитать двоих детей – Федора и Алену. Их называли детьми «Войны и мира», потому что оба появились на свет во время съемок этого фильма. Брак с Сергеем Бондарчуком продлился 35 лет. Разлучить их смогла только смерть. Она и разделила жизнь Скобцевой на до и после. А потом еще одна страшная трагедия… В сорокасемилетнем возрасте ушла из жизни ее дочь, талантливая актриса Алена Бондарчук. Но до сих пор они незримо присутствуют в ее судьбе, в судьбе Ирины Скобцевой.

Борис Корчевников, телеведущий

– Чувства между мной и Сергеем Федоровичем появились задолго до «Отелло». Мы познакомились за полтора-два года до съемок этого фильма на троллейбусной остановке около студии Горького. Потом всю дорогу ехали вместе в троллейбусе, и Бондарчук охранял мое жизненное пространство. Было жарко и очень много людей. И вот, по-моему, тут у нас мозги и поехали. Если бы был какой-нибудь прибор, который бы измерял, улавливал тогда наше состояние, он бы, наверное, зашкалил от чувств, возникших между нами.

Потом до совместных съемок мы с Сергеем Федоровичем виделись всего три раза. Сначала встретились на чтении стихов, потом на вернисаже в Академии художеств, ну, и уже когда я пробовалась в картину «Отелло». И вот это ощущение между нами, вот это «тук-тук-тук» было все три раза – сердце билось бешено!

Когда меня утвердили, я была худая-худая и подумала: «Надо хоть немножко поправиться». Я стала пить молоко с маслом, и у меня такой диатез начался! Объявляют перед началом съемок «освоение» образов, а я вся в буграх. А «освоение» – это полное перевоплощение: и костюм, и грим. И моя физиономия в буграх меня так смутила! А у нас в третьем павильоне был длинный коридор, и когда мы вошли в него уже полностью в образах, Сергей Федорович накрыл меня своим плащом и взял за плечи. И мы вошли в павильон в этом состоянии. Так мы начали репетировать сцену, когда наши герои идут в сенат и будут признаваться, что любят друг друга.

Потом была репетиция с Сергеем Федоровичем и со вторым режиссером. Мы читаем текст, разыгрываемся, дочитываем до конца, и я в роли кричу: «Дай помолиться!» и «бу-бух» о стол головой, как будто это Дездемона ложится в кровать. Ударилась сильно и думаю: «Что делать-то? Что со мной происходит?» И вдруг чувствую на затылке руку Бондарчука. И он говорит: «Поучиться надо. Театр – это театр, а кино – это кино». И моя голова продолжает лежать на столе, а он мне читает нотации: «У вас будет всего одна премьера – когда скажут: „Мотор“. И только к этой премьере надо так готовиться».

Но «шаровая молния», которая поразила нас тогда на троллейбусной остановке, продолжала гореть между нами. На съемках «Отелло» произошла мистическая история. Приехали французские продюсеры отбирать картины на Каннский фестиваль. Они посмотрели наш отснятый материал, и после этого Сергей Иосифович Юткевич – режиссер «Отелло» – стал маяться, чего-то ему не хватало. Вдруг он говорит: «Надо Бондарчука и Скобцеву отправить в Ригу. Мне нужно три плана снять, как они стоят и венчаются в церкви. На один день, на несколько часов». Мы полетели. Быстренько после самолета переоделись: Сергей Федорович превратился в мавра, а я в Дездемону. Вошли в церковь. Нам сказали встать на колени, и там уже кто-то стоял с подушечками с медными колечками. И то ли священнослужителя не предупредили, что это съемка и все не по-настоящему, то ли наши из съемочной группы это подстроили, но нас начали венчать по всем правилам. Когда мы стояли на коленях, я чувствовала, что у Бондарчука нога ходила ходуном от волнения. И нам надели эти медные колечки. Когда мы выскочили из храма, Бондарчук мне сказал: «Ну, Скобцева, теперь ты от меня не отвертишься». И потом он предложил группе: «Мы же в Риге, пошли выпьем кофе с „Рижским бальзамом“ и отметим это великое событие». Вот так мы обвенчались. А у нас в СССР обручальные кольца тогда, по-моему, даже не продавали. И Сергей Федорович привез два настоящих обручальных колечка из Риги. После этого случая такие колечки все наши режиссеры и актеры тоже стали носить. Мне кажется, что это замечательно, надеть на палец кольцо, символизирующее связь с мужем.

Потом «Отелло» отправили в Канны. И я поехала представлять эту картину. Естественно, перед этим встал вопрос, где взять наряд, достойный Каннского кинофестиваля. Еще когда мы снимали «Отелло» в Судаке, там было сельпо, в нем продавали роскошный ситчик, три рубля метр. Я еще тогда его купила на всякий случай. И из этого ситца было сшито мое платье для красной ковровой дорожки в Каннах. Также у нас был потрясающий художник по костюмам в «Отелло», и он сказал: «Юбку к платью мы тебе сошьем из вологодских кружев». Ее насурьмили и погладили так, что она была очень пышная. И я вернулась из Канн с титулом «Мисс Шарм». Я сумела обойти в этом рейтинге всех мировых знаменитостей. Помогли, в том числе, годы обучения в школе-студии МХАТ. Там нам преподавала настоящая графиня, и мы делали потрясающие этюды из жизни. Моя фотография даже появилась в «Paris Match». На тот момент этот журнал нельзя было ввозить в Советский Союз, и на таможне у меня его вытащили. Потом папа где-то по какому-то великому блату достал его, но, к сожалению, этот номер у меня все-таки пропал.

К моменту поездки в Канны Сергей Федорович уже жил со мной и с моими родителями. А дальше был фильм «Судьба человека» – первая режиссерская работа Бондарчука. И он стал для нас определенным водоразделом, поделив жизнь на до и после.

Был Новый год, и мы встречали его вместе с нашими актерами. И там произошел очень некрасивый инцидент между Иваном Пырьевым и Сергеем Федоровичем. Пырьев очень некрасиво встал в позу и сказал: «У тебя есть актерская профессия, куда ты лезешь на место режиссера?» И это был единственный раз, когда Сергей Федорович кого-то просил, буквально умолял: «Я должен снять этот фильм. Если я этого не сделаю, значит, жизнь моя не состоялась». Вот так рассказ «Судьба человека» на него подействовал.

И в результате этот фильм имеет особое звучание до сих пор! Потом Папа Римский Кароль Войтыла пригласил Сергея Федоровича на аудиенцию и сказал: «Я хочу поблагодарить вас за „Судьбу человека“, потому что я разрешил в школах и в высших учебных заведениях показывать эту картину как самый милосердный фильм».

Были разные премьеры «Судьбы человека», но самая страшная была в Западном Берлине. Мы вошли в черный зал, женщин там не было, сидели одни мужчины. Когда кончился просмотр, мы встали, начали выбираться из зала через ряды, прошли один, второй, третий, и стоит тишина, мертвая тишина, а нам надо еще идти до выхода. Мы идем, такое впечатление сейчас застрелят нас. Тишина. Зрители сидят, даже не провожают взглядами – такие застывшие. И вдруг раздались аплодисменты. Вот такого зала, такого ощущения, которое оставил фильм «Судьба человека» на зрителей, мы нигде не испытывали с Сергеем Федоровичем.

– Андрюшка, а ты знаешь, кто я такой?

– Кто?

– Я твой отец.

– Папка, родненький. Я знал, я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь, родненький, папа!

Из х/ф «Судьба человека», режиссер Сергей Бондарчук, 1959 г., ФГУП «Киноконцерн „Мосфильм“»

– У каждой картины есть свое «послесловие». И вот это – «папка, родненький, я знал, что ты меня найдешь, все равно найдешь» – в детях, которые потеряли родителей, отцов, породило желание увидеть Бондарчука. И бывали такие дни, когда мы выходили на улицу, чтобы ехать на работу, и внизу мы видели сидящих детей. Они, наверное, сбегали из детдомов и видели в Бондарчуке папку. Это очень тяжелая тема для меня.

Еще из этого фильма в народ ушли слова: «После первой не закусываю». В поезде и в других местах люди часто подходили к Сергею Федоровичу, повторяли эту фразу и предлагали выпить. А он отвечал: «Извините, но нет. Я так могу и спиться!»

А потом была картина «Война и мир». Многих завистников тогда злило, что сложнопостановочная картина «Война и мир» не вышла из бюджета. Но без армии, без военных эта картина не состоялась бы. И, разумеется, она не получилась бы без таланта всей съемочной группы. Все делалось на прищепочках, на веревочках, бесконечно что-то придумывали. Но самым большим врагом «Войны и мира» оказалась пленка. Например, сняли сложную сцену, и через некоторое время к Сергею Федоровичу подбегают и говорят: «То, что мы сняли, – все брак. Надо переснимать». Или целый день Бондарчук снимался с Борисом Захавой, который играет Кутузова, сложный грим, разные ракурсы. Приходит пленка и на ней на лбу у всех написано: «Шосткинский химкомбинат „Свема“». Можно с ума сойти.

Но, несмотря ни на что, картина состоялась. Мне очень запомнился один момент. Была премьера «Войны и мира» на «Champs-Elysees», и передо мной сидел военный человек. Какой прямоты он был! Я то на экран смотрю, то на этого человека. И вдруг он одним пальцем до лица дотронулся. Я думаю: «О, слеза». А потом был перерыв, и меня отвели в какую-то комнатку, где стояли несколько женщин с первых рядов, наверное, очень важных женщин. У одной из них было обнаженное декольте и очень красивое, необыкновенное украшение. Она так смотрит на меня и говорит: «Вы тоже титулованная?» Она же только что видела на экране графиню Безухову. А я говорю: «Нет, нет, я актриса, которая играла только что „титулованную“». «А-а-а», – сказала она. И я ей была в тот же момент не интересна, но в это время вошел человек и сказал: «Ирина Константиновна, вас просят». И нас подвели к премьер-министру.

Во время съемок «Войны и мира» на свет появились наши с Сергеем Федоровичем дети. Алена родилась, когда работа над картиной только начиналась, а когда съемки заканчивались, появился на свет Федя. Сергей Федорович к ним относился как к взрослым. Я помню такую картину – Аленка сидит на диванчике, а Бондарчук стоит перед ней и говорит: «Сейчас я буду читать тебе стихи». Потому что Алена очень много стихов знала. И он начинает ей читать: «Духовной жаждою томим…» Аленка сидит. Потом он закончил читать, пауза. Она вздохнула, развела ручки и сказала: «Ну, папочка, эти стихи уже не для детей!»

Вообще, что касается семьи, Сергей Федорович никогда не повышал голос, но я однажды произвела «акт», за который мне очень стыдно. Мы снимали в Ужгороде и оттуда привезли молодое вино. Уже в Москве Гиечка Данелия и Сергей Федорович долго разговаривали и пили его. А Бондарчук никогда не пьянел. Он мог выпить виски и не захмелеть. И с ними был третий человек – один режиссер, которому совсем нельзя было пить. Мы сидели с его женой в другой комнатке, и она испуганно сказала: «Ой, он сейчас выпьет». А бадейка с тем самым вином стояла рядом с Бондарчуком. Я тихонько, спокойненько подошла к Сергею Федоровичу, взяла эту бадеечку и тихонько стала лить ему на голову вино. И все вылила на него. Сергей Федорович не пошевелился. И, наверное, целый месяц у нас никаких ни разговоров, ничего не было. Чуть позже я извинилась и была прощена.

Борис Корчевников: В книжке отца Тихона Шевкунова есть глава о том, как уходил из жизни Сергей Федорович. Для меня она одна из самых сильных: «Он лежал в большой комнате с наглухо зашторенными окнами, болезнь очень изменила его. Я сообщил, что сейчас мы будем готовиться к исповеди и причащению.

– Но я не знаю, как это делать? – сказал Бондарчук доверчиво.

– Я вам помогу, но только веруете ли вы в Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа?

– Да, да, я в него верую, – сердечно проговорил Сергей Федорович…»

– К нам вышел отец Тихон. Мы были вместе – я, Алена и Федя, – и он сказал, что Бондарчук исповедовался. Тяжело вспоминать.

У меня после Сергея Федоровича было плечо дочери Аленушки. Она все впитала от Бондарчука. У нее была несладкая жизнь, однако Алена меня очень поддерживала, и она почти так же ушла, как Сергей Федорович. Один в один. Та же болезнь. Просто Алена была дочерью своего отца. Теперь рядом со мной Федор. Сейчас глава моего дома, моей души, моей жизни – он.

Для меня бабушка и дедушка были неразлучной парой. И дедушка в моей жизни был в первую очередь дедушкой, человеком, с которым можно полежать на диване, поболтать о каких-то вещах. Я пишу картины. Думаю, это тоже от дедушки. Он по утрам всегда их писал до работы. Когда мы общались и говорили о живописи, он сначала давал мне карандаш, потом, если что-то хорошее получалось с карандашом, он уже говорил: «А вот сейчас если у тебя это получится, то мы попробуем кисточкой что-нибудь сделать». И вообще верх всего этого было дотронуться до палитры и попробовать что-то маслом. Краски и трубка – вот два запаха, которые у меня с детства от дедушки. А Ирину Константиновну я всегда называю Иришей. Вообще, Ириша у нас хулиганка. Она настолько, мне кажется, молодой души человек, что обращаться к ней «бабушка» мне как-то некомфортно.

Константин Крюков, актер, внук Ирины Скобцевой

– Такая хулиганка-бабка. Я думаю, что источник моих сил – в любви к жизни, к супругу, к семье, к работе. Если бы я могла обратиться к молодой девушке Ирине – к себе в прошлом, – я бы, наверное, попросила ее, чтобы она сохранила свою семью в любви, в согласии и в заботе вне зависимости от обстоятельств.

Эвелина Бледанс

Для меня было потрясением признание Эвелины Бледанс о том, что она разводится со своим нынешним мужем – режиссером Александром Семиным, с папой того самого солнечного ребенка Семы. Я был шокирован, потому что когда-то на моих глазах Эвелина открылась именно вот с этой потрясающей, другой, очень красивой своей стороны: что она не просто легкомысленная медсестра из «Масок-шоу», а мама ребенка с синдромом Дауна, которая делает все для того, чтобы он был счастлив, и бьется за собственное счастье. Когда-то в юности за Эвелиной ухаживал сын Софии Ротару, Руслан Евдокименко. Ее первый брак с актером «Масок-шоу» Юрием Стыцковским продлился всего несколько месяцев. Она испытывает огромное чувство вины перед мамой, потому что, когда та умирала, Эвелина была на съемках и не приехала к ней. В последние минуты жизни рядом с мамой была родная сестра Эвелины Майя. Ее старший сын от второго брака так и не простил ей уход от отца: уехал жить с ним в Израиль и много лет не общался с матерью и ее новой семьей. Еще до рождения Семы стало известно, что у него синдром Дауна. Ее муж тогда сказал, что даже если у него будут когти и клюв, они его родят и будут счастливы. Александр Семин похудел на 50 килограммов и… ушел из семьи. Она целый год хранила это втайне и создавала иллюзию счастливой любви, публикуя в социальных сетях совместные с мужем фотографии. Эвелина очень хотела сохранить семью. Почему же именно так сложилась судьба Эвелины Бледанс?

Борис Корчевников, телеведущий

– Моя мамочка, к сожалению, сына Семочку уже не увидела. Она была бы, конечно, самым счастливым человеком, если бы застала его. Сейчас в моем доме на видном месте висит жираф, которого она сшила, и я показываю его Семе. Когда меня спрашивают: «Кто идеал женской красоты? Кто идеал вообще того, как должна себя вести и нести женщина?» Конечно же, для меня – это моя мама. Это не Софи Лорен, не Пугачева, не еще кто-то, а именно она. Мама всегда была идеальна, весела, позитивна, знала, как поговорить с нами – со своими детьми, как объяснить многие вещи. Сразу после моего рождения мама растила меня с моим родным отцом. Я его называла папа Юра. А потом в мамину жизнь пришла любовь невероятной силы. И у меня появился папа Гена. Он был невероятно красивый – вылитый Ален Делон. И с одинаковой любовью относился к своей родной дочери (моей сестренке) и ко мне.

