Оливия Штерн

Ведьма с серебряной меткой

Книга 2

Глава 1

Хозяйка

Только оказавшись на приличном расстоянии от особняка, Дани поняла, какую глупость совершила.

Совершенно одна. Зимой и без теплой одежды, в одном платье из тонкой шерсти, на ногах изящные туфельки, которые хороши на паркете, но никак не на обледеневшей мостовой. Без еды, без денег.

Она остановилась посреди пустой улицы. Волна механоидов, что в одночасье накрыла город, так же быстро схлынула, оставив после себя лишь ледяное крошево на земле и окровавленные, разорванные тела тех, кто не успел спрятаться. От одного вида растерзанных мертвецов к горлу подкатывала тошнота, а внутри все болезненно сжималось, царапалось, словно железными шипами.

Может быть, вернуться в особняк?

Ньями, конечно, будет проклинать, но Кио не поддерживает мать, а Кио — последний оставшийся мужчина в этом доме, к тому же, наверное, еще и приходится Аламару братом по отцу…

Дани еще раз растерянно огляделась.

Пусто. Страшная тишина. Тот звук, отсчитывающий мерные удары чудовищного сердца, угас и больше не повторялся. Под ногами ломаный лед, щедр сбрызнутый алым. Стены каменных домов исчерканы, исцарапаны металлическими когтями. И лишь надсадно скрипит перекошенная ставня, играя на ветру.

— Что ты сделал с городом, Ксеон? — ошеломленно прошептала Дани, — чем они все виноваты перед тобой? Почему наказываешь всех?

И вновь перед глазами чистое, светлое лицо проклятого принца, который так не похож на своего отца. Но если раньше он казался Дани невыносимо прекрасным, то теперь сквозь идеальные черты проглянуло нечто страшное, темное, чудовищное. Ей вдруг представилось, что он тянется к ней своими руками, а под ногтями — бордовые ободки засохшей крови.

Отвращение было настолько сильным, что Дани согнуло пополам в жесточайшем приступе тошноты. Она едва не задохнулась, пока ее рвало прямо на мостовую, а спазмы внутри все не прекращались и не прекращались.

Потом она, пошатываясь, добрела до ближайшего дома, оперлась руками о стену и долго старалась отдышаться, хватая ртом холодный, с металлическим привкусом, воздух.

Надо было что-то предпринимать, но силы стремительно утекали. Хотелось просто лечь на дорогу, закрыть глаза и перестать существовать.

«Вот она, цена твоей глупости, — думала она, — жизнь Аламара. Жизни всех этих несчастных людей, которым просто не посчастливилось встретить механоидов».

Дани сморгнула набежавшие слезы.

Аламар…

Она не успела полюбить этого человека, но почему-то не могла принять его смерть. У Дани было стойкое ощущение, что верховный инквизитор где-то рядом, и что вот-вот коснется ее щеки. «Не плачь, маленькая».

— Это я во всем виновата, — пробормотала она, — прости меня. Прости…

А потом заставила себя поднять голову. Огляделась еще раз. Как ни странно, мысли постепенно прояснялись. Божественный ореол вокруг принца Ксеона померк окончательно, как будто пелену с глаз сдернули.

«Какая же ты сволочь, — подумала Дани, — ты использовал меня. Ты заставил меня влюбиться без памяти, а потом просто использовал, зная, что я должна умереть. И ты убил всех этих людей… Просто так. Потому что они для тебя — ничто, точно так же, как и я…»

Отлепившись от стены, пошатываясь от слабости, Дани побрела дальше по улице. Сознание помимо воли отмечало раны, оставленные городу бессмертной армией. И внезапно она поняла, что нужно делать: чудовище, взращенное собственным отцом, должно быть уничтожено.

Она еще не знала, как именно это сделает.

Но ей показалось, что где-то на задворках сознания шевельнулась тень, выдающая присутствие Аламара. Он одобрял такой ход ее мыслей, и Дани взбодрилась.

«Только не уходи окончательно. Мне так важно, чтобы хоть кто-то был рядом со мной. Пусть даже ты — всего лишь воспоминание».

Она медленно, спотыкаясь, шла вперед, к площади Вершителей, где ждал ее дом тетки Женевьевы и где скалились на прохожих каменные горгульи.

* * *

В последний раз она была здесь с ним. Горло сжалось, и глаза предательски защипало. Тогда Аламар воспользовался инквизиторской отмычкой, чтобы попасть внутрь.

Дани остановилась перед ажурной калиткой, увитой чугунными розами, легонько толкнула ее — ну конечно же, заперто. Усмехнулась горько: будет в высшей степени обидно замерзнуть на пороге собственного, считай, дома. Ведь в особняке, в рабочем кабинете, остались документы на владение и, возможно, ключи. Похоже, у нее совершенно не осталось выбора, и придется снова идти, замерзая, выпрашивать у Ньями дозволения забрать то, что принадлежит теперь ей по праву…

«А она еще и дверь не откроет, с нее станется».

Леденящими волнами накатывало отчаяние. Дом, даже нетопленый, даже пустой и заброшенный — все равно крыша над головой, все равно защищает от ветра. А на улице она точно сгинет, замерзнет, или станет добычей тех, кто промышляет по ночам. Всхлипнув, Дани еще раз толкнулась в калитку. Запирающие артефакты пыхнули зловещим зеленым пламенем, и руки как будто обожгло. Дани потерла ладони, отступила на шаг. Еще не хватало быть убитой этими охранными магическими штуками!

«Аламар говорил, что я дала дому жизнь. Но что мне с этим делать?»

Она подышала на онемевшие пальцы, посмотрела на темный фасад.

«Может быть, и не нужен мне этот старый теткин дом?»

Можно ведь пойти туда, где обычно собирались помойные крысы. А вдруг ее старые приятели еще живы?

Дани поморщилась. Нет, не стоит. Даже если кто-то из них и уцелел, они увидят ее красивое платье, увидят тонкую серебряную цепочку на шее с изящным кулоном и тогда либо попросту разденут и бросят умирать на морозе, либо изобьют так, что и сил жить больше не останется. А ведь ей нужно жить, хотя бы для того, чтобы рано или поздно добраться до принца-чудовища…

«Да ты как та лиса и виноград, — усмехнулась она, — и думать забудь про улицу. Этот дом тебе нужен. К тому же, теперь он твой».

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не наблюдает за ней, Дани еще раз положила руки на решетку калитки, закрыла глаза. Если Аламар что-то ей говорил, то ведь это он не просто так. Верховный инквизитор, может, и был слегка не в себе, но по большей части рассуждал здраво, в этом Данивьен убедилась на ужине у короля Маттиаса.

— Дом, — одними губами позвала она, впиваясь пальцами в холодное чугунное литье.

Она изо всех сил пыталась почувствовать, открыться всему тому, что было вне ее.

Неученая, дикая ведьма.

В ответ — пустота и тишина.

Дани едва не разрыдалась от отчаяния. Нет, конечно же, всегда есть шанс, что помойные крысы отнесутся с пониманием к ее сложному положению. Но путь от помойки к принцу — непреодолимо далекий.

И она попробовала еще раз, мысленно вызывая в памяти образ кокона из цветных ниток.

Они никуда не делись, эти странные нитки, сплетенные невиданным узором. И Дани показалось, что стало тепло, и где-то в груди даже горячо, как будто маленькое солнце раскинуло ласковые лучики. Она еще раз попыталась почувствовать дом, уже сомневаясь — а вдруг Аламар ошибся? — но вдруг что-то мягко толкнуло ее, невесомо, бестелесно.

— Домик, — пробормотала Дани.

Ей представилось, что она, как улитка, выползает из пестрого плетеного панциря, а навстречу — свет, мягкий, завораживающий. И снова теплая волна, теперь уже исполненная любви и светлой грусти.

— Пусти меня, если это ты, пожалуйста, — прошептала она, — и прости… Меня не было так долго…

Что-то звякнуло. Висок ожгло едкой болью, и Дани вывалилась из мягкого света в серый день. Схватилась за голову — на пальцах осталась кровь. А запирающие печати, теперь уже потемневшие, словно потухшие угли, осыпались под ноги.

«Так вот чем меня задело», — поняла она.

И вновь толкнула калитку, которая на сей раз поддалась с легким скрипом. Дани скользнула внутрь, прошла к входу.

— Здравствуйте, горгульи, — сказала учтиво и сделала книксен.

Теплая волна накрыла с головой, обняла, закутала в светлое чувство любви.

Перед высокими дверями Дани остановилась, осмотрела их. Запирающие артефакты и здесь сорвало, они осколками валялись на крыльце.

Глубоко вдохнув, Дани приоткрыла тяжелые створки и скользнула внутрь.

— Спасибо тебе, домик.

И всхлипнула. Воспоминания отзывались едкой болью в сердце. Снова хотелось свернуться клубочком, закрыть глаза и парить в небытии. И снова где-то на уровне восприятия она почувствовала Аламара. Легкая тень. Едва ощутимое касание, как от крыльев бабочки. Внезапно стало страшно. Не должно этого быть, если Аламар мертв. Невозможно чувствовать человека, которого больше нет. А может быть, она попросту сходит с ума?

Старательно прикрыв за собой двери, Дани медленно пошла вглубь дома.

Все здесь было пусто, тихо. Лохмотья паутины повсюду. Кое-где осталась мебель, отсыревшая, давно испортившаяся. Над печкой в кухне поселилась дружная паучья семья, хотя было неясно, чем они питаются. В одном углу подтекала крыша, и стена пошла яркими пятнами плесени. Дом тихо стонал, жалуясь на свою судьбу.

— Ничего, — сказала Дани, — я все исправлю. Я наведу здесь порядок, и все будет как прежде. Ты только защити меня, домик. До той поры, как я сделаю то, что задумала.

Потом Дани поняла, что очень устала. Она забрела в свою бывшую комнату и, к собственному удивлению, обнаружила там старую кровать. Почему-то ее так и оставили там, как и портрет родителей. Дани потрогала перину и пришла к выводу, что она вполне пригодна для использования. Запылилась, конечно, но даже не отсырела. Фыркая и чихая, она стряхнула пыль. Просыпались воспоминания, и глаза жгло невыплаканными слезами. Когда-то… она лежала на этой кровати, а в окно лился солнечный свет, переплетенный зелеными листьями плюща. И было хорошо, спокойно на душе, как бывает только у детей…

— Я отдохну немножко, — прошептала она, — а ты охраняй меня, милый дом.

Она разулась, забралась в кровать и свернулась клубочком. И так, согревая дыханием руки, начала медленно проваливаться в теплый, словно стеганое одеяло, сон.

Дом не отапливался, но Дани совершенно не мерзла.

У нее по-прежнему не было ни денег, ни еды, но появилась хотя бы крыша над головой.

* * *

Дани проснулась поздним утром и долго лежала, глядя в окно. Сквозь пыльные стекла пробивался тусклый свет и было видно небо, жемчужно-серое, затянутое слоистыми, в завитках, тучами.

Хотелось плакать. Так, как и положено слабой женщине — навзрыд, уткнувшись в подушку, так, чтоб душу отвести и слезами вымыть накопившуюся в душе боль. Дани всхлипнула и сжала кулаки. Всю ночь ей снилось, что рядом кто-то большой, сильный, теплый. Кто-то обнимал ее, мягко привлекая к себе, нашептывал неразборчиво на ухо, скользя шершавой ладонью по щекам, по шее. И это было похоже на безумие: она тосковала по Аламару. По человеку, который присвоил ее, чтобы отомстить, которого должна бы ненавидеть… И как было бы хорошо, останься он дома в то утро. Уж наверняка бы они что-нибудь придумали… вместе… и Дани прогнала бы механоидов, не позволила бы им причинить вред…

Но что толку теперь в этих мыслях?

Нет его больше.

Дани поджала губы, заставила себя выбраться из кровати. Сунула ноги в туфельки — ступням сразу стало холодно. В животе заурчало.

Надо было что-то делать, куда-то идти, пытаться раздобыть еду. Дани оглядела свое платье: конечно, оно примялось за то время, пока она отсыпалась, но по-прежнему выглядело слишком хорошо, чтобы пойти и под видом девушки из бедной семьи поискать какую-нибудь работу. Дани прошлась по дому в попытках найти хоть что-нибудь на замену, хотя бы и мужскую одежду — без толку. Ни лоскутка.

«Значит, придется идти так». — Она вздохнула и быстро заплела косу.

Теперь оставалось как-нибудь договориться с домом, чтобы он ее выпустил, а сам запер двери.

— Домик, — позвала она, прислонив ладони к стене.

Ей показалось, что старая каменная кладка дрогнула и на миг подернулась рябью.

«Да это у меня перед глазами рябит, — догадалась Дани, — от голода, не иначе».

И в этот миг в дверь решительно постучали.

Мгновенно вспотев, она замерла посреди холла. Кто мог сюда прийти? Кто мог знать, что она здесь?!!

Единственно верным решением было сделать вид, что никого нет дома, и Дани затаилась, почти дышать перестала. Стук повторился, деликатный, но настойчивый.

«А если я буду сидеть тихо, они решат, что и правда никого нет», — решила она, невольно сжимая кулаки.

Время шло, но неведомые гости не торопились уходить. Она чувствовала, как кто-то топчется на пороге и тяжело сопит. Снова постучался, отчего по спине поползи мурашки, а в животе стало сладко и тяжело одновременно — как в детстве, когда пряталась от кузена, а он бродил по дому и с руганью ее разыскивал.

Снова стук. И, наконец, голос:

— Госпожа Нирс! Данивьен, если вы здесь, пожалуйста, откройте!

Она выдохнула с облегчением, но теперь уже сердце зашлось в сумасшедшем беге. Она узнала голос: он принадлежал Кио.

— Откройте, госпожа Нирс! — повторил мужчина, — прошу вас!

«Интересно, а с чего он решил, что я здесь?» — Дани все еще мялась напротив дверей. Ей совершенно не хотелось видеть ни Кио, ни, тем паче, его мать.

«Ах, да. Запирающие артефакты сорваны. А на столе Аламара остались документы…»

Она на цыпочках подошла к двери и спросила в щелку:

— Что тебе нужно, Кио?

— Хвала Всеблагому! — в его голосе послышалось явное облегчение, — вы живы! Прошу вас, откройте… Я ведь ничего вам дурного никогда не делал.

Дани, поразмыслив несколько мгновений, все же дернула засов, приоткрыла двери и вышла на порог.

— Зачем ты пришел? В городе опасно.

В светло-серых глазах Кио, что были так похожи на глаза самого Аламара, скользнула тень страха.

— Я пришел, чтобы попросить вас вернуться, госпожа Нирс, — глухо сказал он, — особняк теперь ваш.

— Ты шутишь, — она покачала головой, — особняк этот никогда моим не был. Это особняк моего мужа.

— Данивьен, — хрипло сказал Кио, — я всегда служил Аламару, и не позволю погибнуть его жене, только потому, что…

— Потому что из-за нее он и умер?

Тут Дани увидела, что Кио держит в руке корзину, накрытую чистым полотенцем.

— Я не вернусь, — сказала она твердо, — пусть твоя мать будет спокойна на этот счет.

— Она была неправа и раскаивается, — быстро промолвил он, — Данивьен, пожалуйста… Я должен тебя беречь.

Она вздохнула. На сердце стало горько. К чему теперь все это? Зачем?

— Ты ничего не должен мне, — ответила тихо, — как и я тебе. Я останусь в этом доме. К тому же, как вам наверняка известно, этот дом теперь мой.

— Но… Данивьен, — Кио тряхнул головой, — я не понимаю. Как ты проживешь без помощи?

Дани снова бросила осторожный взгляд на корзинку. Чистое полотенце сверху манило, как будто нашептывало — приподними меня…

— Как и раньше жила, — сухо ответила она, — если ты все сказал, то я, пожалуй, пойду. У меня… много дел сегодня.

— Ты ненавидишь мою мать, — заключил Кио.

— Вовсе нет. Это она ненавидит меня. А я просто не хочу иметь дел с теми людьми, которые меня ненавидят, хоть и заслуженно.

— Не говори так! — в голосе Кио натянутой струной звенело отчаяние, он сжал пальцами переносицу, — я не знаю, как загладить поступок моей матери, Данивьен. Но я очень, очень тебя прошу. Вернись. Я буду о тебе заботиться до конца дней своих, чего бы это мне не стоило.

Она вдруг поняла, что сейчас расплачется. Жаль ей было Кио. Жаль оттого, что упрашивает, унижается зазря. Она подняла голову, смело встречая его растерянный взгляд.

— Мне не нужна твоя забота, — ответила твердо, — уходи. Возвращайся в дом мастера Нирса.

— Подожди! — хрипло прошептал он, — Данивьен, пожалуйста… Я подозревал, что ты не захочешь… Но тогда возьми хотя бы еды.

И протянул корзинку.

О-о-о, это было самое заманчивое предложение за последнее время. Рот моментально наполнился голодной слюной, перед глазами все поплыло — и Дани непременно бы грохнулась в обморок, не подхвати ее Кио под локоть.

— Данивьен! Что с вами, госпожа…

Внезапно разозлившись, она изо всех сил оттолкнула руку Кио.

— Уходи! Мне ничего… ничего от вас не нужно, понятно? И не приходи больше, я не вернусь…

Воспользовавшись секундным замешательством мужчины, Дани шмыгнула обратно в дом, заперла дверь и грохнула засовом. Прислонилась к деревянной створке, тяжело дыша.

Ох, это было так глупо, отказываться от еды.

Но в то же время она понимала, что еду собирала Ньями, и что, прими она эту подачку, это будет первым шагом к примирению.

А мириться не хотелось.

Хотелось просто… быть подальше от Ньями и Кио, потому что она нутром чувствовала, что по-прежнему чужая, презираемая, ненавидимая. Что бы он там ни говорил.

— Данивьен!

Кио стукнул кулаком по двери.

— Что ж ты делаешь? — уже тихо, почти шепотом, — зачем ты это делаешь? Хочешь себя голодом уморить? Мать говорит, что ты, быть может, носишь ребенка господина Аламара. Так что ж теперь, и его в могилу?

Из глаз словно искры брызнули.

— Уходи! Уходииииии!

И, рыдая, она привалилась боком к стене. Корзина, казалось, вкусно пахла даже сквозь дверь, хотя это было невозможно. Желудок снова свернулся в замысловатую фигуру, намекая на необходимость поесть.

Дани положила руку на свой совершенно плоский живот и попыталась прислушаться. А что, если правда? Что тогда?!! Что она будет делать одна с этим ребенком, когда Аламара больше нет?

Тишина. Она ничего не почувствовала. Ну, бывает же и так, что после соития с мужчиной беременность и не наступает…

Дани снова прижалась головой к дверям и прислушалась.

Кио все еще топтался за дверью, потом ушел.

* * *

Она отважилась высунуть нос на улицу только спустя несколько часов. Зимний день мягко, словно на санях, скатывался в сумерки. На той улице, где стоял дом, по-прежнему было пустынно, горожане не торопились покидать убежища, но где-то уже раздавался лай собак, трепетали обрывки голосов на ветру. В столицу медленно возвращалась жизнь. Корзинка, что принес Кио, так и осталась стоять на крыльце.

Дани зябко поежилась, обхватила себя руками за плечи и уверенно зашагала по улице. Ей хотелось найти какую-нибудь лавку, или ресторан, чтобы попроситься туда на работу, а заодно попытаться добыть еды. Воспоминания возвращались. Она знала, что люди, хоть и ненавидят попрошаек, иногда все же бывают добры.

Первой встретилась булочная с румяным калачом на вывеске. Дани толкнула дверь, но оказалось заперто. Тогда она постучалась. Холодный ветер пробирал до костей, зубы начинали выстукивать барабанную дробь.

— Кто там? — раздался испуганный женский голос.

— Откройте, пожалуйста! Я ищу работу. Умею помогать по хозяйству, убираю, готовлю…

— Нам никто не нужен, — ответили через некоторое время.

— Ну тогда… не могли бы вы мне дать немного хлеба? — надежды таяли стремительно, как лед по весне.

По ту сторону двери воцарилась короткая пауза. А потом:

— Много вас тут, крыс, расплодилось! Пошла вон, попрошайка, не то мужа позову, он тебя так отделает, что мало не покажется!

— Понятно, — пробормотала Дани. В общем, результат был вполне предсказуем, но при этом неприятен.

Она пошла дальше.

По обе стороны от дороги начинались дорогие магазины, и чем дальше Дани шла, тем сильнее становилось понимание того, что надо поворачивать обратно. В такие места не берут людей с улицы, только своих, только проверенных, тех, кто уж точно не соблазнится колечком или подвеской. А потом вдруг стала как вкопанная: витрину одного магазина она узнала. Именно здесь Аламар купил ей белую шубу и колье…

Несколько минут она стояла, собираясь с духом, а потом решительно постучала в дверь.

Сперва была тишина, а потом раздалось гулкое:

— Что надо?

Дани ответила не сразу, судорожно перетряхивая собственную память в поисках имени. А, вспомнив, ответила:

— Хельгерда, откройте, пожалуйста! Это я, жена господина Аламара!

Время словно замерло, застыло тягучей медовой каплей.

«Пожалуйста, не прогоняй меня, — мысленно взмолилась Дани, — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»

И Всеблагий сжалился. Звякнула отодвигаемая щеколда, дверь приоткрылась, и из полумрака магазина на Дани надвинулась внушительная фигура хозяйки.

— О, боже! Госпожа Нирс, что с вами? И что… где ваш муж?

«Узнала», — выдохнув с облегчением, Дани умоляюще посмотрела на Хельгерду.

Конечно, последние события не прошли даром ни для кого: женщина как будто осунулась и похудела враз, морщины на лице прорезались глубже, уголки губ скорбно опущены.

— Пустите меня, — попросила Дани, — мастер Нирс погиб. Его убили механоиды. А я… ушла из его дома, и теперь…

Она не успела договорить. Мощна рука Хельгерды сгребла ее в охапку и затащила внутрь, в тепло.

— Деточка, что ж ты будешь теперь делать? — услышала Дани.

Они прошли внутрь магазина, Хельгерда кивнула на стул.

— Садись, сейчас сварю кофе. Здесь-то у меня и еды не водится… Так что последние пару дней я, считай, на кофейной диете, — сказала женщина и по-военному широким шагом вышла.

Дани осмотрелась, быстро нашла у стены обогревающие магкристаллы и, подвинув стул туда, вытянула к теплу озябшие ступни.

«Еды у нее нет, — билось в висках, — ну ничего, я потерплю. Я ж привыкла терпеть, потерплю еще немного».

Потом в помещение вплыл густой аромат свежесваренного кофе, а следом и Хельгерда с парой керамических кружек.

— Ни крошки еды, — бодро сказала она, — вот только несколько конфет нашлось.

Дани обхватила ладонями горячую кружку, сделала глоток обжигающе-горячего напитка.

— Спасибо, Хельгерда. Вы меня просто спасли.

— Да что уж, — женщина медленно прихлебывала свой кофе, а потом приказала:

— Деточка, рассказывай. Я не совсем понимаю, почему ты ушла из дома своего мужа. Аламар был очень богатым человеком, ты бы всю жизнь как в масле каталась.

— Не нужно мне такое масло, — Дани захрустела карамелькой и почувствовала себя почти счастливой, — дело в том, что…

И рассказала все, начиная с того момента, как едва не утопла в ванной.

— Я не хочу… я не могу туда вернуться, понимаете? С одной стороны, я понимаю, что моя вина перед Аламаром… ее не искупить. Никак и никогда. Но жить в ожидании, когда Ньями в очередной раз плеснет ненавистью, тоже не хочется.

— Понимаю, — протянула Хельгерда, — несчастный цыпленочек… Эк тебя угораздило. Но шубу-то могла и не оставлять в особняке, между прочим. Мастер Аламар, да пребудет он в свете господа нашего Всеблагого, тогда отвалил за нее целое состояние. И колье тоже недешевым было.

Дани только головой затрясла.

— Что мне эта шуба теперь, когда его нет? О, я бы все отдала, лишь бы только…

«Он был жив», — закончила про себя. И сама удивилась тому, что, начинаясь со страха и боли, зародившаяся привязанность оказалась столь крепкой.

— Понимаю, — протянула женщина. Окинула Дани внимательным взглядом, — так чем я могу помочь-то?

— Я… мне… очень нужна работа, Хельгерда, — прошептала Дани и опустила глаза, — я понимаю, что прошу очень много, но… вы единственная, кто может помочь.

Воцарилась тяжелая, давящая тишина.

«Откажет», — решила Дани, и на душе сделалось так горько, что хоть волком вой.

— Да не вопрос, — сказала Хельгерда, — мне как раз не помешает помощница. С мехами столько возни, надо постоянно следить, чтобы артефакты были заряжены, не то моль будет пировать.

— Вы… вы правда согласны? — Дани внезапно охрипла, — о, я так благодарна! Вы не пожалеете, клянусь! Я ведь… все умею, все. И готовить, и убирать.

Хельгерда отставила в сторону кружку и чуть заметно улыбнулась.

— Жалко мне тебя, детка. Ты по возрасту как моя дочка… так что…

— А ваша дочка… — Дани запнулась, подумав вдруг, что Хельгерда могла и потерять своего ребенка, и спрашивать об этом даже неприлично.

Хозяйка магазина махнула рукой.

— Да жива она, жива, эта стервь. Наплевала на родную мать и укатила с тем хлыщом, как бишь его там…

* * *

Дани покинула магазин ближе к вечеру и поспешила домой. За спиной как будто крылья выросли: Хельгерда пожертвовала ей шубку, а в карман этой шубки вложила серебряную крону в качестве аванса.

Город начал оживать к вечеру. На улицах появились первые прохожие, кое-кто открыл лавку, так что Дани забежала в булочную и на пол-кроны купила себе яблочный пирог, а потом потратила еще четверть на бутылку молока.

