Оливия Штерн

Ведьма с серебряной меткой

Книга 1

Глава 1

Узник замка Энц

Его привезли на закате, когда чернильные тени стекали вниз, к подножию замка Энц, а багровое солнце тонуло в море. Тетка Джема как раз начала готовить ужин и погнала Дани за водой. Единственным источником пресной воды был колодец посреди замкового двора, и вот оттуда-то Дани и наблюдала за тем, как нового узника почти волоком тащили два дюжих инквизитора, и еще один чеканил шаг следом. В сером свете сумерек взгляд выхватил слипшиеся от крови темно-русые волосы, аккуратную щегольскую бородку, что само по себе казалось неуместным, как будто узник только что вышел от цирюльника. Она не успела разглядеть его лица, да и не важно это было… наверное, не важно. Через несколько минут процессия скрылась из виду, Дани вздохнула, заправила под платок выбившиеся пряди, и подхватила тяжелое ведро.

Раз-два-три-четыре… восемь. Десять.

Десять ступеней, скользких от оседающего осеннего тумана, истертых сотнями и сотнями башмаков. Десять ступеней, чтобы дотащить тяжеленное ведро до кухни. Поворот налево, еще пятнадцать шагов. Толкнуть дверь, вдохнуть запах дыма, пригоревшего жира и мясного бульона. Дани всегда считала шаги. Ведро было большим и тяжелым, а она — тщедушной и слабой. Никчемной, как говорила Джема. Кто б тебя еще подобрал, помойную крысу. Скажи спасибо, что в такое замечательное место тебя взяли.

Дани всегда молчала в ответ и опускала взгляд.

Ну да, прекрасное место. Замок на островке, тюрьма для магов с темным даром. Или для тех, кто оказался неугоден Его Величеству, но кого решили не казнить прилюдно, а спровадить на тот свет без лишней суеты. Все необходимое привозят раз в месяц на лодке. Бежать некуда. И ни одного механоида в округе, на которых темный дар мог бы повлиять, выдернуть из-под власти подчиняющей магии.

…Джема готовила ужин. В тот момент, когда Дани распахнула дверь и заволокла внутрь ведро, Джема крошила капусту, энергично постукивая ножом по толстой доске и смешно вытягивая при этом жилистую шею. Она до жути была похожа на гусыню, такая же нескладная, носатая и злая. Несвежий чепец покрывал седеющую жидкую шевелюру. Рукава серого платья были закатаны по локоть, открывая взгляду худые, перевитые толстыми венами и очень сильные руки — синяки после щипков тетки сходили очень долго.

Дядька Фольм, смотритель замка, сидел тут же, за столом, и ел простоквашу, черпая ее ложкой из треснувшей миски. Он был гораздо толще Джемы, а оттого несколько добрее, но эта его доброта казалась Дани наигранной и лживой. Фольм улыбался, а сам так и норовил то по берду погладить, то к стене прижать, как будто невзначай, и тогда приходилось уворачиваться от его слюнявого рта. Чего нос воротишь, маленькая дурочка? Не обижу, будешь как сыр в масле кататься. Ему и в голову не приходило, что Дани совсем не хотелось быть сыром, и уж совсем не хотелось кататься в масле предлагаемым образом.

— Явилась? — глубоко посаженные глазки Джемы впились в Дани, буравя, почти ощутимо царапая кожу, — небось, Эльвина ждала, потаскуха?

Дани промолчала и опустила глаза.

Эльвин был четвертым — и последним жителем замка Энц. Его приставили выполнять тяжелые работы по хозяйству, он был молод и силен, и время от времени помогал Дани выносить помои и таскать поленья для растопки. У Эльвина голубые глаза искрились весельем, а густая вьющаяся шевелюра цветом напоминала спелую пшеницу. Дани как-то заметила, что тетка Джема в присутствии Эльвина дышала чаще обычного и как будто случайно приспускала сорочку с плеча. Эльвин ничего странного в поведении Джемы не замечал, а вот на Дани тетка взъелась. Ей постоянно мерещилось, что та заигрывает с молодым и привлекательным мужчиной.

— Что молчишь? Отвечай! — Джема отложила нож и двинулась вперед, угрожающе наклонив голову и еще больше вытягивая шею.

— Я не ждала Эльвина, — пробормотала Дани и попятилась, — простите, ведро тяжелое.

— Никчемная потаскуха, — пробормотала Джема, — только и умеешь, что ноги раздвигать. Когда тебя уже Всеблагий приберет?

— Перестань, — подал голос Фольм, — не о том думаешь. Я ж тебе утром приказ показывал.

Взгляд Джемы отлепился от Дани и неохотно переполз на багровую физиономию благоверного. Пышные усы и брода Фольма были измазаны простоквашей, и Дани едва не хихикнула в кулак, но опомнилась и, воспользовавшись моментом, ускользнула в свой уголок. Присела на край деревянной кровати и стала дышать на замерзшие пальцы. Вода в колодце была студеной.

— А что я должна делать теперь? — сварливо отозвалась Джема, — это дело инквизиции, кого они сюда привозят. Привезли и привезли. Годик посидит в холоде, кровью начнет харкать, а там и Всеблагий приберет…

— Ты не понимаешь, — в голосе Фольма появилось раздражение, — это же принц. Кровный наследник. Случись что с Маттиасом, или с Шедаром, приедут за этим. Кровь не водица.

— Так а я при чем?

— Тьфу, дура! — посуда жалобно звякнула. Это Фольм в сердцах жахнул кулаком по столу. — Жратву ему надо теперь самую лучшую подавать, не просекла еще? А ну как станет следующим королем, после Маттиаса? В петлю захотела?

— Не станет, — буркнула тетка Джема.

— А нам не знать воли Всеблагого, — прошипел Фольм, — так что… мяса больше ему клади. Его, конечно, сюда инквизиция приволокла, значит, делов он наворотил ого-го. Но все-таки это брат нынешнего наследника. Беречь его надо. Топить хорошенько, чтоб не простудился… ну, ежели не будет прямого приказа в подземелье держать.

Дани показалось, что тетка Джема вздохнула. Потом снова раздалось мерное постукивание ножом о доску.

— Я ему жратву носить не буду, — заявила Джема, — он со злонесущим даром. Еще навредит мне.

— Чем это он тебе навредит? — Фольм хмыкнул, — ты ж не механоид.

— Все равно не буду. Пусть вон, эта… носит.

— Да и пусть носит, — согласился Фольм, — а ежели потом в подоле принесет?

— Ты совсем дурак? Кто на нее посмотрит? Она ж как доска…

Молчание.

— Если и принесет, пусть рожает. Утопим ублюдка, да и все.

Дани внезапно ощутила резкий приступ тошноты.

Пальцы сами собой сжались в кулаки, и она едва удержалась, чтобы не соскочить со своего места, не ринуться в кухню и не вцепиться ногтями в бледное лицо тетки. Тва-арь… какая же тварь…

Дани спешно заморгала, чтобы не расплакаться. Плакать можно было только глубокой ночью, когда никто не слышит… Вот тогда — вцепиться зубами в набитый соломой тюфяк, и заходиться в немом вопле, в беззвучном проклятии Всеблагому, за то, что попустил смерть родителей. А сейчас стиснуть зубы, и молчать, делать вид, что ее здесь нет, стать бледной тенью самой себя…

Скрипнула дверь.

— Фольм Эрве? — низкий мужской голос. Не старый, но и не молодой. Как будто очень усталый.

Загрохотал упавший стул.

— Мастер…

— Я зашел вернуть вам ключи, — сказал неизвестный, — а заодно оставить распоряжения насчет заключенного. Поскольку он здесь до конца своих дней, думаю, нет необходимости постоянно держать его в подземелье. Через пару недель можете перевести его в одну из башен.

— Да, мастер!

— Надеюсь, вы осознаете всю степень ответственности.

— Да, мастер!

И столько в голосе Фольма было подобострастия вперемешку с почти животным ужасом, что Дани не выдержала, неслышно поднялась и осторожно выглянула из своего закутка.

Перед обеденным столом стоял инквизитор. Из своего укрытия Дани могла видеть лишь его спину, затянутую в мундир из добротного черного сукна, и такие же черные волосы, вьющиеся, ниспадающие на плечи.

— Я хочу, чтобы его хорошо кормили, — тем временем процедил инквизитор, — он должен прожить здесь долго… так долго, как сможет. У Его Величества не должно возникнуть вопросов, понятно?

— Да, мастер, — выдохнул дядька Фольм, — не извольте беспокоиться, все будет сделано в лучшем виде.

— Хорошо, — мужчина кивнул.

В этот миг взгляд Дани непроизвольно скользнул вниз. Воздух застрял в горле, захотелось превратиться в тоненькую струйку дыма и выскользнуть прочь. Левая рука инквизитора… ее не было, руки. Из узкого рукава мундира выглядывала механическая кисть, матово блестящая.

Наверное, он почувствовал ее взгляд и резко обернулся. Дани остолбенела. Лицо у него… тоже было совершенно черным и глянцевым. Только неправдоподобно светлые глаза обожгли злым и каким-то загнанным взглядом, так, словно Дани была в чем-то виновата.

Все внутри мгновенно заледенело и резко ухнуло в стылую пропасть.

Крик замер на губах, и Дани, хватая ртом воздух, все смотрела, смотрела и смотрела… В это страшное не-лицо.

Из столбняка ее вывел окрик тетки.

— Дани! Тьфу, дура, вы уж простите ее, мастер. Живет с нами, кормим-поим, да толку нет, и не будет. Дани, кланяйся мастеру, кланяйся!

Кухня качнулась в сторону, и Дани вцепилась леденеющими пальцами в стену.

— Нет, ну вы только посмотрите на нее, — Джема картинно всплеснула руками, — вы уж простите великодушно дурочку, мастер… выгнала бы, да жалко.

«Это маска, — вдруг поняла Дани, и сразу стало легче, — всего лишь маска из черной кожи».

Она спешно опустила взгляд и кое-как сделала книксен.

Кажется, чудовище с механической рукой хмыкнуло.

— Будьте осмотрительны, господин Эрве, — произнес он неторопливо, — мне очень бы не хотелось, чтобы этот маг отсюда сбежал. Вы отвечаете за него головой, понятно?

— У нас даже лодки своей нет, — выпалил Фольм, — а по периметру замка поставлены охранные печати. Сбежать невозможно.

— Я знаю про печати, коль скоро я их и ставил, — голос инквизитора потеплел, — но это не решает все вопросы, Фольм. Если кто-то снимет с него ошейник, то никакие печати не помогут. Будьте осмотрительны. Еще раз подчеркну, отвечаете головой. Это же касается и вас, госпожа Эрве.

Он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Дани показалось, что камень с сердца свалился, она судорожно втянула воздух и тут же ойкнула. Щипалась тетка Джема на славу.

— Ну ты и дура, — прошипела она, — и когда тебя Всеблагий приберет-то? Так нас опозорить перед мастером!

— А кто это… был?

— Верховный инквизитор, мастер Аламар Нирс, — пропыхтел Фольм, — все, хорош трепаться. Ты, Джема, заканчивай с ужином, а ты, Дани, умойся, и патлы свои спрячь, нечего ими трясти. Чепец одень, в конце концов. Понесешь ужин нашему… хм… гостю. И чтоб не смела ему глазки строить, поняла? Он принц, а ты — крыса помойная. Усвоила?

— Да, господин Фольм, — еще один книксен, — я могу идти?

— Катись, — цыкнула Джема, — да помойся, чтобы не воняло. Все ж таки к принцу пойдешь.

* * *

Когда-то замок Энц не был тюрьмой. Когда-то здесь жили счастливые люди. Они устраивали приемы, ездили в столицу по тонкой перемычке суши, что соединяла Энц и большой Столичный остров. Потом море поднялось, воды как будто стало больше, и замок оказался отрезанным от всего мира. Некоторое время хозяева еще жили в своем родовом гнезде, а потом сгинули. Куда — никто не знал. Возможно, они просто умерли здесь от старости и были похоронены верными слугами на крошечном кладбище у часовни. Слуги собрались и уехали, и несколько десятилетий замок Энц ветшал, обдуваемый морскими ветрами, утопая в туманах, а летом замирая под раскаленным солнцем. А потом он стал местом, куда король ссылал особенных преступников. Узники не задерживались надолго в Энц: холод, сырость, туманы делали свое дело, и маленькое кладбище у часовни быстро росло.

Все это Эльвин рассказал Дани в один из вечеров, когда с моря накатывает туман, пахнет солью и немного сладостью. Можно просто бродить по кромке воды, смотреть, как темные волны лижут гальку, грызть орешки — у Эльвина нашлась целая пригоршня, и он поделился. Эльвин нравился Дани, хотя бы потому, что никогда не пытался залезть под юбку. Они просто бродили по берегу и болтали. Потом Эльвин ссыпал ей в карман передника остатки орехов, усмехнулся.

— Как ты сюда попала, малышка? У тебя такое милое личико, как будто сошла с портрета в каком-нибудь дворце. Где твои родители?

Дани зябко поежилась. Посмотрела в веселые глаза Эльвина.

— Я едва их помню. Кажется, что-то с ними случилось. В общем, внезапно прибрал их Всеблагий. Меня воспитывала тетка, а потом и она… Еще некоторое время я жила на улице, а потом меня поймали и продали господину Фольму. Он как раз искал прислугу, которая бы не была ведьмой и могла бы выполнять любую работу.

Эльвин хмыкнул, и взгляд сделался серьезным.

— А ты точно не ведьма, а? Откуда такая уверенность?

— Конечно, не ведьма. Была бы ведьмой, устроилась бы куда лучше. Механоидами бы управляла. Или стала целительницей. Я одну такую видела, разодета она была в меха и парчу… И золота столько, что в кошелек не помещается, небось.

Помолчала, раздумывая, не слишком ли жалко выглядит ее безобидная ложь, и спросила:

— А ты, ты-то как сюда попал? Ведь мог бы и получше работу найти. А то бы… и на богатой девице женился. Могу поспорить, что у тебя от них отбою не было.

Эльвин присвистнул.

Потом поднял плоский камешек и ловко пустил его прыгать по темной воде.

— Как раз папаша одной такой девицы меня и разыскивает, — сказал, не глядя в глаза, — видишь, как оно вышло… только здесь и спрятался, да и то не знаю, надолго ли.

И, наверное, чтобы сменить тему разговора, спросил:

— Хочешь, покажу тебе кое-что? Не бойся, здесь недалеко.

— Джема… — поморщилась Дани.

— Эрве туда не ходят, не найдут, — категорично заявил Эльвин, — ну так что, идем, малышка?

— Я не малышка.

— Хорошо, куколка. Дани. Имя какое-то… странное.

— Данивьен.

— Ну во-от. И зовут тебя как благородную барышню. Надо будет узнать все же, кто твои родители. Идем?

— Идем.

И они поспешили в то самое чудесное место, о котором говорил Эльвин, так быстро, как будто каждый из них хотел поскорее скрыться от собственной лжи.

Идти пришлось долго, остров затопило туманом, волокнистым, пропахшим солью и водорослями. Чтобы не потеряться, Дани ухватила за руку Эльвина, его пальцы были сухими и приятно-шершавыми. Эльвин тащил ее сквозь туман, она оскальзывалась на влажных камнях, и они долго шли вдоль замковой стены, туда, где она уже начала осыпаться.

— Дальше придется лезть, — сказал Эльвин, — осилишь?

Она кивнула, подоткнула за пояс длинный подол.

— А куда мы? Далеко еще? — в груди неприятно кольнуло тревогой. Что там у Эльвина на уме? Она и знает-то его от силы пару месяцев, время от времени сталкиваясь во дворе.

— Уже близко, — он протянул руку, — давай же, не пожалеешь.

И потянул за собой, наверх по осыпавшейся кладке, к черной трещине, что змеилась по южной башне.

— Мы прямо туда, что ли? — Дани почти сердилась.

За каким Темным он тащит ее в развалившуюся башню?

— Да ладно тебе, — рассмеялся Эльвин, — потом спасибо скажешь!

И когда, наконец, Дани оказалась внутри, то замерла в восторге.

…Это была купальня. По-прежнему полная воды, чистой и прозрачной, хоть давно никто не следил за состоянием бассейнов. У стены, до самого потолка отделанной белым мрамором, стояла мраморная же скамья, и по обе стороны от нее на высоких подставках светились мягко молочно-белые магкристаллы.

— Эрве сюда не ходят, — гордо заявил Эльвин, — вход в башню обвалился еще до того, как они сюда заявились.

— Ох, — выдохнула Дани, — а светильники? Откуда… это?

Она стояла у провала и не находила в себе сил шагнуть дальше, к бассейну. Все видимое казалось иллюзией, мороком. Казалось, тронь пальцем — и осыплется горсткой праха.

Дани посмотрела на Эльвина. Он улыбался, и отчего-то ей стало стращно. Вот если сейчас… упаси Всеблагий, он задерет ей подол, уже никто не помешает.

Он заметил перемену ее настроения.

— Эй, ты чего?

— Зачем ты меня сюда привел?

— Ну, чтобы у тебя было место, где можно спрятаться от этой долговязой дуры, — Эльвин развел руками, — иных мыслей, клянусь всеми ангелами, у меня не было.

Дани стало стыдно. Она опустила глаза, взгляд скользил по воде, чистой, прозрачной, манящей…

Она молча присела на краю бассейна.

— Теплая… Что это за место, Эльвин?

— Видимо, раньше здесь отдыхали хозяева замка. Видишь, всюду магкристаллы. Да и вода… тут наверняка источник горячий есть. Прежние хозяева знали толк в удовольствиях.

Внезапно он присел рядом с ней и приобнял за плечи. Дани хотела оттолкнуть, но тут же подумала, что при любом неосторожном движении полетит в воду.

— Слушай, Дани… Да ты не шарахайся от меня. У меня… сестра есть младшая, далеко отсюда. Ты чем-то на нее похожа. Только моя Лилиан белокурая, и глаза у нее голубые… странно, правда? Она такая же пугливая и беспомощная, как и ты. Эх, как там она…

На сей раз Дани каким-то внутренним чутьем поняла, что Эльвин говорил правду, и что в самом деле где-то там, далеко, ждет его любящая сестра.

— Спасибо, — пробормотала растерянно, — теперь… я буду знать, где можно спокойно помыться.

И чуть не добавила:

«Чтобы господин Эрве не подсматривал».

…Дани спешила именно туда. Прижимая к груди чистую сорочку, ежеминутно озираясь, не следит ли Фольм. Впрочем, супруги Эрве остались на кухне и как раз приступили к ужину, так что путь был свободен.

Она осторожно приоткрыла калитку, высунула голову. В молочном тумане рядом шептали волны, ночь подкрадывалась со стороны Восхода. Не заметив ничего подозрительного, Дани подхватила подол и потрусила по хорошо знакомой тропинке, стараясь держаться поближе к замковой стене. Море приближалось, и она сперва услышала голоса, а потом уже увидела, как двое в черном сталкивали на воду лодку. Дани остановилась. Дыхание застряло в горле — а ну как заметят? Внезапный порыв ветра всколыхнул туман, и она увидела еще два смутных силуэта. Первый, скорее всего, принадлежал верховному инквизитору королевства Рехши, а вот второй…

«Не может быть», — подумала Дани.

И даже крепко зажмурилась, потом вновь открыла глаза.

Но нет, ошибки быть не могло: рядом с инквизитором стоял Эльвин, и они о чем-то разговаривали.

Что может быть общего у мастера инквизиции и парня, который прячется в замке Энц от мстительного папаши обиженной дочурки?

Дани стиснула зубы. Ответа на этот вопрос у нее не было, да и не сильно хотелось его узнать. Тетка Джема хотя бы в одном была права: меньше знаешь, крепче спишь.

Она, крадучись, миновала участок стены, где ее могли заметить, нырнула в тень и побежала дальше.

Она — маленький человек. Зачем знать лишнее? Только во вред будет. Ну а если у Эльвина действительно какие-то дела с мастером, то его личное дело.

Но все же было обидно. Получалось, что Эльвин никогда не говорил о себе правды, даже тогда, когда вел себя совершенно искренне и пытался быть другом.

«Вот и верь после этого людям», — Дани фыркнула и полезла по россыпи камней, поминутно оскальзываясь и моля Всеблагого, чтобы ее пируэты не увидел ни дядька Фольм, ни Эльвин, ни тот страшный человек с механической рукой.

Ей везло, просто несказанно везло.

Так никем и не замеченная, Дани проскользнула в разлом, и только там, в светлой купальне, вздохнула с облегчением. Это было единственное место, где она могла чувствовать себя человеком. Не помойной крысой, нет. Просто человеком, у которого жизнь сложилась не так хорошо, как у многих.

Дани прислушалась. Мягкая, обволакивающая, прозрачная тишина царила в этом чудесном месте. Вздохнув, она размотала косынку. Вьющиеся волосы рассыпались по плечам, и Дани усмехнулась. Не просто так Джема заставляет ее прятать их. Тут даже дурочке понятно, что завидует. У нее-то совсем жидкие, кожа просвечивает. А может быть и боится, что Эльвин начнет смотреть на Дани более пристально и с мужским интересом…

Она расшнуровала корсет, весьма потрепанный, стянула через голову верхнее платье, затем сорочку. Аккуратно сложила одежду на мраморную скамью, а потом на цыпочках, ежась от холода, побежала к чаше бассейна. Там было тепло и чисто. Хозяев замка давно уж не было, а купленная магия, замурованные в стены артефакты остались.

Дани с наслаждением доплыла до противоположной стенки бассейна, повернулась, проплыла еще немного. Потом нырнула. Волосы намокли, облепили тело тяжелым плащом. Ойкнув досадливо, Дани выбралась, подхватила забытое мыло и вновь нырнула. Нужно было торопиться, нести ужин принцу. Тетка спохватится, начнет разыскивать по всему замку, а потом еще и трепку задаст.

Пока мылась, в голове, словно сонные мухи, бродили самые разные мысли. О том, например, что она совершенно не помнит маму. Вместо лица — размытое пятно. Только темное бархатное платье помнит, потому что любила утыкаться носом в мягкий подол. О том, что тетка Женевьева поступила с Дани совсем нехорошо: позволила своему сыну проиграть в карты наследство племянницы. Он потом застрелился, а тетку хватил удар. А еще, совсем чуть-чуть, думалось о том, как хорошо бы убраться с острова и из старого замка, отправиться в столицу, ведь она там раньше жила. Да и вообще, можно было бы уехать на любой из островов Рехши. А то сидишь в замке, как в норе, и дожидаешься, пока лопнет терпение у господина Эрве. Тогда Джема вообще со свету сживет.

Дани вылезла из бассейна, быстро вытерлась куском холстины и нырнула в чистую сорочку. Сей предмет одежды был таким старым, что ткань износилась до состояния сеточки и мало что скрывала. За сорочкой последовали верхнее платье и корсет.

Дани взяла осколок старого зеркала, который припрятала здесь раньше, придирчиво осмотрела свое лицо. Когда-то оно очень ей не нравилось: слишком мягкие, округлые черты. Дуги бровей. Округлый подбородок. Большие глаза, темно-карие, в пышных ресницах, а под глазами тени от недосыпания и недоедания. Пухлые губы, совершенно сейчас бескровные.

Когда-то лицо не нравилось, а теперь уже было все равно. Эльвин вот нашел ее хорошенькой. А толку? Никто не захочет связываться с девкой, которую подобрали на столичной помойке, и уж тем более никто не захочет жениться. Так, поиграется и бросит.

Именно из этих соображений Дани сторонилась мужчин. Ей бы самой прожить как-нибудь, без всех этих полыхающих страстей с последствиями.

Под затылком противно кольнуло. Она поморщилась и почесала метку. Так-то жить не мешает, но иногда напоминает о себе. Не нужно было того засранца спасать, сгорел бы и сгорел. А так… он теперь, небось, в столице, а она — в замке Энц, да еще и метка напоминает о том, что хотелось бы забыть.

* * *

Когда вернулась на кухню, первым делом заработала подзатыльник.

— Ты где шлялась, блажная? Его высочество помрет от голода, тебя дожидаючись!

«Вот сама бы и отнесла», — вертелось на языке, но Дани промолчала. Все без толку. Протесты, слезы — все пустое, пока она сидит в этой дыре, замке Энц. Впрочем, еще неизвестно, где лучше: здесь есть крыша над головой и еда, а вот в столице… какая судьба ждала бы беспризорницу в столице? Клеймо на пол-лица, работа в дешевом публичном доме и ранняя смерть от какой-нибудь дурной болезни.

— Стой-ка, дай на тебя посмотрю, — жесткие пальцы Джемы впились в плечи, разворачивая к свету. Дани опустила взгляд. Не потому, что боялась, а потому что смотреть на лошадиную физиономию противно было. Вздрогнула, когда тетка провела пальцами по щеке.

— Чем это ты рожу намазала, что она у тебя так и светится? — в голосе тетки дребезжало раздражение.

— Ничем, тетушка, — ответила Дани, так и не поднимая глаз, — всего лишь умылась.

— Умылась она, — пробурчала Джема, — так я и поверила. Ну-ка говори, откуда снадобья для лица взяла? Эльвин дал? Небось уже и ноги перед ним раздвинула, тварь?

— Нет, тетушка. Просто умылась, клянусь Всеблагим.

Джема истово веровала, и потому торопливо осенила себя двумя полукружьями Его знака.

— Ну, ладно. Поверю на этот раз. А у Эльвина все равно спрошу… Ну, что стала, как корова в стойле? Бери поднос, бери ключи и тащи все это в нижнюю галерею. Фольм оставил там светильник, увидишь, что к чему. И смотри у меня! — тут тетка уперла руки в бока, — чтоб и глаз не смела на его высочество поднять! Он хоть и опальный, да принц!

Дани быстро сунула связку ключей в карман передника, подхватила поднос и, уже оказавшись за пределами кухни, вздохнула с облегчением. Тетка Джема… умела испортить настроение, что уж говорить.

Быстро оглядев ужин принца, Дани ухватила кусок хлеба — черствого уже, ноздреватого ржаного хлеба — и тоже сунула в карман. Поди, его высочество и жрать все это не изволит, а она перекусит перед сном. На подносе стояла глубокая миска с кашей, блестящей от жира, и большая кружка разбавленного эля. Присмотревшись, Дани увидела в каше кусок разваренной баранины. Желудок заурчал и свернулся неведомой загогулиной.

Дани сглотнула и решила думать о чем-нибудь важном. Это ей почти удалось, только взгляд невольно раз за разом возвращался к этой проклятой миске.

«Не смотри туда, просто не смотри, — Дани скорым шагом шла по нижней галерее, — подумай лучше о том, за что в эту дыру могли сослать принца. Чем это он таким провинился? Плюнул в суп королю Маттиасу? Или пнул любимую болонку королевы?»

Дани покачала головой. Все это были надуманные, совершенно детские причины для того, чтобы упечь принца крови в замок Энц.

Скорее всего, произошло нечто весьма неприятное, такое, за что не прощают, отсылают с глаз долой, вместо того, чтобы рубить голову. К тому же, как говорила тетка Джема, принц этот — темный маг. То есть человек, которому при рождении Всеблагий зачем-то отщипнул всего дурного, что было в нерасщепленном даре, все темное, что по идее должно уравновешиваться светом…

И вот теперь она будет носить еду этому темному магу. Как бы чего не сделал с ней…

«Но ведь и ты не так проста, как хочешь казаться, верно? — шепнула совесть, — пока что тебе удается обманывать всех этих людей… А что будет, когда поймут, кто ты есть на самом деле?»

Не хотелось даже думать об этом. Самое безобидное, что тогда ждало бы Дани — исследовательские лаборатории инквизиции.

«Да ладно, кому я могу причинить вред?» — она остановилась перед нужной дверью, тяжелой, побитой ржавчиной.

«Очень даже можешь. Если бы это было не так, не разгуливала бы сейчас с меткой».

Дани достала связку ключей, придерживая поднос коленом, нашла нужный и сунула в замочную скважину. Провернула, вслушиваясь в скрежет замкового механизма. Затем положила ключи в карман и, не давая себе даже возможности испугаться, решительно толкнула дверь.

— Ваше высочество? Я принесла ужин.

Ответом была красноречивая тишина. Передернув плечами и не давая себе даже шанса испугаться и повернуть обратно, Дани шагнула в камеру и огляделась.

Здесь не было темно. Круглый и белесый, словно рыбий глаз, магический кристалл был вплавлен в стену под потолком и заливал каменный мешок тусклым светом. Принц обнаружился сразу: он лежал в углу, на жидком соломенном тюфяке, подтянув к груди колени. Со своего места Дани видела только широкую спину, обтянутую когда-то белой рубашкой, темно-русые волосы, рассыпавшиеся по грязному тюфяку.

— Ваше высочество, — нерешительно позвала она.

Поставила поднос на пол и осторожно двинулась вперед.

Не забывай, Дани, что это маг, причем темный. А что, если он сейчас убьет ее, а сам сбежит?

«Не сбежит, — одернула она себя, — если бы он в самом деле был способен на побег, меня бы сюда не отправили. Послали бы Эльвина… наверное…»

Камера была невелика, Дани быстро достигла своей цели и остановилась над мужчиной.

— Почему вы не отвечаете? — спросила строго, — вы не желаете ужинать? Я ведь не виновата в том, что вас сюда посадили. Я просто служанка.

Мужчина шевельнулся. Медленно, нехотя, повернулся к ней. От пристального взгляда пронзительно-зеленых глаз Дани почему-то бросило в пот. Не просто так Джема отказалась носить ему еду! Темный маг он и есть темный маг… ничего хорошего, в общем.

Но лицо у него было породистым. Благородным. Высокий лоб, темные брови вразлет, прямой нос с хищными, тонко очерченными ноздрями. Щегольские усы и бородка. Крепкое тело сильного тридцатилетнего мужчины.

Ворот сорочки был разорван почти до пояса, и Дани увидела гладкую смуглую кожу с редкими темными волосками. Отчего-то бросило в жар. Она отшатнулась и опустила глаза. Принц, как ни крути, был красивым мужчиной, а Дани была уверена в том, что от таких — одни неприятности.

— Ваше высочество, — хрипло прошептала она, — я принесла вам ужин. Извольте поесть.

Он хмыкнул. Затем медленно сел и спрятал лицо в ладонях, массируя виски.

— Служанка, говоришь… как тебя зовут? — спросил глухо.

— Дани, ваше высочество, — она отошла подальше, затем подняла поднос и поставила его уже перед принцем.

— Это… что? — отчаяние в голосе.

— Ваш ужин.

Принц выругался. Затем посмотрел на Дани — и беспочвенный страх ледяным клинком продрал по позвоночнику. Казалось, принц способен силой взгляда забраться ей в черепную коробку, как следует порыться там, и вынырнуть уже с полным знанием всех секретов маленькой служанки.

— Они решили уморить меня, — пробормотал он, помешав кашу ложкой, — н-да. Не самый лучший день.

Дани, стараясь не встречаться взглядом с магом, сделала неуклюжий книксен.

— Я пойду, ваше высочество. Приду позже, заберу посуду.

Ответ поверг ее в панику.

— Нет-нет, останься… пожалуйста. Побудь со мной… если не трудно.

— Мне не положено, — пробормотала она, — вы принц, а я… простите.

— Да, я принц крови, — с тихой яростью выдавил мужчина, — что бы они не говорили, я принц. Все еще принц, и буду им до смерти. Так что в моей воле выбирать, кому положено, а кому не положено присутствовать рядом. Останься, Дани. Смотритель замка ничего тебе не сделает… если, конечно, он в своем уме.

— Хорошо, — она поняла, что лучше не спорить. Тихонько отошла к стене и молча стала наблюдать, как принц приступает к содержимому миски.

Мелькнула некстати мысль, что она тоже могла бы погрызть тот кусок хлеба, что стащила, но Дани вовремя спохватилась. Одно дело, когда она просто стоит рядом, как служанка, и совсем другое, если тоже начнет есть. Тогда получится, что она вроде как разделяет трапезу с принцем. Его высочество может оскорбиться.

Тем временем мужчина со вздохом поковырялся в миске ложкой, затем посмотрел на Дани.

— Знаешь, я не голоден. Я просто не могу сейчас есть… Когда меня схватили, то так наш мастер Аламар так приложил меня своим сдерживающим заклинанием, что я едва жив. До сих пор в ушах колокол звенит.

Говорил он тихо, и Дани видела, что он не сочиняет. Ему действительно плохо.

«Мастер Аламар, значит… Хм».

Длинные, изящные пальцы принца коснулись шеи, и Дани заметила, что на нем ошейник — очень похожий на те, что надевают на собак. С застежкой. Обычный кожаный ремешок, однако, тускло поблескивающий нанесенными символами заклинания. В камере повисло неловкое молчание.

— Вам нужно поесть, ваше высочество, — откашлявшись, промяукала Дани, — если вы не будете есть, то заболеете и умрете.

Он усмехнулся, качнул головой.

— Если я умру, всем от этого станет только легче. Моему отцу, моему брату. Как ты думаешь, зачем они меня сюда отправили? Чтоб сдох побыстрее. Я им как кость в горле был… все эти годы…

Дани помолчала. В душе подняло голову любопытство, но она снова одернула себя. Незачем служанке выслушивать откровения узника, который, к тому же, темный маг.

— Послушай, — вдруг сказал принц, — давай так поступим. Сегодня ты сама съешь мою порцию. Не пропадать же такому добру? А к завтрашнему утру, думаю, уже буду способен принимать пищу.

Дани вскинула подбородок, с недоумением уставившись на узника.

То есть… это как?

Он только что предложил ей… съесть его порцию? Эту замечательную кашу с наваром и куском мяса?

Не верилось.

Наверняка шутит.

Но желудок уже снова скрутило восьмеркой, а кишки заиграли голодный гимн.

— Я не…. Могу, — прошептала Дани, — меня тетка Джема убьет.

— А откуда она узнает? — принц поднял атласную бровь, — неужели ты думаешь, что я ей наябедничаю? Пусть это будет наша с тобой маленькая тайна.

Дани потопталась в нерешительности.

Внутри все пело — давай, давай! Съешь этот отличный ужин, впервые за столько-то дней! Возможно, именно этот кусок мяса поможет тебе протянуть подольше в этой сырой дыре! Возможно, ты не подхватишь завтра лихорадку, и не будешь харкать кровью, как многие, многие узники…

Но рассудок еще противился.

«Он хочет подкупить меня кашей? А если сейчас тетка Джема все увидит? Зачем ему все это?»

— Я не смогу бежать, купив тебя едой, — принц как будто читал ее мысли, — до тех пор, пока на мне этот ошейник, я не могу покинуть замок. А ошейник может снять далеко не каждый…

— Мастер Аламар может? — невольно вырвалось у Дани, и перед глазами всплыл из небытия образ черного человека.

— Может, — устало отозвался принц, — но не станет. Он верный пес короля. И он же поместил меня сюда… Ну так что, Дани? Мне кажется, что от куска мяса твои щеки немного порозовеют. На тебя смотреть страшно, в чем только душа держится.

И в этот миг Дани сдалась.

Осторожно, почти крадучись и не веря в происходящее, подошла к подносу с едой, опустилась рядом с ним на колени. На глаза навернулись слезы, она быстро вытерла их рукавом.

— Если ты стесняешься, то я могу отвернуться, — негромко сказал принц.

— Нет-нет… только вот… простите, если я не сумею есть красиво. Вам может быть неприятно…

— Ешь уже Благого ради.

Дани взяла теплую миску в руки, прикрыла глаза, впитывая тепло и запах пищи. Потом взяла ложку и принялась за еду, стараясь не запихивать в рот больше, чем могла прожевать. Пока ела, постоянно ловила озадаченный взгляд принца. Он временами морщился и потирал ошейник, словно тот причинял боль.

— Как давно ты здесь? — поинтересовался он.

— Два года, — она и не заметила, что уже подчищает миску. Тело наливалось приятным теплом, веки как будто потяжелели. Не хотелось ни шевелиться, ни думать.

— Два года, — эхом повторил мужчина, — и все еще жива. Как думаешь, сколько я здесь протяну? Сколько узников похоронили за то время, пока ты здесь?

— Немного, ваше высочество. Да и редко кого сюда присылают… Раньше, говорят, было больше.

— Да-да, знаю, — он скривился, — тюрьма для очень привилегированных преступников… или магов-менталистов, вроде меня.

И умолк. Дани тем временем собрала из миски последние крошки каши. Нужно было возвращаться на кухню, но от мыслей, что сейчас снова придется выслушивать брань тетки Джемы, в душе рождался яростный протест. Она глянула осторожно на принца. Тот лежал на тюфяке, закинув руки за голову, и внимательно смотрел на нее.

«Как странно, — подумала она, — и ведь не похож ни на преступника, ни на темного мага. Да что он такого мог сотворить, что его здесь заперли?»

— Тебе пора… Дани. Иди, пока не хватились. А то получишь трепку из-за меня.

Она проворно поднялась.

— Но… может быть, вы хотя бы выпьете вот это?

— Вот это? — принц приподнял бровь, — я не буду это пить, моя милая. Передай смотрителю, что я прошу бумагу, перо и чернила. Мне нужно написать пару строк своему драгоценному папаше. Королю Маттиасу, то есть.

— Хорошо, ваше высочество. — «Он назвал меня… милая?»

Дани подняла поднос и поспешила к двери, но уже на пороге ей пришлось остановиться.

— Дани, — позвал принц, — ты будешь еще приходить ко мне?

— Я буду приносить вам еду, ваше высочество.

— Хорошо, — сказал он, — теперь иди, пожалуйста. А то ведь и в самом деле хватятся. И не забудь о моей просьбе.

— Да, конечно. Бумагу, перо и чернила. Доброй ночи, ваше высочество.

Оказавшись по ту сторону двери, Дани с облегчением выдохнула.

Она совершенно переставала понимать происходящее. Принц не казался ни страшным, ни противным. Вел себя мило и воспитанно, как подобает благородному господину. Обращался с ней, как с человеком, не так, как семейка Эрве. Отдал свой ужин, наконец.

«Может быть, не так уж он и виноват? Может, он ничего и плохого не сделал?»

Дани заторопилась на кухню, и вдруг поймала себя на том, что улыбается.

«Это потому, что я давно так не ужинала», — решила она, спеша наверх.

И невольно ахнула, у самой лестницы налетев на Эльвина, который выступил из полумрака, словно зловещий призрак.

— Ой! Ты меня напугал, — пробормотала она и сделала попытку обойти мужчину.

Но не тут-то было.

Теплые пальцы Эльвина совсем недружелюбно впились в локоть.

— Погоди, куколка. Поговорить надо.

Дани похолодела. Это еще что? Зачем? А если вспомнить, что Эльвин о чем-то беседовал с инквизитором, то, выходит, она и доверять-то ему больше не может. Врал он все про обиженную девицу и ее злобного отца. Тут что-то другое, страшное, темное…

Горло внезапно вдавило спазмом, колени предательски подогнулись. На ватных ногах Дани последовала за Эльвином, обратно в галерею.

— Чего ты хочешь? — пролепетала она, кое-как высвобождая локоть и стараясь при этом не разбить содержимое подноса.

Эльвин хмыкнул, стал напротив, сложив руки на груди. Некоторое время пристально разглядывал Дани, склонив голову к плечу, отчего ей стало вовсе не по себе.

— Его высочество поужинал? — наконец поинтересовался мужчина.

— Нет… да… — она совсем смутилась.

— Говори, как есть, Дани. Мне ты можешь сказать правду. Понимаешь?

Чувствуя, как щеки стремительно наливаются жаром, Дани опустила голову.

— Он не захотел это есть. Он… мне предложил…

— А ты такая голодная, что не стала отказываться? — на губах Эльвина появилась странная улыбка.

— Да, голодная, — буркнула Дани, — а то сам не знаешь. Тебе-то тетка лучшие куски подкладывает.

— Я буду с тобой делиться, раз ты есть хочешь, — с сожалением ответил Эльвин, — послушай, куколка… Держи ухо востро с принцем, понимаешь? Он не из тех, кто будет спокойно сидеть и ждать смерти в этой дыре. Он обязательно попытается сбежать. Правда, сейчас на нем ошейник, с наложенным заклинанием сдерживания, но если он как-то ухитрится избавиться от ошейника, его здесь никто не удержит. И, Дани, принц далеко не безобидная овечка, понимаешь? Не дай ему заморочить себе голову…

— Ты так говоришь, словно я могу снять этот ошейник, — пробурчала Дани.

— А я не знаю, кто ты такая, — холодно парировал Эльвин, — на первый взгляд, конечно, ты самая обычная. Но иногда я чувствую, что в тебе есть дар. Слабенький, возможно, но все же есть.

— Если ты чувствуешь мой дар, то сам такой же, а?

— Допустим, — кривая ухмылка, — но это уже не твоего ума дело. Еще раз повторю: не дай принцу заморочить себе голову. Он переступит через твое бездыханное тело и продолжит заниматься тем, чем занимался.

— А… что он вообще такого натворил? За что его сюда привезли?

Эльвин покачал головой, и Дани показалось, что он тяжело вздохнул.

— Об этом тебе бы с удовольствием рассказал мастер Аламар…

— Но он не будет разговаривать с помойной крысой, — резко ответила Дани, — скажи ты мне.

— Восстание механоидов пять лет назад. Судя по собранным доказательствам, его рук дело, — сухо обронил Эльвин, — это все, что я могу тебе сказать.

— Так почему же его только сейчас взяли под стражу? Через пять-то лет?

— Потому что только сейчас все открылось, — Эльвин пожал плечами, — иди, Дани, и помалкивай о нашем разговоре, понимаешь?

— Понимаю, — она опустила голову.

Ощущение, что Эльвин что-то недоговаривает, неприятно тяготило.

В конце концов, он врал ей раньше. Что мешает врать сейчас?

А принц… Принц не выглядел злодеем. Что, если они ошиблись? И он ни в чем не виноват?

— Иди, — приказал Эльвин.

И следа не осталось от веселого парня. Перед Дани стоял взрослый и очень серьезный мужчина.

Дани кивнула и поспешила на кухню. Разговор вышел неприятный, оставил осадок с привкусом протухшей воды. Единственное, что Дани понимала — это то, что она потеряла друга по имени Эльвин, и от этого осознания было горько. Полынная горечь затопила ее всю, и удовольствие от сытного ужина померкло, утонуло в трясине сомнений.

Глава 2

Быть принцем

Во рту плавал отвратительный привкус тухлого яйца вперемешку с кровью. Глаза словно песком затрусили. Внутренности выплясывали как грешники на углях, периодически сжимаясь от голода в подобие сушеного яблока. При этом от одного взгляда на пищу начинало мутить, и тут уже приходилось думать о том, чтобы не скатиться на пол, и не блевать желчью.

Ксеон закрыл глаза и откинулся на тюфяк, стараясь меньше шевелить головой — каждое резкое движение отдавалось тошнотворной резью где-то внутри, сразу за глазными яблоками.

«Это все ошейник, — подумал он, — это все проклятый ошейник. Оттого, что гасит Дар».

Аламар, дери его Всетемнейший князь, сразу предупредил, что поначалу Дар будет рваться на свободу. Позже привыкнешь, и станет лучше, сказал он. Но сказал с таким выражением лица, что и дураку стало бы ясно: верховный инквизитор очень рассчитывает на то, что каждый день принца Ксеона будет пыткой.

Сукин сын. Отрыжка Всетемнейшего. Да чтоб тебя…

Ксеон застонал сквозь стиснутые зубы.

Одно радовало, инквизитор убрался из замка и не может наблюдать за его мучениями. При этом, правда, в сознание упорно просачивалась мысль о жалости к себе и о несправедливости Всеблагого, наделившего принца даром менталиста.

Несправедливость эту Ксеон собирался исправить в ближайшее время. А пока… настолько плохо ему не было уже давно. В голове, наполненной звенящей болью, плавали никчемные обрывки мыслей и, поблескивая, опускались на дно, в тишь, в глубину. В безвременье.

Ксеон заставил себя открыть глаза. Обморок — это последнее, чего бы хотелось.

Скованный Дар бился в висках, пытаясь пробить брешь в скорлупе чужого заклинания — и все безрезультатно.

Совсем не к месту вспомнилась скорбная мина на лице папаши. Как же так, сын? Как ты мог? Как?!! Возлюбленный сын мой?

В рожу короля Маттиаса хотелось плюнуть, да посмачнее.

Как ты мог, сын? Очень даже мог. И пять лет назад, в качестве эксперимента, и сейчас, и в будущем. Только вот выследили. И вовремя смяли волну, катящуюся по армии механоидов, дающую им собственную волю и тут же ее подчиняющую. Да если бы он успел… давно бы уже отправил и папашку, и нерадивого братика без капли Дара в этот же замок Энц. И никто, никто бы его больше не прятал во дворце от чужих глаз. А то, мол, как же так, король и младший принц — люди, а старший — выродок с темным даром. Папашке надо было быть чуть более осмотрительным. В самом деле, глупо думать, что тридцатилетний принц будет безвылазно сидеть в своем крыле и читать молитвенник. Да и вообще, несправедливо это, объявить дар менталиста темным. А все потому, что папашка боится, до смерти боится, что отнимут у него непобедимую армию…

Спина затекла от лежания на жестком тюфяке. Интересно, король Маттиас в самом деле думает, что его неудавшийся отпрыск вот так запросто смирится и будет остаток дней своих гнить в замке Энц?

Ксеон, стараясь не делать лишних движений головой, повернулся набок.

Выбираться отсюда надо, это несомненно. Куда-нибудь в Ависию, откуда нет выдачи в островное королевство Рехши. Он уже бывал там раньше, а потому переместиться туда не составило бы сложности, если бы не ошейник.

Мысли походили на мутный кисель, такие же бесформенные, растекались в ничто, едва успев сформироваться.

Выбираться.

Он удерет с этого острова. А потом вернется, обязательно, и вот тогда мало не покажется никому…

Но пока что — думай, Ксеон. Думай о том, кто снимет с тебя ошейник.

Звук проворачиваемого в замке ключа продрал по нервам ржавой железкой. Ксеон осторожно, из-под ресниц покосился в сторону открывающейся двери. Сам не зная почему, ожидал ту служанку, что приносила ужин, да сама же его и съела. Но посетитель оказался мужчиной, высоким, светловолосым и смутно знакомым в тусклом освещении. Сердце трепыхнулось птицей, и Ксеону стоило большого труда не дернуться, ничем себя не выдать. В висках вместе с болью пульсировала мысль — зачем он здесь? Получил приказ убить?.. И что тогда? Кричать? Пытаться сопротивляться? Пфф, да он же слабее котенка в этом треклятом ошейнике!..

А незваный гость приближался. Ступал мягко, словно леопард.

И когда, наконец, удалось его рассмотреть, внутри все скрутилось в тугой узел. Тревога, страх и… радость. Все это вмиг смешалось, вспухло дрожащим желейным шаром и лопнуло, рассыпавшись шелестящими искрами смеха.

Ксеон не видел этого человека пять лет. Пять, мать их, лет. И ровно пять лет он был совершенно уверен в том, что его друг погиб, взорвавшись вместе с великолепным четырехкрылым механоидом.

— Я тоже рад видеть вас, ваше высочество, — тихо сказал Эльвин, останавливаясь в изголовье тюфяка, — вот, принес вам все для письма. Как вы и просили.

— Ты… — выдохнул Ксеон, — подожди! Всеблагий, как же я рад, что… но ты… здесь…

Должно быть, все это выглядело жутко глупо со стороны, но Ксеону было наплевать. Потому как пять лет назад Эльвин Лаверн был его помощником, прикрывал спину, да и вообще, можно сказать, погиб, спасая своего принца…

Впрочем, выходит, жив остался.

— Прости, — сказал Ксеон, — ошейник. Плохо мне. Наверное, поэтому все мозги отшибло. Но я очень рад тебя видеть.

— Я понимаю, — каждое движение Эльвина было выверено, он словно перетекал по воздуху. Все, как и раньше.

Эльвин вздохнул. Выложил прямо на пол чернильницу с крышкой, несколько гусиных перьев и чистые листы бумаги.

— Подожди, — Ксеон перехватил его руку и невольно застонал. Проклятая головная боль и проклятый ошейник. — я пять лет считал, что ты умер. Не хочешь мне рассказать, где был все это время?

— Разумеется, ваше высочество. Но сперва я бы посоветовал не цепляться за мою руку и дать мне налить вам снадобья, которое облегчит откат связанного Дара.

Ксеон усмехнулся и разжал пальцы.

Потом наблюдал, как Эльвин отвинчивает крышку у фляги, наливает туда воды, а в эту воду отсчитывает капли из цветного флакончика.

— Не отравишь? — спросил, принимая из рук друга… друга ли?.. зелье.

— Зачем мне вас травить, ваше высочество? — по светлым глазам Эльвина ни Темного не понять. Две серебристые монеты в полумраке.

— Ну, мало ли. Может, обидел чем.

— Всеблагий с вами, — сухой, совершенно нейтральный тон.

Ксеон, скрипя зубами, приподнялся на локте, понюхал содержимое жестяной крышки. Пахло лимонами и медом. Выдохнув, он залпом проглотил снадобье. Оно пламенеющим клубком прокатилось по пищеводу и расплескалось огнем по стенкам пустого желудка. Потянулось горячими ниточками по всему телу, принося легкость, сминая, выметая прочь ту мучительную боль, что не давала покоя с того момента, как Аламар застегнул на шее ремешок.

Ксеон медленно вдохнул. Выдохнул. И благодарно посмотрел на Эльвина.

— Сам готовил?

Эльвин Лаверн стоял, уперев руки в бока, смотрел на своего принца сверху вниз, и едва заметно улыбался.

— Конечно, сам, ваше высочество. Неужели вы полагаете, что здесь, в замке Энц, есть иные целители? Или что Аламар Нирс решил проявить милосердие, оставив своему личному врагу то, что облегчит его состояние?

— Личному врагу… — эхом повторил Ксеон, — нда…

И уже уверенно сел на тюфяке.

Боль ушла, на ее место пришло неистовое желание что-то делать, предпринимать… Убраться из этой протухшей, мерзкой дыры под названием замок Энц.

Ксеон с силой провел пальцами по лицу. Способность мыслить возвращалась, и это радовало.

— Хорошо, что ты тогда выжил, — сказал он, — правда, я… постоянно вспоминал о тебе.

— Выжить было непросто, ваше высочество.

— Полагаю, тебя взяла наша драгоценная инквизиция?

— Верно, — Эльвин прошелся по камере, — и это не самые лучшие мои воспоминания, если вы понимаете, о чем я.

— Понимаю, — он выразительно ткнул пальцем в ошейник.

— Сперва я отбывал наказание в Эльбаррасе, — глухо сказал Эльвин, — это очень… обидно… осознавать, что днем раньше ты был богат, знатен и перед тобой открывались все двери, а теперь ты — куча дерьма, на которую, не задумываясь, наступает смотритель тюрьмы. Я был лишен всех титулов и званий, магической степени по целительству. Но вел себя примерно, за что его величество помиловал меня и отправил в ссылку. В замок Энц.

— Меня во всем винишь? — прямо поинтересовался Ксеон.

— Да вы-то тут при чем? — и снова ничего не прочесть в глазах, — вы ж меня к себе цепями не приковывали, я сам пошел. Потому что считал, что наделять механоидов подобием жизни, отбирая при этом свободу, противно закону Всеблагого.

— А сейчас как полагаешь?

Эльвин остановился напротив светильников. Ксеон только и мог, что пялиться в его широкую спину. Предпочел бы смотреть прямо в глаза, чтобы понять наконец, друг или враг перед ним, но — не в том был положении, чтоб приказывать.

— Мои взгляды не изменились с тех пор, — ответил Эльвин, помолчав.

— Это хорошо, — сказал Ксеон, — потому что мои тоже остались прежними.

Эльвин резко крутнулся на каблуках, бросил раздраженно:

— Но это не значит, ваше высочество, что я кинусь снимать с вас ошейник.

— Я и не просил бы. Я ведь знаю, что Аламар постарался сделать так, что любой, кто его расстегнет, получит такой заряд магии контролера, что мало не покажется. Наверняка все здесь уже об этом осведомлены, э?

— Чета Эрве точно в курсе. Наверняка мастер Нирс передал им предписания.

— Хм.

И мысли отчего-то снова вернулись к служанке.

Вряд ли ей кто-то счел нужным что-либо объяснять.

И точно так же вряд ли она бросится расстегивать кожаный ремешок, испещренный символами заклинания…

Но выход всегда есть. И с этим он тоже что-нибудь придумает.

Внезапно повеселев, Ксеон поднялся на ноги, похрустел позвонками, потягиваясь. Ему на миг померещилось, что лицо Эльвина исказилось ненавистью, но потом понял, что игра теней. На благородной, весьма породистой физиономии Эльвина была написана преданность идее. Это было хорошо. Нет. Это было прекрасно! Как здорово, что есть те люди, которые верят в то, что принц Ксеон желает следовать законам Всеблагого и избавить несчастных механоидов от горькой участи! Этакий герой, борющийся за свободу несчастных угнетенных созданий.

Ксеон прошелся по камере, остановился напротив Эльвина и искренне сказал:

— Мне жаль, что с тобой так все вышло. Правда, жаль. Но мы все рисковали. Видишь, и я теперь здесь. Но ты хотя бы свободно перемещаешься по острову, а я…

Эльвин ухмыльнулся.

— Мастер Аламар оставил предписания на ваш счет. Очень скоро вам будет позволено выходить на прогулку. И — повторюсь — я вас ни в чем не виню. У меня ведь тоже есть голова на плечах.

«Кочан капусты у тебя на плечах, а не голова», — подумал Ксеон, а вслух… В общем, ничего не сказал, сдержанно улыбнувшись и похлопав товарища по плечу.

— Не знаю, что бы делал без твоей настойки, — откровенно признался Ксеон. Потер ладони, — ну что ж, надо написать письмо драгоценному папаше.

Эльвин понимающе кивнул.

— Пишите, ваше высочество. Завтра утром отправим.

И, кивнув на прощание, двинулся к выходу.

— Эй, — уже на пороге окликнул его Ксеон, — но ты же ведь не думаешь, что мой дар — темный?

Эльвин замер, занеся ногу над порогом. Потом медленно обернулся.

— Темным объявляется дар, неугодный нынешнему правителю, — сказал он веско, — сегодня темный дар — менталиста, а завтра — целителя.

— Я рад, что хотя бы ты это понимаешь, — ответил Ксеон.

Он снова уселся на свое вонючее, вызывающее отвращение ложе, подвинул к себе листы бумаги, отвинтил крышку чернильницы. Начал выводить витиеватые, каллиграфически-правильные буквы:

«Дорогой отец! Полнится скорбью мое сердце, ибо отвернулись от меня и Всеблагий, и ваше королевское величество».

Получилось довольно проникновенно. Ксеон задумался, почесал пером щеку. Она начинала зарастать щетиной, было неприятно.

Он написал еще несколько строк о том, как сожалеет о своем темном даре и о том, что не сдох при рождении, чем сразу бы освободил возлюбенного своего отца от хлопот и многих печалей. Потом добавил пару слов о невыносимых условиях проживания в замке, которые, впрочем, он будет стойко переносить, дабы король Маттиас был спокоен. И попросил кофе, шоколада, копченостей… В общем, всего того, что скрасит дни всеми отвергнутого, одинокого узника.

«Любящий сын, отмеченный проклятьем».

И поставил размашистую подпись.

Ксеон задумался. Мысли совершенно непроизвольно раз за разом возвращались к маленькой служанке. Она была прехорошенькой плебейкой, наверняка недалекого ума. Глаза как у белочки, большие, темные, блестящие. Оставалось сделать так, чтобы она сняла с него ошейник. Сама. Всего-то делов, расстегнуть пряжку…

Вспомнил, как Аламар настаивал на цельнометаллическом ошейнике, но отец не позволил, пожалел сына. Так что повезло, даже ножовка не нужна, чтобы освободиться. Слабые женские ручки вполне сойдут…

Ксеон подумал о том, что поделится своим планом с Эльвином, а когда освободится, заберет старого товарища в Ависию, но вовремя спохватился.

Нет, определенно, ошейник Аламара дурно влиял на мыслительные способности.

В конце концов, он не видел Эльвина пять лет.

К тому же Эльвин пострадал, в общем-то, из-за него. На самом деле, конечно, из-за собственной глупости, но ведь ни один дурак себя таковым не считает, а в своих бедах винит кого-то еще.

В общем, все было мутно и непонятно с Эльвином. Что там у него в голове на самом деле? Кто знает?

* * *

В камере не было окон, и поэтому о наступлении утра Ксеон узнал по скрежету отпираемого замка.

— Эльвин?

Резко сел. В голове снова дернуло болью, но тут же отпустило.

— Нет, ваше высочество. Это я, Дани. Простите, госпожа Эрве заставила Эльвина помогать разделывать свинью.

В душе горькой пенкой поднялось разочарование. Только собрался поболтать с приятелем, а тут… но живо вспомнил о том, что, возможно, перед ним единственная обитательница замка Энц, которой Аламар не зачитал лекцию об опасности ошейника. О том, что каждый, кто попытается его снять, отбросит копыта.

— Доброе утро, Дани, — торопливо пригладил растрепавшиеся волосы, — неподобающий, конечно, вид, чтобы беседовать с дамой. Но ничего не поделаешь.

— Ну что вы, ваше высочество, — улыбнулась несмело, а глаза боится от пола оторвать, — какая же я дама… дамы во дворце.

Пугливая белочка.

Что ж, для пошива шубы требуется много прекрасных шкурок, и с этим ничего не поделаешь.

Ксеон поднялся, шагнул вперед и взял поднос из задрожавших вмиг рук. Он невольно поморщился оттого, что пальцы были в золе, и ногти обломаны. Неприятно, что она вот этими грязными руками еду носит.