Маму забрала такая ужасная чума, как рак. Мы не смогли ее спасти, несмотря на то, что были положены все возможные силы на это. Но, к сожалению, было уже поздно. Я была в Москве в этот момент – снималась в фильме. Два месяца мамочка была здесь с нами в больнице. Мы пытались всеми путями защитить ее от этой болезни, которая была непобедима и просто прорывалась по всему организму. И мама сказала, что хочет поехать в Ялту. Это ее город, и, главное, там ее ждал папа Гена. Она понимала, что уходит, и хотела быть с ним. Я тогда думала: «Сейчас они с Маечкой, моей сестрой, полетят в Ялту, и я скоро к ним прилечу». Но я не успела. Прилетела уже только на похороны, к сожалению. Это моя непроходящая боль – то, что я не была в последний момент рядом с мамой. Очень быстро за ней не стало и папы Гены.

Многие знают из скандальных материалов в массмедиа про еще одну мою сестру – Диану. У нас общий отец, но мы никогда не общались. Год назад люди с НТВ нашли ее и привезли ко мне. Конечно, на тот момент мне хотелось этому человеку помочь, хотя он мне абсолютно чужой. Прежде всего она нуждалась в медицинской помощи, у нее был гепатит. Мне всегда говорили, что это болезнь алкоголиков и наркоманов, но, наверное, бывают иные варианты. И я верила, что это как раз другой случай.

Но когда Диану посадили за перевозку наркотиков, мне стали предъявлять претензии: «А что вы не вытаскиваете сестру?» И тут уже меня переклинило, я говорю: «Наркотики? Извините, но нет. Как она мне была чужой сорок с лишним лет, так и останется». Дай Бог, чтобы у нее все было хорошо. Но Диана больше не имеет отношения ко мне!

Мой самый первый брак был с Юрием Стыцковским. Началось с того, что мы поступили в театральный институт на один курс. И все вместе поехали это отмечать к Насте Мельниковой на дачу. Все не сводили глаз со Стыцковского, потому что он был, ну, очень видный – модно одетый, с юмором, такой весь одессит. Я тогда выпила водки и говорю: «Хочу закусить поцелуем». Беру Стыцковского и целую. Но еще полгода у нас не было секса вообще, мы просто встречались. Мне все просто дико завидовали.

Если бы не Юра, я бы не стала клоунессой, потому что после института именно он привез меня в Одессу и там нас пригласили сниматься в «Масках-шоу». Изначально предполагалось, что у нас будут совсем маленькие роли. В первый съемочный день с утра я пела в хоре девочек, а к вечеру уже снималась в каком-то полноценном эпизоде. И потом родилась та самая медсестра.

На тот момент, конечно же, с моим персонажем я ходила по лезвию бритвы. И сейчас мне очень лестно, что многие очень уважаемые люди говорят о том, что моя игра была на той самой грани. Я не падала в эту пошлость, но было прямо вкусно-вкусно. И халатик медсестры у меня был на самом деле нормальный. Ничего там такого супер-пупер откровенного не было. Просто что тут поделаешь, если меня природа одарила таким внутренним сексом, который и в почти 50 лет все еще из меня пышет? И что мне делать-то?

С Юрой мы поженились через семь лет совместной жизни. Я в ту пору очень любила короткие юбки, каблуки, яркие губы, какие-то кудри накручивать. Ради них была готова ночью спать на косичках, намоченных пивом, и утром распускать роскошную «гриву».

И так получилось, что появился новый рыцарь в моей жизни – Дмитрий, бизнесмен. И, конечно, это было другое измерение по сравнению с предыдущей жизнью. С Юрой – это были походы в лес за земляникой, на какие-то фильмы вроде «Сталкера», где я засыпала, потому что мне хотелось на дискотеку, а с Димой я могла путешествовать, покупать красивые наряды, у меня появился достаток. Он меня очень баловал. И до сих пор спасибо Диме, что у меня очень много еще от него осталось чего в загашничке. И главное – появился сын Коля. Вместе с Димой мы прожили 18 лет.

Когда я встретила Сашу, для Димы это был как гром среди ясного неба, мое объявление о том, что я ухожу, было неожиданным. Саша тогда очень боялся брать ответственность за то, что он увел меня из семьи, и я сама приняла это решение.

О том, что я ухожу, я сказала Диме по телефону. Я не пришла к нему с этими словами, потому что боялась. У него всегда был очень взрывной характер. И насколько сильно он меня любил и баловал, так же он мог быть очень свирепым и агрессивным. Дима просто мог бы себя не сдержать, и я осталась бы с какими-то повреждениями. Он меня не бил, но это всегда была такая грань, что вот сейчас это произойдет. А когда ты с такой вестью, то тут уже реально могло случиться что угодно. Я и за Сашу очень сильно боялась. Это был очень сложный период, мне действительно было страшно. Я даже первое время ходила по улицам и оглядывалась. Думала, что со мной может что-то произойти.

Саша всегда был рядом со мной. Сначала это был период, когда я боялась негативной реакции со стороны своего бывшего мужа. Потом – когда мы забеременели и только родили. То есть на самом деле он всегда был мне папочкой. Я всегда себя с ним ощущала маленькой девочкой, несмотря на то, что он на 13 лет меня младше. Саша всегда все обставлял вокруг так, чтобы у меня все было хорошо. Он умел делать какие-то неимоверные восхитительные праздники. Например, на свадьбе мы избежали покупки колец. Вместо этого мы должны были уколоться о кактус и обменяться своей кровью. Саша сказал, что это мадагаскарские традиции. На самом деле это он сам все придумал – и этот кактус, и эта кровь, и торт в виде арбуза, потому что я уже была очень беременна на тот момент, и эта лягушка, которую мы терли, потому что она приносила какие-то блага. Недаром Саша зовется в своей профессиональной сфере «фантазером», потому что придумывает неимоверные истории для всего, что только можно.

Я изначально больше всего боялся, что у меня появится больной ребенок, потому что у меня родители работали в интернате с такими детьми. Я их видел все детство. И страх материализовался. Получается, Господь нам говорит: «Ага, боишься, тогда держи». И вот прелесть наступает тогда, когда ты не знаешь, на что ты способен, ровно до того момента, пока не сделаешь первый шаг. Все остальное за тебя сделает Бог, это абсолютно точно.

Александр Семин, продюсер, бывший муж Эвелины Бледанс Фрагмент программы «Прямой эфир», 2017 г., т/к «Спас»

– Саша и сейчас отстаивает и будет отстаивать Семочку. Это же его копия. Абсолютная. Иногда говорят: «Где тут вообще мама рядом проходила?» Это просто копия: сыночек и папа. Просто два одинаковых.

Когда Сема только-только родился, мы плакали от счастья – какой он хорошенький! А потом слышим – вокруг гробовая тишина и перешептывание. Честно говоря, первая мысль, которая возникла: «Жив, не жив?» Мы вроде видим, как бы он шевелится, все нормально. И эта тишина продолжалась минут 7-10, пока они выбегали из палаты, вбегали. То есть явно какая-то движуха была. Разумеется, были физиологические признаки того, что он дауненок. И они не понимали, что с этим делать, как сказать. Нас мучили 10 минут, пока не спросили: «Будете ли вы ребенка забирать?» Я не помню дословно, но похожая фраза звучала, я ее помню.

Александр Семин, продюсер, бывший муж Эвелины Бледанс Фрагмент программы «Прямой эфир», 2014 г., т/к «Россия 1»

– Это сейчас у нас большая армия поклонников, которые за Семочку разорвут. А тогда было четко два лагеря. Одни возводили нас в ранг святых, а другие говорили: «Она старая, пила, курила, и не надо было рожать». Это я еще сейчас мягко говорю по сравнению с тем, что было. И лилось это со всех ресурсов интернета. Саша это очень тяжело переносил всегда. Для него каждое такое сообщение было прямо ножом по сердцу. Саша много раз мне говорил: «Уезжайте с Семочкой в Испанию и живите там. Я буду здесь зарабатывать, а вы там будете». Он много раз мне задавал данный вопрос и понимал, что я не могу без этой жизни. Я не могу без публичности, не могу без своей профессии, без телевидения, без этих откровенных разговоров. Это моя какая-то карма, моя история. Но Саша к этому не был готов…

Всегда был, остается и будет мужчина, который будет главнее меня, и это круто. Это зритель. И надо понимать, что главный секс, главный наркотик, главную энергию она, именно как женщина, получает от работы.

Александр Семин, продюсер, бывший муж Эвелины Бледанс

– К моему огромному сожалению, моя женская история рядом с Сашей закончилась. И сколько бы мне ни говорили: «Какая ты красивая, сексуальная, молодая и вообще еще э-ге-гей», – но в минуты печали, глядя в зеркало и видя там новую морщинку, я думаю: «Саша на 13 лет младше. Наверное, не нужно было». Хотя, видя, что у нас есть Семочка и есть общее дело, которым мы занимаемся, я понимаю, что «нет, нужно». То есть тут две разные истории: моя женская история и моя история как матери, как человека, который должен сделать что-то для деток с синдромом Дауна.

К разводу все шло потихонечку. Началось с неприятной истории. Никогда не было желания ее подробно озвучивать, но она уже разошлась по публике. Одна моя безумная поклонница наделала нехороших дел в отношении меня, но поняла, что мне это не интересно. И тогда она решила посредством клеветы на моего мужа привлечь к себе внимание. Она выложила в интернет свои окровавленные фотографии с пробитой головой и написала, что это Саша избил няню. И на следующее утро все массмедиа написали об этом. А к вечеру еще поступила информация, что та няня умерла, и это для него было очень большим ударом. Я уже тогда поняла, что произошел надлом, надрыв, что он больше не хочет участвовать ни в какой публичной жизни.

Его ранили самые разные комментарии абсолютно чужих людей. Например, про то, что у нас необычный сыночек. Я-то человек в этом плане достаточно стойкий – кожа у меня, как у мамонта, то есть я могу держаться, а Саше это все было непривычно и тяжело.

Не было такого, что мы сели и договорились о разводе. Потихонечку шли разговоры: «А может быть… А как ты себя чувствуешь? А счастлива ли ты? А может быть…» То есть это было все потихонечку. Я не говорила: «Да, давай разойдемся». Нет, конечно же нет.

Были версии, что он ушел к какой-то женщине. Конечно, из моих уст это звучит странно, но нет, никакой другой женщины тогда не было. Я это знаю. Я думаю, что просто он ушел в свою жизнь без моей публичности. Я видела, что Саша хочет найти себя без всего этого и как профессионал, и как мужчина. Он еще очень молод, и я понимала, что не имею права ему это запретить, хватать его и кричать: «Останься». Просто не имею права.

Я ни в коем случае не обвиняю Сашу в том, что он ушел. Он занимается Семой, каждый день по звонку может приехать. Он за всем следит. Даже, если я Сему сфотографирую и челку ему не поставлю, и она будет висеть, то все – Саша тут же «настучит» мне по голове. Потому что как же, у Семы же новая прическа и со старой ему уже нельзя появляться в соцсетях.

Мы в Сему вкладывали и продолжаем вкладывать много любви. И чем больше мы его любим, тем ему лучше в этой жизни. И слава богу, что в связи с диагнозом Семы он не понимает, что такое развод. То есть, мне кажется, он сейчас не ощущает этой потери, что папа не живет в нашем доме. Надеюсь, мы не наносим ему какого-то такого вреда, морального ущерба.

Почему я год не говорила об разводе? Думала: «Может быть, утрясется, уляжется, Саша передумает», – но он не изменил своего решения.

Касательно моих фотографий с другим мужчиной, которые появились в интернете, я – свободная женщина, могу выкладывать у себя кого хочу.

Во-первых, это красиво. Во-вторых, наверное, это попытка показать себе, а может быть, Саше, что я еще о-го-го. Он не может выложить со своей девушкой фотографию, а я могу, и это сразу подхватит все медийное пространство, и все это напечатают. И да, наверное, у меня был план, чтобы все увидели красивого парня рядом со мной, молодого, у которого горит глаз, когда он на меня смотрит. Я женщина. Я готова к тому, чтобы мне в этом мире было хорошо не только как маме, но и как женщине. Почему нет?

Я, конечно, могу сказать, что меня трудно обидеть, но быть брошенной – это неприятно. Все, что я делаю, я делаю интуитивно. И, наверное, фотографии с красивым молодым мускулистым парнем рядом со мной я выкладываю, чтобы их увидел Саша, чтобы он пожалел о своем решении, чтобы увидел, что я такая красотка и у меня все и без фотошопа красиво. Я могу быть в компании разудалых молодых ребят, веселиться и быть на их волне. Но не думаю, что я могу что-то этим изменить. Хотя, ну что греха таить, я все равно как баран, как Овен по гороскопу, бьюсь в какие-то ворота.

Мне порой хочется верить, что верно мнение, которое бытует сейчас: «Их развод – это утка. Они просто специально это все подстроили. Сейчас все про них говорят, и именно этого они добивались. А потом они снова придут на канал „Россия 1“ и расскажут, что все хорошо, они снова вместе и снова счастливы». Может быть, я бы и хотела этого. Что скрывать? Может быть, такие фотографии выкладываются для того, чтобы сказать: «Семин, ну посмотри, я же красотка!»

Если бы я могла обратиться к себе юной, я бы сказала: «Элечка, успей сделать все, что ты должна сделать. Думай про свою маму, про своего папу, про своих детей, но самое главное – делай все от чистого сердца. Если ошибаешься, ошибайся, кайся, ищи свою любовь, делай добрые дела. И старайся, чтобы добрых дел в твоей жизни было больше, чем ошибок, которые ты совершаешь».

Евгения Крюкова

Евгения Крюкова – роковая красавица. О ней говорили, что она разлучница, которая уводит чужих мужей из семьи. Причем каждый ее новый муж был намного богаче предыдущего. Ее роман с женатым олигархом закончился страшной трагедией. Он умер, причем у нее на руках, от сердечного приступа. Евгения признается, что была бы очень счастлива, если бы встретила того самого, свою вторую половинку, в самом начале пути и прожила бы с ним всю жизнь. И жизнь могла бы иначе сложиться. Но судьба Евгении Крюковой сложилась куда трагичнее…

Борис Корчевников, телеведущий

– Мои самые первые отношения были в студенческие годы с актером Михаилом Жуковым. Я тогда училась в архитектурном институте на художника. А он был прекрасный артист и в целом замечательный человек, но разговаривали мы как будто на разных языках, взаимопонимания не было вообще ни в чем. В результате это была мучительная история взаимных измен. Мы были молодые, и никто ничего еще не понимал в отношениях. Михаил мне даже сделал предложение, однако в какой-то момент я поняла, что этого не нужно делать. Никто из нас не был готов строить семью.

Благодаря знакомству с Михаилом я оказалась в кино. Но не потому, что он меня привел туда за руку. Я по его делам случайно зашла в Щепкинское училище, меня заметили где-то в коридоре и позвали сниматься. Актерская профессия сразу меня затянула. Я поступила в ГИТИС, потом меня приняли в Театр им. Моссовета. И в моей жизни появился актер Андрей Сергеев. Опасная штука – служебный роман. Тем более театральный. Это же у всех на виду, в террариуме единомышленников. Периодически он делал мне предложения руки и сердца, но к своей душе близко не подпускал. Он, видимо, не был готов к очень близким и доверительным взаимоотношениям.