«Ну вот, — думала она, хрустя ледяным крошевом, — все наладится. Я все смогу. Сама».

И тут же мелькнула мысль, что Аламар мог бы ей гордиться — так, совсем чуть-чуть.

Прижимая к груди сверток с продуктами, она скорым шагом пересекла улицу и свернула в узкий проулок, который должен был привести ее к площади Вершителей. В животе урчало, а от пакета с пирогом пахло так, что рот был полон слюны, но Дани твердо решила, что доберется до дома и уже там устроит себе пиршество. С упоением вдыхая аромат свежей выпечки и чувствуя, как слегка кружится голова, она почти бежала вперед, совершенно не глядя по сторонам.

И именно поэтому слишком поздно заметила ловушку.

Она так и не поняла, из какой дыры, или щели вынырнули в проулок две тени. Тощие, оборванные и скалящиеся как смерть.

Они взялись как будто ниоткуда, но уже в следующее мгновение решительно преградили ей путь.

— И куда это спешит такая цыпочка? — заржал первый, и Дани, мгновенно покрывшись ледяным потом. Во рту у него все зубы совершенно гнилые, черные.

— Наверное, несет бабушке пирожки и горшочек масла, — противно хихикнул второй, свирепо сверкнув черными глазами.

Дани чудом увернулась от грязных рук, рванула в противоположную сторону, назад, на площадь — но поняла, что не успеет. Дорога назад уже была перекрыта. И тоже двое, один медленно идет к ней, а второй, огромный как медведь, прислонился спиной к стене и зубочисткой ковыряется во рту.

Ноги моментально сделались ватными. Дани остановилась, тоже попятилась, разворачиваясь спиной к дому и выжидая. Так уже бывало с ней… тогда, намного раньше, когда жила на помойках, и именно поэтому она очень хорошо понимала, что надо ускользнуть от них. Стоит дать слабину — и все, ты труп, изуродованный труп, который полиция когда-нибудь разыщет и отправит в общую могилу для нищих.

В конце концов, она маленькая и шустрая. Если сильно повезет, то увернется, прошмыгнет под их руками…

— Цыпленочеееек, — мечтательно протянул тот, с гнилыми зубами, — ах, как долго я мечтал о такой птичке. Снимай шубу, цыпа.

«Так даже лучше, — мелькнула мысль, — будет проще бегать».

Дани выбросила вперед руки в примиряющем жесте.

— Хорошо, хорошо. Забирайте. Только дайте мне пройти.

Она быстро положила пакет с едой на мерзлую землю, скинула шубку и, размахнувшись, бросила ее в сторону грабителей.

Те переглянулись. Черноглазый поднял добычу, быстро пошарил по карманам и достал четверть кроны.

— Это что, и все?

— Шуба дорогая. Наверняка у этой малышки кошелек на поясе.

— Нет никакого кошелька, — судорожно сглотнув, ответила Дани, — у меня больше ничего нет. Отпустите, а?

Ее накрыло страхом, но она еще боролась. Нельзя. Нужно быть сильной и ловкой, и только в этом случае она уйдет живой.

— Покладистая малышка, — с удовольствием заметил тот, у кого гнилые зубы, — люблю покладистых женщин. Но нам деньги нужны, цыпа.

— У меня нет больше денег! — выкрикнула Дани, — ничего больше нет!

Они снова переглянулись.

А Дани, улучив момент, бросила взгляд в сторону того, который походил на медведя. Он все так же стоял, прислонившись к стене, и все так же ковырялся в зубах, делая вид, что все происходящее его не касается.

— Ха, цыпа, а ты не врешь? Надо тебя обыскать…

Они все подходили и подходили, медленно, крадучись, словно шакалы. Дани сжалась пружиной. Вот он, этот миг, ее последний шанс…

— Ты гляди, у нее на шее цацка.

— Ее тоже заберем…

— И колечко.

Пискнув, она поднырнула под протянутую руку и со всех сил рванула туда, где путь уже был свободен. Шаг. Другой. Пульс грохочет в ушах, отмеряя мгновения.

…И жесткие руки, перехватившие поперек туловища.

Все-таки не смогла, попалась.

— Отпустите! — крикнула она, но из горла выполз сдавленный хрип, — помогиииите!

— Сладкая цыпочка, — ужасные, отвратительные руки шарили по телу, — мммм, сочная сладкая цыпочка. Кривой, держи побрякушку. Да, и колечко надо снять.

Шею ожгло болью, и из глаз брызнули слезы. Кулон, который купил Аламар…

— Нееет! Отдай! Отдай немедленно!

И, развернувшись, пропахала ногтями грязную физиономию.

— Ах ты сука!

Скулу ожгло болью, голова мотнулась, и на миг перед глазами все померкло.

— Ну все, цыпа. Я хотел быть с тобой нежным, но уже не получится.

— Помогите! — прохрипела Дани, понимая, что ее уже никто не услышит, а если и услышит, то точно не поможет.

Горожанам сейчас не до нее. И полиция наверняка далеко.

Спина больно ударилась о лед, Дани извернулась ужом, поползла на локтях, поднимаясь… проклиная свою медлительность, и это длинное тяжелое платье. Ее дернули за шкирку, снова швырнули на спину.

— Не трогай меня! — взвизгнула она, пнула ногой наугад, не глядя. Подонок утратил свои очертания, был как грязное пятно. Раздался поток брани, видать попала хорошо.

Дани снова поднялась на четвереньки, затем и вовсе выпрямилась, но ее тут же схватил черноглазый, больно сжал грудь.

— Слышь, Кривой… Я после тебя.

Дани резко закинула голову назад, затылок с хрустом врезался во что-то, и бандит взвыл не своим голосом, ослабив хватку. Дани вывернулась из его рук, но ее снова схватили. Она вырывалась и царапалась, но тот, грязный, с гнилыми зубами, теперь уже держал крепко. Прошептал на ухо, обдавая смрадом:

— Ну что, кошечка, добегалась? Была бы покладистой, мы бы с тобой повеселились и отпустили. А теперь…

И Дани ощутила, как к горлу прижалась холодная сталь.

Перед глазами все поплыло. Она осознавала, что именно с ней сейчас сделают эти отморозки, но не могла ровным счетом изменить. Слезы так и брызнули из глаз.

— Не надо… пожалуйста…

— А, вот ты как теперь заговорила, — удовлетворенно хмыкнули за спиной.

И Дани почувствовала, как ей задирают подол.

Сердце, казалось, подпрыгнуло к самому горлу, во рту разлился вкус железа. Серая стена дома внезапно накренилась, расплываясь, как будто охватывая ее. А потом накатило небытие.

Глава 2

Его Величество Ксеон

Сидя за столом верховного инквизитора, Ксеон испытывал настолько сложные и смешанные чувства, что их просто невозможно было облечь в слова.

Оттого, что все закончилось слишком уж легко и быстро, осталось легкое, с горчащим привкусом, разочарование.

Возможно, именно легкость победы и притупила чувство триумфа, которое он бы должен был испытывать, когда широким жестом сгреб на пол кипы документов.

Чего-то не хватало. Ксеон не мог понять, чего же именно, но это чувство неполноты было вязким, липким и неприятным, тянулось за ним клейкими нитями, бесило. Снова и снова он задавался вопросом — все удалось. Ты король. Так чего тебе еще надо?

Возможно, все было бы по-иному, оставь он в живых Маттиаса (называть этого человека отцом уже просто язык не поворачивался). Тогда низложенный король отправился бы на остров, в замок Энц, и вот бы посмотреть на его вытянувшуюся физиономию и выпученные глаза. Увы. Механоиды быстро расправились с мягкотелыми людьми. На том полигоне осталось крошево костей и обрывки плоти, поди пойми, где кто.

А может быть, Ксеону не хватало Аламара, ползающего на коленях и молящего о пощаде. Драконья лапа смяла инквизитора, переломав кости, и наверняка Аламар потерял сознание еще до того, как осознал поражение. Жаль. Хотелось расхохотаться ему в лицо. Ты, ублюдок, думал, что лишил меня свободы? Так ты сильно ошибся…

И только ворох ненужных теперь бумаг на полу, раздражающе-яркий свет магкристаллов и навязчивый запах осенних яблок и костров, как будто самый сильный контролер королевства все еще здесь…

— Вилферс! — гаркнул Ксеон, — Вилфе-е-е-ерс!

Инквизиция восприняла собственное поражение с достоинством. Вернее, не так. Они быстро сообразили, что неразумно противостоять новому королю. Погибших причислили к бунтовщикам и изъявили желание служить верой и правдой, присягнув на верность. Ксеон назначил новым верховным инквизитором самого себя, а в помощники взял молодого мага-контролера среднего уровня. Выбирал, пристально наблюдая за всей этой стаей воронья: Вилферс держался обособленно и когда смотрел на коллег, время от времени презрительно кривился, так, словно все они ему в подметки не годились.

«Он их едва терпит, — подумалось тогда, — а значит, будет внимательно следить за всем происходящим и доносить мне».

Дверь в кабинет бесшумно отворилась, и упомянутый Вилферс возник на пороге подобно тени. Он был худым, долговязым и имел крайне нездоровый цвет лица, что в совокупности с застывшим на нем кислым выражением вызывало оскомину. Всклокоченные и торчащие наподобие вороньего гнезда волосы придавали Вилферсу вид свихнувшегося гения от магии. Возможно, именно так оно и было.

— Ваше величество, — он склонил голову выверенным движением, — я к вашим услугам.

Ксеон положил ладони на стол. По-прежнему в кабинете ему мерещились запахи яблок, палых листьев и костров, и это раздражало, дергало невидимые, но очень чувствительные струны где-то глубоко внутри.

Ну почему Аламар Нирс не мог исчезнуть бесследно?

— Вилферс, — тяжело произнес Ксеон, — я хочу, чтобы за время моего отсутствия… за время моего присутствия во дворце ты навел порядок в бумагах и отчитался об их содержимом.

Маг кивнул.

— Будет сделано, ваше величество.

— Второе, — Ксеон вздохнул, — я даю вам месяц на то, чтобы вы отловили и предали огню всех тех менталистов, которые все еще разгуливают на свободе.

Брови Вилферса чуть заметно дрогнули, и это было единственное, чем он выдал свое удивление. Ксеон хмыкнул. Разумеется, странно слышать подобные вещи от менталиста, прибравшего к рукам армию механоидов.

Но ведь все вполне предсказуемо. К чему королю Ксеону конкуренция?

По этой причине охота за менталистами продолжится. И все они отправятся на костер, как и положено темным магам.

— Тебя что-то удивляет, друг мой? — вкрадчиво проговорил Ксеон, не сводя глаз с инквизитора.

Но Вилферс, если и был удивлен таким поворотом событий, ничем больше себя не выдал. Его широкоскулое лицо как будто окаменело.

— Ничего, сир. Все будет выполнено, ваше величество.

— Вот и славно, — Ксеон растянул губы в улыбке и поднялся, — а теперь я желаю осмотреть тюрьму инквизиции.

Брови Вилферса снова чуть заметно дрогнули, но он ничего не сказал, лишь глубоко поклонился.

Им не нужно было идти далеко. Тюрьма располагалась здесь же, глубоко под фундаментом здания, по соседству с допросными и пыточными. Ксеон невольно усмехнулся: вот так, все под рукой, очень удобно.

Здесь, в подземелье, было сумрачно и прохладно, и как будто сам воздух пропитался магией контроля: кожу неприятно покалывало. А если бы не артефакты, которые он носил, не снимая, под одеждой?

Словно угадав его ощущения, Вилферс подал голос:

— Уже недалеко, ваше величество. По большому счету, тюрьма пустует, занято лишь несколько камер.

— И кто там?

— Три менталиста, сир. Отловили недавно. И еще одна девица из благородных.

— Хорошо, идем смотреть, — Ксеон мимоходом провел пальцами по шершавой, пронизанной магией стене. Рука моментально задеревенела, пришлось пару раз встряхнуть кистью, чтобы сбросить чужеродную магию. — А что за девица-то?

Вилферс помолчал. Затем ответил неохотно:

— Мастер Нирс приказал ее посадить в подземелье за то, что она натравила своего карманного механоида на его жену.

Ксеон хмыкнул.

Оказывается, слухи о женитьбе верховного инквизитора оказалась правдой.

А если Аламар упек в подземелье деваху, покусившуюся на его супругу, значит… было в ней что-то, в этой неведомой жене инквизитора? Нечто такое, чем проникся совершенно сбрендивший инквизитор?

В душе медленно поднимало голову любопытство, болезненное, нездоровое.

Чем еще можно унизить поверженного врага? Только присвоить то, что было ему дорого.

— Скажи, Вилферс, а ты видел ее? Ну, жену мастера Нирса? — осторожно поинтересовался Ксеон.

— Нет, ваше величество. Он ее никому из нас не показывал. Однако, ее видели с ним во дворце. Говорят, молоденькая и хорошенькая, но совершенно безродная. Говорят, мастер Нирс свою кровь с грязью смешал.

— Ну, раз смешал, значит было ради чего, — хмыкнул Ксеон и замолчал.

А про себя отметил, что надо бы повелеть вдовушке явиться ко двору и посмотреть на нее более внимательно. Льер это, конечно, вряд ли понравится, ну да наплевать. Льер — корону, а ему, Ксеону, фаворитку в постель, чтобы грела по ночам. Ну а то, что это жена Аламара, будет подогревать еще больше.

Они добрались до длинного коридора, тонущего в вязком жирном мраке. Вилферс взял с полки лампу с магкристаллом внутри и пояснил:

— Менталисты по правую руку, сир. А девка по левую.

— К темнейшему менталистов, — буркнул Ксеон, — я уже объяснил, что с ними нужно сделать. Показывай девку. Кто она вообще?

— Эверси, Бьянка Эверси.

— Это же древнейшая семья, разве нет?

— Да, весьма, — согласился Вилферс бесцветно.

— И, тем не менее, Аламар посмел засадить ее сюда… Любопытно, любопытно…

А мысли вновь вернулись к жене инквизитора. Неужто настолько оказалась хороша, что Аламар из-за нее так обошелся с высокородной девицей?

Наверное, и правда хороша, но он все это выяснит чуть позднее.

А сейчас…

Вилферс остановился у широкой железной двери, тронутой ржавчиной, и зазвенел ключами, отстегивая их от пояса. Ксеон прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука, и закралось сомнение — может, померла деваха, не выдержав пребывания в холодном подземелье?

Потом раздался скрип плохо смазанных петель, свет магкристалла выхватил широкий треугольник из густого мрака камеры. В этом серебристом, так похожем на лунный, свете мелькнуло бледное пятно, как будто платье.

— Госпожа Эверси, — позвал Вилферс, — извольте преклонить колена перед королем.

Тишина.

А потом совершенно беспомощный, детский всхлип.

— Перед королем? — тонкий голосок дрожал, — сам король пришел вызволить меня отсюда?

— Успокойтесь, дитя мое, — сказал Ксеон, — я действительно всем сердцем желаю вызволить вас. Подойдите ближе.

Снова тишина, мрачная, гнетущая. Ксеон передернулся: ему вдруг пришла в голову мысль о том, что это и не Бьянка Эверси с ним говорит, а ее бестелесный призрак, в то время как косточки самой Бьянки уже обгладывают крысы.

Что-то зашуршало в темноте, а потом на свет шагнула совсем юная девушка. Шагнула — и тут же упала на колени, светлые волосы тяжелой волной рассыпались по плечам.

— Ваше Величество…

— Ну же, милое дитя, поднимитесь.

Он приподнял пальцами ее узкий подбородок, убрал с лица спутанные волосы.

Бьянка Эверси была прехорошенькой, словно дорогая фарфоровая куколка. Одни огромные светлые глаза в пушистых ресницах чего стоили. Ксеон тут же пообещал себе обязательно уделить побольше внимания этим глазам при свете дня, чтобы рассмотреть их истинный цвет.

— Всеблагий, — пробормотал он, — я смотрю, мастер Нирс окончательно лишился рассудка, если запер в подземелье столь совершенную красоту.

Бьянка от этих слов поникла, узкие плечики опустились.

— А где… мастер Нирс? — спросила едва слышно.

— Он умер, — ответил Ксеон, — равно как и его величество Маттиас.

Взгляд Бьянке недоверчиво метнулся вверх, и на нежном, но грязном личике вдруг расцвела совершенно неуместная, хищная улыбка.

— Умер? — переспросила она хрипло, — но как же…

— Говорят, вы не особо жаловали его жену, — усмехнулся Ксеон.

— Не особо, — согласилась она, — простите… мне тяжело говорить обо всем этом.

— Так я и не заставляю вас говорить сейчас, дорогая Бьянка. Сейчас вы поднимитесь с нами из этого жуткого места, вас отвезут домой, к родителям. А потом я жду вас во дворце. Ну же, поднимайтесь…

Он подал ей руку, и она вцепилась в ладонь так, что даже оцарапала. Ногти у Бьянки оказались весьма жесткими и острыми. Ксеон поморщился, но ничего не сказал. В конце концов, семья Эверси всегда была предана его отцу… Теперь эти люди будут боготворить его, Ксеона, за возвращение дочери.

Но все же не удержался, спросил, ведя Бьянку по лестнице наверх:

— И как вам жена мастера Нирса?

— Беспородная сучка, — пробормотала благородная девица Эверси, — ой, простите, ваше величество. Я хотела сказать, простовата. Но личико смазливое, мужчины таких любят.

Ксеон улыбнулся в полумрак. Становилось все интереснее и интереснее.

Он обязательно посмотрит на женушку Аламара, а потом решит, что с ней делать дальше.

… Когда подземелья закончились, и в глаза брызнул мягкий дневной свет, Бьянка не выдержала и разрыдалась. Она плакала так безутешно, что Ксеон приобнял ее за вздрагивающие плечики, легонько притянул к себе. Головка девушки как-то очень естественно легла ему на грудь, тонкие пальчики вцепились в сюртук.

— О-о-о, — простонала Бьянка, — я… простите… все еще не верю… мне казалось, что он сгноит меня там.

— Но его нет больше, — заметил Ксеон, медленно отстраняясь.

Достал из кармана платок с гербом королевской семьи, мягко промокнул Бьянке слезы. Глаза у нее были чудесные — чистого и густого голубого цвета, ну просто драгоценные топазы. И личико, сейчас покрасневшее, с пролегшими дорожками от слез, тоже породистое, аккуратное. Пожалуй, даже слишком аккуратное, лишенное какой-либо неправильности.

Бьянка судорожно прижалась губами к его руке.

— Ваше величество… спасибо… Это такое счастье, оказаться на свободе.

«Еще бы», — подумал Ксеон.

В этом он был полностью согласен с Бьянкой. Только вот его счастье все еще казалось неполным, не хватало чего-то очень важного. А может, наоборот, он сделал больше, чем следовало?

В этот момент в конце коридора появилось еще одно действующее лицо, герцог Салливан, которого Ксеон назначил министром тайной полиции.

Разодетый как павлин, Салливан казался совершенно неуместным в этих мрачных стенах. Ему бы на балах блистать, да женщин соблазнять. Глядя на то, каким утонченным движением герцог подносит к лицу пропитанный духами носовой платочек, Ксеон даже начинал сомневаться в том, а нужны ли Салливану женщины. Впрочем, эта сторона жизни подданных была ему малоинтересна, куда интересней было совсем другое.

— Вилферс, позаботьтесь о девушке, — коротко приказа он.

Не отказал себе в удовольствии скользнуть ладонями по нервной спине Бьянки, ощутить живое, трепещущее под пальцами тепло ее тела, а потом пошел навстречу Салливану.

— Герцог.

— Ваше величество.

Поклон, выверенный до мелочей. Расшитый серебром сюртук заиграл на свету сотнями крошечных солнц.

— Вы пришли доложить о том, что все сделано?

— Да, Ваше Величество. Все, как вы приказали.

— Он… сопротивлялся? — все же спросил Ксеон, хоть и было по большому счету наплевать.

Салливан презрительно хмыкнул.

— Мужчины сопротивляются, сир. А это… сложно даже человеком назвать.

— Отлично, отлично, — Ксеон потер ладони. Все шло по плану.

* * *

Когда разъяренная Льер ворвалась в рабочий кабинет, Ксеон был готов к разговору. Он переплел пальцы рук и оперся на них подбородком. Отметил, что прическа Льер совершенно неприлично растрепалась, щеки раскраснелись и глаза сверкают. Такой, хоть на миг, но утратившей самообладание, она ему почти нравилась.

Маленький кулачок обрушился на столешницу, Льер нависла над ним, тяжело переводя дыхание. От нее по-прежнему пахло летом и цветами, а одна пуговка на вороте была кокетливо расстегнута.

— Ты что творишь?!! — рыкнула она, напрочь отметая все очарование момента.

В самом деле, он почему-то постоянно забывает, что перед ним не красивая, покорная и податливая женщина, а инквизитор в юбке, да еще и с ого-го какими железными яйцами.

И глазом не моргнув, Ксеон тепло улыбнулся принцессе.

— Дорогая, что случилось?

Голос Льер вмиг скатился до хриплого шепота.

— Ах, ты еще и делаешь вид, что это не твоих рук дело?

Ксеон пожал плечами. Бросил взгляд на двери — их уже аккуратно прикрыли с той стороны, как он и приказывал.

— Не понимаю, о чем ты, — промурлыкал он, откровенно любуясь Льер.

Принцесса, конечно, горячая и необъезженная, но все равно красивая. И эти розовые пухлые губы, которые она так соблазнительно кусает, и светлая, без малейшего изъяна, кожа. Ксеон вдруг представил себе, как зарывается пальцами в ее пламенеющую гриву, запрокидывая голову, и слизывает вкус лета с белой нежной кожи на горле. Образ получился настолько ярким, что он невольно поерзал в кресле. Длительное воздержание давало о себе знать.

— Не понимает он! — Лье сердито поджала губы, и выплюнула следом, — доктор Мельхольм убит! Хочешь сказать, что ты здесь не при чем? Попробуй, убеди меня! О, какой же ты подонок, Ксеон… Сделка должна была быть честной!

— Погоди, — он выбрался из-за стола. Быть ниже Льер не нравилось, хотелось смотреть на нее сверху, — может, объяснишь хотя бы, что происходит? До того, как переходить к оскорблениям короля?

Льер сверкнула глазами. Ее руки были сжаты в кулаки, и Ксеон подумал, что вот сейчас она на него и набросится, пытаясь выцарапать глаза, ну или что еще там женщины любят делать. Вокруг Льер волнами расходилась ярость, он мимоходом подумал, что вот ее бы на благое дело… А она возмущается гибелью упыря так, словно только что отца родного потеряла.

— Зарезан! У борделя! — зло прошипела Льер, глядя в глаза.

— Ну так и что? Возможно, кто-то из клиентов приревновал, — Ксеон старался говорить спокойно, но уже хотелось смеяться. Представление получалось шикарным.

— Дуру из меня не делай, а? — она подошла почти вплотную, дышала тяжело, — Мельхольму нечего было делать в борделе! Он вообще к женщинам никогда не притрагивался.

Вероятно, Ксеон недостаточно хорошо владел собой, потому что Льер зло ухмыльнулась.

— О, да ты не знал этого… когда подсылал убийц, когда приказывал подбросить тело ближе к шлюхам! Да, Мельхольм любил мальчиков. И он никогда бы добровольно к бабе не подошел! И ты, ты…

— Ты можешь говорить что угодно, но я не собираюсь брать на себя вину за то, чего не совершал, — сухо ответил Ксеон, злясь на то, что она его все же разгадала, — да и потом, раз уж Мельхольм предпочитал мальчиков, тебе-то что с его смерти?

Льер вскинулась. В светлых хризопразовых глазах плескалась такая жгучая ненависть, что Ксеон почти ощутил, как этот яд просачивается сквозь кожу и кислотой растекается по венам. Его передернуло.

— Он был моим учителем, — тихо и вкрадчиво сказала Льер, — моим лучшим учителем. Впрочем, тебе не понять… Да и не в этом дело. Что ты себе позволяешь? Мы ведь договаривались…

— Мы договаривались о том, что ты станешь королевой, — оборвал ее Ксеон, — и мы не договаривались о том, что я буду терпеть рядом с собой упыря, который копается в мертвечине, и здоровяка, который привык тебя трахать. Привыкай к тому, что король не должен быть рогоносцем.

Льер сжала челюсти с такой силой, что зубы заскрежетали. Побледнела, кровь разом отлила от ее щек.

— Ты… — выдохнула, — да как ты… смеешь?!!

— Я король, я все смею.

И тут Льер сорвалась. Она резко замахнулась, но Ксеон перехватил тонкую руку, с силой завел за спину, заваливая Льер лицом на королевский письменный стол.

— Пусти! — взвилась она, ухитрилась пнуть под коленку, и тут Ксеона окончательно повело. Перед глазами словно плеснули алой краской. Он еще сильнее заломил назад руку Льер, уже намеренно причиняя боль, навалился своим весом, шепча на ухо:

— Пришла пора расставить все по местам, принцесса. Здесь я — король. И мне решать, быть ли тебе королевой. Или не тебе. Или еще кому-нибудь…

— Ты обещал, — прохрипела она, — отпусти немедленно! Шан тебя…

— Смотри, с ним ведь тоже может что-нибудь плохое случиться, — он усмехнулся, — все это время ты не проявляла достаточного почтения к моей монаршей особе, плела свои интрижки у меня за спиной. Настало время показать тебе, кто ты есть на самом деле, и какова твоя роль здесь.

— Не смей, — голос Льер зазвенел, — не смей ко мне прикасаться, урод! Да я уже сто раз пожалела, что не сдала тебя отцу, там, в Ависии!

Ксеон рассмеялся. Его вело от ощущения горячего тела рядом, от осознания, что их разделяет только одежда, и что Льер полностью в его власти. Полностью!