— Проходи, будь любезна, — он быстро взял себя в руки, — ты можешь посидеть со мной немного? Пока я поем? А то, знаешь ли, в такой тишине и умом подвинуться можно.

Девушка потупилась, но прошла и остановилась в нерешительности. Ксеон тем временем уселся на тюфяк, поставил поднос на пол перед собой и похлопал ладонью рядом.

— Садись, в ногах правды нет.

Она побледнела. Потом очень трогательно покраснела и замотала головой, едва не сбив плотную, в несколько слоев намотанную косынку.

— Нет, нет… я не могу… ваше высочество, вы же принц.

— Ну и что? — он приподнял бровь, — да и какой я принц? Изгнанник. Узник замка Энц.

Тут его осенило, и Ксеон задал вопрос:

— Скажи, ты не хочешь садиться рядом, потому что я темный маг?

— Н-не… не знаю…

Наверное, тут было намешано все: и то, что принц, и то, что темный маг, и то, что просто молодой и малознакомый мужчина. Но ситуацию надо было как-то переломить, и Ксеон выбрал тактику, которая помогала почти во всех случаях. Он искренне верил в то, что все женщины любопытны в той или иной мере.

— А что ты знаешь о темных магах, Дани? — миролюбиво спросил он.

Выдержал паузу, ковырнул ложкой кашу, попробовал.

Не пища с королевского стола, но и не тошнотворна гадость, как вчера.

Хотя, скорее всего, вечером он просто не мог есть из-за головной боли.

— Ничего, ваше высочество, — Дани пожала плечами.

— Садись, я с удовольствием тебе расскажу.

Он взял кусок хлеба, разломил его пополам, потом выудил из каши кусок мяса, положил его поверх и протянул девушке.

— Давай, садись. Я не кусаюсь, в самом деле.

На миг в больших карих глазах мелькнуло сомнение. Потом Дани быстро подошла к полуоткрытой двери и неслышно прикрыла ее. Вернулась и аккуратно уселась на край тюфяка, стараясь держаться подальше от Ксеона.

Он мысленно поздравил себя с маленькой победой, вручил белочке заслуженные хлеб с мясом и спокойно принялся за кашу.

Через некоторое время она подала голос.

— Ваше высочество, а как же… про темных магов?

— С превеликим удовольствием, милая. Но прежде чем я расскажу о темных магах, позволь спросить: тебе известно, кто такие айхи?

Дани снова покраснела.

— Я только знаю, что тетка постоянно поминала их в вечерних молитвах. Просила Всеблагого огородить нас от них.

— Да, образование тебе не удосужились дать, — Ксеон удрученно покачал головой, — ну что ж, тогда слушай. Мы все знаем, что силами добра и зла под этими небесами управляют Всеблагий и Темный князь, так? Ну так вот. Населяя земли, Всеблагий создал магов и людей, наделив при этом магов властью изменять сущее. Как угодно изменять. Зажигать небесные огни, возводить стены льда, осушать моря… В общем, все, что угодно. И племя изначальных магов называли себя айхи, что значит «подобные». Как ты понимаешь, подобные Всеблагому и Темному князю. Последние были братьями-близнецами, и, невзирая на… гхм… разницу в мировоззрении, не пришли в восторг от того, что не-боги пытаются уподобиться богам и стать всемогущими. И тогда они расщепили Дар. Айхи стали рождаться ущербными. Один мог только лечить, другой только возжигать огонь, третий… ну, не важно. В общем, с некоторых пор Дар магии расщеплен. Очень давно не рождалось магов с полным Даром. Ну а когда айхи смешались с людьми, так и вообще…

— Интересно, — завороженно прошептала девушка, — спасибо, это было очень интересно. Мне никто никогда такого не рассказывал.

— Да я так думаю, с тобой вообще мало кто разговаривает, м?

— А что такое мировоззрение?

— Это то, как ты в целом относишься к происходящим в мире событиям, — терпеливо объяснил Ксеон и продолжил, — ну так вот. Касательно темного дара… Тут, Дани, все сложно. Во время правления моего пра-прадеда темным даром считалась способность призывать дожди, потому что королевство Рехши и без того походило на болото. Во времена правления моего деда ситуация изменилась, наступила засуха. Темным был объявлен дар пиромантии, из-за высокого риска устроить пожар. Понимаешь, к чему веду?

— А сейчас темным объявлен дар менталиста, — глухо произнесла Дани, — потому что… я слыхала, что непобедимая армия короля Маттиаса состоит из механоидов.

— Умница, — искренне похвалил Ксеон, — то есть, будь у моего отца армия из обычных людей, мой дар не был бы признан темным. И инквизиция бы не занималась отловом других менталистов, запечатывая их дар.

Ему показалось, что Дани зябко передернулась, как будто вспомнила что-то очень нехорошее.

— Так что глупо бояться мага, которого объявили темным, Дани, — заключил Ксеон.

— А тетка Джема вас боится. Думает, вы с ней что-нибудь плохое сделаете, — хмыкнула девушка.

— Плохое, милая, может сделать просто плохой человек. Как, например, мастер Аламар. Но отнюдь не темный маг.

Она вскинула глаза. Смотрела завороженно, о чем-то задумавшись.

— А почему… мастер Аламар плохой человек?

Ксеон пожал плечами.

— Ему нравится мучить других людей. Меня, например. Он сделал все, чтобы я тут валялся, выл от боли и молил Всеблагого о смерти.

— Но… он же не просто так…

— Ты милая наивная девушка, — Ксеон мягко улыбнулся, — ты даже не представляешь себе, сколько на свете людей, которым просто нравится мучить других.

— Мне он тоже не понравился, — призналась Дани, все еще не отводя взгляда, — от него… в дрожь бросает.

— Ну вот мы и пришли к выводу, что какую-нибудь гадость следует скорее ждать от верховного инквизитора Рехши, чем от несчастного принца, которого упекли в замок Энц только потому, что он менталист!

Он внимательно посмотрел на Дани, потом медленно поднял руку, коснулся костяшками пальцев ее щеки. Ощущение шелка. Теплого, мягкого. Пахнущего персиками.

«Сладкая куколка, — мелькнула мысль, — интересно, у нее есть жених? А, впрочем, какая разница. Белочка она и есть белочка».

Дани дернулась, внезапно отстраняясь.

— Ваше высочество, — прошептала хрипло, — не нужно. Не надо со мной так играть. Не надо.

И, вскочив, быстро подняла опустевший поднос и ушла.

Ксеон с улыбкой улегся, закинул руки за голову.

Кажется, первая партия осталась за ним.

* * *

Эльвин заявился чуть позже, аккурат в те минуты, когда Ксеон устроил себе разминку и, напряженно сопя, в который раз отжимался от холодных каменных плит.

— А, заходи, — тяжело дыша, стал на четвереньки и медленно поднялся, отряхивая ладони, — письмо готово. Я бы его и Дани передал, но она пугливая, как горная козочка. Сбежала.

От Ксеона не укрылось, что светлые брови Эльвина сошлись на переносице, и взгляд сделался колючим, словно битые стекляшки.

— Оставьте Дани в покое, ваше высочество.

— Почему? — невинно поинтересовался Ксеон, — графа Лаверн потянуло на худосочных плебеек?

Наклонившись, он подобрал свернутое в трубочку письмо и протянул Эльвину.

Тот взял бумагу с таким выражением, словно там по меньшей мере была завернута гадюка. Качнул головой.

— Графа Лаверн ни на кого не потянуло, ваше высочество. Дани — бедная сирота, ее некому защитить.

— Так я с ней ничего плохого не делаю. — Ксеон продолжал пристально следить за выражением лица преданного соратника и не совсем понимал, что происходит. Эльвин влюбился в девку? Или периодически укладывает ее в койку? Или имеет еще какие-то виды? Но, вроде бы, в ней ни капли магии. На первый взгляд…

— Вы морочите ей голову, — обвиняюще сверкнув глазами, проронил Эльвин.

— Наоборот, я ей вправляю мозги на место, объясняя истинный порядок вещей под этими небесами и в пределах королевства Рехши. Ты же не сподобился рассказать ей, кто такие айхи, и почему вероятность рождения мага с полным даром практически равна нулю.

— Ей не нужно это знать, — хмуро ответил Эльвин. Он вертел в руках письмо, словно оно жгло пальцы, и было видно, что уже и не рад тому, что начал этот разговор.

— То есть прямое предназначение Дани — кухня, тряпка и койка? — Ксеон усмехнулся, — брось, дружище. Что я, съем ее? Ну, разве что ты сам имеешь виды на девчонку… Тогда не буду мешать.

— Вы ведь знаете, что именно я имел в виду под словами «морочить голову», — пробормотал Эльвин, — впрочем, вы принц. Вам виднее.

А потом внезапно добавил:

— Пока я сегодня рубил свиную тушу, из Мирата пришли новости, которые вам наверняка будут интересны. Вчера мастер Нирс собственноручно сжег герцогиню Циниат.

Вот это был подлый, предательский удар. Ксеон даже задохнулся на миг, дыхание скрипучим ершиком застряло в горле.

— Твою мать… — и растерянно обхватил себя руками за плечи. Отчего-то холод камеры стал ощущаться по-иному. Резко, остро, неумолимо.

Ксеон прошелся от стенки до стенки, пытаясь успокоиться.

Лия Циниат не была ни возлюбленной, ни любовницей.

Но она была миловидной тридцатилетней женщиной, при муже и детях.

И тогда, пять лет назад, отозвалась на просьбу Ксеона помочь в одном интересном дельце.

Лия Циниат была очень сильным конструктором, могла построить механоида любой сложности, но при этом еще и менталистом, разумеется, скрытым.

И, судя по тому, что произошло прошлой ночью, Аламар докопался, нашел магические отпечатки ее работы в событии пятилетней давности.

И наказал. Убил.

— Он что, совсем съехал с катушек? — Ксеон и сам поразился тому, как сипло и безжизненно прозвучал голос, — он убил не просто герцогиню Циниат. Он походя разделался с женщиной, принадлежащей весьма могущественному роду. И что сказал на это мой дражайший папашка?

Эльвин передернул плечами.

— Да не знаю я, ваше высочество… Это так, новости.

Ксеон вздернул подбородок.

— Мне надо отсюда выбираться, Эльвин.

— Я не полезу к вашему ошейнику, ваше высочество. Уж извините. Не хочется стать обугленной головешкой.

— Понимаю, — процедил Ксеон, — как считаешь, что лучше, здравомыслящий человек на троне или сбрендивший вконец инквизитор, внезапно возомнивший себя богом?

Эльвин скупо улыбнулся.

— Первое, конечно, лучше, чем второе. Но, повторюсь, я понятия не имею, как вам помочь. Попробуйте написать еще одно слезное письмо отцу. Возможно, он согласится смягчить условия вашего здесь пребывания. А, возможно, простит, вернет во дворец.

— Я подумаю, — Ксеон опустил голову, рассматривая грязный пол, — пожалуйста, позаботься о том, чтобы мое нынешнее письмо было отправлено. Я так понимаю, Эрве это сделают через артефакт-посыльного?

— Через почтовый портал. Здесь, на острове, нет ни одного механоида, ваше высочество.

— И очень жаль, что нет, — пробормотал Ксеон.

Потом заскрипели дверные петли, громыхнула дверь, проскрежетал замок — и он остался один.

Ударил кулаком в стену и слепо уставился на свезенные до крови костяшки.

Аламар, Аламар…

«Если ты попадешься мне в руки, инквизитор хренов, я тебе устрою такую жизнь, что ты каждую минуту будешь молить о смерти. А потом, когда я получу достаточно удовольствия от твоих конвульсий, сварю заживо».

Из-за гибели Циниат грызла досада и какая-то детская обида.

Циниат могла бы создать для него лично непревзойденных воинов, каких еще не знал свет. Талантливая была женщина, но… неосторожная, раз наследила так, что даже через пять лет ее нашли. Нда. Без нее будет сложнее, в разы.

Однако, Ксеон знал, что незаменимых людей не бывает.

Побродив еще немного по своей клетке, он улегся на тюфяк и задумался.

Из замка Энц надо было убираться, и как можно скорее. Пока остались еще в живых те, до кого не успел добраться мастер Аламар.

* * *

И каждый следующий день он упорно шел к своей цели.

Он лежал на своем тюремном ложе и страдал.

Он почти не прикасался к еде, что приносила белочка Дани, но при этом щедро угощал ее теми деликатесами, что прислали из дворца.

Наблюдая за детской радостью на лице девушки, Ксеон даже не мог понять, как кусок обычного шоколада или печеное яблоко с карамелью и орехами могут вызвать такой восторг. Возможно, в иной ситуации он даже проникся бы к Дани жалостью, но нынешнее положение вещей не позволяло развозить розовые сопли. К сожалению, кем-то всегда приходилось жертвовать.

В какой-то момент он даже взял ее за руку, и она не оттолкнула. В ее больших карих глазах билось, пульсировало нечто теплое, доброе, ласковое.

«Жалеет меня, — подумал Ксеон, — уже недурственно».

И продолжал изображать немыслимые страдания, пересыпая этот дивный коктейль рассказами о том, как его ненавидит и мучает проклятый инквизитор, как через ошейник причиняет ему едва переносимую боль.

Дани слушала и смотрела по-детски, широко распахнутыми глазами, в которых нет-нет, да блестели слезы.

А потом он ее поцеловал. Легонько, почти как сестру. В щеку. И спросил:

— Ты будешь меня вспоминать, когда я умру?

— Почему вы говорите о смерти? — хриплым шепотом спросила Дани.

— Этот ошейник рано или поздно меня задушит.

— Но… — огромные глаза вновь наполнились слезами, — я… я не дам вам умереть, ваше высочество.

— Моя милая Дани, — прошептал он голосом человека, который вот-вот отправится на небеса, — я так благодарен тебе за то, что ты есть. По крайней мере я точно знаю, что ты скрасишь мои последние минуты. Ты ведь… побудешь рядом со мной, пока я буду умирать? Скоро уже все случится, я знаю.

Она затрясла головой, зарыдала и убежала.

На следующее утро Ксеон мысленно прикидывал, куда именно перенесется в Ависии. Были места, которые он очень хорошо запомнил еще в детстве, и именно туда можно было направить свой дар телепортера. В памяти остались розовые пуфики, тошнотворно-розовые занавески на окнах и резная спинка кровати, вся в сказочных единорогах и грифонах. А еще — тихое, детское ощущение полного счастья. Тогда еще не знали, что у него Дар. Тогда еще его отправляли с посольством, чтобы познакомить с невестой. В конце концов, Ависия — большое государство, а Рехши — маленькое островное королевство, пусть и с армией механоидов.

Да, вот туда было бы недурственно вернуться… Он точно знал, что там его примут, но при этом еще хотел убедиться в том, что не бывает неизменных вещей. Вряд ли там по-прежнему остались розовые пуфики.

Когда пришла Дани, Ксеон лежал, подкатив глаза, и дышал хрипло-хрипло, как будто на последней стадии грудной болезни. Он почувствовал движение воздуха, девушка метнулась к нему, схватила за руки, которые он долго прижимал к камням, чтобы сделать холодными.

— Ваше высочество, — растерянно пролепетала Дани, — ваше… Ксеон! Нет, пожалуйста, не надо.

Он приоткрыл глаза и печально улыбнулся.

— Я умираю, милая. Он выпил меня окончательно…

— Надо отправить послание вашему батюшке, — всхлипнула Дани, и ее бледное личико вдруг осветилось совершенно неземным, прямо-таки жертвенным светом.

— Его… вполне устроит… если я умру… не надо.

Из-под опущенных ресниц Ксеон увидел, как Дани стоит над ним на коленях, судорожно сжимая и разжимая кулачки. Из-под намотанной цветастой косынки выбился непослушный локон, темно-каштановый, волнистый.

Он протянул руку, легко прикоснулся пальцами к этому локону. На коже осталось ощущение хрупких крыльев бабочки.

— Дани, — выдохнул хрипло.

А потом закрыл глаза и обмяк.

Тишина.

«Ну, давай же, давай, не подведи меня, девочка. Столько старался ведь».

Едва ощутимое дыхание на щеке.

— Ксеон, — позвала она.

Прикосновение худых пальчиков. Погладила по щеке.

— Ксеон! — всхлип.

Он захрипел, давая понять, что еще жив. Схватился за ошейник в попытке оттянуть от шеи. Руки обожгло, прострелило болью до позвоночника.

— Помоги… не могу… больше…

— Да, да… только, пожалуйста, дыши. Не умирай. Не умирай!

Ксеон ощутил неуверенные прикосновения трясущихся пальцев к пряжке. Кажется, Дани охнула.

— Не умирай, — шепнула в лицо, щекоча теплым дыханием, — я тебя люблю.

А потом, дернув, разомкнула застежку.

Скованный Дар рванулся сразу во все стороны, распахивая крылья.

Один миг — и Ксеон уже несся, разрывая слои пространства, в то убежище, куда и планировал отправиться. Ведь из Ависии нет выдачи. Нет!

Глаза он не счел нужным открывать.

Зачем смотреть на то, что осталось от милой белочки?

Глава 3

Верховный инквизитор Рехши

В закрытой ведомственной карете было темно, как в могиле, и так же душно. Сидя в углу кожаного дивана, Аламар откинулся на мягкую спинку, вытянул вперед ноги. Можно было подремать полчаса, пока карета выписывала сложные пируэты, с трудом протискиваясь сквозь узкие улочки старого города. Но, понятное дело, не спалось.

Он слепо таращился в глухую темень. Там, где запахнутые шторы плохо прилегали к дверце, темноту прошила тонкая сизая полоска. Королевство Рехши встречало рассвет, а верховный инквизитор возвращался домой со службы.

Аламар пробовал думать о том, что сейчас он войдет с парадного в свой великолепный особняк, и его будет встречать старая Ньями. Потом он переоденется, снимет, наконец, маску, и будет завтракать в очень просторной и пустой столовой. Мысли рассыпались пеплом, оседая на душе вязкой смоляной горечью. Он хотел представить себе Ньями, благообразную, в накрахмаленном чепце, а перед глазами было совсем другое лицо, перекошенное, почти безумное. Днем раньше Лия Циниат щеголяла туалетами и прическами, и всего лишь одной ночи хватило, чтобы превратить самовлюбленную гордячку в мычащее, ползающее по полу существо.

Надо отдать должное, у нее хватило ума сразу во всем сознаться. В том, что готовила для принца Ксеона особых механоидов с повышенной защитой корпуса. Зачем? Ну, он попросил об одолжении. Знала ли она? Догадывалась, но напрямую ни о чем сказано не было. Чистосердечным признанием, запоздавшим на пять лет, герцогиня надеялась купить себе жизнь. И завыла, заревела в низкие потолочные своды, когда услышала приговор. Лишение жизни через сожжение за государственную измену. Она ползла по полу, цепляясь за штанину, и все выла, выла… Помоги мне, Аламар. У меня дети сиротами останутся. Помогииии… Он едва не увяз в этой мольбе, но вовремя опомнился. Сунул под нос герцогине миниатюру, которую всегда носил в медальоне.

— Твои дети будут ходить по земле. А где мои дети? Вот, они, где сейчас? И в этом есть твоя вина, Лия.

Она разжала пальцы и внезапно умолкла. А он пошел дальше, заполнить все необходимые для казни протоколы.

— Будь ты проклят! — хриплый вопль привычно царапнул слух, — проклят!

Он рассмеялся. Проклят. Нашла чем пугать…

…Карета остановилась. Аламар дождался, пока возница отворит дверцу кареты, и вышел, щурясь на серый свет зимнего утра. На ближайшем дереве надсадно каркала ворона. В лужах таял лед. С затянутого низкими тучами неба сыпалась снежная труха.

— Свободен. Заедешь за мной после полудня, во дворец нужно будет, — процедил Аламар, даже не глядя в сторону парнишки в сером мундире.

Тот кивнул, заторопился, и через несколько мгновений карета тронулась с места и покатилась обратно, к ведомству.

Аламар дошел до боковой калитки, временами оскальзываясь на обледенелой мостовой, снял с правой руки перчатку и приложил ладонь к блюдечку охранного артефакта. Замок щелкнул, и калитка гостеприимно распахнулась.

Дальше, огибая по кругу клумбу, из которой торчали черные и давно уж перемерзшие колючие стебли роз, бежала узкая дорожка, кое-как присыпанная гравием. Примерно на пол пути к дому она ныряла под разросшиеся липы, затем примыкала к широкой дороге, которая вела к дому от больших ворот. Аламар, все еще стоя у калитки, окинул взглядом особняк. Огромный, сложенный из темного кирпича, с черепичной крышей и башенками по углам, этот дом мог бы стать родовым гнездом для многих, очень многих из семейства Нирс. Но не сложилось. Взгляд зацепился за черное пятно гари, покрывшее все левое крыло. В крайней башне даже стекла до сих пор не вставили, все равно туда никто не ходит и никто там не живет…

Вздохнул и пошел по дорожке. Ему мерещился запах горелого мяса в сыром зимнем воздухе.

Ему открыла сама Ньями. Высокая, худая и смуглая, Ньями слишком мало походила на коренных жительниц Рехши. Темные миндалевидные глаза, чуть раскосые, только усиливали впечатление. Впрочем, Ньями привез отец Аламара откуда-то с южных островов, когда сам Аламар еще скакал по особняку на маленькой механоидной лошадке. И с того самого дня Ньями была приставлена к Аламару нянькой.

…Потом у Ньями родился сын. Теперь уже Аламар понимал, что, скорее всего, это был сын господина Нирса-старшего. Ньями назвала сына Кио. Он вырос и остался жить в особняке. Уцелел пять лет назад и не ушел, когда Аламар выгонял всю прочую прислугу, швыряясь в них огненными шарами.

— Молодой господин! Где ж это вы пропадали всю ночь? — Ньями всплеснула руками, а он в который раз подумал, что не к лицу ей этот накрахмаленный чепец. Ей бы корону из перьев, вышитую тунику, а в руки — длинный лук. Тогда это была бы грозная Ньями, даже в своем преклонном возрасте. А в долгополом платье и переднике смех да и только.

Он покорно отдал ей плащ, и уже будучи в мундире, прошел сквозь холл к лестнице.

— В столовой все готово к завтраку, господин! — неслось в спину.

— Да, Ньями. Сейчас буду. Можешь раскладывать по тарелкам.

Аламар, постукивая по мраморным перилам металлическими пальцами протеза, поднялся к себе. Рванул с лица опостылевшую маску, швырнул ее на кровать. В последнее время он все чаще и чаще задавался вопросом, на кой ему этот костюмированный бал? Ну, увидят все его шрамы, ну и что. Можно подумать, что девка на выданье. Всем наплевать же. И каждый раз вспоминал то, зачем маску надел: она внушала страх. А искореженное, изодранное лицо внушало жалость, которой не хотелось.

Он быстро скинул мундир, переоделся в чистую сорочку и свободные штаны, сунул ступни в домашние туфли и, накинув стеганый халат, завернул в уборную.

Аламар долго плескал в лицо холодной водой. Не покидало ощущение, как будто каждый раз, побывав в пыточных инквизиции, он с ног до головы покрывался горькой слизью. Она лезла в ноздри, в рот, чтобы потом стиснуть шею невидимым обручем, а он каждый раз пытался смыть ее с себя — и не мог. Все равно каталась на языке горечь, и шею перехватывало в спазме.

«К Темному все», — вздохнул он.

Промокнул лицо пушистым полотенцем, мельком глянул на себя в зеркало.

Глубокие рваные борозды перепахали левую половину лица, чудом пощадив глаз. Впрочем, веку тоже досталось, и теперь Аламар взирал на мир с ироничным прищуром. Ничего особенного. Просто шрамы. Внутри все болит сильнее, до сих пор, и не скажешь, что время лечит.

Он кое-как причесался, приглаживая щеткой вьющиеся волосы, и пошел в столовую. Пусть и в своем доме, но опускаться до скотского состояния не хотелось.

Внизу, в столовой, его ждала верная Ньями с поварешкой наперевес. Кио в старой ливрее дворецкого стоял у окна и смотрел, как небо сыплет ледяной трухой. То, что падало сверху, таяло на земле, но к вечеру предсказатели обещали легкий мороз и, соответственно, превосходный, качественный гололед.

— Господин Аламар! — спохватившись, Кио отвесил вполне профессиональный поклон.

Нирс-старший так и не признал в нем сына, а потому Кио был просто сыном рабыни. Аламар как-то предлагал ему уйти, но идти Кио было некуда. Разве что в цирк, с его-то экзотической внешностью: от Ньями он унаследовал смуглую, с медным оттенком, кожу, и гладкие темные волосы, которые заплетал в косу, а вот глаза достались от отца, светло-серые, яркие, как и у самого Аламара.

— Ну, всем доброго утра, — пробормотал верховный инквизитор Рехши, — Кио, не топчись там, садись. И ты, Ньями, разливай, что там у тебя сегодня… садись с нами.

— Рагу овощное, господин Аламар, — на тарелку ляпнулась коричневатая субстанция, в которой Аламар смог распознать кусочки моркови и фасоль.

— Отлично, — сказал он, — рагу так рагу.

— И лимонные пирожки к чаю, — добавила Ньями.

— Прекрасно, прекрасно, — рассеянно прокомментировал он, мешая ложкой в тарелке.

Стряпала Ньями превосходно. Даже в тех случаях, когда внешне еда выглядела подозрительно, вкус оставался божественным. Ньями не была виновата в том, что для Аламара все отдавало горечью и каталось на языке сухим пеплом.

— Что тут у вас хорошего случилось, пока я на службе был? — поинтересовался он между делом.

— Приходил посыльный от графа Эверси, просил передать приглашение на бал.

— Да неужели…

Ньями тоже села за стол и теперь степенно ела, отправляя в рот ложку за ложкой.

Аламару же кусок в горло не шел. Всюду была горечь. А еще — отголоски воплей казненной герцогини. Как назло, подул ветер, и прямо в Аламара швырнуло невесомым пеплом. Он давно уже не был сентиментален, и уж конечно, совершенно не боялся сожженных им же людей, но все равно неприятно.

— Вот письмо, — сказал Кио, подавая тонкий розовый конверт.

Аламар молча надорвал его, достал сложенный вдвое листок бумаги. По столовой поплыл сложный аромат дорогих духов.

— Многоуважаемый господин Нирс! Послезавтра будем несказанно рады видеть вас на балу в честь девятнадцатилетия нашей Бьянки, — прочел он вслух и хмыкнул.

Ну надо же. Эверси никак не желал оставить затею выдать за него свою младшую. Ему иной раз хотелось поинтересоваться у самой Бьянки, а что она думает по этому поводу. Каково это, когда родной батюшка жаждет отдать тебя на растерзание полубезумному чудовищу?

— Жениться вам надо, господин Аламар, — с легкой укоризной в голосе сказала Ньями, — пять лет уже прошло. У вас еще будут дети, и дом оживет.

— Ньями, я тебя забыл спросить о том, надо или не надо мне жениться, — процедил он и тут же застыдился. Все же Ньями была ему почти как мать. Да что там, проводила с ним времени куда больше, чем родительница.

— Если это письмо от графа Эверси, то его дочь Бьянка — отличная девушка, — не обращая внимания на его ответ, продолжила Ньями, — она молодая и здоровая, и может нарожать вам кучу таких же здоровых детишек.

— Возможно, — он пожал плечами и отставил рагу, — однако, милая Ньями, я терпеть не могу, когда мне что-то или кого-то навязывают.

Хотел попросить у нянюшки чаю, но потом подумал и поднялся сам. И тут совершил оплошность, схватив изогнутую белую ручку чайника левой рукой. Раздался жалобный хруст, и чайник упал на стол, заливая заваркой белоснежную скатерть.

— Ох, — только и выдохнул Аламар.

Очень часто он не мог рассчитать, с какой силой сжимать механические пальцы. Как результат — раздавленные бокалы, оторванные куски мебели. Ну и вот, последняя жертва, чайник.

— Ничего, ничего, — засуетилась Ньями, — не обращайте внимания, господин Аламар. Это все… мелочи.

— Да, мелочи.

Он взглянул на Кио, опасаясь увидеть на смуглом его лице намек на насмешку, но не увидел ничего, кроме искреннего сострадания.

— Простите, — сказал Аламар, — мне… нужно отдохнуть. Кио, проследи, чтоб я проснулся в половину двенадцатого. Мне во дворец надо.

* * *

Аламар лежал на узорчатом покрывале, свернувшись калачиком, подтянув к груди колени. Тяжелую механическую руку он вытянул к краю кровати. Металл тускло блестел, вместе с каждым ударом сердца по протезу скользили голубоватые блики, как будто омывая его полупрозрачной дымкой. Это была магия конструкторов. Именно она позволила почти идеально срастить сплав нескольких металлов и живое тело, заставить искусственные пальцы шевелиться по велению воли. Не быть калекой…

А в душе суховей гнал пепел.

Пять лет прошло с того момента, когда подчинившиеся скрытому менталисту механоиды устроили самый настоящий бунт. Пять лет… как полыхал пожар в особняке, а обугленное сердце было выдрано с ошметками мяса из груди и навсегда осталось в том крыле, где так и не вставили стекла. Это ведь он сам поджег здание, когда увидел, что металлическая лапа раздавила Элизу и крошечного Мариуса. Он надеялся, что все они сгорят, и сам он умрет в огне, чтобы ничего больше не чувствовать. Но нет, не удалось. Вытащили из огня, и долго таскали по пустынной улице, играли, как кошка с полузадушенной мышью. А потом пришла ведьма и одним движением тонкой руки заставила механоидов убраться. Она тоже оказалась менталистом…

Аламар лежал, щурился на латунную ручку двери. Накатывало горькое осознание того, что уснуть уже не удастся. Красивые часы в деревянном корпусе уже показывали одиннадцать. Скоро появится Кио и начнет будить, мягко прикасаясь к плечу.

А ему все кажется, что не Кио войдет в дверь, а прекрасная Эльза. Время не стерло ее облик, Аламар помнил каждую черточку. Она слегка располнела, родив Мариуса, и оттого стала еще краше. Румянец на щеках, смеющиеся голубые глаза в шелке ресниц. Сочные губы, вкус которых напоминал нагретые солнцем спелые черешни…

И ничего не осталось. Ни-че-го. Он один, словно обугленная головешка. Воздух едкий и пахнет пожаром, во рту печет, пепел на зубах и языке…

Исключительно потому, что высокородному мерзавцу надоело сидеть взаперти, и он решил — а попробую-ка я свои силы на непобедимой армии Рехши.

Что ж, попробовал. Очень удачно попробовал, поначалу никто так и не понял, почему вдруг армия механоидов отказалась признавать власть короля и начала крушить все, что подворачивалось под руку. Но Аламар Нирс тоже не лыком шит. Копал пять лет, пока не добыл доказательства, не зафиксировал магические следы. Надо было видеть, как сокрушался король, пока слушал доклад Аламара. Как же так, возлюбленного сына — и казнить? Нет-нет, это невозможно, королевская кровь так редка нынче. Пусть посидит в изгнании, авось поумнеет.

«Пусть посидит, — согласился Аламар, а про себя добавил, — авось, сдохнет на том острове. Долго там еще никто не протянул».

Латунная ручка дрогнула, проворачиваясь, и Аламар невольно подобрался.

Вот, сейчас… Синее домашнее платье, белый кружевной воротничок, водопад золотых вьющихся волос. Эльза.

Внутрь ловко проскользнул Кио и, встретившись взглядом с хозяином, лишь укоризненно цокнул языком.

— Вы так и не отдохнули, мастер.

— У Всеблагого за пазухой отдохну, — Аламар с усмешкой ткнул пальцем куда-то в потолок, — что ж, пора собираться.

…Сборы были недолгими.

Он вышел на крыльцо, постоял немного, вдыхая влажный и холодный воздух. Труха с неба больше не сыпалась, теперь это был просто небольшой дождик.

«Если ночью приморозит, надо будет запретить Ньями идти на рынок, — думал он отстраненно, — поганая нынче зима выдалась».

И вспомнил, как мечтал лепить снежную бабу с Мариусом.

Что ж, не вышло.

Приметив карету, Аламар прошагал весь путь обратно к калитке, кивнул вознице и забрался в темное нутро, на мягкий кожаный диван. Смотреть на город не хотелось совершенно, поэтому он плотнее задернул шторы и откинул голову. О том, чтобы задремать, речи не было: от того, как потряхивало на мостовой, зубы клацали. Какой уж тут сон.

Следующей остановкой был королевский дворец.

Аламар подъехал к парадному подъезду, выбрался на алую ковровую дорожку. Удовлетворенно хмыкнул, глядя, как шарахнулись от него лакеи. Все же выбор маски оказался верным. Зачем ему жалость? Пусть боятся. Вообще, верховный инквизитор должен внушать неодолимый ужас, и не только магам без регистрации.

Он уверенно поднялся по лестнице, а затем направился в кабинет его величества Маттиаса Третьего из династии Фаблур. Двери, покрытые великолепной резьбой, распахивались одна за другой, лакеи низко кланялись — и так ровно до тех пор, пока не очутился перед королем Рехши.

— Ваше величество…

— А, вы… ну, что ж, проходите, проходите… сейчас вот, освобожусь, и переговорим.

Аламар спокойно стал в углу и принялся наблюдать за королем.

В голове наконец воцарилась легкая и прохладная темнота. Все лучше, чем каша из пепла, крови и бесконечных «а вот если бы я».

Король Маттиас был немолод, но весьма бодр, наверное, исключительно благодаря своему субтильному телосложению. Худой, в неизменном каштановом парике на лысой голове, шустрый и подвижный как таракан, он выглядел так, словно собирался прожить еще три человеческих жизни. Он все ходил вокруг нового механоида, довольно цокал языком, пытался, поднимаясь на цыпочки, заглянуть неподвижному механоиду в рот и пощупать клыки.

— Ваше величество, не стоит, — спокойно прокомментировал Аламар, за что удосужился насмешливого взгляда.

— Бросьте, мастер Нирс. Он совершенно неподвижен. Не заряжен. Только с утра привезли новый образец.

— Значит, герцогине нашлась замена?

— Ну конечно, мой дорогой. Не бывает такого, чтоб человек был абсолютно незаменим. И потом, неужели вы могли подумать, что я отдам вам герцогиню, не думая о последствиях? Если бы она была одна такая, вы бы ее, мой хороший, никогда бы не получили.

Аламар услышал скрежет собственных зубов.

Ну, конечно! А он, идиот, уже размечтался, что король проникся его горем и хочет поспособствовать поимке и наказанию всех зачинщиков бунта…

Тем временем король Маттиас продолжал осмотр нового солдата своей непобедимой армии. Механоид донельзя походил на гориллу, только прямоходячую, и был от макушки до пят покрыт деревянными чешуйками. Лицо… если, конечно, это можно назвать лицом, тоже было вполне себе обезьянье, с выдающимися вперед мощными челюстями и вылезшими из-под чешуек остро заточенными клыками.

— Новая модель, — похвалил Маттиас, оглядываясь на инквизитора, — по словам конструктора, непобедим на поле боя.

— Не вижу вооружения, — скептически отметил Аламар.

— В самом деле, — король пожал узкими плечами, — что ж, надо посмотреть…

И, мурлыча под нос легкомысленный мотивчик, направился к резному бюро.

Он извлек оттуда плоский ящик из дубовых дощечек, повернулся, поставил его на письменный стол и сдвинул крышку. Кабинет озарился тусклым голубоватым свечением: там, каждый в своем гнезде из ветоши, лежали крупные кристаллы, каждый размером не меньше куриного яйца. Аламар прищурился: часть кристаллов все же оказалась зеленоватого оттенка, что, впрочем, было совершенно правильно.

— Лациум, — задумчиво проговорил Маттиас, — основа нашей полной независимости. Если найдут еще один источник где-нибудь на континенте, мы быстренько станем нищими. Будем просить подаяния у соседушек.

— Лациум — дар последних айхи, — эхом отозвался Аламар, — они любили острова, ваше величество. Если где и оставили лациум, то только здесь.

Маттиас осторожно взял голубой камень, сжал его в руках, словно хотел оставить отпечаток ладоней, затем повернулся к механоиду.

— Ты понял, зачем его в дерево одели, а?

— Вероятно, чтобы меньше ржавел, ваше величество…

— Именно так.

Тонкие пальцы короля пошарили по груди механоида, затем он ловко отвинтил маленький лючок. Обернулся и весело подмигнул:

— Ну, что, мастер Аламар? Вдохнем жизнь в это тело?

Он лишь плечами пожал.

Не видел ровным счетом ничего интересного или хорошего в том, чтобы засунуть лациум с наложенной печатью во внутренности механоида. К тому же, главную роль все равно играл тот кристалл, что еще предстоит установить в голову: именно он в большей мере отвечал за то, что механоид не только осознавал себя, но и понимал, кому должен служить.

Маттиас быстро вложил камень в грудь существу. Что-то защелкало, заскрежетало внутри, и механоид открыл глаза. Аламара передернуло. Глаза механоидам изготавливали из драгоценных камней, вроде как для улучшенного преломления света. Этому поставили рубины. И в тот миг, когда Аламар поймал совершенно неразумный и, по большому счету, неживой взгляд, внутри заворочалось нехорошее ощущение, что все они сидят на бочке с порохом и играют в войнушки. Взгляд механоида медленно перемещался с Аламара на короля, а инквизитору начало мерещиться, что на самом деле механоид превосходно понимал, кто он и где находится, и просто выжидал время до того момента, как одним ударом могучей лапы свернет шею тщедушному человечку.

— Ну разве он не великолепен? — пропел король и, не обращая внимания на механоида, что стоял и бешено вращал кровавыми глазищами, достал из шкатулки зеленоватый камень. На некоторое время сжал его в ладонях, затем поднес ко лбу и пробормотал формулу подчинения. Обошел механоида, и, точно также нащупав лючок у основания плоского затылка, вложил камень и туда.

Механоид вздрогнул. По крупному, мощному телу прошла короткая судорога.

И, тихо шурша чешуйками, опустился перед королем на колени.

— Вот видите, Аламар, — его величество воинственно сверкнул глазами, — они все послушны, никакой опасности нет.

— Ровно до тех пор, пока сын ваш сидит в замке Энц, — Аламар просто не мог удержаться от ядовитого замечания.

Покосился на механоида. Мощное и столь же уродливое создание стояло совершенно спокойно, только взгляд сделался нечеловечески пронзительным.

— Ну, или пока не появился откуда-нибудь другой сильный менталист, одержимый дурацкими идеями всеобщего равенства. Так ведь, мой хороший?

Последнее было сказано уже механоиду.

Рубиновые глаза опасно пыхнули.

— Где… я?

Голос напоминал скрежет плохо смазанных шестеренок.

— Ты во дворце, перед своим господином, — твердо сказал король.

— Да… я…

Существо помотало головой. Чешуйки тихо шелестели, терлись друг о друга.

«Прямо шишка еловая», — решил Аламар.

Он не вмешивался, ждал, что будет дальше.

Механоид продолжал медленно осматриваться. Посмотрел на Аламара, отчего тот поежился: вспомнил, как трепали его, раздирая на части. Только конченые идиоты могут желать свободы механоидам. Потом существо перевело взгляд на короля. Механоид подался было вперед, но тут же медленно осел назад, снова опустился на колени так, как будто его ставила в позу покорности некая высшая сила.

Аламар знал, что это.

Всего лишь личная печать владельца, оставленная на кристаллах лациума.

— Покажи нам свое вооружение, — сказал король.

Шварк!

Маттиас едва успел отскочить, когда механоид буквально ощетинился остро заточенными дисками. Они вылезли из щелей на груди, на спине и даже из толстых рук. Опасно сверкнули лезвиями.

— Ох ты, — пробормотал Маттиас, — нет, вы видели, мастер Аламар? Ну разве он не прекрасный солдат?

Аламар сдержанно кивнул.

Он… как бы это помягче… не разделял восторгов короля по поводу нового солдата. Он вообще механоидов не любил.

— Убери, — скомандовал Маттиас, и лезвия с шорохом скользнули в пазы.

— Великое искусство, создавать таких вот, — сказал король, — ну что ж, солдат, иди. Спустишься вниз, там тебя встретят и отведут в казармы.

— Но… — робко заметил механоид.

— Солдатам не положено разговаривать, — сказал Маттиас, — а чтобы ты лучше запомнил, я тебя накажу.

И достал хлыст.

Аламар сонно считал.

Пять. Десять. Пятнадцать.

Механоид коротко вздрагивал под ударами, и Аламар знал, что ему больно.

Они чувствовали боль.

Визжали, ревели, когда он жег их своим Даром пироманта. И при этом шли вперед.

Они… чувствовали и, хоть убого, но мыслили. И теряли свободу воли. Не могли сопротивляться приказам того, чья печать на кристалле…

Потом хлыст сломался, механоид перестал вздрагивать. Король дышал шумно, словно только что обежал вокруг дворца. Промакнул кружевным платком выступившие на лбу бисерины пота.

— Пошел отсюда, — процедил Маттиас, — вон. В казарму.

Существо поднялось с колен и молча побрело по направлению к двери. За ним стелился след из опадающих, сломанных во время экзекуции чешуек. Уже в пороге механоид обернулся и посмотрел на Аламара. В рубиновых глазах полыхала жгучая ненависть.

«А потом мы удивляемся, отчего они на всех бросаются, освобождаясь от печати», — подумал инквизитор.

— Я хочу поговорить о сыне, — сказал Маттиас, как только дверь закрылась, — надеюсь, ты разместил его со всеми подобающими удобствами?

— Разумеется, ваше величество…

— Ты лживый сукин сын, — прорычал король, отбрасывая обломки хлыста, — прячешь свою рожу искореженную за маской и думаешь, будто я тебя не вижу… Так мне тебя и видеть не нужно! Сегодня… пришло письмо от него. Он жалуется на дурные условия. Просит прислать еды.

— Его должны неплохо кормить…

— Его кормят всякой дрянью, которую не должен вкушать человек его положения!

— Вашему величеству следует думать о том, чтобы такой сильный менталист, как принц Ксеон, оставался в замке Энц как можно дольше, — твердо сказал Аламар, — а не о том, какую кашу он ест.

— Пусть остается в замке, — согласился король и почесал голову под париком, — но, мастер Аламар, он должен быть там в полном здравии, вот чего я хочу. Честно говоря, мне наплевать на то, что у вас с ним какие-то личные счеты. И знать ничего об этом не хочу. Мне надо, чтобы оба моих сына были живы и здоровы. А ваша задача, Аламар, отлавливать менталистов. Вот он, залог процветания династии. Когда я давал добро на арест Ксеона… возможно, это была ошибка. Возможно, мне следовало просто… поговорить с ним. Запереть, наконец, снова во дворце. Но теперь уже дело сделано. Пусть посидит, подумает.

— Как прикажете, ваше величество, — Аламар поклонился, хотя внутри все клокотало.

— Я сегодня же отправлю Ксеону нормальных продуктов, — продолжил Маттиас, — пусть… будет там, на острове… а вы, мастер Аламар, займитесь обеспечением безопасности моей армии. Все, вы свободны.

И махнул рукой в сторону двери.

Аламар поклонился и вышел.

Сцена с показательной поркой механоида, а затем столь же показательное выступление короля оставили мерзкое послевкусие. И Аламар вдруг подумал, что, если Маттиас вот так же обращался с принцем Ксеоном, держа его взаперти… Что странного в том, что наследник трона учинил бунт? Опробовал свои способности на непобедимой королевской армии?

Аламар вздохнул. Иногда ему казалось, что айхи просто посмеялись над своими наследниками. Не нужно было им взращивать в глубоких пещерах лациум. И уж тем более не нужно было показывать, как им пользоваться. От этого и все беды. Некоторые думают, что бессердечно вот так обращаться с механоидами, у которых есть разум, но которые не могут себя защитить.

Но если дать рукотворным сууществам полную свободу, что будет?

Они ведь все равно… неживые. Но при этом думают и чувствуют. И все равно не живые.

«Чушь какая-то», — вяло подумал Аламар, перепрыгивая через ступеньку, скатываясь с широкой мраморной лестницы.

Ему не хотелось находиться здесь — слишком светло и жизнерадостно. Не хотелось возвращаться домой — слишком мрачно и живы воспоминания. Аламару вообще уже ничего не хотелось.

* * *

…Но на бал он все же потащился.

С графом Эверси они были добрыми соседями. Время от времени стареющий весельчак приглашал «господина инквизитора» на «пропустить чего-нибудь покрепче». Аламар соглашался, на утро просыпался с гудящей головой, но в неплохом настроении, и каждый раз зарекался туда ходить. На бал, правда, его еще не звали ни разу, и это внушало некоторое беспокойство одновременно с непонятным Аламару лихим весельем. Он представлял себе, как светские дамы и их не менее светские кавалеры будут шарахаться от его маски. Губы невольно растягивались в забытую почти улыбку, возвращая к тем временам, когда Аламар Нирс учился в академии и был веселым, не знавшим забот парнем.

Ну что ж, раз так, то он пойдет на бал.

Наверняка будет забавно, в самом деле…

Аламар явился в графский особняк чуть раньше назначенного. Его план был прост: поздороваться с семейством Эверси, вручить подарок их дочери, а потом, подхватив бокал с чем-нибудь освежающим, сесть в темном углу и проводить время там, наблюдая за весельем и танцами.

В особняке заканчивались последние приготовления, прислуга металась по залу перепуганными рыбешками, расставляя на столах закуски. Пахло апельсинами и жареными колбасками. Сам хозяин дома, в превосходно сшитом фраке, стоял на возвышении в конце зала подобно полководцу перед сражением. Едва завидев Аламара, он торопливо скатился вниз, бодро проложил себе путь сквозь снующих туда-сюда служанок с подносами.

— Аламар, дружище! — затряс руку в крепком рукопожатии, — как здорово! А мы уж не надеялись, ответа ведь не получили…

Эверси преданно заглядывал в глаза, его второй подбородок мелко дрожал, а руки явно потели.

«Что-то нужно от меня, — подумал Аламар, отвечая на рукопожатие, — хм, посмотрим».

— Да что же ты стоишь? Проходи, пойдем, пожалуйста, пойдем к столу. Мы возьмем по бокалу «Слезы последней айхи» и прекрасно проведем время! Кстати, супруга моя и дочь, Бьянка.

Они как будто подкрались сзади, и Аламар почувствовал себя в окружении. Противник, оголивший плечи по последней моде, вырядившийся в воздушные кружева и рюши, уверенно брал в осаду.

— Мастер Нирс, — графиня присела в изысканном поклоне, — какая честь для нас, что вы нашли…мм… время посетить наш дом.

Графу Эверси повезло с женой. Амалия слыла не столько умной, сколько мудрой женщиной, закрывала глаза на мелкие шалости супруга и, возможно, именно поэтому их лодка семейной жизни продолжала год за годом уверенно плыть в бушующем море страстей. Помимо этого, Амалия Эверси была еще и женщиной довольно красивой, чем-то напоминала породистую борзую. И взгляд открытый, дружелюбный. Локоны теплого медового оттенка.

Бьянка Эверси внешностью пошла в отца. Не то, чтобы Всеблагий обделил ее красотой, нет. Девушке досталась внешность голубоглазой фарфоровой куклы, очень дорогой куклы: тонкие черты лица, золотые волосы, высокие скулы и пухлые губы. Идеал красоты, казалось бы… но нет. Если мать напоминала породистую борзую, то Бьянка куда более походила на болонку в бантах.

Аламар поймал себя на том, что вот уже несколько минут молча рассматривает семью Эверси и молчит. Спохватился, приложился к ручке графини, почувствовал, как дернулась ее рука в момент соприкосновения с маской.

— Я сражен красотой ваших женщин, Эверси, — сказал он, — вам несказанно повезло.

Потом нырнул пальцами во внутренний карман мундира и извлек подарок.

— Бьянка, это вам.

— О, — губы девушки приоткрылись, обнажая мелкие белоснежные зубы, — я так благодарна…

— Вы еще не посмотрели. Берите же.

Коробочка была небольшой, размером с ладонь, обита темно-бордовым бархатом. Бьянка, затаив дыхание, открыла ее — и не сдержала восхищенного возгласа.

— Что там, милая? — поинтересовалась графиня, — надеюсь, господин верховный инквизитор тебя не слишком балует?

— Там… — выдохнула она, — там…

В уютном бархатном гнездышке спал миниатюрный дракон. Он был выполнен из серебра, и по спине и хвосту, там, где у обычных драконов должен быть гребень, талантливый конструктор пустил ряд крупных изумрудов. Все сочленения казались идеальными, прилегали плотно, словно рыбья чешуя. А рядом с ним сверкали граненые шарики лациума.

— Механоид! — воскликнула Бьянка и рассмеялась совершенно по-детски, — Боже, как вам удалось его достать, мастер Нирс? Ведь механоиды… только у короля!

Ее голосок звенел колокольчиком, и Аламар невольно улыбнулся.

Хотя, если долго слушать этот нежный звон, наверняка заболит голова…

Он пожал плечами.

— Не забывайте, милая Бьянка, на какой я должности при его величестве. Мне доступны многие вещи.

Девушка захлопнула коробку, прижала ее к груди.

— Я хочу… я хочу прямо сейчас его оживить. — взгляд ее метнулся к отцу, — вы позволите, папенька?

— Отчего бы нет, хе-хе, — добродушно ответил граф, — только не долго, милая. Скоро гости начнут подтягиваться, и тебе придется принимать и другие подарки.

— А вы? — она взглянула на Аламара, — вы мне поможете? Я не представляю, куда именно вставляются камни.

Он пожал плечами.

Помочь?

Отчего бы нет.

Сам ведь понимал, что граф не сумеет инициировать лациум.

— Пинцет у вас найдется? — осторожно спросил он у графини.

Та сдержанно улыбалась. Весь ее вид говорил о том, что все идет по плану. По какому? Аламар догадывался. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал, отправляясь на бал.

— Бьянка, душа моя, пинцет у меня в гостиной, под зеркалом, — сказала женщина.

Бьянка подскочила на месте, крутнулась, подметая белоснежным подолом пол.

— Идемте же, господин Аламар! Вы обещали помочь, помните?

И хитро сощурилась.

Аламар послушно пошел следом за девушкой, чувствуя, как спину буравят взгляды почтенных родителей.

…Они вышли из парадного зала и углубились в дом.

По-прежнему приятно пахло апельсинами, тихо потрескивая, светились магические кристаллы в подставках. Аламар потянул носом. Идущая впереди Бьянка оставляла за собой шлейф изысканного аромата, сложную смесь корицы, ванили и сладких яблок. Она почувствовала его взгляд и передернула плечами.

«Боится. Все же боится. Ну и зачем мне все это?»

— Здесь недалеко, мастер Аламар, — тут же снова зазвенел, запел нежный колокольчик, — матушкина гостиная. Совсем рядом. Вот, за этим поворотом.

— Вы говорите так, словно я до смерти боюсь отлучиться из главного зала и пропустить вальс, — проворчал он.

Бьянка хмыкнула.

— Я подозревала, что вы не танцуете, хотя папенька утверждал обратное.

— Кто будет танцевать с калекой, да еще и с верховным инквизитором? — пожал плечами Аламар, — одна моя рука чего стоит.

— Но ведь все остальное у вас обычное, м?

— Самое что ни на есть, уверяю вас.

— Вот и пришли.

Бьянка повернулась к нему, картинным жестом распахнула двери.

— Прошу!

Все те же магические светильники. Тусклый блеск парчовой обивки. Тяжелые портъеры. И свет угасающего дня за высоким окном.

Аламар огляделся, увидел небольшой стол на витых ножках. Рядом стоял табурет, и он уселся на него. Бьянка поставила перед ним коробку с драконом, а сама отправилась на поиски пинцета.

— Послушайте, — глухо сказала она, — вы ведь понимаете, зачем вас так упорно звал папенька на мой день рождения.

— Вполне, — Аламар положил руки на стол и спокойно ждал продолжения разговора.

Бьянка вернулась с пинцетом.

— Вот, возьмите… Знаете, мне не по душе то, что задумал папенька. Я говорю честно. Это гораздо лучше, чем потом, мстя нелюбимому мужу, спутаться с красавцем-конюхом.

— Конечно, лучше. Вы удивительно здраво мыслите, дорогая Бьянка. А теперь возьмите в руку вот этот, голубой кристалл и подержите немного.

— Но, возможно, все не так уж плохо? Возможно, вы будете прекрасным мужем и отцом?

— Возможно, — отковырнул чешуйку в груди дракона. Хвост механоида свисал безжизненно, холодя пальцы. Крылья распластались на ладони.

Кристалл с тихим хрустом сел в гнездо, и существо дернулось, повело хвостом. Зевнуло, раскрывая маленькую, но зубастую пасть. Глазки — бусины засветились.

Бьянка восхищенно вздохнула.

— Он красивый. Спасибо вам, мастер Аламар. Возможно, мужчина, у которого хватает масла на подобные подарки, хорош и в прочих отношениях?

— Я не знаю, что вам ответить. Берите следующий кристалл. Он пойдет в голову. Не забудьте проговорить «Арт весум пари ле гран».

— Что это? — глухо спросила Бьянка.

— Формула подчинения, на языке Айхи. Механоид будет повиноваться вам, покуда жив. Ну, или не жив.

Второй камень легко стал в паз, дракон, сидя на ладони у Аламара, взмахнул крыльями, раз, другой… А потом легко перелетел на плечо Бьянке.

Она захлопала в ладоши.

— Боже, какая прелесть. Я… спасибо. Я ценю дорогие подарки, мастер Аламар. Более того, я прекрасно понимаю, когда подарок действительно ценен.

Аламар отложил пинцет, окинул взглядом стоящую перед ним девушку.

Бьянка была красива. Скорее всего, умнее, чем хотела казаться. Возможно, из нее получится неплохая жена…

— Послушайте, — она как будто читала мысли, — может быть, не все так плохо? За мной дают богатое приданое. Вы… вы не выглядите идиотом. Это важно для меня, чтобы муж не был дураком… единственное, что меня смущает…

— Вы так спокойно рассуждаете о собственном замужестве с человеком, которого совершенно не знаете.

— Так ведь, мастер Аламар, для меня нет особой разницы, будете то вы, или кто-то другой, кого подыщет папенька. Вам ли не знать, как выдают замуж девиц из древних аристократических семей?

— Знаю, — он невольно улыбнулся.

Бьянка начинала нравиться.

Возможно, она унаследовала от матери мудрость, и тогда… возможно, тогда у них в самом деле все будет хорошо. И дети будут.

Поглаживая по спине дракона, Бьянка неожиданно шагнула вперед и положила свои пальцы ему на предплечье. В глаза бросилось, что под ключицей у нее маленькая родинка. Пахло от Бьянки приятно. Так, что вдруг захотелось сжать ее в объятиях, вдыхая этот теплый и терпкий одновременно аромат, зарыться лицом в шелк белокурых волос…

— Снимите маску, — тихо попросила девушка, — я хочу знать, что именно буду видеть каждую ночь и каждое утро.

Вот, в самом деле. Все предельно честно.

И Аламару эта честность начинала нравиться больше всего.

— Как скажете.

Он провел механическими пальцами по черной коже, отключая притягивающий артефакт. Маска осталась в руке. Он повернулся и посмотрел на Бьянку. Она непроизвольно дернулась назад и побледнела.

— Ох.

— Мало приятного, понимаю, — он покачал головой, — хорошо еще, что глаз уцелел. Так что… вы думайте. Обдумайте все хорошенько, Бьянка. Я смотрю, вы очень здраво мыслите… ну так и думайте. Времени у нас с вами довольно.

— Я… — она все продолжала пятиться, — спасибо, мастер Аламар. Да, я в самом деле подумаю. Честно говоря, ожидала другого…

«А чего можно ожидать от человека, который носит маску?»

Нет, он не обиделся. Но в который раз ощутил себя совершенно одиноким, словно щепка, выброшенная бурным морем на берег.

— Бьянка, — начал он.

И в этот миг все тело выгнулось дугой. Десяток раскаленных прутов одновременно проткнули плоть, заставляя взвыть в голос. Что-то рвануло по шее, раздирая ее в клочья, страшно, с хрустом и чавканьем. Перед глазами потемнело.

Потом Аламар медленно выплывал из забытья. Под щекой был теплый ворс ковра. Над ним склонилась Бьянка и что-то щебетала, щебетала — не разобрать.

В висках молотом бухала страшная мысль.

Кто? Ктооооо?!! Кто отпустил Ксеона? Кто посмел выпустить на волю его врага?

Бьянка убежала, вероятно, звать родителей.

Аламар со стоном перекатился на спину и уставился в потолок.

Пять лет коту под хвост. Пять гребаных лет!

Как такое могло случиться? Куда, мать его, смотрел Эльвин? Почемууууууу?…

Глава 4

Приговор и исполнение

Высоко над головой раскачивался потолок. Раскачивался мерно, словно качели. Туда-сюда. Вверх-вниз. Ощущения возвращались медленно. Сперва — звенящая боль в голове. Затем — тупая, дергающая в плечах. И, наконец, вернулся слух.

— Дани! Дани, претемный тебя дери! Что ты натворила?!!

Мысли ворочались неохотно, вязли, словно мухи в меду. Кажется, это был голос Эльвина, хриплый, каркающий.

Как странно. Он никогда раньше… не кричал… вот так, с надрывом, словно из груди ребра достают.

Лицо Эльвина нависло над ней. Кажется, еще никогда он не был настолько бледен. Может быть, ему плохо? В любом случае, встревожен не на шутку.

— Что. Ты. Натворила. — Тяжело роняя каждое слово, прохрипел он.

И тут как будто сбили кран у пивной бочки, воспоминания хлынули пенной волной, закружили Дани, словно невесомую былинку.