А потом я как-то ловила машину на Тверской улице, и меня подвез мужчина, с которым мы сразу разговорились. Его звали Александр Карев. Не могу сказать, что он на тот момент был очень богатым человеком. Александр был успешным предпринимателем, но у него было все достаточно спокойно. Он очень долгий период просто подвозил меня до дома, и мы в дороге лишь разговаривали.

Когда Карев появился в моей жизни, Сергеев сразу сделал мне предложение руки и сердца, и я его приняла. Это особенности женской логики. Нужно дойти до определенной точки, чтобы потом уже ни о чем не жалеть. Мне нужно было дойти до какого-то определенного логического завершения. Наш брак длился всего три недели. За этот период произошел окончательный разрыв и понимание, что это незачем и никому не нужно. Что дальнейшая жизнь будет мучением для обоих. Это понимание окончательно пришло только после официальной росписи. Дело в том, что некоторые люди открываются лишь после этого. У нас так и произошло. И сразу же через эти три недели я вышла замуж за Александра Карева.

Саша рассказывал, как он влюблен в Женю и что он не знает, как к ней подойти. Он спрашивал совета у Юры, как обратить ее внимание на себя, как добиться того, чтобы она к нему серьезно отнеслась. И Юра советовал: «Перестань ей все время звонить. Дай ей испытать чувства к тебе, почувствовать, что она соскучилась, что ей необходимы твои звонки, твое присутствие». Мы Женю тогда еще не знали и вообще думали, что Саша говорит про другую актрису. А потом у меня был день рождения, и он пришел вместе с Женей. И у Юры просто дар речи пропал от этой красоты неземной. А он человек тоже творческий, художник, режиссер. Он просто не мог весь вечер оторвать глаз, сказал, что это настоящая русская красота. А Саша так и продолжал звонить Жене, он не мог отступить – такой уж у него характер!

Надира Юнгвальд-Хилькевич, вдова Георгия Юнгвальд-Хилькевича

– Свадьба у нас была не скучная. Александр искал меня по всей Москве, а мои друзья прятали всевозможные записки и возили его по каким-то помойкам и барам. Он должен был найти направляющие, где я. А я в этот момент дошивала свадебное платье. Потом села в тройку лошадей с «Мосфильма» и на ней приехала к загсу. С Александром мы прожили долгую, счастливую жизнь. Я очень благодарна ему за то, что он не отступил, был рядом и не оставил меня ни в одну трудную минуту. И у нас родилась замечательная дочь Евдокия, но в результате мы с Каревым разошлись. Так бывает, когда люди понимают, что им не нужно быть вместе, или это понимает кто-то один. И несмотря на всю ту тяжесть, которую мы пережили, наша дочь никогда не чувствовала этого на себе. Она всегда знала, что есть папа, есть мама, они прекрасно общаются между собой.

Мы с мужем не знали до последнего о расставании Жени и Александра. Я от Жени уже узнала. Она в какой-то момент пришла к нам за помощью, за советом. Женя очень переживала. Мой муж Юра, еще когда они только сыграли свадьбу, сказал: «Саша, ты женился на актрисе. Ты ее так добивался, покорял, а сейчас ты расписался и решил, что она твой пупок, никуда не денется, но так не будет». И за десять лет капелька за капелькой жизнь привела их к разводу. Мы же женщины, нам нужна забота, внимание. А Женя вообще творческий человек, ей должно быть интересно жить с человеком, с любимым, с мужем, а это исчезало в их отношениях. Видимо, разные люди. Саша – хороший человек, но он не Женин человек. Когда появился рядом с ней Сережа, я просто подумала: «Какое счастье! Я так рада, что рядом с Женей появился такой человек, который ее окружил заботой и так понимал ее фантазии, целеустремления. Вот моя блузка – это Женина. Это из ее осенне-зимней коллекции, создание и выпуск которой Сережа поддержал. И те чашки, которые Женя делает, в этом ее также Сережа поддержал».

Надира Юнгвальд-Хилькевич, вдова Георгия Юнгвальд-Хилькевича

– Сейчас у нас абсолютно замечательные отношения с Сашей. У него есть прекрасная жена. Они приходят к нам домой, мы приходим к ним. Мы близкие люди.

А потом судьба подарила мне встречу с Сергеем Гляделкиным, и я наконец встретила своего человека. Сразу возникли и доверие, и любовь. И мы как-то довольно быстро решили, что мы будем вместе, потому что быть врозь просто было невыносимо и непонятно. И потом повенчались.

Я понял, что Женя – тот самый человек. Венчаться – это было абсолютно обоюдное решение, без которого, я думаю, все было бы иначе. Я ничего не знал о прошлом Жени, когда мы познакомились. Я даже не знал, что она актриса, потому что моя жизнь состоит на 90 % из работы. Я на самом деле никогда не видел ни спектакли, ни фильмы с ее участием до того момента, пока мы не познакомились. Но пути Господни неисповедимы. И меня не пугало, что и у меня, и у Жени это не первый брак. Жизнь – очень страшная штука, но не надо ничего бояться. Я счастлив, что жизнь меня сегодня связывает с Евгенией. Она чудесный человек, мы растим чудесных детей. Все наши дети от всех браков живут вместе и в согласии: и большие, и маленькие. Я хочу вам сказать, так случилось, в моей жизни не получилось близких отношений с матерью. В очень раннем возрасте я попал в детский дом и потом уже практически шел самостоятельно по этой жизни. Какой мать должна быть, я узнал через Женю. Вот такой, как она, и должна быть мать. Она заботится, она взращивает в детях добро, она помогает им во всем. Она никогда не ударит ребенка, она не накричит на него. Я хочу вам это сказать объективно не потому, что я муж, и не потому, что я ее люблю, а как сторонний человек, который может видеть ситуацию со стороны.

Сергей Гляделкин, муж Евгении Крюковой

– Мы растим чудесных детей: у нас шестеро детей на двоих и со всеми прекрасные отношения. Мы все постоянно встречаемся и обо всех заботимся.

Маму расстраивает, когда что-то выходит не так, как ей нравится. Она перфекционист, любит, когда все идеально, когда все хорошо. То есть ее могут расстраивать любые мелочи, которые выходят из-под контроля и получаются неправильно. От скола на чашке до неправильно написанного слова в тексте. Она все будет стараться поправить, все поменять, чтобы сделать так, чтобы было лучше.

Евдокия Карева, дочь Евгении Крюковой

– Я сейчас абсолютно счастливый человек. И к этому я шла долго и мучительно. Но встретила своего единственного, с кем хочется быть. Я много раз обжигалась, однако в этот раз страха не было. Было понимание, что это моя половина, моя судьба. Что это тот человек, который должен быть со мной, поэтому сомнений не было. Не было ничего, кроме уверенности, спокойствия и доверия.

Все это время я играла в театре и снималась в кино. Первое время иногда попадала в странные ситуации. Например, был такой фильм «Секс и перестройка». Это был тотальный обман. Приехала французская съемочная группа, они позиционировали себя как суперпрофессионалы. Тогда не было интернета, не было ничего, чтобы проверить эту информацию. Мы ничего не знали, ничего не понимали. Был огромный кастинг, на котором актрис просили раздеться. И не было, наверное, ни одной молодой актрисы, которой не было тогда на тех пробах. И самое страшное, что этот кастинг с раздеванием потом попал в фильм! Мы были настолько запуганы, что никто еще не мог ударить кулаком по столу и спросить: «Что это происходит?» Ситуация была отвратительная.

Я даже не знаю, кого я там играла. Знаю, что это была одна из главных героинь, но кто? Сценария не было. Нам рассказывали каждый день, что мы снимаем. Мы подписали какие-то договоры. Была совершенно какая-то кабальная история. Я не знала, что этот фильм досняли, и не видела его. Один наш известный писатель сказал мне: «Это полная… но вы там не утонули». Я не хочу смотреть данное кино, потому что как к кино я к этому не отношусь. Мне рассказывали, что в фильме видно, что там снимались русские девушки, обманутые мерзавцами. Если продюсеры хотели достигнуть этой цели, наверное, они ее достигли. Там была сцена в какой-то бане. Я считаю, эротической эту сцену нельзя назвать. Это просто была какая-то нелепость. Например, уже гораздо позже в картине «Упасть вверх» тоже была эротическая сцена, но там у меня была прекрасная дублерша, которая профессионально играла, и это было безумно красиво.

Мне предлагали в течение жизни много откровенных съемок, я к такому всегда относилась как к работе. Единственное, в начале мне было страшно говорить об этом маме. Например, я снялась для журнала «Playboy» и рассказала ей уже накануне выхода журнала. Я помню, как она напряглась. Потом я принесла ей журнал, мама молча открыла и сказала: «Красиво». А на самую откровенную фотографию она сказала: «А вот эта мне нравится больше всего». Мне было очень приятно, что была реакция такая, потому что она была правильная, потому что это была работа. И это точно не картина «Секс и перестройка». А, наоборот, одна из тех работ, про которые мне приятно вспоминать.

К счастью, больше прецедентов с отвратительными фильмами не было, и я практически сразу начала сниматься у очень достойных режиссеров. Например, моя гордость – работа с Рязановым. Познакомились мы довольно забавно. Я снималась у Сергея Александровича Соловьева на «Мосфильме». И мне говорят: «Там тебя спрашивают». Я выхожу и вижу, что стоит Рязанов Эльдар Александрович собственной персоной. Он говорит: «Здравствуйте, Женя, я Элик, пришел вас звать в свое кино». Я, конечно, потеряла дар речи, потому что была молодой артисткой, и это было безумно трогательно. Он позвал меня на пробы, но меня начали все отговаривать, говорили, что он очень капризный человек, мерзкий, со вздорным характером и кричит. Отговаривал даже Саша Абдулов.

Я почти решила, что, наверное, откажусь, но потом посидела и подумала: «В своем ли я уме? Эльдар Рязанов зовет!» Согласилась и была абсолютно счастлива, потому что две картины были сняты в каком-то невероятном творческом кайфе. Рязанов мог целый день просидеть на маленьком стульчике на песке на Финском заливе, и к нему уже подходили и говорили: «Эльдар Александрович, смена закончилась. 12 часов работаем, артисты устали». Он удивлялся: «Как закончилась?» Эльдар Александрович готов был снимать круглосуточно. Фантазировал все время, сочинял все новые и новые какие-то сцены, добавления, переделывал сценарий. Он был совершенно потрясающий, живой, удивительный, молодой человек.

Вообще кино – это часто мистический процесс. Я во время съемок в гробу лежала дважды. В первый раз это было на съемках картины «Петербургские тайны». И мне не было страшно. Мне не закрывали крышку гроба до конца, поэтому я как-то пережила это более-менее спокойно. А в фильме «Ведьма» меня все пугали, говорили: «Это такая знаковая роль. Она может повлечь какие-то отрицательные моменты в жизни». В результате я даже поехала к батюшке за благословением. Он мне сказал, что Гоголь – это православный писатель. Он снимал о вере, поэтому снимайся спокойно. Главное, что внутри.

Потрясающий опыт был на съемках у Соловьева. Он вообще не очень разговаривал с артистами. Я подошла к нему по поводу роли: «Сергей Александрович, кто я? Что мне играть?» Он ответил: «Героиня – женщина-омут, как ты». Я была в легком недоумении. Что такое «женщина-омут»? В этом недоумении я и осталась, но, видимо, это состояние было нужно и позволило сделать картину.

Были и ситуации, когда режиссеры подстраивались под нас, актеров. Например, замечательная картина, в которой у нас невероятная, безумная, феерическая любовь с главным героем, но мы с этим актером друг друга люто ненавидели. И уровень этого чувства был так велик, что это было заметно в наших взглядах. Поэтому наши общие диалоги мы снимали отдельно друг от друга. Но благодаря монтажу этого не было видно – в кино получилась безумная любовь.

Но я не забываю и про свою первую профессию. Художницей я быть не перестала. Я рисую эскизы, и по ним на заводе создается фарфоровая посуда. Глину выбираем немецкую, итальянскую, английскую. Во все вкладывается душа и любовь. Это необыкновенно трудоемкий, сложный и эмоционально и технически затратный процесс. Также занимаюсь дизайном одежды. Муж меня во всем этом поддержал.

Женя – это человек, который, как Шива, имеет шесть рук. Все ее занятия, которыми она занимается, это не просто: «Ой, Масик, Пусик хочет колечко». Понимаете, это другая совершенно цель. Чтобы в этом мире был свет. Она не просто набрала рабочих и они работают на нее. Женя сама создает все идеи, лепит с ними, сшила коллекцию. У нее просто поколоты все пальцы. Ни одной ручки на чашке нет такой, которую бы она сама не поправила лично. Она знает, как это должно выглядеть. Мы с ней вместе работаем. При этом она играет в театре, снимается в кино, готовит и растит детей.

Сергей Гляделкин, муж Евгении Крюковой

Что я бы сказала той маленькой Жене, которая находится в самом начале своего пути? От чего бы я ее предостерегла? О чем бы предупредила? Если бы все это не случилось, я бы никогда не стала такой, которая я есть сейчас. Наверное, рядом со мной не было бы человека, с которым я хочу прожить всю жизнь. Поэтому я предложила бы ничего не менять, а прожить именно эту судьбу. И я ничего не хотела бы изменить в ней. Я абсолютно счастлива тем, что есть сейчас.

Денис Матросов

Знаменитый актер Денис Матросов. Он снимался во многих фильмах и сериалах, одна только «Кармелита» чего стоит, какие страсти там кипели! Но собственная жизнь Дениса будет посильнее любого сериала. Его первая жена, актриса Людмила Татарова, в чем только не обвиняла его. И в том, что он бросил ее, бросил детей, не занимался ими, требовал тест ДНК, потому что не верил в то, что он отец, и в том, что он избивал ее. Все эти годы, пока эти обвинения звучали из каждого ток-шоу, Матросов молчал, а теперь будет говорить. Впервые он готов рассказать свою правду, расставить все точки над «i» в этой истории и ответить, почему именно так сложилась его судьба, судьба Дениса Матросова.

Борис Корчевников, телеведущий

– Говорят, что дети часто повторяют судьбу своих родителей. Моя жизнь тоже в какой-то момент напоминала историю моего отца и мамы. Я говорю о конкретной ситуации. У меня есть старшая сестра. Мама сначала жила с ее отцом, но потом она полюбила другого, и родился я. Мама попросила отца сестры уйти из семьи без скандала, чтобы обоих детей растил один человек – мой папа, и именно так все и произошло.

Но папы не стало, когда мне было 11 лет. Роковое стечение обстоятельств и врачебная ошибка. Ситуация, казалось бы, была простая – язва желудка, притом небольшая, но тогда в этой больнице использовали еще не сертифицированный лазер, и хирург решил попробовать на молодом мужике поставить пайку лазером на язву. В итоге они сожгли ему все.

Мама так и не вышла замуж. Она очень сильно любила отца и любит по сей день. С его уходом мы с сестрой стали для нее всем.

Спустя много лет в моей жизни сложилась ситуация, когда мне пришлось перестать общаться со своими детьми, чтобы они были счастливы с отчимом. Мне это очень напомнило наше с сестрой детство.

Я с грудными близнецами ушла из дома – им был месяц. В тот вечер он поднял на меня руку, поскольку я не прислушалась к его мнению. Он человек эмоциональный, артист же, у нас у всех нервы абсолютно оголенные, и я получила по лицу. Я поняла, что второго раза я ждать не буду, взяла детей и уехала в никуда. У меня не было ни квартиры, ни жилья, ни прописки и практически не было работы. Он потом просил ДНК-тест на детей. Это тот случай, когда человек говорит: «Я буду тебе помогать, но после анализа!» Меня это чисто по-человечески взяло. Я пошла на принцип и сказала: «Я не буду этого делать», потому что для меня это было унижением.

Людмила Татарова, заслуженная артистка РФ

– Это ложь. Не было никакого битья. Просто этот человек решил воспользоваться моей медийностью, чтобы ее существование заметили. Но есть дети, которым она это все преподносит в определенном свете. А они же растут, им уже по 19 лет. Вот из-за этого я переживаю.