— Тебя надо наказать, — голос сделался хриплым, каждое слово царапало нёбо, — я хочу покорную королеву, Льер. Женщину, которая будет делать то, что я велю, а не интриговать за моей спиной. И я тебя научу быть покорной, поверь.

— Иди в жопу, Ксеон, — огрызнулась она.

Но в голосе был страх. Ксеон прикусил тонкую мочку уха, поиграл языком с маленькой золотой сережкой.

— Не смей! — взвизгнула она, — не…

— Ты же хочешь быть королевой, — он рассмеялся, — а ведь быть королевой значит быть моей женой и рожать мне детей. Разве нет?

Свободной рукой он схватил ее за волосы и легонько приложил лицом о стол. Льер вскрикнула, все еще пытаясь вырваться. Ксеон прижал ее своим телом, быстро огляделся, но как назло в кабинете не было ровным счетом ничего, чем можно было бы связать ненаследную принцессу. Взгляд зацепился за хлыст, тот самый отцовский хлыст, которым король лупил механоидов, а заодно и собственного старшего сына.

— Я тебя научу быть покорной, — прохрипел Ксеон.

Не разжимая пальцев, он за волосы подтащил хрипящую, всхлипывающую Льер к дивану, швырнул ее лицом вниз и одним движением разорвал на спине платье.

— Неееет! — взвыла она.

Кажется, поняла наконец, что шутки закончились, и что имеет дело с королем, а не с мальчишкой, который будет терпеть ее выходки.

Хлыст удобно лег в руку. Короткий свист воздуха — и по белоснежной спине пролегла багровая полоска. И еще.

Он продолжал держать Льер за шею, вжимая голову в подушку. Она вскрикивала в голос, дергалась всем телом под ударами. Ксеон и бил-то далеко не в полную силу, так, проучить… а кожа у принцессы оказалась слишком нежной, слишком тонкой.

— Хватит с тебя, — выдохнул он, отбрасывая хлыст, — пока пять ударов, чтобы понимала, что можно говорить королю, а что — нет.

Она с трудом повернула голову, со свистом выдохнула:

— Какой же ты ублюдок… чтоб ты сдох!

— Видимо, мало, — подытожил Ксеон.

Потянулся к хлысту, но затем остановился. Прислушался к себе.

Теперь, глядя на обнаженную и исчерканную кровоточащими полосами спину, хотелось уже другого. И, не видя к тому никаких препятствий, он решительно перевернул Льер на спину и задрал ей подол. От вида ее искусанных в кровь губ и заплаканных глаз в бриджах стало невыносимо тесно. Ксеон дернул спереди корсет, затем нижнюю сорочку, обнажая совершенной формы грудь.

Льер молчала, мелко дрожала всем телом и молчала. Только ненависть во взгляде, от которой еще больше хочется взять, заклеймить эту непокорную и своенравную женщину.

— Ты поняла, как себя вести? — прошептал он, завороженно глядя на розовые бусинки сосков.

Она молчала, выжигая на нем клеймо одним только взглядом.

— Не слышу ответа. — Шелковые панталоны разорвались с раздражающе-громким треском.

Льер ничего не сказала. По щеке вниз потекла капля крови из прокушенной губы.

— Женщина должна быть покорной, Льер, — поучающе заметил Ксеон, расстегивая бриджи, — покорной. Ты понимаешь, что значит это слово? Молчишь? Тоже неплохо.

Она была совершенно сухой и узкой, но в этом тоже была немалая доля удовольствия. Покорять, подчинять. Поставить на место.

Льер лежала под ним неподвижно, как неживая, и не разжала губ, когда он слизывал с них солоноватую кровь. Льер молчала, когда он с силой вбивался в нее, делая своей, унижая, давя последние крохи гордости ненаследной принцессы. И не издала ни звука, когда он, задыхаясь и хрипя от острого удовольствия, придавил ее своим телом.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот урок, — наконец сказал он, приводя в порядок одежду, — иди к себе, встретимся за ужином. И запомни. Ты здесь не дома. И то, станешь ли ты королевой, полностью зависит от моей на то воли.

Льер ничего не ответила, и от этого ее молчания внезапно накатил тошнотворный, липкий ужас. Внутренности сжались в ледяной ком, во рту сделалось приторно-сладко.

«Да что со мной?» — он передернул плечами.

В самом деле.

Еще он бабы не боялся.

— Иди, — повторил он, не глядя на Льер.

Она бесшумно поднялась с дивана, одернула подол и, как была, с исхлестанной спиной, вышла прочь.

«Надо бы и Шана убрать, — подумал Ксеон, усаживаясь обратно в кресло, — а еще хорошего лекаря надо. Все-таки незачем портить такую красивую спину».

У Ксеона был на примете один очень одаренный лекарь.

Но вот беда, Ксеон не был уверен в его лояльности спустя пять лет после определенных событий.

* * *

Эльвина привезли к обеду, когда на королевский письменный стол уже был водружен серебряный поднос, а там — изящные канапе с ветчиной и оливками, сыры всех пород и мастей, какие только производились в королевстве, полупрозрачные ломтики вяленого мяса, исходящий ароматным соком стейк. Венчала все это великолепие бутылка красного эргерейского десятилетней выдержки.

По этикету нужно было обедать в Большой гостиной, но Ксеон, с наслаждением вытягивая ноги на пуфике, в который раз повторил себе, что он — король, и волен поступать так, как удобно. И плевать, что там по этому поводу написано в книге дворцового этикета.

Он плеснул себе вина, вдохнул свежий, немного терпкий аромат, который вобрал в себя и жаркие дни южных островов, и колкий ветер, что дует с заснеженных горных вершин, и запахи экзотических цветов, что цветут только душными ночами.

В этот момент в кабинет ввели Эльвина Лаверна.

Ксеон с интересом посмотрел на бывшего приятеля и самого верного последователя и сделал большой глоток. Эргерейское скользнуло вниз по пищеводу, оставив во рту послевкусие жаркого лета и цветов. Прямо как Льер.

— Ваше величество, — Эльвин отвесил глубокий поклон по всем правилам, — я счастлив поздравить вас с началом правления. Да будет оно долгим и справедливым.

Ксеон еще раз оглядел мужчину. Весь вид Лаверна говорил о том, что дела у него полностью наладились: дорогая одежда, изящная булавка с крупным бриллиантом вколота в кружевное жабо, да и сам он как будто только что от куафера.

— Садись, Эльвин, — отбросив формальности, сказал Ксеон, — я тоже рад тебя видеть в добром здравии. Сейчас ты выглядишь куда лучше, чем в замке Энц.

Он взял второй бокал, налил вина и протянул тому, кто раньше был верным другом.

Кем он будет теперь? Вот ведь вопрос…

Между тем Эльвин присел на край кресла, взял бокал, посмотрел сквозь вино на свет.

— Эргерейское?

— Разумеется. Помнишь, мы ведь его вместе пили, — Ксеон доброжелательно улыбнулся, — тебя, выходит, отпустили из замка Энц сразу же, как я сбежал?

Эльвин пригубил из своего бокала, посмотрел задумчиво.

— Почему спрашиваете, ваше величество? Вы ведь и без того все знаете. Наверняка ведь это было первым, чем вы заинтересовались…

Ксеон взял канапе, затем подвинул блюдо к Эльвину.

— Угощайся. И как тебе… быть агентом инквизиции?

По лицу Лаверна скользнула едва заметная тень. Он одним большим глотком осушил бокал, покрутил в пальцах хрустальную витую ножку, и ответил, не глядя в лицо.

— У меня, ваше величество, тогда был выбор: либо дальше гнить в тюрьме, либо сделать вид, что согласился. Впрочем, лично вам не было никакого вреда от того, что я работал на инквизицию. Так что не стоит меня упрекать в том, что я променял вонючую клетку на более-менее приемлемые условия жизни.

— Понимаю, — протянул Ксеон.

Ему очень хотелось доверять Эльвину. Ведь Лаверн был одним из немногих, что всегда поддерживал его, Ксеона, идеи. Даже ту, блажную, о равенстве механоидов и людей, которая была придумала специально для таких вот восторженных мечтателей с горячим сердцем и полным отсутствием мозгов. Эльвин тогда без особых раздумий пошел за ним, прикрывал спину. Но не повезло, попался в когтистые лапы инквизиции.

— Ты по-прежнему предан мне? — спросил Ксеон, — видишь ли… твое сотрудничество с инквизицией… Может, теперь ты полагаешь, что я во всем был неправ?

— Мы ведь говорили с вами в замке Энц, — Эльвин взял ломтик сыра, — еще тогда я сказал вам, что не изменил своей точки зрения на мироустройство. И теперь, когда вы стали королем Рехши, я буду надеяться на то, что механоиды перестанут быть бессловесными рабами, и что, коль скоро мы даем им жизнь и сознание, мы обязаны дать им и свободу выбора.

Ксеон невольно улыбнулся. Все-таки нет ничего лучше, чем преданный тебе идиот.

— Это произойдет не сразу, — заметил он, — необходимо, чтобы народ Рехши был готов к этому. Ну и потом, нужно будет дать механоидам место, где бы они могли жить. На это тоже потребуется время.

В голубых глазах Эльвина блестел искренний восторг.

— Ради этого я готов на многое, ваше величество, — пробормотал он, — мне хочется, чтобы вы мне верили. Да, я был агентом инквизиции, но в душе…

— Наши души темны даже для нас самих, — сказал Ксеон, разливая вино по бокалам, — давай выпьем, мой преданный друг, за новые дела и за завершение старых.

Эргерейское таило в себе всю прелесть южных ночей, и Ксеон поймал себя на том, что непозволительно размяк и расслабился. А вот Эльвин — наоборот, сидел прямо, преданно заглядывал в глаза, но вместе с тем Ксеон так и не мог быть уверенным в том, что Лаверн в самом деле по-прежнему жаждет свободы механоидам.

Это ж каким дураком надо быть, чтобы верить в такие сказки?

Лаверн же производил впечатление человека неглупого.

Может быть, познакомить его с арсеналом инквизиции и ведением допроса?

Ксеон задумался. Да, конечно, Эльвина можно скрутить, жечь его каленым железом и клещами вытянуть правду. Но после этого — если он все-таки сейчас говорит правду — сложно будет вести речь о лояльности.

И тут Ксеону пришла в голову замечательная идея.

— Послушай, Эльвин, — сказал он, — до меня дошли слухи, что мастер Нирс успел жениться до того, как случайно погиб на полигоне.

— Да, это так, — Лаверн сдержанно кивнул.

— Я хочу увидеть ту женщину, что ухитрилась пленить нашего инквизитора.

В глазах Эльвина скользнуло странное выражение, которое слишком уж походило на холодную, расчетливую ненависть.

— Я уже побывал в особняке мастера Нирса. Вдова пропала бесследно. Прислуга сбилась с ног, разыскивая ее по городу. Возможно, ее уже нет среди живых, — ответил Лаверн.

— Хм…

Выходило как-то не очень хорошо. Только Ксеон задумался о том, что неплохо бы утешить вдовушку, как она вздумала исчезнуть, а может, и вовсе умереть. Поворот сюжет оказался весьма неожиданным.

— Возможно, ей просто было куда пойти? — задумчиво произнес Ксеон, — возможно, она просто не хотела оставаться в доме, где все ей напоминало о мастере Нирсе.

— Я не знаю, ваше величество, — Эльвин все так же преданно смотрел в глаза, и ни тени сомнения не мелькнуло на его лице.

— Так узнай, дружище. Если ты хочешь, чтобы я доверял тебе как прежде, найди мне вдову мастера Нирса. Либо предоставь неоспоримые доказательства ее смерти.

Ему показалось, что Эльвин вздрогнул.

Неужели знает что-то такое, о чем не желает говорить?

И неужто теперь нет ни единой души, кому можно было бы довериться?

— Я выполню ваше поручение, — твердо сказал маг, — я переверну город вверх дном, и если жена Аламара Нирса мертва, то предоставлю ее тело. В противном случае, вы получите ее живой и невредимой.

— И готовой служить своему королю. Хорошо, Эльвин, я буду ждать. А теперь, дружище, есть для тебя работа. Видишь ли, наша будущая королева повредила спину… Надо бы подлечить…

Эльвин вскочил на ноги, оправил сюртук.

— Я готов, ваше величество!

Ксеон прищурился.

Лаверн выглядел слишком преданным, слишком честным… Слишком. И это не могло не настораживать.

С другой стороны, если он и правда разыщет жену Аламара, да еще и притащит ее во дворец, это будет говорить о том, что он не был слишком предан верховному инквизитору, раз уж отдает милую женушку в лапы заклятому врагу.

…Потом, когда Эльвин удалился в покои Льер, он долго мерил шагами кабинет. Спокойствия в душе не было, хоть тресни, и это невзирая на то, что все идет хорошо.

Да еще Эльвин напомнил про эти безумные идеи дать механоидам свободу…

Когда придумывал все это, и в мыслях не было, что кто-то подхватит саму идею приравнять людей и ими же созданных тварей. Но, выходит, порой зерна падали в плодородную почву и давали всходы — примерно, как в случае с Лаверном. Ведь именно поэтому целитель прикрывал спину своему принцу пять лет назад, именно потому, что верил: Ксеон печется о несчастных тварях.

«Глупости какие, — подумал Ксеон, — но ведь с этим придется что-то делать».

Душевное равновесие улетучилось окончательно. Теперь накатывало бешенство, холодное, безысходное. Хотелось что-нибудь разбить, сломать, растоптать. Внезапно стало душно, как будто и этот роскошный королевский кабинет был всего лишь очередной тюрьмой. И как будто не изменилось ничего: сперва затворник во дворце, потом — в замке Энц, и снова во дворце.

Ксеон выругался.

Надо что-то делать…

Он взял со стола магкристалл в ажурной кованой корзиночке и вихрем вылетел из кабинета. За ним пристроился было гвардеец, но Ксеон лишь рукой махнул — мол, стой где стоишь, сам обойдусь.

Он вышел на боковую лестницу, устланную синей ковровой дорожкой, и поспешил вниз. Вниз, вниз и вниз.

На первом уровне подвала ковровые дорожки закончились. Когда строили дворец, возвели его поверх казематов древнего замка, который принадлежал чуть ли не айхи и был разрушен землетрясением.

Сюда не проникал свет. Здесь было темно и холодно, а стены, казалось, до сих пор отражают стоны замученных узников.

Ксеон поднял повыше фонарь и пошел дальше, напряженно вслушиваясь в редкие звуки капающей воды. Пульс бухал в висках, и вместе с тем сердце замирало в сладком предвкушении.

Наконец он остановился перед низкой дверью, запертой снаружи на засов. Повесил фонарь на крюк, затем отодвинул заслонку смотрового оконца. Внутри Ксеон не увидел ничего, кроме кромешного, до тошноты, мрака.

— Эй, — сказал громко, — ты еще не сдох?

Тишина в ответ. А потом — едва слышимый звук, шкрябнуло железом по камню.

— Жив, значит, — удовлетворенно заметил Ксеон, — а я тут обустроился во дворце. Дал задание разыскать твою жену. Надо же утешить вдовушку.

Снова тишина. Ксеон даже дыхание затаил, в надежде расслышать хоть что-то.

Он испытал сильное желание поднять засов, войти в камеру и отвести душу, переломав узнику те ребра, что остались целыми.

Впрочем, Ксеон знал, что скоро кости срастутся. По периметру камеры были щедро разложены артефакты, изготовленные Мельхольмом, и они-то медленно исцеляли изломанное тело.

Так и не дождавшись ответа, Ксеон сказал в темноту:

— Она быстро найдет утешение, даже не сомневайся. Неужели ты думаешь, что она могла любить… тебя? Брось, кто может полюбить такое чудовище, как ты? А я… пожалуй, может случиться, что я буду в ее вкусе.

Что-то слабо звякнуло во мраке, и Ксеон не сдержал торжествующей улыбки.

Аламар Нирс прекрасно все слышал, и наверняка столь же прекрасно осознавал всю безнадежность своего положения.

Глава 3

Крысиный король

Она невесомо покачивалась на мягких, шепчущих волнах. Ее медленно несла большая и спокойная река, из темноты и небытия — в такую же непроглядную темень, пропахшую сырыми шкурами, дымом и пригоревшей пищей. Что-то ощутимо придавило ее сверху, большое, теплое, мягкое. По телу прошла дрожь, и беспамятство окончательно отступило, дергая в разные стороны занавес и вышвыривая в так и не окончившийся кошмар.

Вопль застрял в горле. Безумно шаря взглядом во мраке, Дани с трудом разглядела низкий потолок, темную, закопченную стену и бледный, тонущий в темноте огонек магкристалла, накрытый сверху тряпкой.

Она пошарила руками вокруг себя, пальцы встречали мех. Такое впечатление, что она лежала среди шуб и шубой же укрытая.

«Где же я? Всеблагий, только не у них… только не с ними…»

Городские крысы утащили ее в свое логово. Наверняка изнасиловали, а потом решили, что можно забавляться и дальше. Дани прислушалась к собственному телу — ничего не болело. Нигде. Значило ли это, что они решили подождать, пока лакомый кусочек придет в чувство?

Она до крови закусила губу, чтобы не заорать от накатившего ужаса, дикого, животного. Что с ней теперь будет?

«Не хочу… Не хочуууууу!»

Дани вдруг замерла. Запоздало пришло понимание, что рядом кто-то дышит, спокойно и размеренно. Стараясь не делать резких движений, она повернулась к источнику звука. Не разобрать было, кто там, но этот «кто-то» был очень близко. А потом… То тяжелое, что придавливало ее сверху, шевельнулось. Рука! Всеблагий, да это же огромная, тяжелая ручища!

Дани взвизгнула и, взбрыкнув, скатилась на пол. Ее оставили в одной нижней сорочке, понятно, для чего. Все мысли куда-то разом делись, остался только страх, мерзкий, лишающий силы, царапающий внутренности ледяными когтями.

Среди шкур заворочалось нечто огромное.

Перед глазами снова замелькала серая тряпка приближающегося обморока.

Опереться о стену… Только подальше, еще дальше…

— Какого темного? — в тишине раскатистый бас ударил по ушам так, что захотелось зажать их.

Да и вообще, оглохнуть, ослепнуть, умереть… Лишь бы только не то, для чего ее сюда притащили.

Зашуршало, зашевелилось во мраке, а в следующий миг с магкристалла сдернули покров.

Дани забыла, как дышать. Судорожно хватая ртом душный воздух, она смотрела — и не могла отвести взгляда — от того, как с ложа с ворохом шкур медленно поднимается мужчина.

Его образ, похоже, намертво впечатался в сознание: огромный, состоящий из одних бугрящихся мускулов. Широкая грудь, густо поросшая черными курчавыми волосами. Всклокоченная короткая борода, и такие же спутанные волосы, из-под которых угрожающе блестят темные глаза.

Самое ужасное, он был в одних бриджах, и вот они-то очень красноречиво обрисовывали каждый дюйм его мощных бедер. Выразительная выпуклость ширинки довольно красноречиво намекала на то, чего бы ему на данный момент хотелось.

«Умереть, — юркой рыбкой мелькнула мысль, — лучше сдохнуть. Вот для чего я здесь».

Несколько мгновений он молча взирал на Дани, а потом вздохнул, уселся обратно на кровать и похлопал рядом с собой ладонью.

— Иди сюда.

— Н-нет. Лучше убейте, — она замотала головой.

Мужчина еще раз вздохнул, тряхнул головой, отбрасывая назад спутанную шевелюру, и Дани его узнала. Это он был там, в проулке, когда на нее напали.

— Дурочка, — сказал он, — я тебя не трону, не бойся. На тебя смотреть жалко, не то что предаваться радостям любви.

— З-зачем я… здесь? — слова с хрипом выползали из горла, и дышать было невообразимо тяжело.

— Зачем? — он пожал плечами, — я ж говорю, мне тебя жалко стало. Отогнал своих крысят. А ты была такая неподвижная, такая холодная, что пришлось тебя греть.

Дани с сомнением посмотрела на медведя. Потом на ворох шкур. Неужели правду говорит? Затем все же выдохнула:

— Я… не верю вам. Крысы никого не жалеют.

Он вздернул широкую бровь.

— Отчего же? Тебе вот повезло.

— И что ж вы, у своих дружков такой лакомый кусок отняли? — она горько улыбнулась.

— Во-первых, — медведь ухмыльнулся, — они мне не дружки. А во-вторых, я много чего могу себе позволить, цыпленочек. Ты даже не представляешь, насколько оказалась везучей.

Дани вдохнула поглубже. Происходящее выглядело совершенно фантастично. Могла ли она надеяться на такую удачу?

— Тогда… раз так… вы вернете мне одежду? — тихо спросила она.

— Да забирай, не нужна она мне. — Кивок в сторону.

Дани проследила за его взглядом: рядом с кроватью стояли грубо вытесанный стол и пара стульев. На спинке одного из них висело ее платье, поверх другого была аккуратно развешена шубка.

— Всеблагий, — пробормотала она, кидаясь к одежде.

Казалось, что только затянувшись в глухое шерстяное платье, она окажется в относительной безопасности.

— Эй, цыпленочек, — протянул недовольно медведь, — а мне ты ничего сказать не хочешь?

Мысленно стукнув себя по лбу, Дани обернулась.

— Спасибо. Огромное спасибо вам. Вы меня спасли, так жаль, что мне совершенно нечем отблагодарить…

— Ну, отблагодарить-то всегда есть чем, если ты, конечно, не девица. Не люблю девиц, они деревянные, лежат бревном, — заметил он.

Дани выронила из рук платье.

— Не надо… пожалуйста. Я буду молиться Всеблагому о вашем здравии, только отпустите меня… пожалуйста…

Медведь хмыкнул. Потом встал с кровати и, чуть пригибая голову, чтобы не задевать потолок, принялся одеваться. Накинул рубашку, затем неторопливо нашарил на полу мягкие туфли. Вконец растерявшись, Дани подобрала платье, нырнула в его спасительную глубину и почувствовала себя увереннее. Блеснула слабая надежда на то, что это ее приключение закончится удачно.

— Кулон свой забери, — спокойно сказал он, — на столе лежит.

Дани глянула — и правда, серебряная резная слеза, купленная Аламаром, была там. Только в месте, где цепочка порвалась, было со знанием дела наверчено медной проволоки.

— Ну, извини, я не ювелир, — развел ручищами медведь, — прислугу пошлешь, они отнесут мастеру.

— Спасибо, — на глаза навернулись слезы, — я сама отнесу. У меня нет прислуги.

— Да ну, врешь небось, — в голосе появилось сомнение, — чтоб такой хорошо одетый цыпленочек и без прислуги?

Он вдруг резко умолк, почесал переносицу, затем внимательно посмотрел на Дани. А она внезапно подумала, что не такая уж у него зверская рожа. Вполне себе обычное лицо, только бородой заросшее почти до глаз.

— А скажи-ка, цыпленочек, почему ты шла совершенно одна? Одна по городу, только что пережившему нападение этой механической дряни? Где твой отец? Муж? Брат? Почему не сопроводили тебя?

Дани застегнула цепочку на шее, бездумно погладила серебряную слезу.

— Моего мужа убили механоиды, — сказала она, — и у меня больше никого нет. Вернее, у меня есть дом, но родственников нет.

— Дери тебя темнейший! — мужчина высказал свое отношение к происходящему, — ну да все равно, чего шлялась по улицам? Все еще по домам сидели, тебя же понесла нелегкая…

Дани наклонилась, увидела свои туфельки и обулась.

— Я устроилась на работу в магазин и даже добыла немного еды. И шла домой, чтобы поесть спокойно.

— То есть у тебя дома не было еды, — уточнил он.

— Да, не было. Мне очень хотелось есть, я уже второй день как ничего не ела.

— Твою мать. Цыпленочек, ты решила, видимо, извести меня.

Он отодвинул стул.

— Давай, садись. Садись, сказал!

Дани осторожно присела. В душе снова шевельнулся страх — что он там еще задумал?

Медведь шагнул к двери, распахнул ее и зычно гаркнул:

— Пузатый! Пузатый, жрать подавай! Да что-нибудь изысканное, для дамы!

Подмигнул Дани.

— Сейчас поешь, цыпленок. Кто ж мог думать, что у тебя все настолько плохо…

— Вы могли меня просто убить в том проулке, — тихо заметила она, опустив глаза.

— Но не убили. Я ж говорю, везучая. Меня, кстати, Роем кличут. Старина Рой, любому скажи в этом городе, и перед тобой будут открыты все двери. Не дворцов, конечно, но все же…

— Меня зовут Дани, — она положила руки на стол. Ощущение теплого дерева под ладонями навеяло совершенно неуместное ощущение уюта и защищенности.

— Будем знакомы, крошка!

И он протянул ей широкую, словно лопата, ручищу. Дани осторожно вложила в нее пальцы, Рой также осторожно пожал их, а потом добавил:

— Ты мне нравишься, цыпленок. Может быть, когда оплачешь своего мужа, найдешь во мне утешение?

— Я не знаю, — сказала она строго, — боюсь, что я нескоро буду вообще искать какого-либо утешения.

— Любила его? — черные брови насупились.

Дани поежилась и поняла, что вот сейчас скажет самую большую глупость за последний час:

— Я не знаю… Рой. Возможно, если бы мы пробыли вместе чуть дольше, я бы любила его без памяти. А так… видимо, я просто не успела. Мне так жаль, что я не успела… если бы он был жив, то я бы сделала все, чтобы он обрел, наконец, счастье, а так…

И. не удержавшись, всхлипнула.

— Ты успела его полюбить, — уверенно сказал мужчина, — хоть и сомневаешься. Но у тебя все в глазах, Дани. Жаль, что его убили, наверняка был хороший мужик.

— Да, — эхом отозвалась она, — он был…

И умолкла, не зная, что и сказать. Да и зачем?