Какой же он красивый, принц Ксеон!

У него открытое, благородное лицо. Такие необычные глаза теплого мохового оттенка, в густых изогнутых ресницах. Улыбка добрая. Каждый раз, как улыбался, сердце переворачивалось, заходилось в безумном танце. Несчастный принц Ксеон, которого проклятый инквизитор обрек на мучительную смерть. Разве она могла позволить ему умереть? Нет, тысячу раз нет…

Дани всполошилась.

Она… кажется, расстегнула тот ошейник, что постепенно сдавливал ему шею. Кажется, сболтнула лишнего, но какая разница? Дани ведь не из тех, кого потянут под венец. Она будет счастлива, даже если будет просто знать о том, что принц Ксеон жив. Тут ведь все понятно, помойная дворняжка не должна даже смотреть на столь прекрасного, умного и доброго мужчину…

— Дани, — сквозь зубы простонал Эльвин, — да очнись же ты. Всеблагий, ну почему, почему? Я ведь предупреждал. А ты, ты… Что теперь будет?

Она медленно села. Оказывается, все это время Эльвин безжалостно тряс ее за плечи.

Все та же камера. Вот грязный тюфяк, на котором умирал Ксеон. А вот тускло светящиеся магические кристаллы… Дани поднесла руку к глазам — пальцы продолжали сжимать тонкий ремешок, испещренный магическими символами. Она разжала руку, и бесполезный теперь ошейник упал на пол.

— Как ты могла?!! — сипло прошептал Эльвин, и Дани вдруг поняла, что глаза у него уже совсем не веселые. Как будто помертвевшие.

— Я… — она откашлялась, — он жив? Скажи, он не умер?

Эльвин фыркнул. Он выпрямился, посмотрел на Дани сверху вниз.

— Дурочка ты. Маленькая дурочка. Принц Ксеон и не собирался умирать. Ему просто надо было, чтобы кто-то снял ошейник. И вот…

— Но…

Удивление. Вялое, тягучее словно патока.

Он же… Ему было так плохо. Она не могла ошибиться. И он не мог… не мог так ее обмануть. Такой благородный и добрый, он в самом деле умирал, ошейник душил его, выпивал силы…

Эльвин горестно покачал головой.

— Теперь все, Дани. Я не смогу тебе ничем помочь. Прости.

— Где… он? — прошептала она. Получилось глупо и жалко.

Мужчина картинно развел руками.

— Хотел бы я знать. Наверняка где-нибудь в Ависии, оттуда выдачи нет.

— Он… сбежал? — во рту стремительно собиралась горечь.

И еще непонятная боль под грудиной, словно ее пнули от души.

— Конечно, сбежал! — воскликнул Эльвин, — боже мой, Дани… почему ты меня не послушалась? И я… тоже дурак, поверил в твое благоразумие. Ну вот скажи, на что ты надеялась, выпуская на свободу государственного преступника?

Он порывисто опустился рядом с ней на колени и в который раз тряхнул за плечи.

— Послушай… Он уже на пути сюда. Если хочешь хоть как-то смягчить наказание… не перечь ни в чем. Может, хоть убьет быстро…

— Кто — он? — беззвучно спросила она, чувствуя, как леденеют руки.

— Мастер Аламар Нирс, — глухо ответил Эльвин, — и я ничем не смогу тебе помочь, маленькая глупышка. Прости.

Дани прикрыла глаза.

Боль, зародившаяся под ребрами, лавовой рекой растекалась по всему телу. Руки, ноги как будто одеревенели. В голове — бом, бом-м! Вместе с ударами пульса.

Ксеон сбежал.

Неужели он врал ей?

…Нет, невозможно. Он не стал бы. Никогда. Он был так добр, так обходителен. Никто и никогда так не обращался с помойной крысой Дани. У него такие волшебные глаза. И руки, с длинными, изящными пальцами.

…Но Ксеона не было в камере.

Только Эльвин, который, судя по всему, нашел ее лежащей на полу.

Значит, Ксеон все-таки сбежал, бросив ее на растерзание инквизиции.

Но, быть может, просто не мог взять с собой, и вернется позже?

Дани всхлипнула.

Ей до одури, до дрожи хотелось верить в том, что вернется, спасет из лап черных монстров. Но где-то в глубине души неотвратимо вызревала уверенность в том, что — нет. Уже не вернется. Он — принц. А она кто?

Дани вздрогнула, когда дверь, резко распахнувшись, с грохотом жахнула по стене. В проеме вылилась чудовищная тень.

— Эльвин! Твою мать! Я тебя зачем здесь оставил?

От звуков этого голоса Дани втянула голову в плечи. Она узнала инквизитора. У него было совершенно черное лицо и механическая рука.

Впору умереть от ужаса, но почему-то не получалось.

— Мастер, — предостерегающе откликнулся Эльвин, — прошу вас!

— Просишь? — чудовище остановилось на пол-пути, — о чем ты просишь, Эльвин? Пять лет. Пять лет работы всетемнейшему под хвост. А это, я так понимаю, наша спасительница принцев?

Дани заскулила от ужаса, когда черное лицо склонилось к ней, а железные пальцы впились в подбородок, дергая лицо вверх.

Мастер Аламар тихо выругался, глядя на нее.

— Должна была сдохнуть, — сказал, обращаясь к Эльвину, — но не сдохла.

— Я… ничего не знал об этом, мастер Аламар.

Дани вдруг поймала взгляд инквизитора. Сквозь прорези черной маски на нее таращилось само безумие. А еще где-то там, на самом дне, плескался океан сумасшедшей, неизжитой муки.

«Я умру, — вдруг подумала она, — точно умру. Он меня убьет… Ну и пусть.»

Принц Ксеон, сам того не желая, выгрыз сердце, оставив кровоточащую пустоту. Обманул. И теперь вовсе не одинокая сирота Дани сидела на полу. Пустая оболочка. Бабочка-мечта выбралась из куколки и улетела. Осталось все мертвое, ненужное.

Аламар резко оттолкнул ее от себя, Дани упала на пол, ударилась щекой, но почти не почувствовала боли. Тело по-прежнему казалось несуразным бревном, пальцы и руки не гнулись.

— Тащи ее наверх, — приказал Аламар, — сейчас разберемся, что к чему.

И вышел.

Эльвин тяжело вздохнул, подошел к Дани и протянул руку.

— Идем. Ну?

Она смотрела и едва понимала. Что они хотят? Принц Ксеон сбежал. А без него, без его ласковых взглядов и мудрых слов, нет теперь Дани.

— Поднимайся, — с непонятной злостью процедил Эльвин, — Дани, я тебя предупреждал. Теперь уж ничего не изменить.

Потом, ругаясь в полголоса, он подхватил ее под мышки, дернул наверх, попробовал поставить на ноги. Дани сделала шаг — и колени подогнулись.

— Твою мать, — прошипел мужчина.

Он подхватил ее, обняв за талию и крепко прижимая к себе. От Эльвина пахло морем и сладостью свободы. Дани усмехнулась: еще никогда она не была так близко к нему. Парой дней раньше обязательно бы вырвалась и убежала, но только не теперь… когда уже все равно.

Потом он кое-как выволок ее во внутренний двор замка Энц, туда, где колодец. Там все было черным-черно от инквизиторских мундиров, а у стены, на коленях, стояли тетка Джема и дядька Фольм. Джема рыдала и заламывала руки, Фольм был красен как свекла, и тоже размазывал по лицу слезы. Эльвин подтащил Дани к ним и швырнул, не церемонясь, на землю.

— Ты! Ты-ы-ы! — тетка Джема потянулась к ней скрюченными пальцами, как будто намеревалась выцарапать глаза, — сука, это ты виновата! Ты-ы-ы!!!

Дани покорно замерла, уже почти чувствуя, как грязные жесткие ногти впиваются в лицо, но… что-то отбросило Джему назад, швырнуло оземь. Над головой раздался до боли знакомый голос:

— Прекрасно. Смотрителя и его жену повесить здесь же.

Фольм уронил лицо в ладони и замер, мелко дрожа. Джема метнулась вперед и вверх, уцепилась за сапог инквизитора.

— Господи-и-ин! Помилуйте, Всеблагим молю! Не виноваты мы, не виноваты! Это все она-а-а! Ее вешайте, рубите, топите. Нас-то за что? Поми…

Ее голос резко оборвался, растрепанная голова мотнулась, и Джема зашлась рыданиями, зажимая разбитые губы.

— Повесить, — повторил верховный инквизитор.

И тут Дани обрела голос. Сама не понимая, что в нее вселилось, она подняла голову и вновь поймала страшный, безумный взгляд Аламара.

— Не надо, — четко произнесла она, — пощадите их, мастер. Я одна виновата. Я… одна…

В этот момент он сгреб ее за ворот, дернул вверх и тряхнул, как нашкодившего кошака. Неестественно светлые глаза оказались совсем близко. Дани даже успела почувствовать запах новой кожи, что шел от черной маски.

— Ты, — прошипел инквизитор, — ты даже не представляешь, что ожидает тебя. Доля этих дураков покажется тебе счастливой.

Она все еще не отпускала его взгляд.

Почему, откуда такое безумие? Откуда боль, которая выжигает дотла все живое и оставляет лишь горечь пепла?

— Отпустите их, — повторила она тихо, — делайте со мной, что хотите. Они не виноваты.

— Смотритель тюрьмы несет ответственность за охраняемого преступника, — без запинки отчеканил Аламар, — всего лишь соблюдение законов королевства, милочка.

И разжал руку.

Дани мешком шлепнулась оземь.

Ею постепенно овладевало безразличие. Тетка Джема продолжала подвывать в голос, все еще пыталась вцепиться в сапоги верховного инквизитора, но он попросту отпихнул ее в сторону. Указал на Дани.

— Эту — сразу в пыточную. Допрос второй степени.

— Мастер Аламар, — послышался голос Эльвина, — возможно, было бы целесообразно сперва разобраться с природой ее Дара?

— Я сказал — в пыточную, — процедил инквизитор, — о себе думай, Эльвин. Ты ж знаком с нашим принцем, не так ли? Отчего бы тебе было не помочь бывшему приятелю, м? или что я должен думать?

Дани беспомощно уронила руки. Значит, в пыточную. Ну что ж, она не боится. То, что ожидает… это ведь временно. Все пройдет. И она, наконец, воспарит, войдет в обитель Всеблагого. Но тетку Джему было жаль. Хоть и была она злой, но все ж таки и платье однажды подарила, и даже гребень…

«Они не должны погибнуть. Из-за меня.»

— Мастер Аламар! — опираясь на руки, Дани кое-как поднялась в полный рост.

К ней тут же бросились люди в черных мундирах, но, повинуясь молчаливой команде Аламара, замерли.

— Джема и Фольм не виноваты, — громко сказала Дани, — они не знали, что я давно замышляла освободить принца Ксеона. Пощадите их. Никто не будет так же хорошо присматривать за замком. Никто не захочет здесь жить…

Голос сорвался, и Дани опустила голову.

Несколько мгновений над двором висела вязкая тишина, а потом ее разорвал голос Аламара.

— Чего ждем? Этих повесить, а девку к порталу тащите. Да, вот еще…

Он внезапно оказался совсем близко, Дани почти уткнулась носом в его грудь. Инквизитор дернул косынку, стягивая ее, позволяя волосам рассыпаться по плечам тяжелой пелериной. А затем, уже запустив пальцы в волосы, больно потянул наверх. Шею ожгло, сдавило, да так, что слезы хлынули из глаз. Руки сами собой взметнулись, и Дани, к собственному ужасу, нащупала жесткий кожаный ошейник. Такой же, как был у Ксеона.

* * *

Все завертелось, как будто Дани снова была маленькой, а отец, лица которого она уже не помнила, катал ее на ярмарочной карусели. Сперва ее тащили под руки куда-то прочь из замка. За спиной выла и визжала Джема. Потом ее голос внезапно утих, как будто свечу задули, и Дани поняла — все. Тетка Джема отправилась к Всеблагому, в которого истово веровала. Она вдруг представила себе Джему, повешенную, с посиневшим лицом и высунутым языком, и от этого тошнота резко подкатила к горлу. Дани вывернуло прямо на дорогу, под ноги господам инквизиторам.

— Ну, ты, сучка!

И кто-то наотмашь хлестнул ее по щеке.

Во рту разлился солоноватый вкус крови.

— Не трогать, — прорычал кто-то. Этим «кто-то» был мастер Аламар. — Не смейте. Хоть кто-нибудь пальцем тронет, повешу за невыполнение приказа.

Ему никто не смел перечить, как обычно не перечат сумасшедшим.

А у моря сверкал, разливался в темноте раннего зимнего вечера портал. О том, что это именно портал, Дани догадалась. Она ведь никогда ничего подобного не видела. Но что еще может выглядеть как полупрозрачная воронка с рваными краями, висящая над берегом?

Ее приволокли к порталу и, все еще держа под руки, с размаху сунули лицом сквозь лимонно-желтое пламя. Дани зажмурилась. Внутри все сжалось, ощущение было таким, словно она прыгнула с высокого обрыва и падает, падает…

Деревянные подошвы ударились о каменный пол.

Открыв глаза, она огляделась: высокие сводчатые потолки, серые стены. Белые магические кристаллы в подставках, от которых выстилается по полу и стенам свет сродни лунному. А дальше… Дани скрутил еще один приступ тошноты, но желудок был уже пуст, так что на сей раз рот наполнился горечью.

У стен красовались излюбленные инструменты инквизиции. И, судя по засохшим ржавым пятнам, ими пользовались часто и со вкусом.

В этот момент ее дернули, раздался треск разрываемой материи. Дани ухватилась было за корсаж, безуспешно пытаясь прикрыться, но его вырвали из рук. Тело обожгло холодным воздухом, и Дани захлебнулась собственным криком: с нее деловито содрали последние лоскутки ткани, оставив в чем мать родила. Затем также деловито, выверенными движениями, связали запястья, зацепили веревку за ржавый крюк и вздернули наверх. Дани зажмурилась. Боль резанула запястья, хотелось кричать, плакать и умолять. Но ведь… бесполезно.

И она начала тихонько молиться Всеблагому, чтобы поскорей забрал к себе.

Осторожно пошевелив ногами, Дани почти достала пальцами до пола. Потянулась — и едва не взвыла. Запястья как будто тупым ножом резануло.

С ней больше не разговаривали. Инквизиторы повертели ее из стороны в сторону убедились, что одежды никакой не осталось, и потянулись к выходу. Один посетовал, мол, девка сочная, а мастер Нирс приказал пока не трогать. Ему кто-то ответил — ну то ж пока…

Потом она открыла глаза и поняла, что совершенно одна. Только лохмотья света на полу и холод, голодный, жадно облизывающий тело.

Она уронила голову на грудь. Если бы только… если только забыться.

Но потерять сознание пока не получалось.

Запястья, стянутые веревками и принявшие на себя вес тела, болели все сильнее. Дани начало казаться, что они вот-вот оторвутся, и она упадет, размахивая обрывками рук, забрызгивая все вокруг кровью.

«Пожалуйста… Забери меня…»

На миг ей показалось, что Ксеон где-то рядом, и что вот-вот он разрежет веревки, подхватит ее на руки.

«Он не вернется. Ты ему не нужна больше».

Это, похоже, и была ее личная правда, от которой кровоточила душа.

По щекам покатились слезы.

Как же больно, когда предает человек, которого… Впрочем, он ведь не обещал тебе ничего, маленькая помойная крыса? Так с чего ты взяла, что он что-то чувствует к тебе? На взгляды купилась? Ха! Да ты, Дани, просто ничтожество!

И она расплакалась в полный голос.

Все, что довелось пережить на улице, а потом в замке Энц — все оказалось сущими пустяками по сравнению с болью, которую подарил принц Ксеон.

— Плачешь?

Низкий, чуть хрипловатый голос.

Дани сразу его узнала, своего главного палача.

Осторожно глянула перед собой, сквозь спутанные волосы.

Черная мужская фигура остановилась у противоположной стены, прислонившись спиной к стене.

— Поплакать иногда полезно, — с издевкой заметил инквизитор, — облегчает душу перед тем, как ее примет Всеблагий отец наш.

Дани промолчала. Шмыгнула носом.

Она исподлобья наблюдала за тем, как мастер Аламар прошелся по помещению. Кажется, он слегка приволакивал ногу.

— Почему ты освободила принца? — спросил он, и голос прозвучал на удивление равнодушно.

— Он умирал, — выдохнула Дани, — ошейник… его душил…

— А ты, значит, такая добрая, что решила облегчить страдания человеку, посягнувшему на жизнь своего монаршего отца?

— Принц хороший человек, — она невольно всхлипнула. Боль в запястьях становилась невыносимой.

— Вне всякого сомнения, — черная тень медленно приближалась.

«Если он прикоснется ко мне, я умру», — решила Дани.

— И именно поэтому ты решила, что этого хорошего человека нужно избавить от страданий, — констатировал Аламар, — но отчего же ты теперь здесь, а твой прекрасный принц — неведомо где? Если он такой хороший, почему оставил тебя на растерзание инквизиции?

— Я… — и она поникла.

— Мда. Просто неразрешимый вопрос для твоего примитивного умишка. Кстати, зовут тебя как?

— Дани.

Ей казалось, что ее шепот неразличим в тишине, однако же Аламар обладал превосходным слухом.

— Дани, — повторил он, словно пробуя имя на вкус.

Подошел почти вплотную, и она ощутила холодное прикосновение металла к лицу. Чудовище провело по щеке металлическими пальцами, спустилось к шее, очертило пылающий болью ошейник. Осторожно, играючи, почти нежно.

— Хочешь, я расскажу тебе, за что этот хороший человек был отправлен в замок Энц? — очень тихо поинтересовался Аламар.

— Вы все равно не скажете правды… о нем…

— Ну, конечно. Он наверняка тебе рассказывал о том, как пострадал из-за своего дара менталиста, как его держали взаперти, и как он решил вырваться на свободу. Отчасти это правда, Дани. Но… разве он не рассказывал тебе о том, как устроил бунт механоидов, нашей непобедимой армии, и как толпа механических монстров хлынула в жилые кварталы, чтобы убивать? Разве он не рассказывал тебе, что все это было его рук делом? Исключительно, чтобы опробовать свои возможности…

Аламар неожиданно умолк. Постоял рядом, не прекращая обводить скулы Дани своей ужасной железной рукой, затем отошел.

— Об этом он тебе не рассказывал, маленькая глупая мышка. А ты поверила в то, во что хотела верить. Ну, и как оно? Ты счастлива оттого, что твой прекрасный принц на свободе?

Дани промолчала. Тихо радовалась, что Ксеон далеко отсюда. Жаль вот только, что он оказался не таким уж благородным, каким она его себе представляла.

— Ба, да ты, похоже, в него влюбилась, — вдруг высказал догадку Аламар, — это уже даже не смешно. Женщина, у тебя голова набита соломой? Принц Ксеон, конечно, всегда был любителем… гхм… вполне определенно сорта женщин. Иными словами, он любил шлюх. Но шлюх породистых, каких полно при дворе нашего благословенного небесами монарха. Неужели тебе взбрело в голову, что он может что-то испытывать к тебе? Отвечай.

В этот раз в голосе зазвенел гнев. Дани подняла голову, смело выдержала его взгляд.

— Я ничего не ждала в ответ. И вам… вам этого не понять… Вы можете хоть на куски меня разрезать, но вам… вы и мизинца его не стоите!

— Действительно, влюблена по уши, — Аламар усмехнулся, — ну кто бы мог подумать. Впрочем, Ксеон поступил умно, ничего не скажешь. А Эльвин ушами прохлопал. Пять лет. Пять гребаных лет моей работы. И сотни жизней, которые он взял тогда… Они так и остались неотмщенными.

Помолчал несколько мгновений. Затем спросил:

— Что мне теперь делать с тобой, а? У меня есть все причины тебя вздернуть. Или сжечь. Король одобрит любое мое действие, он слишком дорожит своей властью и своей армией…

— Делайте… что хотите, — выдохнула Дани.

Силы стремительно убывали. Перед глазами плавали черные точки, вестник скорого обморока.

«Ну и прекрасно».

— Мало проку с мертвой дурочки, — продолжил меж тем Аламар, — и смерть — это слишком легкий для тебя выход, милашка. Мне хочется резать из тебя ремни, когда я вспоминаю о том, что ты натворила… И, заметь, хочется делать это вечно. К тому же, я так до сих пор и не понял, почему ты не обратилась кучкой пепла, когда расстегнула на принце мой ошейник. Мда. Вот ведь вопрос.

— Убейте меня, — шепнула Дани, — у меня и так ничего не осталось… вообще ничего…

— Ну прямо-таки ничего, — взгляд сумасшедшего скреб душу, выворачивал наизнанку. — Твой возлюбленный дал деру, но жив и здоров. В отличие от тех, кто погиб из-за его действий.

Аламар задумался. Прошелся по комнате, время от времени поглядывая на Дани. Затем приблизился. Она сдавленно ойкнула, когда холодная металлическая рука беззастенчиво опустилась прямо на грудь.

— Я хотел тебя пытать и потом казнить, — откровенно признался инквизитор, водя подушечкой большого пальца по ареоле соска, — ты не представляешь… Дани, насколько я тебя ненавижу за то, что ты натворила. Я ненавижу и тебя, и твоего возлюбленного принца. За то, что он натворил когда-то. За то, что ходит и дышит, и ты этому поспособствовала.

Она всхлипнула и попыталась отодвинуться. Все еще не могла увязать воедино, откуда такая ненависть, леденящая кровь в жилах? Что такого натворил Ксеон? И при чем здесь она, никому не нужная девчонка из подворотни?

Каждое прикосновение вызывало рвотный рефлекс, но инквизитор, похоже, наслаждался ее реакцией.

— Да-да, милая, — холодные пальцы скользнули вниз по животу, мягко обрисовали линию бедер, — мне хочется заставить тебя страдать. Но те милые вещи, которые ты здесь видишь, быстро убивают тело и разум, а когда разум умер, страданий уже нет.

Дани изо всех сил дернулась и взвизгнула, когда металл коснулся самого сокровенного.

— Нет… не надо!

— А, вот как… — он склонил голову к плечу, — не нравится, да?

И добавил:

— Я хочу, чтобы тебе было плохо. Все просто.

Задумался. Дани, скрипя зубами от боли в запястьях, кое-как выгнулась, ушла от омерзительных прикосновений.

— И, кажется, я придумал, как с тобой поступить.

Он запустил ей в волосы здоровую руку, сжал, царапая затылок. Приблизил свое лицо к ее.

В ноздри снова ударил запах новой кожи.

И эти глаза… Дани все бы отдала, чтобы никогда не видеть их безумного блеска, но то на поверхности, а в глубине — корчится, содрогается в предсмертной агонии душа инквизитора.

— Ты вернешь мне все то, чего лишил меня принц Ксеон, — прошипел Аламар, — почему бы и нет, в конце концов?

* * *

Когда он вышел, Дани уже колотил озноб, да так, что зубы клацали. Она так и не поняла, что он там задумал, этот зверь с больными глазами, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: дальше ее не ждет ровным счетом ничего хорошего.

Она облизнула потрескавшиеся губы. На языке стало солоно от слез.

«Я ведь Ксеона больше никогда не увижу, — внезапно подумалось Дани, — Аламар заберет меня… и, наверное, жить я больше не буду. Ну и пусть. Главное, что Ксеон на свободе».

Она невольно уцепилась за эту ниточку, последнюю, что сшила ее душу со всем чистым и светлым, и на удивление, боль начала отпускать. Дани представила себе, как умрет, и будет мирно лежать где-нибудь под холмиком на краю кладбища, а Ксеон в это время будет… где-нибудь там, далеко, в чудесной и справедливой стране, где его никто и никогда не будет запирать подальше от чужих глаз, и где его не достанет страшный человек в черном. От этих мыслей действительно стало легче. Дани приободрилась, озноб ушел. Она все еще болталась в дюйме над полом, но рук уже не чувствовала. Так действительно было легче.

Потом снова пришли люди в строгих мундирах серо-мышиного цвета, деловито сняли ее с крюка и куда-то молча поволокли. Дани едва нашла в себе силы держать голову. На то, что она была совершенно обнаженной, и все эти незнакомые мужчины беззастенчиво пялились на нее, было наплевать.

Ее притащили в другую комнату, без окон, где единственной мебелью была скамья. Из темного угла выплыла сухая и тонкая, как щепка, женщина, окинула Дани безразличным взглядом и выдала грубую рубаху.

— Одевайся.

Дани послушно схватилась за ткань, но руки отказывались повиноваться, пальцы не хотели сжиматься.

— Ну, поторопись, девка. Мастер не любит ждать, — сказал один из сопровождающих. Свои слова он сопроводил чувствительным тычком под ребра, Дани согнулась пополам. Перед глазами поплыло.

Но в следующий миг словно невидимая сила скрутила обидчика. Он кулем свалился на пол и заскулил, неестественно выгибаясь в конвульсиях. Дани прижала к груди рубаху и забыла, как дышать, потому что со стороны входа раздался спокойный голос Аламара:

— Николас, я бы попросил впредь быть вежливым с этой юной леди.

— Отпустиииите, — заскулил инквизитор, крутясь по полу, словно червяк на раскаленной сковородке, — я же… ничего…

— Это мое право, наказывать, — пояснил Аламар, — Лиз, помогите девушке одеться.

Женщина-щепка кивнула, подошла и взяла у Дани злочастную рубаху.

— Поднять руки можешь? Подними, будь так добра.

Дани кивнула и кое-как выполнила приказ. Тогда женщина ловко натянула рубаху на Дани, просунула руки в отверстия и одернула подол. Николас тем временем, кряхтя, поднялся, бросил на Дани ненавидящий взгляд и захромал прочь. Дани проводила его взглядом и наткнулась на черную фигуру Аламара.

Если бы не маска…

Она была готова поклясться, что этот гад ухмыляется, осматривая ее с головы до ног. Взгляд неприятно лип к коже, как будто мысленно верховный инквизитор Рехши стягивал убогую сорочку, оголяя плечи и грудь.

— Позвольте вашу руку, леди, — с неприкрытой насмешкой произнес он и протянул ей свой ужасный протез.

Дани опустила голову. Похоже, у нее не было выбора. Но куда он ее поведет сейчас? Рубить голову? Четвертовать?

Чувствуя, как сердце пропускает удары, она вложила свои пальцы в холодную ладонь. Тут же металлические тиски сжались, да так, что она невольно вскрикнула. Закусила губу.

— Прошу прощения, — в голосе Аламара явственно слышалась насмешка, — к сожалению, я не всегда могу рассчитать силу моей механической руки.

Но хватку так и не ослабил, потащил Дани куда-то по коридору. Несколько раз она наступала босыми ступнями на острые камешки, оступалась, и тогда Аламар еще сильнее сжимал ее руку, так, что еще чуть-чуть — и кости захрустят.

— Куда… мы идем? — прошептала она, едва поспевая за инквизитором.

— Ты будешь открывать рот только тогда, когда я позволю.

Глаза предательски защипало. Дани шмыгнула носом, поморгала, чтобы не разреветься. Нет, она не будет показывать ему, насколько слаба. Она выдержит все, что бы он там не замыслил. В конце концов, Ксеон на свободе — а это что-нибудь да значит…

Аламар на миг помедлил перед деревянной дверью, затем толкнул ее. Дани очутилась в богато обставленном кабинете: роскошные ковры повсюду, тяжелая мебель, груды книг в потрепанных переплетах, свитки, полки, уставленные стеклянными флаконами самых разных форм… Там их уже ждали. Маленький седой жрец Всеблагого, в серой рясе, перепоясанной бечевой. Он был весь какой-то светлый. Казалось, что тени кабинета шарахаются от него, жмутся по углам.

— Мастер Аламар? — жрец приподнял брови.

— Да, святой отец. Вы все правильно поняли. Я хочу, чтобы вы сейчас же провели брачный обряд. Это ведь не займет много времени, не так ли?

Дани отпрянула.

Так вот что он задумал!

Боже, но как… как она переживет это? Как сможет вообще с этим жить дальше? О, да. Надо отдать должное Аламару. Он придумал самую изощренную пытку, какую только смогло породить его извращенное воображение! И вместе с тем угадал как нельзя лучше: в самом деле, что может превратить жизнь женщины в непрекращающийся кошмар? Каждый день просыпаться рядом с ненавистным мужем. И каждую ночь ему принадлежать.

— Лучше убейте, — прошептала Дани, — умоляю.

Аламар качнул головой.

— Умереть всегда просто, дорогая. Куда сложнее жить с осознанием того, что ничего не можешь изменить. Впрочем, я думаю, что ты проживешь не долго. Женщины ведь часто умирают в родах.

— Послушайте, — вклинился в их разговор жрец, — я не совсем понимаю, что происходит. Мне передали, что мастер Аламар Нирс желает меня видеть по важному вопросу…

— Ну так это и есть тот самый важный вопрос, — огрызнулся инквизитор, — я хочу, чтобы вы провели брачный обряд. Я беру в жены эту милую девушку. Здесь и сейчас.

Кабинет начал вращаться перед глазами. Медленно, быстрее, еще быстрее…

Откуда-то издалека Дани слышала, как жрец говорит:

— Вот видите, девушке плохо. Я не могу… Нет, правда, не могу…

— Вы не выйдете отсюда живым, святой отец. Да, я отдаю себе отчет. И — да, я в своем уме.

— Всеблагий покарает вас, мастер Аламар, — Дани представила себе, как светлый жрец поджал губы, — впрочем, раз вы так настаиваете, я проведу обряд. Только приведите ее в чувство.

Дани внезапно обнаружила себя лежащей в объятиях инквизитора. И снова черное лицо склонилось к ней, снова запахло свежевыделанной кожей. Этот взгляд… взгляд умирающего, бесконечная агония. Она вдруг поймала себя на том, что не может ненавидеть своего мучителя, ведь он и без того корчится в муках. Вот так. Хотела бы ненавидеть, да не получается. Глупо.

— Ну, вот, с девушкой все в порядке, — бодро произнес Аламар, убирая от лица Дани маленький флакон с ароматической солью, — давайте, святой отец. Мне не терпится уехать домой с моей молодой женой.

Дальше все было как в тумане. Едва соображая, что делает, Дани позволила обмотать свою руку и механическую длань инквизитора ритуальной лентой, бело-золотой, с миниатюрными изображениями вечных слуг Всеблагого. Потом жрец спрашивал согласие, ее и Аламара.

— Лучше убейте, — одними губами произнесла Дани, и тут же вскрикнула. Ей показалось, что зверь попросту переломает ей пальцы.

— Она согласна, — заверил Аламар, — вы же знаете этих девиц, все у них капризы на уме.

— Ну, как знаете, — недовольно ответил жрец, — а вы-то? Согласны взять в жены эту женщину, чтобы жить с ней в любви, беречь и защищать до конца дней своих?

— О, да, — промурлыкал Аламар, — со мной она будет безмерно, просто безмерно счастлива.

— Вот и прекрасно. Отныне вы муж и жена. Можете скрепить брак поцелуем.

— Мы его обязательно скрепим, святой отец. Только чуть позже и не только поцелуем.

В груди похолодело. Вот оно.

Как она будет жить со всем этим?

Дани порывисто вздохнула. И едва не завопила от ужаса, когда Аламар заправил ее непослушные пряди за ухо.

— Ты счастлива, моя дражайшая жена? — теплое дыхание пощекотало кожу, — надеюсь, что ты не будешь разочарована. Идем же! Мне не терпится… как это называется? Консуммировать наш брак.

И вновь потащил ее куда-то.

Дани шла словно в тумане, не замечая ничего и никого.

Она с трудом осознала, что прошлепала босиком по мокрому снегу, что Аламар затолкал ее в закрытую карету. Опомнилась только, когда со всех сторон надвинулась кромешная тьма. Тьма, пахнущая сыростью, осенью, дымом костров… Тьма пахла Аламаром.

— Куда мы едем? — хрипло спросила она, — что вы со мной теперь сделаете?

Тьма напротив дернулась навстречу, и Дани отшатнулась, ощутив на лице теплое дыхание.

Аламар хмыкнул.

— Мы едем домой, дорогая жена. Да будет тебе известно, у меня есть дом. И теперь ты будешь жить там, вместе со мной. И упаси тебя Всеблагий вытворить какую-нибудь глупость… Ты пожалеешь об этом.

Дани устало закрыла глаза.

Все, чего ей хотелось — это поспать. Долго, как можно дольше, а самое лучшее — вечность.

— Зачем вы это сделали? — тихо спросила она.

— Я уже сказал, зачем, — глухо ответил Аламар, — ты, моя дорогая, вернешь мне все то, что отнял принц Ксеон, которого ты имела неосторожность полюбить и выпустить на свободу. Жена у меня уже есть, осталось дело за малым — обзавестись ребенком.

— Вы ненормальный, больной человек, — выдохнула Дани, — лучше бы вы убили меня.

Он усмехнулся.

— Не тебе решать, милочка, что лучше, а что хуже. Здесь решаю я. А ты будешь послушно раздвигать ноги, пока не понесешь. И молчать. Терпеть не могу, когда в моем присутствии несут чепуху.

* * *

Карета остановилась. Дани сглотнула горькую слюну и взглянула в сторону инквизитора.

«Моего супруга», — поправила себя мысленно и невольно усмехнулась.

Ад, которым пугала ее и старая тетушка, и Джема, начинался для нее прямо сейчас и при жизни. Вряд ли мастер Нирс будет церемониться с преступницей. Она только никак не могла взять в толк, за что он так ее ненавидит. Того, что освободила принца, явно было недостаточно для обжигающей, словно раскаленный добела металл, ненависти.

Повисла напряженная тишина. Дани смотрела туда, где сидел, не шевелясь, Аламар, но ожидаемо не видела ничего, кроме темноты. В карете было темно, снаружи — ночь, да и Аламар в черной маске.

«Интересно, что там у него? — этим вопросом Дани задалась впервые, — наверное, какое-нибудь уродство. Шрамы от ожогов, например. Или болезнь какая».

Невольно передернув плечами, Дани мысленно попросила Всеблагого, чтобы это были просто шрамы. Их Дани не боялась, каким бы кошмарными они не оказались. Ну, рубцы. Ну и что. У многих, с кем она делила пищу и кров на улице, были исковерканные шрамами тела. Так что она очень твердо себе уяснила, что внешнее уродство — это вовсе не то, чего нужно опасаться.

— Чего ждем? — подал голос Аламар, — ах, да, совсем забыл.

Смазанное движение в кромешной тьме, и дверца кареты распахнулась.

— Прошу, — Дани кожей ощущала гнев и ненависть, исходящие от него.

Словно горячие волны катались по коже, забиваясь пеплом в ноздри, оседая горечью на языке.

Вздохнув, Дани поднялась и послушно выбралась из кареты. Невольно охнула, наступив на хрусткий ледок, тут же провалилась по щиколотку в лужу, но вмиг была подхвачена под локоть.

— Ты неуклюжа, как корова, — прорычал над ухом Аламар, — иди вперед, и хотя бы не расквась нос.

Похоже, он получал своеобразное удовольствие, оскорбляя ее и поддевая на каждом шагу. Дани промолчала. Толку разговаривать с таким?

Стояла глубокая ночь. Ветер хлестал по коже, отбирая последние крохи тепла, трепал рубаху. Впереди, в десяти шагах, лаково блестела решетка калитки, рядом с которой тускло мерцал запирающий артефакт. Дани пошлепала туда. Зубы начинали выбивать барабанную дробь, ледышки кололи босые ступни.

Тем временем Аламар черной тенью обогнал ее, приложил ладонь к артефакту и толкнул калитку. Дани молча следовала за ним.

Особняк почти полностью слился с ночью, обозначив несколько окон тусклыми огоньками. Все левое крыло было погружено во мрак, и взгляд непроизвольно льнул к этому сгустку тьмы, а сердце болезненно сжалось. Дурное предчувствие? У Дани такое порой случалось. В последний раз было перед тем, как застрелился драгоценный кузен. Она тогда смотрела на него, еще живого, но отчего-то испытала такой приступ страха, что едва не грохнулась в обморок. Вот и сейчас, щурясь в темноту, Дани ощущала, как ледяными волнами накатывает необъяснимый ужас.

— Что здесь произошло? — пробормотала она и прикусила губу. Зря спрашивала. Сейчас начнется.

Она ожидала, что на нее немедля обрушится шквал насмешек, но Аламар, на удивление, лишь ответил:

— Не твоего ума дело.

Между тем они приближались к особняку, левое крыло осталось позади, и страх отступил. От парадного веяло теплом и уютом. Дани, переступая с ноги на ногу, внезапно ощутила прилив сил, даже трястись перестала. Она просто смотрела на резные высокие двери, а душа грелась у неведомого огонька, так, словно в этом месте с ней могло приключиться нечто хорошее.

«Ну что за глупости, — подумала она и покосилась на замершую рядом черную фигуру, — что вообще может меня здесь ждать хорошего? Чудовище, заполучившее жертву».

Ее передернуло. Да, вот уж правда, она в полной власти этого человека, и он сможет сделать с ней все, что посчитает нужным.

Аламар потянул на себя бронзовую ручку.

На Дани упал мягкий свет, какой могут давать магические кристаллы. Она потянула носом и едва не разрыдалась: пахло свежей выпечкой. Домом. Семьей и любовью. Так не могло пахнуть в жилище Аламара Нирса. Должно было за милю разить гарью и ненавистью. Разве так может случиться, чтобы у такого чудовища был такой дом?

— Входи, — коротко приказал Аламар и для пущей убедительности подтолкнул в спину.

Дани переступила порог и остановилась.

У нее ноги по щиколотку вымазаны грязью, а дальше — чистый, золотистый деревянный пол. И лестница с мраморными перилами и резными балясинами, уводящая на второй этаж. Дани снова начало знобить, она обхватила себя за плечи руками.

Ну вот. Она в доме Аламара. А что дальше?

— Ньями! Ньями! — позвал он, широким шагом пересекая холл и не обращая внимания на мокрые следы на чистом полу.

— Господин Аламар, — раздался откуда-то сбоку низкий бархатный голос. Он принадлежал женщине, и, скорее всего, женщине в летах, но еще не древней старухе.

И правда, в холл плавно вышла высокая и стройная женщина в сером платье прислуги. Из-под накрахмаленного белоснежного чепца выбилось несколько очень темных, тяжелых прядей. Дани рассмотрела ее лицо: женщина была явно чужеземкой. В Рехши не водилось людей с таким смуглым цветом кожи и темными миндалевидными глазами.

— Господин Аламар, — она резко остановилась, будто налетела на невидимую стену. Дани поймала ее растерянный взгляд и выдавила улыбку. — Что…

— Позволь представить мою жену, — голос Аламара так и сочился ядом.

При упоминании «жены» Ньями дернулась, словно ее ударили.

— Но, господин Аламар… — почти шепотом.

— В чем дело? Ты не рада? — он вернулся к Дани, развернул ее за плечи так, чтобы от взгляда Ньями ничего не укрылось, — на мой взгляд, отличная жена. Способная родить мне наследника.

— Но… как же госпожа Бьянка?

Аламар усмехнулся.

— Пока госпожа Бьянка раздумывала, нашлась куда более сговорчивая кандидатура. Не так ли, милая?

Дани съежилась, ощутив прикосновение металла к лицу.

А ведь теперь… он будет постоянно ее касаться, вот этой страшной железкой. И не только.

Ньями наконец обрела способность двигаться, всплеснула руками и бросилась к ним.

— Всеблагий… Господин Аламар, я рада, очень рада. Но почему ваша жена в таком виде?

— Такой вид, Ньями, вполне свойствен девкам из подворотни.

Дани устало прикрыла глаза.

Нет, она не услышала ровным счетом ничего нового. И — да. Она вполне ожидала подобных выпадов. Теперь Ньями будет смотреть на нее как на отбросы.

Но разве в этом будет что-то, к чему она не привыкла?

— Господин Аламар, — голос Ньями прозвучал неожиданно строго, — так нельзя. Совсем нельзя. Позвольте, я заберу вашу жену и приведу ее в порядок. Она ведь могла подхватить простуду. Или грудную лихорадку, того хуже. И потом… — ее взгляд упал на застегнутый ошейник, — что это?

— Не смей его снимать, — процедил Аламар, — снимешь — убью. Не посмотрю на то, что ты…

— Хорошо, как скажете, — Ньями поджала губы, — но я все же приведу вашу жену в чувство. Позволите?

Инквизитор стоял прямо за спиной Дани, и гладил ее протезом по шее, время от времени спускаясь чуть ниже, обрисовывая холодным металлом вырез рубахи.

— Осмотри ее, мою жену. Не хочу подцепить от нее какую-нибудь заразу.

Кровь бросилась в голову, и Дани опустила взгляд.

Стыдно. И больно. Ей захотелось развернуться и крикнуть в это лицо, вечно закрытое маской — за что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала?

— Мне кажется, господин Аламар, что вы немного поспешили и с женитьбой, и с выбором жены, — сварливо заметила Ньями. Тут же приобняла Дани за плечи и легонько потянула вглубь дома, — идемте, милая, я сейчас сделаю вам теплую ванну, а потом дам горячего молока с медом.

Дани не сопротивлялась. Инквизитор презрительно хмыкнул за ее спиной, она невольно обернулась и поняла, что он только что избавился от маски.

«Ну и зачем она ему вообще нужна? — Мелькнула мысль, полная горького сожаления, — подумаешь, шрамы. Ну и что. У многих людей бывают шрамы, и это совсем не то, что стоит прятать».

Дани поймала его взгляд, застывший, полный ярости и безысходной тоски. Опустила голову. Мало ли что, а вдруг ему не нравится, что она смотрит на его лицо. Хотя лицо как лицо. Только одна половина нормальная, а вторая выглядит так, словно ее рвали железными когтями. Хорошо еще, что глаз уцелел. Мастер Аламар уже только за это должен быть благодарен Всеблагому.

Глава 5

Жена инквизитора

Ньями раздевала ее какими-то рваными, ожесточенными движениями. Поджала губы и молчала так, словно именно Дани была виновата во всем происходящем.

А Дани стояла и рассматривала чудесное место, в котором очутилась: стены в мраморе, белые умывальники, посреди комнаты — большая, начищенная до блеска ванна, к которой подведены такие же блестящие трубы. В ванну лилась вода, над бортами поднимался ароматный пар, Ньями первым делом насыпала в воду разноцветных солей.

— Сейчас я вас искупаю, — наконец произнесла женщина, — потом мы вымоем ваши волосы. Вши есть?

— Нет, — выдохнула Дани и поняла, что краснеет.

В самые тяжелые времена, пока жила на улице, она старательно стриглась. Волосы отросли уже в замке Энц, а там уже была возможность следить, чтобы не завелись паразиты.

— Прошу прощения, — Ньями окинула ее пристальным взглядом, а затем вдруг покачала головой, — я не понимаю… почему он это сделал? Может быть, вы скажете?

Дани поежилась под испытывающим взглядом.

— Он сказал, что хочет, чтобы мне было плохо.

Глаза Ньями на миг расширились, было видно, что у нее что-то крутилось на языке. Но она лишь сжала губы и подвела Дани к ванной.

— Вы знаете, что это? Купались когда-нибудь?

— Конечно, купалась, — Дани сделалось чуточку обидно. Да ее что здесь, за зверушку держат? — Спасибо вам.

Она с наслаждением вытянулась в теплой воде, пахнущей розами, и закрыла глаза. Все еще не верилось в происходящее. И душа рвалась из золоченой клетки на волю, туда, где Ксеон.

«Опомнись, дурочка. Он тебя бросил. Использовал так, как ему нужно, и бросил».

Ей хотелось плакать, но слезы отчего-то высыхали, оседали пеплом сожженной любви на сердце. Интересно, что должно произойти, чтобы она выпустила из себя всю эту боль?

— Сядьте, я вымою вам голову, — твердо сказала Ньями.

Дани подчинилась, и покорно сидела, не шевелясь, пока женщина намыливала ей волосы, а затем смывала пахнущую карамелью пену.

— Вы очень красивая, — заметила Ньями, — но я все равно не понимаю господина Аламара.

— Может быть, вам он все объяснит.

— Я не могу спрашивать, — она покачала головой, — ведь я всего лишь прислуга, хоть и знаю его с того времени, когда он пешком под стол ходил. Но жениться только ради того, чтобы сделать человеку плохо… это как-то не похоже на него. Совсем.

— Значит, вы его тоже не знали, — не удержалась Дани, — он приказал повесить смотрителя замка Энц и его жену, хотя виновата была только я одна.

— И что же вы сделали, госпожа? — Ньями принялась намыливать ей спину.

— Я… в замке был узник. Он… знаете, он… никто так не относился ко мне, как этот узник. Но ему было плохо, он умирал. По крайней мере, так он мне говорил. И всего-то нужно было ослабить или расстегнуть ошейник, который застегнул господин Аламар. И вот… — Дани тяжело вздохнула. Каждое слово резало как нож, отхватывая по кусочку от кровоточащего сердца. — Я расстегнула ошейник, и узник сбежал.

— И такое бывает, — пробормотала Ньями, — что ж, вам его было так жаль, этого несчастного?

— Наверное, жаль, — Дани снова поняла, что краснеет, — я не знаю. Теперь уже не знаю. Но я счастлива, что принц Ксеон теперь на свободе. А то, что будет со мной… Всеблагий всех рассудит.

Рука с мочалкой замерла.

— Что… что вы сказали? Принц Ксеон?

— Да, — она понурилась, — увы. Вот как получилось.

— Вы отпустили на волю принца Ксеона, — произнесла Ньями, как будто не веря.

Дани кивнула.

И вскрикнула, когда сильные пальцы внезапно впились в волосы, резко дернули наверх.

Ничего не осталось от той доброжелательной Ньями, которая встретила ее у порога дома. Дани вдруг оказалась лицом к лицу с темным демоном. Смуглое лицо исказила ярость, делая его похожим на маску шамана с южных островов. Глаза метали молнии.

— Ах ты… ах ты тварь! — хрипло выкрикнула Ньями, — да я сама… сама тебя утоплю! Ну поди ж ты…

Руки соскользнули с бортиков ванны, в нос, в рот хлынула тошнотворно-теплая вода с привкусом железа. Дани как будто утратила власть над телом: оно билось, выгибалось, а голова… по-прежнему под водой. Перед глазами стремительно сгустилась тьма.

— Мама! — гул в ушах нарастал, легкие разрывались.

Дани шарила руками в попытке достать Ньями, но ловила лишь воздух.

А потом ее также резко дернули наверх.

Больно, за волосы.

Хватая воздух и одновременно давясь собственным воплем, Дани едва соображала, что Аламар подхватил ее под мышки и вытащил из ванной. Усадил на стул. Как будто издалека донесся его голос:

— Я запрещаю тебе, слышишь? Запрещаю пытаться убить мою жену. Это мое право, наказывать. Не твое. Если нарушишь приказ, я убью твоего сына. Поняла? А теперь пошла вон.

Дани поморгала, пытаясь сфокусировать зрение. Легкие горели, из носа текла вода вперемешку с кровью. Ее трясло так, что клацали зубы.

— Перестань, — брезгливо сказал Аламар, — нечего сопли разводить. В следующий раз будешь думать, кому и что говоришь.

— Я… — она закашлялась, — Ньями…

— Повторяю для слабоумных. Думай, что и кому говоришь.

В голосе звенел металл.

Перед глазами наконец перестали мельтешить цветные круги, и Дани посмотрела на Аламара.

Он сменил черный мундир на длинный стеганый халат, темно-бордовый. Влажные черные волосы рассыпались по воротнику и вились колечками. Брови сошлись к переносице, Аламар был очень, очень зол.

— Почему Ньями хотела меня убить? — хрипло спросила Дани, — я сказала ей, что из-за меня сбежал принц Ксеон. Но ей-то что принц сделал?

Инквизитор передернулся. А потом метнулся к ней, больно сжал за плечи и встряхнул. В светло-серых глазах билась, металась знакомая уже боль.

— Не смей упоминать здесь имя этого ублюдка, — прорычал в лицо, — не здесь. Не в этом доме.

Затем отстранился и, криво ухмыляясь, окинул Дани пристальным взглядом.

— Жаль, что Ньями не успела сделать то, что я ей поручил. Ну, ежели что, у нас есть целители.

— Что?..

— Поднимайся, — кривая ухмылка, — самое время исполнить супружеский долг, дорогая.

— Но… — из гола выполз сдавленный писк.

Нет, конечно же, Дани приблизительно знала, что это такое и как делается.

Но представить себя… с ним? И сразу же после того, как ее едва не утопили?!!

А до этого мечтала лишь о том, чтобы красиво очерченные, полные губы Ксеона коснулись ее. Мечтала… да и то не каждый день. Даже не осмеливалась. Какой жуткий оскал судьбы.

— В чем дело? — поинтересовался Аламар, — тебя смущает отсутствие маски? Пугают шрамы?

— Нет, — торопливо ответила Дани, — не пугают. Совсем.

— Тогда чего дрожим? Мне интересно, под принца ты с таким же выражением на мордахе ложилась?

Она замотала головой.

«Никогда…»

И жаль, что никогда. Потому что тогда ее первый раз случился бы с желанным мужчиной.

— Мне надоело ждать, — процедил Аламар, грубо подхватывая ее под локоть и стягивая со стула, — идем, жена, в спальню.

Дани не сопротивлялась. Без толку.

Едва поспевала за Аламаром, шлепая по деревянному полу. Вода стекала с волос, катилась ручейками по ногам и оставалась редкими лужицами на идеально чистом полу.

— Пожалуйста, — прошептала Дани, — не надо… так…

— А чего ты ожидала? — огрызнулся он, — вино и фрукты в постель? Лепестки роз? Или на что у тебя там фантазии хватает?

Мелькнула мысль о том, что на руке, за которую он ее волок, останутся синяки. Внутри все стянулось в тугой, болезненный узел. И шею под ошейником кололо, словно шипы в кожу впивались.

Дани съежилась, когда Аламар распахнул дверь и втолкнул ее в комнату. Она быстро огляделась, но не осмыслила ничего, кроме огромной кровати, застеленной шелковыми простынями.

— Ложись, — последовал приказ.

— Пожалуйста… господин Аламар…

— Заткнись, ложись и раздвигай ноги. С принцем как, приятно было?

Дани все же помедлила, за что и поплатилась. Одним стремительным броском Аламар опрокинул ее на кровать и снял халат. Вся левая половина его тела выглядела так, словно ее и правда терзали железные когти. А руку… что ж, рука, судя по всему, была оторвана. Или откушена.

— Не надо, — попросила она, — прошу вас.

— Дорогая, ты ж моя жена. Забыла?

Она сжалась в комок, глянула на Аламара. Тот неторопливо стягивал штаны. Дани зажмурилась.

«А как же покорность, присущая жене?» — лязгнуло в голове голосом жреца Всеблагого, который провел брачный ритуал.

«Не могу. Не могу-у-у-у. Отпустите меня… Мамочка!»

Она взвыла в голос, когда Аламар, почти не прилагая видимых усилий, уложил ее на спину и коленом развел ноги.

— Смотри на меня, — приказал хрипло, — чтобы знала, что я — не он. Смотри, ну же!

И больно сдавил скулы железными пальцами, вынуждая открыть глаза.

— Не надо, — прошептала Дани, уже понимая, что ее слова — все равно, что шум льющейся воды.

Что-то страшное надвигалось неотвратимо, ей хотелось снова зажмуриться, стать маленькой-маленькой, чтобы никто не нашел, но она смотрела и смотрела, и в какой-то миг ей показалось, что она видела когда-то Аламара. Когда-то давно. И был он совсем… другим… Но каким именно, Дани так и не поняла. Внизу полыхнуло болью, она закричала, пытаясь вырваться, она выгибалась и царапалась, пока, наконец, Аламар не поймал ее запястья и не вытянул руки над головой.

— Прекрати. Не вынуждай тебя бить.

Дани замерла под его взглядом.

Больно, да. Но она потерпит. В конце концов, на улице ее и не так бивали. Вон, до сих пор иногда голова гудит, словно большой медный гонг. Да и вообще, никто еще от этого не умер. Ну, а то, что в первый раз всегда больно, об этом она наслышана. Жаль только, что все это… вот так.

Она задумалась, отвлеклась от терзавшей ее боли. И как будто даже перестала что-либо чувствовать. Заледенела вся, закостенела.

В самом деле, можно и потерпеть.

Не сразу заметила, что дыхание Аламара сделалось рваным, затрепетало над ухом. Он пробормотал что-то и резко придавил ее всем весом своего тела, а затем, почти сразу, откатился в сторону.

Дани выдохнула с облегчением. Внутри саднило и болело, но уже меньше. Потрогала багровые синяки на запястьях. Вот это он, конечно, знатно ее схватил. Покосилась на лежащего рядом мужину и натолкнулась на пронизывающий взгляд. Похоже, Аламар снова был зол, и это казалось странным: подружки постарше всегда рассказывали Дани о том, что «после этого» мужчины всегда довольны жизнью, а особенно собой.

— Что? — резко спросил он.

— Ничего, — прошептала она и отвернулась.

Сразу накатил стыд. Дани села на кровати, потянула на себя простынь. Ей хотелось закутаться, закрыться от его режущего, словно нож, взгляда. Аламар поднялся, накинул халат, затем резко дернул за край шелкового полотнища. Дани снова осталась обнаженной.

— Идем, я отведу тебя помыться, — потянул ее за руку, — Ньями пока лучше не трогать.

И усмехнулся.

Дани, морщась от противной, надоедливой боли, кое-как поднялась. Посмотрела на постель — там осталось красное пятно. А потом поняла, что Аламар тоже смотрит на это пятно, и на его лице застыло совершенно неожиданное выражение растерянности.

Потом он перевел взгляд на Дани и криво улыбнулся.

— Ну что ж, дорогая, теперь ты моя жена. По-настоящему. С чем и поздравляю.

В его улыбке не было ни веселья, ни насмешки. Только затаенное страдание. Дани облизнула потрескавшиеся губы и ощутила на языке горечь пепла.

Аламар стянул с кровати плотное покрывало, опустил его на плечи Дани, укутывая, пряча ее наготу.

— Идем. Помоешься.

И, поддерживая за талию, вновь повел по коридору.

* * *

… Хуже всего стало утром.

Остаток ночи Дани пребывала в сладких грезах. Ей казалось, что рядом Ксеон, и что он бережно обнимает, прижимает к себе. Его горячие губы скользят от виска, по щеке, к шее, замирают долгим поцелуем где-то над ключицей, в то время как жесткие ладони скатывают вниз широкий ворот ночной сорочки.

— Не надо, ваше высочество, — пробормотала Дани, — вы оставили меня… я ведь не нужна вам, так? Все, что требовалось — это расстегнуть ошейник. Да и я теперь… замужем.

— Замужем? — Ксеон усмехнулся. Его пальцы игриво опустились на грудь, легким, порхающим движением очертили сосок, — не смеши меня, белочка. Никто не смеет претендовать на то, что принадлежит мне.

— Но… — она безвольно откинулась ему на плечо.

Грудь болезненно налилась, между ног стало горячо и влажно.

— Ты — моя, запомни, — он прикусил мочку уха, провел языком по чувствительной коже.

Чей это стон? Неужели — ее?

— Тебе понравится, — зашептал принц, щекоча дыханием шею, в то время как его пальцы весьма недвусмысленно выписывали узоры на груди, — тебе понравится принадлежать мне, моя девочка.

— Но я замужем за мастером Аламаром, — упрямо повторила Дани, — что ж вы раньше не думали обо мне?

— Не думал, — согласился принц, — но теперь подумаю.

Он скользнул рукой по ее бедру, поднялся выше, дотронулся до самой чувствительной точки, заставляя прогнуться.

— Еще, — прошептала Дани, — ваше высочество…

— Я же говорил, что понравится…

И сон взялся трещинами, словно оконное стекло, в которое попали камнем.

Задыхаясь, Дани вывалилась в мутное зимнее утро. Она лежала на широкой постели, совершенно одна. Тело горело. В широкое окно сквозь кисейные занавески лился блеклый свет.

Вскочив, она невольно охнула. В промежности, внизу живота по-прежнему неприятно саднило. Но — она хотя бы не была больше голой. Господин инквизитор снизошел и выдал ей длинную сорочку из тонкого шелка.

Потом Дани скрутило в приступе кашля. Она посидела, отдышалась, потрогала рукой лоб — он показался ей горячим. Или рука была чересчур холодной.

В то же время хотелось есть, что неудивительно: последний раз она перекусывала как раз перед тем, как расстегнула этот проклятый ошейник на шее принца. А после… ей как-то еды не предлагали. Ньями, вон, обещала молока налить, а вместо этого едва не утопила. Повезло еще, что Аламар оказался поблизости, хотя… тут неясно, что лучше: отправиться прямиком ко Всеблагому на небеса, или оставаться здесь и быть бесправной игрушкой чудовища.

Дани задумалась. Перебрала все события последних дней, пытаясь рассмотреть их беспристрастно, словно бусины.

Она помогла сбежать принцу Ксеону.

Попала в пыточную.

Стала женой верховного инквизитора.

Между прочим, наверняка он завидный холостяк, вернее, был таковым. Возможно, помойная крыса Дани должна только порадоваться?

Она засмеялась и снова зашлась кашлем, сухим, раздирающим нутро.

Да уж, радоваться было чему.

Инквизитор совершенно ясно дал понять, что сделает все возможное, чтобы Дани страдала и под конец сдохла в муках.

Да и верная служанка едва не утопила.

Чего еще ждать от столь дивного брака? Отравы в тарелке? Стекла в туфлях? Пыточных инструментов на супружеском ложе?