Устранился я только по одной причине – потому что она молила, чтобы я не мешал ее жизни. Она тогда начинала строить свою новую женскую судьбу. Рядом с ней появился другой мужчина. Как я это воспринимал? Мать и сестра боялись, что я с собой покончу, я сейчас тоже понимаю, что был на грани.

Людмила еще во всех СМИ рассказывала, что был момент, когда одному из близнецов понадобились деньги на сложную операцию, а я их не дал. И, по ее словам, я появился в жизни детей, только когда им исполнилось уже три года, а подарки сыновьям я дарил с подачи Маши Куликовой, с которой у меня тогда только начинались отношения. Все это ложь «от и до». На самом деле я долгие годы следил за детьми дистанционно, благодаря их соседям.

Для чего нужен был тест ДНК? Это страшная информация, которая перевернет жизнь близнецов, ее нельзя озвучивать. Сама Людмила никогда не скажет им об этом. Могу сказать только одно – в свидетельстве о рождении детей я не записан как отец.

Сейчас мы не общаемся ни с ней, ни с сыновьями. Моя мама тоже с внуками не видится, потому что был полный запрет со стороны Людмилы, но в итоге все сложилось, слава богу, для сыновей в лучшем варианте. Я даже знаю, что они взяли отчество отчима, стали Сергеевичами. Он их воспитывал последние несколько лет. Ну, что я могу сказать: «Пацаны, дай Бог вам хорошей судьбы».

Почти сразу после того, как мы расстались с Людмилой, начались съемки сериала «Две судьбы». Там я встретил Машу Куликову, которая помогла мне выбраться из того чудовищного состояния.

И как-то все прямо закрутилось, завертелось, понеслось… Но дошли до загса мы только с третьего раза.

Первый раз мы ехали туда и встали на переезде, поезд помешал. В другой раз выяснилось, что загс закрыт на ремонт, но все равно мы доехали и расписались в субботу, несмотря на огромную очередь. Мы были в майках и в джинсах, поскольку эта третья поездка в ЗАГС была утренним экспромтом.

Первое время у нас было очень много общей работы – гастроли, спектакли. Родился сын Ваня. С его рождением у меня появился жуткий страх за семью. Хотелось приложить абсолютно все силы, чтобы у Маши и у Вани все было хорошо. На гастролях я старался себя не убивать и стал почаще наведываться в тренажерный зал, чтобы быть максимально выносливым.

С Денисом иногда бывает скучновато – он очень бережет свое здоровье. На сцене огонь, а в жизни скука. Диета, сон, отсутствие вредных привычек.

Дмитрий Орлов, актер, продюсер

– А потом жизнь нас с Машей разнесла по разным городам. Я полгода работал в Киеве, Маша полгода – в Минске. Потом я на полгода по работе уехал в Питер, и мы стали видеть друг друга очень редко, к сожалению. Во многом это разрушило брак.

К разводу мы шли очень мучительно, то отдавали, то забирали заявление.

На тот момент мы вместе прожили уже 16 лет, однако все-таки пришли к тому выводу, что каждый должен дальше идти своей дорогой. Но мы остались в прекрасных отношениях, у нас даже дома рядом.

Во время развода мы прямо озвучили, что просто обязаны сохранить хорошие отношения ради сына, поэтому у меня не было даже мыслей забирать Ваню, и Маша понимала, насколько он для меня дорог и ценен, учитывая предыдущую мою судьбу.

В отличие от Людмилы Татаровой у Маши отлично складывались отношения с моей мамой. Она счастлива, что мы не делим Ваньку и она тоже растит своего внука, но был момент во время развода, из-за которого мама очень переживала. Мы с Машей собирались делить дом, который я построил своими руками в 19 лет. В результате мама продала свою квартиру, и мы выплатили Маше стоимость ее доли в доме. Но главная задача – не навредить Ване – была выполнена, и мне кажется, что в свои шесть лет он осознает, что у него есть папа, есть папина семья и есть мамина семья. Это счастье, что я с ним почти каждый день вижусь.

В ходе бракоразводного процесса я один раз оказался у мощей святой Матроны. Все знают, что я занимаюсь хоккеем (играю в команде артистов «КомАр»), и на одной из тренировок все видели, что со мной что-то не так. Команда артистов поняла – с Матросовым катастрофа, его надо спасать, его надо вытягивать. И наш тренер по физподготовке Юра Голубев мне сказал: «Денис, завтра в семь утра я тебя жду у метро „Таганская“, и это не обсуждается». Я сразу понял, что мы пойдем к Матронушке, и всю ночь не сомкнул глаз, потому что не знал, что же сказать Матроне.

Я помню, что мы пришли к мощам, и Юрка говорит: «Диня, родненький, давай подумай и скажи о том, что у тебя на душе». Я подхожу и только одно твержу, чтобы «мир во всем мире, всем здоровья и любви». А потом оказалось, что я уже произнес то, что мне действительно было необходимо. Матронушка это знала, когда я только подходил, и не обязательно было это формулировать.

Жизнь потом изменилась. Во-первых, наладился наш развод. Он прошел не с горечью, а спокойно. Ребенок рядом, Машин дом рядом. Сейчас Ванька практически одинаковое количество времени проводит у меня и у своей мамы. Когда у Маши съемки, он, конечно, со мной, когда я снимаюсь – он с ней. Мы друг друга выручаем, помогаем. У нас есть и няня, то есть Ванька, он прямо святое.

Во-вторых, я встретил свою судьбу – Олю. Оказывается, она в тот же день была у Матронушки, что и я. Мы тогда не заметили друг друга, но, видимо, Матронушка увидела нас и сказала: «Вы – хорошие ребята, будьте вместе».

Сначала я с ним «познакомилась», когда увидела его по телевизору. Что-то стрельнуло внутри, и я спросила у мамы: «Кто это?» Она сказала: «Женат, актер, не лезь». А потом спустя какое-то время я в журнале подсмотрела, что уже и не женат. Подумала, что это знак свыше, нужно действовать. Достала билет и пошла на спектакль, посмотреть воочию. И вижу, да, мое, и все. Я с подарками тогда пришла – с варежками. Просто хотелось выделиться, потому что понимала, что много поклонниц, нужно что-то особенное, чтобы тебя заметили.

Ольга Головина, жена Дениса Матросова

– Я беру этот пакетик, пытаюсь поцеловать ее в щеку, и вдруг девушка просто отлетела от меня. Я говорю: «Что случилось?» Она отвечает: «Я испугалась, что артист целоваться лезет». На этом наша первая встреча закончилась.

Я прихожу домой и думаю: «О, как интересно». И в записке читаю: «Денис, увидев тебя однажды по телевизору, я поняла, что между нами может что-то быть, давай встретимся…», и дальше «…что-то екнуло у меня, может быть, увидев меня, и у тебя что-то…» Отложил я эти варежки, и лежали они долго-долго.

Тут моей будущей жене на помощь пришли социальные сети: «Ну, как варежки-то, подошли?» – «Ой-ой-ой, подожди, а что же ты такая красивая, я не заметил-то! Сегодня тренировка на хоккее ночная, приезжай. Сможешь?» И Оля приехала на тренировку. Это была «Ночная хоккейная лига». Я как ее увидел, так стал падать и по бортам летать.

А дальше были буквально деловые переговоры. Она задавала вопросы: «Значит, так, ты что любишь? Так, это любишь, ага. Детей хочешь? Не хочешь. Отдыхать любишь? Не любишь». Вот именно так, прямо по пунктам. Ольга же юрист по профессии.

Но после всего пройденного в жизни я тоже был очень осторожен. Почти целый год мы просто держали дистанцию и пытались друг друга узнать. Иногда ходили в кино, но гораздо больше переписывались. Потом Оля познакомилась с моим Ванькой, а я с ее сыном Сашкой на фестивале, где кидаются красками друг в друга, и мой сын сразу принял ее. Это прямо так хорошо произошло. А раз ребенок принимает, там дальше – айда!

Я могу на любом суде свидетельствовать, что Денис – глубоко интеллигентный, тонкий, дружелюбный, настоящий человек. Общение с Денисом – это терапия. А что происходит с человеком, у которого доброе сердце? Его начинают пользовать. Это такая судьба, и ты ничего не можешь сделать.

Пройдя весь этот опыт и теперь встретив Ольгу, Денису надо беречь себя для детей, для настоящих друзей, для настоящей любви!

Дмитрий Орлов, актер, продюсер

– Мы с Олей расписались, и вскоре на свет появился наш сын Федя. Я даже был на его родах. Это незабываемое ощущение.

Оля тогда сказала: «Только, Матросов, пожалуйста, в обморок не упади». Я ответил: «Знаю, что со мной тебе стопроцентно будет легче». И были еще ее слова, которые она сказала мне перед тем, как окончательно уйти в забытье от уже уколотых препаратов: «Матросов, я очень хочу от тебя еще ребенка. Я тебя люблю». Думаю, это о многом говорит. А дальше началась огромная жизнь!

Если бы я мог обратиться к себе молодому, то сказал: «Матросов, научись переживать предательства. Жизнь будет бить». Я рос в «розовых очках», но смерть папы меня превратила в главу семьи. Я стал отвечать за все: за тот «Запорожец», который перебрал в 14 лет, за строительство дома, которым занялся в 19 лет. Я стал отвечать за маму и сестру.

Я бы сказал: «Дениска, жизнь не сладкая ириска, но никогда не переставай ей улыбаться. Это очень важно!»

Ирина Круг

Ирина Круг – теперь она звезда русского шансона. Казалось, ей уготована совсем другая судьба: быть домохозяйкой, женой короля шансона Михаила Круга и матерью его детей. Все изменилось в одну ночь, когда на ее глазах расстреляли мужа. Он закрыл собой Ирину. Прошло 15 лет. Как она живет все эти годы? Как сумела все начать сначала? Она стала выступать, теперь поклонники Круга – это ее поклонники. Снова вышла замуж. Но какую личную драму в нынешнем браке Ирина Круг снова переживает? Это судьба Ирины Круг.

Борис Корчевников, телеведущий

– Та ночь разделила жизнь на «до» и «после». Она перед глазами всегда. Не дай бог вообще кому-то испытать, что я прошла и как я потом жила. Это были тяжелые годы со слезами и болью. Мне во всем было сложно.

И эти люди. Они были без масок. Их глаза я не забуду никогда. Мне казалось, что это какой-то фильм, что это произошло не со мной. Я уложила Сашеньку и Мариночку. Миша спал в своей спальне. Услышала стук. Это было так странно. Я подумала, может, маме стало плохо, может, она упала. Оказалось потом, когда маму душили и она сопротивлялась, стучал диван. И тут я вошла и увидела эту картину.

Миша не знал, что происходит в доме. Он спустился последним в ту ночь на мои крики. Он сразу не понял, что происходит, а потом увидел их наверху. Они уже стреляли без разбора с глушителями. Я убежала из дома, чтобы спрятаться от пуль – поползла до двери, выбежала. Я была в шоке. Подумала, что у меня больше никого нет, что всех убили: моих троих детей, Мишу, мою маму.

Побежала просить помощи у соседей, мне никто не открывал. Все нас знали, но никто не открыл. Я была в отчаянии. Полуголая: в халате, босиком. Спряталась за фургон. Может, поэтому меня и не нашли. Возле фургона был дом соседки Любы. Мы тогда дружили, с детьми гуляли, она мне открыла, и потом Люба вышла и увидела, что идет Миша раненый. Он сказал: «Не ходите, там эти». У меня началась истерика от мыслей о том, что детей нет, мамы нет.

Миша шел сам, мы вообще не думали, что будет такой исход. Потому что он долго был с нами, в течение часа. Та страшная ночь разделила мою судьбу на «до» и «после». Не могу забыть наш последний разговор в ту страшную ночь. Я так кричала на него, что нужно было охрану нанять. У меня была истерика. А он, знаете, всегда, сколько мы с ним жили, называл меня Ирина Викторовна. Говорил: «Иринка Викторовна, любовь моя, я приехал с гастролей, борщец хочу», – и никогда иначе не называл. А тут сказал: «Ирочка». И в этом было все. Это так было сильно. И я ведь его на протяжении всех лет называла Михаил Владимирович. Ему это тоже нравилось. И я думаю, что когда он в больницу поехал, то думал обо мне и о детях, потому что Мишка такой мужик был настоящий, понимаете. Таких мало.

Мы не могли вызвать ни «Скорую», ни полицию. Был День города, никто не ехал. Я кричала в трубку: «Это же дом Круга!» Но им было все равно. А потом Миша сказал соседу Вадиму: «Поехали сами в больницу».

Последний следователь, который занимался делом и все это практически раскрыл (только результаты пока не обнародованы), сказал: «Ты хотя бы с врачом разговаривала?». Я говорю: «Нет, я не разговаривала». – «Ну ты знаешь, что там было?» – «Нет». И тогда он сказал: «Его бы не спасли нигде, потому что пуля прошла рикошетом и задела практически все органы сверху вниз по чуть-чуть. И когда его вскрыли, то просто черпали кровь – брюшная полость была вся заполнена кровью. Невозможно спасти человека с такими серьезными ранениями».

Стреляли сверху, с третьего этажа вниз по нам. Миша меня прикрыл собой, потому что я маленькая, а он крупный. И получается, что все-все пули, что летели, собрал он.

Мне сначала позвонили, сказали, что сделали операцию, что все хорошо, он жив. Мы с друзьями сели, выпили за его здоровье. Уже под утро я услышала, часов, наверное, в семь, уже светло было, как сильно плачет мама Миши – Зоя Петровна. И я поняла, что все, больше его нет. Я была морально к этому вообще не готова.

Потом я себя винила. Вот эти 15 лет живу и думаю: а если бы я побежала туда, может быть, я бы его спасла? Это меня постоянно мучает, что я сделала не те шаги.

Может быть, надо было по-другому? Закрыть эту дверь на ключ, чтобы они выбежали? Но там у меня мама. Понимаете, я рисковала в этот момент. Что бы я ни сделала, я бы подвергла опасности остальных: маму, детей, и у меня не было выхода просто – я бы либо лишилась мамы, либо потеряла всех детей, либо мужа, либо сама погибла. В ту ночь мне просто повезло.

Я знаю, кто это сделал. Это был не случайный налет. Но те люди не думали, что так все получится, они просто хотели нас припугнуть.

Надо, чтобы правоохранительные органы все раскрыли. Нашли место захоронения этих людей, их закопали, как собак. Не хватает какого-то одного доказательства, чтобы все обнародовать. Я не знаю, мог ли Миша кому-то перейти дорогу. Он меня от всего ограждал, лишь бы только я была счастлива. Я была для него как королева.

Мы познакомились, когда я работала официанткой в Челябинске, в провинциальном кафе «Малахит» в центре города. Я попала туда случайно. Работу предложила мамина соседка, она сказала: «Ира, ну, ты сейчас одна. Надо тебе работать, деньги зарабатывать». Тогда я была в разводе с первым мужем. Дочка Марина совсем маленькая была. Миша очень ее любил, играл с ней, когда мы уже были вместе.

Так вот, Миша приехал в Челябинск на гастроли. Он был бедным артистом, в самом начале своего пути, простой парень с гитарой из Твери. После концерта Мишу привезли ужинать в наш ресторан «Малахит». В этот вечер был огромный банкет, у меня было столов 60. Наш директор Александр Петрович мне говорит: «Слушай, ты у нас такая скромная, ответственная, давай тебе еще и столик Круга дам». Я его поклонницей не была, песни не слушала и вообще не хотела его стол обслуживать, но директор настаивал. Я очень расстроилась: «Вот, мне какого-то Круга навязали. И кроме него 60 столов – не справлюсь!»