Аламар Нирс пламенеющей чертой пересек ее жизнь и исчез, канул в небытие — как гаснет упавший в воду уголек.

— Ну, — прервал молчание Рой, — все проходит, цыпленочек. Никуда не денешься.

В этот момент с треском распахнулась дверь, и в комнату вплыл кругленький аккуратно одетый человечек с напомаженными волосами.

— Ужин для Его Величества!

«Его Величества?» — взгляд метнулся к Рою.

Он ведь… не был ни Маттиасом, ни Шедаром, ни Ксеоном.

— Крысиный король, — хмуро пояснил он, — слыхала, небось?

Дани почувствовала, как на шее все туже и туже затягивается несуществующая удавка. Слышала ли она? Конечно. И когда жила на улице, и раньше, когда еще была под присмотром тетки. Много чего говорили об этом человеке с тысячью лиц: и то, что он может сбежать из любой тюрьмы, и то, что способен ограбить любой дворец. Но самыми частыми были, конечно же, рассказы о том, кого и как казнил Крысиный король, и чьи кишки развешаны по ограде того или иного особняка.

— Ох, цыпленочек, — он вздохнул, — какая ты еще… маленькая и невинная. Не надо много думать. Просто ешь.

Перед Дани поставили блюдо с тушеной капустой и кусками свинины.

— Ты уж прости, — сказал Рой, — пирог твой по земле поваляли. Ты ешь, а потом я тебя домой провожу. И с собой еды дам, простецкой, уж не взыщи…

Дани подцепила ложкой кусок свинины. Пахло просто изумительно. Как же давно она не ела!

— Спасибо, — пробормотала она с набитым ртом, — спасибо вам, Рой.

— Найдешь, как отблагодарить, — он криво ухмыльнулся, — везучий цыпленочек…

* * *

Рой в самом деле взялся провожать ее до дома, но его жилище Дани покидала с завязанными глазами. Ведь никто не должен знать, где на самом деле обитает Крысиный король. Некоторое время они шли, и Рой придерживал ее за плечи, направляя и подсказывая, где лестница, где порог, а где просто яма. Потом он снял повязку, и Дани поняла, что они уже неподалеку от главной городской площади. Отсюда до ее дома было рукой подать.

Стояла глубокая ночь. Приморозило, под ногами хрустел ледок, а с неба срывались редкие снежинки. На улицах было пустынно и тихо, и Дани казалось, что они с Роем совсем одни в этом мире. Душа рвалась на части от непонятной грусти, глубокая тоска пустила крепкие корни, оплела сердце. И Дани вспомнила — «Я очень, очень устал. Помоги мне, Данивьен Ардо. У меня… больше нет никого. Только ты, моя жена».

«Почему ты не отпускаешь меня? — Подумала она, обращаясь к той тьме и небытию, где должен был находиться Аламар Нирс, — а если не отпускаешь, то и возвращался бы…»

Нос защипало от внезапно набежавших слез, и Дани торопливо вытерла уголки глаз. Ей очень не хотелось, чтобы Рой заметил ее жест, но он все же заметил.

— Тоскуешь по своему мужу, да, цыпленок?

Она кивнула. Толку-то отрицать очевидное. И сказала:

— Мне почему-то кажется, что он где-то рядом.

Рой помолчал.

— Как он погиб?

— Я не видела, — вздохнула Дани, — мне сказали, что он умер.

— То есть, мертвым ты его не видела, — уточнил Рой.

Она покачала головой.

— Знаешь, цыпленочек, я не хочу давать тебе пустую надежду, но бывает и так, что люди ошибаются.

Надежда все же взметнулась в душе, рассыпалась пузырьками игристого вина.

— Вы думаете, он жив?

— Я ничего не думаю, — Рой помолчал, — я лишь говорю, что если ты сама не видела его тела, то возможно… всякое.

— Но его, скорее всего, растерзали механоиды, — пробормотала Дани, — я не смогу найти…

И умолкла. Ощущение Аламара сделалось совсем тяжелым, давящим. Казалось, обернись — и увидишь черную фигуру за спиной. Она потрясла головой. От таких наваждений становилось немного страшно, и Дани начинало казаться, что она попросту сходит с ума.

Они перешли дорогу и остановились перед особняком с горгульями.

— Куда дальше? — мягко спросил мужчина, озираясь по сторонам.

— Мы пришли.

— Ого! — он усмехнулся, — да ты у нас богатенький цыпленочек? Не шутишь? Это в самом деле твой дом?

— Мне его купил муж.

Дани погладила чугунные завитки калитки, толкнула ее — та легко отворилась. Прикрыв глаза, Дани несколько мгновений прислушивалась, пытаясь почувствовать свой живой домик — и наконец ощутила невесомое, теплое касание. Невидимые пальцы гладили ее лицо, зарывались в растрепанные волосы.

«Я пришла. Прости, что задержалась».

— Какие чудовища, — Рой указал на горгулий, — слушай, цыпленок, а можно мне заглянуть? Дико любопытно посмотреть, как живут богатые люди этого города.

— Я не богатый человек. Завтра утром я пойду работать, чтобы было что поесть, — усмехнулась Дани, — пойдем, покажу тебе свой дом.

Она взяла Роя за руку и повела за собой. Он шел молча и как будто чего-то опасался, то и дело бросал нервный взгляд на застывших горгулий.

— Всеблагий… Дани, почему мне кажется, что эти твари сейчас слезут со своих постаментов и меня сожрут?

— Потому что ты чужой этому дому, — она пожала плечами, — знаешь, тебе я наверное могу сказать… Муж говорил, что я своей магией могла оживить дом, и теперь он попросту не принимает никого, кроме меня…

— Так ты магичка, что ли? — искреннее недоумение в голосе, — а что ж в том проулке головы нам не поотрывала?

— Я не умею, — честно призналась Дани и умолкла.

Корзинка с едой, что принес Кио, все еще стояла на крыльце, но Дани сделала вид, что не замечает ее. А Рой промолчал, все его внимание было приковано к горгульям. Она открыла дверь и прошла внутрь, все так же придерживая Роя за руку. Пальцы у него были горячими и мозолистыми, как у человека, умеющего обращаться с оружием да и вообще привыкшего к труду. Оказавшись в холле, Рой только присвистнул.

— Цыпленочек, ты живешь еще хуже, чем я. Тут даже не топлено!

Он упер руки в бока и стоял, осматриваясь. Затем внимательно поглядел на Дани.

— Я-то думал, тут будет все сплошь в позолоте. Нет, я бы ничего не взял отсюда, но ты же тут замерзнешь. Может, вернемся ко мне?

И хитро сверкнул глазищами.

Дани лишь пожала плечами.

— Ничего. У меня теперь есть работа, я справлюсь. И… спасибо за все.

Рой все еще топтался, оглядывая помещение. Его взгляд подолгу задерживался на печально повисших лохмотьях паутины, на побитых плесенью и отставших от стен обоях, и Дани отчего-то стало стыдно. Как будто это ее вина, что дом пришел в такое отвратительное состояние.

— Муж обещал, что мы здесь все починим, — сказала она, — но, видишь, не успели.

— Муж, который покупает жене дома… — взгляд Роя сделался цепким, внимательным, и Дани вдруг подумала, что не одной физической силой Крысиный король держится на троне, — кем был твой муж, Дани? Может, скажешь?

— Отчего же не сказать. Его звали Аламар Нирс.

— Тьфу ты, претемнейший! — Рой внезапно рассмеялся, — теперь я даже рад, что не прикоснулся к тебе, цыпленочек. Верховный инквизитор меня точно достал бы и с того света!

Дани вздохнула. Вот уж ей было совсем не смешно.

— Да, мастер Нирс был очень крут, — Рой прошелся туда-сюда, — уважаемый человек был… или есть, мы же не видели его тела, а, цыпленочек?

— Лучше не мечтать, — сказала она, — потому что потом будет слишком больно. Еще больнее, чем сейчас.

Рой почему-то улыбался, но улыбка эта пряталась в бороде.

— Так. Цыпленочек, я сейчас уйду, но еще вернусь. Откроешь мне, хорошо?

Он еще раз огляделся, потом вручил Дани сверток с едой.

— В общем, жди. Я скоро.

И ушел, аккуратно притворив за собой дверь. Дани осталась стоять посреди холла, прижимая к груди хрустящий пакет, добротно перевязанный тонкой бечевкой. От него пахло свежеиспеченным хлебом и совсем немного — копченостями. Пахло приятно, но почему-то снова к горлу подкатила предательская тошнота, а пальцы сделались ледяными.

«На воздух», — успела подумать Дани, положила сверток на пол и метнулась прочь из дома.

Подышала глубоко ночной морозной свежестью. Полегчало. Предательская рябь перед глазами исчезла.

Наверное, стоит дождаться Роя здесь, у калитки. Уж как-нибудь не замерзнет, тем более, что снова на плечах шубка… Крысиный король все вернул. Даже монетка в кармане болталась по-прежнему.

Дани задумалась. Что дальше? С одной стороны, столь пристальное внимание некоронованного повелителя городских крыс не радовало. Она ведь не дура, понимает, что дело вовсе не в везении, а в том, что этот мужчина разглядел в ней привлекательную женщину. Потому-то и защитил, и возится. Рано или поздно придется что-то ему ответить, а интуиция подсказывала Дани, что Рой не примет простого «нет».

Наверное, от внимания Роя надо было бежать, чем дальше, тем лучше. Но куда? Вернуться в особняк? Это мало что поменяет, Крысиный король разыщет ее и там. Уехать в другой город? Не самая лучшая идея. Ей-то и здесь непросто, а там, что ждет там?

С другой стороны, пока что Рой вел себя как джентльмен. Насколько его хватит? Неведомо.

«А не стать ли тебе Крысиной королевой, Данивьен Ардо?» — она горько усмехнулась.

Не этого ей хотелось.

Все время вспоминались мягкие, вкрадчивые прикосновения того, кого она успела простить, но не успела полюбить по-настоящему.

— Аламар, — прошептала Дани в тишину ночных улиц, — если ты жив, почему не даешь о себе знать?

Дани все стояла у калитки и ждала, когда вернется Рой. Ей были хорошо видны дома через дорогу, высокие, сложенные из светлого камня. Кое-где в окнах теплились огоньки магкристаллов.

А потом вдруг услышала.

Кто-то мерно скреб железом по камню. Сперва далеко, едва слышно, а потом все ближе, и ближе… Ноги как будто приросли к земле. Во рту моментально собралась кислая слюна, Дани судорожно сглотнула. Взгляд словно прилип к углу дома, откуда, как ей казалось, доносилось это шкряб-шкряб-цок-цок, хотя, конечно же, было нужно бежать без оглядки.

Вот в просвет между домами высунулась хищная морда, похожая на тигриную. Конечно, Дани в жизни не видела тигра, но то, как они выглядят, все же знала. И, само собой, эта тварь не была тигром и даже не была живой. В темноте мелькнуло гибкое, созданное магом-конструктором тело. Сочленения прилегали друг к другу идеально, создавая впечатление целостности. Блик лунного света скользнул по крутым металлическим бокам. Глаза чудовища загорелись, словно уголья.

«Как странно, — подумала она, — механоиды разгуливают по городу. Ксеону не хватает силы их контролировать?»

Механический тигр меж тем огляделся, увидел Дани. Оскалился, демонстрируя двойной ряд стальных зубов, подобрался и стал очень похож на огромную кошку, которая увидела мышь и готовится к прыжку. Понятно, кто сейчас был мышью…

Дани прикусила губу, и боль отрезвила. Тело все еще казалось ватным и неуклюжим, но мысли очистились, страх пропал.

«Он меня не тронет», — решила она, стискивая пальцы на чугунной решетке.

В конце концов, это ведь не первая ее встреча с механоидами. И она, как ни крути, темная ведьма с Даром менталиста.

Внезапно тигр шевельнул ушами и совершенно неслышно, что было невероятно для столь большого и тяжелого магического создания, шмыгнул в тень дома. Дани растерянно глянула в противоположную сторону улицы, и теперь уже на самом деле испугалась.

Там, не таясь, к ней спешил Рой, она его узнала в потемках по громоздкой куртке и взлохмаченной шевелюре. Все же он очень походил на медведя, очень.

На другом конце улицы снова шкрябнуло по камням.

Тигр… охотился?

Но ведь тогда…

Дани вдохнула поглубже. Руки предательски затряслись. Если механоид вышел на ночную охоту, то сейчас он попросту бросится на человека.

— Рой! — крикнула она, — стой там! Не подходи!

Рванула на себя калитку, выскочила на улицу и что есть мочи припустила к мужчине.

— Цыпленок! — он замедлил шаг, затем и вовсе остановился, — что случилось?

За спиной шкрябнуло. А потом — клац-клац-клац, когтищами по мостовой.

— Дани! — рявкнул Рой, — скорее, сюда!

«Он меня не тронет. А тебя — очень даже!»

— Я сейчас, — пискнула она. Давясь собственным сбившимся от страха дыханием, — сейчас!

Громадная фигура Роя приближалась. Дани казалось, что она даже может разглядеть его глаза, такие же черные, как окружающая его тьма. А потом вдруг что-то пронеслось у нее над головой, и металлическая смерть ударила в грудь Рою, заваливая того на спину, сминая…

— Стооой! — завопила Дани во всю силу легких, — не смей! Не смей!

А у самой перед глазами то, как кинжалоподобные зубы смыкаются на горле Роя, перекусывая, выдирают куски плоти…

Всхлипывая, Дани подскочила к тигру, вцепилась в его холодный хвост из мелких сочленений и изо всех сил дернула на себя.

— Пошел! Вон! Отойди!

В голове — взрыв боли. Она ввинчивается в виски, словно ржавое сверло, стены домов ведет, они кривятся, раздуваются цветными пузырями.

И все внезапно прекратилось. Как будто во сне, Дани увидела алую паутину, пронизавшую темноту, паутина эта липла к серому, матово блестящему телу тигра — и как ни странно, исходила от нее самой.

— Отойди… — выдохнула растерянно.

Интуитивно дернула вязкие, глянцево блестящие нити на себя.

Механоид сел на задние лапы, обернулся к ней. Алый свет в его глазницах погас, уступая место зеленому.

— Ты… — услышала Дани, — я тебя понимаю.

— Вот и пошел вон отсюда, — не церемонясь, прикрикнула она, — дай пройти!

— Запомню… тебя…

Но она уже не слушала, подскочила к Рою, бросилась на колени.

— Рой, Рой! Ты как?

— Да как… хреново, цыпленочек, — сипло отозвался мужчина.

Он сел на мостовой, прижимая к груди руку. Даже в темноте было видно, как стремительно наливается кровью рукав куртки.

— Еле горло успел закрыть, — сказал он, — но, дери меня претемнейший в задницу, что делает механоид на улице? Раньше такого не было. Никогда.

А потом уставился на Дани так, словно видел впервые.

— И он тебя послушался, крошка. Это значит, что ты…

— Да, дикая ведьма с темным даром, — пробормотала Дани, — поднимайся, пойдем в дом. Руку надо перевязать.

Покосилась на тигра. Тварь смирно сидела, сверкая в темноте изумрудными глазищами.

— Иди, — вслух сказала Дани, — иди к хозяину. Нечего по улицам шастать.

«Ты моя хозяйка».

Фыркнув, она отвернулась, помогая Рою подняться.

— Тогда хотя бы не мешай. Уйди с дороги.

Тигр бесшумно поднялся и отошел в сторону.

«И что мне теперь со всем этим делать?»

Она не знала. Знала, что нужно как-то остановить кровотечение, у Роя рукав набух кровью. Знала, что Крысиного короля нужно довести до дома и уложить куда-нибудь…

«Если Ксеон не досчитается механоида, он начнет его разыскивать и в итоге придет ко мне», — подумала она.

— Поднимайся, идем в дом, — а это уже Рою.

— Вот и отблагодарила, — хмыкнул мужчина, — теперь ты мне жизнь спасла, цыпленочек… А я тебе обогревающие магкристаллы нес. Хорошо, что донес… Теперь, значит, по ночам можно кого угодно на улице встретить…

Он внезапно хохотнул.

— Ну надо же… Темная ведьма — жена верховного инквизитора. Цыпленочек, я жил очень скучно, до тех пор, пока не встретил тебя…

* * *

На рассвете Дани проводила Роя до калитки. Его перекушенная рука, зажатая в лубки и перевязанная подолом дамской нижней сорочки, безжизненно висела. Рой бледнел, быстро вытирал пот со лба и через силу улыбался.

— Это ничего, цыпленочек, и не такое бывало. У меня есть лекарь, слабенький, но все же маг. Так что к вечеру я буду как новый, ни о чем не беспокойся.

— Ты придешь? — только и спросила Дани.

Не потому, что желала встречи, а просто потому, что хотела знать, чего ожидать.

— Если тебя надо согреть, то обязательно, — он подмигнул, — как я могу бросить такого замечательного цыпленка, который в состоянии отогнать взбесившегося механоида?

— Хорошо, — ответила она, — тогда я тебе открою.

— И не спускай на меня этих каменных монстров. Каждый раз, когда я на них смотрю, у меня сердце в желудок прыгает.

Дани долго стояла, обхватив себя за плечи и провожая его взглядом. С утра по городу полз туман, словно взболтанное прокисшее молоко, оседал всюду крупными размазанными в воздухе хлопьями. Сизое небо постепенно светлело, наливаясь привычным зимним жемчужно-серым цветом. И гигантская фигура Роя таяла, растворялась в тумане, чтобы и вовсе исчезнуть — как будто и не было ничего, как будто все оказалось сном.

Дани поежилась, медленно побрела обратно к дому. И отчего-то ничуть не удивилась, когда за спиной что-то клацнуло и зашелестело.

Она обернулась. Тигр стоял поперек дорожки, длинный хвост изгибался туда-сюда, совсем как у рассерженного кота. Туман оседал крошечными каплями на металлических сочленениях, создавая впечатление самого настоящего меха.

«Как странно, — подумала Дани, — он ведь может переломить меня одним ударом лапы. А мне не страшно. Я как будто точно знаю о том, что ничего дурного он мне не сделает».

— Чего тебе? — вслух спросила она, — иди к своим, к своему хозяину. Тебе не нужно здесь быть.

Тигр оскалился и как будто глухо зарычал — внутри него закрутились шестерни, издавая низкий вибрирующий звук. Страшная, явно увеличенных размеров морда приблизилась, почти касаясь лица. Дани ощутила кожей холод металла, но не сделала ни шагу назад.

Всего на миг она позволила себе прикрыть глаза. И снова наслаивалось на реальность видение — тонкая, но прочная алая паутина, связавшая ее и механоида. Дани вздохнула. Похоже, то, что раньше она делала совершенно неосознанно, наконец начало обретать внятную форму. Ту форму, которой управляет маг с Даром.

«Интересно, они в самом деле разумны, механоиды?»

— Ну, хорошо, — сказала она. Дыхание вырывалось легкими облачками пара и касалось полированного металла, — чего ты хочешь?

И прислушалась. Если лациум дарует механоидам хотя бы каплю разума, то должен быть и способ поговорить с ними.

Сперва ничего не происходило, а потом она ощутила легкое касание в области солнечного сплетения. Так, словно ее погладила мягкая кошачья лапа. Изумрудные глаза чудовища полыхнули и тут же погасли, остался лишь чистый зеленый цвет летней травы.

— Чего же ты хочешь? — повторила Дани, ежась от утренней прохлады. Стоять в легких туфельках на льду было зябко.

«Хозяйка», — невнятный шепот в ушах, распадающийся на шелест ветра в древесных кронах, на шорох волн, лижущих гальку.

«Неужто и впрямь разумны?»

И Дани подумала — вот бы узнать, а что чувствуют механоиды, находясь под властью лациума? Осознают ли происходящее? Да и вообще, отчего идут на зов менталистов?

— Ты меня понимаешь? — поинтересовалась она. И вновь прислушалась.

Ответ пришел на диво быстро, снова прикосновение мягкой кошачьей лапы и быстрое «да, хозяйка».

— Я не могу тебя здесь держать, — Дани развела руками, — но если хочешь, ты всегда можешь прийти в гости.

Чудовище село на задние лапы, склонило угловатую голову к плечу, как будто размышляя.

«Если я вернусь туда, где все, ты уже не будешь моей хозяйкой», — медленно, подбирая каждое слово, произнес механоид. Естественно, слышала его только Дани.

— А что, тебе не нравится принц Ксеон?

«Лучше, чем Маттиас, но… ты мне еще больше нравишься. Я хочу, чтобы ты была хозяйкой».

— А без хозяев ты не можешь, что ли?

«Без хозяев мы перестаем существовать».

— Хм, — она почесала подбородок, — ну хорошо. Ты ведь не ешь, так? Раз не хочешь возвращаться, то, пожалуй, я могу тебя пустить в дом. Но обещай, что будешь сидеть тихо-тихо, и на улицу не высовываться.

Чтобы впустить тигра, пришлось распахнуть обе створки дверей. Мелькнула задорная мысль о том, что на таком тигре можно было бы и покататься. Ведь покатает, даже с удовольствием! Дани тут же одернула себя — не время для развлечений. Нужно привести себя в порядок и отправляться на работу, Хельгерда ведь будет ждать.

Она указала механоиду на место рядом с пустым и холодным камином.

— Вот. Здесь ты можешь меня дожидаться. Но если тебя позовет предыдущий хозяин, тебе следует идти.

«Почему?»

— Потому что тогда он поймет, что в городе есть еще кто-то, кто имеет власть над вами. А мне бы очень не хотелось пока что попадаться на глаза принцу Ксеону. Мне вообще не хочется его видеть, после всего, что он натворил.

Тигр, тихо звякнув о каменные плиты, улегся, заняв все свободное пространство на полу.

Дани только головой покачала.

— Как мне тебя называть?

«Я не знаю».

— Ну, хорошо. Ты мальчик или девочка?

«Не знаю. Но хочу быть как ты».

— В самом деле, вряд ли у механоидов есть деление на мужчин и женщин, — пробормотала Дани, — но если ты хочешь быть девочкой, тогда я назову тебя… Розетта.

«Розетта».

Внутри металлического корпуса зарождалось нечто, весьма напоминающее урчание довольной кошки.

— Отлично, — сказала Дани, — если тебе нравится, то будешь Розеттой. Сейчас мне нужно уйти, а вернусь я вечером. Только пожалуйста, никого не растерзай до моего возвращения. А я вернусь, и мы будем сидеть вместе и разговаривать. Ну, если захочешь.

А потом любопытство взяло верх.

Ведь еще только раннее утро, вряд ли Хельгерда открывает свой магазин так рано. А если идти быстро, то она доберется до магазина ко времени.

— Послушай, Розетта, — Дани опустила ладонь на широкий лоб чудовища и легонько погладила, — если ты со мной так хорошо разговариваешь, не ответишь ли на один вопрос?

«Спрашивай, хозяйка».

— Ты очень хорошая девочка. Настоящая леди, — хитро начала Дани, — скажи, почему вы убили столько людей? Когда вошли в город?

Розета помолчала, а затем тяжело опустила голову на передние лапы.

«Это сложно объяснить, — зашелестело в сознании, — когда мы обретали себя и впервые открывали глаза, чтобы видеть этот чудесный мир, в нас жило нечто, что заставляло нас делать то, чего мы не желали. И чем дольше оно было в нас, тем больнее, тем сильнее ярость, тем больше хочется рвать все на своем пути. И это же, вложенное в нас, принуждало нас делать то, что приказывал ОН. А потом пришел истинный хозяин, и освободил нас. Боль ушла, а ярость осталась. Нужно время, чтобы и она ушла. Много времени».

— Интересно, — сказала Дани, — очень интересно. Но сейчас-то тебе уже лучше? Не хочется разрывать на части всех, кого видишь?

«Намного лучше. Намного легче».

«Жаль, что я ничего не знаю о механоидах, — подумала Дани, — как жаль, что Аламар не успел ничего рассказать. Возможно, тогда я бы поняла, что же с ними делать, чтоб всем было хорошо».

— Мне нужно идти, Розетта. Будь добра, веди себя прилично…

Внезапно механоид насторожил острые уши, подобрал под себя лапы.

— Что? что случилось?

И в этот миг в дверь постучали.

«Снова Кио. Или Рой вернулся?»

Дани отворила дверь и не смогла сдержать изумленного возгласа.

— Эльвин! Как ты меня нашел?

* * *

Эльвин Лаверн, как всегда, выглядел безукоризненно. Белоснежная рубашка с драгоценной булавкой, темно-синий сюртук, оттеняющий яркий голубой цвет глаз, волосы причесаны волосок к волоску, вьются кольцами на воротнике.

Он снял шляпу, чуть заметно поклонился.

— Здравствуй, Данивьен. Я могу войти?

— Да, конечно! — она шагнула назад, давая дорогу.

«Не трогай его, Розетта. Это мой друг, единственный настоящий друг в этом мире».

Эльвин кивнул, переступил порог и быстро огляделся. Его взгляд мазнул по механоиду, как будто не было ровным счетом ничего удивительного в том, что у вдовы верховного инквизитора рядом с камином разлегся чудовищный механический тигр.

— Они будут к тебе тянуться, Дани, — заметил он, — это часть твоего Дара.

— Эта та часть, которую я хотя бы понимаю, — она усмехнулась, — Аламар, к сожалению, не успел мне рассказать, что к чему…

— Да… это так…

Эльвин остановился перед ней, окинул придирчивым и как будто оценивающим взглядом.

— Я был в особняке. Кио сказал, что ты от них ушла.

— А Ньями тебе не сказала, что сама же меня и выгоняла?

— Ты могла не слушать вопли старухи, — сухо сказал Эльвин, — ты хозяйка, Данивьен Ардо Нирс. Это ты их могла выгнать… Но я пришел не за этим.