Дани со стоном провела пальцами по лицу. Наверное, было бы легче, потеряй она рассудок. Все казалось бы развеселым и смешным, а не так, как сейчас — тело ноет, болит, а сердце кровоточит, и рана, оставленная расчетливым принцем, не желает затягиваться и долго еще будет дергать противно, словно больной зуб…

Она вздохнула. Пробормотала, почему ты так со мной поступил?

И поднялась с кровати.

Снова кашель. Ноги дрожат, подгибаются.

Придерживаясь за стену, Дани дошла до двери, потянула за ручку — оказалось не заперто. Она задумалась. Что дальше-то? Можно продолжать лежать в кровати и притворяться спящей. Ждать, пока снова муженек пожалует? Нет уж, спасибо. Хватило вчерашнего.

А вот есть хотелось, и очень сильно. Желудок так и норовил свернуться улиткой, кишки пританцовывали, издавая привычное голодное урчание.

И Дани, покашливая, отправилась искать кухню.

Она вышла из комнаты, прикинула, что наверняка кухня расположена где-нибудь внизу, дошла до конца коридора и уперлась в узкую лестницу, которая вела вниз.

«Вот ты-то мне и нужна», — подумала Дани, осторожно ступая на скрипучие ступени.

Вскоре запахло дымом и чем-то съестным. От этого запаха перед глазами замельтешили противные мошки. Дани собралась с силами и пошла быстрее. Еще быстрее! Под конец она даже позабыла о том, как все болит, ноги сами несли навстречу запаху пищи. Вылетела на кухню и остановилась. У большой печи над кастрюлями колдовала сама Ньями.

«Теперь она меня захочет сварить в кипятке».

Один удар сердца.

Всего один, до того, как Ньями оторвала взгляд от содержимого кастрюли и увидела Дани.

Но улица накрепко вбивает в голову умение бороться за себя и выживать.

Почти одновременно они метнулись к стойке с ножами, но Дани оказалась проворнее, выхватила первый тесак, что попался под руку, выставила его перед собой.

— Только попробуй! Только попробуй, подойди! — выкрикнула и снова закашлялась.

Ньями прищурилась недобро, но все же попятилась.

— С дороги! — Дани решительно взмахнула ножом.

Ньями сделала еще шаг назад. Сложила руки на груди, всем своим видом показывая, что не собирается связываться с ненавистной голодранкой.

Оглядевшись, Дани увидела на столе нарезанный ломтями хлеб, схватила два куска и медленно попятилась к выходу.

— Завтрак через пол часа, — буркнула Ньями, опустив глаза.

— Сами его жрите, — огрызнулась Дани, — вместе с драгоценным хозяином! А то еще отравите!

— Зря вы так, госпожа, — пробормотала женщина, опуская руки, — не сдержалась я, простите.

— Зря? Не сдержалась?!! — Дани чуть воздухом не поперхнулась, — да иди ты… в задницу Претемному!

Ньями не шевельнулась, когда она вышла из кухни. Провожала укоризненным взором, но не сделала ни единой попытки напасть или отобрать нож.

Дани хихикнула. То-то же. Она, может, и не так сильна, как господин Аламар, но служанке себя в обиду больше не даст, это точно.

Силы покинули ее на пороге спальни. Задыхаясь и кашляя, Дани кое-как доползла до кровати, забралась под одеяло и принялась жевать отвоеванный хлеб. Он был белым, мягким и очень вкусным. Наверное, такой она ела в детстве, когда жила с матушкой и отцом. Напряжение схлынуло, и теперь ее потряхивало. Руки дрожали, пальцы немели.

И отчего-то Дани совсем не удивилась, когда на пороге появился ее дражайший супруг. В белой сорочке и черных свободных штанах. Без маски.

— Что, Ньями нажаловалась? — она храбро вздернула подбородок.

— Нож верни, — спокойно сказал Аламар.

Дани кивнула на столик рядом с кроватью.

— Берите. Он мне не нужен.

— Я тебя предупреждал, чтобы не выкидывала фокусов, — Аламар взял нож, покрутил его в руках, — предупреждал, что накажу.

— А в чем я провинилась? Кусок хлеба взяла? — внезапная сытость опьянила и придала смелости. К тому же, вот что он ей сделает? После того, что было, уже бояться совершенно нечего.

— Вставай, пойдем завтракать.

— Простите, милорд, — Дани в очередной раз зашлась в кашле, — простите. Я не могу выходить к завтраку в ночной рубашке.

Аламар поморщился. Затем сказал:

— Я пригласил портниху. Она пошьет тебе все, что захочешь.

— Чем это я заслужила такую милость? — Дани с досадой поняла, что вот-вот расплачется.

— Тем, что ублажила любимого мужа, — ухмыльнулся Аламар, — вставай, не дури. Не зли меня, Дани.

И развернулся, чтобы выйти.

А она… вспомнила, как этой ночью он привел ее в ванную комнату, выпутал из длинного покрывала и силой поставил в низкую лоханку, куда с потолка побежала теплая вода. Покрутил ее из стороны в сторону, словно деревянную куклу, пробормотал ругательства и вышел. Дани дрожащими руками смыла кровь с бедер, а потом долго стояла и плакала под горячими струями. Совершенно одна.

— Ненавижу! — сиплый вопль вырвался против воли, — ненавижу-у-у! Да чтоб тебя!..

И швырнула в широкую спину Аламара круглой подушкой с кистями.

— Что-о-о? — взревел он, оборачиваясь.

Дани и пикнуть не успела, как он схватил ее за запястья и рванул вверх, сдергивая с кровати.

— Отпустите! — взвизгнула она, — ненавижу вас! Вы больной ублюдок! На всю голову больной!

Аламар, тяжело дыша, уставился ей в глаза.

— Повтори.

— Больной ублюдок, — выпалила Дани, — можете делать со мной, что хотите. Я больше не боюсь!

Потеряв внезапно ощущение времени, она смотрела на искореженное шрамами лицо. Гладкая кожа была словно перепахана глубокими бороздами, кое-где явно выхвачены куски мяса.

«Кто ж его так? И почему он кажется мне знакомым?»

Аламар приблизил свое лицо вплотную к ее.

— Не боишься, говоришь? — прошептал.

И прислонился к ее лбу своим, прохладным.

— Да ты вся горишь, — он резко отстранился, отпустил руки, — а ну, живо в кровать. Сейчас пришлю Ньями.

— Не надо, — Дани огорошенно уставилась на него, не понимая, к чему такая смена настроения, — она меня отравит. Или задушит.

— Если не боишься меня, значит, будешь бояться Ньями, — ядовито заметил Аламар, — ты, похоже, в самом деле простудилась. Я пошлю за лекарем. Знаю одного такого…

— Подавитесь своим лекарем, — прошептала Дани.

Силы таяли как снег на весеннем солнце.

— Не дерзи! — рявкнул Аламар и быстро вышел, от души хлопнув дверью.

Дани осталась одна.

Похоже, и в самом деле заболела. Обруч на горле обжигал, тесня дыхание. Метка под волосами как будто раскалилась, жгла и жалила. Голова стремительно наливалась тяжестью.

Дани опустилась на постель и прикрыла глаза.

— Проклятый ублюдок. Но я выживу. Обязательно.

* * *

Сквозь туман она слышала голоса. Один из них принадлежал верховному инквизитору островного королевства Рехши, другой тоже был смутно знаком.

— Мастер, вы были моим учителем. Я вас уважаю… уважал безмерно. Но, должен признать, такого не ожидал. Да, не ожидал.

— Дела моей семьи тебя не касаются, — устало отозвался Аламар, — скажи лучше, каково ее состояние.

Пауза.

— Грудная лихорадка, мастер Аламар. Простудилась сильно. Ну, и по женским делам… Разрывов нет. Ну а то, что было… На всех заживает.

Дани мысленно застонала.

Всеблагий! Невидимый целитель осматривал ее там. А она в это время была, похоже, в беспамятстве.

— И все же я бы рекомендовал не беспокоить ее хотя бы несколько дней, — добавил целитель.

— Хорошо. — Скрипнула мебель, как будто кто-то поднялся со стула, потом раздались звуки неторопливых шагов.

— Я никогда не знал вас… таким, — задумчиво проговорил целитель, — что с вами, мастер?

— Ровным счетом ничего. Это тебя не касается.

— Неразумно и недостойно мстить несчастной сироте, которую некому защитить.

— Пусть принц Ксеон вернется и попробует.

— Но вы же понимаете, что не вернется и не попробует. Она должна была погибнуть, как только расстегнула ошейник.

— Не погибла, как видишь, — слабая усмешка в голосе, — и это меня тоже беспокоит. Я бы сказал, куда больше, чем ее состояние.

Воцарилась тишина.

Дани лежала неподвижно, но ощутила, как над ее распростертым телом будто горячий воздух катается. Сперва к ступням, задержался там, потом — наверх, к лицу.

— Жаль, что у меня не было возможности воспользоваться опознавателем раньше, — глухо произнес целитель, — многих проблем удалось бы избежать. Но кто думал, что девчонка, подобранная на помойке, обладает Даром.

— Что за Дар?

Дани почти представила себе, как Аламар подобрался, напрягся, словно ягуар перед прыжком.

— Не могу сказать. Но что точно и достоверно известно, что энергетический контур разомкнут на уровне головы. Так что вы могли и не надевать на нее ошейник, мастер. Она и так ничего бы не сделала.

— С ошейником надежнее, — хмыкнул инквизитор, — давай перевернем ее и посмотрим, что именно разомкнуло контур. Любопытно, в самом деле. Заклинание, наложенное на ошейник принца, должно было обратить в кучку пепла любого, кто бы к этому ошейнику прикоснулся. А эта девка уцелела. Я хочу знать, это я оплошал, или же… все дело в ней?

Дани приоткрыла глаза, и сей же миг ей захотелось провалиться со стыда куда-нибудь сквозь подушку. Ну конечно! Было бы странно, если бы голос лекаря не показался знакомым. Она ведь с этим лекарем долго жила бок о бок в замке Энц.

У кровати сидел Эльвин, в белоснежной рубашке с кружевным жабо, в сюртуке из прекрасного сукна, стриженный по последней моде, тщательно выбритый. Сидел — и сочувственно смотрел на нее.

— Дани! — едва завидев, что она открыла глаза, он сразу отложил в сторону какой-то колючий шар, видимо, артефакт.

Она хотела ответить, но вместо этого закашлялась. Кровь бросилась к щекам. Стыдно-то как. Эльвин осматривал ее… всю. Эльвин, к которому она относилась примерно как относятся к старшему брату.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, беря ее за руку и нащупывая пульс. Увидел синяки на запястьях, глянул вопросительно.

— Сносно, — она отвела взгляд.

Не рассказывать же, в самом деле, что господин инквизитор весьма груб со своей женой.

— Дани, ты можешь сесть? — Эльвин наклонился к ней. От него пахло дорогим одеколоном и табаком.

— Конечно, она может сесть, — ответил за нее Аламар, — еще утром она скакала по дому с ножом. Так что какие-никакие силы наверняка остались.

Как раз в этот миг дверь беззвучно отворилась, и в комнату величественно вплыла Ньями с подносом.

— Куриный бульон для госпожи.

— Хорошо, очень хорошо. Давайте сюда, — Эльвин заглянул в глаза, — Дани, тебе нужно поесть, хотя бы немного. Поешь.

Она только головой замотала.

— Я не буду это есть. Унесите.

— Но что-то тебе все равно придется есть, — Аламар взял из рук Ньями поднос, подошел к кровати, — не дури. Ты мне нужна живая и здоровая.

Дани втянула голову в плечи.

— Я не буду есть то, что приносит эта… она меня пыталась утопить, теперь наверняка отравы подсыпала.

Эльвин ошарашенно уставился на Аламара.

— Это правда?!!

Инквизитор, все еще держа на весу поднос, пожал плечами.

— Ну да. Моя шибко умная жена рассказала Ньями о том, что натворила. Ну, как ты понимаешь, после этого Ньями было уже сложно остановить.

— Бред какой-то, — Эльвин покачал головой, — это все неправильно, мастер. Неправильно отыгрываться на девчонке. Самому-то не противно?

— Я тебя позвал не для того, чтобы выслушивать проповеди, — голос зазвенел натянутой тетивой, — если мне понадобится облегчить душу, я знаю, куда обратиться.

С грохотом поставил поднос на столик.

— Ты будешь это есть, жена моя. Или я тебе волью это в глотку собственноручно.

Дани съежилась.

— Так, подождите, мастер Аламар. Давайте хотя бы до конца выясним, что разорвало контур.

Аламар фыркнул и ничего не ответил. Эльвин повернулся к ней. Каким элегантным он казался сейчас! Белокурое божество, сошедшее с древних фресок. Не просто так по нему сохла тетка Джема, которой… впрочем, которой и нет сейчас в живых. М-да.

— Дани, ты можешь сесть? — негромко спросил он, — мне нужно осмотреть твой затылок.

Ну вот. Сейчас все увидят метку, сообразят, что перед ними еще одна темная ведьма с даром менталиста и… что тогда?

Но деваться некуда. Дани прекрасно понимала, что, начни сопротивляться, Аламар ее скрутит силой и все равно посмотрит.

Вздохнув, она села, провела рукой по влажным волосам и наклонила голову, разделяя их на пробор.

Эльвин поднялся со стула, навис над ней, разглядывая.

— Мастер Аламар, подойдите-ка. Это очень любопытная штука. Вроде как печать сокрытия и связывания Дара. Я знаю только одного мага-контролера в нашем королевстве, который может такое сделать.

— Мм? — Дани поняла, что Аламар тоже склонился к ней.

А потом произошло непонятное.

Издав утробный рык, инквизитор подхватил тарелку с бульоном и запустил ей в стену. В следующее мгновение он сгреб Дани за ворот, тряхнул как следует. Глаза совершенно безумные, и самого колотит, почти мотает из стороны в сторону.

— Ты! Ты-ы!..

— Аламар! — Эльвин схватил его за руки, пытаясь оттащить от оцепеневшей Дани, — прекратите! Да что ж это…

— Ну почему-у-у-у?!! Почему? — инквизитор отпустил Дани, несколько мгновений сверлил ее совершенно ошалелым взглядом, лицо перекошено и сделалось мертвенно-бледным. Шрамы как открытые раны, багровые на коже землистого оттенка. Затем вдруг инквизитор сорвался с места и выскочил прочь из комнаты.

Дани моргнула. Вдохнула поглубже.

Эльвин перевел взгляд с нее на стекающий по беленой стене бульон. Покачал головой.

— Я не понимаю. Таким я его еще никогда не видел. Что это на него нашло, а?

— Не знаю, — она впервые прямо взглянула на Эльвина, — но я рада, что хотя бы тебя он не повесил.

— Да уж, — пробормотал Эльвин, — я так и не понял, что это за финт был с женитьбой. По отчетам ты скончалась, не перенеся допроса второй степени, Дани. Тебя больше нет в живых.

— Это… мало кого обеспокоило бы, в самом деле, — она попыталась улыбнуться.

Выходило, господин инквизитор замел следы.

Для всех она мертва… И значит, с ней можно делать все, что хочешь.

— Погоди, — вдруг сказала она, вспомнив, — но брачный обряд… Его проведение заносится в архив. Значит, я как-то там записана?

— Надо будет посмотреть, — Эльвин внимательно смотрел на нее, потом вздохнул, — Дани… скажи… тебе совсем невыносимо здесь?

Она шмыгнула носом.

Внезапно накатилась усталость. Хотелось броситься на шею Эльвину, прижаться щекой к его дорогому сюртуку, испачкать слезами его прекрасную рубашку, и, рассказать… Все рассказать.

Но ведь такое не рассказывают мужчинам.

Тем более, что он и так все видел, раз осматривал.

— Бывало и похуже, — буркнула Дани, — что уж теперь…

— Принц заморочил тебе голову, — прошептал Эльвин, — сволочь последняя.

— Не надо. Не называй его так.

Эльвин дернул бровью.

— Дани… — прошептал едва слышно, — ты…

— И сейчас его люблю, — ответила она, — я рада, что он на свободе.

С грохотом распахнулась дверь. Дани уставилась на Аламара, а потом бочком-бочком — отползла на дальнюю сторону кровати. Выглядел инквизитор так, словно вернулся с того света. Ни дать, ни взять, мертвец. Только глаза полыхают.

— Эльвин, иди вон, — голос его прошелестел подобно опавшим листьям, — мне необходимо… поговорить с моей дорогой супругой.

Глава 6

Когда жена — ведьма

…Паршивец и не подумал слушаться. Поднялся в полный рост, загородил собой Дани. Глаза опасно блеснули.

— Нет. Я никуда не уйду. Глядя на то, каких синяков ты ей наставил, я не позволю тебе остаться с ней в таком состоянии.

Аламар даже не сразу понял.

Потом поднял руку. На пальцах полыхнули злые, колкие огоньки пламени, грозящие перерасти в огненный вихрь.

— Пошел. Вон.

— Нет.

Эльвин смотрел зло, с прищуром. Собрался, тело напряжено. Прикидывал, как уйти от атаки?

И — Всеблагий!

Поганец собирался защищать Дани. Его, Аламара, законную жену.

Ситуация показалась настолько абсурдной, что Аламар рассмеялся. Горло сдавило невидимыми тисками, сознание отключалось, уплывало из «здесь и сейчас», возвращая его в ту ночь, когда потерял все.

И он сдался. Вышел из спальни своей жены, хлопнув дверью. Пусть делают что хотят. А ему нужно, просто необходимо побыть в одиночестве. Или наедине с бутылкой чего-нибудь покрепче. Перед глазами, разгоняя мрак коридора, горела серебряная печать Дани. Метка, которую оставил он сам пять долгих лет тому назад.

Теперь все стало на свои места: и то, что Эльвин не разглядел Дара в девчонке, и то, что она не погибла, расстегнув ошейник на шее принца. Метка Аламара впитала магию своего создателя, дав лишь слабый откат по Дани. Вот так все просто — и сложно одновременно.

Аламар промчался сквозь центральную часть дома, повернул в заброшенное крыло. Да, темный побери, это именно то место, где ему следует побыть. Ньями туда не сунется. Кио — тоже, ему там совершенно нечего делать. А там… там до сих пор витает горький запах пепла, до сих пор слышен треск пылающей мебели, звон вылетающих стекол и крики.

Крики тех, кого он любил. Тех, кого убил, походя, принц Ксеон.

Аламар помедлил перед всегда запертой дверью. Прислонился пылающим лбом к плотно подогнанным доскам. Давненько он сюда не заглядывал, слишком больно. Но сейчас… самое время. Посидеть в темноте, наедине с тенями прошлого, и подумать о том, что делать дальше.

Толкнув скрипучие створки, он шагнул в место, которое когда-то было залом. Языки пламени старательно вылизали здесь все, до каменной кладки. Огрызок лестницы свисал со второго этажа. И там, под лестницей, стояли старые оплавившиеся свечи, пересыпанные засохшими и успевшими подгнить розами.

Аламар постоял, осматриваясь, затем забрался в угол, сел, упершись спиной в стену, и уткнулся лбом в колени. Призрачный запах гари стал почти невыносим, глаза резало как будто от дыма. Он зажмурился, потер переносицу. Пять лет прошло, а воспоминания так и не сгладились, по-прежнему тянут кровь, выпивают по капле. Да и осталась ли она, эта кровь, в верховном инквизиторе? Наверняка черная липкая мерзость, горькая, катающаяся пеплом на языке.

Он вновь посмотрел туда, где кучей были навалены розы. Щелкнул пальцами, зажигая десятки свечей. Крошечные огоньки затрепетали под холодным дыханием ветра, что свободно проникал в помещение сквозь разбитые стекла.

И вспомнил.

Как Мариус тянет в рот серебряную погремушку, улыбается совершенно беззубым ротиком. Здоровый, румяный малыш. Эльза подкидывает его, сажает на колени и изображает лошадку, цокая языком. Рыжеватые искры пламени пляшут на ее золотых волосах, искрятся в богатой вышивке темно-синего платья.

Теперь, пять лет спустя, Аламар уже знал о том, что тогда принц Ксеон приказал механоидам прежде всего расправиться с самыми сильными контролерами. С магами, которые могли его остановить. Тогда… Аламар Нирс еще не был верховным инквизитором Рехши, он был просто подающим надежды магом. И тогда же сразу несколько механоидов пробрались в особняк.

Свечи продолжали гореть, невзирая на порывы холодного ветра.

Надо будет заменить розы, подумал он. Просто позорище, что он уже несколько месяцев не менял цветы на месте, где погибли Эльза и Мариус. Ужасно погибли. Под тяжелыми стопами рукотворных существ. Когда их крики оборвались, уже было ясно, что никто не выжил. И Аламар ударил — всей мощью своего дара пироманта. Он тогда думал, что просто выжжет механоидов, они рассыплются трухой. Но нет. Не рассыпались. Раскалились добела. Визжали так, что было понятно: поджаривают их, вполне разумных, вполне чувствующих. А потом они все же добрались до него, выволокли наружу. Несколько раз ему удавалось вырваться, он пытался уйти, ныряя в проулки старого города. Всюду полыхало. Всюду механоиды убивали людей, не делая разницы между мужчинами, женщинами и детьми. Аламар тогда заманил несколько тварей в закрытый двор и жахнул со всех сил огненной стеной. Думал сгореть вместе с ними. Но кто-то схватил его, и сразу железные когти впились в тело, раздирая в клочья. Хрустело и чавкало. И ужасная каша из крови и пепла во рту.

Внезапно чудовища порскнули в стороны, как будто их что-то напугало.

Его тянуло в липкое, вязкое ничто, вспышками боли выталкивая на поверхность. В один из моментов просветления глянул на руку и понял, что и руки-то не осталось. Кровавые лохмотья.

А потом в рыжих сполохах пламени над ним появилось бледное личико уличной замарашки, по самые глаза замотанное грязной тряпкой.

— Эй, дядь, — тонкий девичий голосок ввинтился под череп, разливаясь тошнотворной слабостью в искалеченном теле.

Аламар прохрипел невнятное. Что-то вроде «беги».

Девчонка осмотрелась.

— Нет здесь никого. Ушли.

И, вцепившись в плечи, поволокла куда-то, прочь с пылающего подворья.

Аламар несколько раз проваливался в темноту, и каждый раз его словно выдергивало обратно. Он ощущал маленькие руки на груди. Так, как будто именно замарашка заставляла биться сердце.

Наконец она утащила его достаточно далеко от пожара, заволокла в подвал какого-то брошенного дома.

— Дядь, как вы? — и взяла за правую, здоровую руку.

Аламара согнуло судорогой.

В девчонке, обитательнице помоек, приютился нешуточной силы дар. Темный дар менталиста. То-то ж и механоиды ушли. Она их попросту прогнала, сама того не понимая.

— Ты-ы, — прохрипел он, — ведьма…

— Да нет, нет, — она помотала головой, похожей на кочан капусты из-за нескольких намотанных косынок.

— Ведьма-а-а, — выдохнул он, — темная ведьма…

И потерял сознание. Теперь уже надолго.

… Когда пришел в себя, то обнаружил рядом лекаря из инквизиции. Это был совершенно седой, хоть и не старый мужчина с широким ртом и могучими бакенбардами.

— Эк вас, дорогой, приложили, — маг водил руками над грудью, и было видно, как с пальцев сыплются мерцающие пылинки, падают в раскроенную плоть и впитываются в нее, тают, — но руку придется отнять. К сожалению, я ничего уже не смогу с ней сделать. У меня всего-то шестой уровень Дара.

За его плечом Аламар разглядел бледное личико. Поманил к себе.

Она послушно подошла, опустилась рядом на корточки.

— Эта милая леди спасла вас, мой дорогой, — проворчал лекарь, — разыскала меня в этом бардаке.

— Король уцелел? — едва слышно спросил Аламар.

— Да, восстание задавили. Высокой ценой, правда, но задавили. Теперь пытаются понять, что ж это было, и не опасна ли армия Его Величества.

— Это дело рук менталиста. Очень сильного менталиста.

Аламар умолк. А про себя добавил — «и я найду его, чего бы это не стоило, и сколько бы времени не заняло».

— Ты, — прошептал он девчонке, — ведьма… наклонись.

Морщась от тянущей, грызущей боли во всем теле, поднял правую руку. Положил на голову беспризорнице. Прикрыл глаза. И магия, чистый Дар контролера потек сквозь него, разрывая магические контуры беспризорницы. Запечатывая и скрывая. Оставляя на ней метку, отливающую серебром под кожей. Его личную, Аламара, печать.

Она отпрянула, посмотрела с укоризной. Он мельком подумал, что грязнуля похожа на олененка. Только не чистенького и красивого, а забитого и очень больного.

… А потом навалилось горе.

Аламар внезапно осознал, что же произошло на самом деле. С ним, с его любимыми.

Привкус пепла на губах. Выжженная, страшная пустыня в душе, где только растрескавшаяся обугленная почва и с неба сыплет золой.

…Он сидел, скорчившись, в углу, и не чувствовал холода. Смотрел на трепещущие огоньки свечей, и не понимал, почему они так странно размазываются во мраке. В груди болело, грызло, как будто проворачивалось ржавое колесо.

Вот ведь как получилось. Девчонка когда-то спасла его. А потом, годы спустя, отпустила на свободу того, кто был виноват в гибели сотен ни в чем не повинных людей. Того, по чьему приказу механоиды уничтожили жену и сына.

— Лучше бы я ее убил. Просто убил, — прошептал в темноту Аламар.

Жар в груди давил, мешая дышать. Во рту плавала вязкая горечь.

Когда-то Дани спасла его жизнь.

Теперь она не дала свершиться его мести.

— Почему? Почему-почему-почему?

Ведь все было так просто вначале. Дани была виновна. И он решил, что раз так, то получит свое сполна. Отомстит ей, так безрассудно и глупо влюбленной в подонка Ксеона. Будет брать ее, когда захочет и как захочет, видя в ее глазах ту самую любовь к другому, а потом, когда родит, попросту избавится от нее. План был прост и понятен. Ровно до тех пор, пока… внезапно не оказалось, что у Дани никогда до него никого не было. Пока, наконец, не увидел серебряную метку.

Хах, мстить той, что когда-то спасла?

Наверное, теперь это «когда-то» не имеет никакого значения. Так что можно все оставить по-прежнему.

…Или нет?

Смех рвался из горла вперемешку с рыданиями.

И тот самый план, который парой дней раньше казался идеальным и вполне справедливым, в зале с обугленными стенами и сгнившими розами на полу начал казаться горячечным бредом.

* * *

— Аламар.

Боль ввинтилась в висок, стремительно покатилась по затекшему в неудобной позе телу. Он приоткрыл глаза. В разбитые окна лился тусклый свет зимнего утра. Свечи догорели и застыли белыми лужицами на черном, выгоревшем дотла полу. Висок снова неприятно дернуло, похоже, начиналась мигрень.

— Чего тебе?

Получилось совсем нелюбезно. С другой стороны, какого Темного Эльвин вваливается в святая святых его прошлого?

Целитель выглядел бодро и свежо, словно только что покинул салон куафера.

— Аламар, что с тобой творится? — негромко спросил он, — я знаю тебя несколько лет. Ты мне помог, и ты меня учил. Но таким… таким я тебя никогда не видел. Что происходит?

— Ничего.

Он кое-как поднялся, развел затекшие плечи. Не объяснять же теперь, что отыгрывается на спасшей его когда-то девчонке. Самому еще думать, что теперь с этим всем делать.

— Дани заснула и проспала всю ночь, — сообщил лекарь, — грудную лихорадку я убрал…

— И мою жену утешил, как я понимаю, — процедил Аламар.

Эльвин усмехнулся, элегантным жестом расправил манжеты.

— Разумеется, утешил. Кто-то ведь это должен был сделать? Девушка попала в дом, где один ее избивает, а другая мечтает убить. Мало радости, не находишь?

— Сама виновата.

— Виновата, да…

В руке Эльвина появился дорогой портсигар. Лекарь взял тонкую сигару, откусил кончик и протянул портсигар Аламару.

— Будешь?

— Нет. Идем… — окинул в последний раз место, ставшее ему склепом при жизни, и поплелся к двери, — идем в дом.

Эльвин поспешил следом.

— Послушай, на правах приятеля все же скажу: зря ты так с ней. Она хорошая, чистая девочка…

Развернулся резко, припечатывая Эльвина к стене протезом.

— Хорошая? Чистая?!! — вырвалось невнятное рычание, — она освободила этого… это…

И умолк, будучи не в состоянии подобрать слово, которое бы в полной мере отразило отношение к принцу Ксеону.

— Отпусти, — Эльвин спокойно посмотрел прямо в глаза, — да что ж ты так бесишься… Разве мы виноваты в том, что кому-то верим и кого-то любим? Ксеон умеючи запудрил ей мозги. А ты, вместо того, чтобы поставить их на место, не пойми чем занимаешься. Старательно взращиваешь ненависть к себе. Дождешься, что прирежет во сне.

Аламар убрал руку и с некоторым сожалением посмотрел, как добрый его приятель растирает шею. На белоснежном жабо осталось черное пятно сажи.

— Пусть прирежет, — выдохнул устало, — надоело… все…

— Отнесись к Данивьен по-человечески, раз уж приспичило жениться.

— Данивьен?

— Ну да. Так ее зовут. Она мне в замке еще говорила.

Аламар хмыкнул.

Надо же, имя какое вычурное. Прямо как у аристократки.

Он медленно побрел по коридору в малую столовую, где Ньями уже должна была накрыть завтрак. Эльвин бесшумно шел следом.

— Она не всегда жила на улице, — сказал он, — у нее были родители и, как я понимаю, довольно обеспеченная жизнь. Потом родителей не стало, Дани попала к тетке. Ну, а после того, как кузен проиграл ее наследство, застрелился, и тетка померла, девочка оказалась на улице. Так что, ежели есть интерес, копни в архивах, может оказаться, что Дани совсем не так проста, как кажется. Кстати, под каким именем ты ее записал как свою жену?

Аламар пожал плечами. Вместе с мигренью накатывало безразличие к происходящему.

— Так же записал. Дани Лешер. Одна умерла, другая объявилась. Что до нее самой… Она и так не проста, ты прав. Она менталист.

— Плохо, — только и заметил Эльвин, — менталисты нынче не в почете.

— Печать все убрала, поэтому ты ничего и не мог понять.

…В малой столовой все было готово к завтраку. В воздухе плавал дивный аромат свежесваренного кофе. На тарелке красовались румяные гренки, абрикосовый джем казался янтарем, разлитым по хрустальным розеткам. Ньями суетилась, раскладывая столовые приборы, Кио в обычной своей манере, стоял у окна.

Завидев Аламара, Ньями всплеснула руками.

— Господин! Да что ж это…

— Ничего, — он угрюмо посмотрел на няньку, — спасибо, что накрыла на стол. Кио, присаживайся. И ты, Ньями. Позавтракаем.

— А как же… ваша жена?

Вопрос Ньями удивил.

— Зачем она тебе здесь?

— Но это же завтрак, господин. Ее тоже нужно пригласить.

Аламар только поморщился.

— Ньями, это даже не смешно. Накануне ты ее топишь в ванной, я едва успел. А теперь ты хочешь пригласить к завтраку. Яду в кофе подсыпала, что ли?

— Да как вы можете говорить такое, господин Аламар!

— Не трогай ее, не трогай мою жену, — выдохнул он, сжимая пальцами гудящие виски, — я уже говорил, что сам решу, кого и как наказать. Понятно?

Воцарилось короткое молчание. Потом Эльвин поинтересовался:

— Насчет яда в кофе, мастер Аламар, это вы серьезно?

На людях Эльвин всегда величал его «мастером».

— Ну и спроси у Ньями…

Женщина всплеснула руками.

— Да что ж это такое… столько лет вам служу, неужели думаете, что могу отравить?

— После вчерашнего, моя драгоценная нянюшка, я даже не знаю, что и думать, — он усмехнулся, — а ты, Кио, не стой истуканом. Можешь пойти, пригласить мою жену к завтраку. Или… нет, я сам схожу. А вы приступайте, не ждите. А то кофе остынет.

Он вышел из-за стола и направился будить Дани.

Данивьен, то есть. Кто бы мог подумать.

На душе было гадко, противно от самого себя. Ненависть с привкусом признательности — странная смесь чувств. Гремучая смесь.

Аламар задержался перед дверью, постучал. Ему не ответили. Тогда он бесшумно растворил ее и вошел.

Дани спала, свернувшись калачиком. Она казалась маленькой и жалкой на огромной кровати. Длинные темные волосы волнами разметались по белым простыням, бледное личико с изящными полукружьями бровей казалось почти детским.

«Нашел, кому мстить».

Взгляд скользнул по тонкому телу. Подол рубашки задрался, и были видны гладкие нежно-кремовые бедра. Пальцы здоровой руки закололо. Он очень хорошо помнил ощущение гладкой нежной кожи под своей рукой. Горячее тело, извивающееся под ним. Сбившееся дыхание, хриплый стон, сорвавшийся с ее мягких, податливых губ… К которым он даже не прикоснулся.

«Жена», — повторил он про себя.

Звучало непривычно. Забыл уже, каково это.

Стараясь ступать неслышно, Аламар обошел вокруг кровати, присел на край. Пропустил сквозь пальцы шелковые пряди. Они пахли карамелью, совсем чуть-чуть, но от этого аромата на душе внезапно сделалось тепло и спокойно.

В самом деле. Милая девушка. Что вообще на него нашло, когда он решился… на то, что решился?

Дани пошевелилась, но не проснулась. И — совершенно внезапно — Аламар ощутил желание… нет, почти потребность коснуться ее губ, ощутить их шелковистую мягкость, попробовать на вкус.

Опираясь на локоть, он наклонился.

Поймал ее легкое, тихое дыхание. Длинные ресницы трепетали, как будто Дани что-то снилось.

Он замер на мгновение, все еще пытаясь понять, что же чувствует на самом деле.

Ненависть спряталась, уползла в темные закоулки души. Осталось… да, осталось самое простое желание — поцеловать. Просто почувствовать.

Губы у нее были просто волшебными. Пухлыми со сна, теплыми, сладкими. Аламар осторожно отстранился. Почему-то ему не хотелось, чтобы она проснулась именно сейчас и увидела его таким… беззащитным, что ли?

Дани вздрогнула во сне, улыбнулась и выдохнула:

— Ксеон…

Мир вокруг подернулся багровой дымкой накатывающего сумасшествия.

— Ксеон?!! Ах, Ксеон? — из горла рвался вопль вперемешку со звериным рычанием.

Дани вскинулась, непонимающе уставилась на него.

— Тварь, — прорычал Аламар, — я предупреждал. Не упоминать в моем доме…

— Го… господин… — и она задрожала всем телом, торопливо отползая на другой край кровати.

— Куда? — взвыл Аламар, — куда собралась?

Схватив ее за лодыжку протезом, резко дернул на себя. Злость, ненависть, ярость — разливались под кожей, жгли, требуя выхода.

С силой раздвинул ей ноги, навалился всем весом, распластав по кровати. Кажется, Дани хрипела, хватая ртом воздух. Кажется, из ее широко распахнутых глаз покатились слезы. Яд жег изнутри, заставляя корчиться в агонии.

— Господин… не надо… — всхлипывала она.

А в ушах медным гонгом стучало — Ксеон, Ксеон…

— Замолчи, — прошипел он в белое, как мел, лицо.

И в следующий миг резко, рывком, вошел в горячее и сухое лоно, выбивая из ее горла болезненный стон.

— Ксеон, говоришь… Смотри на меня, тварь. Смотри-и-и…

Она послушно смотрела. На него — и сквозь. И молчала, стиснув зубы, тяжело дыша.

Несколько рваных движений — и мир взорвался, на миг утратив вкус и цвет. Только вот… боль никуда не делась. Легче не стало.

Аламар скатился на постель, затем поднялся, быстро привел в порядок одежду.

Дани все также лежала неподвижно, даже подол рубашки не одернула. Пальцы судорожно сжали простыни, губы посинели, глаза закрыты.

— Поднимайся, — Аламар схватил ее за предплечье, дернул, усаживая. — Через пять минут мы ждем тебя к завтраку, моя дорогая жена. И будь добра явиться довольной и веселой.

— Что… мне одеть? — хрипло прошептала она, не поднимая глаз.

Волосы волнами окутывали ее худенькие плечи, падали на лицо.

Аламар ткнул пальцем в висящие на спинке стула чистую сорочку и длинный халат.

— Одевайся и выходи. Если, конечно, не хочешь огорчить своего друга Эльвина.

…Она и в самом деле пришла довольно быстро. Остановилась на пороге столовой, щурясь, оглядела присутствующих. Аламар на всякий случай отставил чашку с недопитым кофе. Мало ли, что этой ведьме взбредет в голову.

За отведенное ей время Дани ухитрилась умыться, прибрала волосы, закрутив их в подобие узла на макушке. И сейчас топталась, кутаясь в длинный, в пол, стеганый халат. Нервно кусала губы. Глаза — краснючие, наверняка ревела перед этим.

— Какого темного? — прошептал Эльвин.

— Проходите, госпожа Нирс, — Ньями торопливо поднялась со своего места, — ваше место рядом с хозяином.

Дани медленно двинулась вперед, какой-то странной, ломкой походкой. Так, словно ей было больно переставлять ноги. Пошатнулась, постояла, тяжело и со свистом втягивая воздух. Аламар почувствовал на себе тяжелый взгляд Эльвина.

— Так, — громко сказал целитель, — пожалуй, мне пора. Я и без того задержался в этом доме и злоупотребил вашим дивным обществом, мастер. Разрешите откланяться.

Дани кое-как доковыляла до отведенного ей места, опасливо покосилась на Ньями, потом присела на краешек стула так, чтобы при этом быть как можно дальше от Аламара.

— Вы… уходите, господин Эльвин? — спросила хрипло.

— Я вернусь, госпожа Нирс, — целитель элегантно откланялся. Даже черное пятно на кружевном жабо не портило впечатление, — обязательно вернусь. Возможно, завтра.

— Будем ждать с нетерпением, — съязвил Аламар.

От Дани пахло ароматным мылом и уютом. Внезапно накатило отвращение к себе самому. Молодец, ай, молодец. Победил страшного врага.

Эльвин кивком обозначил поклон и вышел прочь. Ньями принялась суетиться вокруг девушки, налила в чашку кофе, добавила сливок. Потом положила на блюдце гренку, подвинула вазочку с джемом.

— Приятного аппетита, госпожа Нирс.

Дани промолчала, только хмуро посмотрела на няньку. Перевела взгляд на молчаливого Кио. Затем — на Аламара.

— Я не буду это есть.

— Это почему же? — он подпер кулаком подбородок, поймал взгляд Дани и… почему-то уставился на скатерть.

— У меня слишком хорошая память, — тихо произнесла она, — я не хочу проглотить толченое стекло или отраву для крыс.

— Да Всеблагий с вами, госпожа, — Ньями побледнела, — я больше и пальцем вас не трону. Я слушаюсь моего господина.

Дани шмыгнула носом. Потрогала гренки, затем и вовсе отодвинула блюдце.

— Мне нездоровится, — ее голос сорвался, — я выполнила ваше требование, господин, вышла к завтраку. Теперь, кажется, могу вернуться в кровать.

— Сидеть, — прошипел он. Обвел взглядом присутствующих.

И внезапно понял, что Ньями смотрит на него осуждающе. Да-да, Ньями, которая едва не утопила девицу в ванной!

— Что? — рыкнул он.

Ньями поджала губы, поднялась из-за стола.

— Вы… простите, господин Аламар. Вы становитесь похожи… на своего отца.

Намек был более чем прозрачен. Ньями прекрасно поняла, откуда скованность походки у юной жены инквизитора.

— Если ты все сказала, то можешь быть свободна, — буркнул он, глядя на старую свою няньку, — и ты, Кио, тоже.

Цапнул за руку Дани, которая тихонько поднималась со стула.

— А ты, дорогая жена, останься. Позавтракаешь со мной.

…Потом, когда все ушли, он повернулся к ней.

Дани сидела тихо-тихо, опустив голову.

— Ты звала его во сне, — сказал Аламар, — того, чье имя не произносится в этих стенах. Скажи, что он такого сделал, что ты влюбилась без памяти?

Она всхлипнула.

— Не знаю…

— Понятно, — взял фарфоровую чашку, отпил привычно горького кофе, — позволь тебе объяснить. Никогда и ни при каких обстоятельствах не произноси при мне его имя. Он виновен в том, что умерла моя жена. И мой сын.

Дани вскинула на мгновение взгляд. Она снова была похожа на маленького и беззащитного олененка, даром что сильный менталист.

Аламар скрипнул зубами. Девушка вздрогнула и съежилась, почти утонула в огромном, не по размеру, халате. На душе стало совсем гадко. Но это была не привычная горечь утраты. Теперь уже нечто другое, колючее, заставляющее сердце заходиться в беге, а кровь приливать к щекам.

— Если ты не будешь звать своего принца, — сказал Аламар, — то сегодняшнее утро не повторится. В конце концов, я могу вести себя по-иному. Возможно, я сделал ошибку, взяв тебя в жены, а надо было просто повесить…

Судорожный вздох. Аламар смотрел на ее худые руки, что высовывались из длинных рукавов. На запястьях чернели синяки, оставленные им же.

— Ты вспомнила меня? — наконец спросил он.

Дани кивнула.

— Да. Теперь… вспомнила…

— Возможно, правильным было оставить меня механоидам, — он усмехнулся, — тогда все пошло бы по иному пути. А ты их прогнала. И нашла целителя.

Дани сидела с опущенной головой и молчала, перебирая тонкими пальцами салфетку.

— А теперь, дорогая жена, я хочу, чтобы ты поела. Нормально позавтракала. Смотри, я пью тот же кофе, что налит тебе в чашку. И ем те же гренки.

Он молча наблюдал, как Дани несмело взяла чашку в руку и сделала маленький глоток. Откусила кусочек гренки.

— Ешь, будь любезна, — повторил он, — не нужно морить себя голодом. А Ньями… что ж, она очень любила мою прежнюю жену и моего малыша. Поэтому вот так отреагировала на твой рассказ. Ничего подобного больше не повторится.

Дани кивнула. Затем снова подняла на него огромные карие глазищи, покрасневшие и мокрые от невыплаканных слез.

— Это… правда? То, что ваша семья…

— А зачем мне лгать тебе, дорогая жена? — он покачал головой, — заметь, я, может, и не образцовый муж, но в отличие от принца… Я тебя ни разу не обманул. Ни разу.

* * *

Потом явилась модистка с помощницей. Последняя явно была девкой из простых, а потому на нее оказались нагружены ворохи тканей и уже готовые, упакованные платья. Примерочную устроили в гостиной. Дани испуганно смотрела на то, как женщины ловко раскладывают на диванах и креслах яркие ткани, платья, кружевное нижнее белье. Аламар все ждал, когда в широко распахнутых карих глазах загорится огонек, но нет — девушка стояла, переминаясь с ноги на ногу, и было видно, что все это шумное действо ей в тягость.

Наконец модистка, его старая знакомая Жанна Д’Эмблен, покончила с приготовлениями. Окинула Дани хищный взором, затем ухватила за руку и потащила в центр комнаты. Аламар с интересом наблюдал за ними, спрятавшись за своей маской. Но бойкой модистке, как всегда, было наплевать. По крайней мере, страха не чувствовалось.

— Господин Нирс, — сказала она, — что бы вы желали приобрести для своей. мм?

— Жены, — подсказал он, — Данивьен Нирс моя жена.

— О, примите мои поздравления, — бойко протараторила Жанна.

На ее породистом лице застыло профессионально-уважительное выражение, она как будто говорила, мол, я еще не такое видела.

— Так что вы желаете приобрести? Мы давно не виделись с вами, господин Нирс. Ваши вкусы могли измениться.

— Пусть моя супруга выберет все, что ей придется по душе. И еще… пожалуй, ей нужно несколько платьев из готовых, чтобы она могла носить их прямо сейчас. Так получилось, что Данивьен похудела, и…

— Не объясняйте, — модистка ухмыльнулась. Потом повернулась к Дани. — Что вам нравится, госпожа? Декольте, фасон рукава? Давайте посмотрим, что у меня есть.

— И начните с белья, — посоветовал Аламар.

Глядя на то, как скованно движется его маленький олененок, он снова ощутил себя невероятно грязным и мерзким. Хотелось пойти, смыть с себя все… но разве такое отмоешь?

— Мне не нужно столько, — внезапно подала голос Дани, — зачем все это?

— Милочка, — Жанна развернула ее за плечи к себе лицом, — вы теперь жена верховного инквизитора королевства. Вам положено выглядеть лучше прочих, даже если лично вам это и не нравится.

Дани вздохнула и поникла в ее цепких руках.

— Ну, что же ты, — он попытался придать голосу ободряющее выражение, — выбирай все, что тебе приглянется. Ты же не можешь ходить всегда только в рубашке.

В этот момент в дверях показалась Ньями с круглым серебряным подносом, на котором обычно носила корреспонденцию. Аламар нахмурился, взял письмо. На нем была толстая сургучная печать с оттиском изящной шестерни. Выругавшись, Аламар сломал печать и прочел:

«Господин Нирс, я желаю видеть вас ровно в шесть, чтобы обсудить ваш последний отчет. Прихватите с собой новую жену, мне любопытно на нее посмотреть. Маттиас».

Последний отчет, ха!

В нем Аламар в красках изложил о побеге принца, а заодно и о том, что выпустившая его девка умерла в страшных муках на дыбе.

Но девка девкой, а достанется все равно верховному инквизитору. Впрочем, тон письма был таков, что Маттиас мог и просто пожурить за ужином. Своя ведь деточка сбежала.

Аламар вздохнул. Тащить Дани во дворец сейчас казалось из рук вон плохой идеей.

Она ведь не умеет себя вести, не знакома с этикетом, наверняка запутается в многочисленных столовых приборах, что послужит поводом для насмешек и сплетен.

Нет, верховный инквизитор как раз таки сплетен не боялся.

Он не хотел, чтобы хихикали за спиной его жены.

Аламар смял письмо, бросил обратно на поднос и кивнул Ньями — мол, иди. А сам уселся в единственное свободное от дамских туалетов кресло.

— Жанна, мне нужно, чтобы ровно в четыре моя жена была одета как королева.

Испуганный взгляд Дани метнулся к нему.

— Нас приглашают во дворец, дорогая. И отказаться мы не можем.

Воцарилось молчание. Затем Жанна деликатно кашлянула.

— Ну, что ж, господин Аламар, к четырем так к четырем. Обри, доставай иглы и нитки.

Следующие два часа Жанна вертела и крутила Дани словно куклу, лишь изредка позволяя присесть. Было подобрано батистовое, с кружевной оторочкой, белье. Нижние сорочки, тонкие, как паутинка. Гипюровые перчатки нескольких оттенков. И, наконец, Дани остановилась в центре гостиной, облаченная в темно-зеленое платье с длинным рукавом и очень скромным вырезом, но с весьма роскошным золотым шитьем по манжетам и поясу.

— Ей к лицу будет и алый, — заметила Жанна, — но, как мне кажется, алый куда больше подходит для натур страстных… а ваша жена, сдается мне, все еще скромница.

— Все хорошо, госпожа д’Эмблен.

Он невольно улыбнулся. Дани в темно-зеленом бархате с золотым шитьем походила на хрупкую фарфоровую статуэтку. Почти невесомую, и до боли, до рези в груди красивую.

— А что с прической? — Жанна приподняла тяжелую копну волнистых волос.

— Я сама… сама что-нибудь сделаю, если есть шпильки, — смущенно пробормотала Дани, — только вот…

И, приподняв подол, пошевелила голыми пальцами.

— Ох, — только и выдохнула модистка, — совершенно непростительно, совершенно! Господин Аламар, Всеблагого ради, не сердитесь. За всей этой суетой я совсем запамятовала.

И, повернувшись, принялась рыться в необъятном саквояже.

— Вот, примерьте, госпожа Нирс. Это, конечно, не для прогулок по снегу, но для дворца вполне сойдет.

Дани, кажется, перестала дышать. Ступила в парчовые туфельки и удивленно посмотрела на Жанну.

— Почти как раз. Немного велики… Как вы угадали размер, госпожа?

— Милая, у меня с собой две пары. Вам повезло… Равно как повезло с мужем.

И подмигнула Аламару. Дани вздрогнула и поникла.

— Тем временем нам пора выезжать, — он сделал вид, что не заметил ни подмигивания, ни печали на бледном личике Данивьен, — дорогая, у тебя в спальне на туалетном столике должны быть шпильки. По крайней мере, я распорядился, чтобы Ньями их туда положила. Будь так любезна, иди, причешись. Опаздывать нехорошо.

…Жанна, конечно же, попросила втридорога, но Аламар не стал торговаться. Расплачивался честными золотыми червонцами с профилем короля Маттиаса, а у самого перед глазами Дани, хрупкая, бледная, печальная, словно с похорон.

— Простите великодушно, господин Аламар, — проворковала Жанна, — мне кажется, что вам следует еще больше окружить вашу жену лаской и заботой. Она не выглядит, как счастливая женщина.

«Она любит другого, тут хоть чем ее окружай», — подумал Аламар и ничего не ответил.

— Всего вам хорошего, господин, — Жанна улыбнулась, — идем, Обри. О, Всеблагий, да что ж у тебя все из рук падает? Ну не будь же ты коровой на льду!

И они ушли.

Потом Аламар поднялся к себе, облачился в мундир, а когда спустился, Дани уже ждала его. При помощи нескольких шпилек и сеточки из золотистых нитей она ухитрилась соорудить прическу, уложив косу на затылке и закрепив ее там.

Хорошенькая. Дорогая куколка. Которую он вроде как ненавидит.

Аламар подал ей руку, ту, которая живая.

— Идем. Не стоит опаздывать на аудиенцию к королю Маттиасу.

— К королю? — пискнула девушка и пошатнулась, — простите… перед глазами потемнело.

— Я не могу тебя оставить дома. Король хочет тебя увидеть.

— Меня? Но… за что?

Аламар усмехнулся.

— Его Величеству стало интересно, кого выбрал в жены верховный инквизитор.

Глава 7

Ненаследная принцесса

Порталы никогда не были его коньком.

А теперь и вовсе, то ли проклятый ошейник выпил Дар почти досуха, то ли сидение в промозглом холоде отняло изрядно сил — Ксеон буквально продирался сквозь слои реальности. Они вдруг стали липкими и густыми, тянулись тонкой паутиной следом, тащили обратно. Но он запредельным усилием все же оторвался, все тело горело, как будто обваляли в жгучем перце. Выдрался из вязкой паутины, держа перед глазами знакомую комнату — и вывалился на мягкий ковер с пушистым ворсом. Перед глазами прыгали, вспыхивали разноцветные огоньки. В ушах рокотал далекий и несуществующий гром.

И поэтому Ксеон не сразу сообразил, что попал, конечно, в нужную спальню. Только слегка не вовремя.

Стараясь не делать резких движений, он сел на ковре, огляделся, щурясь.

Здесь больше не было розовых занавесок, равно как и резных единорогов.

Вместо этого появилась огромная кровать под пышным темно-зеленым балдахином. В свете кристаллов по стенам метались ломаные тени. Их отбрасывали два переплетенных в объятиях тела. Грохот в ушах сменился стонами удовольствия.

Ксеон мысленно помянул Темнейшего, отполз из центра комнаты к стене и уселся там, терпеливо дожидаясь финала и время от времени поглядывая на перламутрово блестящее женское бедро.

Если сменилась хозяйка комнаты, это будет неприятной неожиданностью.

Но, понятное дело, по острой коленке сложно понять, та ли это девчушка, с которой он играл много лет назад.

«Глупо как-то все выходит», — подумал Ксеон, потирая виски и мысленно проклиная выносливость мужчины.

Наконец раздалось низкое гортанное рычание вперемешку с женским вскриком, и любовники, тяжело дыша, повалились на простыни.

— Капитан, вы сегодня превзошли все мои ожидания, — спустя некоторое время прозвучал мелодичный голос.

— Счастлив служить моей принцессе.

Влажные звуки поцелуев. Тихие смешки.

Ксеон поднялся. Понятное дело, что принцесса Льер занятая женщина, но ведь и у него серьезное предложение.

Он осторожно кашлянул.

Принцесса тонко взвизгнула из-за тяжелой бархатной занавеси. Капитан смачно выругался, скатился с постели, подхватывая перевязь с оружием.

— А ну, стоять! Ты кто такой?

Ксеон вскинул руки в примирительном жесте.

— Прошу прощения, не хотел вам мешать. Но, право же, обстоятельства заставили…

Даже совершенно голым капитан выглядел очень и очень внушительно. Гора мышц. Готовый к броску хищник. Немудрено, что принцесса его захотела. Плавно обходя Ксеона по дуге, мужчина не сводил с незваного гостя злого, пристального взгляда. Глаза казались черными провалами.

— Шан, — вдруг позвала женщина, — погоди. Я узнала этого… гхм… человека.

Она выглянула из-за занавеси, и Ксеон подумал о том, что принцессу Льер трудно спутать с кем-то еще. Лично он не знал ни одной женщины с таким насыщенным рыжим, переходящим в рубиновый, цветом волос. Принцесса сдержанно улыбнулась. В светло-зеленых ее глазах — они ничуть не изменились с детства — плясали бесенята.

Капитан опустил меч.

— Вы уверены, принцесса?

— Да, разумеется. Пожалуйста, иди. Не беспокойся ни о чем. Я думаю, что у моего гостя был более чем серьезный повод появиться здесь… вот так.

Мужчина, не сводя с Ксеона глаз, нерешительно провел пальцами по волосам, отбрасывая их назад.

— Иди, Шан, — повторила принцесса, но теперь в голосе звякнула сталь.

Капитан молча отвернулся и принялся собирать с пола одежду.

Льер, ничуть не стесняясь своей наготы, выбралась из постели и, покачивая бедрами, прошла мимо Ксеона куда-то вглубь спальни. Звякнуло стекло, затем послышалось характерное бульканье, и Льер вернулась с двумя бокалами вина. Подала один Ксеону, из второго отпила маленький глоток. Было видно, что она попросту тянет время, дожидаясь, когда доблестный капитан уберется восвояси.

Ксеон отпил вина, покатал на языке терпкую сладость, и подумал, что принцесса Льер большая затейница с богатой фантазией.

Хлопнула дверь, они остались одни.

Льер отставила свой бокал, подхватила бархатный халат и завернулась в него. Затем одним большим глотком допила вино.

— Я так понимаю, принц Ксеон собственной персоной. По крайней мере, есть сходство с тем последним портретом, который у меня до сих пор хранится.

Он кивнул и развел руками. Что ж тут поделаешь, такова жизнь.

— Мы не виделись… давно, — и снова бесенята в глазах. — Кажется, с той встречи прошло лет пятнадцать.

Ксеон усмехнулся.

— Мой отец понял, что не быть мне наследным принцем. А потому быстро нашел невесту Шедару.

— Наслышана о событиях в Рехши, — Льер покачала головой, — но не ожидала. Правда, не ожидала тебя здесь увидеть.

— Я и сам не ожидал, — буркнул Ксеон, — но твоя спальня оказалась единственным местом, куда я мог податься из тюрьмы.

— Ах, вон оно как…

И замолчала, теребя пояс халата. Потом окинула Ксеона внимательным, не по-женски пронзительным взглядом.

— Насколько я понимаю, моего отца мы звать не будем?

Ксеон допил вино. Огляделся.

— Ты не против, если я присяду? Телепорт отнял много сил.

— Да, конечно, — Льер кивнула в сторону пухлых кресел, — я могу приказать подать сюда ужин…

— Подожди, — он нетерпеливо махнул рукой, — сюда-то я попал… Скажи, ты мне доверяешь?

— Нет, — она фыркнула, — но раз уж мой несостоявшийся муж явился, то готова выслушать. А потом позвать стражу. Или не позвать, в зависимости от того, что услышу.

— Но ты меня не боишься.

Льер усмехнулась. Она стояла перед ним, с очаровательно припухшими губами, с легким румянцем на щеках, с рассыпавшимися по плечам огненными волосами, но отчего-то у Ксеона стремительно вызревало ощущение, что от этой красотки правильнее всего держаться подальше.

— Не боюсь. Ты же за помощью пришел.

Ксеон вздохнул.

— Наш верховный инквизитор разворошил прошлое и засадил меня в темницу, — откровенно признался он, — настаивал на том, чтобы казнить, но папашка решил, что пусть я лучше сдохну в подземелье. Мне удалось вырваться. И, клянусь Всеблагим, я решился побеспокоить тебя только потому, что из Ависии нет выдачи… ну и надеялся…

Льер усмехнулась.

— Тебя отец выдаст, не сомневайся. Это мелочь не выдают. А таких, как ты… Ну, сам понимаешь. Это же важно для политических связей и все такое.

— А ты? Ты выдашь меня? — и он постарался придать своему голосу самое мученическое выражение, на которое только был способен.

— А это зависит от того, что ты мне можешь предложить, — твердо сказала Льер, — что ты можешь предложить мне как ненаследной принцессе?

Ксеон улыбнулся. Похоже, с Льер можно иметь дело. И, похоже, он в очередной раз сделал вполне удачный ход.

— Обычно ненаследным принцессам предлагают трон и корону, — сказал он, — я не буду оригинальничать.

Льер хмыкнула. Прошлась по спальне.

— Что-то вроде этого я и ожидала. Хочешь вернуться и свергнуть драгоценного папеньку?

Ксеон устало потер переносицу. Все же чувствовал себя неважно, усталость начинала давить.

— Хочу.

— А совесть?

— Какая, к темному, совесть, — он огрызнулся, — после того, как тебя столько лет держат взаперти, никуда не выпуская из дворца? О какой совести ты говоришь, Льер? Знаешь, я уже был готов сбежать куда-нибудь подальше, забыть о том, что я кровный принц и, между прочим, старший сын короля.