Как только он меня увидел – и, мне кажется, сразу все решил. Решил, что я – его женщина. Миша мне потом сказал: «Иринка Викторовна, я как вас увидел, вот сразу просто понравилась, и все». И я тоже что-то почувствовала, женщины всегда чувствуют эту энергию.

Я зашла, они сидели большой компанией. Директор наш за столом с Кругом сидел и предложил мне присоединиться, а я ответила: «Не могу, я на работе!» Я на самом деле была очень скромная. Кроме того, на тот момент у меня был развод, и на душе было не очень хорошо, мне было вообще ни до кого.

Директор настаивал: «Ну сядь с нами, посиди. Ты должна. Ну, сядь, и все». Я села, и Миша начал шутить: «Пойдешь к нам костюмером?» А я думаю: «Вот издевается. Что, в Москве костюмеров нет?» Я сидела, а он говорил, говорил… Наконец я сказала: «Можно я пойду?» И ушла. Думаю: «Какой Михаил странный». У меня настроения не было, потому что меня 60 человек ждали, надо было всех кормить, убирать посуду. Я ушла и не рассчитывала, что все будет серьезно.

На следующий вечер снова Миша приехал после концерта. Уже не я его стол обслуживала. И к полуночи директор Александр Петрович говорит мне: «С тобой сейчас Круг хочет зайти поговорить». А я была с подругой, мы бокалы протирали, сортировали и убирали на место. Говорю подруге: «Слушай, не уходи, пожалуйста, так боюсь! Сейчас этот Круг придет. Ради бога, не уходи». И вот Ольга стояла, натирала бокалы, а он сел со мной. Миша сказал: «Вы меня извините, я действительно серьезно вам предложил поехать – идите ко мне работать». Рассказал, что я буду с ним ездить на гастроли, предложил хорошую зарплату. Это было намного больше, чем я зарабатывала в ресторане, но я ему отказала, объяснила, что у меня маленькая дочь, сейчас я не готова оставить ребенка и уехать, извинилась. Да и мне показалось, что все это несерьезно: увидел в ресторане и сразу работу предложил. После моего отказа в ресторане только об этом и говорили, что Круг мне предложил, а я не уехала.

Миша – простой шофер из Твери, простой парняга с гитарой. За какие-то несколько лет он становится из водителя суперзвездой Советского Союза для начала, а потом России. Вот если с точки зрения судьбы говорить, то судьба его поцеловала крепко. Он на глазах стал меняться. Когда у нас был первый совместный концерт в Театре эстрады, он говорит: «Толя, ну что, как я там смотрюсь?» Я говорю: «Миша, нормально все, только ты как не круг, а как квадрат». Он: «А что такое?» Я говорю: «Да ты все время руки в карманах держишь. Ты и так крупный, а еще руки…» Он отвечает: «А что? Куда руки-то деть? Гитары нет. В этой руке микрофон, а ту куда?» Я говорю: «Мишаня, зашей карманы, и все будет нормально». Какое-то время прошло, снова у нас совместный концерт. Он подходит и говорит: «Толя, смотри». Я пригляделся, он говорит: «Зашил оба». Он действительно зашил оба кармана на всякий случай.

Анатолий Полотно, певец, композитор

– Прошло три месяца. В один из дней бежит как ошалелый наш Александр Петрович и кричит мне: «Ты что, сумасшедшая? Ты вообще ненормальная!» Я испугалась. И говорю: «Что случилось?»

Он говорит: «Мне Круг все уши прожужжал про тебя. Я только приехал из Питера, у него был там концерт. Давай, иди к нему работать!» Я удивилась, что Круг меня помнит, и задумалась. Терять мне, в принципе, было нечего. Я поговорила с мамой. Она сказала: «Уезжай. Я помогу тебе с дочкой. Попробуй». Если бы мама отказалась, я бы, конечно, не оставила ребенка.

Дальше я ездила с Мишей очень много. Его лучшие хиты рождались на моих глазах. А я целый год была просто его костюмером и получала зарплату. Он не приставал ко мне.

Я регулярно уезжала домой к дочке. Год он выдержал, проверял меня по-всякому. Он вечно болел. Горчичники ему надо было ставить, и я ставила, ингаляции ему делала, стала практически медсестрой. Я начала тогда уже понимать Мишины знаки внимания. Все настолько было завуалировано у него, он был очень серьезный. Я делала свою работу, а в номере Миши никогда не оставалась. Миша очень долго не решался вообще ко мне подойти, прикоснуться, но в один прекрасный момент у меня раздался вечером поздно звоночек в дверь. Он мне снимал квартиру в Твери. Я думаю: «Господи, так поздно». Я испугалась, потому что в это время никого не ждала. Смотрю в глазок, стоит его музыкант, баянист Влад. Мне это показалось странным, но я открыла. Он вдруг отскакивает и Мишку ставит перед дверью. Причем Миша был пьян. Я здороваюсь, он мне дает пакеты и говорит: «Я так есть хочу. Покормите меня». А в пакете пельмени. Влад дверь закрывает и убегает. Мне оставалось только ответить: «Ну, проходите».

Я сама все поняла уже, зачем он ко мне пришел. Сварила пельмени. Конечно же, эта ночь нас уже соединила навсегда. Он как мужчина решил сам быть со мной, а я уже поддалась, потому что на тот момент была несчастна. Своего первого мужа я вытаскивала из наркозависимости, хотя он был из хорошей многодетной семьи. Наверное, время было такое. Многие тогда попали в тиски наркотиков. И Миша мне сказал: «Ты знаешь, Ирина Викторовна, мы с тобой сошлись оба на таком горе». У меня как-то не сложилась первая моя семья, и он всю свою жизнь любил одну женщину, которая не отвечала ему взаимностью. Это была его девушка Марина, он пытался с ней жить, все его песни были о ней.

Потом я переехала к нему. Он забрал меня сразу домой, сказал, чтобы я привезла сразу свою дочку и что мы будем жить одной семьей и поженимся. Меня он никогда не обижал и любил, баловал как ребенка.

В итоге познакомились мы с Мишей в 1999 году, а поженились в 2002-м. Бог нам сразу дал ребенка – родился сын Саша. Миша очень хотел ребенка. Как же мало мы прожили вместе!

Нашему сыну Саше был месяц, когда случилась трагедия. Мы с самого детства говорили с ним о Мише. Говорили как о живом, брали Сашу на кладбище. Сын смотрел на фотографии отца, трогал их и повторял: «Папа, папа…» Он тогда был очень похож на Мишу, сейчас больше уже, наверное, на меня.

Трудности у нас начались, когда Саша стал постарше. В 12 лет у него начался кризис: он осознал, что отца нет и что в нашей семье произошла такая трагедия. Я очень переживала тогда: как он с этим будет жить? Это моя непроходящая боль.

Я говорила: «Саша, ты пойми, раз у нас такая судьба, мы все равно с тобой должны жить, дальше что-то делать», – но у него были срывы. Я объясняла и рассказывала ему о произошедшем снова и снова.

Я с такой гордостью все время думала: вот если бы Миша увидел, как растет Саша, тем более он на него так похож. Сейчас больше на Иру – черненький стал. У меня в душе, в голове было, что ему хочется видеть своего сына, знать, каким он растет, как развивается. И вот снится сон: народу много-много, а Миша сидит на каком-то высоком кресле, не трон, а что-то на возвышенности. А я к нему подхожу и говорю: «Миша, Миша, ну ты бы увидел, каким Саша-то растет, как он, что уже умеет». А он отвечает мне: «Мама, ты думаешь, я не вижу? Я все вижу. Я все знаю».

Зоя Воробьева, мать Михаила Круга

– Я часто говорю: «Вот отец бы сейчас вот так сделал», – и сын стал прислушиваться. Со временем мне это стало помогать, потому что он непростой мальчик. Учился всегда хорошо, практически отличник, но характер сложный, поэтому нам пришлось Сашу на три года отдать в кадетский корпус в Москве, чтобы его немножко перевоспитали как мужчину.

В центре Твери рядом с Суворовским училищем стоит храм, который построил Миша. Он очень хотел повенчаться. Все выяснял, когда это возможно. Но мы не успели. Мне пришлось учиться жить заново. Это страшные годы моей жизни, очень страшные. Я его часто вспоминаю…

Очень сложно было построить отношения какие-то, завести семью после Миши, потому что такого еще найди попробуй. В наше время-то тем более.

Мое знакомство и общение с Мишей и Ириной наложились на самые, я думаю, счастливые годы их жизни. Мне так было приятно видеть этих счастливых людей. Миша часто привозил Ирину Викторовну. Все время он на «вы» ее называл. Я был просто потрясен, вы понимаете. Я не думаю, что это была игра. Это было желание вот так жить – на «вы», с уважением. Конечно, я не могу промолчать о самой Ирине, потому что на самом деле это потрясающая женщина во всех отношениях. Она красавица, и где надо – была светской прекрасной дамой, но одновременно она скромный, смиренный, заботливый человек…

Протоиерей Геннадий Ульянич, духовник Михаила Круга

– Но в какой-то момент встретила подходящего человека – Сергея Белоусова – и вышла замуж. Сережа моложе меня, и я долго не решалась на эти отношения. Девчонки, все подруги мои говорили: «Смотри, не влюбись, парень молодой!» Но я настолько семейный человек, и мне с ним удалось ее построить. Сереже было нелегко, в том числе принять мое прошлое.

Если бы у меня была возможность поговорить с самой собой в прошлом, встретить ту себя, которой все испытания только предстоят, я бы сказала: «У тебя будет замечательная судьба. Ты встретишь Мишу. У тебя будет трое прекрасных детей, без которых невозможно представить жизнь». Оглядываясь назад, я ни о чем не жалею. Пусть бы так и было. Единственное, я бы не хотела терять Мишу.

Вот если бы мне дали палочку волшебную и спросили, чего бы я хотела, я бы загадала, чтобы Миша был жив. Потому что он нужен мне, своей маме, детям. Потому что он нужен людям. Но тогда бы я не встретила Сергея, у меня бы не родился мой Андрюша. Можно очень долго на эту тему размышлять и говорить…

Еще я бы сказала той девочке Ире: «Будь всегда искренней и честной, пусть даже иногда вспыльчивой». Пусть она будет такой, как есть. Может быть, судьба ей подарит еще счастье…

Елена Ксенофонтова

Елена Ксенофонтова на публике производила впечатление успешной женщины, уверенной в себе, востребованной актрисы. Красивый дом, счастливые дети, муж – успешный, состоятельный адвокат. Казалось, не жизнь, а сказка. И вдруг пост в социальных сетях: «Молчать нельзя говорить». И страна узнала страшное: как за фасадом красивой жизни скрывались отчим-садист, потеря ребенка, предательства мужей. И как история домашнего насилия стала судьбой Елены Ксенофонтовой.

Борис Корчевников, телеведущий

– Я сделала пост, когда достигла пика отчаянья. Поверьте, это было очень спонтанное решение. Поскольку в конце января, в последних числах, мне был вынесен обвинительный приговор по статье «Хулиганство». Мой собственный муж – Александр – подал на меня в суд, заявив, что я якобы его избила.

Была очень забавная ситуация. На первом же заседании суда я узнала о том, что он добивался возбуждения уголовного дела не один месяц. Но мне Александр не говорил, что подал на меня в суд. Два месяца я ничего об этом не знала.

Сначала ему отказали в возбуждении уголовного дела по отношению ко мне. Он продолжил добиваться своего. Ему второй раз отказали, но человек был настойчив. Александр написал в прокуратуру какое-то большое и очень аргументированное письмо, и, вняв этим аргументам, прокуратура все-таки решила уголовное дело возбудить.

В обвинении все крайне витиевато, но при этом очень высокохудожественно. Если коротко, то была некая размолвка и я якобы вела себя крайне агрессивно – это то, что говорит он. Его слова: «Она вошла к себе в спальню. Я вошел следом, чтобы ее успокоить». Дальше формулировка приблизительно такая: «С разворота Елена Юрьевна нанесла мне три удара в височную, лобовую область, чем ввергла меня в состояние нокдауна. Я на какое-то время потерял ориентацию. Когда очнулся, она уже лежала на кровати и звала о помощи, а я стоял, опершись коленом о кровать». Я, видимо, ниндзя. И когда я долго выясняла, чем же я все-таки его ударила, он сказал, что кулаком. «Вы знаете, – сказал он, – Елена Юрьевна хорошо владеет и правой, и левой рукой».

До этого была долгая предыстория. Он понимал, что я ему не верю, знаю, что он мне изменяет.

На самом деле ситуация была такой. Это было утро, пришла Светлана и убиралась у нас в дальней комнате, а мы были в прихожей. Он сказал, что пришли слишком большие счета. Я говорю: «Где они? Покажи, я их оплачу». Он сказал: «Нет, не покажу». – «Ну тогда, прежде чем обвинять, может быть, стоит какие-то доказательства предъявить?» И что-то как-то слово за слово… Мы не кричали, это была словесная перепалка, не более того.

Я зашла к себе в спальню, и практически следом за мной вбежал он. Схватил за горло, протащил, бросил на кровать, сел сверху, выкрутил руки.

Он был разъярен – весь красный, пунцовый. Стал кричать, обзываться. Я сказала: «Не правильнее ли было бы уйти? Это было бы честнее.» Я не в первый раз просила его уйти и убеждала, что его отцовские права никто не отрицает: «Ты можешь приходить в любой момент, общаться с Соней, но так жить нельзя». Дальше я попыталась крикнуть, позвать на помощь. Александр испугался, что я это сделаю, отпустил одну руку, начал затыкать мне рот, хватать меня за горло. Я в это время освобожденной рукой начала отбиваться, но это было крайне сложно, потому что он высокий. Александр сидел на мне. Было больно грудной клетке, он сдавил ее коленями. Я начала задыхаться. И, видимо, когда я отбивалась, я задела его щеку и, наверное, его покарябала, но я не могла попасть по голове, по тем местам, которые он указывал в своем обвинении. Потом я поняла, что не справляюсь, потому что он начал сдавливать мне горло, и я все-таки из последних сил крикнула о помощи. Вбежала Светлана, которая потом сказала: «Я слышала крики, но сначала подумала, что, может, вы смеетесь. Ну мало ли там… Это же не мое дело». Дальше Александр медленно встал и сказал: «Не ваше дело. Выходите». Потом он понял, что ситуация патовая, что у меня есть свидетель.

Чтобы меня запугать, Александр тут же при мне набрал полицию. И говорит: «Добрый день. Такой-то адрес. Меня избила сожительница. Приезжайте». Я в шоке, говорю: «Ты сошел с ума? Ты что творишь?»

Он ответил: «Давайте, Елена Юрьевна, сухари сушите, вас сейчас увезут». Я не понимала, как себя вести. Прошла на кухню, села. Он тоже. Мы сидели так минут, наверное, сорок. Потом он встал и сказал: «Давай вставай на колени, проси у меня прощения. Я подумаю, может быть, я тебя прощу».

Когда это случилось, мне Светлана сказала: «Подождите, у вас же наверняка есть кто-то там, может быть, друзья, юристы?» А я понимаю, что, если сейчас возьму телефон, он у меня его отберет и выкинет. Я села тихо за компьютер и незаметно написала SMS одной своей знакомой – юристу, что у меня вот такая ситуация. Она ответила: «Лена, подойдите к зеркалу, посмотрите, у вас что-нибудь есть с лицом?» А я не могу, он меня не пускает никуда. Я написала: «Вроде нет». Она посоветовала: «Не волнуйтесь, если приедет полиция, расскажете все как есть. Это будут просто его слова и ваши, успокойтесь. Все будет хорошо». В общем, через 40 минут кто-то ему позвонил, я так поняла, что из полиции. Спросили его: «Все ли закончилось?» Он сказал: «Да, вы знаете, мы все разрешили».