— Хорошо, что ты зашел, — не удержавшись, Дани взяла его за руку и поразилась тому, какой холодной она оказалась, — но ты знай, что у меня все в порядке. Я уже нашла работу, Эльвин. Не тяжелую, помогать в магазине. Так что у меня будут деньги, и будет еда…

Мужчина поморщился, как будто ему было больно.

— Что за чушь ты говоришь, Дани! Будут у тебя деньги, как же! Да у тебя денег столько, что ты можешь купить пол-города и даже не заметить этого.

— Это не мои деньги, и мне столько не нужно, — Дани внимательно наблюдала за Эльвином. Что-то было с ним не так. Вроде бы все в порядке, но такое ощущение, что он очень сильно нервничает. С чего бы?

Внезапно Эльвин стиснул ее пальцы и, наклонившись, прошептал на ухо.

— Дани, милая, у меня хорошие новости. Я разыскал Аламара, и он просил, чтобы я тебя к нему отвел.

В горле как будто застрял горький комок.

— Он… жив? — она не узнала собственный голос, — скажи, Эльвин, он правда жив?!! О, Всеблагий, ты не представляешь, как я рада!

— Жив, жив, — пробормотал Эльвин, — идем скорее, пока народу мало на улицах. У нас нет времени, Данивьен.

— Да, идем!

Она подхватила шубку и поспешила за Эльвином. Перед глазами все прыгало и кружилось. Аламар жив! Жив!!! И они теперь уж точно будут вместе, и все наладится. Обязательно.

«И я буду любить тебя, ты ведь достоин этого… я точно знаю…»

Дани едва осознавала, что Эльвин тащит ее куда-то за собой.

— Скажи, что с ним? Он… ранен?

— Был ранен, я вылечил, — Эльвин даже не смотрел на нее, торопился так, что дыхание сбилось.

— Почему же он сам не пришел?

— Слишком опасно. Ты ведь должна понимать, что принц Ксеон… который нынче его величество Ксеон, не простил тот ошейник и пребывание в замке Энц.

— Ох, да… — прикусила губу, понимая, что разговор сейчас свернет не в то русло.

— А что с королем Маттиасом?

— Погиб, — Эльвин презрительно хмыкнул, — механоиды разорвали его в клочья.

— А принц Шедар? Такой милый мальчик…

— Насколько мне известно, отбыл вчера в замок Энц со всеми почестями и предосторожностями.

— Это же его брат, — прошептала Дани.

— Это такой же претендент на престол, как и Ксеон. Те, кто сидят на троне, никогда не бывают чистенькими, Дани. Ты большая девочка, должна уж понимать…

— Прости. — Она уцепилась за рукав сюртука, — прости, Эльвин, миленький… Всеблагий, как я рада, что Аламар жив! Спасибо тебе, что вылечил его, спасибо!

Мелькали мимо какие-то улицы, какие-то дома. Дани окончательно потерялась, да и не думала о том, куда ее ведет Эльвин. Ведь главное, что они шли к Аламару! А там… он что-нибудь придумает. Они вместе придумают.

— Сюда, — Эльвин, оглядевшись по сторонам, быстро завел ее в большой каменный дом. Внутри царила тишина, и было холодно, как будто никто там не жил.

Потом они поднялись по скрипучей лестнице, на миг задержались у высоких резных дверей с облупившейся краской.

— Дани, — начал было Эльвин, но осекся. Процедил решительно, — идем.

Дани вдохнула поглубже и зажмурилась.

Когда открыла глаза, то увидела, что находится в просторном зале, совершенно пустом. Если когда-нибудь мебель и была здесь, то ее вывезли. Паркет кое-где вспучился волнами от сырости. У дальнего окна, купаясь в мягком свете утра, стоял человек.

Мысль, болезнненая, горькая, заставила ее застыть.

«Это не Аламар!»

Она посмотрела на Эльвина, но тот отвел глаза, крепко сжал ее руку и протащил вперед на несколько шагов. Дани вырвалась. И как будто издалека услышала:

— Ваше величество. Я, как и обещал, привел вам вдову Аламара Нирса.

Это был наихудший из всех возможных кошмаров. Забыв, как дышать, Дани обмерла от ужаса и смотрела, как медленно оборачивается к ней принц… вернее, король Ксеон.

Холеный и донельзя довольный происходящим.

Она все же нашла в себе силы обернуться и взглянуть прямо в глаза Эльвину.

— Как ты мог? — прошептала одними губами, — Зачем это тебе? Я не понимаю…

— Я всегда был предан его величеству Ксеону, — Лаверн улыбнулся одними губами, а в глазах — лед, и непонятная боль.

— Госпожа Нирс! — Ксеон сделал несколько шагов навстречу, — я соболезную вашему горю. Какая потеря для всех нас!

Дани сглотнула. Перед глазами отплясывали серые тени. А еще резко затошнило, так что пришлось дышать глубоко и часто.

«Нет-нет-нет. Пусть это будет только сон. Только… сон…»

Она смотрела на Ксеона и вяло удивлялась тому, как могло ей нравиться это лицо, с которого не сходит выражение самодовольства. Как ей могли нравиться его изнеженные руки с такими мягкими пальцами. И запах его одеколона… казался просто невыносимым.

— Госпожа Нирс? — озадаченно спросил Ксеон, всматриваясь в ее лицо, — вам плохо?.. Темнейший… Белочка?!!

Глава 4

Сердце госпожи

Да, это была она. Вне всяких сомнений. Девчонка, которую он использовал, и которая должна была умереть на месте, испепеленная наложенным на ошейник заклинанием.

Но Дани загадочным образом выжила, и этот факт вновь разбудил притихшее было ощущение того, что вовсе не он вершит свою судьбу, а только продолжает плыть по течению.

Один взгляд в сторону Эльвина. Почему не сказал сразу? Отчего утаил, что Аламар женился на нищей служанке? А если и женился, то почему? Что такого разглядел в Белочке верховный инквизитор, что решился на столь вопиющий мезальянс?

Молчание затягивалось, и Ксеон сообразил, что должен что-то сказать. Девушка спокойно стояла в двух шагах от него, немного бледная, но вместе с тем невероятно милая в пушистой шубке, с прической из кос. Выпущенные темные локоны обрамляли чистое личико, и взгляд из-под ресниц казался мягким, бархатным.

Ксеон поймал себя на том, что ему хочется прикоснуться к бледной фарфоровой щеке, провести подушечками пальцев по тонким, но густым дугам бровей, ощутить прикосновение шелка темных волос…

«А у Аламара губа не дура, — подумал он, — и плевать на чистоту крови и генеалогическое древо, когда в твоей постели такая куколка. Темнейший! Вот что значит, приодеть женщину. Была замарашка, стала леди. А без одежды наверняка еще лучше».

Взгляд помимо воли скользнул ниже, к небольшой груди Дани, затем ниже, к тонкой талии. Из-под расстегнутой шубки виден блестящий шелковый поясок, под грудью завязанный небрежным бантиком. Интересно, какая она там, под тряпками? Нежная и гладкая? Или наоборот, костлявая? А кожа? Такая же фарфоровая?

— Я не ожидал тебя увидеть, Дани, — наконец выдавил Ксеон, — я полагал, что…

— Что я умерла? — выдохнула она, — нет, ваше… величество. Всеблагий милостив ко мне.

— Нет-нет, ты не должна была умереть, — быстро соврал он, — но ты… жена верховного инквизитора… это выглядит более, чем странно, тебе не кажется?

— Я не навязывалась в жены мастеру Нирсу, — с достоинством ответила Дани, — это было его, и только его решение.

— Но он мертв, к моему глубочайшему сожалению, — сказал Ксеон.

Он внимательно наблюдал за своей Белочкой. Сам не знал, что ищет в ее лице — сомнение ли, неприязнь ли к Аламару, растерянность?

Ничего. Ее лицо было спокойно, как гладь озера в безветренную погоду. Что она там успела сказать Эльвину, когда он только поворачивался к ним? Он обязательно узнает, чуть позже.

— Да, мертв, — эхом повторила она, безмятежно глядя куда-то сквозь окно, Ксеону за спину.

Он заставил себя встряхнуться, энергично потер ладони. Мерзли пальцы, кисти рук, и это раздражало. Как будто в теле не хватает тепла, чтобы противостоять сырости и холоду…

Впрочем, все это мелочи, он согреется во вдорце. Главное, что Эльвин привел жену Аламара, это еще один козырь в рукаве, чтобы окончательно добить противника. Теперь бы не спугнуть ее. Белочки, они ведь пугливые…

И в то же время… Он ведь помнил, как она шепнула — люблю. Еще никто и никогда не говорил Ксеону ничего подобного, и эти слова почему-то выделяли замарашку из длинной череды роскошных и холодных, словно мраморные статуи, дворцовых шлюх.

Возможно, брак с Аламаром и не был ей приятен? И, возможно, ее чувства к сбежавшему принцу все еще живы?

— Дани, — энергично произнес Ксеон, — коль скоро твой супруг погиб, я беру тебя под свою опеку. Ты переезжаешь во дворец…

— В качестве кого? — быстрый взгляд из-под ресниц.

— Гхм. В качестве моей почетной гостьи.

— Но у меня есть дом, ваше величество.

— В особняк Аламара Нирса ты больше не вернешься. Нечего тебе делать в этом склепе, — обрубил он.

— Собственный дом, — уточнила Дани, — мой муж… купил его мне незадолго до гибели. Там, правда, требуется ремонт…

Ксеон махнул рукой, соглашаясь.

— Хорошо, очень хорошо. Поживешь во дворце, а тем временем начнем ремонтировать твой дом, если тебе так угодно. Моя наипервейшая задача — позаботиться о тебе, Дани, чтобы ты, как вдова верховного инквизитора, ни в чем не нуждалась. Да и потом, к чему молодой женщине жить в уединении? Во дворце будет весело. Клянусь, ты не пожалеешь.

— Спасибо, ваше величество, — едва слышно прошептала она, приседая в элегантном поклоне.

— Я заинтригован, — он снова потер руки, — откуда ты, Дани? Ты выглядела на острове как замарашка, а теперь ведешь себя как знатная дама. Это Аламар столь благотворно на тебя повлиял?

Губы Дани тронула слабая улыбка.

— Конечно, ваше величество. Он приложил некоторые усилия, чтобы я постигла хотя бы часть придворного этикета.

— Ну и замечательно, — бодро заметил Ксеон, — впрочем, у меня времени в обрез. Сейчас подадут карету, и мы поедем во дворец.

— Я могу хотя бы забрать свои вещи?

«Никак улизнуть хочешь», — он мысленно усмехнулся. Ишь ты, шустрая Белочка…

— Не к чему, Дани. Если что нужно, мы пошлем за вещами в особняк Нирса.

Когда выходили из дома, к подъезду уже была подана королевская карета. Эльвин шел первым, широким, размашистым шагом, и ни разу не обернулся в сторону Дани. Это уменьшало шансы сговора, но в голове упорно крутилась мысль — а вдруг Эльвин подсуснул ему совсем не жену Аламара? Всеблагий, ну в самом деле, зачем верховному инквизитору брать в жены оборванку?

«Я поговорю с ним», — решил Ксеон.

Он шел последним, чуть позади белочки, и не без удовольствия вдыхал слабый аромат ее тела. Что-то сладко-яблочное, как будто варенье варится на королевской кухне, а он, маленький, прибегает попробовать пенки.

«А она хороша», — подумал Ксеон.

Хмыкнул. Что ж, тем приятнее будет утешать такую вдовушку, и тем слаще будет изводить Аламара.

Эльвин распахнул перед ними двери, и, переступая через порог, Ксеон невзначай коснулся тонких пальчиков Дани. Она очаровательно вздрогнула и слегка покраснела.

«Хороша, — повторил про себя Ксеон, — но с Эльвином все равно следует побеседовать. Как-то все это выглядит… более чем странно».

* * *

Распорядившись насчет комнат для почтенной вдовушки, Ксеон потащил Эльвина к себе в кабинет. Запер дверь поплотнее, затем подошел к ажурной жаровне, где едва тлели магкристаллы. Грея ладони в их тепле, Ксеон внезапно подумал о том, что Дани очень плохо жилось в замке Энц, в промозглой сырости и холоде, так что выбор Аламара должен был для нее стать даром небес.

— Изволь объясниться, — не оборачиваясь, процедил Ксеон, — что все это значит?

— Что именно, ваше величество?

Нет, он что, издевается?

Скрипнув зубами, Ксеон на каблуках развернулся к Эльвину, но целитель выглядел сама серьезность.

— То! Именно то, Эльвин! Какого претемного оборванка из замка Энц делала замужем за верховным инквизитором королевства и представителем одного из древнейших родов?!!

Эльвин посмотрел на него ясными глазами. Затем пожал плечами.

— Я не знаю, ваше величество. Хоть я и работал на инквизицию, Аламар Нирс никогда не делился со мной своими мыслями. Ну, а то, что он изволил взять в жены девочку из замка Энц… Гхм… Это только говорит о его весьма здоровых предпочтениях в плане выбора того, с кем делить постель.

— Та-ак, — протянул Ксеон.

Заложив руки за спину, он мягко, почти крадучись, приблизился к лекарю и остановился.

— Я в это не верю, Эльвин. Аламар не настолько поехал мозгами, чтобы заключить такой брак. Его первая жена была родовитой, и была осенена Даром. А Дани — ну… просто оборванка.

— Весьма хорошенькая оборванка, ваше величество, — поправил Эльвин, преданно глядя в глаза.

— Это все ерунда, я не верю!

Ксеон вернулся к жаровне. Руки все еще мерзли, и он с наслаждением разминал пальцы, собирая волны мягкого, приятного тепла.

— Должно быть еще что-то, — пробормотал он, — что такого в ней нашел Аламар?

И вдруг запнулся.

— Кстати, Эльвин. А почему ты сразу не сказал мне, что девчонка выжила? И что именно на ней женился Аламар Нирс?

— Так вы же никогда об этом не спрашивали, ваше величество.

Ксеон обернулся. Лекарь чуть заметно улыбался, очень по-доброму, и отчего-то это заставило Ксеона нахмуриться.

— Ну, хорошо. А почему ты не сказал, что она выжила?

Эльвин развел руками.

— Я не придал этому значения, ваше величество. Ведь всякое бывает. Возможно, заклинание не сработало как должно…

— Или его что-то откатило назад, — Ксеон произнес это чуть слышно, — вот что, Эльвин. Мне это все не нравится…

— Пытать ее будете? — спокойно поинтересовался Эльвин, — если что, зовите, я к вашим услугам.

— Пытать? Хм… — почесал подбородок, — нет, пока, пожалуй, нет. Это успеется. Но с этим всем надо разобраться. С Дани глаз нельзя спускать, Эльвин. Раз уж ты ее ко мне привел, то вот и займись. Чтобы она сама ни шагу за пределы дворца не делала, понятно?

— Как скажете, ваше величество, — лекарь кивком обозначил поклон, — вы ведь знаете, я вам предан. И всегда был. Надеюсь, рано или поздно все механоиды обретут свободу…

— Ну, такие вопросы не решаются в одночасье. Все, иди, иди. А мне нужно подумать…

Когда Эльвин вышел, Ксеон еще некоторое время мерил широкими шагами отцов кабинет. Почему-то думалось, что появление жены Аламара окончательно расставит все точки над «i», но получилось строго наоборот: все снова запуталось, а мысли и чувства смешались. С одной стороны, присутствие девушки, которая не должна была выжить, изрядно раздражало — это ведь означало, что он, Ксеон, что-то не доглядел, что-то пропустил и теперь может произойти все, что угодно. С другой стороны — и в этом было стыдно признаться самому себе — видеть ее было приятно. Тем более, в добротном платье и милой шубке. И так хорошо, что она перестала прятать волосы под ужасными платками. Взгляд радовался, скользя по плетению толстых кос, по выпавшим из прически упругим локонам, по линии тонкой белой шеи.

Ксеон остановился посреди кабинета, слепо уставившись в окно. Ему хотелось чего-то, он все пытался понять… А когда, наконец, понял, выругался.

Он не находил себе места оттого, что так и тянуло посмотреть, как там обустроилась милая Белочка.

«Может быть, я даже поговорю с ней, — подумал он, — надо же с чего-то начинать?»

Разумеется, он был королем, и мог приказать Дани отправляться к нему в постель немедля.

Но это было бы слишком примитивно и дешево. Просто принудить девочку и сделать ее своей? Слишком пресная победа, которая не принесет ни капли наслаждения, да и, к тому же, совершенно не унизит Аламара. Сердце забилось чаще в предвкушении интересной битвы.

«Ну что ж, Дани, поглядим, кем был для тебя твой муж».

Хмыкнув, Ксеон направился к выходу из кабинета и даже успел распахнуть двери — чтобы нос к носу столкнуться с Льер.

Ненаследная принцесса была одна. В легком платье, открывающем точеные плечи, волосы заплетены в сотни кос и уложены вокруг головы наподобие короны. При виде Ксеона ее совершенное лицо мгновенно окаменело, а взгляд светло-зеленых глаз вмиг сделался ледяным.

— Ваше величество, — прошипела она ехидно, — могу ли я рассчитывать на минутку высочайшего внимания?

Ксеон только поморщился. Ему не хотелось ни видеть Льер, ни говорить с ней. Все мысли были с Дани и ее тайной.

— Что тебе? — буркнул он под нос.

— Я желаю знать, почему меня выселили из моих комнат, — сказала она.

— Потому что я так решил.

— Понимаю, — она насмешливо смотрела на него в упор, — вы король, вы все решаете. Возможно, для меня наиболее целесообразно будет вернуться в Ависию? Если ваше величество разбрасывается обещаниями, которые не собирается выполнять?

— Возможно, именно это в итоге и случится, если ты будешь досаждать мне с дурацкими вопросами.

И он хотел было пройти мимо, но Льер вдруг впилась в запястье жесткими ногтями и прошипела:

— Кто она? Я видела эту девочку. Зачем она тебе?

— Это жена верховного инквизитора, — Ксеон, поморщившись, выдернул руку, — и это все, что тебе следует знать, Льер. Иначе мне придется напомнить тебе, что значит быть покорной.

— Зачем она тебе? — Льер хмуро взирала на него, — тебе мало инквизитора? Чего ты добиваешься, Ксеон? Не самое ли время остановиться? Пойми, не смотря на… я все еще на твоей стороне. И я все еще надеюсь, что ты выполнишь свою часть сделки.

— Да оставь же ты меня в покое! — рыкнул он, — не лезь не в свои дела, понятно?!!

— Понятно, — вдруг очень кротко сказала она, — теперь мне все понятно. Но и ты должен понимать, что быть королем — это не значит следовать всем своим желаниям.

«Да нет же, как раз наоборот! — Подумал он, впиваясь пальцами в молочно-белое плечо, — как раз теперь я могу следовать любым своим желаниям. И тот, кто станет на пути, умрет. Вот и все».

— Послушай меня, — прохрипел в перекошенное от боли лицо женщины, — еще раз повторяю, не лезь не в свое дело. Твоя задача — слушаться меня и угождать мне во всем. Если, конечно, еще не передумала стать королевой.

И, оттолкнув Льер, он буквально бросился в те апартаменты, которые раньше отвел для Льер, и куда приказал разместить Дани. Его снедало любопытство: что было такого в неприметной замарашке, что заставило Аламара — нет, даже не уложить ее в койку. Жениться! Претемный его возьми, жениться!

Он почти бегом миновал пустующие коридоры дворца, но перед входом в нужное крыло свернул в неприметный боковой ход. Он знал королевский дворец как свои пять пальцев, и в свое время не раз пользовался этим путем, чтобы попасть в нужное ему место. Ход оканчивался тупиком, но только для несведущих: оглядевшись и поняв, что его никто не видит, Ксеон нажал на край резной деревянной панели, и она бесшумно сдвинулась в сторону, открывая тайный лаз, проложенный в толще стены.

Стараясь не коснуться одеждой пыльных, заросших паутиной стен, Ксеон быстро добрался до нужного места, нащупал ладонью знакомую выпуклость в каменной кладке и аккуратно вынул пробку из отверстия.

В открывшийся глазок была видна часть спальни. Серебристо-серые стены, огромная кровать под балдахином из лилового бархата. Изящный столик с витыми ножками и ваза со свежесрезанными в оранжерее розами.

Дани тоже была здесь. Она сидела спиной к нему, на самом краю кровати, положив руки на колени, и была совершенно неподвижна.

Впрочем, шубу она отдала прислуге, и теперь Ксеон мог сколько угодно любоваться узкой спиной и тонкой талией. Воображение успешно дорисовало все остальное, и от мысли, что этим великолепным телом пользовался верховный инквизитор, кровь вскипела.

Да он что, в самом деле, чем-то хуже Аламара?

Белочка будет принадлежать ему. Сделает ее своей фавориткой, насладится сполна ее нежностью и любовью, а потом… Ну, потом выдаст замуж за какого-нибудь придворного франта. Или отошлет на дальние острова. В конце концов, для замарашки побыть любовницей короля — уже большая честь. Куда как лучше, чем на сеновале с каким-нибудь конюхом…

Вздохнув, Ксеон закрыл глазок и бочком-бочком пошел обратно, прочь из пыльного хода.

Он дурак. Думает не о том, о чем следовало бы.

А следовало бы поразмыслить, как девочка пережила снятие ошейника и почему Аламар на ней женился. Может быть, спросить напрямую?

Ощущение неправильности всего происходящего сделалось тяжким, плечи давило к полу.

«Надо бы посмотреть, нет ли в ней Дара, — размышлял Ксеон, шагая ко входу в апартаменты, — хотя есть ли такой Дар, который бы смог погасить воздействие заклинания контролера?»

* * *

Когда он вошел в спальню, где продолжала сидеть Дани, мысли прыгали как блохи.

Напустив на себя строгий вид, Ксеон задержался на миг у порога — исключительно, чтобы она его заметила — а потом, встретив бархатный взгляд, кивнул и прошел внутрь. Остановился у окна, несколько минут смотрел на внутренний двор, затем обернулся.

Дани по-прежнему сидела неподвижно, сцепив пальцы на коленках и опустив голову. Сейчас она даже не белочку не походила — скорее на сорванный в королевской оранжерее и безжалостно надломленный махровый тюльпан.

— Ну, как ты? — спросил Ксеон, изо всех сил стараясь, чтобы прозвучало сочувственно.

Девушка медленно поднялась с кровати и сделала книксен.

— Все хорошо, ваше величество. Я почти освоилась.

— Тебе что-нибудь нужно?

— О, нет, ваше величество. Вы так щедры, что предоставили мне все, о чем только можно мечтать.

«Дар, ты должен определить, есть ли в ней Дар».

Ксеон медленно двинулся вперед, обошел Дани сбоку, а затем, взяв ее за руку, подвел к окну.

Пока шли, он даже глаза прикрыл, пытаясь прочувствовать свою белочку, понять, наконец, что в ней противостояло заклинанию Аламара…

Тщетно. Все его попытки прочитать ментальную составляющую Дани разбились о глухую стену отсутствия какой-либо магии. Никакого ярко выраженного расщепленного дара. Ни-че-го. Возможно, контролер бы что-то и почувствовал, но Ксеон таковым не являлся.

«Так неужели Аламар просто повелся на красивую попку?»

— Дани, — сказал он вкрадчиво, — я чувствую себя ужасно виноватым перед тобой. Скорее всего, после моего исчезновения ты попалась в руки инквизиции… Но, поверь, я исчез не по своей воле. Меня утянула в открывшийся портал моя сообщница, Льер. Ты наверняка ее видела здесь… Страшная женщина, никогда не имей с ней никаких дел… И некоторое время я просто… не мог за тобой вернуться, поверь. Я бы ни за что не бросил тебя одну на растерзание этим воронам.

— Я понимаю, ваше величество, — прошептала Дани.

Но ему отчего-то в интонации ее голоса померещилась насмешка.

Ксеон заглянул в спокойное лицо девушки.

Да нет же, с чего ей насмехаться над ним?

— Скажи, милая моя, отчего мастер Нирс решил тебя взять в жены?

Дани улыбнулась, но как-то очень уж грустно, и Ксеон понял, что за этой улыбкой — целая история, и история невеселая.

— Рассказывай, — приказал он.

Дани подняла на него взгляд, и Ксеон впервые разглядел цвет ее глаз. Там, в Энце, в свете магкристаллов, ни темного не понятно. А сейчас он увидел, что радужки у Дани цвета темного шоколада. Горького шоколада, насыщенного, невероятно вкусного, но — совсем не сладкого.

— Да к чему вам, ваше величество? — тихо спросила она, — это все в прошлом.

— Может быть, он в тебе какой-нибудь особый Дар обнаружил? — напрямую спросил Ксеон, — если это так, то мне следует знать об этом, чтобы тебя защитить.

Он все еще держал ее за руку, и пальцы начало покалывать от странного напряжения. Посмотрел на тонкие бледные пальчики с коротко остриженными ноготками. Дани не носила обручального кольца, но зато носила крупный перстень с большим аметистом. Наверняка подарок инквизитора.

— Ничего он во мне не обнаружил, — сказала она наконец, после долгой паузы, — совершенно ничего, ваше величество. Просто… за то, что я вам помогла, он поклялся меня извести. Вот и все.

История Дани оказалась даже проще, чем можно было предположить. Но при этом в ней чувствовалась недосказанность, Ксеону все мерещилось нечто важное, ускользающее сквозь пальцы.

— Ты знаешь, почему тебе не навредило заклинание Аламара? — спросил он, мягко поглаживая руку Дани.

— Конечно, знаю, — ответила Белочка, восторженно глядя на него дивными шоколадными глазами, — мастер Нирс очень кричал и сердился, говорил, что впервые в жизни так ошибся с собственным же заклинанием. Он что-то неправильно сделал, и вот результат.

— Значит, сам виноват, сам дурак, — подытожил Ксеон.