— Так что ж не сбежал?

— Подумал, что у меня больше прав на престол Рехши, чем у Шедара. Я хочу вернуться, Льер. Механоиды будут моими, я знаю, что могу управлять ими всеми. Пробовал однажды. Все получилось, моего Дара хватит. А король Маттиас и принц Шедар отправятся туда, куда они имели наглость засадить меня. На остров, в замок Энц.

Льер уселась на кровать, сложила руки на груди. На губах играла тонкая улыбка, и было совершенно неясно, о чем же думает принцесса.

— Смелый замысел. — Наконец сказала она, — так что же, если я тебя не выдам, ты сделаешь меня королевой своего королевства?

— Почему нет? Что мешает?

Льер пожала плечами.

— Да, в общем, ничего не мешает, Ксеон. Разве что только ваша инквизиция и сотня магов с даром контролеров. Задавят они тебя, и ваша драгоценная армия механоидов вернется под управление Маттиасу.

Ксеон вздохнул.

Принцесса Льер, судя по всему, выросла очень умной и осторожной женщиной.

Ответил глухо:

— Я еще не придумал, как противостоять контролерам. Но ведь не бывает так, чтобы ситуация была безвыходной. Вон, я думал, что никогда не избавлюсь от проклятого ошейника, который на меня нацепил Аламар. А видишь, нашлась дурочка, которая его расстегнула…

— И осыпалась кучкой пепла, — задумчиво пробормотала Льер, — с тобой надо держать ухо востро, Ксеон. Ты был прехорошеньким мальчиком, но вырос опасной сволочью.

— А кем еще я мог вырасти? Когда почти десять лет провел взаперти, а дорогой папенька всем рассказывал, что я неизлечимо болен? И все потому, что не мог придумать, как обосновать то, что наследником назначен младший сын?

Льер задумчиво почесала бровь.

— А почему он не попросил контролеров запечатать твой дар?

— Вот уж не знаю! — воскликнул Ксеон, — мне кажется, что он просто не знал, что так можно. А поскольку никому не говорил про сына-менталиста, ему никто и не подсказал, что так можно было сделать… Но все равно, Льер. Из-за моего Дара он лишил меня всего. И больше я не намерен с этим мириться.

Льер промурлыкала:

— Ты так и не сказал, есть ли идеи, как обойти инквизицию, раз уж хочешь очаровать целую армию.

Ксеон вздохнул. Вот уж настырная баба. Но, надо отдать должное, мыслит очень и очень здраво.

— Я… еще не знаю. Не придумал. Но придумаю.

— И сделаешь меня королевой, — подсказала Льер с улыбкой.

— Сделаю. Причем без обязательств. Можешь и дальше держать при себе капитана стражи, если захочешь. Только если задумаешься о ребенке, пусть это будет ребенок от меня.

— Мне нравится то, что ты предлагаешь.

Льер поднялась, потянулась. Огненно-рыжие локоны рассыпались по плечам.

— Лучше быть королевой маленького островного королевства, чем ненаследной принцессой королевства большого, — сказала она, — и я тебе помогу обойти контролеров, Ксеон. Но только в обмен на корону Рехши.

* * *

Шан долго вел его по тайному ходу. Было темно, сыро, холодно и пахло мышиным пометом. Да, на самом деле холодно. Ависия расположена на материке севернее островов, и поэтому здесь зима как зима, настоящая, с звонкими морозами и сугробами блестящего, рассыпающегося в руках снега. Не то, что в Рехши — то дождь, то мокрая труха с неба, а под ногами лужи под тонкой корочкой льда. Ксеон ежился под тяжелым, пропахшим потом сюртуком с чужого плеча, смотрел в широкую спину Шана. Так и подмывало спросить, куда это его ведут. Да и Льер, выросшая девочка Льер вовсе не внушала доверия. Когда женщина слишком умна, это очень плохо. Не знаешь, чего от нее ожидать.

Но тоннель внезапно закончился низкой дверью, сколоченной из новых и добротных досок. Еще несколько минут Шан возился с замком, гремя ключами и подсвечивая себе карманным кристаллом, а потом в тоннель хлынул жемчужный свет зимней ночи в Ависии. В лицо дохнуло хрустящей свежестью и морозным ветерком. Ксеон запахнул на груди сюртук и надвинул на глубже шляпу.

— Куда мы идем? — спросил наконец у Шана.

Капитан стражи, не оборачиваясь, пророкотал:

— Ее высочество приказала отвезти вас в ее квартиру. Там вы будете жить… пока она не примет решения, что делать дальше.

— Далеко еще? — Ксеон выглянул из-за широкого плеча капитана.

Похоже, тоннель заканчивался в одном из городских домов, и дверь выходила в кривой и узкий переулок. Беленые дома смотрели окнами прямо друг на друга, верхние этажи нависали над нижними так, что, находясь наверху, можно было пожать руку соседу из дома, стоящего на противоположной стороне. Внизу все было завалено снегом, и Ксеона одолела тоска, потому как он был обут в легкие башмаки и такие же брюки. В общем, в чем его схватили и притащили в Энц, в том он и был по сию пору.

— Мы поедем, — сказал Шан, — пройти совсем немного.

Пришлось следовать за ним, проваливаясь по колено в обжигающе-холодные сугробы. Но — хвала Всеблагому — действительно недалеко. Шан вывернул на широкую улицу. Там было довольно людно даже в ночной час. Светились кристаллы на столбах, заключенные в кованые сетки, теплом дышали витрины магазинов, неспешно прогуливались горожане. Изредка по мостовой проносились механоиды, пыхающие дымом, что дракон. Механоиды эти были очень странной формы, на взгляд Ксеона. Он привык, что в королевстве Рехши механоидов создавали по образу и подобию живых существ — обезьян, драконов, лошадей. А здесь какие-то сундуки на колесах. Или вместо колес несколько ног, которые переступают по очереди, и оттого механоид похож на укороченную сороконожку.

У одного из магазинов как раз стоял такой механоид, и Шан уверенно направился к нему. Дернул за блестящую ручку, открывая дверь, и кивнул Ксеону.

— Прошу.

— Туда?

Нет, механоиды, конечно, бывали разными. На что хватало фантазии конструкторам, в общем. Но чтобы лезть в брюхо?

Шан вздохнул и с гордостью пояснил:

— Это изобретение принцессы Льер. Механоид, работающий без лациума. Вы, скорее всего, никогда с таким не встречались.

— Не встречался, — Ксеон покачал головой и с некоторой опаской заглянул в брюхо рукотворному чудовищу.

На удивление, внутри оказалось уютно: подсветка из магкристаллов, два ряда мягких диванов.

— Откуда он узнает, куда нас везти? — поинтересовался все же.

Шан кивнул в сторону переднего дивана. Перед ним в корпусе механоида было сделано широкое окно, забранное стеклом, и сооружено нечто вроде панели с рычагами.

— Я знаю, и этого довольно. Едем же. Не нужно привлекать к себе излишнее внимание.

В этом Ксеон не мог не согласиться с капитаном, послушно забрался на заднее сиденье. Оказалось, что по бокам тоже есть окна.

Шан тем временем уселся на свое место, дернул за рычаги. Тело механоида задрожало мелко, что-то забулькало, запыхтело, и улица плавно поплыла назад, размазываясь в ночи яркими пятнами витрин.

— Ух ты, — выдохнул Ксеон, — не встречал еще такого.

Шан довольно хмыкнул, орудуя рычагами.

— Принцесса Льер проводит много времени за научными изысканиями. Она понимает, что трон Ависии ей не достанется ни при каком раскладе, поэтому вместо балов и приемов занимается механикой и артефакторикой.

— Зачем ей механика? Есть конструкторы, способные воплощать любые механизмы из ментального прообраза.

— Конструкторы хороши там, где есть дармовой лациум, — Шан уверенно мешал рычагами, и механоид не только элегантно огибал редких прохожих, но и ухитрялся не столкнуться с другими такими же созданиями, — конструктор создает механоидное существо исключительно с оглядкой на то, что оно будет оживлено магией. Там, где лациума нет, толку от конструкторов не много.

Ксеон кивнул.

Надо будет получше приглядеться к этому капитану. Кажется, он вовсе не такой деревянный чурбан, каковым должен являться обычный стражник.

С другой стороны, а что в этом странного?

Льер, судя по всему, была женщиной умной. А такая вряд ли будет терпеть рядом болвана, даже если придерживает его исключительно для постели.

Он откинулся на спинку дивана и принялся смотреть в окно.

Мимо проносились добротные каменные дома, расцвеченные разноцветными маг-кристаллами. Алые, синие, зеленые лучи падали на сугробы, снег искрился, играл всеми цветами радуги. Это было красиво. Навевало совершенно неуместные мысли о том, что, быть может, плюнуть на Рехши, на трон, папашу и братца, и остаться здесь навсегда? Льер даже не придется его содержать. Принц Ксеон получил прекрасное образование для того, чтобы быть способным себя прокормить…

Он зевнул. Нет. Так нельзя. Помешанный на своей механоидной армии папаша должен получить свое. Надо быть совершенно больным на всю голову, чтобы запереть собственного ребенка только из страха перед тем, что щуплый подросток переманит на свою сторону механоидов, выдернет их из-под королевского контроля.

Н-да. Механоиды. Вот что король Маттиас любил больше всего в жизни. Не жену, умершую родами (потому что незачем звать магов, и так разродится), не сыновей и даже не королевство. Бесконечную свою игру в солдатики любил. И, верно, чувствовал себя при этом властелином мира.

Механоид замедлил ход и остановился.

— Приехали, — сказал Шан.

Нажал на незаметный рычажок, распахнул дверь. Ксеон, морщась, снова провалился в снег едва ли не по колено. Огляделся.

Они прибыли на едва освещенную улочку. Дома по обе ее стороны так плотно прилегали друг к другу, что не оставалось даже щели между зданиями. Если где начнется пожар, то полыхать будет все. Некоторые окна были темны, отражая стеклами снег, кое-где светились огоньки.

— Идемте, — напомнил о себе Шан, — почти пришли.

И правда, капитан остановился перед высоким домом из темного, почти черного кирпича. Снова завозился с ключами, отпирая дверь.

— На первом этаже кухня, гостиная и ванная, — Шан толкнул дверь, и в глубине коридора сразу загорелся кристалл, — на втором спальня и кабинет. Раньше ее высочество любила здесь оставаться…

Ксеон вошел внутрь, стряхнул с башмаков снег. Несмотря на то, что квартира пустовала, было тепло. Широкий коридор упирался в отделанную полированным деревом арку, которая вела, судя по всему, в гостиную.

— Ну, все. Располагайтесь, — раздался за спиной голос Шана, — думаю, что ее высочество навестит вас завтра поутру.

Клацнула закрываемая дверь. А затем послышался звук проворачиваемого в замочной скважине ключа.

«Великолепно!» — Ксеон только покачал головой.

Теперь его заперли в тайной квартире принцессы Льер. Лучше, конечно, чем в замке Энц, но все же, все же…

Он таки подергал ручку двери, ругнулся сквозь зубы. Шан его запер. Хотелось верить, что только до утра.

Но делать было нечего, и Ксеон, сбросив промокшие и промерзшие башмаки, прошел внутрь. Иногда испытания и лишения в определенной степени полезны, размышлял он, начинаешь ценить простые удовольствия.

В квартире было тепло. Даже деревянные полы, похоже, подогревались снизу. Ксеон заглянул в пустой камин, обнаружил там россыпь обогревающих кристаллов.

Потом он прошел в кухню. Голод давал о себе знать, и он принялся шарить по шкафам и полкам. Нашел несколько банок варенья, сыр и сухари. Печка тоже была с маг-кристаллом, Ксеон его активировал и поставил кипятиться воду. Нашел жестянку с чаем и почувствовал себя почти счастливым.

Ванная комната вообще оказалась выше всяких похвал. Ксеон первым делом открыл вентили, напустил в большую медную ванну горячей воды. А затем, прихватив тарелку с сухарями, варенье и чай, улегся туда.

Он уже и не помнил, когда в последний раз ему было настолько хорошо. Даже с учетом того, что он по-прежнему не был свободен, а будущее казалось совершенно туманным. Одно Ксеон знал точно: он вернется в Рехши, и тогда… о, тогда все они пожалеют. И в первых рядах будет, конечно же, Аламар Нирс.

* * *

— Ксеон.

Звонкий голос Льер просочился сквозь тяжелый, словно ватное одеяло, сон. Снова болела голова, прямо с самого утра. Наверняка Аламар своим ошейником что-то сломал в магических контурах, проклятый сукин сын…

Звонкие шаги по деревянному полу, стук каблучков, запахло ягодами, цветами, летом.

Ксеон приоткрыл глаза. Свет резанул неприятно, отдаваясь в висках пульсирующим эхо.

По спальне прохаживалась Льер. Она была одета в теплое серое платье, поверх — пушистая соболья шубка. Рыжие волосы убраны под кокетливую шапочку, которая не столько греет, сколько привлекает внимание к затейливой прическе.

Чуть дальше, у двери, застыл давешний знакомый, Шан. В темно-синем мундире, отличительные нашивки на груди. Не мужчина, мечта… Но только не для принцессы.

Льер заметила, что он открыл глаза, и улыбнулась.

— Доброе утро!

— А оно доброе? — он хмуро смотрел на нее, потирая виски.

— Надо полагать, что да, — просто ответила Льер.

— Ты приказала меня здесь запереть, — буркнул он, садясь на постели.

Одежду он перед тем, как лег, развесил сушиться на каминной решетке. И до нее — пять шагов.

— Будь добра, отвернись.

— Ты стесняешься? — вздернула капризную бровь с изломом.

— Не хочу смущать даму, — Ксеон умоляюще глянул на Шана, но тот сделал вид, что рассматривает лепные виньетки на потолке.

Льер прыснула. Потом развернулась, взяла под руку капитана и потащила его прочь из спальни.

— Мы принесли тебе новую одежду, — уже будучи на пороге, с улыбкой сказала она, — Будем ждать тебя внизу. Поедем, прокатимся.

…Ксеон, пока одевался, невольно прислушивался. На сердце было тревожно, и ему все казалось, что Льер и Шан о чем-то негромко переговариваются в гостиной. Но стоило только вслушаться, и приходило понимание, что это поскрипывают половицы, да за окнами кричит продавец газет. Он передернул плечами от липкого, выворачивающего наизнанку ощущения, что Льер ни в коем случае нельзя доверять. Даже не смотря на то, что пока что вела она себя вполне дружелюбно, и ничего дурного не сделала. Наоборот, помогла. Но кто мог знать, какие именно мысли бродят в голове этой неглупой бабенки?

Когда, облаченный в теплый сюртук, зимние сапоги и войлочную шляпу, он спустился вниз, Льер и Шан чинно сидели по креслам. Принцесса подскочила сразу же, словно пружинка, подхватила Ксеона под руку.

— Идем же! У меня не так уж много времени. Папенька к обеду ждут.

— Ты ему не сказала обо мне?

Льер только плечами передернула, давая понять, что даже говорить об этом не желает.

Ксеон вывалился в ослепительно-белый день, морозно хрустящий под подошвами сапог и дышащий тонкой снежной пылью. Неподалеку пробежал мальчишка, он бодро размахивал пачкой газет, звонкий голос терялся в каменных лабиринтах города. А вот неспешно прошла парочка, он — в длинном тулупе и мохнатой шапке, она — в скромном удлиненном сюртуке, отороченном лисьим мехом.

Опьянев на миг от всей этой ледяной свежести, от чистого воздуха и от яркой лазури над головой, Ксеон наклонился и подхватил пригоршню колкого снега. Смял в кулаке. И внезапно рассмеялся.

Уверенность в том, что у него все получится, пришла как будто ниоткуда, вынырнула из темного омута его собственного «я» и расправила крылья. О, да! Он вернется. И займет трон, на который имеет все права. Ну а то, что пообещал сделать Льер королевой, даже неплохо. Умная женщина, которая еще и союзник — всегда хорошо. Ксеон посмотрел еще раз в чистое синее небо, оглядел аккуратные дома под черепичными крышами. Выбросил тающий снег.

А затем, опомнившись, поймал на себе внимательный взгляд ненаследной принцессы. Ее губы улыбались, но как будто существовали отдельно от лица. На лице же было написано глубокое раздумье, и Ксеон снова почувствовал себя неуютно. Принцесса Льер этим своим взглядом словно взвешивала и обмеривала его всего, ну прямо как скотину на ярмарке…

У тротуара снова стоял большой механоид странной формы, все тот же сундук с широкими колесами вместо конечностей. В свете дня были видны короткие и толстые латунные шипы, которыми был усажен обод каждого колеса.

«Чтобы не скользить на льду», — догадался Ксеон.

И, довольный собой оттого, что кое-что понимает в конструировании, полез внутрь.

Шан сел за панель управления, Льер устроилась рядом. От принцессы приятно пахло ягодами и цветами, этакая нотка знойного лета посреди стужи. Даже глаза ее были летними, цвета молодой, не запылившейся листвы. И кожа светлая, тонкая, как у всех рыжих, щеки зарумянились на морозе.

— Куда мы едем? — Ксеон изо всех сил пытался выглядеть равнодушным.

— У меня есть мануфактура, где изготавливают артефакты, — ответила принцесса, — она крошечная. Я попросила на двадцати пятилетие у отца что-нибудь, чтобы занять себя. Пока нужного жениха не подыщет. Он подарил мне мануфактуру, где валяли шерсть. Теперь там производят несколько иные вещи.

— В Ависии много артефакторов?

Льер усмехнулась.

— Достаточно. Это ведь не та магия, к которой вы у себя на островах привыкли. Поэтому любой смышленый человек может выучиться на артефактора…

— И даже если в нем ни капли Дара?

— Именно, — Льер очаровательно улыбнулась, — для нас артефакторика — это такой же хлеб, как для вас — лациум и ожившие механизмы. Признайся, даже ты время от времени пользовался артефактами, а?

Ксеон некоторое время молчал. Воспоминания теснились в голове, грозя закрутить вихрем, унести, швырнуть в тоскливую пустоту прошлых лет.

— Это точно, — он растянул губы в улыбке, — отец закупил запирающих артефактов, чтобы держать меня под замком. Получается, он не обращался ни к кому из наших магов. Никто и не знал, почему я не покидаю покоев.

— Если он не обращался на счет тебя к магам, откуда он вообще узнал про твой Дар? — голос принцессы сделался мягче бархата, и в нем слышалось сочувствие, которое, впрочем, она и не скрывала.

Ксеон вздохнул. Не лучшее время для откровений.

— Случайно получилось. Я мал был и глуп. Переманил на свою сторону дракона, которого делали одновременно десять конструкторов. Ну, и прокатился на нем. — невольно перешел на шепот, — ты не представляешь, что было, когда это увидел отец. Я думал, что он меня убьет своим хлыстом, которым лупит этих механических тварей. А еще я думал, что у него вот-вот глаза вывалятся из орбит и покатятся по мостовой. Хех, после этого он меня и запер. Переписал завещание. А меня… меня признали неизлечимо больным и неспособным править.

— Бедный, — Льер вздохнула, — кто неизлечимо болен, так это твой драгоценный родитель. Причем болен головой. А у меня все проще. После того, как тебя объявили больным, отец некоторое время предлагал меня королю Эргрина, но тот предпочел западных соседей. Прочих претендентов на мои руку и сердце счел недостойными. Ну, оно и понятно, вокруг одна мелочь. Рехши, конечно, тоже мелочь, но мелочь богатая лациумом. Вот так я и осталась не при деле. Трон унаследует Кридэл.

— Младший твой брат?

— Именно.

— А тебе… не приходило в голову от него избавиться? — шепнул он.

Льер махнула рукой.

— Нет, что ты. Я ведь его на руках носила, такого беленького, пухленького. У него еще щеки были такими, что прямо на воротник рубашонки ложились. И пах он чудесно, молоком.

— Ты сентиментальна, — только и заметил Ксеон.

— Нет, — она мотнула головой, — я совсем не сентиментальна, и очень скоро ты в этом убедишься. Просто я люблю моего братика, и решила для себя, что если и буду королевой, то не такой ценой.

Ксеон пожал плечами и ничего не сказал.

Собственно, сам он тоже пока не собирается убивать отца и брата. Просто… сослать их куда подальше, с глаз долой.

Так, перешептываясь, они ехали еще некоторое время. Механоид — или самоходная повозка? — вылетел за пределы города и некоторое время бодро шел по наезженному тракту. Из окон был виден заснеженный лес, напоминающий чудесное белое кружево. Кое-где еще встречались отдельные дома, уже не каменные, сложенные из цельных бревен. Из труб почти вертикально вверх поднимался дымок и таял в бесконечной синеве. Потом Шан заставил повозку свернуть на ответвление дороги, снова замелькали сугробы, деревья, наклонившиеся под тяжестью снежного покрова, а затем они вылетели к длинному низкому зданию с зарешеченными окнами. У дверей, положив на плечо ружье, прохаживался солдат в синем мундире.

— Приехали, — дыхание Льер защекотало щеку, — сейчас я покажу тебе кое-что интересное.

* * *

Охранник вытянулся в струнку, взял под козырек, но Льер даже не замедлила шаг. Она летела к своей мануфактуре словно на крыльях, и Ксеон внезапно подумал о том, что наверняка это ее единственная отдушина, единственное детище и одновременно страсть. Дело, заставляющее забыть о собственной никчемности в глазах государя.

Они вошли, и тут же глаза начало щипать от особенно едкого дыма. Льер поспешно зажала нос платочком и пояснила:

— Процедура усиления артефактов. Это как вино крепят. Чтобы служили дольше и были дейтвеннее.

Все помещение занимали длинные столы, сплошь уставленные цветными колбами, фигурными флаконами, картонными ящичками, мешками с непонятным содержимым. От стола к столу сновали люди (дотошный Ксеон насчитал пятерых), что-то взвешивали, отмеряли, опускали щипцами в ванны, полные тускло светящейся жидкости.

Льер подошла к одному из столов, взяла кругляш ядовито-зеленого цвета, покатала его в пальцах, разминая.

— Прикрепляющий артефакт. Очень хорошая штука, на нее большой спрос. Мы делаем по сотне в месяц, еще месяц уходит на выдержку и укрепление, а потом отпускаем в продажу. Прикрепляет что угодно к чему угодно, не вызывая дискомфорта даже в том случае, когда надо что-то закрепить на коже.

И вложила артефакт Ксеону в руку.

Он покатал его на пальцах. Ощущение было, словно теплый воск в руке. Пожал плечами, сунул в карман. Не этим же он должен бороться с контролерами королевства Рехши?

Льер понимающе кивнула.

В этот миг к ним подошел невысокий и очень худой темноволосый мужчина в круглых очках. Он был одет в светло-серую робу, на руках — высокие перчатки.

— Ваше высочество, — поклонился, — вы очень вовремя. Наш отражатель проходит завершение выдержки.

— Доктор Мельхольм, — представила его Льер, — мой ведущий и незаменимый артефактор. Может сделать что угодно из чего угодно.

Ксеон чуть заметно поклонился.

— И как же это у вас получается, доктор Мельхольм? Я слышал, что для того, чтобы создавать артефакты, вовсе необязательно уродиться с Даром, даже расщепленным?

Тонкие губы Мельхольма дрогнули.

— Именно, господин мой, именно. Это вещьмагия, то есть магическая энергия, порождаемая взаимодействием вещей.

— И что же, вы знаете, что с чем нужно соединить, чтобы получить искомый эффект?

Кожа у Мельхольма была тонкой, почти прозрачной, как будто он никогда не выходил на солнце, и почему-то от этого было неприятно.

— Далеко не всегда, господин мой. И тогда единственным путем познания становится путь эксперимента. Вот, взять, например, этот ранозаживляющий артефакт…

— Доктор Мельхольм, проведите нас в подвал, — тихо приказала Льер.

Тот зыркнул в сторону Ксеона, но тут же расплылся в угодливой улыбке.

— Ваше высочество… вы уверены, что…

— Да, уверена. Мы здесь специально для этого.

«Дальше — интереснее», — отметил про себя Ксеон, шагая вслед за тщедушным доктором.

По непонятной пока причине Мельхольм вызывал стойкую неприязнь и желание пойти и как следует помыть руки. От него веяло… Ксеон даже не мог толком объяснить, чем именно. Опасностью. Тленом. И легкой, едва заметной кровавой горчинкой.

Они прошли в дальний угол мануфактуры. Мельхольм опустил торчащий из стены рычаг, заскрежетал отпирающий механизм, и часть пола отъехала в сторону. Открылась лестница, ведущая вниз.

Ксеон снова посмотрел на Мельхольма: на губах доктора артефакторики играла мечтательная улыбка. С таким выражением лица неоперившийся юнец бежит к роскошной зрелой любовнице.

Льер потянула его за руку. Шан остался, отошел к входной двери.

— То, что наверху, доступно для любых глаз, — поясняла принцесса, пока они шагали во мрак, побитый полосами желтого света магкристаллов, — самые интересные эксперименты я и доктор Мельхольм проводим здесь.

— И как это может помочь обойти контролеров? — все же спросил Ксеон.

— Сейчас увидишь, — она сильнее сжала его пальцы, — надеюсь, это тебя не слишком шокирует.

Волна смрада, пришедшая из темноты, накрыла столь внезапно, что Ксеон едва подавил рвотный позыв.

— Темный! Да что ж там у тебя?

Раздались кодовые слова, произнесенные Мельхольмом, из разом включившихся магкристаллов брызнул свет, и Ксеон, внезапно поняв, куда попал, невольно попятился. В руку впились острые коготки принцессы.

— Я предупреждала, — прошипела она. Потом, уже мягче: — без крови не получится, Ксеон. Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать.

Он закусил изнутри щеку, осматриваясь.

Нет, принц Ксеон не был невинной овечкой, и прекрасно понимал, что Льер абсолютно права, да и сам в прошлом выполоскал руки в крови. Но отчего-то образ прекрасной Льер совершенно не вязался с распятым на стене трупом, живот которого был распорот, и сизые, в черных сгустках, внутренности вывалились на пол.

— И-и-и-и? — протянул он, вопросительно глядя на Льер.

— Сейчас объясню, — сказала она тоном учительницы, которой привели отстающего ученика.

Она подобрала подол, видимо, не желая испачкать его, аккуратно прошла к столу, что стоял рядом. Поманила к себе Ксеона.

Тонкий пальчик принцессы с аккуратным перламутровым коготком скользил по путаным наброскам и схемам. Линии, цифры, буквы алфавита айхи. Эскизы непонятных символов.

— Начну с простого, — глаза Льер загорелись азартом, — мы ведь с тобой знаем, что такое нерасщепленный Дар. Им владело племя айхи, и он ассоциируется с кругом. Завершенным кругом без разрывов и изъянов, так?

Ксеон пожал плечами. Покосился на обескровленное тело, затем — на доктора Мельхольма, который принялся проверять что-то на руках трупа.

— После того, как перестали рождаться люди с нерасщепленным Даром, целостность нарушилась — продолжила принцесса, — но если вернуться к полному кругу, поставить засечку на окружности, а затем провести прямую через нее и центр окружности… что получим, Ксеон?

— Противоположность, естественно.

— Во-от. То есть у каждого элемента Дара, которые бывают врожденными, есть анти-элемент. Говоря проще, у Дара пироманта анти-Дар — тушитель…

— Но с такими не рождаются, — заметил Ксеон, — спектр доступных элементов весьма и весьма ограничен.

— Наша вещьмагия такова, что можно получить артефакты, которые будут работать с теми анти-Дарами, с какими не рождаются маги, — Льер усмехнулась, — если копнуть чуть глубже, то у каждого менталиста может быть анти-менталист, который погрузит икусственное сознание механоидов в полный хаос. Согласись, менталист выводит их из-под контроля хозяина, но все же действие его — упорядочено. А анти-менталист попросту сделает механоида невменяемым. Совершенно… или вот, например, контролеры, которые, если их ничему не учить, давят магию своими врожденными свойствами. Анти-контролер, в идеальном случае, будет раздувать Дар до неслыханных размеров. Тебе все еще интересно?

Ксеон кивнул.

В основном, из вежливости, потому что то, о чем вдохновенно вещала принцесса, он знал и так.

— Моя лекция затянулась, — Льер усмехнулась, — если добавить конкретики, Ксеон, то можно создать артефакт, имитирующий антиконтролера и…

— И он раздует потенциал владельца до небес?

— Увы, но нет, — глаза принцессы казались прозрачными в желтом свете. Прозрачными и чуточку сумасшедшими. — это только артефакт, Ксеон. Подчеркиваю, имитирующий. Но то, что он может сделать, весьма забавно. Он полностью оградит владельца от воздействия контролера.

— Ха, — только и сказал Ксеон.

Так вот что она имел в виду, когда говорила о помощи?

Что ж, неплохо, весьма неплохо для ненаследной принцессы Ависии.

— Очень и очень впечатляет, — он повернулся, посмотрел на Мельхольма.

Тот, вооружившись скальпелем, что-то вырезал из вспоротого живота трупа. Ксеон торопливо отвел глаза. Тошнило уже ощутимо.

— А что… он делает? — спросил тихо.

Льер усмехнулась.

— Мы установили, что для инициации анти-дара на кристалле необходимы некоторые ингредиенты, приготовленные из носителя Дара. Так что, вот.

— И их кого ж это вы сейчас извлекаете ингредиенты? — Ксеон картинно приподнял брови, хотя уже знал ответ.

— Из контролера, милый, из контролера.

И Льер улыбнулась особенно хищно.

Глава 8

Королевский ужин

Дани в полном изнеможении сидела в углу мягкого дивана. Карета покачивалась на булыжной мостовой, иной раз подскакивала на кочках, заставляя судорожно цепляться за подлокотник. Охрани Всеблагий упасть на инквизитора.

Он сидел напротив и молчал, этакий сгусток тьмы в кромешном мраке кареты.

Дани сперва хотела попросить, чтобы он позволил раздернуть плотные занавески на окнах, но передумала. Она как-нибудь потерпит, а вот если Аламара разозлить, так это стократ хуже.

Состояние Дани превосходно описывалось одним словом: плохо.

Все плохо, все! Саднит и по-прежнему неприятно тянет в промежности, спина ноет и нечем дышать в туго затянутом корсете, живот бурчит оттого, что уже вечер, а она лишь перекусила за завтраком. И накатывает темное, вязкое безразличие ко всему. Такое, что хоть в петлю…

Поначалу Дани еще пыталась бороться. Давала себе обещание, что Аламар, этот подонок и мерзавец, не сломает ее, и что в итоге она вырвется на свободу.

А потом вдруг поняла, что нет. Не вырвется. Он не позволит.

Она ведь дала свободу тому, кто погубил семью Аламара. Наверное, жену и ребенка это чудовище очень любило. И именно потому он наказывает ее, и будет наказывать впредь. Потому что влюбилась в убийцу и выпустила его.

Размышляя, Дани попыталась поставить себя на место инквизитора. Вот что бы она сделала, попадись ей в руки тот, кто выпустил на волю убийцу ее семьи? Перед мысленным взором вмиг развернулась щемяще-горькая картина: вот она, Данивьен, а вот нож в ее руке. И этот нож она засаживает по рукоять в сердце виновному. Наверное, за семью надо мстить именно так. Вот Аламар и мстит, только вместо клинка в сердце выбрал медленную и мучительную казнь, сродни тому, как заживо варят детоубийц.

Видение было настолько ярким, что даже пальцы свело, будто в руке зажат нож. Она убила бы, не сомневаясь, потому что семья — это самое главное.

И Дани, поняв вдруг собственную судьбу, внезапно смирилась.

В конце концов, даже если Аламар и убьет ее, что такого давала жизнь, чтобы за нее отчаянно цепляться?

В прошлом, конечно, было место и радости, и счастью. Там были теплые мамины руки, чудесный голос, мягкие игрушки и пушистый щенок. Потом все смыло, унесло бурлящим потоком. Но еще оставалась брюзжащая тетка. Данивьен, как ты сидишь за столом? Леди так не сидят. Как ты держишь вилку? Это не та вилка, рыбу едят вот этой. О, Всеблагий, я же обещала Милен вырастить из тебя леди… потом и тетка упала однажды, подкатив глаза, и больше не поднималась. В доме появились чужие люди, вынесли мебель, картины, ковры… И Дани отвели в приют, из которого она сбежала. Может быть и зря сбежала, потому что лучше есть пригоревшую кашу из тарелки, чем рыться на помойке и спать в темных, провонявших гнилью и мочой щелях меж домами.

Так что, подводя некоторый итог, можно было с уверенностью заявить, что ничего хорошего за последние десять лет не произошло и вряд ли произойдет в будущем. Незачем так жить. И бороться тоже… не к чему.

— Чего вздыхаем?

Дани вздрогнула. Ей совершенно не хотелось слышать его голос. Каждое слово — напоминание о боли, которую он причинял.

— Я не вздыхаю, господин.

Он помолчал. Тьма напротив Дани как будто всколыхнулось, а в следующий миг девушка сжалась в комок. Аламар пересел на ее сторону.

— Что? — спросил недовольно.

От него по-прежнему пахло поздней осенью и совсем немного дымом. Когда теплые пальцы скользнули по скулам, Дани судорожно выдохнула. Ну что ему еще? Неужели и здесь захочет сделать то, что делал с ней поутру?

— Пожалуйста, не надо… — она не узнала свой голос.

Голос придушенного мышонка.

— Заткнись, — буркнул Аламар, — прекращай нытье. Еще не хватало, чтобы Его величество решил, будто я тебя на дыбе растягиваю. Хотя мысль-то хороша.

Забыв, как дышать, Дани зажмурилась.

Тепло его пальцев переместилось к шее. Аламар больно дернул за ошейник, а в следующее мгновение уже убрал его. Давление на шею исчезло.

— Твой дар запечатан, — неохотно пояснил он. Пальцы задержались на шее, скользнули мягко к ямке под затылком, — нечего щеголять ремешком. Да и вообще. Перед дворцом мы заедем еще в одно место, будь добра, веди себя подобающим образом. Спокойно, без истерик.

— Хорошо, господин, — она нашла в себе силы выдохнуть.

— Вот и умница.

Он вернулся на свое место, но перед этим обрисовал подушечкой большого пальца ее губы. Дани запоздало шарахнулась в сторону. Аламар хмыкнул и убрал руку.

Потом карета остановилась. Инквизитор спрыгнул на мостовую, подал Дани руку. Она осторожно спустилась по откидным ступенькам и огляделась.

Находились они в самом центре столицы. Вокруг теснились двух— и трехэтажные каменные дома, на первых этажах размещались магазины. Вечерело. На тротуарах медленно зажигались фонари. А еще повсюду были хорошо одетые горожане. Они прогуливались, глазели на витрины. То и дело раздавался мелодичный звон колокольчика, приветствия, плетение разговоров… Дани зажмурилась.

Открыла глаза, когда Аламар потянул ее куда-то за руку. Оказалось, в дверь рядом с нарядной витриной, разукрашенной алыми светящимися кристаллами. Манекены горделиво выпячивали грудь, позволяя рассмотреть надетые на них шубы.

И снова мелодичный звон колокольчика. Мысли ворочались раздражающе медленно, словно тяжелые шестерни гигантского сломанного механизма. Зачем она здесь? Что он там еще придумал?

— А-ах, господин верховный инквизитор! — из глубины магазина к ним навстречу выплыла дама почтенных лет и весьма пышных форм, — как же давно мы вас не видели!

Дани покосилась на Аламара. Он был в маске, глаза сверкнули жидким серебром.

— Вечер добрый, Хельгерда. Дела, постоянно дела. Но ведь добрался до вашего дивного магазина.

— Чем я могу помочь, господин Нирс? — пропела дама, — неужели вы хотите приодеть эту малышку?

— Моя жена, — сказал Аламар.

— О.

Дама смешно скруглила пухлые губы, а Дани отчего-то показалось, что она немного расстроилась.

Впрочем, Хельгерда умела брать себя в руки.

— Поздравляю вас, господин Нирс, — пропела она низким контральто, — весьма рада за вас. Да, очень рада. И что же вы хотите для вашей юной супруги?

— Подбери ей шубу и что-нибудь на шею, — Дани поймала тяжелый взгляд инквизитора и опустила глаза, — чтобы можно было во дворце показаться.

Хельгерда приблизилась к Дани, нависая над ней мощным телом, затем очень деликатно взяла за руку.

— О, это не займет много времени. Удивительное совпадение! Сегодня утром мне привезли чудную шубку. Правда, и стоить она будет недешево.

Аламар хмыкнул.

Хельгерда, восприняв это за согласие, унеслась куда-то.

Дани посмотрела на инквизитора и прошептала:

— Зачем?

Он только плечами пожал.

— Мы же во дворец идем, Дани. А моя жена должна выглядеть хорошо. Лучше многих.

— Зачем мне это, если вы меня все равно убьете рано или поздно?

— Помолчала бы ты лучше, — беззлобно огрызнулся Аламар, — я всего лишь веду себя так, как и положено мужу. Что не так?

Дани качнула головой и ничего не ответила.

А сама подумала, что, возможно, встреть ее Ксеон вот такой, разряженной в пух и прах, может быть, и отношение было бы другим. Не использовал бы в своих целях…

Хельгерда вернулась, торжественно неся на вытянутых руках пушистое великолепие.

— Ягуар-альбинос, — торжественно провозгласила женщина, — привезли с южных островов. Извольте примерить, госпожа Нирс.

С изнанки шубка была подбита шелком цвета кофе с молоком. Дани погладила мех. Провела пальцами по подкладке. Всеблагий, ну зачем ей все это?

— Одевай, — стальным голосом скомандовал Аламар.

Она подчинилась. Оглядела собственное отражение в большом зеркале. И мимоходом подумала, что именно так она могла бы одеваться всегда, если бы не умерли родители. Сквозь мутную толщу апатии начал просачиваться тонкий, пока еще едва заметный ручеек чистой детской радости.

За спиной вырос черный силуэт инквизитора.

— Нравится? — вкрадчивый шепот. Руки тяжело легли на плечи.

— Мне это не нужно, — одними губами произнесла Дани, — неужели вы думаете, что шуба сделает меня счастливой?

— А я и не забочусь о твоем счастье, — зло прошипел он, сдавив плечи, — я думаю о своей репутации при дворе.

И быстро отошел в сторону.

Дани осталась одна в зеркале, жалкая, беспомощная и в роскошной белой шубе.

— Колье — подала голос хозяйка магазина, — что вы хотите в качестве вставок? Я бы посоветовала древесные опалы, они в тон платью.

— Это скучно, — кажется, Аламар поморщился под маской, — хочу бриллианты. Моя жена должна блистать, если не воспитанием, то хотя бы драгоценностями.

Дани поежилась. Интересно, он будет ее вот так унижать до самой смерти?

— Извольте примерить.

И Хельгерда собственноручно застегнула на шее Дани сверкающее сокровище.

— Есть серьги в комплект.

— Отлично, — бодро ответил Аламар, — дорогая, ты рада?

— Да, — прошептала Дани и опустила голову.

— Не слышу.

— Да! Да, я счастлива! — выкрикнула она.

Ей катастрофически не хватало воздуха. Неясно, что было тому причиной — то ли корсет, то ли духота в магазине, то ли насмешки Аламара.

— Мне… надо на воздух, — прошептала она, — можно?

— Разумеется, дорогая, иди в карету. А я расплачусь.

Но стоило Дани двинуться в сторону выхода, настиг ее и, больно дернув за руку, прошептал:

— Даже не пытайся удрать, маленькая дрянь. Я тебя все равно найду, в какую бы ты помойку не залезла. И тогда накажу. Ты ведь знаешь, что я могу наказать, а? Отвечай!

— Я никуда не уйду, — перед глазами роились сизые мухи, стены угрожающе накренились, — пустите, мне плохо.

— В первый раз вижу женщину, которая бы не радовалась такому подарку, — как сквозь вату, донесся голос Хельгерды.

Она говорила еще что-то, но Дани не слушала. Распахнула дверь и вылетела из магазина на тротуар. Ее душили рыдания. Нет, она не вынесет. Лучше бы убил сразу. Сразу!

* * *

… Больше до самого дворца они не разговаривали.

Но когда карета, наконец, остановилась, лакей в бархатной ливрее распахнул дверцу, а Дани увидела королевский дворец — в груди стремительно распустился горячий цветок радости.

Она стояла у парадного подъезда. Слишком близко к этому бело-голубому чуду, чтобы рассмотреть его целиком. Но если задрать голову, прямо над белой аркой входа распускались диковинные мраморные цветы, вставали на дыбы единороги и расправляли крылья грифоны, оскалившиеся и готовые к прыжку. Все это застыло в камне, но при этом казалось, что подуй ветер — и зазвенят тонкие лепестки изящных лилий, всколыхнутся роскошные розы, а единорог обязательно стукнет копытцем не в меру агрессивного грифона.

«Красота-то какая», — Дани продолжала завороженно рассматривать скульптурный ансамбль, и внезапно подумала, что наверняка король Маттиас очень милый и добрый человек. Злодей не будет окружать себя таким пронзительным великолепием.

— Пойдем, — Аламар легонько подтолкнул ее в спину, — следующая карета подъезжает.

Очарование схлынуло.

Она по-прежнему была пленницей и принадлежала человеку, который задался целью причинять ей боль.

Дани понурилась и покорно вложила руку в холодные искусственные пальцы.

Интересно, а если бы Аламар не потерял руку, и не был весь истерзан взбесившимися механоидами, был бы он… другим?

Она и сама удивилась тому, в каком направлении поползли мысли. Но почему-то, всего на миг, представила себе верховного инквизитора таким, каким он мог быть до той трагедии. Красивым. Решительным. И любящим, наполненным именно той светлой любовью, которая делает счастливым не только ее обладателя, но и тех, кто рядом.

Та ночь, когда она волокла по земле истекающее кровью искалеченное тело, изменила все. Наверное, и правда, нужно было его тогда оставить. Но Дани только и видела перед собой залитое кровью лицо, одна половина которого была буквально разорвана в клочья. Тогда… ей казалось, что она должна сделать все, чтобы спасти человека.

Лакеи взяли у Дани шубу, Аламар отдал тяжелый плащ и остался в мундире инквизитора. Она старалась не смотреть на него, не смотреть на черную маску. Под ней было настоящее лицо, а матово блестящая черная кожа не вызывала ничего, кроме тошнотворного страха и легкого головокружения.

— Идем, дорогая, — он усмехнулся, — пожалуйста, помни о том, как себя подобает вести.

Всеблагий. Он только что сказал «пожалуйста».

И она шла.

По пушистым темно-синим коврам с причудливыми узорами. Сквозь светлые залы с высокими стрельчатыми окнами. Оставляя за собой пестрые стайки придворных, разряженных в пух и прах.

За их спинами шептались. Пару раз Дани услышала «да где он ее подобрал?», и с трудом переборола желание обернуться, посмотреть в глаза этим людям, и ответить, где. На помойке.

Но пальцы холодил металл протеза, и она молчала.

Только в очередной раз миновав знакомую уже скульптурную композицию, спросила:

— Господин Аламар, отчего везде единороги и грифоны? Что это значит?

— Рехши отражает нападение ависийских войск, — спокойно ответил Аламар, — это было давно, до твоего и до моего рождения. Именно так, в аллегориях, и изображают победу королевства. И именно поэтому до сих пор нет выдачи из Ависии.

Подумал немного и добавил:

— Сдается мне, твой принц отправился именно туда…

Дани прикусила губу. Покосилась на Аламара. Но что можно понять по черной маске? Наверняка злится.

— И именно оттуда нам следует ждать нападения, — холодно закончил Аламар.

Они остановились перед высокими деревянными дверьми, сплошь покрытыми резьбой. Рядом навытяжку стоял караул, четверо солдат, вооруженных тяжелыми ружьями. Аламар поднял руку, протягивая ладонью к дверям, и тотчас же пыхнули зеленым магкристаллы, встроенные в деревянное полотно.

— Верховный инквизитор Рехши с супругой, — раздалось из-за дверей.

Створки дрогнули и распахнулись. Дани утонула в золотистом свете, невольно цепляясь за холодный протез руки.

Если бы несколько лет назад, греясь у костра и перебирая собранные в миску объедки, она бы сказала подружкам, что будет ужинать с королем, ее бы засмеяли. Может быть, даже забросали грязью. Да что там говорить! Бедная тетка Джема, а если бы ей кто сказал, что ее бестолковая служанка будет лицезреть короля Маттиаса? То-то было бы смеха, а заодно и жестоких щипков, от которых потом синяки. Дани хмыкнула.

И сейчас на руках синяки, которые оставил шагающий рядом мужчина.

Да и не только на руках.

Она удивленно моргнула при виде небольшого стола, сервированного на четыре персоны. И бездумно сделала книксен, так, как учила тетушка, опустив голову, не решаясь поднять глаза…

Видела лишь богато расшитые туфли с блестящими пряжками и тощие голени, обтянутые белоснежными чулками.

— Господин Нирс, — неприятный скрипучий голос.

— Ваше величество.

— Я подозревал, что у вас неплохой вкус. Но, честно говоря, не ожидал, что вы приведете сюда столь дивный цветочек. Посмотрите на меня, прелестное дитя, не нужно бояться.

Взгляд Дани мазнул по светлым бриджам, по золотым пуговицам на темно-синем сюртуке, зацепился за кружевное жабо и наконец достиг королевского лица.

Впечатление было неожиданно странным.

Дани всегда представляла себе короля более представительным, что ли?

И на монетах его профиль явно приукрасили.

У Его Величества было узкое высоколобое лицо с хитрыми, глубоко посаженными глазами, длинный нос и тонкогубый рот.

А когда король улыбался — вот как сейчас, например, — были видны мелкие желтоватые зубы.

— Аламар, — взгляд короля переместился на инквизитора, — и где же ты взял столь дивный цветок?

— На помойке, ваше величество.

У Дани все внутри сжалось ледяным комком. Глаза защипало, и она часто-часто заморгала, потому что еще немного — и брызнут слезы.

Почему он… с ней вот так?

В конце концов, она вытащила его из той мясорубки. И, хоть и не стыдилась того, что пришлось жить на улице, но зачем королю-то об этом знать?

В комнате повисло напряженное молчание.

Дани смотрела на ковер под ногами и не знала, что делать. То ли улыбнуться и сделать вид, что ничего не произошло, то ли выдернуть руку из металлических пальцев и бежать, бежать отсюда… уж лучше на помойку, чем с ним…

Но все разрешилось самым неожиданным образом.

Маттиас рассмеялся. Как будто ржавые шестерни друг о дружку терлись.

— Браво, Аламар! Отлично! Великолепно! А я уж думал, ты совершенно разучился шутить!

И захлопал в ладоши.

Дани осторожно поняла взгляд, покосилась на мужа. Он не смотрел на короля. Буквально пожирал ее глазами, но снова ничего не прочесть по этой проклятой маске.

— Прошу к столу, — отсмеявшись, сказал Маттиас, — а потом, Аламар, обсудим наши дела скорбные. Читал я твой отчет, и даже не знаю, печалиться или радоваться.

— Радоваться, ваше величество, нечему. Виновные, конечно, понесли наказание, но Его Высочество, скорее всего, уже в Ависии.

Король махнул рукой.

— Потом, потом. Аламар, мы не будем обсуждать эти вопросы в присутствии женщин. Мы чуть позже отпустим твою юную супругу посмотреть дворец, а сами переговорим.

Едва веря в происходящее, Дани села за стол (Аламар учтиво пододвинул ей стул), оглядела воистину королевскую сервировку, вспоминая, какими вилками что едят. Ведь учила ее тетушка, вбивала в голову как могла. Потом заметила, что четвертое место пустует.

— Аламар, сними маску, — потребовал король, — ты же есть в ней не сможешь.

Инквизитор пожал плечами, провел ладонями по лицу — и черная кожа осталась в руках.

— Мне вообще не нравится, что ты эту дрянь носишь, — капризно заявил Маттиас, — ты ж не девица на выданье, в самом деле.

— Это… личное, Ваше Величество.

В этот миг из боковой двери вышел нарядно одетый юноша. Аламар при виде его поднялся и коротко поклонился. Дани, спохватившись, последовала его примеру.

— Я подумал, что мы можем пригласить к ужину моего младшего сына, — пояснил король.

— Я всегда рад видеть Его Высочество Шедара, — Аламар даже улыбнулся.

А Дани, затаив дыхание, смотрела на юношу и думала о том, что он совершенно не похож на Ксеона. Ничем не примечательный, бесцветный, с мелкими чертами лица. Похож на отца своего.

Наконец притупили к ужину.

Плавно текла беседа, сотканная из ничего не значащих фраз. Менялись блюда. Их было так много, что Дани, хоть и отщипывала от каждой перемены по кусочку, очень быстро наелась и потом просто сидела и слушала, слушала.

У нее сложилось ощущение, что Аламар был отличным собеседником. Он говорил правильные, разумные вещи, но при этом умудрялся сглаживать острые углы, понимая, что кто-то из присутствующих может быть с ним не согласен.

Шедар… был горячим юношей и всем сердцем радел за королевство.

А вот король оказался интересной штучкой. Он говорил много, да. И красиво. Но при этом невозможно было уловить смысл сказанного, как будто говорил не о чем.

«Скользкий тип», — первое, что пришло в голову Дани.

Сама она молчала и через силу улыбалась.

Брала свое усталость.

И опять-таки, ныла спина, побаливало где-то внутри, потому что муж с ней особенно не нежничал. Под конец ужина разболелась еще и голова, словно иглу в висок загнали.

— Ну что ж, — наконец проскрипел Маттиас, — отпустим молодежь прогуляться, а, Аламар? Ты ведь не будешь против, если Шедар покажет твоей жене дворец? Он хороший мальчик, чести твоей супруги ничего не угрожает.

Дани с замиранием сердца покосилась на инквизитора.

Со своей стороны она видела не обезображенную сторону лица. Твердую линию подбородка, гладкую кожу, с наметившейся черной щетиной. Прорезавшиеся морщинки в уголке глаза, как будто Аламар часто улыбался. Нос с небольшой горбинкой.

Когда-то Аламар Нирс наверняка был завидным женихом и красивым, до дрожи красивым мужчиной.

До той ужасной ночи…

— Разумеется, я не против, если Его Высочество покажет Данивьен дворец, — ответил он, не глядя на нее, — в самом деле, не к чему женщине слушать о государственных делах.

Король Маттиас улыбнулся Дани.

— Ну что, моя милая, мы с вами прощаемся. Но перед тем, как уйти, все же наябедничайте мне на вашего супруга.

Она удивленно посмотрела на короля.

Наябедничать? Чего он хочет, этот странный скользкий человек?

— Скажите мне, — тон Маттиаса внезапно сделался заговорщицким, — правду ли говорят, что у верховного инквизитора совершенно невыносимый характер? А некоторые даже говорят, что он не в себе…

Дани еще раз покосилась на Аламара. Тот, казалось, улыбался, но правая, живая рука напряженно сжала резную ручку вилки.

Дани вздохнула. И ответила:

— Что вы, Ваше Величество. Мой муж — самый добрый, щедрый… и любящий мужчина в королевстве.

— Ха! Аламар, да я в тебе не сомневался! — Маттиас хлопнул ладонью по столу, рядом с руками Дани, — то-то я вижу, в самом деле, добрый и любящий!

И как будто невзначай коснулся ее запястья именно там, где заканчивался рукав и чернели синяки.

— Впрочем, я никогда не сомневался и в твоей способности выбирать себе женщин, — миролюбиво добавил Маттиас, — ну все, молодежь, идите, идите. Нам нужно серьезно поговорить с моим верховным инквизитором.

* * *

Оказавшись за пределами королевской гостиной, без Аламара, но зато один на один с наследником Рехши, Дани смутилась окончательно. Поняла, что руки подрагивают, а уши налились жаром и наверняка сделались красными как свекла. Она осторожно покосилась на принца. Тот, видать, тоже смутился, крутил золоченую пуговицу.

— Госпожа Нирс, что бы вы хотели посмотреть во дворце?

Разумеется, она бы хотела посмотреть все.

Но не тогда, когда едва на ногах держишься от усталости.

— Мне бы хотелось побыть в каком-нибудь спокойном и красивом месте, — промямлила она нерешительно.

Шедар мучительно выкручивал пуговицу, того и гляди, оторвет. Почти в глаза не смотрел.

«Ну вот какой из него правитель?» — подумала Дани.

А в следующий миг буквально вспыхнула от странной догадки: Маттиас оставил при себе младшего, потому что знал, тот не будет претендовать на престол. И никогда не пойдет против отца.

— Идемте, я покажу вам зимний сад, — едва слышно пробормотал юноша, — там не холодно. Свежо. И очень красиво. Если у вас болит голова…

— Откуда вы знаете, что у меня болит голова?

Он пожал узкими плечами.

— Так она у меня самого болит после каждого ужина с отцом.

И тепло улыбнулся.

Дани заставила себя встрепенуться, выдавила ответную улыбку.

— Что ж, идемте, Ваше Высочество. Я никогда прежде не была здесь, так что с огромным удовольствием посмотрю зимний сад.

Шагая вслед за принцем сквозь анфилады величественных залов, Дани не забывала поглядывать по сторонам. Когда бы еще такую роскошь увидеть? Особняк Аламара, конечно, был хорош, но там все было просто, как будто самому хозяину совершенно не было дела до того, какая мебель стоит в комнатах и какие шторы висят на окнах. Хотя наверняка Аламару и в самом деле было наплевать.

А во дворце каждая ваза, каждая портьера и каждая дверная ручка были созданы лишь с одной целью: восхищать. Потолки здесь были украшены изысканной резьбой, а кое-где расписаны сценами из монаршей жизни, прозрачно намекая на несомненное родство короля и Всеблагого. Стены в шелковых обоях, на полу — настоящие картины, выложенные из лакированных кусочков древесины. А еще здесь любили мраморные статуи, и они были здесь повсюду. Помимо единорогов и грифонов, обнаженные девы, иногда — вместе с такими же обнаженными мужчинами. Глядя на одну такую скульптуру Дани залилась краской: мужчина был занят тем, что откровенно ласкал грудь своей любовницы, в то время как их позы не оставляли сомнений в роде занятий.

…Но до сада они так и не дошли.

— Ваше высочество! Ваше высочество! — раздался звонкий, словно колокольчик, голос.

— О, нет, — простонал Шедар и остановился. Бросил на Дани пугливый взгляд, — это на минутку, госпожа Нирс.

Стук каблучков по паркету.

К ним спешила белокурая девушка, возраста Дани. Ее светло-голубое атласное платье сияло россыпью мелких страз, завитые локоны рассыпались по обнаженным плечам. Наверное, она считалась красивой, эта девушка, но Дани совершенно не понравилась. Было что-то в ней, напоминающее болонку. Этакая комнатная собачка, с виду совершенно безобидная, но может и цапнуть исподтишка.

— Ваше высочество, — она остановилась в двух шагах, сделала книксен, поддерживая изящной ручкой подол великолепного платья. Тонкое запястье украшал браслет с прозрачными камешками, которые искрились и сияли в свете магкристаллов.

— Добрый вечер, Бьянка, — принц кивнул, обозначая поклон, — как поживаете?

Девушка с недобрым интересом посмотрела на Дани. Затем снова на принца.

— Ваше высочество, я вас везде разыскиваю. Скоро ведь танцы начнутся, а вы позавчера обещали мне котильон.

И улыбнулась, блеснув белыми и острыми зубками.

— А… конечно, конечно, милая Бьянка, — засмущался принц, — я обязательно приду, скоро приду. Вот только покажу госпоже Нирс зимний сад…

— Госпоже Нирс? — воскликнула Бьянка.

Дани поежилась под ее изучающим взглядом. Ей начинало казаться, что сейчас эта болонка в бантиках и в самом деле оскалится и цапнет за ногу.

— Позволь тебе представить Данивьен Нирс, — сказал Шедар, — это супруга нашего верховного инквизитора.

— Ох, — только и выдохнула Бьянка.

Почему-то ее сильно задела эта новость, хоть она изо всех сил и старалась не показать виду.

— Не возражаете, если присоединюсь к вашей компании? — проворковала Бьянка, стреляя глазками в принца, — о, я не помешаю, клянусь! Но мне тоже хочется посмотреть зимний сад. Говорят, там как раз распустились жемчужные лилии. Дорогая, а вы уже видели этот сорт? Он нынче в моде.

Не успела Дани и глазом моргнуть, как нежная ручка Бьянки по-свойски обвила ее локоть. Ну ни дать ни взять, лучшая подруга.

Дани нахмурилась. Видала она таких подруг, еще когда на улице жила. Прикидываются самыми милыми, добрыми, откровенными, а потом — получай заточкой под ребро. От таких Дани всегда старалась держаться подальше. Наверное, поэтому и осталась живой.

— Я сопровожу вас в сад, — помявшись, сказал Шедар и пошел чуть впереди, показывая дорогу.

— Так что насчет лилий, милая Данивьен? — звонкий голосок Бьянки начинал раздражать. Все равно что колокольчик, который звенит, и звенит, и звенит… До тошноты, до кругов перед глазами.

— Я прибыла издалека, — нерешительно сказала Дани, — там не растет… этот сорт…

— А откуда вы? — взгляд голубых глаз сделался цепким и злым, — я не видела вас раньше при дворе. Откуда вас привез Аламар?.. Ой, простите, господин Нирс?

Дани едва не рассмеялась.

Так вот оно что!

Старая знакомая. Которая, возможно, имела виды на верховного инквизитора. А тут — бах! — и он женился на никому неизвестной девчонке.

Покопавшись в памяти, Дани припомнила названия городов королевства, которые хоть когда-то упоминала тетушка.