В течение этих сорока минут у Александра были разные приступы. То он вставал и говорил: «Ты хочешь, чтобы я ушел? Хорошо, я уйду. Ты перепишешь свою квартиру на нашу дочь». Я говорю: «Я не могу этого сделать. У меня еще есть сын от первого брака. Я люблю их одинаково. Это мой дом, и я вправе распоряжаться им». «Я все у тебя отберу», – говорил он. И даже был смешной и очень театральный эпизод. В какой-то момент открылась дверь у соседей на площадке, он услышал это и решил разыграть еще одну сцену.

Вышел кто-то из соседей, и Александр начал кричать мне: «Вы меня все время избиваете. Я больше не могу это терпеть. Если вы еще раз меня изобьете, я подам на вас в суд». Я понимала, что нахожусь в каком-то сумасшедшем доме.

Через какое-то время он вышел, поехал, видимо, на работу. Я перезвонила юристу, с которым переписывалась. Она мне говорит: «А теперь вы встанете и поедете снимете побои». Когда я подошла к зеркалу, я увидела, что у меня расцарапано лицо и были кровоподтеки на шее, а кисти были красными. Я говорю: «Никуда я не поеду. Вы что, с ума сошли? Во-первых, я его боюсь. Во-вторых, он – отец моего ребенка». «Нет, – говорит она. – Я не говорю вам писать заявление, пожалуйста, снимите побои». Вот, собственно, и все. Это было 19 октября, а первого февраля мне приходит повестка, что третьего числа я должна явиться в суд. И я уже, оказывается, пропустила одно из заседаний. Видимо, он вынимал повестки из ящика, чтобы создать картину злостного нарушения.

Со мной никто никогда не разговаривал, ко мне не приходили полицейские. Вот так вот просто было возбуждено уголовное дело. И дальше ад. При этом Александр все это время продолжал жить с нами в одном доме. Он со мной разговаривал просто омерзительно. Изучал меня, как какое-то насекомое. Смотрел так в лупу и думал: «Раздавить или пожалеть пока?»

Год он доказывал в суде, что я нанесла ему три удара. Этого не было. Потом при каких-то обстоятельствах у него случилось сотрясение головного мозга, и он доказывал весь год, что сотрясение было после тех ударов.

Александр старался меня посадить. Меня признали виновной в том, что, отбиваясь, защищаясь, я поцарапала его. Вот за ту царапину я была признана виновной в избиении человека.

Слава богу, мне ничего не грозит, поскольку я подала, естественно, апелляционную жалобу. А в феврале 2017 года приняли закон о декриминализации статьи, по которой меня осудили, «Домашнее насилие». Это помогло. При этом дети ничего не знали, мы с ними сбежали в отдельную квартиру.

У меня начались панические атаки, потому что я уже его просто боялась. Я боялась оставаться с ним наедине вообще где бы то ни было, на какой бы то ни было территории.

Суды продолжались. Александр отстаивал свои права на дочь. Четыре года я вынуждена была неустанно доказывать, что не хулиганка, не убийца, не мошенница, что достойна называться матерью. В итоге мне удалось выиграть суд.

Жаль, что страдают дети. Однажды моя дочь смотрела мультики по интернету, а я что-то делала на кухне. Вдруг она приходит с круглыми глазами и говорит: «Мамочка, я посмотрела то, что ты мне не разрешала». Она увидела часть одной из программ, где обсуждались мои отношения с ее отцом – Александром. У нее были полные глаза слез, шок, ведь ей тогда было шесть с половиной лет. Я сказала, что наши отношения с ее отцом изжили себя.

Мы не были женаты официально, прожили в общей сложности около девяти лет. Александр – очень амбициозный человек, неглупый, талантливый и очень сильный.

Когда мы с ним только встретились, мне казалось, что это человек, к которому я смогу прижаться, он меня закроет своей широкой спиной. Мне нужна была от него только его любовь и защита: «Просто вот будь рядом и понимай меня».

Мне нужна была юридическая помощь, и приехала я даже не к нему (он юрист). Но Александр меня увидел в коридоре их юридической компании и, как потом сказал, сразу влюбился. Он пришел к своему коллеге и попросил: «Пожалуйста, передай это дело мне». Вот, собственно, с этого момента мы были вместе. Более того, после этого больше года он был просто моим юристом, который помогал. Не было никаких отношений.

Предложения как такового Александр мне не делал. Я даже не претендовала, чтобы он стал отцом для моего сына Тимоши от другого мужчины. Я не питаю иллюзий, что отчим и пасынок могут стать близки, но мне хотелось, чтобы это была дружба и желание понимать. Этого не получилось. Сегодня Тимоша иногда, как мне кажется, по нему скучает и даже где-то внутренне ревнует, когда он встречается со своей родной дочкой Соней. Все-таки они с Александром прожили вместе много лет.

Первым звонком о том, что он способен на страшное, стала ложь. Александр врал почти про все. Потом я узнала об измене. Причем измена была настолько оскорбительной. Выяснилось, что это было давно – с момента, когда я еще вынашивала Соню.

В последние несколько лет Александр ездил на моей машине, и мне приходили штрафы на мое имя. А там ведь делаются фотографии. И вот я увидела в шесть утра собственного мужа в машине рядом с девушкой-блондинкой, которая к нему прильнула. К тому времени было уже достаточно много всего, всякой информации и боли. Он понимал, что я знаю, и говорил: «Порвите и забудьте. Ерунда все это, Елена Юрьевна. Вы нездоровы. Это ваши фантазии». И вообще на самом деле им проделывалась очень большая работа, чтобы меня как-то убедить в том, что я не очень правильно понимаю ситуацию. Он мог поставить точку в любом споре.

Когда я узнала о том, что он мне изменяет, я приняла решение, что я не могу с ним находиться в одной комнате, а уж тем более спать в одной постели, и решила спать со своей дочерью. Он среди ночи вбежал туда и сказал: «Нет, ты будешь спать там, где я скажу, и делать то, что я скажу».

Я боялась испугать детей, и пришлось подчиниться. Долго закрываешь глаза на такие вещи, потому что одержимо хочешь быть счастливой. И очень хочешь, чтобы счастлив был твой сын, а потом еще и дочь…

Это был не первый случай, но это было начало конца. Однако решиться поставить точку было не– просто. Во-первых, у меня было очень много работы, очень много съемок, были проблемы с детьми, то со здоровьем, то еще с чем-то, как-то снежным комом все. Обратиться за помощью тоже было сложно, потому что я скромный человек. Я никогда не хотела пользоваться своим именем, своей славой. Во-вторых, я считаю, что личная жизнь, она потому и личная, что в ней не должны копаться миллионы, даже если ты со всех сторон права. Уверена, что отношения двоих должны оставаться отношениями двоих. Даже спустя год, даже перед приговором мне все время казалось, что вот он сейчас одумается, повернется и скажет: «Лена, прости, со мной случилось что-то не то». Я правда все время этого ждала.

Жить с актрисой – это не всегда просто для мужчины. Это бремя. Может, он не мог простить мне моего успеха. Я всегда хотела очень много детей – не меньше пяти. Сегодня смотрю на свою дочь, на сына… Если это моя расплата за то, чтобы они были со мной, то я готова пройти тот ужас еще раз.

Я знала, что происходит в жизни у Лены. Трудно представить себе картину, что такое вообще в этой жизни может случиться, да еще с близким человеком, что Александр Николаевич возьмет и подаст на нее в суд. И не так просто было мне ей сказать: «Бросай его, беги!» Я Лену понимала. Вся ее жизнь – это жизнь ради детей.

Татьяна Рощупкина, подруга Елены Ксенофонтовой

– У нас с Александром Николаевичем был общий ребенок до Сони, который умер. Это было на большом сроке беременности – трагедия и для меня, и для него. Ребенок, как потом выяснилось, оказался с пороками. Я узнала о том, что во мне уже мертвый ребенок, только через несколько дней – пришла на консультацию, меня отправили на УЗИ. В клинике был не маленький монитор, а огромный экран, и на нем мой ребенок казался таким большим. Я видела своего мальчика, и мне говорили: «Вот у него было это, у него было то». Я спросила: «Почему было?» И мне ответили: «Потому что уже несколько дней, как его нет».

Я просто встала, вышла из кабинета на улицу, начала задыхаться. Я не понимала, что происходит. Долго где-то сидела. Меня не могли найти. Просто рухнуло небо, и все. Мы встретились с Сашей, плакали. Потом он держал меня за руку всю ночь. Мне казалось, мы с ним вместе пережили страшную трагедию. Это ему был такой карт-бланш. Потом я сказала: «Во мне труп. Надо же вынимать». И мы наутро поехали в клинику. Была очень непростая операция, тяжелая. Он был рядом со мной. Для кого-то, может, это совсем не трагедия, но для меня все было серьезно. Потом спустя очень долгое время выяснилось, что мы все-таки оба люди уже взрослые и находились в зоне риска. Это было хромосомное нарушение, ребенок был с очень серьезным пороком сердца, и даже если бы он родился, то какое-то время бы помучился и, вполне возможно, что исход был таким же. Это, надо сказать, Александра очень напугало, потому что до встречи со мной, как и многие мужчины, он выпивал. Он испугался и стал вести здоровый образ жизни.

Когда я узнала, что беременна Соней, я очень боялась, провела все возможные обследования, сдала необходимые анализы. Мне сказали, что мой ребенок здоров.

Кстати говоря, за год до появления Сонечки на свет мне позвонила моя подруга Светлана Дубодел – фантастический мастер кукол. Она сказала: «Я сделала трех кукол, хочешь приехать посмотреть?» А я их коллекционирую. Приехала к Светлане, и сидят три куклы. Я выбрала: «Возьму вот эту». Она спросила: «А почему эту?». Я говорю: «Она похожа на мою будущую дочь». Через год родилась моя Соня. И действительно эта кукла похожа на Соню. У нее даже волосики вьются так же, один в один, только цвет глаз другой.

До Александра я была два раза замужем. Был в моей жизни период, когда казалось, что мне дано счастье, – когда рядом был первый муж Игорь Липатов. Я оставила его, потому что считала, что мы прожили эту жизнь. Не было любви. Мы были как брат и сестра, как друзья, а мне этого было недостаточно, хотелось страсти, гореть, хотелось сходить с ума от ревности. Наверное, для моей неуемной природы мне было слишком хорошо и стало скучно.

Мы расстались очень тяжело, потому что я не знала, как ему об этом сказать. Я написала письмо и ушла, а он прочитал. Потом через две недели позвонил и сказал: «Ленчик, ну чего, когда ты домой-то вернешься?» Игорь не давал мне развод. Не агрессивно не давал. Просто не верил в то, что я на это пойду. Он любил. Но когда наконец мы с ним приехали в загс разводиться, он сказал: «Я так счастлив, что ты счастлива. Я очень тебя люблю».

Знаете, мы порой не умеем ценить то, что имеем. С ним у меня были 12 лет счастливой жизни. Он помог, когда я услышала страшный диагноз, был рядом со мной в те минуты, когда было невероятно тяжело. Игорь практически со мной нянчился. У меня были адские головные боли, такой силы, что иголками себя колола, чтобы одна боль перебила другую. Были периоды, когда месяцами, приблизительно раз в два дня, начинался приступ, сопровождающийся рвотой. Это был кошмар. Ощущение ртутного шара в голове. У меня то находили в голове опухоль, то не находили. Это было страшно. Игорь был рядом со мной. Потом было тяжелейшее лечение. Самое ужасное, что это было лечение непонятно от чего. Мне месяцами не ставили диагноз. Они не могли понять. Мне один врач сказал: «Лена, я боюсь, что наши врачи не найдут ответ на этот вопрос, по крайней мере стопроцентной гарантии никто не даст». Я исцелила себя сама. Или это любовь и забота человека, который в меня абсолютно верил. Он заставил меня поступить в институт, работать. Он заставил меня жить. Сейчас у Игоря замечательная семья: любимейшая жена и две дочки. Он мой друг и ныне. Игорь приходил в суд, когда я судилась с Александром, чтобы рассказать, что я совсем не агрессивный человек. Игорь очень переживал и переживает до сих пор и меня поддерживает.

Моим вторым мужем был известный продюсер Илья Неретин. Тимофей – его сын. Мы познакомились перед съемками «Тайги» Тодоровского. В том браке тоже были измены.

Об измене Ильи я узнала очень кинематографическим способом. Сидела дома, думала, что он в далекой командировке, зазвонил звонок. У Ильи телефон включился случайно и опять же случайно произошел звонок на мой сотовый. И я услышала разговор, который мне не надо было слышать. Он со своей возлюбленной ловил машину в Москве. Куда-то они там ехали после вечеринки, а я дома сидела с ребенком, у которого был отит. Я просто слушала, и все. Они ворковали. Тогда я ему перезвонила и сказала: «Пожалуйста, контролируй свой телефон». Он не смог найти, что ответить. Для меня это была точка. Для него – нет, как оказалось. Понадобилось еще время, чтобы все-таки мы взаимно приняли решение о расставании.

Это было очень больно. Мы с сыном тогда уехали и три дня провели у моей подруги, она тогда куда-то уехала и квартира была пустая. Дело было прямо накануне Нового года. Мы были вдвоем с сыном, у него отит, ушки болят. Я рыдала всю новогоднюю ночь и вырыдала свои слезы. Потом подумала: «Почему я должна у подруги, пусть даже любимой, проводить время?» – и вернулась в нашу квартиру. Сразу же получила обвинение со стороны любимого мужа: «Где ты была? Как ты могла так поступить?» Это было очень по-мужски и крайне удобно – тут же перевернуть и обвинить, что «ты ушла, и не важно, что там тебе померещилось». Но я не стала это обсуждать. Мы еще какое-то время попытались. В конце концов я сказала, что так невозможно. Вот, собственно, и все. Тимофей был очень маленьким. Он ничего не понял. Позже объяснила: «Да, расстались. Да, разлюбили друг друга. Да, так бывает».

Это было и прошло. Жизнь расставляет все на свои места. На сегодняшний день я Илью безмерно уважаю, очень нежно к нему отношусь и желаю ему бесконечного счастья. Я благодарна ему за нашего сына, и пусть он не сомневается, я очень бережно отношусь к этому его подарку.

Оглядываясь назад, я понимаю, что как бы мне тогда ни было больно и тяжело, то, что произошло, – очень правильно. И мое окончательное решение порвать всякие отношения было единственно верным по многим причинам, хотя я очень любила Илью. Сейчас он счастлив в браке. Я счастлива по-своему. Для меня измена – это ужасно. Это конец. Головой объяснить можно, но организм не прощает. Грязно. Неприятно. Не хочется больше прикасаться, и все.

У моей мамы тоже непросто складывались отношения с моим отчимом. В детстве, когда ложилась спать, я оставляла дверь в свою спальню открытой, чтобы слышать, если отчим начнет бить маму. Я должна была маму защищать.

Мама тогда действовала точно так же, как я сейчас. Мы как под копирку. Это какая-то кармическая история, которую надо уже заканчивать в конце концов. Я очень надеюсь, что я ее закончу и моя дочь уже не будет столь глупа.

Моя мама точно так же перед нами, детьми, рисовала картину идеальной семьи, что все прекрасно. Но были вещи, которые невозможно было скрыть. Иногда я просила у нас остаться мою подружку, потому что мне казалось, если в доме будет кто-то посторонний, то это станет каким-то сдерживающим фактором. Но это не всегда было так, поэтому маму надо было защищать.