От Белочки тонко пахло яблочным вареньем, и Ксеон, невзирая на важность разговора, помимо воли начинал чувствовать себя счастливым оболтусом, пробирающимся на кухню за пенками от варенья.

И совершенно внезапно ему захотелось поделиться этим счастьем с Дани.

«А что, если поцеловать ее? Прямо сейчас? Не-ет. Рановато. Испугается. Она не похожа на гулящую девку».

— Скажи, милая, что я могу для тебя сделать? — проникновенно спросил он.

Дани посмотрела строго и забрала руку из его пальцев, отчего мгновенно возникло ощущение пустоты.

— Мне бы… если только можно… могу я навещать свой дом?

— Разумеется, милая. В сопровождении верного мне человека. Я ведь не могу отпустить тебя одну, мало ли что может случиться…

* * *

В камере клубилась тьма. И сквозь запахи сырости, грязи, испражнений все явственнее просачивался запах дыма от осенних костров.

Ксеон оперся спиной о холодную стену, сложил руки на груди. О, он бы многое отдал, чтобы видеть лицо Аламара, но хлопья мрака, что прямо-таки липли к инквизитору, были не просто клочьями темноты. Все это — результат работы сдерживающих артефактов, которых в достаточном количестве изготовил доктор Мельхольм, да прибудет он в царстве Темнейшего.

Поэтому Аламар был скрыт в жирной, липкой и — как казалось Ксеону — весьма хищной тьме. О том, что инквизитор не только жив, но и постепенно восстанавливается, можно было судить по звяканью цепей, которыми он был прикован к стенам.

— Подрастерял ты сноровку, Аламар, — медленно произнес Ксеон, — оказывается, и ошейник толком не зачаровал. Девчонка должна была умереть на месте, а в результате заклинание попросту не сработало. Стареешь.

Вместо ответа — тихий скрежет металла по камню.

— Догадываешься, откуда я все это знаю? Твоя жена мне рассказала. Да, здесь она, здесь. Эльвин Лаверн ее привел мне, как я и просил. Зачем она мне? Ну, как же. Должен же я утешить столь юную вдову… Я придумаю, как ее утешить, старина Аламар. Уж не сомневайся, она останется довольна. От меня все уходили довольными.

Он сделал паузу и снова пожалел, что не может видеть Аламара.

— А ты не дурак, она красивая бабенка, хоть и совершенно беспородная, — снова заговорил Ксеон, — но мне нравится. Я жду не дождусь того момента, когда она сама передо мной ноги раздвигать начнет. А она начнет. Ведь тогда, расстегивая ошейник, она сказала, что любит. Молчишь?

Тишина.

А потом, как будто с трудом прорываясь сквозь мрак, раздался голос узника.

— С чего ты взял, что мне не все равно? Делай с ней, что тебе угодно. Мне эта баба нужна была только чтобы пользовать время от времени…

— А, заговорил все-таки, — удовлетворенно заметил Ксеон.

И помолчал, потому что сердце забилось слишком уж сильно и быстро. Всего лишь оттого, что услыхал голос ненавистного врага.

— Ну, в общем, это даже хорошо, что она тебе не нужна. Не так больно, да? Она ведь меня любила, Аламар. А ты взял ее в жены. Ей же противно было с тобой, понимаешь? Она, такая сладкая, такая милая — и ты, такое чудовище, сжигающее людей.

— Зачем мне руку выломал? — глухо спросил Аламар, — убил бы, и делу конец.

— Мне приятно думать о том, что ты совершенно беспомощен, — сказал Ксеон, — мне приятно думать, что вся твоя служба теперь под моим командованием, что от тебя все отвернулись. И ты в моей власти. А теперь я еще и твою жену заполучил. Вернее, девушку, которая меня любила. Сделаю ее фавориткой, а потом, как надоест, отправлю куда подальше. Право же, она такая куколка. Наверняка и на вкус… просто сладость.

— Ты убил своего отца, — вдруг подал голос Аламар, — и что, совесть не мучает?

— Нет, совсем не мучает. Да он и сомневался в том, отец ли мне…

Глава 5

Фаворитка

Все внутри как будто заледенело. Ни чувств, ни мыслей особых — только одна, бледная и замученная мыслишка вяло шевелилась: не свободна.

Ксеон очень ясно дал ей понять, что не отпустит из дворца. Она лишь губу прикусила, чтобы удержать рвущиеся на волю слова — зачем я вам, ваше величество? Зачем вам оборванка без роду без племени?

Дани чувствовала, что он лгал, и когда рассказывал о том, что не должна была она умереть, освобождая его, и когда плакался о собственной неволе. Он мог вернуться и спасти ее, только не захотел, не счел нужным обратить свое высочайшее внимание на оборванку. А теперь внезапно обратил, и Дани совсем не понимала, к чему это: то ли почувствовал в ней особенный Дар, о котором говорил Аламар, то ли решил сделать своей. Последнее вообще вгоняло в ступор, заставляло трепетать все тело. Дани хотелось крикнуть ему в лицо — ну почему именно сейчас? Не раньше, не тогда, когда сердце было открыто тебе и рыдало кровавыми слезами, а теперь, когда мягкой, уверенной походкой туда вошел другой человек, которого убили твои механоиды?

Но ведь не спросить вот так, напрямую. И она просто молчала. Это было легко, молчать, потому что страх сжимал на горле костлявые пальцы и ледяным дыханием оглаживал шею и плечи.

Неизвестность пугала, замораживала и лишала сил.

Дани пыталась думать — и не получалось.

Пыталась врать Ксеону, умалчивать о своем Даре, как приказывал Аламар. Думала, что принц раскусит ее сразу, но надо же — поверил…

А еще Эльвин Лаверн. Не ожидала такого предательства. Эльвин обманывал ее, обещая привести к живому Аламару, а привел к принцу, вернее, к королю теперь. Да еще и это «я всегда был предан его величеству»… Выходит, Аламару лгал? Приходил к ним в дом, высматривал, шпионил, добродушно улыбался и бессовестно лгал?

Она вздохнула. Отчего-то предательство Лаверна отзывалось в груди, кололо шипом, словно выдернули из нее что-то важное, с болью, в кровавых ошметках — и бросили на пол, растоптали.

Дани понимала, отчего это. Когда-то, в замке Энц, она доверяла Эльвину более, чем кому бы то ни было, а оно вон как повернулось…

«Что же делать?»

Оглядевшись, Дани кое-как осознала, что по-прежнему сидит на краю кровати в роскошной спальне. Как вышел из комнаты Ксеон, так она и уселась, ноги не держали. Хотелось пить, и немного мутило от голода. Дани увидела у стены белый, в позолоте, столик. Там призывно поблескивал хрустальный графин с водой, а на большом блюде красовались прозрачно-зеленые кисти винограда. И это посреди зимы!

— Что же мне делать? — прошептала она.

Едва ли не впервые в жизни захотелось помолиться Всеблагому, чтобы подсказал, наставил на верный путь. Дани покачала головой. Сидя на острове, в замке, она насмотрелась на молитвы отчаявшихся, а еще раньше — на улице. Иногда крысы тоже молились, особенно когда умирали от грудной лихорадки или от ран. Молитвы не спасли никого… Дани поджала губы. Что ж, она справится. Главное, никому не сболтнуть лишнего…

Напившись и отщипнув несколько виноградин, Дани почувствовала себя гораздо увереннее. Теперь мысли крутились в голове размеренно, как шестерни в теле механоида.

«Да, Лаверн меня предал, — размышляла Данивьен, расхаживая по просторной комнате и разглядывая лепнину на потолке, разноцветные, с позолотой, букетики полевых цветов, — Лаверн предал нас… но что ж с того? Я ведь и сама подумывала над тем, как убить Ксеона. Для этого нужно было оказаться во дворце… И вот теперь я здесь. Осталось только придумать, как отомстить — за себя, за Аламара, за всех тех, кто погиб»…

Она остановилась у окна. Внизу, по двору, маршировали королевские гвардейцы в сине-золотых мундирах.

«Вся беда в том, что сама я абсолютно не умею убивать, — сокрушенно подумала Дани, — меня никто не учил, да и никого в жизни я не убила».

— Да и нет у меня ни оружия, ни яда… — прошептала она задумчиво.

«Но даже если мне удастся уничтожить Ксеона, если я решусь… То ведь тогда и меня убьют…»

Она отмахнулась от этой горчащей мысли.

«Ну и пусть. Тогда я последую за моим мужем, вот и все. А там, в темноте, нам не будет страшно вдвоем. И он снова назовет меня маленькой, и прижмет к груди».

Дани еще раз огляделась. В спальне, кроме роскошной кровати и столика с водой и фруктами больше ничего не было. Дверь в соседнюю комнату оставили приоткрытой. Дани заглянула туда. Наверное, эту комнату использовали в качестве кабинета: у окна стоял тяжелый письменный стол из светлого дуба, с позолоченными завитками на ножках. У стены ютился высокий и узкий книжный шкаф, корешки старинных переплетов заманчиво поблескивали. Дани прошлась и по кабинету, бросая взгляды на стопку чистой бумаги и перья, а потом… Потом внезапно у нее созрел план.

Она вдруг поняла, как нужно действовать. И — да, она убьет Ксеона, хоть раньше никого и не лишала жизни. Его величество, по большому счету, был одним из немногих, кто в самом деле достоин казни. Ну а кто ее свершит — на то воля Всеблагого и, конечно же, воля человеческая.

Оглядевшись еще раз и убедившись, что никто не подсматривает, Дани уселась за стол, положила перед собой чистый лист, затем макнула перо в чернила. Сразу же с непривычки посадила кляксу, пришлось присыпать песком. А потом, от усердия закусив губу, принялась царапать:

«Дорогой Рой! Прости, если ты приходил, но не застал меня. Я вынуждена теперь жить во дворце, так решил его величество Ксеон, и я ничего с этим не могу сделать. Пожалуйста, спрячь у подножия одной из горгулий какое-нибудь оружие, которым я бы могла воспользоваться».

Высушив письмо, Дани сложила его и сунула под нижнюю сорочку, надеясь, что ее не будут там обыскивать.

Она улыбнулась. План выглядел совершенно безумным, и мог начать трещать по швам в любой момент, но это был шанс. Оставалось надеяться, что Крысиный король умеет читать, ну хоть капельку…

Поправив одежду, Дани подошла к высоким дверям, что отделили ее апартаменты от других помещений дворца, и потянула на себя тяжелые золоченые ручки. По ту сторону моментально возник гвардеец.

— Простите, госпожа, вас не велено одну никуда выпускать.

— Но мне надо, — капризно протянула Дани, — очень-очень надоооо, пожалуйста, мне нужно все-таки заехать домой. Я… кое-что забыла. Могу я хотя бы попросить об этом у его величества?

Гвардеец, молодой паренек, смутился.

— У меня есть распоряжения на вас счет, госпожа Нирс. И… право же, вам не запрещено покидать дворец, но только в сопровождении.

— Ну так позовите того, кто будет меня сопровождать, — твердо сказала Дани, — я подожду.

И закрыла двери, обессиленно прислонилась к стене спиной.

О, если бы хоть кто-нибудь мог ободрить и утешить! На сердце лежал тяжелый и холодный камень, и все еще не отпускало сожаление о том, что она не успела, просто не успела согреть Аламара своим теплом, а теперь вот он в вечном холоде, в непроглядном мраке. Одиноко ему и тоскливо там, наверное…

«Я бы любила тебя, — подумала Дани, — как жаль, что нам не суждено было успеть стать другими».

Нет, она не плакала. Но вязкая горечь стыла в душе, сожаление о том, что закончилось, так и не начавшись.

В дверь деликатно постучали, а затем, не дожидаясь ответа, в спальню вошел слегка растрепанный и запыхавшийся Эльвин.

— Дани, — взглянул на нее виновато и тут же отвернулся, — мне передали, что ты хочешь навестить свой дом. Так?

— Так, — с трудом ответила она, — но ты-то здесь при чем?

Эльвин только руками развел.

— Его величество поручил мне везде тебя сопровождать.

«Предатель», — подумала она. А вслух процедила:

— Не слишком приятная компания. Ну что ж, коль никого другого не нашлось во всем дворце, я готова ехать.

— Дани, — хрипло прошептал Эльвин, — поверь, я…

— Ты приходил в наш дом и врал, глядя в глаза моему мужу, — отчеканила она и отвернулась, — едем же, скоро темнеть будет.

По дворцу шли в полном молчании. Дани ловила на себе встревоженные, виноватые взгляды и отворачивалась. Когда-то Эльвин Лаверн казался ей красивым. Теперь его совершенные черты казались корявой маской лжи. Дани ловила себя на мысли, что ей очень хочется расцарапать ногтями эту самодовольную рожу, повыдирать золотые, прекрасно уложенные волосы и разорвать идеально сшитый сюртук. Но ведь без толку все это. Аламара не вернуть… И, наверное, лучше вести себя тише воды и ниже травы до тех пор, пока не раздобудет оружие.

Лишь когда уселись в карету, Эльвин сказал тихо:

— Не суди поспешно, Дани.

Она фыркнула и принялась с преувеличенным вниманием глазеть в окно. Смотрела на проплывающие мимо каменные дома, на ажурные решетки, на прогуливающихся богато одетых людей. Ничто уже не напоминало о той бойне, что устроили ведомые Ксеоном механоиды. Город быстро оправился от потрясения, а земля впитала кровь.

— Дани, — прошептал Ксеон, — в конце концов, я ведь не сказал королю о твоем даре…

— Неужели? — она вскинула брови, — что ж… у тебя все еще впереди. Что до меня, то я готова ко всему. Ко всему, понимаешь?

— Я надеюсь, ты не передумаешь, — скривился Эльвин, — похоже, тебе уготована судьба фаворитки его величества.

— Еще траур не окончен. И, Эльвин, проклятья на твою голову. Ты лжец и предатель. Аламар тебе доверял. И я тебе верила, дура…

— Если бы ты знала, Дани, насколько я уже проклят. Проклят своим же отцом, — ответил он и отвернулся.

* * *

Когда карета подъехала к особняку с горгульями, смеркалось. С неба — в лучших традициях зимы на островах — снова посыпалась мокрая снежная труха, а под ногами похрустывал коварный ледок. Эльвин спрыгнул первым на мостовую, подал руку, но Дани сделала вид, что не заметила этого жеста и спустилась по откидной лесенке самостоятельно. Не глядя на Лаверна, она подошла к калитке, обхватила кованые прутья.

«Милый домик, ты меня ждал? Прости, прости, что меня не было. Я вынуждена некоторое время пожить в другом месте… Но я вернусь, обязательно. Я буду тебя навещать».

В зажмуренные глаза будто чистым светом плеснули. И сразу — легкие, ласковые прикосновения к лицу, что-то теплое и невесомое, чему просто неоткуда взяться на промозглом ветру. Дани решительно толкнула калитку, хотела сказать, чтоб и ноги Эльвина не было рядом с ее домом, но промолчала. Если ему так хочется дойти до дверей — пусть. Главное, чтоб внутрь не совался, а то ведь может и неприятность случиться… если, конечно, Розетта по-прежнему внутри и ждет свою нерадивую хозяйку.

— С домом что-то не так, — нерешительно пробормотал Эльвин, — я это чувствую.

— Все с домом так, — она усмехнулась, — просто он не рад таким, как ты.

Задержавшись на минутку у горгулий, Дани мысленно прикинула, куда удобнее прятать оружие. Почему-то думалось, что Рой закопает кинжал в землю рядом с когтистыми лапами чудовища. Потом, правда, придется ломать голову над тем, как незаметно это оружие достать и пронести во дворец…

Она повернулась к Эльвину и сказала:

— Сейчас я войду в дом. А ты останешься снаружи, если не хочешь неприятностей.

Мужчина растянул губы в искусственной, фальшивой улыбке.

— Неприятности у меня начнутся, если ты сбежишь, Данивьен. Поклянись, что не будешь пытаться убежать.

«К чему мне? Э, нет. Я теперь рядом с королем, и мне нужно быть рядом до того, как я смогу его убить».

— Клянусь, — ровно сказала она, — клянусь памятью Аламара, что никуда не убегу. Но мне неприятно, если в мой дом войдет предатель и лжец.

Эльвин понимающе кивнул.

— Я буду здесь, снаружи. Осмотрю эти дивные статуи.

«Как-то ты быстро согласился», — подумала Дани и толкнула дверь.

Дом встретил ее теплой тишиной.

«Ах, да. Я же оставила обогревающие магкристаллы».

Она быстро огляделась, но не увидела ни следа Розетты. Только уютный полумрак, блеклый свет сумерек едва сочился сквозь пыльные окна, и запах неуловимо изменился: не было сырости, плесени и одиночества. В воздухе витал запах старых книг. Дом как будто оживал, отвечая на ее присутствие.

— Розетта? — уже ни на что не надеясь, позвала Дани, — Розетта, ты здесь?

«Если она ушла, придется оставить записку в холле, на видном месте… Но тогда ее может найти кто угодно».

Она оглянулась на дверь, потом медленно пошла вверх по лестнице — а вдруг механоид обосновался в спальнях? Надежда стремительно таяла. Да нет же, ушла механическая тигрица, вернулась к своему прежнему хозяину…

«Хозяйкааааа».

Шелест за спиной. И знакомое уже клац-клац железом о пол.

— Розетта!

В потемках сверкнула пара изумрудов, и тяжелая металлическая морда ткнулась в грудь. Рассмеявшись, Дани обхватила тигрицу руками за шею и снова подумала о том, как было бы замечательно прокатиться на ее широкой спине.

— Ты не ушла! — прислонилась лбом к шишковатому лбу механоида, — а я уж думала, что тебя здесь не застану.

«Стерегла дом».

— Милая, милая Розетта, — счастливо рассмеявшись, Дани отстранилась, погладила тигрицу меж гибких подвижных ушей, — похоже, только тебе я и могу доверять…

«Всегда».

Странно, но разговаривать с механоидом становилось все легче, как будто образовавшаяся меж ними связь укрепилась.

— Послушай, Розетта, — прошептала Дани, — некоторое время мне придется пожить в другом месте, во дворце. Так решил король. Но я буду очень признательна, если ты выполнишь для меня кое-что.

Тигрица подняла голову и заглянула в лицо. Кажется, яркий свет изумрудных глаз потускнел.

«Что я должна сделать, хозяйка?»

— Ты помнишь того человека, которого я от тебя спасла? Ты сможешь его разыскать?

Казалось, тигрица задумалась, и Дани испугалась — а не слишком ли много хочет она от рукотворного существа? А вдруг у механоидов вообще отсутствует обоняние?

«Смогу, — прозвучал в голове низкий голос Розетты, — я его хорошо помню».

— Розетта, ему нужно обязательно передать вот что, — Дани торопливо нырнула рукой под платье, извлекла записку, — сделаешь?

«Сделаю, — казалось, тигрица фыркнула, — только бы он не слишком быстро убегал от меня».

— Ну ты уж постарайся не перепугать всех до смерти, — Дани улыбнулась невольно, потрепала механоида по жесткой и гладкой шее, — а потом, милая Розетта, ты можешь вернуться к хозяину, если захочешь. Видишь, не получается у меня быть хорошей хозяйкой и жить в собственном доме…

Розетта величественно взмахнула хвостом и обошла вокруг Дани, совсем как ласкающаяся кошка.

«Я не вернусь к нему. И человека того разыщу. Не беспокойся ни о чем, хозяюшка».

Не удержавшись, Дани обхватила руками голову тигрицы и чмокнула ее меж глаз. В горле запершило, там будто толкался колючий ежик. Смаргивая торопливо слезы, Дани еще раз погладила Розетту.

— Спасибо тебе, милая Розетта. Я не знаю, как тебя отблагодарить. Впрочем. Если у меня все получится… — и осеклась.

Если все получится, вряд ли Розетта ее когда еще увидит.

— Мне пора, прости.

И медленно пошла вниз по лестнице, придерживаясь за перила. По пальцам словно теплые искры рассыпались, и Дани уже точно знала, что так ей отвечает оживший дом.

«Жалко мне вас, — подумала она, — не станет меня, кто о вас позаботится? Не Лаверн же, в самом деле?»

* * *

А по возвращении во дворец Дани ожидал неприятный сюрприз. В отведенных ей комнатах уверенно крутилась незнакомая старушенция в старомодном напудренном парике, и по кровати были разложены платья всех возможных расцветок. В помощницах у старушенции было две девушки, и занимались они тем, что продолжали извлекать из свертков что-то шелковое и кружевное.

— А! Милочка, вот и вы! — гаркнула незнакомка голосом генерала на пенсии, — что ж, давайте знакомиться! Я Клер, придворная модистка! Меня прислали его величество, чтобы мы выбрали вам платья. Завтра бал, моя милая, так что давайте, раздевайтесь и приступаем к примерке!

— Бал? — пискнула Дани, — но я… какой бал… у меня траур…

Клер подошла поближе, строго поглядела на Дани, щуря выцветшие глаза. А затем сказала очень тихо, совсем не генеральским тоном.

— Траур, или не траур, милочка, а король велел, и нам никуда не деться. Понимаете?

А потом, обернувшись к помощницам, снова перешла на команды.

— Люсинда! Зигетта! Что стали? Помогите леди раздеться, у нас работы на несколько часов, а надо управиться до ужина!

— Я могу и здесь перекусить, — пробормотала Дани.

— Не можете, милочка, — Клер по-хозяйски уже вертела ее из стороны в сторону, в ее сухих сморщенных пальцах мерная лента порхала как живая, — король сказал, что желает видеть вас к ужину, и превосходно одетой.

— Но я…

— Милочка, вы меня слушаете? Не вы отдаете распоряжения, но его величество. Вот станете фавориткой, тогда и будете командовать…

И Дани покорно отдалась в руки Люсинды и Зигетты.

Ее раздели почти догола, оставив в одной нательной сорочке, а потом начали облачать в те платья, что Клер принесла с собой. И чего здесь только не было! Строгие и легкомысленные, шелковые, атласные, шерстяные, парчовые… всего не перечесть.

— Это не годится, — командовала Клер, — следующее! А в этом она похожа на подростка! Всеблагий, да что ж на тебя надо надеть, чтобы ты выглядела как взрослая женщина? Тебя здесь что, не кормят? Эй, девки, уберите это, ей не идет алый, дайте вон то, холодного оттенка!

…Когда все закончилось, Дани осталась в строгом платье в коричневую и белую полоску, а на кровати со всеми почестями были разложены новое шерстяное, темно-синее бархатное, расшитое по подолу белыми жемчужными лилиями, и то самое, холодного красного оттенка, с глубоким до неприличия вырезом и пышной юбкой из струящегося, переливчатого атласа.

Нижнее белье тоже подобрали — сорочки, панталоны, корсеты, чулки… В общем, все то, что нужно каждый день.

Клер окинула ее удовлетворенным взглядом.

— Ну вот, милочка, теперь вы похожи, наконец, на человека. Люсинда, Зигетта, собирайте все лишнее, и мы уходим. А вам, милочка, его величество просил передать, что на балу желает видеть вас в красном.

«Цвет страсти», — всплыло в памяти.

Когда это было? Кажется, годы прошли. А ведь на самом деле — считанные дни с того вечера, когда Аламар притащил в дом модистку…

— Спасибо, — пробормотала Дани растерянно. Ей совсем не хотелось идти на бал в красном, но и обижать старушку тоже не было желания.

— Милочка, спасибо в карман не положишь, — расцвела Клер, — надеюсь, что когда вы станете официальной фавориткой нашего нового монарха, то сможете отблагодарить меня как положено. Например, посоветуете меня своим змеям-подругам…

— У меня нет подруг, — сухо ответила Дани.

Клер подмигнула.

— Так скоро появятся, милая моя. Как только король станцует с вами вальс, так подруги валом пойдут. Главное, не дай им тебя сожрать, ты ж еще такое наивное дитя…

И ушла.

А Данивьен обессиленно опустилась на кровать рядом со своими новыми платьями. Невыносимо хотелось плакать. Стать фавориткой короля? Ну что за глупость… Когда-то она мечтала о поцелуе, а теперь при одной только мысли накрывало отвращение, до кислого привкуса во рту, до рвотных спазмов.

«Оказывается, любовь может закончиться вот так, резко и внезапно», — усмехнулась она горько.

Жаль, что не пришла чуть раньше, тогда, когда это было нужно, и Аламар еще был жив.

Дани провела ладонью по красному атласу. Цвет страсти, ну надо же. Что там Ксеон себе возомнил? Или он и мысли не допускает о том, что замарашка из замка Энц может отвергнуть короля?

Думать обо всем это было неприятно. Казалось, тонешь в густом меду, и нет ни просвета, не надежды.

«Аламар, почему? Почему у нас было все так, а не по-иному?»

Из тягостных размышлений ее выдернуло деликатное покашливание. Дани обернулась — в дверях стояла молодая женщина в красивом, но очень строгом платье цвета морской волны. Что было примечательно, ее глаза были совершенно такого же цвета, а волосы, вольно распущенные по плечам, небрежно завитые, цветом напоминали разлитую кровь.

— Меня зовут Льер, — сказала незнакомка, — я могу войти?

* * *

Она с нескрываемым любопытством оглядела комнату, затем подошла к разложенным туалетам и удивленно вскинула тонкие брови.

— А я слышала, у тебя траур.

Дани поежилась. Любопытно, откуда эта Льер знает? Или уже знает весь дворец?

Осторожно рассматривая гостью, Дани путалась в собственных ощущениях. С одной стороны, с ухоженного лица Льер не сходило приветливое выражение, и голос был мягким, ласковым — так говорят с маленькими несчастными детьми. Но вместе с этим чувствовался едва заметный налет фальши. Это как монета — царапнешь, а под тонким слоем позолоты — свинец.

Молчание затягивалось. В светло-зеленых глазах Льер чудился тонкий хрусткий ледок — тот ненадежный лед на море, когда один непродуманный шаг — и ты по горло в холодной воде.