— Я из Долстера, — сказала она с достоинством, — мои родители занимались торговлей, — тут Бьянка сморщила аккуратный носик, как будто нестерпимо завоняло, — но умерли слишком рано, чтобы я могла их запомнить. Сперва меня воспитывала тетушка, а потом…

— А потом? — холодные влажные пальчики Бьянки неожиданно сжали локоть.

Дани стало противно. Вот ведь, красивая вроде девушка, а такое чувство, словно лягушка трогает.

— А потом тетушка умерла, и я воспитывалась в пансионе для сирот.

— Так ваши родители были купцами? — уточнила Бьянка.

— Я думаю, что да. Они умерли так рано, что я даже их лиц не запомнила.

Дани говорила уверенно. И почти правду. Но все равно при этом чувствовала себя так, словно пыталась украсть булку из пекарни, вот-вот за руку схватят…

— И где же с вами познакомился Аламар? Ой, простите, господин Нирс?

«Гляди-ка, задело ее».

Дани пожала плечами и отвернулась.

Они как раз шли по крытой галерее, и в окна был виден ночной Мират, расцвеченный огоньками.

Но следовало ответить, и Дани, усмехнувшись, твердо сказала:

— Он расследовал дело в нашем заведении.

— Знаете, — голос Бьянки сделался задумчивым и звучал как будто глуше, — я немного знаю господина Нирса. Вряд ли он женился на вас просто так. Вероятно, нашел в вас какие-то скрытые достоинства? У вас ведь ни денег, ни фамилии.

— Возможно, — Дани покачал головой, — если вам так интересно, спросите его. Раз уж вы знакомы.

Галерея закончилась. Они задержались перед двустворчатыми стеклянными дверями, пока Шедар возился с замком. Потом он сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, дамы.

— Благодарю, — пискнула Бьянка.

Ее рука соскользнула с локтя Дани, а через мгновение она уже повисла на принце, откровенно прижимаясь к нему всем телом и демонстрируя глубокое декольте.

— Вам нравится здесь, госпожа Нирс? — поинтересовался Шедар.

— Очень красиво.

— Ну, конечно, в Долстере такого не встретишь, — встряла Бьянка.

— Я хочу посидеть здесь, — Дани увидела скамью под развесистым кустом неизвестной породы, — у меня разболелась голова.

— О, милая моя, — пропела Бьянка на невыносимо высоких тонах, — конечно же, вам следует отдохнуть. А мы с его высочеством все же прогуляемся. Вы же покажете мне лилии, Шедар?

— Идемте, — обреченно выдохнул принц.

Некоторое время их голоса доносились до Дани, а потом стихли.

Она осталась она, откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза. Боль колотилась в висках, словно птенец, бьющий клювом скорлупу. Мысли текли медленно, обрывками.

«Не забыть бы собственную историю», — подумала Дани.

Впрочем, если Бьянка начнет спрашивать у Аламара, он ведь может и правду сказать. Уже один раз сказал, но Маттиас не поверил, счел за шутку.

Тоска стиснула сердце, спеленала в тугой кокон.

«Что толку во всех этих дворцах и нарядах, когда до конца жизни связана с чудовищем?»

И вздрогнула, услышав до боли знакомый голос.

— Почему ты одна?

Дани распахнула глаза, села ровно. Над ней возвышался верховный инквизитор. Он уже успел нацепить свою маску, от которой веяло ужасом.

— Где его высочество? — строго спросил Аламар.

— Он… пошел прогуляться с девушкой, Бьянкой. Вы ее знаете, не так ли?

Аламар хмыкнул и неожиданно присел на край скамьи.

— Знаю, да. Ее папенька мечтал сделать ее моей женой. Я, правда, проверил кое-что, и оказалось, что не столько я хорош, сколько мои деньги. Дела у отца Бьянки последние годы шли совсем плохо.

— Его Высочество представил меня как вашу жену, — тихо сказала Дани, — ей это совсем не понравилось.

Аламар усмехнулся, покачал головой.

— Что ж, будем считать, что Бьянка слишком долго раздумывала над моим предложением, а я пленился твоей красотой и решил, что пора жениться…

— Не говорите так, — голос упал до шепота.

— Почему же?

Она зажмурилась, когда теплые пальцы коснулись щеки.

— Потому что… это неправда…

— Но, тем не менее, ты моя жена теперь. Какая разница, почему?

Едкая насмешка в голосе.

— Потому что… если бы это была правда… вы бы относились ко мне совсем по-иному, — вытолкнула из себя Дани и устало закрыла глаза. Пусть теперь… делает что хочет, но она сказала то, что думала.

Ощущение подушечки большого пальца на губах. Потом он медленно провел рукой вниз, к застегнутому на все пуговки высокому вороту.

Сказал хрипло:

— Поехали домой, дорогая жена. Мне не терпится… как это сейчас модно называть? Исполнить супружеский долг, вот.

Дани всхлипнула.

Опять?

По-прежнему внутри все болит, а будет еще больнее. Да что ж он за зверь такой?

«Он просто мстит мне. И делает это таким образом».

Она вздохнула, разгладила подол и поднялась.

— Я готова ехать, господин Аламар.

…Особняк встретил их молчаливым теплом и приглушенным светом ночников. Аламар молча принял у Дани шубу, обронил сквозь зубы:

— Иди к себе, я сейчас буду.

Она покорно поднялась по лестнице, подумала ненароком — а не броситься ли вниз головой, чтобы все прекратить?

Но отчего-то испугалась.

Еще не готова, нет. Еще не дошло до той точки, когда небытие кажется спасением.

Дани вошла в спальню, кое-как расшнуровала корсет, затем выбралась из тяжелого бархата. Поежилась. Похоже, Ньями экономила на обогреве ее спальни. Ну а что? Чего ожидать от женщины, которая едва не утопила? Сняла пышные панталоны с кружевной каймой.

Обхватив себя руками за плечи, Дани уселась на постель, прислушалась к своим ощущениям. Ведь снова будет больно, очень. И никуда от этой режущей, саднящей боли не деться. Он как будто рвет ее изнутри, безжалостно, зло…

— Мамочка, — прошептала она, — как бы я хотела быть с тобой. Мне так плохо здесь.

И вздрогнула, когда хлопнула дверь.

Аламар был в привычном халате, судя по всему, на голое тело. В вырезе видно мускулистую грудь, поросшую редкими черными волосками. Лицо казалось вырезанным из камня, ничего не прочтешь. Глаза блестят жидким серебром.

— Ложись и раздвигай ноги, — приказал он, — я желаю заполучить себе наследника, и я его заполучу.

Она молча забралась в середину кровати, легла.

— Ноги, — насмешливо напомнил Аламар.

Дани зажмурилась и подчинилась.

Теперь… придется потерпеть. Больно, отвратительно и неприятно.

Она почувствовала, как его руки медленно смыкаются на лодыжках и начинают свой путь наверх, под тонкую сорочку. Одной ноге было горячо, а другой холодно от прикосновения металла.

Прохладный воздух коснулся живота — Аламар попросту задрал ей рубашку. Теплые пальцы скользнули по внутренней поверхности бедра, замерли у промежности.

Всхлипнув, Дани вцепилась в простыню.

Она потерпит, как бы больно не было.

— Что мне с тобой делать, жена? — тихо спросил Аламар, — ты до безобразия зажата.

Она дернулась, ощутив прикосновение у самого входа в лоно.

Прошептала, не открывая глаз:

— Пожалуйста… уйдите потом… сразу…

Он усмехнулся.

— Все о принце грезишь, мм? Если бы он хотел, то уже вернулся бы за тобой, курица ты несчастная.

— Нет, — и это было правдой, — пожалуйста, делайте, что хотите, и… уходите…

— Что хочу? — негромко переспросил Аламар, — ты очень плохо представляешь себе границы моих фантазий, Дани. Но, как я уже говорил, могу не брать тебя силой. Возможно, тебе понравится, и сама придешь.

— Никогда, — выдохнула она сквозь слезы.

И задохнулась от ужаса вперемешку с отвращением, когда его рука совершенно по-хозяйски расположилась там.

— Откуда тебе знать, что будет дальше, а? — насмешка в голосе, — жизнь очень забавная штука, Данивьен. Вчера ты оборванка, а сегодня ужинаешь с Его Величеством. Все может перевернуться с ног на голову… за считанные мгновения…

Она стиснула челюсти, чтобы не разрыдаться в голос.

Его пальцы неторопливо хозяйничали там, дразнили, оглаживали.

Как же это унизительно. Вот уж и правда, делает с ней, что хочет.

Внезапно Аламар нащупал очень чувствительную точку, помассировал ее легкими круговыми движениями.

— Твоя обязанность, жена, слушаться мужа, — продолжил он, — и если будешь вести себя хорошо… как, например, сегодня на ужине… то, возможно, у тебя еще сложится вполне приличная жизнь…

Дани не понимала, что происходит.

То, что он делал, казалось совершенно неприемлемым и отвратительным. Уж тетушка обязательно бы высказалась на этот счет, но… при этом по телу разливалось приятное тепло. Грудь стала чувствительной, и Дани вдруг захотелось, чтобы он коснулся ее. Невозможно!

Пальцы Аламара продолжали завораживающий танец, внизу живота стало горячо.

Неужели это ее стон?

Ну невозможно ведь… не так…

Дани замерла, вслушиваясь в то, как глубоко внутри скручивается тугая пружина. Она понятия не имела, что это, и что с этим делать.

Но все решили за нее.

Последнее, резкое нажатие на чувствительную точку — и внутри как будто взорвалось солнце, распадаясь на ослепительные осколки.

Она невольно выгнулась и вскрикнула. Обжигающая волна удовольствия захлестнула целиком, скатываясь в восхитительную пульсацию внизу живота.

— Вот так, — равнодушно заметил Аламар, — представь себе, так тоже бывает.

Дани почувствовала, как жар заливает щеки.

Стыдно-то как, Всеблагий. Невыносимо.

И в то же время тело кажется невесомым, и мыслей… их просто нет, до того хорошо.

Дани боязливо приоткрыла глаза, но Аламара уже не было в комнате. Тогда она перевернулась на живот, уткнулась носом в подушку и разрыдалась.

То, что он только что с ней сделал… Что это? Очередное издевательство? Демонстрация собственной власти? Что?!!

Отголоски удовольствия еще гуляли по разгоряченному телу.

Это было странно.

Ей было приятно, то, что делал Аламар, и при этом она совершенно не могла принять тот факт, что все это дал человек, которого должна была ненавидеть. Дани попробовала молиться Всеблагому, так, как учила ее тетушка, но слова путались, а все мысли — те немногие, что остались — предательски скатывались к тому, что произошло только что.

Ей, темный побери, в самом деле было хорошо. Очень. Еще бы понять, что это…

Так, уткнувшись носом в промокшую от слез наволочку, Дани медленно проваливалась, проваливалась в темную и теплую нору. В сон.

* * *

Она проснулась ближе к рассвету, в тот час, когда сумерки выплескиваются в глухую ночь, и спится слаще всего.

Лежала в постели и не могла понять, что же ее разбудило.

Дом был наполнен ватной тишиной, ночник у кровати — магкристалл в металлической ажурной корзинке, едва тлел, отбрасывая на светлые стены багровые отблески.

Дани подскочила на кровати. Вот оно!

Слабый стук. Как будто камешек в стекло бросили.

В груди стало тяжело и одновременно сладко, страх царапнул коготком по позвоночнику, слегка сдавил горло.

Опять что-то стукнуло.

Дани выбралась из кровати и подошла к окну. Отсюда — и как только раньше не замечала? — были видны ворота поместья. А за ними Дани рассмотрела желтую точку. Фонарь.

Кто-то стоял у ворот с фонарем, но силуэт сливался с темнотой, и потому было невозможно понять, кто это.

Снова стук.

Взгляд метнулся в сторону звука, и Дани остолбенела: в деревянную раму вцепилось крошечное серебристое существо. Оно определенно было живым, но при этом шкурка отливала металлом. И это именно оно постукивало острым загнутым, словно клюв совы, носом по стеклу.

Дани завороженно смотрела на ночного гостя.

Мысли метались, сплетаясь в разноцветный клубок.

Что это? А вдруг… вдруг это весточка от Ксеона?

Сердце забилось как бешеное, и кровь ударила в голову. В самом деле, а вдруг Ксеон не оставил ее? Вдруг пришел, чтобы помочь? Чтобы забрать?..

Дани ойкнула и потянулась к щеколде. Потратив несколько мгновений на борьбу с замком, она толкнула оконную раму вверх. Свежий ветер ворвался в спальню, запутался в занавесках, перышком пощекотал босые ступни.

Серебристое существо продолжало сидеть на раме. Его глаза-бусины светились в темноте.

— Ну что же ты? — сказала Дани, — кто тебя послал? Ксеон?

Она наконец разглядела, что это был маленький серебряный дракон. Механоид.

Существо встряхнулось, вытянуло голову на гибкой шее, как будто прислушиваясь к чему-то. Затем расправило крылышки и юркнуло внутрь комнаты.

Перед глазами Дани сверкнуло.

Она не сразу поняла, что произошло, откуда эта обжигающая, режущая боль в щеке. Дракон застрекотал, повис на миг в воздухе. Коготки были в крови.

А потом бросился вперед, полосуя и раздирая.

Наверное, именно тогда она и закричала, не видя перед собой ничего, кроме пляшущей серебряной молнии. Дернула тварь, отшвыривая прочь, успела закрыть руками лицо. Ладоням стало горячо, по запястьям, по шее текло что-то липкое.

Боль вонзилась в голову, еще и еще, в руки, снова пытаясь добраться до лица.

— Помогите! Помоги-и-ите! — прохрипела Дани.

Она бросилась на пол, сжимаясь клубком, закрываясь руками от беспощадного монстра. Только не глаза, пожалуйста, Всеблагий, только не…

— Аламар! — выкрикнула она, задыхаясь от ужаса.

Дверь хлопнула, кто-то вбежал в комнату.

Металлические когти в последний раз прошлись по запястьям, вспарывая вены вместе с кожей, раздался тонкий, на грани слышимости, писк. Потом хруст. Кто-то положил ей руки на плечи…

— Какого темного тут творится? — голос Аламара откуда-то со стороны дверей.

Секундное молчание.

— Дани? Дани!..

Его руки вцепились в запястья, с силой разводя в стороны.

— Всеблагий…

Она сморгнула кровавые капли с ресниц и вяло подумала о том, что глаза все же не пострадали. Аламар потрясенно смотрел на нее, затем повернулся, крикнул:

— Кио, живо! Давай за Эльвином, ну?

И — уже Дани, мягче, спокойно:

— Все хорошо. Все. Будет. Хорошо. Кио сюда первым прибежал, да?

— Я… не…

Ужас, дикий, животный, схлынул, уступая место обжигающей боли. Все лицо, казалось, облили кипящим маслом. Боль дергала, схватывала шипастым обручем, перед глазами плясал рой черных мошек. По рукам, до локтя, текло горячее и липкое. Пахло отвратительно-кисло.

— Молчи, — приказал он, опускаясь рядом на колени, — все хорошо. Смотри на меня. Сейчас придет Эльвин. Он целитель высокого уровня, Дани. Все будет хорошо, не бойся.

— Мое… лицо, — наконец просипела она, с трудом ворочая языком и осознавая, что вместо губ — разодранное в клочья мясо.

— Эльвин справится, — Аламар говорил очень тихо, спокойно, как будто Дани была маленькой испуганной девочкой.

Да, впрочем, так и было.

Ее начинал бить озноб. Комната кружилась, смазываясь в багровое пятно.

И, наверное, она даже была благодарна за то, что Аламар легко подхватил ее на руки и осторожно уложил на кровать.

— Не надо… ис…пачкаю…

— Не дури, Данивьен. Давай мы твои руки положим вот так, на простыню. Я бы швы наложил, но Эльвин здесь будет уместнее. Смотри на меня. Потерпи. Уже скоро тебе станет легче.

— Мне больно, — выдохнула она, — не понимаю…

— Сиди спокойно, — приказал он тоном, не терпящим возражений, — можешь глаза закрыть, если так легче.

Но она не закрывала. Щурясь, наблюдала за тем, как Аламар повернулся и отошел от кровати, потом присел на корточки, как будто разглядывая что-то.

Он был в одних черных шароварах, и Дани смотрела и смотрела в широкую спину, одна сторона которой была перепахана рваными рубцами.

А потом поняла: теперь у нее таким будет лицо. Всеблагий слишком жесток к ней, чтобы вот так… не оставить ничего, вообще ничего хорошего.

Наконец Аламар закончил свое исследование и вернулся к ней. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — верховный инквизитор пребывал в ярости. Глаза пылали.

— Ты видела, что на тебя напало?

Осторожное, робкое прикосновение к руке.

Тело сотрясает крупная дрожь. И она как будто проваливается вникуда, временами выныривая, щурясь на внезапно яркий свет.

— Говори со мной, Дани. Тебе это нужно сейчас, пока Эльвин не явится.

— Д-дракон…

Аламар усмехнулся, потер пальцами переносицу.

— Я считал Бьянку умнее… Это ведь я подарил ей этого механоида, элитного, дорогого механоида на день рождения. А она решила распорядиться им таким образом.

— Но… почему? Почему? — рваные, сиплые рыдания.

Инквизитор пожал плечами.

— Женщины как правило глупы и мстительны. Задетое самолюбие и все такое. Понимаешь?

Понимание каплями просачивалось сквозь боль.

Но разве помойная крыса Дани могла быть ровней благородной Бьянке?

— Мне только вот интересно, на что она рассчитывала, — усмехнулся Аламар, — выше нос, Данивьен. Аристократка разглядела в тебе помеху собственному благополучию.

— Мое лицо, — зубы клацали, — ох… господин…

— Все будет в порядке с твоим лицом.

Он протянул руку и коснулся скулы.

— И я больше не допущу ничего подобного. Кстати, расскажи мне, где ты научилась есть столовыми приборами, м? Да еще и правильно выбирать нужный? На королевском ужине ты меня приятно удивила…

— Тетушка учила… о-ох, не могу больше… не могу-у-у!

— Терпи.

Как раз в это время раздались взволнованные голоса. Аламар выпрямился, повернулся к двери. А потом Дани увидела, как в спальню почти вбежал Эльвин. Увидел Дани, глянул быстро в сторону Аламара. Инквизитор едва заметно кивнул.

— Ну, как тут наша пострадавшая? — наигранно-веселым голосом поинтересовался маг.

Дани невольно растянула губы в улыбке и застонала. Нет, уж лучше не пытаться шевелить ими.

Она заглянула в яркие глаза Эльвина и неожиданно увидела в них свое изодранное, залитое кровью лицо в спутанных, слипшихся волосах. Перед мысленным взором стояла спина Аламара, перепаханная бугристыми рубцами.

— Кио мне рассказал уже, — сказал Эльвин, покосившись на инквизитора, — прямо… неожиданно. Да.

И тут же, обращаясь к Дани:

— Милая моя, закрывай глаза. Сейчас я досчитаю до пяти, и ты уснешь. А когда проснешься, все будет, как прежде.

— Это… возможно? — прошептала она.

Эльвин улыбнулся.

— Конечно, возможно. Мой дар целителя позволяет многое. Пожалуй, только отсутствующую руку не смогу прирастить своему учителю.

Глава 9

Дом ее детства

— Останови! — Аламар постучал по стенке кареты и, едва дождавшись выполнения приказа, распахнул дверцу и выскочил наружу.

В лицо хлестнул ветер, швырнул колючую ледяную пыль.

— Жди, — процедил инквизитор и, не оглядываясь более на возницу, медленно побрел по набережной.

Ему просто необходимо побыть наедине с собственными мыслями.

Вот, прямо сейчас, в этой молочной предрассветной мгле, под надоедливый шорох гальки, катаемой волнами.

Определиться, наконец, что делать дальше. В особенности с Бьянкой, этой высокородной дурой, которая сперва показалась довольно разумной молодой особой, а на поверку оказалась кусачей болонкой с куриными мозгами. Но Бьянка — это во-вторых.

Во-первых — Дани. Ха! Его жена.

Аламар уехал из дома сразу же, как только Эльвин спустился в гостиную. Выглядел целитель так, словно на нем возили кирпичи. Прошел понуро в комнату, плюхнулся в свободное кресло и замер, откинув назад голову и прикрыв глаза.

— Я все сделал.

Голос пустой и холодный.

Именно в тот миг Аламар с трудом переборол в себе желание броситься наверх и посмотреть, каково состояние Дани. Эльвин, сукин сын, словно мысли читал:

— Беспокоишься о красоте своей жены?

Аламар нашел в себе силы на язвительную усмешку.

— Мне плевать на то, как выглядит ее мордаха. Мы будем превосходной парой, оба такие красавчики.

— Я вот думаю, — медленно проговорил Эльвин, — когда ты успел настолько измениться, что я перестал узнавать человека, которым восхищался?

— Возможно, именно таким я всегда и был?

— Нет. Это не так, — взгляд Эльвина сделался цепким, пронзительным, — скажи, только честно, тебе не надоело издеваться над сиротой?

— А почему мне должно надоесть? Она собственноручно выпустила Ксеона. И, кстати, ты тоже ушами прохлопал.

Эльвин помолчал, что-то взвешивая в уме. А затем, прищурившись, заключил:

— Сдается мне, ты немного лукавишь перед самим собой.

…Вот в этом-то и весь вопрос.

В самом ли деле, Аламар, тебе хочется и дальше наслаждаться болью и страданиями?

Он высмотрел место, где чугунная ограда набережной оканчивалась ступенями, и подошел к морю. Темно-серое, почти черное. И очень холодное. Пахнет солью и непонятной далекой сладостью, как будто свободой веет.

Аламар пнул камешек, сталкивая его в набежавшую волну.

Надо быть честным хотя бы с собой, надо признать, что злость на девчонку как-то незаметно сошла на нет. Он устал от ненависти. Хорошо бы просто жить дальше, ни о чем больше не задумываясь, да вот, обзавелся женой.

Глубоко вдохнув свежий, напоенный солью воздух, Аламар зашагал дальше. Что-то происходило с ним, непривычное и новое — или наоборот, очень хорошо забытое старое. И на самом деле… Он уже давно не чувствовал себя более живым, чем когда увидел разодранное в лохмотья окровавленное лицо Данивьен. Что хрустнуло внутри, словно скорлупа, и там, где раньше была выжженная пустыня, проклюнулась злая боль. Болело так, как будто это его только что кромсали острые когти механоида.

А за несколько часов до этого Данивьен приятно удивила манерами. Она ухитрилась есть правильно, использовать именно те столовые приборы, которые следовало. Да и на вопросы Маттиаса отвечала весьма своеобразно. Пожалуй, именно это привело Аламара в хорошее расположение духа. Он поймал себя на том, что ему интересно наблюдать за этой прехорошенькой куколкой, а еще любопытно стало, какой она может быть, когда не запугана и когда не страдает? Что ж, посмотрел. А потом трусливо удрал из спальни, потому что испугался собственной реакции на происходящее.

Это было сладкое, но вряд ли достижимое желание — чтобы она вот так же стонала, отдаваясь ему, обнимая, лаская тонкими нежными руками, обхватывая стройными бедрами, и чтоб темно-каштановые локоны расплескались по подушке, оттеняя светлую кожу.

Может быть, так и будет правильно? Не выкорчевывать образ Ксеона силой из ее маленького сердечка, а самому стать чуточку умнее?

…Аламар столкнул в воду еще несколько покатых голышей и поспешил обратно в карету. На столицу королевства стремительно катился день. А дел — непочатый край, начиная с усиления пограничного дозора, отправки агентов на поиски сбежавшего принца и заканчивая теплой встречей с Бьянкой Эверси.

* * *

К четырем часам вечера Аламар был раздражен, зол и голоден, а дела все не кончались.

Он дописал дневной отчет о том, что на текущий момент агенты Рехши в Ависии не обнаружили следов беглого принца, активировал почтовый портал и просунул в пылающее зеленью кольцо сложенный пополам и запечатанный лист. Он ляжет прямо на письменный стол королю. Достойное завершение дня — признание собственной беспомощности.

Потянулся в кресле, хрустя позвонками. По локтю от протеза привычно дернуло жаром, но к этому Аламар уже давно привык и не обращал внимания. Да и вообще, можно было боготворить конструктора, который смог создать столь совершенную механическую руку. Ну и целителя заодно, за то, что смог вживить, врастить в кость.

— Мастер? — в приоткрывшуюся дверь заглянул Дериш, инквизитор третьего ранга, — госпожа Эверси уже подготовлена для допроса.

— Отлично, — он выбрался из-за стола, спохватился, прицепил маску, — она уже созналась?

Дериш залихватски подкрутил пышный ус.

— Еще не созналась, мастер. Но рыдает, не переставая, и клянется… впрочем, мы так и не разобрали, в чем. Не поймешь этих истеричных дамочек.

— В данном случае истерики не должны нам мешать, — только и заметил Аламар, — дело серьезное. И злой умысел в наличии, и отсутствие мозгов, к сожалению, тоже…

Он вздохнул.

Хотелось домой, в чистую светлую гостиную, и чтобы Ньями подавала чай, и чтобы Данивьен спустилась. Ненароком вспомнил, как она ковыляла после того, как он грубо овладел ей. Но ведь такое не должно повториться, а, мастер Нирс?

Увы, нужно было спускаться в допросную и беседовать с Бьянкой.

А не хотелось. Даже видеть ее не хотелось, эту кукольную мордашку, эти упругие золотистые пружинки, украшенные заколками. Слушать ее всхлипывания, уверения в невиновности. Наверняка ведь будет врать… И что тогда?

Ведь несколькими днями раньше он, не дрогнув, сжег Лию Циниат, до сих пор горечь пепла на языке катается. Так что же, и дурочку Эверси туда же? Хороший вопрос.

Шагая вслед за Деришем, Аламар прикрыл глаза.

Надоело все… жутко.

Вот бы сейчас не в допросную, а домой.

А потом повезти Дани в какой-нибудь дорогой ресторан, она, поди, мало хорошего видела от жизни. И там она будет задумчиво выбирать столовые приборы, соответствующие блюду, а он… попробует поговорить с ней. Просто поговорить для начала. Вдруг она помнит свою настоящую фамилию?

Аламар передернул плечами. Не вовремя его тянет на всю эту романтическую чушь.

— Сюда, мастер, пожалуйте, — Дериш услужливо распахнул тяжелую обитую железом дверь.

— Благодарю, — Аламар кивнул и быстро вошел.

Коллег нельзя было упрекнуть в непрофессионализме.

К тому моменту, когда его позвали, Бьянка успела продемонстрировать и женскую истерику, и слезы, способные разжалобить крокодила, и теперь сидела на стуле посреди темной комнаты, опустив лицо в ладони. Перед ней стоял стол, на котором, освещенные пригашенными магкристаллами, с одной стороны серебрились останки несчастного дракона, а с другой хищно скалились ножи, скальпели, щипцы… В общем, много чего из арсенала современной инквизиции.

Аламар подошел и молча сел за стол, сложил пальцы домиком. Бьянка с вызовом вздернула подбородок.

— Вы!

— Доброго вечера, госпожа Эверси.

Ему померещился скрежет зубов.

— Как вы посмели? Да и, помилуйте, за что? В чем меня обвиняют, Аламар?

— Мастер Нирс, — холодно поправил он, — вот и расскажите мне, госпожа Эверси, отчего попали сюда.

— Я не знаю, — она захлопала ресницами, — эти ужасные люди просто схватили меня… мастер Нирс… притащили сюда, посадили… Я устала. Я хочу домой.

— Где тот механоид, что я вам подарил, госпожа Эверси?

— Он… пропал, — сказала Бьянка и всхлипнула, — я его обыскалась.

— Так вы не представляете, где он? — Аламар прищурился. То, что девчонка врала, было оскорбительным. Для него. За дурака держит, что ли?

— Подойдите, посмотрите. Вот он, ваш дракон. Вернее, то, что от него осталось.

Вздрагивая, Бьянка поднялась, разгладила подол платья. Затем крадучись и смешно вытягивая шею подошла к столу.

Вскрикнула, прижимая ладонь к губам. Непонимающе уставилась на Аламара.

Захотелось поаплодировать.

— Как это… как это вышло?

Он поморщился. Все же у Бьянки был раздражающе звонкий голос.

— Было совершено нападение на мою семью, госпожа Эверси.

Ее взгляд все еще казался непонимающим, и Аламар подумал о том, не сделать ли Бьянку секретным агентом инквизиции Рехши. Глупо губить такой талант.

— Но я… при чем здесь я? — она театрально взмахнула руками, — зачем мне это?

— Вот и я не могу понять, зачем вам это. Чем вас так задела моя жена, госпожа Эверси? Я вроде вам ничего такого не обещал…

Бьянка фыркнула.

— Вы в самом деле полагаете, что меня могла чем-то задеть… ваша… вот уж не знаю, из какой подворотни вы ее вытащили!

— Осторожнее, госпожа Эверси. Вы говорите о моей жене. О моей семье.

— Простите, — она покорно опустила взгляд, — но я здесь действительно не при чем. Дракон улетел от меня, я его искала, плакала… все ж таки ваш подарок, мастер… мастер Нирс. Возможно, это дело рук какого-нибудь… менталиста? А вдруг в столице завелся сильный темный маг?

Аламар уже не сдерживал смеха.

— Послушайте, госпожа Эверси. С одной стороны, я вас считал куда умнее, чтобы вот так… подставляться. С другой стороны, похоже, я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Не хотите ли поработать на инквизицию, м?

Бьянка вспыхнула как спичка.

— Да вы… как вы…

— Можно, конечно, все свалить на неведомо откуда взявшегося менталиста, — уже совершенно серьезно произнес Аламар, — но вот скажите, а вы знали о том, что с лациума можно считать информацию о том, кто отдал последние приказы и какие именно приказы это были?

Она замолчала. И взгляд подернулся ледком.

Аламар мысленно аплодировал. Другая бы уже в ногах валялась, умоляя о пощаде, а эта… крепкий орешек. Прямо бриллиант для инквизиции.

— Так вот, госпожа Эверси, — он взял из стопки верхний лист с записью протокола, — мои коллеги, конечно же, провели экспертизу. И что вы думаете? Вот, пожалуйста. По заключению экспертов, а именно, конструктора и менталиста, последний приказ отдавала особа девятнадцати лет, светловолосая, голубоглазая, на правой щеке родинка. О, конечно же, это скрытый менталист в столице. И приказ был следующий. Зачитываю.

Аламар нахмурился.

Он впервые видел этот текст и, надо сказать, последний ему совершенно не нравился.

— Разодрать в лохмотья эту безродную суку. Хм, госпожа Эверси, это вы ведь так о моей семье. Не много ли на себя берете?

— Да потому что это мое место, рядом с вами, — визгливо огрызнулась Бьянка, — потому что я должна была стать женой верховного инквизитора…

— Но вы решили подумать, и слишком долго думали, — Аламар улыбнулся под маской. Происходящее нравилось все меньше и меньше. Бьянка оказалась злобной и кусачей тварью. Таких лучше вообще не оставлять в живых, забот потом не оберешься.

— А эта крестьянская корова… Чем она вас так зацепила?

— Разумеется, своей красотой, — не думая, ответил он.

— Все вас обсуждают, — воскликнула она, сплеснув руками, — все только и говорят о том, что верховный инквизитор, наследник одного из древнейших родов, взял в жены простолюдинку! Почему? Почему вы это сделали?

— Вас это не касается. А почему вы делали то, что сделали? За кого вы меня держите, а? Я не домашний песик, Бьянка, отнюдь. Вы разве не знаете, что случилось с Лией Циниат, а? Наверняка об этом тоже все шептались!

Девушка побледнела.

Даже нет, не так. Сделалась белее простыни.

— В-выы… вы что… меня?

— Почему нет? — Аламар принялся перебирать бумаги на столе. Он чувствовал себя выжатым как лимон, и более всего на свете хотелось оказаться дома.

— Не посмеете! Мой отец…

— Лия Циниат тоже была далеко не последним человеком королевства. Мне это не помешало.

Бьянка умолкла.

Аламар поймал ее взгляд, исполненный такой жгучей ненависти, что невольно передернулся.

А ведь он был готов на ней жениться.

Как мило.

— Я подумаю, как с вами поступить, — холодно сказал он, мечтая о чашке горячего чая, — а пока посидите у нас. Подумаете, как себя должна вести девица из благородной семьи.

— Вы бы еще выпороли меня, — брезгливо обронила Бьянка.

— Да мне неинтересно вас пороть, дорогая госпожа Эверси. Пороть я буду свою жену, это куда более захватывающее занятие.

— Извращенец.

— И на этом закончим, — он откинулся на спинку стула, позвонил в колокольчик.

Лицо Бьянки окончательно утратило прелесть и сделалось похожим на оскаленную морду болонки. Собственно, так ведь и было с самого начала.

Но, возможно, из нее выйдет неплохой агент. Отослать ее, в ту же Ависию, чтобы подальше отсюда… А пока пусть посидит в тюрьме да подумает. Аламар был абсолютно уверен в том, что в тюрьме, да особенно девица из аристократической семьи, должна пересмотреть свои взгляды на жизнь.

Хлопнула дверь. Дериш вытянулся в струнку.

— Слушаю, мастер.

— Отведите госпожу Эверси в камеру пятнадцать, — Аламар уже начал подписывать протоколы и не смотрел в сторону Бьянки, — ближайшие месяцы она проведет там.

— Ненавижу! Вы, урод! Ненавииижу! — взвизгнула Бьянка.

Аламар только рукой махнул. Мол, уводи. Слушать вопли желания не было.

* * *

Дома его встретила Ньями, привычно-строгая, в безукоризненно наутюженном переднике. Аламар сгрузил ей на руки плащ.

— Ньями, дорогая, подготовь мне свежее белье. Переодеться хочу.

— Тяжелый день, господин?

— Не то слово, — он невольно поморщился. В висках жуткой трелью до сих пор звенел голос Бьянки. — А где моя жена? Проснулась уже?

Ньями сердито поджала губы.

— Давно, еще до полудня. Сидит у себя в спальне.

— Она завтракала? Обедала?

Женщина лишь покачала головой.

— Нет, господин. Я несколько раз предлагала ей спуститься и поесть, но она наотрез отказалась. Вероятно, вам следует отослать меня куда-нибудь, раз уж ваша жена меня невзлюбила.

Аламар фыркнул.

— Но ведь есть за что? Кому ж понравится быть утопленным в ванне?

Ньями только руками развела.

— Да, господин. Каюсь. Не сдержалась. Как только услышала, что она натворила, так и кровь в голову ударила.

— Ну так и исправляй теперь то, что наделала, — он пожал плечами, — так, говоришь, сидит в спальне? Лицо зажило?

Нянька кивнула.

— Зажило. Еще бы не зажить, когда господин Лаверн так потрудились… Я подготовлю вам белье, господин.

И ушла, тихо бормоча на ходу. Аламар поднялся по лестнице наверх и деликатно постучал в дверь.

— Кто там? — прозвучало приглушенно.

— Это я, Данивьен. Могу я войти?

И поймал себя на том, что вместо того, чтобы распахнуть дверь ударом ноги, стучится. Да еще и разрешения спрашивает. Глупости какие-то.

— Да, конечно, входите, — прозвучало по ту сторону.

И он толкнул дверь.

В спальне горели магкристаллы. Дани сидела в кресле, по самые глаза утонув в тяжелом стеганом халате, и держала в руках небольшой томик сочинений Алистера Гекко. Аламар оставил его в спальне по наитию, сомневаясь в том, что его жена знает буквы. Оказалось — знает. И даже взялась читать эту романтическую чепуху.

Она смотрела беспомощно и обреченно. Неприбранные волосы темным шлейфом струились по плечам.

Аламар молча пересек спальню, взял в руки ее лицо и долго всматривался, силясь разглядеть шрамы на нежной коже. Эльвин Лаверн сотворил чудо, срастив рваные раны совершенно бесследно. Если бы тогда, пять лет назад, именно Эльвин лечил его, то, возможно, руку бы удалось спасти.

Томик романтических сочинений выпал из рук Дани и с глухим стуком ударился о пол. Аламар молча рассматривал лицо своей жены, и впервые пришел к выводу, что глаза у нее просто необыкновенные: очень темного, насыщенного оттенка горького шоколада, обрамленные длинными пушистыми ресницами, и оттого создается впечатление, будто сам взгляд — бархатный.

— Что вы хотите, господин? — хрипло спросила Дани.

— Ты не ела сегодня. Почему? — он не торопился отпускать ее. Отчего-то прикасаться к теплой гладкой щеке было приятно.

Она предприняла вялую попытку освободиться.

Он ей настолько противен?

Впрочем, что ж тут удивительного…

Пальцы сами собой разжались, и Дани откинулась на спинку кресла, дыша тяжело, словно загнанное животное.

Еще и боится, к тому же. Дело — дрянь.

— Почему не ела? — строго спросил он, отступая на шаг назад.

— Я не голодна, — прошептала Дани и опустила взгляд.

— Врешь! Ты очень даже голодна. Регенерация тканей жрет уйму энергии как у лекаря, так и у пациента.

Она сцепила руки, и Аламар заметил, как сильно дрожат тонкие пальцы.

А потом Дани вскинула голову и, откашлявшись, спросила:

— Почему я должна принимать пищу из рук человека, который хотел моей смерти?

Такой Дани внезапно понравилась больше. Этакий боевой олененок, готовый сразиться за свою свободу.

— Ньями тебе ничего плохого больше не сделает, — он прошелся по спальне, — и мне совершенно не хочется нанимать новую кухарку. Новые люди… они плохо здесь приживаются. А Ньями знала меня еще ребенком, и потому осталась. Впрочем, я здесь не для того, чтобы оправдывать своих слуг.

Реакция на его слова последовала незамедлительная. Конечно же, Данивьен все поняла по-своему: передернув плечами, быстро выбралась из кресла, влезла на кровать и легла, слегка разведя ноги в стороны.

Стало тошно от себя самого.

Аламар, крадучись, приблизился — глаза Дани были закрыты, губы решительно сжаты.

Он не удержался от соблазна провести подушечками пальцев по тонкой лодыжке, обрисовать изящную голень, коснуться коленки. Наклонился к ней, вдыхая нежный аромат тела с легкой ноткой цветочной сладости.

— И даже не для этого. Одевайся, дорогая жена. Мы поедем на прогулку.

Изумление в широко распахнутых глазах внезапно оказалось лучшей наградой и рассыпалось глубоко внутри мелкими искрами радости.

— Я буду тебя ждать внизу, — сказал он и быстро вышел, тем самым пресекая саму возможность воспользоваться моментом.

… Пока Дани собилась, Аламар быстро переоделся. Ощущение липкой черноты, что всегда сопровождало его после посещения ведомства, таяло. Горечь пепла уже не царапала язык так сильно. Он распорядился заложить открытый экипаж. Погода стояла ясная, ни ледяного дождя, ни снега не предвиделось. Отчего бы не полюбоваться вечерним городом? Аламар наблюдал, как Кио запрягает двойку лошадей, и в душе постепенно зрело важное решение. Настолько важное, что сердце замирало, как в полушаге от пропасти.

— Кио, — наконец сказал Аламар, — займись поиском приличной артели строителей. Я собираюсь начать ремонт левого крыла.

Смуглые руки парня замерли на миг перед лошадиной мордой.

— Хорошо, господин Аламар. Я займусь с утра.

И все.

Как будто ничего не случилось, или то, что случилось, было в порядке вещей.

А потом на парадное крыльцо вышла Дани, в теплом платье и пушистой шубке поверх, той самой, белой. Она растерянно посмотрела на экипаж, потом на Аламара, все еще не веря в происходящее. Он подал ей руку, помогая забраться внутрь, и от прикосновения дрожащих пальчиков пробрало до костей. Тряхнуло.

Какая же ты сволочь, Аламар Нирс.

Зачем изломал, скомкал и растоптал все ее мечты?

Наверное, надо было просто отпустить.

Но нельзя. В таком случае ее пришлось бы казнить за то, что помогла бежать государственному преступнику…

Он забрался на мягкий кожаный диван, расположился напротив Дани.

Поехали.

Остановились уже на выезде, пока Кио отпирал ворота, а потом закрывал тяжеленные кованые створки.

Дани молчала, с интересом поглядывая по сторонам и стараясь не смотреть в его, Аламара, сторону.

— Я посадил Бьянку под замок на ближайшие месяцы, — сказал он, — посидит в подземелье, подумает.

Дани, казалось, вздохнула и ничего не сказала.

Снова воцарилось молчание.

— Видел, ты читала, — Аламар предпринял еще попытку, — и как тебе Гекко?

По ее лицу мелькнуло выражение светлой грусти, от которого закололо в груди. Желание прижать к себе эту маленькую пташку оказалось столь велико, что Аламар вцепился пальцами в сиденье.

— Интересные истории, — ответила она, — главное, что все заканчиваются хорошо. Жаль, что так не бывает.

— Кто тебя учил читать? — уже напрямую спросил Аламар.

— Тетушка.

— Ты помнишь свою настоящую фамилию, Дани?

Она помолчала, морща лоб.

— Нет, простите. Наверное, я была слишком маленькая, когда умерли родители. А тетушка никогда не упоминала ее.

— А фамилию тетушки?

Снова длительное молчание. И — навевающее сон «цок-цок-цок» по булыжной мостовой.

— Кажется, Ларси. Или Лерси.

Аламар прищурился.

— А ты бы узнала дом тетушки? Если будем ехать мимо?

Дани кивнула.

— Конечно. Я даже знаю, где он находится. Когда я уже жила на улице, иногда я ходила туда, чтобы посмотреть. Снаружи красивый такой, но немного страшный. Каменные горгульи у входа.

Аламар внезапно ощутил, как земля уходит из-под ног.

— В столице только один дом с каменными горгульями у входа, — хрипло сказал он, — если хочешь, мы туда поедем. Ты точно сможешь его узнать?

Дани уверенно кивнула.

— Кио, едем на площадь Вершителей!

И откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза.

Любопытно, не врет ли Дани.

А может быть, не врет, а просто ошибается?

Женевьева Ларси была кузиной Оливера Ардо, который в самом деле погиб с женой. Глупо и нехорошо погиб, во время опытов с лациумом, и жену с собой забрал. Оба Ардо были конструкторами. Аламар листал их досье, пытаясь понять, что надо сотворить с лациумом, чтобы так рвануло. И тогда, тогда… самым интересным ему показалось то, что род Оливера Ардо, насчитывая пять сотен лет, брал начало от союза чистокровного, абсолютно лишенного магии человека и женщины из племени айхи, одной из последних, что еще оставались на островах.

Экипаж остановился у старинного дома, сложенного из темного камня. По обе стороны от парадного входа скалились горбатые горгульи. Перед ажурной калиткой горели маг-кристаллы, но в целом казалось, что дом не был обитаем.

— Вот этот дом, — тихо сказала Дани.

— Хорошо. — Невыносимо зачесалась переносица, но как тут почешешь сквозь маску?

Аламар подумал еще немного, потом проговорил:

— Дани, это очень серьезно. Шутки закончились. Как ты можешь доказать, что жила именно в этом доме? Откуда я узнаю, что ты не придумываешь? — ее личико разочарованно вытянулось, и Аламар поспешил поправиться, — как я смогу доказать другим, что ты — это именно ты, и что ты принадлежишь к роду Ардо?

— То есть я должна сейчас рассказать нечто такое, что могла бы знать только девочка, которая долго здесь жила?

— Именно.

Он покосился на пустой дом. Горгульи неприветливо скалили острые зубы. Окна отражали жемчужно-серое вечернее небо. Неужели девчонка, которую он насильно взял в жены, и есть та самая последняя из рода Ардо?

«Последняя из рода получит дары первой», — всплыло в памяти, но он никак не мог припомнить, где это прочел.

Определенно, дом подавлял. Ждал чего-то. Хозяйку?

«А что ж тогда я почувствую, когда мы придем в ее настоящий дом?»

Ощущения обострились до предела. Аламар буквально ощущал чуждые, недобрые прикосновения к собственной астральной сути. Его прощупывали, рассматривали. Любопытно, это какие-то артефакты, встроенные в горгулий?

— Кузен хранил в тайнике пачку картинок с голыми женщинами, — наконец сказала Дани, — я бы могла… показать, где этот тайник. Но если в доме делали ремонт, то вряд ли там что-то осталось.

— Не думаю, что там кто-то что-то делал, — процедил Аламар, — идем, посмотрим.

— Но… Калитка наверняка заперта.

Он пожал плечами.

— У меня есть отпирающий артефакт. Инквизиция, знаешь ли, должна иметь возможность проникать в любые дома закрытые любыми артефактами. Или просто замками.

* * *

Как и следовало предполагать, дом был опечатан самым обычным запирающим артефактом. Это было похоже на несколько сургучных печатей, отливающих в сумерках ядовитой зеленью. Артефакты завозились из Ависии в великом множестве, и сам Аламар, хоть никогда и не был в этой материковой стране, представлял ее всю утыканной артефакторными мануфактурами.

Он приложил универсальную инквизиторскую отмычку поочередно к каждой печати вокруг дверей, что-то захрустело по периметру входа, и с тихим скрипом одна из створок приоткрылась. Изнутри пахнуло сыростью, плесенью, тленом. Стоящая рядом Дани судорожно выдохнула, и Аламар, сунув в карман сюртука отмычку, взял девушку за руку.

— А хозяин… нынешний хозяин дома, не вызовет ли гвардейцев? — едва слышно спросила она.

А сама прижалась боком к его руке, словно ища поддержки и защиты.

Чувство было неожиданно приятным, давно забытое чувство, что кому-то нужен.

Аламар легонько пожал ее пальцы.

— Откуда он узнает, что мы здесь были? Пойдем. Если ты сейчас докажешь, что действительно Ардо, то… выяснится интересный юридичекий казус, дорогая жена. Формально я не буду женат на девице Данивьен Ардо, а ты, соответственно, не будешь являться моей женой.

— И что тогда? Вы меня отпустите?

Он поморщился. Ну вот, похоже, они и пришли к тому порогу, когда нужно принять решение.

— Не отпущу, — сказал Аламар, сжимая тонкую руку в своей, — до тех пор, пока не буду уверен в том, что тебе не придется больше жить на улице. До тех пор, пока не восстановлю документы, пока не утрясу все вопросы с королем. Нужно выяснить, осталось ли хоть что-нибудь от состояния твоих родителей, да и от твоего наследства. Вполне возможно, что ничего… А может быть, что-нибудь сохранилось, то, о чем никто не знал.

— Вы же меня ненавидите, — отчаянно прошептала Дани, — к чему такие хлопоты?

— От ненависти тоже устают, Данивьен, — сухо ответил он, — и потом, вернуть тебе то, что принадлежит по праву — единственный верный путь. Даже если ты всю жизнь будешь любить своего принца.

Кажется, она хотела что-то сказать, но ему не хотелось слушать. Аламар потянул ее за собой, ступая под своды заброшенного жилища. Где-то на уровне ощущения астрала кольнуло. Невидимый взгляд преследовал его, буравил спину. Горгульи остались снаружи, но и здесь, внутри, дом как будто жил и как будто встречал.

Впрочем, пока ничего опасного не происходило.

Аламар выпустил руку Дани, пощелкал пальцами, зажигая летучие огоньки. Маленькие колючие осколки огня тут же окружили их широким кольцом, выхватывая из сырого мрака рваный круг желтого света.

Дани огляделась и судорожно вздохнула.

Наверное — если только она здесь жила — дом запомнился иным. Опрятным и уютным. Теперь по стенам лохмотьями повисли лохмотья пыли, шелковые обои вспухли, взялись ядовито-желтыми пятнами плесени. Кое-где сохранилась мебель, укрытая грязными чехлами. Изрядно подгнившая лестница вела наверх.

— Я… — тихо сказала она и всхлипнула, — это ужасно.

— Это ерунда, — возразил Аламар, — все можно восстановить, Дани.

— Жаль, что хозяин совсем не заботился о доме, — почти прошептала она.

— Возможно, у него были причины, чтобы не жить здесь. — и передернул плечами, все еще чувствуя давление чуждой непонятной силы.

И это было нечто такое, с чем он никогда еще не сталкивался.

Инквизиция занималась теми, кто мог составить угрозу короне. Для короля Маттиаса, помешанного на своей великолепной бессмертной армии, это были менталисты и незарегистрированные конструкторы, а также те, кто пытался использовать механоидов в целях, противных королевским указам. Например, в целях грабежа и разбоя.

Но здесь, в этом старинном доме, чувствовалась сила несколько иной природы, непонятная и оттого пугающая.

Возможно тот, кто купил особняк тетки Женевьевы, тоже постоянно чувствовал на себе это давящее воздействие, и потому съехал.

— Я узнаю, кто купил дом, — пробормотал Аламар.

Данивьен тем временем подошла к лестнице, оглянулась.

— Нам нужно наверх, господин Аламар.

И осторожно, придерживаясь за отсыревшие и потерявшие форму перила, пошла.

Он побрел следом.

В голове теснились тысячи самых разных мыслей — о том, что за странная сила угнездилась в этом особняке, о том, что дальше делать с Дани… Он ведь не обязан восстанавливать ее в правах. Он может до конца дней держать ее в своем доме как жену. Дождаться, пока родит ребенка, а потом избавиться. Так ведь и думал изначально, сгорая от ненависти к глупой девке, что выпустила Ксеона. Но что-то изменилось. И изменилось до того, как всплыла из прошлого фамилия Ардо.

Огоньки горели ровно, выхватывая то повисший лоскут обоев, то дряблые лохмотья паутины. Он смотрел в узкую спину в пушистой шубке, и все не мог понять — когда именно прошлое начало отпускать и когда именно захотелось снова жить.

Внезапно Дани остановилась, указывая пальцем куда-то в конец коридора.

— Смотрите, они даже портреты не убрали.

И в самом деле, на темной, в разноцветных пятнах стене, висела большая, закрытая полотном картина.

— Что там было?

Дани шмыгнула носом.

— Портрет моих родителей. Мама и папа. Я часто подходила к нему и разговаривала с ними. Думала, что они меня слышат… Ждала, что ответят. Один раз даже конфету попросила на праздник Обновления.

Аламар стиснул зубы.

Она даже не подозревала, что именно сейчас, вот этим незамысловатым рассказом, практически вытягивала из него внутренности, наматывая на зубчатой колесо.

Дани была несчастной сиротой, и, возможно, принц Ксеон и вскружил ей голову тем, что впервые отнесся как к человеку, а не как к девке с ближайшей помойки.

А он, Аламар Нирс… Он оказался просто подонком, который полностью заслужил все то, что с ним произошло.

Аламар молча подошел и дернул ткань. Сверху посыпались лохмотья пыли. Он направил огоньки чуть ближе: на картине были изображены мужчина и женщина. Женщина была рыжей, а вот мужчина… Данивьен унаследовала его глаза, вне всякого сомнения. И темные волосы.

— Дани, — он с трудом сглотнул, — нужны еще доказательства. Этого мало. Я верю тебе, но поверить должны будут даже те, кто не желал бы твоего возвращения.

— А разве у меня могут быть враги? — она стояла и тоже смотрела на портрет. Очень спокойно, потому что давно уже смирилась с судьбой.

Аламар хмыкнул.

— Всякое бывает. Вспомни Бьянку. Вот уж не ожидал так не ожидал.

— Вам на ней нужно было жениться, господин Аламар, — тихонько сказала Дани.

— Я понимаю, что ты меня ненавидишь и желаешь всячеких мучений, — он усмехнулся.

— Нет, я не это… хотела сказать…

Он огляделся. В коридоре было три двери, все закрыты.

— Показывай, где тайник твоего кузена.

Дани уверенно пошла вперед, к дальней двери. Потянула за ручку и осторожно заглянула внутрь. Потом оглянулась и поманила за собой.

— Я как-то пряталась здесь на окне, за шторами, — призналась она, — когда тетка меня разыскивала, чтобы прочитать нотацию. Но она почему-то не догадывалась меня искать в комнате сына. Наверное, у нее даже в мыслях не было, что я могу спрятаться у мужчины. А я вот пряталась. И как-то видела, что у него за кроватью тайничок…

Тут Дани остановилась у стены, показала на пол.

— Вот здесь была кровать. А вот здесь, — повернулась к стене, — вот здесь, за изголовьем, видите, обои разрезаны. И вот…

Она нажала на стену очень ловко, как будто проделывала это не раз. Щелкнуло, и открылся небольшой, с ладонь, лючок.

— А вот здесь он хранил свои картинки, трубку с табаком и всякую мелочь.

Аламар не успел ничего сказать или сделать, как Дани решительно сунула руку внутрь тайника, пошарила там.

— Ну вот, все так и осталось.

Она протянула ему перетянутую веревочкой колоду игральных карт, трубку с изгрызенным мундштуком, совершенно отсыревшую пачку табака и…

— Ой, — сказала Дани, — а вот этого я раньше не видела. Но я никогда и не рылась. Я помню это кольцо. Тетка говорила, что оно моих родителей, а потом оно куда-то делось. Думали, что служанка украла. А, выходит, это кузен украл…

— Выходит. Только продать не успел.

Аламар подставил ладони, и Дани ссыпала найденные сокровища ему.

— Теперь вы верите, что я здесь жила?

Он кивнул.

— Идем отсюда, Дани. Рассмотрим сокровища твоего кузена. Только кольцо не потеряй, это самая важная находка. Держи его покрепче.

…Потом они поехали в ресторан. Аламар выбрал столик в отдельном кабинете, заказал ужин, не забыв про десерт для Дани. И, пока сидели одни, снял маску. Высыпал на стол сокровища из тайника.

Колода карт как раз и оказалась теми самыми картинками неприличного содержания. Увидев, что Дани покраснела, Аламар даже не стал их перебирать, просто отложил в сторону. Трубка и табак тоже не представляли интереса, а вот кольцо…

Это был массивный, тяжелый перстень с ярким фиолетовым камнем. Скорее всего, аметист превосходного качества, огранка — кабошон. А вокруг россыпь мелких бриллиантов, и все это в завитках лимонно-желтого золота.

Он осмотрел внутреннюю сторону перстня, там была гравировка, но слишком мелкая, не разобрать.

Аламар на всякий случай попытался почувствовать камень своим Даром. Похоже, в вещице не было ни грамма магии.

— Возьми, — он протянул перстень Дани, — это твое. Можешь примерить.

А сам подумал, что надо будет идти к ювелиру, потому что перстень явно велик на тонкие пальчики его жены.

Дани взяла драгоценность, посмотрела на Аламара — и тому показалось, что впервые в шоколадного цвета глазах мелькнуло нечто похожее на благодарность.

— Я примерю? — почти шепотом спросила она, взвешивая перстень в ладони.

— Велик будет. Но это поправимо.

Дани аккуратно водрузила кольцо на средний палец левой руки, и у Аламара появилось нехорошее чувство, что он медленно сходит с ума.

Пока Дани одевала перстень, он ощутимо сузился, сжался и сел точно в размер.

— Ох, — она в изумлении посмотрела на украшение, — как же так?

А потом, внезапно побледнев, начала медленно оседать. Закатив глаза. Безвольной поломанной куклой.

* * *

Внутри все оборвалось. Какого темного? Он успел подхватить хрупкое тело, прижал к себе и нащупал пульс.

По крайней мере, жива. Сердце бьется быстро, но ровно — как у здорового человека, которому пришлось побегать.

Аламар дернул к себе руку Дани, где сверкал треклятый перстень. Выглядел он совершенно безобидно. Просто красивая и дорогая безделушка, отрада для женского сердца. Аламар попробовал его снять — не вышло, сидит как влитой.

Он тихо выругался.

Непонимание происходящего бесило.

Тряхнул бесчувственную девушку, осторожно похлопал по щекам. Тут к месту пришлись бы ароматические соли, что обычно используют при обмороках, но сам Аламар на обмороки никогда не жаловался, и потому соответствующие средства с собой не носил.

По телу Дани прошла долгая судорога, и она открыла глаза, одновременно с хрипом втягивая воздух. Потом в глазах появилось понимание, что она уже не сидит на диване, а лежит в руках Аламара. И снова страх во взгляде, и почему-то так противно от самого себя делается…

— Что… случилось? — тихо пробормотала она и закопошилась, выбираясь из нежеланных объятий.

Аламар, вместо того, чтобы отпустить, только крепче прижал к себе спиной и уткнулся носом в макушку, вдыхая легкий цветочный аромат волос.

— Колечко оказалось с сюрпризом. Попробуй снять.

Дани снова завозилась, но все же оставила попытки освободиться и взялась за перстень. Покрутила на пальчике, потянула и вздохнула.

— Он казался таким большим, а теперь я и снять не могу. Но на руке сидит очень удобно. Я его и не чувствую… Отпустите меня, пожалуйста.

Он с сожалением разжал руки, Дани снова перебралась на диван напротив. На бледном личике застыло озадаченное выражение.

— Ты потеряла сознание, — сказал он, — и потеряла его сразу же, как примерила перстень. Он адаптировал форму под твой палец, что говорит о наличии в нем магии… но я ее не ощущаю. Возможно, просто никогда с подобным не встречался. Скажи, как ты себя чувствуешь?

Ее рука скользнула под волосы, ощупывая затылок.

— Хорошо, господин Аламар. Только вот… как будто покалывает в том месте, где… ваша печать.

— Покажи, — потребовал он.

Дани покорно опустила голову, и Аламар, обойдя диван сзади, уставился на серебряную метку, которой когда-то запечатал дар менталиста, по всем правилам разорвав магический контур.

Вернее, уставился на то место, где метка была.

Она исчезла бесследно.

— Интересно, — пробормотал он.

Теперь понятно, отчего Дани потеряла сознание.

Но что такого было в кольце, что сорвало печать контролера?

— Что там? — прошептала девушка.