Когда отчим появился в нашей жизни, мама была очень счастлива и влюблена. Он был очень красив. Папы у нас не было никогда. Он оставил нас за две недели до моего рождения, но он не бросил меня. Отец был рядом со мной, насколько это было возможно. Когда появился отчим, он произвел на меня впечатление – был красивый, высокий, улыбался. Потом отчим устал изображать из себя того, кого изображал, пока был влюблен. И маски были сняты. Плюс он дружил с алкоголем. Не скажу, что отчим был пьяницей, но употреблял часто, для нашего сурового шахтерского городка это была почти норма. Он устраивал постоянные сцены ревности с рукоприкладством, с какими-то оскорблениями. Мама меня успокаивала, конечно. Потом я видела, как мама себя вела наутро после ночи этих разбирательств. Ей надо было идти на работу, она замазывала синяки, приводила себя в порядок, надевала каблуки и мне подмигивала. И мы с ней шли: я в садик, она на работу, я в школу, она на работу. И я понимала по поведению мамы, что так надо – не нужно никому знать о том, что происходит, это очень некрасивая история. И поэтому я честно вместе с мамой следовала тому же курсу.

Я на все была готова, чтобы маму защитить: ввязываться в драку, бежать в полицию, убегать вместе с мамой, хватать младшую сестру. Я научилась быстро собирать вещи, уговаривать со слезами отчима, чтобы он успокоился, бросаться к маме, чтобы ей, может быть, меньше досталось.

Потом у отчима появилась другая женщина. Он почти не жил с нами, но периодически приходил, устраивал скандалы. Хотел, чтобы часть нашей квартиры ему отошла. Отчим заявлял свои права, говорил, что в одной из комнат врежет замки и заселит туда кого-нибудь. И мы не знали, как решить эту проблему. Периодически все заканчивалось почти трагично, потому что он врывался в дом и начинал избивать маму, а я уже была далеко, защитить не могла.

Я уже не помню, как и почему это произошло, но вдруг выяснилось, что я имею право на получение комнаты в малосемейном общежитии. И вдруг вот какой-то тетрис в голове сложился: «А что, если это шанс его выгнать из нашей жизни?» Он уже подал в суд, чтобы разделить квартиру, и перед началом суда я к нему подошла и сказала: «Послушайте, есть комната, заберите ее, оставьте в покое мою маму». И он, неожиданно растроганный, пустил скупую слезу и сказал: «Хорошо». Я говорю: «Тогда будьте добры, сейчас во время заседания встаньте и скажите, что вы согласны». Он встал и это сказал. На этом закончились суды, и в одночасье закончилась наша долгая история. Хотя потом отчим, периодически напиваясь, приходил к дому и оскорблял маму. Теперь я понимаю, что мы с мамой проживаем одни и те же сценарии отношений с мужчинами.

Очень хочется, конечно, не наступать еще раз на такие же грабли, но я не могу сейчас сказать: «Вот я теперь такая поумневшая, такая опытная. Я сейчас буду вести себя по-другому». Я не буду вам этого обещать и себе тоже. Просто буду надеяться, что, может быть, я уже эту ситуацию отработала и пора быть счастливой.

Если бы я могла написать себе маленькой письмо, то это бы был такой текст. «Моя маленькая Аленка, то, что тебе сегодня кажется чем-то очень больным и обидным, спустя годы ты будешь вспоминать как самое светлое и радостное в своей жизни, потому что это твое детство. Тебе многое еще придется пройти. Во-первых, ни о чем не жалей. Во-вторых, несмотря ни на какую ситуацию, не разочаровывайся в людях. А все остальное в тебе есть. Просто поверь в себя и лети».

Я умею ценить каждое мгновение жизни. И, слава богу, моя жизнь еще не прожита. У меня многое впереди. И даже в настоящем сегодня очень много радостей. Я свободна, и счастлива, и любима. Дай бог, чтобы так было всегда.

Захар Прилепин

Его книги включены в программу всех российских вузов, они осыпаны многими международными наградами, призами, премиями. В 2017 году знаменитый писатель Захар Прилепин почти не бывал в Москве. Вся его жизнь проходила между Донецком и небольшой деревней под Нижним Новгородом, где живет его семья. На Донбассе Прилепин воевал в рядах донецких ополченцев. На войну он ушел из дома, где остались жена и четверо детей. Та самая жена, про которую он когда-то написал в графе «семейное положение», что не просто женат, а счастливо женат. Он познакомился с ней еще будучи студентом, в 1997 году. Она стала его единственной любовью, его судьбой. Прилепин признавался, что без нее не было бы и его.

Борис Корчевников, телеведущий

– Некоторые думают: у него есть семья, четверо детей, выходят книги, есть деньги. Зачем он вообще поехал на Донбасс? Я не хочу разводить пафос. Я не знаю, что сказать. Для меня это совершенно органично. Я себя не преодолеваю. Мое решение поехать туда не было странным прыжком со скалы вниз. В своей позапрошлой жизни я практически семь лет носил форму, был военнослужащим и имел отношение к спецподразделениям. Я служил в Чечне, в Дагестане и так далее. Это всегда было в составе моего генотипа, психотипа, мировоззрения. И я точно знаю, что на Донбассе мы были правы, быть там – мой долг.

Сначала были чисто технические сложности, потому что я хотел сразу создать свое собственное подразделение. Я занимался этим с 2014 года и чуть позже его возглавил. Уже в 2015 году мои ребята работали на Донбассе, а в 2016-м я сам заехал туда уже непосредственно как офицер и стал там жить.

Чеченскую антитеррористическую операцию и гражданскую войну на Украине почему-то некоторые любят сравнивать. Это делают чаще всего люди, которые не были ни там, ни там. Они говорят, что вот в Чечне ты был за государство и против сепаратистов, а здесь ты за сепаратистов и против другого государства. В обоих случаях я воевал за свой народ. На Донбассе 80 % населения поддерживают нас, они либо за автономию, либо за федерализацию, то есть я всегда за своих. А с военной точки зрения разница есть, потому что в Чечне мы воевали с бандитами, у них не было танков и артиллерии, это была «городская война». А на Донбассе нас утюжили из всего подряд. В Чечне мне не приходилось сидеть в окопах под обстрелами, а здесь приходилось, поэтому специфика немножко другая.

Участник двух чеченских кампаний, Прилепин комфортно чувствует себя в окопах. Его интересует, насколько грамотно выстроена оборона на этом участке. Земля на брустверах свежая, высота занята совсем недавно. Не проходит и пяти минут, украинские военные начинают обстрел. Батальон Прилепина открывает ответный огонь. И начинается, как здесь говорят, «маленькая война». Дождавшись относительной тишины, мы отъезжаем в тыл. Тыл, куда мы едем, понятие относительное, на расстоянии двух-трех километров от передовой находиться тоже опасно.

Фрагмент программы «Вести в 20.00», 2017 г., т/к «Россия 1»

– До Донбасса в какой-то момент я был разочарован в пассионарности, как сказал бы Гумилев, русского народа. Мне казалось, что типажи, скажем, из «Тихого Дона» – яркие, страстные, – в России перевелись. Что у нас теперь только хипстеры, эмо, гомо и все остальное. И вдруг я приехал на Донбасс и сразу узнал классические тексты: «Капитанскую дочку», «Слово о полку Игореве». Я понял, эти люди есть здесь: живые, страстные, бесстрашные и даже в каком-то смысле святые! Я в них растворился.

Конечно, мне приходилось хоронить товарищей – Гиви, Арсен Павлов… Для меня эти потери, как будто у меня оторвали часть организма. Я скучаю по Арсену, как по самому близкому человеку. Мы с ним несколько раз встречались, незадолго до того, как его убили, и было ощущение, что он хочет выговориться. Арсен мне все время звонил: «Захар, где ты есть там? Приходи, поговорим». Я теперь понимаю, что он интуитивно чувствовал, что нужно дорассказать что-то про себя. Мы сидели с ним по четыре, по пять, по шесть часов и разговаривали, он все мне рассказывал. Я все записывал на диктофон в телефоне, у меня все эти записи хранятся, но я их боюсь слушать. Я включаю, слышу его голос, у меня слезы наворачиваются, и я выключаю.

Вначале на Донбассе я жил в обычном доме, возле него дважды снимали фугас. Один раз нашла охрана с собакой, другой раз, слава богу, местный житель подошел и сказал, что «вот там его зарыли». И мне не хотелось таким дешевым образом отдавать свою жизнь, и поэтому перебрался оттуда.

Я поехала встречать 2015 год в Луганск с мужем и собакой, хотела стать новогодним чудом для ополченцев. В результате Донбасс стал частью моей жизни, причем очень важной. Захар говорит, что он не ставит себя в один ряд с Гиви, с Моторолой, но для меня он с ними наравне. Он настоящий герой, благороднейший рыцарь, прекраснейший пример жертвенности. Мне кажется, что все должны быть такими. Но почему он только один такой?…

Юлия Чичерина, певица

С Захаром я познакомился заочно, когда прочитал несколько его книг. И через некоторое время мы с ним встретились на одной из передач на федеральном канале. Он тогда предложил: «Я сейчас еду в Луганск, не хочешь поехать со мной? Дашь там концерт для ополченцев, для людей, для народа». Я сказал: «Да. Я поеду». Когда мы проезжали Донецкий аэропорт, мы вышли, и Захар сказал: «Посмотрите сюда – все, что вы видите, это все осколки». И там действительно просто все было усеяно ими и со всех деревьев сбита кора. Они уже больше никогда не будут расти, просто стоят все посеченные… Захар сказал: «Под этим деревом я был под страшным обстрелом. Я лежал под ним два часа, и меня не могли вытащить. Невозможно было даже поднять голову». И когда ты все это видишь своими глазами, то, конечно, понимаешь, какой там творился ад.

Александр Скляр, заслуженный артист РФ

– Вообще, Чичерина и Скляр – это не единственная история. Меня еще потряс Владимир Валентинович Меньшов, которого я обожал и вся моя семья его очень любила. Однажды мы встретились с ним на съемках какой-то программы. Я тогда только приехал из Донецка и собирался возвращаться обратно. И он совершенно спокойно, скромно передал мне пакет: «Захар, возьми, пожалуйста, в Донецк». Я спрашиваю: «А что это?» Он говорит: «Ну, возьми». Я раскрываю, а там один миллион рублей, и, конечно, эти деньги я в течение двух недель раздал интернатам, болезным, несчастным и так далее. Но Меньшова тут же внесли на сайт «Миротворец» и объявили пособником сепаратистов. Ну что надо иметь в голове, какую надо иметь психику или антипсихику, чтобы такие вещи творить?

Собственно, с 2014 года я занимаюсь разнообразной гуманитарной помощью для мирных жителей Донбасса. Только что в Горловке погиб отец троих детей. Он воспитывал их один, без жены. Таких историй, к несчастью, сотни и тысячи. Детям, инвалидам и многим другим мы помогаем в постоянном режиме.

Потом на Донбассе где-то каждые два-три дня я выезжал на позиции и находился там с ребятами. Если были какие-то военные операции, я непосредственно участвовал в их подготовке и, собственно, в их проведении. В городе тоже был ряд каких-то дел, которые я постоянно вел. Я там устраивал рок-концерты – делал так, чтобы люди могли приехать, потому что это тоже важная часть жизни. Дело в том, что люди на Донбассе подходили и спрашивали: «А люди в России, которые поют, которые пишут, они помнят про нас? Они знают про нас? Нам же как бы плохо, тяжело, может быть, они приедут?» Саша Скляр и Юля Чичерина уже сами ездили, но потом я еще других людей подтянул.

Домой я звонил редко, чаще писал эсэмэски, потому что как-то странно работала мобильная связь: она то есть, то ее нет. Если включалась, я, как правило, был на передовой. Видимо, там начинали ловить какие-то вышки украинские. Но я знал, что мой номер «пробит» и можно там до такой степени «доэсэмэситься», что прилетит что-нибудь на голову.

Моя жена тоже приезжала на Донбасс. Когда первый раз увидела так называемых ополченцев (сейчас это уже армия ДНР), она в них буквально влюбилась. Сказала, что устала от снобов с умершей психикой и с умершей душой, которые изо всех сил изображают из себя сливки человечества в российских городах и столицах. И потом мне рассказывала: «Я наконец увидела людей, которые жертвенны, открыты, умны, остроумные и яркие. И я увидела, что они – святые. Мне Бог открыл глаза, и я благодарна ему за это». Детей она тоже привозила. Конечно, страшно за них, но мы оба надеялись, что Господь присмотрит за всем. Дети тоже, конечно же, в полном восторге. Мне потом в школе про сына говорили, что он мог четыре часа подряд рассказывать про Донбасс, про Донецк, и я не вижу в этом ничего плохого.

Моя жена с самого начала понимала, с кем связывает жизнь. Когда мы познакомились, я был омоновцем. Она выходила замуж за военного, и ей ужасно нравилась моя форма. У нее не было вопросов, когда я отправился на контртеррористическую операцию в Дагестане, хотя у нас был маленький ребенок. Да, потом я какое-то время был писателем, но она всегда ностальгировала вот по тому моему виду. Когда все началось на Донбассе, я жену спросил: «А почему ты меня не уговариваешь, чтобы я не ехал туда?» Она ответила: «Если бы тебя уговаривала и ты бы согласился, я бы перестала тебя уважать».

Вообще мы с женой через многое прошли. Я помню, полгода мы ели одну капусту. У нас тогда только родился Глебка, и ему выдавали на «раздатке» молоко. И вот мы с женой идем с этой баночкой, смотрим друг на друга и говорим: «Давай по глоточку». Открываем, она – глоточек, я – глоточек. И такое счастье, ликование в организме. Жена мне тогда как-то сказала: «Я всегда знала, что мой муж будет великим человеком». После этого мы прожили лет пять-шесть и не было никаких признаков того, что я буду хоть чем-то вообще в этой жизни. А потом у меня вышла первая книга в 2005 году. Мне хотелось написать какой-то роман о любви, которого еще никто не писал. Так выразить то, что я чувствую к жене. Но я написал, наверное, два абзаца текста и понял, что больше про любовь ничего сказать не могу. И решил тогда, ну, напишу про Чечню, потому это мне было понятней. В итоге, как в России говорят: «Что у нас ни делай, получается автомат Калашникова». Пытался про любовь написать, но с тех пор пишу только про войну. Книгу перевели на французский язык, я получил какую-то премию, потом стали в кино снимать, пошли лекции, и потихоньку-полегоньку все закрутилось. Все мои книги проданы тиражом 100–200 тысяч экземпляров, и это позволяет жить. Но моим детям блага не падают с неба.

Был случай, когда дочка и сын – Кира и Игнат – захотели телефоны, как у своих одноклассников. Я сказал: «Идите, мойте полы в подъезде в доме, где мы живем». И они месяца полтора мыли полы. Потом папа немножко добавил к тем трем тысячам, которые они заработали, и мы им купили эти айфоны. Но они их стремительно потеряли и говорят: «Папа, нужны новые сотовые!» Я говорю: «Ну, вот еще два месяца помойте полы, будут вам телефоны». Поэтому трудотерапия избавляет от интернет-зависимости.

Я сам рос парнем самостоятельным. Мама даже не знала, что я еду в Чечню. Я ушел вечером на службу и сказал, что приду завтра утром. А утром она позвонила в отряд милиции особого назначения, в котором я работал, они говорят: «А он уехал в Чечню, в Грозный». Мама была, мягко выражаясь, удивлена. Я ей позвонил из Грозного недели через две, и она говорит: «Что ты там делаешь? Да я убью тебя просто». Потом мама поняла, насколько это странно звучит по отношению к человеку, находящемуся в местах боевых действий. Я ответил: «Нет, не надо, тут кроме тебя желающих достаточно». Но я и сейчас не часто набираю маме. Что звонить? Что она может сказать: «Приезжай немедленно, чтобы дома был к вечеру?» Она, может быть, была бы рада, если бы я регулярно набирал ей, но это не в моих правилах. Мамочка, прости, я не считаю звонки необходимыми. Если со мной все в порядке, значит, со мной все в порядке. Надо верить в Господа нашего, что он присмотрит за всеми за нами.