— Да, это так, — ответила Дани, — я действительно в трауре. Но не я распоряжаюсь здесь, да и вообще не по своей воле сижу в этих комнатах.

— Как интересно, — промурлыкала Льер.

Она подошла ближе, остановилась, склонив голову к плечу и как будто о чем-то размышляя. Затем улыбнулась идеальной, но насквозь фальшивой улыбкой.

— Раньше я в этих комнатах жила. — Ее голос дрогнул, — а теперь вот, его величество тебя поселил. Уже пошел слух, что ты — его официальная фаворитка.

— Это не так!

Дани судорожно обхватила себя руками за плечи и отвернулась. Льер ей не нравилась, совершенно. А теперь вот выяснилось, что она считает Дани опасной соперницей.

— Я не напрашивалась сюда, — сказала глухо, — это правда. Я не хочу быть фавориткой.

— Но не ты решаешь, верно?

Льер усмехнулась. Дани не видела, что она там делает, слышала лишь тихий стук каблуков по паркету. По спине пробежался холодок, словно… сама смерть стояла сзади.

— Зачем ты пришла? — спросила Дани, — чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты исчезла. Чтобы тебя здесь не было. Ты мне мешаешь, куколка. Сдается мне, Ксеон имеет на тебя далеко идущие планы, в то время как корону обещал мне. В обмен на помощь.

— На помощь?

Дани растерянно обернулась. Выходит, это та самая женщина, которая якобы держала Ксеона в плену? От волнения пальцы заледенели. Почему она здесь? Обещал корону? Снова бессовестно врал, сукин сын…

— Ну да, — Льер повела плечами и чуть поморщилась, как будто движение причинило боль, — когда он вывалился у меня в спальне из портала, мы долго думали, каким образом маг с даром менталиста сможет противостоять сильнейшему контролеру королевства. И придумали. Я и мой учитель сделали Ксеону амулеты, которые дали ему… скажем, некоторую неуязвимость. И только благодаря им принц не сгорел в том огне, которым на него пыхнул верховный инквизитор… Ах, прости, это же был твой муж… Да, без амулетов Ксеон бы сгорел, остались бы одни головешки. А так он переломал кости инквизитору, и…

Дани чувствовала, как невидимый нож проворачивается под ребрами. Только что Льер с видимым удовольствием рассказывала, как погиб Аламар. На глаза навернулись злые слезы. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Зачем ты мне все это говоришь? — перебила Дани, — что тебе нужно?

— Я говорю тебе это, чтобы ты знала: его величество принадлежит мне. А ты здесь — никто. Так, пшик, как и твой муженек.

Под ребрами медленно разгоралась ярость. Сперва тлеющие угольки, потом несмелые, обжигающие до дрожи язычки пламени. А потом полыхнуло так, что перед глазами на мгновение потемнело. Захотелось, чтобы Льер стало больно, чтобы взвыла, царапая себе лицо, ломая перламутровые ноготки…

— Но, выходит, ты тоже не шибко важная особа, если его величество выселил отсюда? — едко спросила Дани и поняла, что слова ее попали точно в цель.

Льер передернулась, улыбка превратилась в злобный оскал.

— Это Ксеон так думает, — процедила она, — ему даже в голову не приходит, насколько он может ошибаться.

Дани подошла к двери и распахнула ее.

— Уходи. И никогда не возвращайся. Раз Ксеон выселил тебя отсюда, то я могу и нажаловаться… Раз уж являюсь фавориткой. И тогда именно тебя вышвырнут отсюда. Вообще, из дворца… Льер.

На удивление, та быстро взяла себя в руки и снова обворожительно улыбнулась.

— Какая же ты наивная, Дани. Впрочем, раз уж ты не считаешь нужным исчезнуть сама, то…

Она не успела договорить. В дверях появился мужчина в гвардейской форме и по-военному гаркнул:

— Приказано сопроводить госпожу Данивьен Нирс к ужину!

Ну вот. Из огня да в полымя. Теперь придется смотреть на Ксеона, и это после всего, что услышала от Льер. Гвардеец окинул Дани внимательным взглядом, затем посмотрел пристально на рыжую, стоящую за спиной.

— Да-да, сопроводите новую фаворитку, — прошипела Льер. — да как положено, со всеми почестями.

«Ну и стерва», — подумала Дани, а вслух сказала:

— Я готова, идемте. Хорошего вечера, Льер.

И выскочила из комнаты, захлопнув створки дверей перед носом красавицы. В спину донеслись ругательства столь отборные, что кровь прилила к щекам.

«Ну надо же. И где она так научилась-то?»

— Следуйте за мной, госпожа Нирс, — произнес гвардеец, и в голосе его Дани почудилась насмешка.

Она всмотрелась в красивое, холеное лицо мужчины, но он очень быстро отвернулся и пошел вперед по коридору.

— Следуйте за мной, — повторил, обернувшись, — его величество не любит ждать.

…Они свернули направо. Потом налево. Магкристаллы светили тускло, как будто их пригасили намеренно.

Потом еще раз налево. Нарядную отделку сменила простая штукатурка. Гвардеец все так же уверенно шел вперед, чеканя каждый шаг.

— Куда мы идем? — наконец спросила Дани.

— К его величеству, в личный кабинет.

Холодом продрало до самых костей. Выходит, Ксеон желает отужинать с ней один на один? И только ли отужинать?

Она невольно замедлила шаг. Желание идти куда-либо пропало окончательно.

«Может, сказаться больной? Вот, прямо сейчас… и вернуться к себе? Наверняка эта стерва Льер ушла, и я даже смогу запереться на ночь».

Желудок немедленно запротестовал против такого решения, сжавшись сушеным яблоком и напоминая, что последний раз Дани ела ой как давно.

«Ну и что? А в спальне есть виноград. Да и вообще, что мне, привыкать к голоду?»

Тем временем гвардеец свернул в очередной, едва освещенный коридор. Здесь было очень тихо, каждый шаг эхом отражался от каменных стен. Дани поняла, что они забрели в самую старую часть дворца, которой несколько веков.

— Долго еще? — осторожно спросила она, — послушайте, мне нездоровится. Я бы хотела вернуться в спальню.

И усмехнулась. Все же струсила. Испугалась, что Ксеон потянется к ней. Или сделает то самое предложение, от которого ни одна женщина королевства не может отказаться. А ведь когда-то мечтала о чем-то подобном, а, Дани?

— Недолго, — обронил гвардеец.

Внезапно он резко повернулся к Дани, и она увидела, как тускло сверкнул в руке нож.

— Прости, крошка, ничего личного. Но ты мешаешь моей принцессе.

Мгновения застыли.

И Дани как-то отстраненно подумала о том, что встретится с Аламаром куда раньше, чем планировала.

Судорожно сглотнув, она вдохнула полную грудь воздуха и…

Под правым ребром обожгло болью. Затем еще, в животе. И еще.

«Мамочка, — верткой рыбкой скользнула мысль, — так вот каково это… умирать».

Стремительно накатывала тьма, мир перед глазами подернулся серыми трещинами и закружился в безумном танце. Дани с трудом осознала, как ее дернули вверх за волосы, и как горла коснулась сталь.

«Моя маленькая», — голос Аламара в ушах.

«Иду к тебе».

Вот так. Все просто. Теперь они будут вместе, уже навсегда.

И на неизмеримо короткое мгновение она снова увидела вокруг себя кокон из разноцветных шерстяных ниток. Они были совершенно живыми, ползли к ней, тянулись, словно маленькие пушистые червячки, и наконец руки ее оказались погружены в их мягкую теплую массу.

«Рано умирать, — сказал Аламар, — не сдавайся. Ты все сможешь, и не будет тебе равных».

«Но я хочу к тебе».

«Рано».

Проваливаясь в кромешную тьму и чувствуя, как сталь безжалостно вскрывает горло, Дани подхватила нитяные обрезки, вскидывая их вверх, швыряя в грудь убийце.

Она совершенно не понимала, зачем это сделала.

И не знала, почему.

Но прямо перед ней что-то жарко вспыхнуло, опаляя волосы, и одновременно отбрасывая назад. В руки хлынуло живительное тепло, разгоняя мрак, скрадывая боль в животе. Дани вскрикнула, ударившись спиной о стену, а потом неожиданно поняла, что может дышать, и что ей не то, что неплохо, а очень даже хорошо.

Куда-то вперед по коридору убегал обратившийся в факел человек, и от его звериных воплей звенело в ушах. До тошноты, хотелось вырвать из сознания эти жуткие крики, оказаться в тишине.

Она стиснула рану под ребрами, там, где печень. Руке стало горячо от крови, пропитавшей платье. Дани сунула пальцы в разрез, пощупала кожу — раны не было, лишь бугристый шрам.

— Всеблагий, — прошептала она и расплакалась.

* * *

Наверное, она лишилась чувств, потому что, открыв глаза, обнаружила себя в кровати. Она встревоженно повертела головой — чтобы обнаружить рядом в креслах Эльвина и совершенно седого старика, скрюченного, похожего на сверчка. Хлопнула дверь, и на пороге появился Ксеон собственной персоной, взъерошенный и донельзя злой.

— Ну, как она? — зыркнул недовольно на Эльвина, — что молчите?

Дани моргнула и шевельнулась под одеялом, что не прошло незамеченным. Ксеон метнулся прямиком к ней, тяжело опустился на край кровати и схватил за руку так, словно хотел переломать кости.

— Дани… Как ты?

Она все смотрела на него, смотрела… На холеном лице Ксеона было написано искреннее беспокойство. Но ведь так уже было. Именно так смотрел он на нее в замке Энц, и тогда она купилась на эти взгляды, как последняя дура. Сейчас же не чувствовала к нему ничего, как будто король был совершенно пустым местом. В ушах все еще звучал тихий, чуть хриплый голос Аламара. «Моя маленькая».

Всеблагий, как же странно и даже глупо постоянно ощущать рядом с собой того, кто уже никогда, никогда не вернется!..

Облизнула пересохшие губы и, не глядя в глаза королю, прошептала:

— Все хорошо, ваше величество. Спасибо.

— Все хорошо?!! — Ксеон говорил шепотом, но глаза блестели как у сумасшедшего, — и это ты называешь «все хорошо»? Тебя завели в заброшенное крыло дворца, истыкали ножом… И это — все хорошо? В моем-то дворце? Где на каждом углу по гвардейцу?..

— Он… похоже, сгорел, — с трудом проговорила она.

— Сгорел, да. И при этом орал так, что сбежалась охрана. Именно так тебя и нашли… Это ведь ты его сожгла, больше было некому. И ты затянула раны, сама себя вытащила с того света. Интересно, да? Но об этом, белочка, мы поговорим чуть позже. А сейчас я хочу быть уверенным в том, что с тобой все в порядке.

— Все в порядке, — прошептала она.

Похоже, теперь ее небольшая тайна раскрыта, даже без участия Эльвина… Плохо, совсем плохо. Что там еще Ксеону на ум придет?

— Позвольте, ваше величество, кое-что добавить, — проскрипел старичок.

— Говори, — Ксеон все еще не отпускал ее руку, и это было неприятно. Он мял ее пальцы, поглаживал ладонь и снова сминал, как будто не мог насытиться прикосновениями.

— Госпоже следует соблюдать режим питания и сна. Столь большие потрясения вредны для ее ребенка.

— Что?!! — взгляд Ксеона метнулся к старичку, лицо покраснело, — что вы говорите, мэтр?

— Госпожа ждет ребенка, вот что я говорю, — пробурчал тот.

— Эльвин?!! Это так?

Дани поймала взгляд Эльвина, сердитый и испуганный одновременно.

Он откашлялся, выдержал паузу.

— Да, это так. Данивьен Нирс беременна. Судя по приблизительному сроку, это наследник рода Нирс.

Она закрыла глаза и почувствовала, как Ксеон медленно выпустил ее пальцы из своих. Затем услышала, как с губ короля слетело ругательство.

— Темнейший! Как это могло случиться?

— Ну, ваше величество, госпожа Нирс все-таки была замужем. Что ж странного в том, что она понесла?

Тишина. Звук шагов. И потом грохнула дверь.

Дани зажмурилась еще крепче. Вот теперь, когда прозвучал ее приговор, открывать глаза совершенно не хотелось.

Глава 6

Пусть продолжается бал

Скоро, очень скоро придется подняться к гостям королевского дворца. Вот уже музыканты настраивают инструменты, скрипачи осторожно, словно прикасаясь к возлюбленной, пробуют смычками струны. Клавикорд несмело подает голос. По залу мечутся лакеи, где-то осколками звенит уроненный бокал. Последние приготовления к королевскому балу.

Эльвин говорит, что люди ропщут. Мол, слишком скоро, не прошел еще траур по королю Маттиасу. Но — плевать, пусть себе ропщут. Головы недовольных всегда можно подравнять до уровня плеч, а король… Король на то и король, чтобы делать все, что сочтет нужным.

Где-то там, в залах, светло, пахнет копченостями, нарезанными фруктами и игристым вином. А здесь, в подземелье, только магкристаллы разгоняют жирный мрак.

Льер стоит на коленях, лиф платья разорван, и она прижимает бирюзовую ткань к груди, оголив спину. Спутанные волосы падают на лицо — бледное, с дорожками слез на грязной коже.

— За что? За что-о-о-о? — тянет она, всхлипывая, — я помогала тебе… я сто раз могла тебя предать, но не предала.

Льер выглядит жалкой. Да, наконец, жалкой, раздавленной и покорной.

Он ловит себя на внезапной мысли о том, что и такая Льер ему по нраву. А еще можно прямо сейчас позволить палачу сделать с ней все, что тому захочется, и посмотреть. Возможно, даже присоединиться… Но Ксеон топчет эту мысль в зародыше.

— За что? — ноет Льер.

Не удержавшись, он отвешивает ей пощечину. Голова женщины дергается.

— Ты протянула свои лапы к тому, к чему не следовало, — шепчет Ксеон, вытирая пальцы кружевным платком. Он ведь скоро пойдет на бал, и там нужно, чтобы руки короля были идеально чистыми.

… — У меня в мыслях не было навредить твоей дворняжке, — прошептала Льер, не поднимая глаз, — Клянусь делами Всеблагого, Ксеон! Я не знала, не зналааааа…

— Что ты не знала? Что у девочки откроется Дар пироманта? Льер, в самом деле. Я считал тебя умнее. Ну хоть бы подумала…

А сам, чувствуя, как по позвоночнику пробрало холодом, заключил про себя:

«Но если бы все удалось, ищи-свищи потом убийцу. Во дворце много народу, кому-то, может быть, и перешел дорогу Аламар. Да что далеко ходить, он ведь Лию Циниат сжег, а это весьма влиятельный клан».

— Я не знала, что Шану взбредет в голову подобная чушь, — хрипло сказала Льер, — да, мне не нравилось, что ты притащил беспородную девку во дворец и поселил ее в моих комнатах. Но, поверь, я бы не стала действовать так. Ну, Ксеон… прошу, поверь мне. Ты же меня знаешь. Я бы действовала по-другому. И тогда никто бы ничего вообще не узнал. Твоя Дани просто исчезла бы.

— Если бы Шан ее убил там, и так никто бы и ничего не узнал. Девчонка бы просто исчезла, — повторил он вслух свои мысли и щелчком взбил кружево на манжетах.

Льер усмехнулась, глядя на него сквозь спутанные волосы.

— Понимаю, что звучит глупо, но… мне больше нечего сказать в свою защиту. Что со мной будет теперь, о великий король?

Уколола-таки. Но Ксеон сделал вид, что пропустил ядовитое замечание мимо ушей.

— Тебя никто больше не увидит, — сказал он глухо.

Льер вскинулась, все еще прижимая платье к груди.

— Ты… хочешь от меня избавиться? Так-то ты соблюдаешь договоренности, Ксеон.

Он прищурился. Нет, это не женщина, а инквизитор в юбке. Даже перед лицом смертельной угрозы все еще держит себя в руках. Может быть, и правда отдать ее палачу? Пусть мэтр Фильрим позабавится с ладной и красивой куколкой…

Ксеон подошел к женщине, запустил руку в густые, тяжелые волосы и дернул вверх, заставляя смотреть на себя.

— Я пытался научить тебя быть покорной. Те не внемлешь. И что бы ты сейчас не говорила, я не верю, что Шан все это сам придумал. Это твоих рук дело, Льер. Ты посмела посягнуть на то, что принадлежит мне… На что еще ты готова посягнуть, а?

— Ксеон, — судорожно выдохнула она, — мне больно.

— А будет еще больнее. Я прикажу мэтру Фильриму переломать тебе все кости, а затем повешу на площади голой. Будешь там висеть, пока не сдохнешь.

Он всматривался в светлые глаза Льер, заплаканные, покрасневшие. Испугалась? Сознается?

— Ты можешь облегчить свою участь и сделать смерть приятной, если во всем мне признаешься.

— Мне… не в чем признаваться. Я же говорю, что ничего не знала-а-а-а.

«Неисправима. И к чему мне такая змея за пазухой?»

— Ты умрешь, Льер.

— Я принцесса Ависии, если ты не забыл, — зло прошипела она.

— А сама ты не забыла, что отправилась на воды? Твой отец уверен в том, что ты сейчас наслаждаешься минеральными ваннами, — Ксеон усмехнулся, — иногда хорошая память очень даже кстати.

Отвернувшись от Льер, Ксеон прошелся по камере. Покосился на мэтра Фильрима — тот застыл неподвижной, страшной статуей. Да одного кожаного фартука и маски Фильрима уже хватило бы, чтобы обделаться со страха. Фартук-то весь в старых бурых разводах и кое-где прожжен насквозь. Наверняка Фильрим по неосторожности коснулся его раскаленными щипцами.

Надо было заканчивать с Льер. Ведь у него назначено еще одно, не менее важное свидание, и тоже в дворцовом подземелье. А потом он поднимется наверх, выпьет бокал-другой игристого, сладкого, вобравшего в себя вкус островного лета, и будет танцевать. С женой верховного инквизитора. К темнейшему ее беременность! Ему наплевать. Дани будет принадлежать ему и телом, и душой. Вот она, самая сладкая месть. Нет боли страшнее, когда тебя предают, просто нет…

— Ну так что, Льер, — он повернулся к принцессе, — облегчишь себе смерть?

Принцесса громко расхохоталась, закинув голову. Сходит с ума? Возможно. От страха у многих сносит остатки разума.

— Ничего ты мне не сделаешь, — хрипло сказала она, — амулеты, которые ты носишь на шее, и амулеты, что держат на привязи твоего инквизитора, завязаны на меня. Так мы придумали, с моим учителем, которого ты убил. Не станет меня — ты будешь снова уязвим, очень и очень. А мастер Нирс освободится и найдет тебя. О, тогда уж он точно разыщет тебя на краю света!

— Врешь.

Ему просто не хотелось в это верить. То, что она говорила, казалось совершенно невозможным. Ведь так не бывает?

Льер провела языком по потрескавшимся губам и медленно, чеканя каждое слово, произнесла:

— Вещьмагия связывает компоненты артефактов, мой король. Что мешает сделать определенного человека одним из таких компонентов? Ежели умеючи? Так что подумай, Ксеон, действительно ли ты хочешь меня лишить жизни?

Он промолчал.

Не верилось и одновременно верилось в то, что говорила Льер.

Можно было убить ее — и проверить. Но ставки слишком высоки…

Кровь вскипала от безысходной ярости. И снова появилось знакомое уже ощущение, что вовсе не он хозяин собственной судьбы, а просто плывет посреди бурной реки, и ничего, совершенно ничего не может с этим поделать.

— Я подумаю, — задыхаясь, бросил он, — я подумаю… И ты подумай, Льер.

Злости нужно было дать выход, быстрее, быстрее!

Хмыкнув, Ксеон направился к выходу.

— Мэтр, следуйте за мной.

В конце концов, у него была назначена еще одна встреча.

* * *

Ксеону не давали покоя слова Льер. Что, если и правда ее нельзя убить? Что, если артефакты, сохранившие ему жизнь, завязаны на присутствие этой зеленоглазой змеи? Ах, да, еще и артефакты, связавшие Аламара… Конечно, можно было и проверить. Удавить Льер и посмотреть, что будет дальше. Но почему-то от мысли о вырвавшемся на свободу инквизиторе леденели руки, мгновенно прошибал холодный пот, а сердце начинало захлебываться, подскакивая до пищевода.

Ксеон остановился посреди сырого коридора. Палач неслышно замер в нескольких шагах за спиной, и его не надо было даже видеть: запахи крови и раскаленного железа накрепко въелись в одеяние Фильрима, расходились вокруг него, словно круги по воде от брошенного камня.

«И я по-прежнему ничего не меняю, — Ксеон стиснул кулаки, — я по-прежнему не могу изменить русла той реки, что меня пленила и несет неведомо куда. Я могу оставить в живых Льер и постоянно ждать отравы в утреннем кофе. Могу избавиться от Аламара, но тогда он уже не узнает, как его женушка будет визжать от удовольствия подо мной. А могу ли я сделать так, чтобы не быть привязанным к Льер и более не опасаться инквизитора?»

На самом деле, ему не слишком хотелось убивать Аламара. Вернее, он планировал его уморить, но чуть позже, когда придет чувство насыщения местью. Даже не за ошейник, который инквизитор застегнул на шее принца, нет. Мстить хотелось за то, что мастер Нирс всегда был на стороне паршивца Маттиаса, которого-то и отцом язык не поворачивался назвать.

А тут змеюка Льер, не знаешь, чего от нее ожидать. Сейчас она приказала Шану убить Дани, завтра найдет желающего перерезать глотку королю. По-хорошему, надо от нее избавляться, но проверять правдивость ее слов не хотелось…

— Глаза б мои ее не видели, — пробормотал в сердцах Ксеон.

И замер, не веря собственной удаче. Рассудок зацепился за невольно оброненные слова, и Ксеон даже сам испугался той мысли, что внезапно пришла в голову. Идея была отвратительной, что уж там, но разом рубила весь этот чересчур запутанный узел. Ксеон хихикнул. Пустой коридор ответил писклявым эхо.

— Мэтр Фильрим? Следуйте за мной, — он поспешил дальше по коридору, сворачивая в знакомую уже галерею, — надеюсь, вы прихватили с собой инструменты?

— Да, ваше величество, — ответил палач, и Ксеон невольно передернул плечами.

Голос у мэтра был глухим и совершенно безжизненным, словно по темному коридору сейчас шел за королем оживший мертвец.

Ничего не изменилось в камере, где был прикован к стене бывший верховный инквизитор, но Ксеону отчего-то показалось, что запах осенних костров стал ярче, насыщенней.

«Восстанавливается, сукин сын».

По-прежнему ничего не было видно из-за лохмотьев жирного мрака, что выпускали артефакты Мельхольма, но Ксеон, как только вошел в камеру, сразу услышал позвякивание цепей о камень. Похрустев пальцами, Ксеон остановился у дальней от сгустка мрака стены. Почему-то он все время ожидал, что инквизитор попросит пощады, что будет умолять если не сохранить жизнь, то хотя бы убить быстро и милосердно, но… Аламар упорно отмалчивался. Спросил только, не мучает ли совесть — а она не мучала. Только один раз король Маттиас приснился, да и то, во сне Ксеон ругался с покойным родителем, не испытывая ни малейшего раскаяния.

— Ну, как ты тут, дружище? — спросил Ксеон в темноту.

Молчание.

— А мы тут давеча с Дани вспоминали о тебе. Знаешь, она не может даже имя твое произносить без содрогания. И как только выдержала все это, бедная девочка? Аламар, зачем ты, чудовище, на ней женился?

Снова тишина. Даже цепи перестали позвякивать.

Ксеон прислушался, и ему показалось, что он расслышал тяжелое, хриплое дыхание инквизитора.

«Ну ничего, посмотрим, как ты у меня запоешь».

— Сегодня бал во дворце, — продолжил спокойно, — я приказал Дани, чтобы была в красном. Ей к лицу красный цвет, а я люблю, когда женщина яркая, словно огненный сполох. К тому же, Дани и горячая, как огонь. Но тебе ведь не понять. Ты наверняка ее брал холодной, как снулую рыбину, да, Аламар? А ведь она горячая и сладкая, и кожа подобна шелку… И совсем не умеет целоваться. Впрочем, было бы странно, если бы от тебя она научилась хоть чему-нибудь хорошему.

Так и не дождавшись ответа, Ксеон покосился на палача. Тот уподобился статуе в углу, только глаза поблескивали в прорезях маски.

«Посмотреть бы, что там с Аламаром», — подумал Ксеон, переминаясь с ноги на ногу.

Его так и подмывало шагнуть вперед, за непроницаемую завесу из черных хлопьев, увидеть перекошенное в муке лицо заклятого врага.

Незачем. Слишком много чести…

Ксеон прочистил горло и продолжил:

— Но, пожалуй, в одном ты все же преуспел, Аламар. Ты умудрился заделать Дани ребенка. А твой выродок, понимаешь ли, мне не нужен.

Тишина в камере сделалась тугой, звенящей как тетива.

Ксеон мысленно потер руки. Все же, что бы там не говорил мастер Нирс, ему не все равно, не наплевать, что будет с его девкой, и в особенности — с его ребенком.

— Вот я и думаю, Аламар, не предложить ли тебе сделку? Согласен ли ты обменять свои глаза на то, чтобы Дани доносила твоего наследника? А то ведь с беременными всякое случается. Да и выкидыши на ранних сроках тоже бывают.

Пауза.

А потом все-таки Аламар заговорил, глухо и очень устало.

— Почему бы тебе просто меня не убить?

— Я еще не наигрался, — честно признался Ксеон, — игра только начинается.

— Как бы другие игроки тебя не обскакали, — донеслось из-за темной завесы, — если тебе так хочется меня ослепить, что мешает? Я даже шевелиться почти не могу.