Аламар легонько помассировал пальцами ей затылок. Лгать не было смысла.

— Похоже, то, что в кольце, вступило в конфликт с моей печатью и уничтожило ее.

— Это плохо? — и тут же сама ответила: — плохо, я понимаю. Но я же не виновата?

— Ты ни в чем не виновата, — он вздохнул и вернулся на свое место, — это мне теперь надо подумать, что, зачем и почему.

Дани подняла взгляд, хотела сказать что-то, но не успела: в кабинет вплыл официант с тяжело груженым подносом и с поклонами принялся расставлять приборы и блюда. У Дани красноречиво забурчало в животе, и девушка залилась краской.

Он усмехнулся, подвинул к себе тарелку с отбивной на овощной подушке.

— Ешь, Дани. Здесь тебя никто не будет травить, да и стекла в кофе не добавит.

Она рассержено сверкнула глазищами, но промолчала и последовала его примеру. Исподтишка наблюдая за ней, Аламар видел, что Дани изо всех сил старается есть так, как учат благородных девиц, но при этом голод брал свое, и некоторые куски она торопливо проглатывала. Когда дело дошло до кофе, им принесли десерт, песочные корзиночки со взбитыми сливками. Дани уставилась на них так, словно это было сошествие Всеблагого, не иначе.

— Это мне? — спросила одними губами.

Аламар отпил кофе, черного, густого и горького.

— Конечно, тебе. Если захочешь, мы можем заказывать такие же домой. Здесь их хорошо делают, лучше, чем в прочих заведениях этого города.

Она аккуратно подцепила двумя пальцами пирожное, поставила его на тарелку и спросила:

— Что теперь со мной будет?

Аламар пожал плечами.

— Думаю, ничего плохого. Я постараюсь уладить твои дела, вернуть хотя бы дом тетки. Не уверен, что получится отвоевать поместье Ардо, наверняка его прибрал к рукам кто-нибудь приближенный к Маттиасу… Но раз уж дом тетушки пустует, это говорит о том, что он не пришелся по душе нынешнему хозяину. Ну и потом, придется что-то делать с твоим замужеством, — он усмехнулся, — я уже говорил, что если восстановить твою принадлежность к роду Ардо, то, выходит, формально ты свободная женщина…

— Вы это все будете делать потому, что я больше не девка с помойки, с которой можно творить, что угодно, и о которой никто не побеспокоится?

Аламар вздохнул и отставил чашку.

Это хрупкое создание ухитрялось задевать за живое. А он-то думал, что и живого внутри ничего не осталось.

— Послушай, Данивьен, — он положил подбородок на сцепленные пальцы рук, — если бы я не хотел этого делать, то ты бы до конца своих дней ходила бы девкой с помойки. Сидела бы безвылазно у меня в особняке. В конце концов, я ж и на цепь тебя мог бы посадить, а всем в округе дать понять, что жена окончательно и бесповоротно безумна.

— Тогда… я не понимаю. Не понимаю! — она выпрямилась и окончательно стала похожа на прекрасную фарфоровую статуэтку, — я не понимаю, зачем все это делает человек, который меня терпеть не может!

— Очень даже могу терпеть, — Аламар усмехнулся, — и женюсь повторно. Обязательно. С позволения и благословения Его Величества.

— Но я…

— Девушки из благородных семей далеко не всегда выходят замуж по любви, — отрезал он, — в конце концов, ты последняя из рода Ардо, и Его Величество все равно пожелает выдать тебя замуж. Но даже будучи из рода Ардо, тебе все равно не стать женой принца Ксеона, потому что, во-первых, у него уже была официальная невеста, а во-вторых, королевской кровью не разбрасываются на дворянок средней руки!

— Пожалуйста, не надо, — быстро проговорила Дани, — не упоминайте… его…

Аламар только бровью дернул.

— Настолько велика утрата?

Она покачала головой.

— Нет. Это было… с самого начала было очень глупо… теперь-то я понимаю…

— Иди ко мне, — приказал он и похлопал по коленям, — садись.

Кажется, Дани побледнела еще больше. Медленно, вздрагивая, поднялась со своего места и пересела к нему.

Аламар обнял ее за талию единственной своей живой рукой, прижался щекой к спине, ощущая сквозь ткань платья острые лопатки.

— Ты его забудешь, — сказал тихо, — время пройдет, и забудешь. Ты была его ключом от клетки, только и всего. Это больно, да, когда тебя предает человек, которому доверилась, но все пройдет.

— Вы… — Дани судорожно выдохнула, — я была бы рада, если бы вы меня простили, за то, что я сделала.

— Не за что прощать.

И закрыл глаза.

Больше не хотелось думать ни о слетевшей печати, ни о перстне, ни о том, что Данивьен Ардо — менталист.

Сумерки, мягкие, умиротворяющие опускались на выжженную пустыню воспоминаний, и в этом приятном полумраке было невероятно хорошо и уютно. Хотелось, чтобы так было всегда, чтобы прижимать к себе эту хрупкую девочку, вдыхать ее цветочный аромат, тереться щекой о жесткую ткань платья.

Как странно.

Он хотел ее ненавидеть, но только рядом ощущал себя чуточку живым.

Хотел наказать и унизить, а наказал себя сам — ее болью, страхом и неверием. Мучениями девочки, которая когда-то его спасла.

«Как идеально-глупо все вышло», — подумал Аламар, продолжая молча прижиматься головой к узкой спине своей жены.

Ну и пусть. Уже ничего не исправить. Можно только дальше все делать правильно.

Дани сидела неподвижно, затаившись, как мышка. Он слышал, как трепещет ее бедное сердечко, и понимал, что она на самом деле она не ждет от него ровным счетом ничего хорошего. А так хотелось… чтобы смотрела по-иному, чтобы улыбалась. Всеблагий! Да ведь он еще ни разу не видел ее улыбки. Ни разу.

«Я так устал, — мысли текли вяло и лениво, — я больше не могу быть тем, кем был».

— Дани, — позвал негромко. Получилось хрипло и как-то совсем не так, как должен бы говорить верховный инквизитор.

— Да, господин Аламар.

— Поцелуй меня.

Тело в руках сразу напряглось.

Но все же она медленно обернулась, обожгла взглядом и тут же опустила глаза.

— Я… простите.

Придвинулась, рвано выдыхая, и неловко ткнулась губами.

Это было прикосновение лепестка розы. И свежести. И легкое дуновение бриза, несущего прохладу и облегчение изнывающему от духоты городу.

— Мало, — сказал он, — это не то, чего я хочу.

— Но я… простите, я не умею по-другому.

Он с силой стиснул ее руками, прохрипел:

— Я очень, очень устал. Помоги мне, Данивьен Ардо. У меня… больше нет никого. Только ты, моя жена.

Несколько мгновений он наслаждался зрелищем приоткрывшегося в изумлении рта, а потом просто не мог удержаться.

Запустил руку в волосы, окончательно растрепывая прическу, аккуратно накрыл ее губы своими. Дани была сладкой, словно то самое пирожное, и от нее чуточку пахло кофе с молоком. Он медленно, ловя каждую каплю наслаждения, провел языком по ее нижней пухлой губе, легонько прикусил. Чувствуя, как сбивается дыхание, пробормотал:

— Не сопротивляйся. Позволь… показать тебе, как это бывает…

И она сдалась. Наверное, с привычным уже выражением обреченности во взгляде, но сейчас он ее глаз и не видел. Начал ласкать ее рот языком, осторожно, потом все настойчивее, все глубже, почувствовал, наконец, как она откликнулась — несмело и неумело — но откликнулась! Дыхание сорвалось окончательно, и он погрузился в вихрь наслаждения. Дани уже не предпринимала попыток отстраниться, поэтому Аламар убрал руку из-под ее затылка, провел по шее, дурея от ощущения шелковой кожи под пальцами, замер над застежкой ворота платья, и медленно, очень медленно, крючок за крючком добрался до лифа, скользнул под плотную ткань и нашел маленькую горячую грудь. Дани, кажется, что-то выдохнула ему в рот, слабый, едва слышный протест. Аламар подхватил ее за талию своей механической рукой, в то время как живые пальцы обвели по кругу нежный сосок. И еще. Легонько сжал, чувствуя, как наливается грудь, как твердеет под пальцами эта сладкая бусина… Хотелось большего. Ощутить ее всю, наконец. Не так, как в их первый раз, нет. А сделать ее своей, теперь уже в самом деле своей женщиной.

Он разорвал поцелуй, взглянул в затуманенные глаза Данивьен.

— Ты позволишь? Позволишь сделать тебе приятное?

Как сквозь вату, донеслось слабое: а вдруг кто-нибудь… зайдет?

— Никто здесь не появится, пока не позову.

Дани промолчала, но при этом поерзала у него на коленях.

Аламар бросил взгляд на прикрытую дверь, а потом быстро расстегнул оставшиеся крючки, оголяя плечи и грудь. Он вернулся к ее губам, прошелся дорожкой из поцелуев по шее, к ключице, на миг задержался, рассматривая грудь самой совершенной формы. Прихватил зубами сосок, втянул в себя, играя языком с этой вкусной горошиной.

И услышал легкий стон.

На щеках Дани появился румянец, она смотрела на него из-под опущенных ресниц. Потом неловко положила руку ему на голову, перебирая пальчиками волосы. И снова ощущение бархатного прикосновения от этого взгляда. Дикое, необузданное возбуждение, накатывающее с такой силой, что просто невозможно противостоять.

— Данииии, — простонал он, — моя сладкая девочка…

С этим надо было что-то делать, и немедленно.

Он опрокинул ее на диван, одновременно задирая подол платья. Там, конечно, были панталоны, он прошелся пальцами по разрезу в этом совершенно неуместном предмете дамского туалета — горячо и влажно.

— Тебе будет хорошо, моя девочка. Не бойся. Тебе больше не будет больно… — бессвязные, ничего не значащие слова.

Он целовал ее снова и снова, бесконечно, мучительно долго лаская грудь, и только тогда, когда она сама подалась бедрами навстречу, вошел рывком, до самого конца.

Дани слабо вскрикнула. Мышцы лона рефлекторно сжались.

— Не бойся, малышка. Больно уже не будет.

Потом все смешалось. Ощущение горячей и шелковой плоти, ее тихие стоны, вкус кожи, рваные движения. В какой-то миг Дани выгнулась под ним и вскрикнула, и мир взорвался сотней солнц.

— Всеблагий, — слетело с ее губ, — мне никогда…

Аламар положил голову ей на грудь. Последние мысли куда-то делись. Все. Полная пустота вокруг. Но не та, которая, словно упырь, высасывает жизнь, а та, что исцеляет после затяжной болезни.

— Так должно быть, — сказал тихо, — тебе понравилось?

Он покосился на Дани и понял, что его жена сделалась красной как свекла.

И задала совершенно невинный и по-детски непосредственный вопрос:

— А как это у вас так получилось?

— Да уж как-то получилось, — он едва удержался, чтобы не расхохотаться, — не надо «выкать» мне, Дани. Пожалуйста.

Глава 10

Дни перед бурей

Ватными пальцами застегнуть ворот. Одернуть совершенно бесстыже задранный подол платья.

Острое, до безумия, до радужных вспышек перед глазами наслаждение схлынуло. И теперь было стыдно, невыносимо, за то, что стонала, кричала, билась в сладких судорогах как последняя шлюха. Разве так себя должна вести благородная леди? Конечно же, нет. А так ведут себя только такие, как Красотка Дороти.

Дани хорошо помнила ее. Красотка Дороти помышляла продажей своего тела. При этом она ничуть этого не стыдилась, а наоборот, не уставала повторять, что ее занятие куда приятнее, чем собирать объедки и копаться на помойке. Красотка Дороти любила мужчин. Всех, без разбора, и молодых, и старых, и красивых, и уродливых. Однажды Дани наткнулась на нее в объятиях гвардейца, не поняла тогда, что же именно они делали, но теперь-то все было ясно. Сама только что выла от накатывающего волнами удовольствия.

Закончила свой век Красотка Дороти весьма рано и нехорошо: ее нашли поутру с перерезанным горлом и выпущенными внутренностями.

Дани глубоко вздохнула.

Осторожно, из-под ресниц, покосилась на инквизитора. Тот уже привел в порядок одежду, сидел, попивал кофе, как ни в чем ни бывало, и посмеивался, на нее глядючи.

— Пирожное? — подвинул к ней тарелку с корзиночками.

Щекам стало невыносимо жарко.

Она опустила глаза, рассматривая рисунок на скатерти. Мысли тотчас же сплелись в цветастый клубок, и Дани окончательно потерялась в собственных чувствах.

Он ведь… взял ее в жены, чтобы наказать.

Но сам признался, что больше не хочет этого и не может.

А потом, все это… то, что он с ней проделал… Разве это правильно? Разве должна она ощущать нечто подобное с человеком, который захотел — и присвоил ее, как вещь?

— Даниии, — словно бархатом по коже.

Она подняла голову: Аламар внимательно смотрел на нее и, кажется, слегка хмурился. Ну вот, опять недоволен.

— Меня пугает твой вид, — вкрадчиво сказал он, — мне кажется, ты пытаешься осмыслить нечто такое, что осмыслять не нужно.

Дани набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

— Я не знаю, что мне думать. Мне бывало очень больно с вами…

— С тобой.

— Да, простите… с тобой… и я не понимаю, что изменилось в этот раз. И… в прошлый… И почему вы… ты… делаешь… так…

— Ты в самом деле не понимаешь? — прищурился он, — я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Дани поежилась. Все это… в самом деле казалось чудом.

— Ты больше не сердишься на меня? — спросила, внезапно охрипнув.

Аламар пожал плечами.

— Это бессмысленно. И с самого начала было бессмысленно. А я ослеп и почти потерял рассудок. Утонул в своем горе, так бывает…

Он протянул руку и невесомо провел тыльной стороной ладони по щеке.

— Я очень… обидел тебя, Данивьен. Извиняться без толку. Просто я… попытаюсь теперь делать все правильно.

Быстро убрал руку и натянуто улыбнулся.

— А теперь надо доесть пирожные, допить кофе и ехать домой, отдыхать. Завтра же…

Дани взяла десертную ложечку. Пальцы дрожали, хорошо бы, Аламар не заметил.

Кто бы мог подумать! Он почти попросил прощения. Понятное дело, что от него не дождешься этого самого «прости», да и, возможно, никогда он этого не скажет, учитывая все обстоятельства, но то, что Дани услышала сейчас — это было равносильно «я был неправ».

— Завтра мы вплотную займемся тобой, дорогая жена.

Дани съежилась.

В следующее мгновение Аламар оказался рядом, сгреб ее в охапку и прижал к себе.

— Перестань, ну? Я больше ничего дурного тебе не сделаю, клянусь.

Она закрыла глаза и покорно положила щеку на мягкий хлопок рубашки. Его теплые пальцы зарылись в волосы, гладили по голове, по плечам, по спине…

И вдруг Дани поняла, что ей в самом деле больше не страшно. Грудь у Аламара была твердой как камень, и при этом горячей, словно печка. И где-то там быстрое тук-тук-тук. Сердце чудовища.

— Мы разберемся с этим перстнем, — шептал он хрипло, — я переверну вверх дном королевскую библиотеку, и если этот перстень упоминается среди затерянных артефактов прошлого, я найду записи. Мы узнаем, почему сорвало печать. Мы вернем тебе то, что хотя бы принадлежало тетке, а если повезет, то и все то, чем владела семья Ардо. А еще, моя куколка, я найму тебе учителей, и ты продолжишь свое образование. Читать ты умеешь, со столовыми приборами обращаться — тоже. Не будем тебя этим ограничивать, вокруг слишком много знаний, о которых ты ни сном ни духом, маленькая…

Дани втянула сквозь зубы воздух. Отчего-то сделалось душно, наглухо застегнутый ворот платья ошейником сдавил шею. И, сама не понимая, что и зачем делает, обхватила руками Аламара под сюртуком, с силой прижалась лбом к его ключице. Горький ком внутри распух, взялся острыми клиньями, пронзая насквозь и причиняя боль.

Боль просилась наружу.

Дани выдохнула раз, другой…

Из горла вырвалось хриплое рыдание, и вместе с ним — обрывки страха, унижения, обиды.

Тело тряслось как в лихорадке. Дани отчаянно цеплялась за инквизитора, которого должна была ненавидеть всем сердцем, а он продолжал прижимать ее к себе, что-то шепча на ухо.

Она хваталась за него, как утопающий за соломинку, из последних сил пытаясь выдраться из черного вязкого ничто, где барахталась последние дни. Она задыхалась и давилась слезами, захлебывалась собственным криком.

А потом боль начала отступать, медленно и неохотно, царапая напоследок и оставляя глубокие шрамы-борозды.

Все закрутилось как в калейдоскопе.

Аламар нес ее на руках, мимо проносился спящий город, снова на руках, по лестнице, на второй этаж, в спальню. Пахло осенью, поздними яблоками и кострами. Полетели в разные стороны крючки от платья, воздух холодил кожу. Потом — новые, немного колкие льняные простыни. Ощущение сильного, горячего тела рядом. И веки слипаются от внезапно навалившейся усталости, и она медленно, плавно, словно кружащийся на ветру осенний листок, соскальзывает в дрему.

— Спи, — последнее, что слышит Дани, перед тем, как уснуть окончательно.

* * *

…Тусклый зимний рассвет просачивался сквозь легкие занавески. Осторожно, стараясь неловким движением не разбудить спящего рядом мужчину, Дани по привычке потерла глаза, стряхивая последние липкие паутинки сна. Повернулась и посмотрела на инквизитора: тот дышал едва слышно, ресницы чуть подрагивали, время от времени по искореженной половине лица скользила короткая судорога. Дани вздохнула и отвернулась. То, что она сейчас к нему испытывала, сложно было описать словами. После вчерашнего… наверное, простила.

Но при взгляде на Аламара сердце не ускоряло бег.

И не возникало желания прижаться к нему всем телом, вобрать тепло его губ.

Пресно и пусто.

Но, конечно же, он прав. Благородные девицы (да и неблагородные) не выходят замуж по любви, и рано или поздно Дани все равно бы досталась какому-нибудь мужчине.

Наверное, она постепенно привыкнет к мужу.

Если он даст ей время… Если не будет больше так груб, как был вначале…

Тогда, возможно, она привыкнет к нему. Наверное, сможет испытать то чувство, что зовут любовью. А как это — любить — Дани толком не знала. То, что она испытала по отношению к принцу, было слишком быстрым, слишком мимолетным и жарким, чтобы понять и осознать. Промелькнуло, оставив на сердце выжженный след, и неясно, когда след этот затянется, возьмется коркой и окончательно перестанет кровоточить.

Хорошо бы забыть Ксеона, раз и навсегда. Хуже нет, чем пустые надежды…

Но почему-то чистое красивое лицо наследника Рехши никак не желало исчезать из памяти, и Дани пока ничего не могла с этим поделать, хоть это было и неправильно, и нечестно по отношению к мужу.

Вздохнув, Дани выскользнула из-под простыни, подхватила со спинки стула халат и, завернувшись в него, тихонько вышла прочь из комнаты.

Ей хотелось помыться и одеть чистое белье, но если расположение ванной комнаты она помнила отлично, то с бельем было все во много раз хуже, оно хранилось у Ньями. Обращаться к этой странного вида женщине не хотелось, и Дани решила, что просто помоется и вернется в спальню. Наверняка к тому времени проснется Аламар, а злить его не хотелось.

Она без помех пробралась в ванну, убедилась, что никто не следовал за ней, и заперлась на задвижку. Пусть теперь Ньями хоть дверь ломает. Потом набрала полную ванну теплой воды, капнула из склянки ароматного масла с запахом цветов. Тело окутало легкое облако пара, волосы закудрявились, завиваясь спиральками. Дани с наслаждением вытянулась в воде.

Казалось, еще совсем недавно она плавала в купальне замка Энц.

А теперь, вот, все перевернулось с ног на голову.

Теперь она — Данивьен Ардо и жена верховного инквизитора.

А где ее истинное место?

Прищурившись, она рассматривала перстень с фиолетовым камнем. Еще одна загадка, даже для Аламара. А на вид — совершенно невинная красивая безделушка.

Дани всмотрелась в глубину драгоценного камня, и ей показалось, всего лишь на миг, что ванная комната дернулась, расплылась. Мгновение — и все вернулось на свои места, но во рту остался неприятный железистый привкус.

— Да что же ты такое? — пробормотала Дани. Ей не хотелось думать, что все примерещилось.

Она поставила локоть на бортик ванной и принялась, не моргая, смотреть в сиреневую даль.

Это было странное ощущение, как будто она падает, бесконечно долго падает в пропасть, и тело утратило вес. Облицованная мрамором ванная комната и правда содрогнулась, контуры смазались, рассыпаясь золотыми искрами. Теперь вокруг Дани отовсюду торчали обрезки цветных ниток, перемешанные в жутком беспорядке. Синие, зеленые, алые, белые… Каких только не было! Глаза запекло, Дани моргнула, и странное видение пропало.

Повод задуматься.

Аламар обещал, что поищет сведения о перстне. Видать, не простая штука.

…Но почему нитки?

Дани прикрыла глаза и, сама не зная зачем, попыталась увидеть все это снова, но уже не заглядывая в перстень.

Опять все дрогнуло, смещаясь и как будто теряя четкость очертаний. Засверкала золотая пыль вокруг. Обрезки ниток повсюду. Но теперь уже Дани казалось, что они слегка шевелятся и как будто медленно движутся к ней.

Движутся?!!

Дани сердито затрясла головой.

Нет, не нужно ей таких экспериментов. И надо все рассказать Аламару… наверное, надо. Пусть думает. В конце концов, из них двоих он — мужчина, причем мужчина образованный.

Она вымыла голову, ополоснулась чистой водой и выбралась из ванны. Потом, завернувшись в халат, на цыпочках пробежала обратно в спальню. Особняк еще спал, и Данивьен воспрянула духом. Хорошо, что с Ньями не столкнулась в коридорах…

А вот Аламар Нирс уже проснулся.

Первым, что встретила Дани, был хмурый взгляд инквизитора. Он лежал в ее кровати, укрытый по пояс одеялом и, подперев голову ладонью, хмуро смотрел на нее.

— Где была? — спросил наконец после значительной паузы.

— Мне нужно было помыться, — тихо ответила Дани.

Аламар проворчал что-то неразборчивое, затем откинулся на подушку и поманил к себе.

Дани молча повиновалась, с тоской думая о том, что почему-то каждый раз, чтобы быть хорошей женой, ей приходится переступать через себя.

Она молча легла, положила голову ему на грудь и замерла, боясь лишний раз шевельнуться.

— Ты грустишь, — констатировал инквизитор, — почему?

— Я не знаю, господин Аламар…

— Не называй меня господином. Скажи — Аламар. Просто Аламар.

— Я не знаю… — она на миг замешкалась, — Аламар.

Она не могла видеть его лицо, но почувствовала, как напряглись мышцы.

— Я знаю, — выдохнул он, — моя девочка, быть может, и простила, но от этого никому не легче. Ты не хочешь быть рядом со мной, так? Понимаю… трудно рассчитывать на любовь женщины, которую собственноручно сломал…

И умолк.

Дани затаила дыхание.

Все же Аламару нельзя было отказать в проницательности.

Но ведь она не виновата в том, что не может взять — и по щелчку пальцев его полюбить?

— Мне бы хотелось, чтобы ты попыталась, — тихо сказал он, щекоча дыханием макушку, — попытайся меня принять. Я, конечно, не подарок. Но когда-то, давно, я был совсем другим.

— Я помню, — она кивнула.

А перед глазами снова — зимняя ночь, огни пожаров и человек, которого раздирают на части механоиды.

Что она тогда сделала? И не припомнить. Кажется, просто завизжала — убирайтесь, убирайтесь вон и оставьте его! И чудовища ушли, оставив ей умирающего человека.

Наверное, тогда он и умер, а возродился монстром.

Аламар вздохнул, аккуратно переложил Дани на простыни, а сам поднялся с кровати. Она покосилась на него. Инквизитор, невзирая на увечья, пребывал в отличной форме: жилистый, подтянутый, ни грамма жира, мышцы перекатываются под кожей. И испуганно отвела взгляд, потому что Аламар был совершенно голым.

— У меня сегодня полдня свободно, — сказал он, — и я хотел бы провести их с тобой, Данивьен.

…Он официально представил ее прислуге как хозяйку дома.

Дани сталась не смотреть на Ньями, но буквально чувствовала на себе ее тяжелый, пронизывающий взгляд. Весь вид Ньями, казалось, излучает легкое презрение к шлюхе, охомутавшей несчастного господина.

А вот Кио, на удивление, выглядел весьма довольным. Тут же Дани с удивлением обнаружила некоторое сходство Аламара и его верного слуги, но решила не задавать лишних вопросов, а лишь приветливо улыбнулась и сказала, что благодарна Кио за давешнее спасение от сбесившегося механоида.

Потом Аламар, взяв Дани за руку, показывал особняк. Повел в библиотеку. От такого обилия книг у Дани закружилась голова, а когда Аламар объявил, что она может брать и читать любые книги, внутри как будто раскрыли коробку, полную бабочек. Они защекотали нежными крылышками, и Дани улыбнулась невольно, уже представляя себе, как будет забираться в кресло с ногами, укутываться в плед и читать, читать…

Слегка запоздало она поняла, что Аламар пристально разглядывает ее.

А потом прижал к себе, с силой, отчаянно.

— Пожалуйста, улыбайся чаще. У тебя такая красивая и добрая улыбка, Дани.

От звуков его голоса бабочки пропали.

Аламар разжал руки, отпуская, и тихо сказал:

— Я хочу с тобой еще в пару мест прокатиться. Иди, оденься. Кио наверняка уже заложил экипаж.

Дани посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что они изменились. Не было иссушающей, испепеляющей ненависти, и не было агонии в плавящемся серебре. Она увидела лишь тихую печаль. Надежды не было… надежды на прощение.

* * *

Потом наступило затишье.

Дни стояли по-зимнему хмурые, но довольно теплые. Лед таял под ногами, по утрам все было белым-бело от густого тумана, а к вечеру начинал накрапывать противный моросящий дождь. Аламар все дни напролет пропадал в ведомстве, и Дани изводилась от безделья. Она не привыкла проводить дни вот так, ничего не делая. Ну, почитать. Побродить по пустому дому, в котором каждый шаг звучит гулко и неприветливо. Однажды зашла в сожженное крыло, увидела охапки высохших и уже гниющих роз. В уши ударил иллюзорный вопль гибнущей женщины… Дани аккуратно прикрыла дверь в личный склеп своего мужа и больше туда нос не совала. Кто она такая, чтобы вмешиваться в его уклад жизни?

Она раздумывала над тем, не предложить ли свою помощь по делам домашним Ньями, но пока не решалась. Не потому, что ничего не умела — уж за свою недолгую жизнь Дани научилась делать всю работу по дому, начиная от колки дров и заканчивая стряпней. Просто до сих пор так и не ушла обида за то, что нянька Аламара хотела ее утопить в ванне. В самом деле, как можно столь рьяно желать смерти человеку, которого видишь впервые в жизни?

Так что приходилось маяться от скуки с утра до вечера.

Лишь однажды попробовала еще раз взглянуть на мир так, чтобы вновь увидеть цветные нитки. То, что предстало взору, изрядно напугало, так, что руки потом тряслись: было такое чувство, что ниток стало еще больше, и они как будто сложились в большую сферу, обнимая тело Дани невесомым коконом. И это уже не были беспорядочно намешанные обрезки: присмотревшись, Дани поняла, что они складываются в полупрозрачный пестрый узор, тугое плетение, которое и не разорвать, даже если захочешь.

Она снова подумала о том, что нужно обо всем рассказать мужу… И снова не сделала этого.

Аламар являлся очень поздно, ближе к полуночи. Иногда перекусывал прямо на кухне, и приходил к ней в спальню. Сбрасывал одежду прямо на пол, забирался под одеяло и, прижавшись к одетой в сорочку Дани, почти мгновенно засыпал. Она при этом чувствовала себя… странно. С одной стороны, испытывала некоторое облегчение, что он ничего от нее не требует, а с другой — едкое и совершенно нерациональное разочарование. В самом деле, она что, плюшевый мишка?

Но Аламар больше ее не трогал. Вообще. Только обнимал, прижимал к себе — и все. И она уже не знала, то ли радоваться, то ли печалиться такой перемене в отношении.

Пришла пора признаться себе, что она совершенно не понимает человека, который насильно взял ее в жены.

… А потом как-то днем пришел Эльвин.

Дани как раз сидела у себя в спальне, забравшись на подоконник, и читала очередной роман развлекательного толка. Сквозь стекло на нее смотрело жемчужное небо, а внизу, по дорожкам, медленно полз туман, напоминающий молочных гигантских слизней.

Она вздрогнула, когда в дверь деликатно постучали. Съежилась невольно, вспомнив, что Аламар нынче в ведомстве.

В приоткрывшуюся щель просунула голову Ньями, окинула недовольным взглядом комнату и, увидев Дани на подоконнике, сухо объявила:

— Госпожа Нирс, к вам господин Лаверн. Что передать?

«Лаверн, Лаверн…» — она судорожно рылась в памяти, перетряхивая ее пыльные лохмотья, потом выдохнула с облегчением.

Лаверн — фамилия Эльвина.

— Я сейчас спущусь, — сказала она, спрыгивая на пол.

Ньями прищурилась недовольно, но все же кивнула и вышла.

А Дани почему-то подошла к зеркалу, хотя это было и неправильно: Эльвин стал для нее совершенно посторонним мужчиной, и прихорашиваться для него было совсем уж глупо. Но при этом ей хотелось понять, глядя на собственное отражение, что именно увидит там Эльвин. Счастливую жену? Страдающую девчонку?

Внезапно она пришла к выводу, что немного отъелась за эти дни. На щеках появился бледный румянец, и они уже не казались запавшими, кожа не обтягивала скулы так отчаянно как раньше. И черных кругов под глазами не было. Хорошенькая такая девушка в строгом синем платье с высоким, под горло, воротом и кружевным воротничком. Непокорные волосы Дани заплела в косу, а ее уложила на затылке наподобие корзинки и заколола шпильками. И не скажешь, что еще месяц назад эта милая особа таскала ведра с ледяной водой, и песком скоблила котлы на кухне.

Она спустилась в гостиную. Эльвин сидел в кресле, но поднялся, едва завидев ее. Все такой же свежий, белокурый и очень красивый. Дани отметила, что Эльвин отрастил щегольскую бородку, очень короткую, так что создавалось впечатление, что он всего-то несколько дней не брился, но при этом волосок к волоску уложен, и пахнет дорогим одеколоном…

— Дани, — от нее не укрылось, что он оглядел ее с нескрываемым восхищением, — я вот решил наведаться. Последняя наша встреча была не самой приятной…

И тут же спросил негромко:

— Как тебе тут живется?

В их еще не начавшийся разговор вклинилась Ньями.

— Мне подать чай, госпожа Нирс? Или кофе?

Дани покосилась на Эльвина.

— Мне кофе, если можно, — сказал он.

— Кофе, пожалуйста, — сухо ответила Дани.

А сама подумала, что пора бы уже прекращать не любить Ньями. Но — как себя пересилишь? Даже ту пищу, что приносила эта женщина, Дани ела с трудом.

Эльвин деликатно взял ее под локоток, подвел к креслу, усадил. Сам устроился напротив, закинул ногу на ногу. Рассматривал Дани с интересом и улыбался своим мыслям.

— Так как ты тут? Мне кажется, что ты выглядишь гораздо, гораздо лучше. Мастер Нирс перестал тебя изводить?

— Перестал, — честно призналась она, — купил шубу. И колье. И платья… Много чего. У меня никогда столько не было. А еще мы нашли дом, в котором я когда-то жила. Оказывается, я принадлежу к роду Ардо.

— Здорово, — добродушно отозвался Эльвин.

А Дани вновь увидела в нем того самого веселого парня, который делился с ней орешками на острове, где стоит замок Энц.

— Аламар мне сообщал о том, что вы были в доме тетушки. А еще сказал про фамильный перстень с необычными свойствами. Покажешь?

Дани ощутила укол разочарования.

Ей-то думалось, что Эльвин пришел проведать ее.

А он только ради перстня…

— Не дуйся, — он как будто читал мысли, — я вообще-то шел к тебе. Честно говоря, опасался, что Аламар не оставил своей бессмысленной мести, но вижу, что его отпустило… я рад, очень рад.

Тут вошла Ньями с подносом, проплыла через гостиную, водрузила на столик кофейник, чашки, белоснежные фарфоровые тарелочки с лимонным бисквитом.

— Так что, покажешь кольцо? — вновь поинтересовался Эльвин, как только женщина вышла.

Дани пожала плечами, протянула руку.

Камень сверкнул насыщенным фиолетовым, заискрилась россыпь бриллиантов.

— Ух ты!

Эльвин протянул руку, взял ее пальцы в свои. Несколько мгновений любовался перстнем, затем отпустил.

— Н-да. Очень интересно. Аламар говорил, что эта штука сорвала его печать и вновь соединила твой магический контур.

— Вы виделись? — наконец спросила Дани.

Отчего-то ей стало неприятно, что Аламар рассказывает еще кому-то об их, так сказать, семейных делах. Все ж она не подопытная зверушка.

— Я вчера был у него в ведомстве, — Эльвин взял чашку с кофе и откинулся на спинку кресла, — должен сказать, ты задала бедняге Аламару непростую задачку! Он сидит, как сыч, в кабинете, обложился книгами, разыскивает упоминания о данном перстне, а заодно и шерстит историю рода Ардо. Короче говоря, ответственно подошел к вопросу о происхождении этого артефакта… А в том, что это артефакт, я не сомневаюсь.

— Ну, мне он не рассказывает, чем занят, — Дани вздохнула и впервые с удивлением подумала, что вот именно здесь и сейчас ей Аламара и не хватает.

— Еще он хлопочет о возвращении тебе имени и того, что не успел пустить по ветру твой кузен, — добавил Эльвин. Помолчал немного, и сказал: — ты его прости, Дани. Крышу у него сорвало, конечно, знатно. Но мастер Нирс обещания свои держит. Если он… стал относиться к тебе по-другому, значит, принял решение.

— Ты так говоришь, как будто хорошо его знаешь, — только и заметила она, понимая, что медленно краснеет.

Эльвин усмехнулся и потянулся за бисквитом.

— Достаточно, Дани. Поверь, он сделал для меня так много, что я не могу не восхищаться им.

— Ну, мне-то нечего восхищаться, — пробормотала она.

— Понимаю, — он кивнул, — но ты все-таки попытайся. Жизнь — она сложная штука. Некоторые вещи лучше просто забыть, переступить через них, и идти дальше. Мне хочется, чтобы у тебя все было хорошо. Мы ведь дружили там, в замке. Я еще тогда подумал о том, какая ты славная девчонка…

— Спасибо, — она невольно улыбнулась, — ты мне тоже всегда нравился. Правда, я начала сомневаться в тебе, когда видела, как ты разговаривал с инквизитором…

— Но не мог же я не поговорить с человеком, который вытащил меня из тюрьмы? Сделав при этом, правда, агентом инквизиции. Но я не в обиде, я понимаю, что мог еще долго гнить за решеткой.

— Ты был в тюрьме?

Эльвин пожал плечами.

— Да. Меня угораздило купиться на посулы принца Ксеона. Так же, как и тебя…

— Не хочу об этом, — нахмурилась она, — давай поговорим о чем-нибудь более приятном.

Эльвин некоторое время попивал кофе, откусывая маленькие кусочки бисквита, и задумчиво смотрел на Дани. Сделалось неловко от этого пронизывающего, изучающего взгляда. Она взяла пирожное и принялась для виду ковырять его ложечкой.

— Собственно, мастер Нирс попросил меня зайти и попробовать определить спектр твоего Дара, — наконец сказал он.

— Ты так говоришь, как будто это больно.

— Нет, что ты! Совсем не больно, — похоже, ей удалось смутить даже Эльвина, — но я должен заручиться твоим согласием.

Дани хмыкнула.

— Можешь считать, оно у тебя есть.

— Тогда откинься на кресло и закрой глаза. Расслабься.

Эльвин отставил чашку, похлопал по карманам, а затем достал что-то вроде маятника, каменного кольца на толстой нитке.

— Это артефакт, определяющий спектр, — пояснил неторопливо, — видишь, сейчас он прозрачный как стекло. После того, как я подержу его над тобой, он окрасится в цвета твоего Дара, и мы узнаем, кто ты у нас. Вернее то, что ты менталист, уже известно. Аламар хотел узнать, нет ли еще каких сюрпризов.

— Хорошо, проверяй.

Толку-то отпираться… И без того уже все обо всем знают. О том, что она опасная, необученная ведьма, которая и Даром своим не может осознанно управлять.

Дани закрыла глаза и откинулась на пухлую спинку кресла.

Она слышала, как подошел Эльвин.

Потом на лицо подуло мятным холодком.

Она почувствовала, как к щекам быстро прикоснулись чьи-то невидимые пальцы. Не Эльвина, нет. Невесомые, холодные, нечеловеческие.

— Хм, — сказал Эльвин, — весьма любопытно…

Невидимые пальцы, ледяные щупальца, скользнули по скулам, мазнули шею, опустились на грудь и проложили путь дальше, по животу, по бедрам, к коленкам.

Дани лежала с закрытыми глазами, но почему-то перед мысленным взором снова возникли цветные нитки. Теперь уже плетеные в плотный коврик, и коврик этот окружал ее со всех сторон. Внутри не было темно, наоборот, кокон полнился мягким внутренним светом. Как будто его источником была сама Дани.

Ей послышалось, как Эльвин тихо помянул Претемного.

Дани приоткрыла один глаз, затем второй.

— Что там? Ты внезапно нашел еще один нежелательный Дар?

Мужчина, побледнев лицом, держал в руках артефакт, налившийся молочной белизной.

— Я не понимаю, как такое может быть, — потрясенно пробормотал он, — ведь это невозможно! Проклятье, я должен… я должен срочно поговорить с Аламаром. Прости, Дани, прости…

— Так что там артефакт показал? — она окончательно растерялась.

— Это слишком сложно и долго объяснять! — уже с порога откликнулся Эльвин, — я к Аламару, Дани! Срочно надо, клянусь… Он тебе все расскажет!

И исчез.

Дани поежилась в своем кресле. Потом взяла бисквит и принялась задумчиво его жевать. Происходящее нравилось все меньше и меньше.

«Надо дождаться Аламара», — подумала она, хмуро запивая сладкое пирожное горьким кофе.

* * *

До самого вечера она то и дело поглядывала в окно.

Оттуда были видны ворота особняка и боковая калитка.

Все ждала, когда подъедет инквизиторская карета, и оттуда выберется Аламар.

Но карета все не ехала, и уже начало темнеть. Ньями приходила позвать к ужину, Дани сделала вид, что жутко увлечена книгой, что лежала на коленях. Кажется, Ньями обиженно поджала губы.

Дани забралась с ногами на подоконник, приникла лбом к холодному стеклу. Пальцы казались ледяными, она начала растирать руки. От напряжения знобило.

И поэтому, когда пара огоньков приблизилась со стороны дороги, задержалась у ворот и двинулась обратно во тьму, Дани слетела со своего места и почти бегом, оскальзываясь на гладком полу, спустилась вниз — как раз в тот миг, когда Аламар переступал порог. Кио и Ньями тоже были здесь.

Дани поймала его удивленный взгляд.

Нога, уже занесенная над порогом, застыла на миг. Ах, да. Это первый раз, когда она спустилась, чтобы встретить мужа.

Затем Аламар энергичным движением избавился от маски, затем от плаща. Обронил устало:

— Кио, возьми все это.

И, уже обращаясь к Дани:

— Доброго вечера, дорогая жена…

— Мой господин, куда подать ужин? — строго спросила Ньями.

Аламар долго не отвечал, его взгляд жадно скользил по Данивьен, вгоняя в краску.

Потом, наконец, короткое:

— В гостиную.

— Мне надо с вами… с тобой поговорить, — наконец выдохнула Дани, — если можно, конечно.

Усмешка. Покачал головой.

— Надо же… Как любопытно, что в данный момент наши желания, в общем, совпадают. Пройдем наверх, дорогая, пока Ньями накрывает на стол.

«Наверх… В спальню!» — ноги сделались ватными, а щеки уже пылали раскаленными угольями.

— Поговорить, — насупилась Дани, — приходил господин Лаверн, и…

— Разумеется, поговорить… — она и пикнуть не успела, как холодная механическая рука приобняла ее за талию. Аламар повлек ее к лестнице, недовольно сопя и как будто что-то обдумывая.

Дани покосилась на него. Сейчас, находясь слева, она видела корявые рубцы, испахавшие лицо от виска до подбородка, синеватый отлив собранных в пучок волос и аккуратное ухо, лишенное мочки. Ей вдруг стало горько, и снова неуместная мысль — а каким бы мог быть Аламар, если бы не случилось того, что случилось?

Она судорожно сжала руку в кулак. Внезапно захотелось прикоснуться к этим уродливым рубцам, разгладить их. Может быть, тогда ему… или даже им обоим стало бы легче?

Ну что за глупости.

Даже Эльвин не смог убрать шрамы, что уж говорить о ней, неученой ведьме с даром весьма сомнительной полезности?

Аламар здоровой рукой толкнул дверь в спальню, завел туда Дани и плотно за собой дверь прикрыл.

— Приходил Эльвин Лаверн, — выпалила она, не зная, что и думать.

— Знаю, — слабая улыбка, но глаза холодны как заледеневшие озера, — он потом и ко мне приходил.

В душе проклюнулся росток злости. Да что ж это такое? Почему эти оба водят ее за нос, не сообщая, что там такого обнаружилось?

— Я хочу знать, — решительно сказала она.

Аламар прислонился спиной к дверному косяку, несколько бесконечно тягучих мгновений мерил ее взглядом, а затем приказал:

— Сядь.

О, верховный инквизитор умел приказывать так, что не возникало и мысли его ослушаться.

Во рту мгновенно сделалось кисло, Дани попятилась и опустилась на самый краешек кровати. Аламар прошелся туда-сюда по комнате, машинально поправляя отвороты рукавов мундира. Затем остановился, повернувшись к Дани.

— Я нашел, что это за перстень ты примерила.

И звенящее напряжение в голосе. Внутри все вмиг скрутилось в тугой узел и ухнуло в ледяную полынью. Стало страшно — от ожидания и неизвестности.

— И что это? — сипло спросила она, с силой сжимая пальцами покрывало.

Аламар развел руками.

— Это очень древняя штука, Данивьен. Вернее, так. Древний сам камень, а оправа — это красивая побрякушка. Камешек же… да-да, этот милый сиреневый камень в свое время украшал святилище племени айхи и называли его Оком Познания.

Дани встряхнула головой. Что и говорить, от сердца немного отлегло: по крайней мере «Око Познания» не звучало угрожающе.

— А что оно делает, это «Око»?

— Насколько стало ясно из переведенного отрывка, Око Познания использовали затем, чтобы в полной мере пробудить дремлющий Дар.

— Так я…

Он хмыкнул.

— Так я ошибся в тебе, милая женушка. Пять лет назад я искренне считал, что запечатываю магию менталиста, но сегодняшнее исследование Эльвина показало, что я был слепым дураком.

— Эльвин мог ошибиться, — пробормотала Дани нерешительно.

Ну, что ж он тянет? Почему не говорит, как есть?

— Эльвин, бесспорно, мог. Но не артефакт.

Внезапно Аламар подошел и сел рядом с ней. Дани невольно потянула носом — поздняя осень, яблоки, сырые листья и горчащая нотка дыма от костров. Ей глупо и неуместно захотелось разгладить шрамы этого человека. Возможно, тогда бы он не замыкался под черной маской, и разодранное в клочья сердце исцелялось бы чуть быстрее.

— Тебе известно, какие цвета спектра дают в соединении чистый белый? — теперь голос звучал мягко и вкрадчиво.

— Нет, — честно ответила Дани.

Взгляд инквизитора подчинял и лишал воли.

Дани опустила глаза, щеки пылали, непонятно отчего.

— Чистый белый цвет дают все цвета спектра, — едва слышно прошептал Аламар, — в тебе возродился Дар той женщины, что дала начало роду Ардо.

— Не понимаю…

Аламар хмыкнул. Тыльной стороной ладони погладил ее по щеке.

— А ты постарайся подумать, жена. Думать иногда очень полезно, хотя, что уж там, получается не всегда и не у всех.

— Все цвета спектра, — повторила она, — но мне тяжело понять. Я нигде не обучалась тому, как обращаться со своим Даром.

— И правда, — его пальцы щекотно зарылись в волосы, помассировали затылок, — прости. Я все время забываю, что тебя никто и никогда не учил. Ты ж у меня ведьма, совершенно дикая. У тебя Нерасщепленный Дар, Данивьен. С таким давным-давно никто не рождался. А это значит, что ты способна использовать любую магию, любые преобразования материи и сознания, какие только придумаешь. Так-то, милая.

И убрал руку.

А Дани стало холодно и неуютно. Нерасщепленный Дар… все это звучало совершенно неправдоподобно и чуждо. Не слишком ли для нее одной?

Она почти подалась к нему, стремясь не разрывать контакт, желая ощущать теплые, ласкающие прикосновения… Но потом отшатнулась, села ровно, как учила тетушка.

— И что мне теперь с этим делать? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Пока что помалкивать. Не говорить об этом никому ни под каким предлогом. — Аламар усмехнулся, — но это еще не все. Если в тебе воплотился Нерасщепленный Дар, то возможно и другое. Ведь айхи, они чем прогневили богов? Тем, что сравнялись с ними по части возможностей. Помимо магического Дара, у айхи были еще другие способности, никак не связанные с магическими потоками нашего мира. Как я понимаю, эти способности были уже следствием Нерасщепленного Дара, но тем не менее… Сдается мне, что это ты вдохнула жизнь в дом твоей тетки Женевьевы, и именно по этой причине сейчас он необитаем.

— Вдохнула жизнь? Но такого не бывает, — Дани нашла в себе силы возразить, — когда я туда пришла… с тобой… я ничего такого не почувствовала. Ну, кроме радости оттого, что дома, и печали оттого, что там все так испорчено теперь…

— Зато я почувствовал, — Аламар осторожно прикоснулся пальцами к ее запястью, — мне там было очень тяжело находиться, Дани. Все время казалось, что кто-то за мной наблюдает, недобро так. Вот хозяин и съехал… Кстати, у меня для тебя есть подарок.

Она вздрогнула, когда в дверь деликатно постучали.

Аламар улыбнулся своим мыслям, кивнул Дани.

— Ты поужинаешь сегодня со мной?

Она кивнула. Если ему в самом деле приятно ее общество, почему нет.

— А подарок я тебе вручу перед сном. — И капелька яда в голосе.

* * *

Дани вернулась в спальню в совершенно растрепанных чувствах.

Аламар сказал, что скоро придет к ней и попросил переодеться ко сну, а это могло означать только одно: он собрался воспользоваться своим правом супруга.

Она заметалась по комнате. Нервы — как клубок колючей проволоки. О, как же ей не хотелось, чтобы он снова делал с ней все эти неприличные вещи. Дани вспомнила, как он играл с ее грудью там, в ресторане, целовал, прикусывал соски… Всеблагий, да разве такое проделывают с порядочной женщиной? Разве все это правильно?

…Зато не больно. Приятно, очень. Даже невзирая на то, что нет у нее любви к нему, и сердце не замирает сладко, когда горячие губы скользят по коже.

Она остановилась, тяжело дыша, перед зеркалом.

Посмотрела на себя. Глаза горят, на щеках лихорадочный румянец. Распущенные волосы волной по плечам.

И почему-то всякие непристойности лезут в голову, и тело как будто живет своей, отдельной жизнью, просит, чтобы касались его сильные руки, выводя огненные узоры.

Недовольно сжав губы, Дани расстегнула пуговки на манжетах, то же самое проделала с пуговками по горловине. Сама не зная зачем, все еще стоя перед зеркалом, приспустила платье. Сквозь тонкую ткань нижней рубашки просвечивала грудь — и снова вспышкой воспоминание о том, как обжигает дыхание Аламара, как он осторожно берет губами и чуть-чуть тянет сосок, прикусывая… Дани закрыла глаза. Да что ж за наваждение! Вот и Ньями наверняка считает ее шлюхой. И ведь не просто так. Добропорядочные женщины о таком не думают, все их мысли о семье, о хозяйстве, о детях…

Она распахнула глаза и уставилась на темный силуэт за собой. И когда только вошел? И даже дверью не скрипнул…

Аламар пригасил магкристаллы, оставив в спальне полумрак. Он был обнажен по пояс, а ниже — в свободных шароварах.

— Мне повезло, — сказал с кривой улыбкой, — повезло застать столь чудную картину.

Она неосознанно потянула было платье обратно, но он, подойдя со спины, положил руки ей на плечи.

— Я ведь попросил подготовиться к моему визиту, дорогая, м?

— Прос… ти…

— Продолжай раздеваться.

Дани посмотрела на отражение Аламара.

Чудовище. Изувеченное, искореженное… Но не сломленное.

В Аламаре чувствовалась сила, и сила эта заставляла подчиняться.

— Раздевайся, — повторил он, — а я пока что тебя порадую, жена моя. Я выкупил дом твоей тетки и оформил покупку на тебя. Вот мой подарок. Так что… ты в любом случае не окажешься на улице, что бы ни случилось.

Дани медленно стянула платье вниз, на пол. Перешагнула через тяжелую ткань и застыла в одной сорочке и панталонах. От напряжения начинало потряхивать.

— Спасибо, — опомнившись, сказала она, — спасибо тебе… Я любила этот дом…

— Понимаю. Гораздо больше, нежели меня.

Она прикусила губу. Ну что здесь скажешь? Прав он, проницательная сволочь, совершенно прав…

— Дай мне немного времени, — тихо попросила она.

И судорожно втянула воздух, когда Аламар, особо не церемонясь, задрал рубашку. Неужели все начнется сначала?!! Как тогда, после брачного обряда?

Пальцы мужчины скользнули по бедру, резко дернули вниз панталоны, и Дани поняла, что лишилась последней линии обороны.

— Снимай рубашку, — тихо прорычал на ухо Аламар, — сама снимай, если не хочешь, чтобы я ее разорвал.

Дани выскользнула из невесомого батиста и остановилась перед кроватью.

— А теперь подойди ко мне. Сама. Поцелуй меня, Данивьен.

Она молча подчинилась, подошла вплотную, чувствуя его желание. Положила ладони на плечи, привстала на цыпочки и прижалась губами к его рту. Дыхание Аламара сбилось. Положив металлическую руку ей на талию, он притянул к себе еще плотнее, здоровая рука нырнула в волосы, властно легла на затылок. Дани ощутила у себя во рту его язык, он ласкал, вылизывая, посасывая, и это было неожиданно вкусно и болезненно-сладко.

— Куколка, что ты со мной делаешь, — хрипло выдохнул Аламар, — ты слишком хороша, чтобы…

Не договорив, он подхватил ее на руки, в два шага достиг кровати и посадил на край. Сам оперся руками о постель и продолжил целовать так, что у Дани темнело в глазах, а в животе медленно появлялась щекочуще-приятная тяжесть. Она выгнулась и непроизвольно потерлась о него грудью — и словно тысяча молний разбежалась по телу. Магкристаллы начали гаснуть один за одним.

— А, вот даже как, — пробормотал Аламар, — моя сладкая девочка… скажи, где мне тебя касаться?

Жесткие пальцы покатали сосок, отчего Дани снова выгнулась. Она уже полулежала на постели, опираясь на локти, позволяя целовать и ласкать себя. Разочарованно всхлипнула, когда Аламар убрал руку.

— Здесь? — и усмехнулся.

— Да-а-а-ах!

Он легонько прикусил горло и медленно, укус за укусом, вернулся к груди.

— Тебе нравится? Скажи.

— Да, да, да!

— Ты хочешь меня?

Она застонала от тянущего чувства пустоты. Это было странно, ни с чем не сравнимо: одновременно и горячая тяжесть внизу, и как будто хочется большего, прямо сейчас, сразу…

— Да! — прошептала в горячие губы, пахнущие осенью, — пожалуйста…

И обвила ногами его бедра, раскрываясь навстречу, дурея от сладкого ощущения наполненности, от каменных мышц под пальцами, от понимания собственной власти над ним, здесь и сейчас.

Весь мир улетел в никуда.

Остались только они вдвоем, накатывающее удовольствие, от которого крик рвется из горла, а все тело содрогается в спазмах, рваное, трепещущее дыхание, удары пульса в висках.

— Никому тебя не отдам, — прохрипел он, — моя.

Язык играет с грудью, внизу живота горячо, влажно, плоть подрагивает как будто в предвкушении.

— Еще, — шепчет Дани, окончательно забывая себя, — еще!

Ее руки, пальцы, скользят по бугристым шрамам, обрисовывая контуры, и она ловит себя на том, что ей нравится это искореженное тело, нравится горячая кожа с горьким запахом осенних костров, его сильные широкие плечи, и крепкая, жилистая спина…

Движения Аламара сделались грубыми, быстрыми, но боли не было. Наоборот, выгибаясь, прижимаясь к нему бедрами, Дани терлась о него, задевая какую-то особенно чувствительную точку внутри себя. Цветная вспышка перед глазами. Она вскрикнула, яростно впиваясь ногтями в каменную спину Аламара. Все внутри сжалось — чтобы тут же взорваться.

И она кричит, и бьется под тяжелым телом, и в ушах музыкой звучат низкие, хриплые стоны ее мужчины.

Все равно что умереть и родиться заново. И так быстро все закончилось.

… — Тебя неправильно воспитывала тетка, — он прижимал ее к себе, поглаживая по плечам.

— Почему? — думать не хочется. Вместо мыслей — теплый кисель.

— Сдается мне, это именно она тебе внушила, что добропорядочная женщина не должна получать удовольствие от соития с мужем.

Дани хихикнула и закрыла глаза.

— Наверное. Наверное, так и было… Она толком ничего не говорила, но время от времени любила рассказать, что падшие женщины навсегда после смерти остаются в царстве Темнейшего.

Аламар легонько щелкнул ее по носу.

— Тебе понравилось, я знаю.

Вместо ответа она легла щекой на его грудь, погладила пальцем старый рубец.

— Я бы хотела тебя вылечить.

— На шрамы мне наплевать, а руку… руку уже не вернуть.

Так уютно в этом теплом коконе, что горькие воспоминания об их первой брачной ночи гаснут как звезды поутру, уползают тенями в забвение.

В конце концов, бывает же такое, что не любишь — но все равно хорошо и приятно с ним?

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, — Аламар как будто читал ее мысли, и, как бы между прочим, добавил, — завтра Его Величество устраивает смотр своей армии механоидов, мне придется присутствовать.

Дани приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо.

Отчего-то стало тревожно. Этакий скользкий червячок сомнения.

— Ты бы мог не ходить? Остаться со мной?

Аламар внимательно посмотрел на нее.

— Нет, я должен там быть, Дани. Почему тревожишься? Маттиас постоянно эти смотры устраивает. Лациум работает безотказно, беспокоиться не о чем.

— Я… правда, не знаю.

Она снова улеглась и закрыла глаза. Глупости все это. Что может случиться с верховным инквизитором на смотре механоидной армии? Наверное, ничего.

Но, сама не понимая почему, Дани попросила:

— Пообещай, что ты всегда мне будешь верить. Я никогда не буду тебе лгать, Аламар.

Глава 11

Возвращение

Мохашайский пролив, что отделил острова королевства Рехши и материковую Ависию, довольно узок и, казалось, мог быть пересечен без каких-либо неприятностей.

Летом.

Зимой же на мелкой волне болтало так, что съеденное непременно оказывалось за бортом. По этой причине над утлым суденышком, что наняла Льер, вились чайки.

Чайки не отличались брезгливостью.

Видимо, припасы ненаследной принцессы, пришедшиеся не ко двору в желудках путешественников, им были по душе.

Ксеон кутался в шубу и проклинал тот час, когда согласился на уговоры Льер отправиться морем. Вот уже второй день он проводил, сидя на палубе, прислонясь спиной к мачте и стараясь дышать как можно глубже. Помогало плохо. Постоянно мутило, болела голова. Какого Темного он послушал бабу, пусть и ученую?

Но она убеждала, что четыре человека, вывалившиеся из портала, всенепременно вызовут подозрения. Ведь контролеры и агенты инквизиции так и ждут возвращения принца, так и облизываются. Учитывая, что изготовленный артефакт все-таки не сможет задавить десяток контролеров одновременно, да и пределы его возможностей тоже имеются, им следует высадиться инкогнито на севере столичного острова, и только затем добраться до Мирата… А четыре путешественника, прибывшие по делам в северный порт Эвистон, мало кому нужны и интересны. Тем более, что документы есть, даже подлинные. Ведь ненаследной принцессе ничего не стоит их изготовить.

Ксеон тогда согласился. План выглядел разумным. Не нужно слишком рано давать о себе знать проявлением магии, агенты инквизиции засекут, потом проблем не оберешься. Они прибудут в Эвистон на обычном рыбацком судне, там наймут экипаж, и только потом, оказавшись в Мирате, перенесутся в королевский дворец. Ну, а там — пустить волну подчинения по королевским механоидам и отправить их убивать обладателей Дара Контроля. После этого уже ничто и никто не будет мешать занять принадлежащий по праву трон…

Хвала Всеблагому, их путешествие подходило к концу.