Вообще для меня ориентир мужского поведения – мой отец. Он был удивительный, гораздо более одаренный, чем я. Играл на всех музыкальных инструментах, строил дома, пахал землю, все умел делать руками, рисовать, лепить скульптуры – ломоносовский тип такой. Но ни в одной из сфер, где он был очень одаренным, он себя в полной мере не проявил, и я думаю, что это надорвало его сердце. Он умер, когда ему было 47 лет всего. Я по сей день тоскую о нем, я очень его любил, больше всего на свете. И после смерти отца было некоторой моей мукой и рефлексией, когда я вдруг стал думать: «Почему же ты мне, папа, ничего не сказал и не сообщил? Почему ты не объяснил мне, как жить, какие правила в жизни использовать?» А потом уже, будучи взрослым, когда у меня стали появляться свои сыновья, я тоже ничего им не говорил. Жена часто спрашивает: «Почему ты с ними никогда не разговариваешь?» Я отвечаю: «Не знаю, ну, хочешь поговорю». Она, например, говорит: «Вот сейчас отвези старшего сына на машине в школу и по дороге скажи ему, чтобы он так себя не вел». Мы садимся в машину и едем всю дорогу молча. Он выходит, я говорю: «Ты понял?» Он отвечает: «Понял». И все как бы вот так.

Я для себя сформулировал следующим образом воспитание моим отцом меня. Я знал его 16 лет, и за эти годы он ни разу не дал мне повода усомниться в том, что он самый лучший, самый сильный, самый мужественный, самый одаренный мужчина в мире. Такая форма воспитания – самая главная. Когда ставят ребенка и родители ему начинают что-то там объяснять – в этом нет никакого толка.

Борис Корчевников: Четыре раза принимать роды своих детей – очередная поразительная страница в судьбе Захара Прилепина. Человек, который сегодня воюет, четыре раза смотрел в лицо жизни.

– Это не моя заслуга, все-таки рожала их жена, а я просто не мог ее оставить в тот момент. Рождение детей – абсолютное концентрированное счастье, настолько что-то такое важное, душевное, трепетное… Сгусток ощущений, ни с чем не сравнимый. Для строительства нашей семьи, я думаю, это сыграло серьезную роль. За 20 лет совместной жизни жена четыре года была беременной и еще четверо родов… И я всегда чувствую, что я еще должен ей, что могу дать больше, потому что она сделала чудо для меня.

Когда я был на Донбассе, мы с ней переписывались в основном о бытовых вещах. Например, они ко мне собираются в Донецк со всей семьей, и жена пишет: «Можно я привезу Зойку?» Это молодая собачка бассет-хаунд. Я отвечаю: «Ну, вези». Она говорит: «А можно Шмеля?» – а это уже взрослый восьмилетний сенбернар, огромная махина, ему, конечно, тяжело будет всю эту дорогу. Я отвечаю: «Как наш старик доедет до Донецка-то?» А жена пишет: «Ты-то как-то доезжаешь». Я прочитал своим бойцам, они так хохотали. Мне все-таки 45 лет уже, а там всем ребятам от двадцати одного до тридцати. И вот жена мне напомнила: «Ты-то доезжаешь…» Бывали и совсем банальные эсэмэски. Я спрашивал: «Чем дети заняты, что делают?» Она писала: «Один потерял куртку. У дочки ранец оборвался… Этому надо ботинки купить…» Дело в том, что поднять по тревоге батальон и собрать семью из четырех человек в школу и в садик – примерно соразмерно, потому что они все расползаются, разбегаются, у них все сыплется отовсюду. Ну, просто полная катастрофа. Я помню, когда мы совсем были бедные, а детей было уже трое и не было еще автотранспорта, я сам их водил в школу и в садик. Сначала в семь утра их запихивал в маршрутку, буквально ногами заталкивал, они тоже тут же начинали теряться и кричать с разных сторон. Потом я вытаскивал за шкирку одного, другого, третьего… Этого в садик, потом другого – в другой садик, почему-то два разных садика было, третьего – в школу. И я возвращался просто уже в мыле и думал: «Сейчас спать лягу и просто погибну».

Если бы я мог написать эсэмэску себе далеко назад в прошлое, я бы сказал: «Да все будет отлично, Женек (я же по паспорту Евгений Николаевич). Ты о стольком мечтал в детстве и в юности, и все получилось. Так что все сбудется, сынок!»

Юрий Лоза

В 1988 году пластинка Юрия Лозы вышла оглушительным тиражом два миллиона экземпляров. Конечно же, самая хитовая песня на ней – «Плот». Кто ее не знает?! Как и миллионы мальчишек по всей стране я тоже подбирал ее на гитаре. Но в последние годы Юрий Лоза известен не своими песнями и даже не грандиозным успехом песни «Плот», а резкими, часто бескомпромиссными высказываниями о своих коллегах, артистах эстрады, мировых звездах. Тот самый первый альбом называется «Что сказано, то сказано». Символично… Сожалеет ли Юрий Лоза о своих знаменитых, ставших чуть ли не мемами, критичных оценках, как, например, о Юрии Гагарине, что «он хороший космонавт, но ничего не сделал, лишь лежал»? Или о том, что, по сути, стал автором лишь одной песни, ведь другие его работы мало кто знает? Откуда в нем столько правоты и принципиальности? И какие слова напутствия он хотел бы сказать самому себе 40 лет назад, когда все только начиналось?

Борис Корчевников, телеведущий

– Я всегда говорю то, что думаю. И главная мысль в моих высказываниях проста: «Ребята, у нас в музыке нет креативного начала. Мы, к сожалению, ничего не производим». Конечно, таким образом я становлюсь врагом номер один. Но в большинстве случаев мои фразы, которые все слышат, это не Лоза или не совсем Лоза. Журналисты любят выдергивать куски из контекста, чтобы устроить скандал.

Например, что касается моего высказывания про Гагарина. Я приехал на телеканал, мы снимали часовую передачу, говорили о людях, которые оставили наибольший след в истории человечества. Когда меня спросили, кого бы я выделил, я назвал Гагарина, сказав, что это человек, проторивший дорогу в космос. Но, по моему мнению, нельзя сравнивать его и сегодняшних космонавтов. Сегодня на МКС творят чудеса, даже в бадминтон играют, а задача Гагарина была просто лежать в ракете. Час двадцать шел полет, и все это время он был практически обездвижен, поскольку управление кораблем осуществлялось в автоматическом режиме. И вот из всей этой огромной тирады телевизионщики выдирают один кусочек: «Гагарин просто лежал в ракете». На меня обрушился просто шквал: «Ты с кем себя сравниваешь?!» Это мое высказывание даже дошло до Леонова. Он достойнейший человек, Герой Советского Союза, первым вышел в открытый космос, и ему сообщили: «Вы знаете, что думает Лоза про Гагарина?» Естественно, он был разгневан, сказал, что я «мерзавец, незрелый, несерьезный человек». Но он ведь даже не понял, о чем речь. Пусть он мне докажет, что Гагарин не лежал в ракете. Он именно лежал, повторяю.

Или якобы я сказал про Пугачеву, что людям надоело бесконечное сидение за столом Аллы Борисовны в новогоднюю ночь, песен хороших у нее нет, она уже не так прекрасно поет, зато понтов даже больше стало. Но это передернуто. Я говорил и говорю о том, что Алла Борисовна сейчас не споет те песни, которые пела раньше. Мирей Матье, ее ровесница, может прекрасно петь, а Пугачева нет. О чем это свидетельствует? О том, что один с возрастом сохраняет вокальные данные, а другой нет.

Также мне вменяют жесткие оценки, вроде тех, которые я дал, например, Шнуру. По сути – он эстрадный бомж, потому что постоянно матерится. Я говорил с членами его группы, они не называют себя музыкальным коллективом. У них банда, что и сам Шнур подтверждает, и вокала, музыки и поэзии в этом нет. Они берут лишь эпатажем. Я могу слушать его песни ровно до момента, когда начинается мат – меня сразу начинает коробить.

Было у меня и высказывание про Олега Яковлева, которое наделало много шума: «Яковлева подбирали по типажу. Его уже нет, но тем не менее надо понимать, в группе он нужен был как определенный образ. Давайте будем откровенны, что Олег написал, что создал? Он просто попался нужному человеку в нужное время». Я сказал то, что я думаю. То, что его зовут Олег Яковлев, народ узнал только в день его смерти. До того он был «маленький из „Иванушек“». Понимаете, везде в нашей среде все зовут его маленький «Иванушка». Больше других имен нет. Но я еще сказал, что сожалею о его уходе, это не вошло в эфир.

Мои друзья прекрасно знают, как зовут Олега, какая у него фамилия, дата рождения, отчество и где он родился. Он очень много сделал для людей и для своих поклонников. Благодарность ему могут выразить сотни и тысячи людей. Он был символом поколения. Когда говорят про 90-е, это именно «Иванушки» и «Руки вверх». Может быть, Юрий Эдуардович говорит о том, что он как музыкант многого не сделал? Ну, сам-то Юрий Лоза так вообще не реализовал свой потенциал. Он же считает себя гением.

Евгения Кириченко, поклонница Олега Яковлева

– Когда человек приходит на готовый образ, он ничего не создает. До него был Сорин. А после Яковлева пришел третий маленький «Иванушка»…

Я привык и готов отвечать за каждое свое слово, если оно не переиначено. Меня отец научил в самом раннем детстве, что очень просто потерять уважение, если этого не делать. Вообще, он мне много всего передал, сформировал меня как мужчину. Но не потому, что специально меня чему-то обучал, отец просто был примером того, как надо жить и какими принципами руководствоваться.

До какого-то момента наша семья очень спокойно жила на Урале. Отец занимался серьезным делом, был главным инженером на электростанции. В 31 год он попал в жуткую аварию, остался без ноги, у него сгорело 50 % кожи, и все думали, что не выживет. Но мама его вытащила.

До этого у нас все шло как-то по накатанной в гору, а после – рухнуло. Так, с десяти лет я стал главным помощником отца. Мог делать по хозяйству практически все: копать колодец, разбирался в том, что такое рейсмус, малка, стал мастером на все руки. Мы жили в дикой нищете – одни штаны перешивались и переходили от меня к брату.

В 13 лет, когда мне понадобился первый магнитофон, я пошел на тарную базу колотить ящики. Три копейки стоил ящик под яблоки, пять копеек – под помидоры, с проволокой – восемь. Это была сдельная работа, поэтому некогда было два раза махать молотком, и я научился забивать гвоздь с одного удара.

От отца у меня, пожалуй, не только принципиальность, но некоторая резкость. Два года по госпиталям, два года страшной боли, которую ему пришлось пережить. После такой долгой и сильной нагрузки на нервную систему человек меняется. Отец стал вспыльчивый. До аварии он был очень уравновешенный и спокойный, после – стал легко заводиться. И эти черты я замечаю в себе.

Учитывая трагедию, случившуюся в нашей семье, моя задача была все время тратить на помощь родителям, поэтому я не получил фундаментального музыкального образования. Учился в музыкальном училище, но, опять же, это все было не то.

Только в 21 год стал зарабатывать деньги музыкой, до этого было хобби, самоделка, поэтому, по задумке родителей, я должен был стать инженером-гидрологом, но я бросил университет и занялся музыкой. И когда уже был достаточно известным артистом и закрывал программу в Харькове, отец поехал на харьковский завод, чтобы усовершенствовать свой протез для ноги, и впервые попал на мой концерт. Я посадил его в первый ряд, а после этого в ресторанчике мы с ним впервые поговорили всерьез про мою музыку. Он сказал: «Слушай, а ты, наверное, все-таки занимаешься делом», и уже больше не попрекал меня брошенным вузом.

С 83-го года я начал ходить по музыкальным редакциям, показывал песни, мне их правили карандашом и говорили: «Песенки так себе». Но потом вдруг выстрелил «Плот» – он стал всесоюзным, всероссийским хитом, и я с ходу попал в «Песню года».

Что же касается того, что меня считают автором одной песни… Я так скажу – люди ходят на мои концерты за молодостью и говорят: «А нам не надо ничего нового». Я настаиваю: «У меня еще много новых песен». Но они просят: «Нет. Ты нам ту давай. Нам юность нужна».

Очень важно понимать, в какое время мой отец пишет. Допустим, тот же самый Бах, которого сейчас мы все почитаем, не был известен как композитор в свое время. Может быть, здесь такая же история.

Олег Лоза, сын Юрия Лозы

– Что касается того, можно ли разбогатеть на одной песне… Если бы «Плот» был написан в любой другой европейской стране, я бы летал на своем самолете. Моих авторских хватило бы. Но у нас авторы не получают практически ничего за свой труд, поэтому я не переоцениваю значимость этой песни в финансовом плане.

Когда-то я думал, что буду музыкальным продюсером, но потом решил этим не заниматься, потому что много раз наблюдал, что как только начинаешь кого-то продюсировать, если у артиста получилось, он считает, что всего достиг сам. Если не получилось, виноват ты, который не сделал его звездой.

Еще был период, когда я писал пьесы, которые шли в театре.

В моей творческой коллекции также есть книга «Научу писать хиты». Любой человек, знакомый с литературой, прочитав этот учебник с юмором и рассуждениями о том, как правильно создать хит, сможет написать хороший песенный текст без ошибок.

Что касается моей семейной жизни… Меня часто спрашивают, как моя жена уживается рядом со мной, таким строгим критиком и бескомпромиссным человеком? Как нам так удалось, что за 30 лет у нас не было ни одного кризиса? У меня на это только один ответ. Я с детства очень хорошо считаю, даже побеждал в математических олимпиадах, и быстро вычисляю возможные приобретения и потери. Ломая наши отношения с женой, изменяя, я могу потерять в этой жизни все, а что я приобрету – неизвестно, поэтому я даже не пытаюсь смотреть по сторонам. У меня прекрасная жена. Если человеку чего-то не хватает, он начинает это искать. Но если все есть, то что искать?

Есть три правила счастливого брака. Одно время мы очень много играли на свадьбах, и я услышал их от одного тамады: «В супружеской жизни существует правило трех „у“: уважай, уступай, удерживай. Все остальное прикладывается».

Моя жена – очень умный человек, она окончила Литературный институт, и у нее очень много стихов. И в какой-то момент мы решили попробовать, чтобы она тоже начала петь, даже сняли клип, где в главной роли был Никас Сафронов, но выступать на эстраде сейчас очень дорого и у меня просто не хватило бюджета на это.

А вот сын пошел по моим стопам, только я – автор песен и исполнитель, а он оперный певец, преподает вокал. Я ему помог в самом начале пути финансово, но сейчас он полностью самостоятелен.

Папа меня критикует так же, как многих заслуженных артистов. Такими же жесткими словами. Но почему бы и нет?

Олег Лоза, сын Юрия Лозы

Что бы я сказал сегодня себе молодому? От каких бы ошибок предостерег? Оглядываясь назад, я вижу, что много ненужного наговорил и, наверное, много лишнего сделал. Но в истории нет сослагательного наклонения. Никто не знает, что было бы «если бы». Я не знаю, как повернулась бы моя жизнь, если бы я не сделал какой-то поступок. Может, это действие спасло меня от чего-то худшего. Все случилось как случилось, поэтому никаких советов я бы себе тогдашнему не дал. Да и вообще тот Юра меня бы не слушал, он сказал бы: «Да пошел ты!», потому что зачем ему слушать какого-то старого дурака…

Content

Борис Вячеславович Корчевников
Судьба человека. Оглядываясь в прошлое

Предисловие

Валерий Гаркалин

Дмитрий Киселев

Владимир Меньшов

Владимир Соловьев

Дмитрий Дюжев

Мария Кожевникова

Елена Серова

Карен Шахназаров

Константин Меладзе

Евгений Попов и Ольга Скабеева

Ляйсан Утяшева

Алексей Нилов

Алла Демидова

Ирина Скобцева

Эвелина Бледанс

Евгения Крюкова

Денис Матросов

Ирина Круг

Елена Ксенофонтова

Захар Прилепин

Юрий Лоза