За два дня, проведенные на корабле, Ксеон успел возненавидеть Ханса Мельхольма самой лютой ненавистью и поклялся себе, что избавится от этого упыря сразу же, как только провернет задуманное. Упырь он и есть упырь. Даже пахло от него мертвечиной, и руки постоянно были потными и липкими, Мельхольм постоянно вытирал их о штаны. И этот осторожный взгляд исподлобья… Ксеону мерещилось, что Мельхольм даже в мыслях примеряется, как, откуда и сколько нужно отрезать от него, чтобы получить «артефакт ментальной репарации шестого уровня». Опасения были не пустыми. В первый же день плавания Ханс подошел и смущенно спросил, не будет ли Ксеон столь любезен наполнить пробирочку мочой. Ксеон настолько опешил, что даже не нашелся, что и ответить. Вовремя вмешалась Льер, оттащив за рукав доктора артефакторики и что-то внушая тому шепотом. Отвратительный тип. Еще более отвратительный, чем верховный инквизитор. Тот хотя бы просто сжигает, а не вырезает органы для изготовления всяких занятных артефактов.

Капитан королевской стражи Шан, которого Льер потащила с собой, тоже изрядно раздражал вечно каменным выражением физиономии. Он тенью следовал за своей принцессой, почти никогда не оставлял ее одну и не давал Ксеону обсуждать с ней дела.

А Льер и не торопилась вести какие бы то ни было разговоры. Да и вообще, отмалчивалась. Валялась целыми днями в гамаке, в трюме, и выходила подышать только когда смеркалось, и сам Ксеон отправлялся спать. О том, что у принцессы на уме, оставалось только догадываться.

Размышляя, Ксеон щурился на белый диск солнца, проглядывающий сквозь тучи. Кораблик болтало по волнам. Вверх-вниз. Вверх-вниз, и так бесконечно. Капитан, старый ависиец, стоял у штурвала. Единственный его помощник возился с парусом.

Скучно.

Ксеон прикрыл глаза, откинулся затылком на сырое дерево. Стоило смежить веки, как провалился в мутный тяжелый сон. Как будто бы он снова мальчик, и хочет выйти из комнаты, а охрана не выпускает, и большой усатый сержант бубнит, мол, ваше высочество, папенька ваш распоряжение оставил никуда вас не пускать. И такая жгучая ненависть полыхнула, что он вцепился в горло отцу и сжимает, сжимает пальцы, покуда не раздается противный хруст…

А потом кто-то тряс за плечо, и далекий сиплый голос орал:

— Просыпайтесь, господин хороший! Эвистон!

Эвистон.

Неужели прибыли?

Он встрепенулся, дернул плечом.

— Ну, ты, не тронь.

Темная, изрезанная морщинами и шрамами рожа капитана перекосилась, он смачно плюнул на палубу.

— Да чего ж? В порт заходим. Я вам что, нянькой нанялся, будить еще?

— Ладно, — буркнул нехотя, — спасибо.

— Спасибо в карман не положишь, — ответил капитан судна, щеря гнилые зубы.

— Тебе уже заплатили, и неплохо, — отрубил Ксеон.

Поднявшись и придерживаясь за мачту, он с наслаждением выпрямился, хрустнул позвонками. Пожалуй, более всего на свете хотелось ощутить под ногами твердую землю. Ну, и помыться, в горячей воде, отодрать с себя намертво въевшуюся соль, рыбную вонь, которая, казалось, будет преследовать вечно.

А далеко впереди, в дымке, уже проглядывали каменные здания Эвистона. Их суденышко входило в бухту, лавировало меж величественных парусников и тяжелых торговых механоходов, где колеса с лопастями крутились благодаря все тому же лациуму. Получалось, что механоходы — корабли, наделенные подобием разума, говорят, управлять ими — одно сплошное удовольствие.

Рядом незаметно появилась Льер, заспанная, на щеке след от подушки. Алые волосы треплет свежий ветер.

И на этот раз она была одна, без сопровождения.

— Ну что, — подмигнула задорно, — пожалуй, мы прибыли. Очень скоро мы подойдем к той черте, после которой обратно уже не повернешь.

— Я знаю. — Он вновь посмотрел на приближающийся Эвистон, — я не поверну. А ты готова идти до конца, Льер? Действительно готова?

— Заметь, ты сейчас спрашиваешь, готова ли я быть королевой Рехши.

Принцесса усмехнулась, смахнула с глаз спутанную прядку.

— Так вот, Ксеон, да. Я готова стать твоей королевой. Свою часть сделки, как видишь, я выполняю безукоризненно и жду того же от тебя.

Ксеон снова поймал себя на странном ощущении, что не до конца доверяет этой красивой и умной особе.

Пока что она была на его стороне и, что уж там говорить, без нее он бы не справился. Но кто знает, что там за мысли крутятся в этой женской головке самых совершенных очертаний? Опять-таки, Мельхольм и Шан при ней.

«От Мельхольма надо избавляться, и чем скорее, тем лучше», — вновь подумал Ксеон.

Ну, а Шан…

Шан не казался помехой. Всего лишь солдафон, согревший постель ее высочества.

— Льер, а как ты объяснила отцу наше путешествие? — только и спросил он.

Принцесса лучезарно улыбнулась. Она была так мила, так красива и так неуместна на этой грязной рыбацкой шхуне. И глаза ее, цвета хризопраза, такие ясные…

— Я сказала отцу, что поеду на воды. Это далеко на востоке, Ксеон. И туда же отправила свой экипаж. Так что папа не хватится меня, наверное, до следующей недели.

— Понятно. А к этому времени я порадую тебя короной Рехши, — Ксеон добродушно усмехнулся. Поднял было руку, чтобы коснуться шелковой щеки принцессы, но передумал.

Они же союзники.

Все прочее следует оставить на потом, когда все утрясется.

* * *

Эвистон встретил их мелкой водяной трухой с неба, отменно вымешанной грязью под ногами и рыбной вонью. Проверку документов прошли без осложнений: никто не признал в бородатом торговце беглого принца. Да и откуда им знать его в лицо? Принц Ксеон ведь почти не покидал дворца. Если кто и ищет, то только агенты инквизиции. Аламар наверняка раскинул свои мерзкие щупальца по всему королевству…

Ксеону не терпелось двигаться дальше, на юг, но Льер капризно заявила, что и шагу дальше не ступит без хорошей ванны и ужина.

Пришлось тащиться от набережной вглубь города, к ратуше, высматривать приличную гостиницу. Выбрали «Кит и гарпун», каменную, о двух этажах. В окна виднелись светлые занавески.

Правда, свободных номеров осталось всего два. По этой причине Льер забрала к себе Шана, а Ксеону пришлось селиться с Мельхольмом. Впору взвыть.

Передергиваясь от отвращения при мыслях о ночи в одном помещении с «упырем», Ксеон решительно занял ванну первым. После Мельхольма он ни за какие коврижки бы не полез купаться. Перед глазами все еще стояло то, как доктор артефакторики спокойно ковырялся в зловонных, напухших внутренностях трупа, вырезая «четвертый квадрант печени». После него в ванну лезть — все равно что в гниющих рыбьих кишках мыться.

Ксеон старательно натерся куском дешевого мыла, ополоснулся и почувствовал себя почти человеком. Раздумывал, не остричь ли отросшую бороду, но потом решил — подождет. Он сменил белье, оделся и спустился в обеденный зал.

И первое, что он там увидел, была яркая шевелюра Льер.

Ненаследная принцесса сидела за столом и весело щебетала с какой-то незнакомой теткой, по комплекции похожей на заварной чайник.

Ксеон так и замер. И что все это значит? Льер здесь кто-то поджидал?

Он попятился, стал за угол так, чтобы принцесса его не могла заметить. Едкая волна раздражения накрыла с головой, оседая мерзкой пеной. Послушать бы, о чем они говорят. Тетка хихикала, тряся румяными щеками, а Льер что-то негромко рассказывала ей, отчаянно жестикулируя. Потом принцесса откинулась на спинку стула и весело рассмеялась, так, словно услышала удачную шутку. Ксеон выругался про себя и в который раз задумался над тем, не ошибся ли он в выборе союзника.

Женщину он предпочитал видеть глупой и покорной как овца.

А Льер… это не баба. Это инквизитор в юбке.

Стинув кулаки так, что костяшки хрустнули, Ксеон решительно вышел из своего укрытия, широким шагом пересек зал и остановился прямо за спиной Льер.

Тетка-чайник испуганно вытаращилась, всплеснула пухлыми руками.

— Дорогая, — вкрадчиво произнес Ксеон, опуская ладони на узкие плечи Льер, — а я тебя обыскался. Кто это с тобой?

Если бы Льер вздрогнула… если бы испугалась, если бы замерла хоть на мгновение — о, это было бы признанием, признанием предательства, в том, что она успела сговориться с инквизицией Рехши, или не инквизицией, а со службой безопасности короны. Да хоть с самим Темнейшим! И тогда разговор был бы совсем иным.

Но Льер, хихикнув, положила тонкие пальцы поверх его руки.

— Дорогой, это тетушка Танвейн, я у нее иногда ингредиенты к артефактам закупаю. Ну, рыбьи пузыри, жир, костяную муку. Танвейн, это мой муж, Кворл. Я разве тебе не писала, что замуж собралась?

Тетушка Танвейн причмокнула губами так, словно только что попробовала вкуснейший персик. В ее круглых глазах отразились понимание и легкая зависть, какую стареющая женщина может испытывать к молодой.

— Люси, ты мне ничего не писала! Господин Кворл, да что ж вы стоите? В ногах правды нет. Присаживайтесь, присаживайтесь… Хехе, ну понятно, такая красавица-жена должна быть только рядом с мужем…

Она тяжело вздохнула, взяла с большого блюда калач, посыпанный маком.

— Я, пожалуй, пойду, милая. Ты не забывай старую тетку, как будешь здесь, зови, поболтаем. А ежели что заказывать будешь, пиши заранее, чтобы я все для тебя подготовила.

И, с грохотом отодвинув стул, Танвейн двинулась к выходу, покачиваясь, словно каравелла на волнах, и не забывая прижимать к груди калач.

Ксеон обошел стол и сел напротив Льер.

— Чаю? — спросила она, поправляя выбившийся из прически локон.

Он проигнорировал вопрос.

Раздражение, терпкое, словно прокисшее вино, никуда не делось.

И снова чувство беспомощности, как будто он никак не может повлиять на происходящее, а события сменяют друг друга, катясь развеселой вереницей.

— И что это было, сейчас? — он побарабанил пальцами по столу.

Льер приподняла красиво очерченную бровь и взяла маленький бублик, пахнущий ванилью.

— Знакомую встретила, — невозмутимо ответила она, — ты все слышал.

— Мне не нравится, то, что ты не предупреждаешь об этих «знакомых».

— Разве я обязана тебе докладывать обо всем, что было со мной раньше? — Льер с хрустом надкусила сушку, — это моя старая знакомая, я давно веду с ней дела…

— Только она не знает, как тебя зовут. А может быть, и ты не знаешь ее настоящего имени? Может, это агент инквизиции?

— Не думаю, — беспечно отмахнулась Льер, — мы давно сотрудничаем по некоторым вопросам. А сейчас случайно встретились. Танвейн была рада меня видеть, последние сплетни рассказала. Кстати, кое-что и для тебя интересное…

— И что же?

Льер хмыкнула и сказала:

— Твой любимый инквизитор женился. Все об этом только и говорят. Мол, кровь старейшего рода Нирс смешал с грязью. Женился на невесть откуда взявшейся девке… Говаривают, вообще из публичного дома ее взял.

Ксеон почувствовал, как руки сжались в кулаки.

— С чего ты взяла, что это будет мне интересно? Да мне… плевать я хотел, пусть хоть на извозчике женится!

Льер лукаво улыбалась, глядя на него, и грызла сушку.

— Прости. Я подумала, что тебе будут интересны последние сплетни.

— Танвейн-то откуда это известно?

Ясный, невинный взгляд. Мягкая улыбка на розовых губах, так улыбаются плачущим детям. И Ксеон это очень остро чувствовал, то, что Льер пока что на пол-шага, а то и на шаг впереди. Если так пойдет и дальше, придется и от нее избавиться…

— Тетушка Танвейн ведет дела со многими уважаемыми людьми этого города, — спокойно ответила Льер, — есть еще одна новость, которая, возможно будет тебе интересна. А может, и нет.

И принялась медленно пить чай, делая мелкие глотки.

Ксеон натянуто улыбнулся. Хотя именно в этот миг более всего хотелось сомкнуть пальцы на тонкой шее Льер, припечатывая ее затылком к стене, и зло, больно впиться поцелуем в ее безупречные губы. Стереть, наконец, эту хитрую ухмылку.

— Я вижу, ты любишь играть с огнем, ненаследная принцесса.

— Если бы не любила, то не согласилась бы играть с тобой, — совершенно серьезно ответила она, ставя чашку. И как бы между прочим добавила: — Сегодня утром король Маттиас выехал из столицы на полигон устраивать смотр своей неповторимой и непобедимой армии.

Чтобы ничем не выдать охватившего волнения, Ксеон с силой провел по волосам. Глубоко вдохнул-выдохнул. А затем, глядя в ясные глаза Льер, прошептал:

— Что бы ты ни говорила, мы воспользуемся моим Даром. Глупо упускать такую возможность.

Льер согласно кивнула.

Ну хоть в чем-то эта женщина не стала перечить.

* * *

…Дар телепортера раскрывался в груди огненным цветком, пульсировал и наливался жаром, обжигая ребра изнутри. Стало тяжело дышать. Ксеон понимал, что замер на кромке материи, что еще мгновение — и провалится, сорвется в бездну. Но воспоминания давались с трудом. Ведь он не был на полигоне много лет, с того самого момента, как покатался на драконе.

Что там было-то?

Безбрежное зеленое поле. Рваная кромка ельника вдали. За спиной — несколько деревянных ангаров, огромных, куда помещалась вся армия не-живых, но при этом вполне разумных созданий. А для драконов был сооружен высоченный навес. Вот и все, с поправкой на то, что нынче зима, гадкая зима на островах. Вместо снега — туманы и сырая труха с вечно хмурого неба…

Он тряхнул головой, понимая, что отвлекается.

— Готовы? Три, два, один…

И сжал руку Льер.

А потом позволил Дару, наконец, раскрыться. Проваливаясь в черное ничто, пронизанное липкими золотыми нитями, держа перед мысленным взором место, куда нужно было перенестись. Ельник. Они не должны вывалиться прямо на головы королю и его свите. К тому же, с Маттиасом будут инквизиторы — на тот случай, если поблизости обнаружится менталист. Может быть, даже сам Аламар.

«Хорошо бы, — Ксеон не сдержал улыбки, — вот тут-то ты и получишь от меня за все. К чему оттягивать такое удовольствие?»

Золотистые струны рвались, лопались с оглушительным треском. Желудок сжался, грозя вывернуть обратно съеденный завтрак. Ксеон изо всех сил потянулся к своему видению, почти ощутил терпкий запах хвои, травы, нагретой солнцем… Хрясь! И его выплюнуло в мокрый снег, прямо в поросль молодых елок.

Спустя мгновение рядом с руганью плюхнулся Шан. За ним, почти одновременно, Льер и Мельхольм.

Тут желудок окончательно скрутило в невозможную фигуру, и Ксеона все-таки вырвало.

— С удачным прибытием, — прокомментировала Льер.

Ее, похоже, и не тошнило вовсе. Она быстро поднялась, отряхнула штаны, которые надела по случаю, и принялась озираться по сторонам.

— Смотри, Ксеон, ты все верно рассчитал, — тонкий пальчик с аккуратным розовым ноготком ткнул куда-то за спину, — вон и полигон. А вон и ваши механоиды. Дай-ка хоть посмотрю на них, я никогда не видела… столько…

Он поднялся на ноги и, щурясь, впился взглядом туда, куда указала принцесса.

Сердце на миг сжалось, а потом пустилось вскачь.

Механоиды! Любимые твари короля, куда более любимые, чем старший сын, чем жена.

В блеклом свете зимнего солнца тускло поблескивали металлические бока: стальные, бронзовые, черненые. Издалека непобедимая армия походила на стадо небывалых тварей, бок к боку, шеренга к шеренге. Десятки, сотни, тысячи металлических, заправленных лациумом, неживых, но при этом чувствующих и разумных. Издалека доносился лязг, как будто в мешок собрали рыцарские доспехи и встряхивали. Смотр, похоже, только начался: было видно, как из-под навеса один за другим выползают крылатые драконы, сверкая блеклым золотом. Драконы были самыми дорогими, и Маттиас приказывал покрывать детали позолотой…

Ксеон сквозь зубы втянул сырой воздух.

В груди собиралось странное чувство, взрывоопасная смесь жгучей ненависти и восторга. Он ненавидел механоидов, на которых король променял сыновнюю любовь. Он восторгался и любил их, потому как этими существами мог править безраздельно и вечно, пока жив.

Бездумно потирая грудь, Ксеон все смотрел и смотрел, и не мог оторваться.

В голове звенела пустота, и там, словно горох в погремушке, скакала одна-единственная мысль: вот оно. Настал час, когда он отомстит за все. За мать. За себя. За двадцать лет неволи. За ошейник, выпивающий силы…

А потом внезапно стало хорошо. И он понял, что сделает то, что собрался, давно шел к этому.

— Ксеон, — тихо позвала Льер, — ты… как?

И осторожно прикоснулась пальцами к ладони.

Пальцы у Льер были ледяными. Или он сам горел.

— Сейчас, — горло с трудом выталкивало слова, — мне нужно немного времени. Идите, спрячьтесь в ельнике… Пока что я один. Вы мне не помощники.

— Уверен? — только и спросила принцесса.

А потом, так и не дождавшись ответа, пошла к темной полоске леса. Шан и Мельхольм потащились следом.

Ксеон остался один. Теперь дышалось глубоко и спокойно, сердце размеренно отсчитывало удары. Он представил себе, как будет смотреть в глаза отцу, как плюнет тому в лицо. Это тебе за мать, ублюдок. Ты никогда никого не любил, кроме этих тварей, кроме воплощения твоего божественного могущества на островах.

А потом подумал о том, что обязательно убьет Аламара. Врагам не нужно оставлять и тени возможности отомстить, особенно таким зубастым врагам, как нынешний верховный инквизитор.

— Ну что ж, начнем… папенька… — пробормотал он.

Закрыл глаза. Почувствовал, как шевельнулся под грудиной теплый комок Дара менталиста. Ксеон начал раскручивать его, отщипывая от теплого клубочка, заставляя саму магию течь сквозь пальцы, превращаясь в тяжелые, вязкие нити. Подталкивая их, он заставлял частицы Дара плыть в сторону войска механоидов, а жаркий ком Дара крутился все быстрее, быстрее, и алые нити плыли по промозглому воздуху, заполняя собой серое небо.

Когда Дар достиг войска, в виски тупой болью ввинтились голоса. Сотни, тысячи голосов.

«Кто ты? Ты нас слышишь? Ты понимаешь?»

Ксеон толкнул волну обожания и сочувствия. Они должны были осознать, что он — не враг, скорее покровитель.

«Я слышу вас. Понимаю. Почувствуйте мою волю. Обратитесь ко мне. Вы — мои»…

Он слышал легкий хруст, с которым его Дар ломан печати контроля на кристаллах лациума. Войско всколыхнулось в едином порыве.

«Мы — твои. Прими нас, хозяин».

Растянув губы в улыбке, Ксеон поднял вверх руки. Алые нити сочились из пальцев, точно кровь, и уходили туда, дальше, нависая над войском механоидов. Он тряхнул кистями рук, набрасывая на войско невидимую сеть. Это было странно — они как будто все уместились в его ощущениях. Теперь он мог почувствовать любого, заставить его выполнять именно то, что нужно…

— Ты, — прошептал Ксеон, обращаясь к великолепному дракону, — я помню тебя, а ты помнишь меня. Ты — мой.

— Даааааа, мой повелитель. Я — твой. Твой…

— Ко мне, — скомандовал Ксеон. И, уже обращаясь к прочим, приказал, — короля в кольцо и не выпускать.

Издалека было видно, как, сверкая позолоченными крыльями, дракон взлетел вверх и направился прямо к новому хозяину. Армия всколыхнулась, до Ксеона донеслись перепуганные вопли.

«Кричите, кричите», — он довольно усмехнулся, наблюдая за полетом дракона.

Скоро… совсем скоро все свершится. То, о чем он так долго грезил, сидя взаперти. Несчастный ребенок, лишенный всего.

Дракон сделал широкий круг над ельником, а потом мягко опустился на землю, на все четыре больших когтистых лапы. Хвост, состоящий из множества сочленений, хлыстом взрыл мокрый снег, мешая с почвой. Шишкастая голова, в пасти которой мог разместиться сам Ксеон, опустилась. Обрамленные золотыми веками глаза полыхали угольями.

Ксеон погладил металл, который оказался неожиданно теплым, словно в венах дракона текла настоящая кровь.

«Ну что, пора бы и послужить мне. Ты — мой, не забывай».

В ответ пришла яркая волна эмоций, смесь преданности и обожания.

Ксеон ловко забрался в седло.

«Летим, мой друг!»

Ветер хлестнул в лицо, и было это так чудесно, что Ксеон рассмеялся. Он внезапно вспомнил себя маленьким, когда точно так же оседлал дракона. Тогда было хорошо, как и сейчас. Только вот потом его ждали перекошенная рожа дражайшего папочки и жгучие удары хлыста.

Сверху Ксеон прекрасно видел, что внутри кольца механоидов осталось достаточно пространства, чтобы дракон приземлился. Там жались друг к другу люди, среди которых был его отец, король Маттиас.

— Вниз, — приказал он.

Дракон повиновался.

А потом вдруг случилось то, чего Ксеон не ожидал.

Навстречу с утробным ревом выгнулась чудовищная линза багрового пламени. Он только и успел закричать, когда механоид нырнул в беснующийся огонь.

Жар скользнул по одежде, словно вода.

Дракон взвыл, прорываясь сквозь толщу огня, и в Ксеона щедро плеснуло болью неживого существа.

— Вперед! — зарычал он, — давай, давай!

Скользнула мысль о том, каким сильным пиромантом надо быть, чтобы создать настолько ощутимый слой магии, держать его так долго, закрывая короля…

Аламар, сукин сын. Вот сейчас и сочтемся.

Механоиду было больно… Ксеон стиснул артефакт, ограждающий от воздействий пироманта, и улыбнулся.

Ну, что ж…

Пламени все не было конца. Оно, казалось, жило само по себе, наполняя невидимую сферу.

— Сломай источник, — приказал Ксеон.

Механоид сдавленно рыкнул.

Толчок. Твердая земля.

Дракон стал на ноги.

И пламя, пыхнув, исчезло, как будто впиталось в размякшую землю.

Ксеон оглядел сбившихся в кучку людей и невозмутимо соскользнул по металлической спине вниз. Взгляд зацепился за изломанную фигуру в черном под когтистой лапой дракона. Неужели так просто?!!

Да, закончился верховный инквизитор. Легко и быстро. Но если бы не артефакт, и если бы не разделанное, как туша, тело того пироманта, что так и остался безымянным… Его, Ксеона, уже бы не было здесь.

Он медленно перевел взгляд на короля и едва не расхохотался.

Таким он папеньку давно не видел.

Лицо короля сделалось багровым, он таращил глаза так, что они того и гляди вывалятся из орбит и поскачут словно мячики по земле. Парик сидел криво, не скрывая лысины. Рот перекосило.

— Т-ты! — прохрипел Его Величество Маттиас.

Немногочисленные придворные за его спиной ахнули, подались назад и прижались друг к другу еще плотнее. Ксеон узнал министра финансов. Остальные оказались незнакомы.

— Да, это я, — ответил он невозмутимо, — я вернулся, папа.

— Зачем? Зачем ты, отродье, вернулся? — и голос короля сорвался на позорный фальцет. Скрюченные руки, дрожа, вытянулись в сторону Ксеона, как будто даже сейчас король пытался вцепиться ему в глотку.

Сдерживать вскипающий гнев становилось все сложнее.

Ксеон усмехнулся, провел ладонью по драконьей морде.

— Соскучился по столице, отец.

— Да я, может, и не твой отец, темная тварь! — страх, похоже, напрочь вытравил разум Маттиаса, оставив пустую оболочку. И дальше: — эта шлюха точно нагуляла тебя! У меня… у меня просто не могло быть сына с Даром, понял?

Ксеон вздрогнул.

— Вот как…

Король сомневался в собственном отцовстве. Что ж, это могло быть и правдой, хотя Ксеон не верил в то, что мать была неверна супругу. Он запомнил ее покорной и прилежно выполняющей долг бытия королевой. Почему-то казалось, что такая женщина не будет обманывать мужа-короля, зажимаясь по углам с любовником.

Но Маттиас сомневался.

Возможно, в этом-то и была вся беда? И не дар менталиста оказался виновен в равнодушии короля к сыну, а всего лишь сомнения?!!

Он шагнул вперед, схватил короля за грудки и тряхнул. Смотрел в длинное, исчерканное морщинами лицо, понимал, что сейчас стошнит в очередной раз — изо рта у короля изрядно воняло.

Матушка покорно принимала собственную судьбу.

И почему-то Ксеон уже и не сомневался, что она была верна этому куску мяса. Но сейчас… он должен был что-то сказать. Ответить. Ударить побольнее.

— Да от тебя любая бы загуляла, — наконец выдохнул он, — но раз уж ты не считаешь себя моим отцом, то так будет еще и проще.

— Ты… что ты собираешься делать?.. — король Маттиас замер, застыл, словно окостенел.

«И похож на жабу лупоглазую».

Ксеон пожал плечами, разжал пальцы и механически разгладил дорогое сукно королевского сюртука. Последняя, тонкая ниточка, что еще связывала его с отцом, натянулась и лопнула с едва слышным звоном.

Ксеон прислушался. В ушах нарастал гул, кровь вскипала от тяжкой, густой ненависти, что катилась к ним со всех сторон. Механоиды… стояли неподвижно, но Ксеон уже понимал, чего именно они хотят.

Не говоря более ни слова, он отвернулся, потом и вовсе забрался в седло у основания драконьей шеи.

Приказал коротко, одновременно посылая мыслеобраз:

— Забирай инквизитора и взлетаем.

— Стооой! Куда?!! — проревел с земли Маттиас.

Ксеон усмехнулся.

А потом просто отпустил механоидов, позволяя сделать то, на что толкала их застарелая ненависть к ныне поверженному господину. Свист ветра в ушах заглушил крики внизу.

В конце концов, министров он подберет новых. Незачем кому-либо знать о том, что принц Ксеон, может, и не сын Маттиаса вовсе…

* * *

Дракон мерно вздымал и опускал крылья, рассекая сырой воздух. За спиной притихла Льер, но Ксеону было приятно ощущать, как судорожно вцепилась она в его одежду. Это там, на земле, принцесса могла умничать и плести интриги, а здесь, под облаками, ей было страшно. Стоит ему пожелать — и соскользнет из седла, чтобы разбиться в лепешку.

Шана и Мельхольма Ксеон вообще оставил внизу, а когда Льер возмутилась, обронил, мол, до столицы и сами доберутся. И теперь дракон уверенно летел к Мирату, изредка нарезая крутые виражи. Туда же, подгоняемая желанием Ксеона, торопилась армия механоидов, текла по дороге подобно неуклюжей чешуйчатой гусенице. Впрочем, ощущение медлительности было обманчивым.

— Ты запустишь их в город? — прокричала на ухо Льер.

— Конечно, — пожал плечами, — они знают, кого надо убивать.

— Инквизиция?

— Да. Никого не должно остаться.

— А… этот?

Она спрашивала про тело, зажатое в драконьей лапе.

— Выставлю голову на всеобщее обозрение.

Кажется, Льер что-то пробормотала, но Ксеон не расслышал.

С высоты птичьего полета Мират был как на ладони: белый, чистый, аккуратный в центре и грязный, словно в лохмотья одетый, по окраинам. Ксеон, щурясь, выискал королевский дворец и направил дракона прямо туда. Чем дольше он управлял механоидной тварью, тем, казалось, сильнее крепла их ментальная связь. Вот и сейчас, уже и команды не требовались: стоило только пожелать, и дракон сразу взял нужный курс.

Ветер хлестал в лицо. Мират выглядел как растревоженный муравейник, люди метались, тот, кто поумнее, сразу прятался. Еще один крутой вираж — и механоид тяжело сел во внутреннем дворе.

— Сиди, не высовывайся, — приказал он Льер.

Она ощутимо побледнела, молча кивнула, стиснув напоследок его запястье. Ксеон ухмыльнулся: право же, такой Льер ему нравилась гораздо больше. А самое главное, исчезло наконец то нехорошее чувство, что события вокруг мелькают без его на то воли. Теперь он сам управлял происходящим, и пусть только посмеет… хоть кто-нибудь…

Отовсюду бежала стража, кое-кто был вооружен ружьями.

Ксеон поморщился. Ох, не любил он это новомодное оружие, которое плевалось кусочками свинца. Подхватил каплю Дара телепортера, одним взмахом размазал портал по этому слою реальности, тем самым образуя вокруг себя щит. У кого-то хватило ума пальнуть, и пули ожидаемо нырнули в портал, так и не достигнув цели.

— По королю стреляете, сучьи дети! — рявкнул Ксеон, — ружья опустить! Король Маттиас мертв!

И пошел на них, все еще придерживая щит. Раздался еще один выстрел, одиночный, пуля провалилась в портал. Стрелял какой-то мальчишка, на котором-то и мундир болтался как на вешалке.

— Взять, — беззвучно, одними губами произнес Ксеон.

Перед глазами молнией мелькнула металлическая морда, хрустнуло, затрещало. Кто-то вскрикнул. Под ноги щедро плеснуло кровью. Ксеон глянул — механоид мотал из стороны в сторону бездыханное уже тело, прокушенное насквозь.

— Я наследую престол, — повторил громко, — даю вам шанс преклонить колена добровольно или последовать за этим… преступником, поднявшим руку на монарха.

На этот раз его поняли правильно.

Ксеон медленно двинулся дальше, и перед ним расступались, вокруг образовалась пустота.

Он вошел под своды дворца, потянул носом. Пахло деревом, пыльными шторами и совсем чуть-чуть — апельсинами. Знакомая до боли вязь запахов, с самого детства. Совсем некстати вспомнилась деревянная лошадка, которую он случайно сломал, будучи совсем еще мальчиком. Тогда Дар менталиста еще дремал. Ксеон сидел на лестнице и плакал над своей самой лучшей игрушкой, а король подошел и долго, молча гладил по голове…

«Да какого темного?!!»

Ксеон отмел воспоминание, растоптал его жесткими каблуками. Еще не хватало мук совести, в самом деле. Каждый получил по заслугам, и нечего теперь сопли распускать.

Он шел, так и не убрав щита, но вести расползались по дворцу куда быстрее. И вот уже ему кланяются, вот уже собралась кучка придворных льстецов — Ксеон взял себе на заметку, что именно их он первыми скормит своему дракону. Механоиды, конечно, в пище не нуждались, но убивать умели и, судя по всему, любили.

Ксеон остановился перед королевским рабочим кабинетом, смерил пристальным взглядом двух здоровяков с ружьями наперевес. Те спешно опустили головы и распахнули тяжелые створки дверей.

— Очень благоразумно, — похвалил Ксеон, — зачем сражаться, когда Маттиас уже демонов Темнейшего кормит?

Ответом ему была мертвая тишина. Никто не произнес ни слова, даже забыли как дышать. Он прошел в кабинет, остановился перед массивным письменным столом.

Теперь пахло пылью и табаком. Ксеон без труда нашарил взглядом изукрашенную камнями табакерку Его Величества. Он терпеть не мог запаха табака, распахнул окно, впуская сырой холодный воздух, и, размахнувшись, швырнул табакерку на каменные плиты двора. Во все стороны брызнуло блестками. Ксеон несколько мгновений понаблюдал за тем, как кто-то из стражи бросился подбирать драгоценные осколки, а затем вернулся к столу.

Как обычно, там было полно бумаг и свитков. Полный хаос, такой же, как в мозгах покойного монарха. С этим всем придется разбираться, но потом. А сейчас… он потянулся сознанием к своей — теперь уже окончательно своей — армии. Механоиды постепенно втягивались в город, кое-где их встретила инквизиция и боевые маги. Но ведь не зря это была непобедимая армия! Ксеон, морщась от распирающей изнутри головной боли, послал мыслеобраз инквизитора, мага-контролера, одновременно приказывая убивать, а сам откинулся в кресле.

Пожалуй, щит можно было убрать.

Наверное, подданные уже поняли, что у них новый король.

Осталась самая малость…

И он уже было встал из-за стола, как эта самая «малость» рывком распахнула двери и замерла на пороге.

— Братик! — в голосе принца Шедара искрилась, сверкала неподдельная радость, — как хорошо, что ты жив! Всеблагий, я так боялся, что с тобой что-нибудь случится!

И все внутри сжалось тугой пружиной. На горло как будто снова ошейник одели. Не пошевелиться, ни слова сказать…

Шедар в самом деле был рад его видеть.

Темнейший!

Но… зачем? Зачем он так сказал именно теперь, когда его судьба решена?

— А что с отцом? — тем временем поинтересовался младший принц.

Ксеон прочистил горло.

— Отец… несчастный случай на полигоне.

— Ох, — только и сказал Шедар, — так как же теперь мы будем, братик?..

И посмотрел доверчиво, как теленок.

«Убей его, — сказал себе Ксеон, — еще один наследный принц нам не нужен».

Сам не зная зачем, спросил едва слышно:

— Ты любил своего отца?

— Ну а как еще, — Шедар пожал плечами, — отец же.

Побарабанил пальцами по полированной столешнице.

— Почему тогда не вижу скорби?

Младший брат потоптался на месте, покачал головой.

— Это… сложно, Ксеон. Он-то не любил ни меня, ни тебя. А тебя так вообще ненавидел, похоже.

Ксеон вздохнул, почесал переносицу.

Сколько дел впереди. Льер все еще там, во дворе, сидит на драконе. Надо ее хотя бы во дворец забрать, что ли.

— Садись, — приказал он Шедару, указав на свободный стул, — учитывая формальную сторону вопроса, братик, я хочу, чтобы ты написал бумагу о том, что не претендуешь на престол Рехши.

— Но…

«Он знает, что Маттиас указал именно его в завещании».

Похоже, выбора не оставалось.

И снова этот телячий взгляд, такой жалкий, доверчивый… Любящий, пропади все пропадом. И от взгляда этого все берется тугим узлом внутри, вспухает острыми шипами, рвущими плоть, и делается тошно…

— Ты можешь выбирать, братик, — устало сказал Ксеон, даже не понимая, отчего возится с этим мальчишкой, — выбирай сейчас, потом будет поздно. Ты ведь понимаешь, что сейчас происходит, а?

Глава 12

Время одиночества

В то утро Дани проснулась на рассвете. Ей снилось что-то непонятное, но тяжелое и кровавое, так что она распахнула глаза и долго лежала, глядя в светлеющий над головой потолок. Дыхание колючим ершиком царапало горло, и в груди все дрожало, трепыхалось. Потом, постепенно приходя в себя, Дани услышала рядом глубокое дыхание и вспомнила, что Аламар остался у нее на всю ночь, не ушел к себе. Она крепко зажмурилась, а затем, внезапно решившись, придвинулась ближе к спящему мужчине и прижалась боком, обхватив руками жесткую и исчерканную шрамами грудь.

Он моментально напрягся и уставился на Дани таким привычным, пронзительным и пугающим взглядом.

«Я снова делаю все не так и не то», — она испуганно отодвинулась было, но Аламар удержал, опустив руку на талию.

— Что случилось? — шепотом, и этот шепот отчего-то огненной вязью ложится на кожу, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

Дани смутилась. Она вовсе не хотела выглядеть слабой, и еще меньше желала в глазах Аламара предстать истеричной дурой. Поэтому сказала сухо:

— Сон дурной. И как-то не спится теперь.

Инквизитор тихо вздохнул, мягко привлек ее к себе и накрыл их обоих тяжелым одеялом.

— Что там было, Данивьен? Там, во сне?

— Я не помню, — она растерялась. Ощущение горячего тела рядом, и их разделяет лишь тонкая ткань ее сорочки.

— Я тоже никогда не помню своих снов, — признался Аламар, — знаю, что снится какая-то дрянь. Каждую ночь снится. Возможно, приходят все те, кого я убил, или кого допрашивал. Но к утру ничего не помню, только голова тяжелая.

Он помолчал, раздумывая, а потом прошептал:

— Не бери в голову, куколка. Это всего лишь дурной сон.

И от этих слов его Дани охватило настолько полное чувство покоя и защищенности, что она еще плотнее прижалась к жесткому боку Аламара, приникла щекой к его бугристой от шрамов коже, спрятав голову у него под мышкой.

— Ну что ты, маленькая…

Лицу сделалось горячо, горло сжалось в спазме. На нее вдруг обрушилось тяжелое, словно скала, чувство вины — за то, что выпустила принца, который должен был понести заслуженное наказание, за то, что втрескалась по уши в того, кто был недостоин, за то, что не могла заставить свое сердце взять — и по мановению руки принять другого.

— Аламар, — хрипло шепнула она, — я хочу любить тебя. Правда, очень хочу. Я попытаюсь вернуть тебе то, чего тебя лишили… семью. Дай мне только немного времени, чтобы привыкнуть… пожалуйста…

Он долго молчал. Потом повернулся на бок, навис над ней, требовательно заглядывая в глаза. Дани испуганно зажмурилась, судорожно втягивая запахи поздней осени. Немного спелых яблок, опадающая листва и дым костров.

— То, что ты сказала, это от чистого сердца? — его дыхание щекотало губы, и медленно просыпалось желание снова попробовать на вкус эту яблочную сладость с легким налетом горечи.

— Да, — беззвучно выдохнула она и смело глянула в лицо своему мужу.

— Ты… — его взгляд неторопливо переместился к ее губам, — ты уже дала мне много. Я давно не чувствовал себя настолько живым.

Дурея от собственной храбрости Дани подняла руку и запустила пальцы в жесткие черные волосы Аламара, притягивая его голову к себе. Шлейф осенних ароматов стал чуть ближе и ощутимее, и когда губы соприкоснулись, тело напряглось как струна.

— Не отпускай меня, — попросила она, чуть отстраняясь, — возьми меня. Я хочу быть твоей, и это будет правильно.

— Никто не знает, как правильно, — быстрым шепотом возразил он.

И снова легкие, как прикосновения крыльев бабочек, поцелуи.

Их было так мало, в какой-то момент Дани поняла, что хочет большего. Обладания. Чтобы почувствовать во рту его язык, чтобы он ласкал им, заставляя жар растекаться под кожей. Она требовательно захныкала, крепче прижимаясь к Аламару, уже чувствуя его возбуждение, потом прикусила ему губу — не сильно, но тем самым давая понять, что игры кончились.

— Ах ты, ведьма, — он отстранился на мгновение. В светлых глазах плясала усмешка.

А потом буквально набросился на нее, сминая, подчиняя, заставляя стонать от одних только горячих, глубоких поцелуев.

Дани обхватила его за шею. Сорочка незаметно оказалась задрана до груди, ее запястья — в плену его железных пальцев. Аламар прикусил чувствительную кожу на горле.

— Какая же ты хорошенькая, моя куколка, — пробормотал хрипло, оглаживая ее бедра, — скажи, чего ты сейчас хочешь? Что мне сделать, а?

— Ммм…

Она не могла сказать. В груди, в животе было болезненно-сладко. Ей не хватало его волшебных пальцев, восхитительных прикосновений к груди, когда вязкое, темное наслаждение расплывается под кожей, все равно требуя большего.

— Молчишь? — Аламар умехнулся, — моя малышка стесняется?

Он коленом раздвинул ей ноги, Дани невольно подалась вперед и не сдержала крика, ощутив его полностью в себе.

— Еще, — прохрипела она, — люби меня…

— Моя горячая крошка, да ты еще попросишь пощады.

Огонь, чистый огонь разливался по телу.

Руки Аламара были повсюду, и Дани сама ласкала его перепаханное шрамами тело, покрывая поцелуями изуродованную половину лица и шею, где дотягивалась. Вот именно сейчас, впервые, ей действительно хотелось ему принадлежать, быть его, до самой последней частички, отдать ему себя и подарить хотя бы ту иллюзию любви, а которую была способна. Играя с ней, Аламар не торопился, изматывая сладкой пыткой, заставляя ходить по самому краю — и все еще не сорваться в пламенеющую бездну. Дани как будто со стороны слышала свои стоны, всхлипы и крики, как будто видела собственное тело, так крепко переплетенное с телом инквизитора, что, казалось, разорвать их уже будет невозможно. Он что-то шептал ей неразборчиво, движения становились все более быстрыми, почти грубыми.

«Не могу больше!»

Это была последняя мысль, промелькнувшая вспышкой.

Кажется, она впилась ногтями ему в спину.

И в следующее мгновение тело выгнулось дугой от острого, почти болезненного наслаждения, до цветных пятен перед глазами, до хриплого, звериного вопля. Ближе, еще ближе к нему, обвить ногами, прижимая, ощущая одновременно, как внутри все взрывается, горит, содрогается в сладких судорогах…

Аламар придавил ее своим телом и, тяжело дыша, уткнулся лбом в подушку.

Затем осторожно и медленно сполз и откатился в сторону.

Некоторое время в комнате царила тишина. Подступал рассвет. Дани снова ощутила беспричинное, казалось бы, беспокойство.

— Я боюсь, — прошептала она, — мне все время кажется, что ты уедешь с Его Величеством и исчезнешь.

Аламар повернулся набок, рассматривая ее. Затем осторожно погладил по плечу.

— Это страхи, маленькая. Всего лишь страхи. Тебе нужно отвлечься. Хочешь, сходи с Ньями по магазинам.

— Не хочу, — она поджала губы, — я бы сходила сама, без нее.

— Маленькая злопамятная ведьма, — он улыбнулся, — я еще раз прошу тебя, забудь тот… хм… незначительный инцидент.

Дани пожала плечами.

— Я постараюсь. Но… мне нужно время.

— Хорошо, — сказал Аламар, — время у тебя будет. Но, чтобы в самом деле не скучать, поднимись в мой кабинет. Там на письменном столе я оставил документы на твое владение теткиным домом, почитаешь. Ты даже можешь отправиться туда в сопровождении Кио, раз уж не хочешь лишний раз находиться рядом с моей нянькой. Кстати, Кио и по магазинам тебя сопроводит. Может быть, тебе хочется чего-нибудь? Каких-нибудь милых женских радостей, вроде новых перчаток, воротничков, сумочек, м?

Дани молча запустила пальцы в его густую шевелюру, поцеловала в щеку.

— У меня все есть, спасибо. Но мне как-то тревожно. Я не понимаю, с чего бы.

— Вот я и говорю, тебе надо развлечься. Беспокоиться не о чем, Дани. Сколько их уже было, этих инспекций. Ничего не может… не должно произойти. А вечером мы отправимся на прогулку, что думаешь?

И улыбнулся, как-то очень мягко, непривычно. Как будто сдернули еще одну маску с верховного инквизитора, оставив его беззащитным и очень уставшим человеком.

…Спустя час он вышел из дому и отправился во дворец, в привычной ведомственной карете. Дани смотрела из окна, как карета покатила в туман. Сердце сжалось в недобром предчувствии, и почему-то Дани стало страшно — так, словно вся ее жизнь рушилась, трещала по швам, и совершенно некому было протянуть руку помощи.

— Только вернись, — прошептала она, прислонясь лбом к оконному стеклу.

К горлу внезапно подкатила тошнота, и пришлось долго дышать глубоко, чтобы побороть приступ.

* * *

Часы текли медленно, лениво, и как будто вязли в рассеянном свете зимнего дня. Дани успела наведаться на кухню и соорудить себе завтрак, чашку кофе и бутерброд с ветчиной и маринованным огурчиком. Ньями хотела накрыть завтрак в гостиной, но Данивьен лишь покачала головой и сухо ответила, что перекусит у себя в комнате.

— Госпожа такая худенькая, нужно есть больше, — недовольно проворчала Ньями, — как госпожа собирается ребеночка вынашивать и рожать?

Дани пожала плечами. Поднялась к себе, забралась с бутербродом на подоконник, и только там задумалась. А ведь и правда, рано или поздно она забеременеет. И что тогда? Как относиться к тому, что в ней будет расти маленький комочек плоти, наследник рода Нирс? Хрустя огурцом, она честно пыталась представить себе, как это будет — и не могла. Невольно вспоминалась Красотка Дороти, которая любила пооткровенничать о том, что покупает специальные средства, чтобы не было последствий любви.

Будь у Данивьен возможность, она бы тоже, наверное, обзавелась таким средством. Или нет? Она усмехнулась. В самом деле, что плохого в том, что у нее будет ребенок? Да ничего. Обычное дело, женская доля. Но сами роды пугали. Дани знала, что многие умирают в первых же родах, и знала, что это невероятно больно, когда ребенок появляется на свет. Но ведь Аламар может позвать целителя, он может себе это позволить. Захочет ли?..

Часы в холле пробили полдень.

Спина затекла и ныла. Бутерброд оказался смехотворно маленьким и только раздразнил голод. Внезапно Дани вспомнила, что видела на полке в буфете большую банку маринованных каперсов, и от одной мысли об этом дивном лакомстве рот наполнился слюной.

Но если сейчас сунуться на кухню, то… наверняка там снова Ньями, стоит, хлопочет у печки.

Образ банки с каперсами не отпускал.

И Дани сдалась.

Спрыгнув со своего места, она поспешила вниз по лестнице.

Под ложечкой сосало от голода, но при этом не отпускала мерзкая тошнота, как будто съела что-то несвежее.

Дани казалось, что именно кисловатые, маринованные каперсы принесут ей облегчение. Она неслышно скользила вниз по ступеням и даже улыбнулась при мысли о том, как вечером расскажет все Аламару, об этих своих каперсовых мечтах… А он наверняка усмехнется и скажет, мол, давай я тебе подарю целый бочонок этих каперсов, раз они тебе так нравятся.

Мимоходом бросила взгляд в большое витражное окно — и остолбенела. Все тело сделалось слабым, как будто ватным, во рту появился противный железистый привкус.

Прямо на окно неслась огромная туша неведомого зверя с блестящими и как будто металлическими крыльями.

Дани резко выдохнула. Мысли разом завязли в охватившем ее ужасе как в смоле.

«Двигайся».

Тварь все ближе. Сердце заходится в беге.

«Давай, ну!»

Всхлипнув, Дани заставила себя переставлять ноги, едва не скатилась вниз по ступеням — и как раз в этот миг витраж взорвался стеклянной крошкой, скрипя ломаемой рамой, звеня осколками.

Дани закричала. Ей никогда, никогда в жизни еще не было так страшно. Весь мир перестал существовать, оставив лишь сумрачный коридор, ее, совершенно беззащитную, и чудовище, продирающееся сквозь окно.

Скрежет. Хруст. Снова скрежет — теперь уже металлических когтей по камню.

— Ньями! — взвыла она, холодея от страха, — Ньямииии!

Она, путаясь в длинном подоле теплого платья, забежала в холл и, взвизгнув, подалась обратно: прекрасная парадная дверь щерилась острыми обломками, а внутрь уже вползало чудовищное нечто, покрытое матовой чешуей.

«Да это же механоиды!» — внезапно сообразила она.

И тут уже ее скрутил настоящий приступ страха, окончательно лишающий способности двигаться.

«Аламар…»

— Госпожа, бегите! — кто-то дернул ее за руку.

Дани обернулась — оказывается, Кио. Глаза сверкают, почти как у Аламара, когда тот в гневе. Лицо окаменело. Кио поднял ружье, целясь в тварь, и бахнуло так, что у Дани вмиг заложило уши.

— Бегите! — повторил Кио, перезаряжая ружье.

Дани увидела, что руки у него изрядно трясутся.

Впрочем, выстрелить второй раз ему не дали: неуловимо-тягучим движением механоидное чудовище рвануло вперед. Смазаннный бросок, взмах когтистой лапы — и Кио, пролетев добрых несколько шагов, ударился спиной о стену. Что-то страшно хрустнуло. Дани, как в худшем из кошмаров, увидела, что на светлых обоях остался кровавый след, а Кио завалился на пол как сломанная кукла.

— Неееет! — прохрипели за спиной, — нет, мой Кио!

Ньями прыгнула вперед разъяренной кошкой, замахнулась на механоида тесаком, которым рубила мясо… Она где-то потеряла свой чепец, волосы черкнули пространство серым саваном.

И это вывело Дани из оцепенения.

«Кио, он же убил Кио!» — в душе взметнулся гнев, слепяще-белый, как раскаленный металл.

Видя, что проклятая ящерица оскалилась в сторону Ньями, Дани рванула вперед, отталкивая старую няньку Аламара, загораживая собой их с Кио.

— Вон! — закричала, глядя прямо в раскаленные уголья глаз чудовища, — воооон! Пошел отсюда!

Если бы Дани могла думать, то она непременно бы пришла к выводу, что необученной ведьме совершенно нет смысла выходить против механоида. Но думать было некогда, да и уже не получалось. Как и в прошлый раз, за нее все сделал гнев. Как будто волну, вязкую, чуть пружинящую, толкнула в сторону твари. В груди сделалось горячо, словно маленькое солнце зажглось под ребрами. Дани затрясло в ознобе.

— Пошел, пошел! — закричала она на неживого ящера, замахала руками, как будто отгоняла надоедливую муху…

Но это возымело должный эффект.

Смущенно хрюкнув, тварь убралась, втянулась в дверной проем и порскнула куда-то вбок.

Дани оглянулась на выбитый витраж — и там было пусто.

Механоиды ушли.

«Аламар!» — взметнулось пугающее.

Она подхватила подол и, ничего не слыша и не видя вокруг, метнулась наружу. Задыхаясь, давясь рвущимися наружу рыданиями, добежала до ворот и повисла на них, вцепившись в кованые прутья.

Ибо если и существовали владения Темнейшего, то сейчас они переместились на улицы столицы.

Всюду было полно механоидов. Они, словно железная река, текли по улицам, подминая под себя все живое, что встречалось на пути. Помертвев, Дани опустила глаза — прямо у ворот валялась чья-то оторванная по локоть рука.

Какой-то механоид оскалился на нее, рванул было в сторону решетки — Данивьен лишь посмотрела на него — и сразу осел на задние лапы, нырнул куда-то в сторону и затерялся среди себе подобных.

— Да что же это? Как же?!! — прошептала она.

Но ведь ответ был очевиден.

Принц вернулся и отобрал у отца армию механоидов.

А где же Аламар?

Дани бегом достигла боковой калитки, распахнула ее и помчалась по улице. Она сама не понимала, куда и зачем бежит, но лишь одна мысль пульсировала болью в голове: найти его. Найти.

И механоиды ее не трогали. Вообще не замечали больше, как будто признали своей.

Внезапно у каменной стены одного из домов Дани приметила человека в черной инквизиторской форме. Он неподвижно лежал, уткнувшись лицом в землю. Темные волосы, собранные в хвост…

— Аламар! — сдавленный, сиплый возглас.

Но это был не он. Инквизитор лежал на животе, под ним расползалась неестественно яркая лужа крови. Дани упала рядом на колени, перевернула его на спину и поняла, что уже не спасти. Мужчина доживал последние минуты. Долгим, мутным взором окинул Дани, а потом прошептал, даже на пороге собственной смерти пытаясь предупредить:

— Верховный… мертв… не остановить…

— Нет, этого не может быть, — выдохнула она, цепляясь за мундир умирающего, ломая ногти, — не может… не может…

Инквизитор обмяк в ее руках, взгляд застыл.

И тогда Дани закричала.

Она вцепилась ногтями себе в голову, и кричала, захлебываясь ужасом, и болью, и осознанием непоправимого.

Только что ей сказали, что верховный инквизитор погиб.

И это было правдой: если бы Аламар был жив, то сражался бы… не бросил бы свой дом и тех, кого считал семьей.

— Ты не можешь… — она всхлипнула, — вот так… глупо и быстро…

«Может, еще как может, — хохотали демоны в душе, — и это твоя вина. Ты отпустила принца, проклятая дурочка. Только ты во всем виновата!»

Дани осторожно положила мертвеца на мостовую, выпрямилась и огляделась.

А механоиды все шли и шли, и было непонятно, куда именно они держат путь.

Откуда-то доносились крики. Скрежет металла. Глухие удары — бом-бом-бом — как будто размеренно билось чье-то гигантское сердце. И механоиды шли и шли на этот странный звук, от которого кровь стыла в жилах, а перед глазами танцевали черные мошки.

«Я должна сказать Ньями. Я должна вернуться и посмотреть, что с Кио».

Она медленно поднялась, вытерла ладони о платье, совершенно не думая о том, что перепачкается в крови. Какая разница? На ней и без того лежит вина за каждого, кто убит в этом городе.

Но вернуться в особняк было необходимо.

И потом, пока она здесь, вдруг туда снова влезли механоиды?

Дани побрела обратно, заставляя себя шагать усилием воли. Мир колебался и раскачивался. Там, глубоко под ребрами, пульсировала обжигающая боль.

Ее вина. Только ее…

Принц вернулся и убил инквизитора. И еще многих, кто посмел стать на пути его армии. А она, никчемная ведьма, может только прогнать двух механоидов из собственного дома. Вернее, бывшего собственного дома.

Дани остановилась перед распахнутой калиткой. Не могла заставить себя войти, как будто вмиг между ней и особняком выросла стеклянная стена.

«Но я должна убедиться, что Ньями и Кио хотя бы живы».

… А потом сказать им про Аламара. Они имеют право знать.

Медленно. Каждый шаг — еще один шаг на эшафот. Обошла по тропинке, поднялась на парадный въезд. Из дыры, что теперь была вместо входа, дом настороженно дышал тишиной и глубокой, выпивающей душу печалью.

«Хоть бы Кио остался жив», — подумала Дани.

И переступила порог.

Ньями она заметила сразу: старая женщина стояла на коленях перед вытянувшимся на полу мужчиной, своим сыном. Дани подошла и опустилась рядом. Кио слабо шевельнулся, потом нащупал руку Ньями и сжал ее.

— Все… хорошо, мама. Я смогу подняться. Просто ударился сильно.

— Ты голову разбил, — почти не размыкая губ, прошептала Дани, — тебе нужно рану обработать.

— Я все сделаю, госпожа, — сказала женщина. Она постепенно успокаивалась, гладя пальцы своего сына, — вы-то куда ходили?

— Я… там… — она вздохнула, не зная, что говорить.

Темные глаза Ньями, казалось, сделались и вовсе черными.

— Что там? — спросила она, — что в городе, госпожа?

Дани опустила голову.

— Механоиды. Армия механоидов идет.

— А как же… инквизиция? — голос Ньями упал до шепота, — мастер Нирс не допустил бы этого. Он мог бы сладить… он величайший контролер за последние столетия.

Дани посмотрела в строгое лицо Ньями.

— Его… убили…

Старая нянька вздрогнула.

Потом медленно перевела взгляд на Кио, улыбнулась мягко. Затем снова уставилась на Дани.

— Это ты виновата, сукаааа… Это ты убила моего господина!

— Мама! — просипел Кио предостерегающе.

Но Ньями, внезапно отпустив его руку, сжала пальцы в кулаки.

— Он сказал, не трогать тебя, тварь. Но теперь… теперь, когда его нет…

Дани сама не знала, откуда силы взялись — вскочить на ноги, отшатнуться от скрюченных пальцев служанки, метнувшихся к ее горлу.

— Не трогай меня! — крикнула, задыхаясь, — не смей! Я… я уйду. Сама. Больше вы меня не увидите.

— Мама! — Кио, приподнявшись на локте, все же вцепился в передник разъяренной няньки.

— Ну и убирайся, тварь! — сорвалась Ньями на фальцет, — чтоб духу твоего в этом доме не было! Ты, ты погубила моего мальчика! Только по твоей вине он умер!

— Не слушай ее! — Кио побледнел, сделался белым, как простыня. Губы посинели. — не слушай ее, Данивьен! Ты должна… мы должны тебя беречь…

Внезапно Дани сделалось очень спокойно. Так, словно вопрос, тревоживший долгое время, вдруг разрешился надлежащим образом.

Она выпрямилась, гордо вскинув подбородок. Посмотрела на взбешенную Ньями — по сухим щекам женщины текли слезы.

— Да нет же, — сказала Данивьен, — твоя мать совершенно права. Я не должна находиться в доме человека, который погиб по моей вине. Это будет неправильно, неуважительно… Я не знаю, что вам сказать. Да и не умею я говорить, я всего лишь ведьма, которую мастер Нирс выволок с помойки. Забудьте обо мне, если сможете. И постарайтесь в ближайшие дни не выходить в город, там опасно.

Развернувшись на каблуках, Дани быстрым шагом пересекла холл и вышла под хмурое зимнее небо.

Слух резанули далекие крики, выстрелы, скрежет. Упругое, гулкое бомм-бомм, отдающее тупой болью в висках.

Сколько все это будет продолжаться?

Почему так произошло? Неужели Ксеон осознанно натравил механоидов на город?

Дойдя до калитки, Дани все же обернулась и посмотрела на особняк верховного инквизитора. Выбитый витраж скалился острыми обломками рамы. Левое крыло чернело следами давнего пожара.

Стиснув зубы, Дани решительно открыла калитку и шагнула на мостовую.

Для нее опять начиналось время одиночества.

Content

Оливия Штерн
Ведьма с серебряной меткой
Книга 1

Глава 1 Узник замка Энц

Глава 2 Быть принцем

Глава 3 Верховный инквизитор Рехши

Глава 4 Приговор и исполнение

Глава 5 Жена инквизитора

Глава 6 Когда жена — ведьма

Глава 7 Ненаследная принцесса

Глава 8 Королевский ужин

Глава 9 Дом ее детства

Глава 10 Дни перед бурей

Глава 11 Возвращение

Глава 12 Время одиночества