— Я хочу услышать твое «да», Аламар. Я хочу услышать, что ты с радостью отдашь свои глаза за то, чтобы твой отпрыск получил право родиться. Скажем так, это сделка. К тому же, наш палач — обычный человек. Ты и только ты должен ему позволить сделать это с собой… в обмен на одну-единственную жизнь.

Кажется, Аламар хмыкнул.

— А какие гарантии ты мне предоставишь? Почему я должен тебе верить?

Под ребрами начинало царапаться раздражение. Аламар, дери его претемный, еще и торгуется! Время тянуть решил, не иначе…

А ведь там, наверху, уже начался бал. Игристое в тонких бокалах, великолепные сыры, тонкие, прозрачные на свет ломтики зимних груш, божественное пение скрипок… И Дани в красном платье ждет своего принца — он почти представил себе ее, тонкую, гибкую, с молочной кожей…

— Потому что жизнь твоей жены в моей власти, — обрубил грубо, — так что, я услышу твое «да»? Ты-то скоро сдохнешь, но хотя бы ребенок останется. Решай быстрее, мастер Нирс, не то я пропущу вальс с твоей миленькой девочкой.

Аламар молчал. А Ксеон наслаждался, прекрасно понимая, какие именно мысли сейчас скачут в голове инквизитора. Ведь потеря зрения — это действительно конец всему, конец любым надеждам. Даже если ему и удастся выбраться из подземелья живым, что он будет способен сделать, оставшись жалким слепцом? Правильно, ничего. Да и спастись уже вряд ли удастся.

Этот великолепный стратегический ход одновременно решал и проблему Льер. Даже если убить гадину, уже не нужно будет бояться возвращения Аламара Нирса, потому что без глаз он станет никем, пустым местом, калекой. Таких не боятся.

— Да, — наконец прозвучало из-за темной завесы, — я согласен обменять свои глаза на жизнь моего ребенка. Ты это хотел услышать?

— Попроси меня, — усмехнулся Ксеон.

— Хорошо. Я прошу тебя… лишить меня зрения в обмен на жизнь моего ребенка.

Голос Аламара звучал так тихо, как будто из него капля за каплей уже утекала жизнь. И Ксеон снова ощутил себя хозяином положения. Кажется, он переломил ситуацию в свою пользу. Посмотрим, как теперь запоет Льер! Грозиться тем, что верховный инквизитор сорвется с цепи, уже не получится.

— Отлично, я согласен, — он хлопнул в ладоши, — мэтр Фильрим, начинайте.

* * *

…На обратном пути он хотел было заглянуть к Льер, но передумал. Успеется. К тому же, оскорбленная и униженная принцесса наверняка найдет, каким образом испортить настроение. Уж на язык Льер всегда была остра, даже тогда, когда другая женщина уже бы рыдала в три ручья. Ксеону хотелось на бал, туда, где аромат зимних груш заглушит вонь горящей плоти, а пение скрипок изгонит из памяти хриплый вой инквизитора, как раз за мгновение до того, как тот провалился в беспамятство.

Ну и Претемный с ними со всеми. Никакой радости — ни от превосходства над Льер, ни от мести Аламару, лишь раздражающее чувство гадливости от всего происходящего. И казалось бы, все хорошо — но нет. Все равно чего-то не хватает.

Ксеон расправил кружева на манжетах. Он уже поднялся из подземелья и шел по коридорам дворца. По стенам ярко светились гроздья магкристаллов, белый мрамор статуй, казалось, оживал в лучах золотистого света. В воздухе витал легкий аромат игристого, и трепетали обрывки разговоров.

«А ведь Аламар без лекаря и помереть может», — подумал Ксеон.

Состояние, в котором он оставил своего давнего врага, и в самом деле можно было охарактеризовать как «одной ногой в могиле». Подумал — и мысленно махнул на все рукой.

В конце концов, давно пора было обезопасить себя от мастера инквизиции, а заодно лишить Льер ее самого главного козыря, который она скрывала до последнего. Оставались, конечно, и другие контролеры в королевстве, но почти все они состояли в инквизиции, а он, Ксеон, все же с недавних пор был верховным инквизитором.

«Развлечься, вот что мне нужно, — думал он, преодолевая охватившее его вязкое недовольство, — Дани сегодня дебютантка. Вот и славно. Правда, дебютантки обычно в белом, а она будет в красном… Должна быть, по крайней мере».

Наконец он добрался до крыла, где уже собрались гости.

Здесь было шумно, суетилась прислуга, звякали бокалы и шипели откупориваемые бутылки. Первые гости, узнавая своего короля, низко кланялись, он кивал в ответ, шагая дальше. Настроение стремительно улучшалось. Все же — король. И присутствующим хватает мозгов это понимать.

— Ваше величество! — окликнули его внезапно.

Ксеон замедлил шаг, обернулся. К нему спешили трое: кругленький мужчина, разряженный в пух и прах, а при нем две дамы в платьях, похожих на воздушные пирожные. Ксеон прищурился, а потом узнал Бьянку, эти ее золотистые пружинки-локоны. Значит, семейство Эверси явилось поблагодарить лично.

— Ваше величество! — граф, преодолевая сопротивление собственного внушительного животика, почти распластался в изысканном поклоне.

— Ваше величество! — вторили ему жена и дочь.

— А, милое дитя… Я рад видеть вас в добром здравии. И вас, граф, и вас, графиня…

— Мы так признательны вам, ваше величество! — низким и очень приятным голосом произнесла госпожа графиня, — вы вернули нам дочь…

— После того, как этот ненормальный инквизитор ее запер в темнице, — добавил граф.

Ксеон небрежно мазнул взглядом по почтенным родителям, внимательно посмотрел на Бьянку, а потом протянул ей руку.

— Позвольте, милое дитя, сопроводить вас на бал. Вы нынче дебютантка?

Бьянка моментально порозовела, стрельнула глазками в сторону родителей и засеменила рядом.

— Нет, ваше величество. Я уже бывала на балах. Папенька весьма озабочен тем, чтобы выдать меня поскорее замуж.

— Хм, — отчего-то ему становилось весело, — а вы что думаете об этом, Бьянка?

— Я думаю, что умная женщина должна слушаться папеньку, — сказала девушка, чуть склонив голову.

«В самом деле», — подумал Ксеон, а вслух ничего не сказал.

Лакеи услужливо распахнули перед ними двери в главный зал, и церемониймейстер провозгласил:

— Его Величество Ксеон из династии Фаблур, король Рехши и Южных островов!

— Ну что ж, надо идти, — он улыбнулся Бьянке, — вы готовы?

— Да, — просто ответила она и сжала его руку.

На мгновение воцарилась тишина. Перед глазами пестрой каруселью закружились придворные, и все они кланялись, кланялись… так низко, как только могли. Ксеон властно обхватил тонкую талию Бьянки, ощущая под ладонью мягкость шелка и одновременно жесткие ребра корсета, и как раз в этот миг церемониймейстер объявил вальс.

Танцевать с Бьянкой Эверси было легко и приятно, девушка порхала так, как будто ее маленькие ступни и вовсе не касались пола. Ксеон сделал один круг, затем второй.

— Это так лестно и неожиданно, — сказала Бьянка, слегка приподнимаясь на носочки.

Он поймал ее дыхание с отголосками мятной карамели.

— Что именно?

— То, что ваш первый танец со мной, — ответила девушка и нервно облизнула пухлую нижнюю губу, — теперь все будут говорить…

— Вас это никоим образом не опорочит, — Ксеон усмехнулся. Они заходили на третий круг, в какой-то миг яркая, словно косяк южных рыбок, толпа расступилась и…

Он увидел Дани.

В красном атласе, тонкую статуэтку на фоне широкого окна.

Она была совершенно одна, и была растеряна.

Ксеон опустил руки и остановился.

— Ваше величество? — пискнула Бьянка.

— Развлекайтесь, милое дитя, — напутствовал ее Ксеон.

И пошел прочь, не оборачиваясь и не обращая внимания на то, что зал мгновенно наполнился тревожными шепотками. Не видел он и того, что вокруг Бьянки мгновенно образовалась пустота, как будто она была чем-то больна и могла всех заразить. Она стиснула кулачки и долго смотрела вслед, а потом вздернула подбородок и быстро пошла прочь… Но всего этого Ксеон не видел. Он смотрел только на маленькую женщину у окна.

* * *

— Ты пришла, — сказал он, останавливаясь перед Дани.

Обежал ее всю взглядом, затем еще. На маленькую нищую замарашку из замка Энц хотелось смотреть и смотреть: холодный оттенок красного удивительно подходил и к ее темным волосам, и к волшебным глазам цвета горького шоколада, и к бледной коже. Декольте было довольно глубоким, позволяя любоваться упругой грудью, а скромный серебряный кулон в виде слезы так и притягивал взгляд к манящей ложбинке.

Дани присела в элегантном поклоне — и когда только выучилась всему?

— Я ведь не могу отказать вашему величеству.

— Я не это имел в виду. Я опасался, что после покушения тебе может нездоровиться, и поэтому ты не придешь.

Она коротко пожала плечами.

— Со мной все хорошо, ваше величество. Спасибо, вы так заботитесь обо мне.

— О, это пустяки, — он невольно поправил выбившийся из высокой прически локон, как будто шелк меж пальцев пропустил, — я хочу с тобой танцевать, Дани. А ты? Ты хочешь со мной танцевать?

Ее губы сложились в легкую грустную улыбку.

— К сожалению, я не умею, ваше величество. К тому же, у меня все-таки траур, и хоть я и пришла, чтобы не оскорбить короля своим отсутствием, все еще не готова забыть мужа.

Ксеон поморщился. Опять завела старую песню, мужа вспоминает. А ведь тогда, в замке, готова была отдаться прямо на полу камеры…

— Как скажешь, — согласился он, — если не хочешь танцевать, то могу я пригласить тебя на небольшую прогулку? До оранжереи и обратно?

— Разве я могу противиться вашей воле? — Дани подняла глаза и впервые посмотрела ему в лицо.

И вроде бы улыбалась она при этом, но чем-то Ксеону не понравился взгляд. Обычно так смотрят на таракана. Или паука. Или крысу.

«Да нет же, показалось. Она меня всегда обожала, эта девочка».

Дани послушно вложила дрожащие пальчики в его руку, и они покинули зал, оставляя за спиной пеструю суету и сладкоголосое пение струнных.

Некоторое время шли молча. То и дело попадались придворные, низко кланялись, Ксеон молча и с натянутой улыбкой кивал в ответ. Мысли катались в голове свинцовым шариком, все смешалось — практически уничтоженный, подведенный к последней черте Аламар Нирс, эта темноглазая красотка, сладкая и неприступная, таящая в себе, похоже, море загадок, жадный взгляд Бьянки Эверси, хитрая улыбка Льер… Он ведь хотел что-то спросить у Дани, так ведь? Не забыть бы, к тому моменту, как окажутся в оранжерее, вдалеке от всех.

— Скажи, ты рада… ребенку? — сам не понимая зачем, поинтересовался Ксеон. Уж ему-то должно быть наплевать. Он поиграется с этой милой куколкой, а потом отправит ее куда-нибудь подальше. Главное, чтобы Аламар дожил до того момента, как он уложит ее в постель.

Дани покосилась на него из-под длинных пушистых ресниц.

— Конечно, ваше величество. Это ведь предназначение женщины, данное богами.

— И… не смущает, что это ребенок от мужчины, которого ты едва терпела?

— Откуда вам знать, что я его едва терпела? — почти прошептала Дани.

— Да потому что иных чувств он просто не может вызывать. К тому же, ты сама говорила, что он хотел тебя извести.

Дани резким движением накрыла ладонью кулон, что поблескивал в вырезе платья.

— Но ведь ребенок не виноват, ваше величество. Он маленький, и он — мой. Я рада тому, что он появится на свет. Все же я слышала, что род мастера Нирса — древний. Будет жаль, если он полностью прервется.

— Ты на диво разумно рассуждаешь, — буркнул Ксеон. С некоторых пор женщины, способные рассуждать, его раздражали.

Снова воцарилось молчание, каждый думал о своем. Ксеон размышлял о том, что было бы неплохо раздобыть нужный артефакт и понять, наконец, какой Дар скрывает в себе Дани. А о чем думала она, было неведомо.

Наконец они добрались до оранжереи, Ксеон толкнул тяжелые двери и с удовольствием вдохнул запах сырой земли, зелени и южных цветов.

— Прошу. Ты не бывала здесь раньше?

— Один раз была, — честно ответила Дани, — мне здесь понравилось. Красиво очень. И тихо.

— Я тоже люблю тишину… — он уже и сам не понимал, зачем говорит ей все это, зачем раскрывается, позволяет самому себе быть уязвимым. И вместе с этим не покидало чувство, что Дани — не из тех, кто ударит в спину. Скорее, закроет собой.

— Дани… Если тебе не слишком тяжело, расскажи, что произошло. Когда тебя пытался убить подручный Льер.

Она ощутимо вздрогнула.

— Так все-таки Льер… Мне сказал господин Лаверн, что это, скорее всего, был ее приказ, но я не могла поверить…

Всплеснув руками, Белочка начала мерить шагами дорожку, посыпанную ракушечником.

— Всеблагий, за что мне все это? Почему меня пытаются убить, извести? Разве что отравить еще не пытались!

И всхлипнула.

Ксеон подумал, что эти беременные совершенно непредсказуемы: не хватало еще истерик, обмороков и необходимости бежать за ароматическими солями.

— Дани, я сделаю все возможное, чтобы больше ничего подобного не повторилось, — сказал он, — ну же, не надо… Льер сидит в темнице и уже вряд ли оттуда выйдет.

— Она говорила, что вы обещали сделать ее королевой!

Он пожал плечами.

— Если бы она вела себя разумно, то так и было бы. А теперь… я считаю себя свободным от каких-либо обязательств. Прошу тебя, успокойся. И все же расскажи мне, что было. Как тебе удалось поджечь убийцу? А потом исцелиться? Я ведь в тебе не чувствовал никакого Дара из расщепленного спектра…

Дани с сомнением почесала переносицу, затем сокрушенно вздохнула.

— Но я не знаю, что вам ответить, ваше величество. Я сама не понимаю, как это случилось.

Выглядела она при этом настолько огорченной, что Ксеон не удержался и взял ее за руку. Провел пальцами по ладони, ощутил мелкие застарелые мозоли — их Дани нажила, работая в замке Энц. А на тыльной стороне ладони кожа была гладкой, шелковой, хоть и почерканной кое-где застарелыми шрамами.

— Что это? — спросил он, ведя пальцем по белому рубцу.

Дани вздохнула.

— Вашему величеству должно быть все равно.

— Но я хочу знать. Это… Аламар тебя бил?

— Нет, он не бил меня.

— Тогда кто?

Она печально усмехнулась.

— Иногда меня стегала по рукам жена смотрителя замка Энц. Когда считала, что я недостаточно хорошо выполняю работу. Но ее больше нет в живых, так что все это пустое.

И хотела забрать руку, но Ксеон удержал.

Это было странно. Он точно знал, что устраивает весь этот спектакль с соблазнением Дани исключительно чтобы добить Аламара… Но вместе с тем глубоко внутри медленно прорастало какое-то совершенно новое, доселе ни разу не испытанное чувство. Разливалось сладостью по жилам, трепетало в груди, и от этого хотелось одновременно смеяться и плакать.

Ксеону не хотелось, чтобы Дани было больно.

«Да что за ерунда?»

— Дани… — хрипло произнес он.

— Что? — едва слышно выдохнула она.

— Ты позволишь… заботиться о тебе?

— Но вы и так заботитесь обо мне, ваше величество.

Тонкие пальцы задрожали. О, ведь она прекрасно все поняла, почувствовала, и слова были не нужны.

— У меня траур, — Дани упрямо сжала губы, — и вам пора возвращаться к гостям, ваше величество.

«Упрямая маленькая колючка».

Но ведь он уже не мальчик, чтобы вот так бегать за женщиной?

— Я твой король, — сказал он резко, — и хочу проявлять о тебе заботу, милая белочка. И тебе должно быть известно, что королям не принято говорить «нет»… Брось, Дани, не ты ли признавалась мне в любви?

— Это было ошибкой, — без промедления ответила она, — ужасной ошибкой.

— И что изменилось с той поры?

Маленькая женщина в красном платье гордо выпрямилась.

— Многое изменилось, ваше величество. Я была замужем, мой муж убит, а я ношу ребенка. Время игр, увы, закончилось.

— Ты ошибаешься, — он усмехнулся, очертил пальцем ее скулу, — игра в самом разгаре. Поцелуй меня.

Дани побледнела и отпрянула. В темных глазах восхитительно сверкнул гнев.

— Стыдитесь, ваше величество. Вам, скорее всего, незнакома скорбь об умерших.

— Не смеши меня, — Ксеон ловким движением поймал ее в охапку и поразился тому, какая точеная талия у его белочки.

А еще Дани пахла яблочным вареньем. И детством. И счастьем.

Но от понимания того, что все это счастье могло принадлежать другому, перед глазами полыхнуло красным. Он запустил в прическу Дани пальцы, поворачивая ее голову к себе и впился в ее мягкие, податливые губы поцелуем.

— Ваше величество!

Встревоженный голос Эльвина за спиной. Да какого темного?!! Что такого могло произойти, что этот лекаришка отвлекает его от столь важного и приятного занятия?

Воспользовавшись его замешательством, Дани вырвалась и побежала куда-то вглубь оранжереи. Ксеон обернулся к Лаверну.

— Что? Как ты посмел, а?

Но Эльвин выглядел таким растерянным, что стало ясно: произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Ваше величество, два десятка механоидов ушли из казарм. Сейчас прибежали гвардейцы, говорят, твари беснуются. Что-то не так, ваше величество, и вам…

«Надо проверить», — Ксеон бросил раздосадованный взгляд в ту сторону, куда ретировалась белочка.

Поди ее поймай теперь. Будет искать любой повод, чтобы уклониться от встречи.

А ему — по неясной пока причине — эти встречи становились нужнее глотка чистого воздуха.

— Найди ее, — приказал Ксеон, — и сопроводи в ее комнату. Чтоб сидела там, и никуда не выходила. Ну, разве что на балкон.

* * *

Дыхание сбивалось, а лестница казалась бесконечной. Одновременно нащупывая связи с механоидами, Ксеон внезапно осознал, что — да, некоторые нити порвались, да так тихо и незаметно, что он ничего не почувствовал. А ведь обычно установленная связь не должна рваться сама. Выходит, рядом появился еще один сильный менталист? И куда, спрашивается, смотрит инквизиция?

А на губах остался привкус яблочного варенья. И руки хранили тепло ее тела. Хотелось обратно, смотреть в темные глаза Белочки, содрать с нее бесполезные тряпки, наконец, и увидеть ее такой, какой ее не раз видел мастер Нирс.

…Добравшись, наконец, до люка, Ксеон быстро открыл замок и высунул голову наружу. В лицо хлестнуло ветром. Небо плевалось ледяной трухой вперемешку с дождем. Вытираясь рукавом парадного сюртука, он выбрался на крышу и огляделся. Отсюда город был как на ладони — обледенелые черепичные крыши теснились, жались друг к другу, светились точками магкристаллы, обозначая в темноте контуры улиц. И там, ближе к окраине, полыхал пожар.

Ксеон на несколько мгновений прикрыл глаза. Его связь с драконом становилась все прочнее и прочнее, достаточно было прикоснуться к алой нити, как в ответ чувствовалось шевеление чужих мыслей.

«Хозяин?»

— Ко мне, живо, — коротко приказал Ксеон, — чувствуешь, где я?

«Да, хозяин».

Ксеон прищурился, пытаясь высмотреть механоидов рядом с пожарищем. Похоже, горел небогатый квартал ремесленников… Беда с этими механоидами. Он всегда подозревал, что твари окажутся крайне агрессивными и кровожадными, за ними нужен был глаз да глаз. Но сами по себе они не должны были рвать связующие с хозяином нити. Кто же этот неведомый менталист, что одним своим присутствием вывел механоидов из подчинения?

Огромная туша дракона буквально вывалилась из низких туч, крыша загрохотала под когтистыми лапами. Ксеон кинулся к нему. Время стремительно утекало. И дело было вовсе не в том, что кто-то мог погибнуть — просто, ежели механоиды разбредутся в разные стороны, придется гоняться за ними по городу. Там, на полигоне, он связал их с собой так быстро и просто, потому что все они находились рядом.

Уже влезая в седло, спросил:

— Почему они ушли? Ты знаешь?

«Кровь. Хотят крови».

— Н-да. Исчерпывающий ответ. Ну, полетели.

Ветер словно сбесился, норовя выхватить из седла и швырнуть обратно на землю. Скрипя зубами, Ксеон заледеневшими пальцами цеплялся за поручни. Сюртук промок насквозь, мокрого снега накидало за шиворот. Дракона бросало из стороны в сторону, он пытался выровнять полет, но получалось плохо.

«Держись, — приказал Ксеон, — мы должны их усмирить».

«Да, хозяин».

Он сделал круг над бушующим пожаром. Горело несколько деревянных домов, и горело знатно, того и гляди пламя перекинется на соседнюю улицу. Сверху Ксеон увидел механоидов, огонь отражался в металлических доспехах, и самым неприятным было то, что они почти успели разбежаться, гнались за истошно орущими людишками.

— Засранцы, — беззлобно сказал Ксеон.

Все же это были существа, принадлежащие только и только ему. Сердиться на них — все равно что на детей…

Выбросил вперед руку, помогая раскинуться ментальной сети.

Вязкая алая паутина упала на тварей, но все ж захватила не всех. А те, кто не попался, как будто почувствовали опасность и дали деру, мгновенно утонув в ночной тьме.

Он ругнулся сквозь зубы, одновременно обращаясь к пойманным беглецам.

«Повинуйтесь. Я ваш хозяин. Как посмели уйти?»

В ответ всколыхнулось вялое недовольство.

«У нас не было хозяина. Мы были свободны».

— Да, прям свободны, — процедил Ксеон.

Он тянул их к себе, укрепляя связь, затягивая кроваво-красные узлы на металлических шеях — чтоб уже наверняка. От напряжения перед глазами замельтешили черные точки, и он запоздало подумал о том, что таким образом еще свалится со спины дракона прямиком в огонь. Будет великолепный печеный король.

«Хозяин», — наконец толкнуло в грудь теплой волной обожания.

— Возвращайтесь домой. Немедленно. Это приказ.

Механоиды замерли, как будто размышляя. А потом, выстроившись правильной шеренгой, побрели по направлению к казармам.

Выдонув, Ксеон поискал взглядом тех, кто умудрился удрать. Похоже, ночка предстояла веселая — носиться над городом и ловить механоидов. И это вместо того, чтобы наслаждаться нежным телом белочки.

Глава 7

Побег из столицы

Подхватив длинный подол, Дани метнулась вперед, не разбирая дороги. Скорее, прочь… Губы пекло, как будто их прижгло каленым железом, перед глазами все прыгало и скакало, расплываясь в слезах темной акварелью. Приметив две невысоких магнолии, кроны которых сплелись и опускались к земле широким зонтом, Дани нырнула туда, в густую тень, и затаилась, даже дышать перестала.

Пусть… он уйдет. Оба уйдут. Потому как смотреть на Эльвина было так же невыносимо, как и на Ксеона.

Но ведь она ожидала чего-то подобного, так ведь? Понимала, что его величеству будет скучно прогуливаться с ней под руку и вести светскую беседу?

Прижавшись спиной к шершавому теплому стволу, Дани осторожно вдохнула. Выдохнула. Все же надо успокоиться, а успокоившись, подумать о том, что делать дальше.

Ведь изначальный план был таков: она бы подобралась поближе к чудовищу на троне, убила бы его, а потом погибла сама, ведь убийцу короля никто просто так из дворца не отпустит.

Но теперь… обстоятельства изменились. Она носила в себе частичку Аламара, и частичка эта медленно росла, чтобы спустя девять месяцев появиться на свет. Теперь она не могла позволить себе умереть. Была бы одна — пожалуйста. Но не тогда, когда внутри вызревает крошечное семечко. Нужно было выжить и произвести на свет дитя, наследника рода Нирс. А чтобы выжить, судя по всему, ей придется во всем повиноваться новому королю Рехши.

Но то, что произошло считанные мгновения назад, выбило из колеи.

Дани не хотела его. Не хотела этих влажных, неприятных прикосновений. Не хотела поцелуев, мягких, как выловленная из моря медуза.

Выходит, любовь умирает очень быстро, и убить ее довольно легко.

Но что же теперь делать? Ксеон ведь не отступится. Он привык получать все, что хочет, и тогда… тогда придется решать, как далеко она готова пойти ради благополучия собственного ребенка. Хранить верность мертвецу — или предать его ради нового живого человека?

Непроизвольно прижав руки к животу, Дани прикусила губу. Предательство, вот что ужаснее всего. Но Аламар мертв, а его ребенок пока жив в ней.

На что она готова ради этого крошечного невинного создания?

От мятущихся мыслей голова пошла кругом, и потому Дани не сразу поняла, что кто-то медленно идет по хрустящей дорожке, а когда поняла, присела на корточки и сжалась в комок — Всеблагий даст, ее не заметят. Тогда она сможет тихонько вернуться в свои комнаты.

— Дани, — позвал Эльвин, — ты где?

«А не пошел бы ты… предатель».

Наверное, господин Лаверн был ей еще более противен, чем Ксеон. Последний, по крайней мере, никогда не притворялся другом Аламара, не улыбался, глядя в глаза, не завтракал с ними так, словно был самым близким человеком для семьи.

«Уходи, пожалуйста, уходи!»

Но, как назло, Эльвин направился прямиком к ее убежищу.

— Дани, хватит прятаться.

Она всхлипнула, почувствовав прикосновение к обнаженному плечу.

— Вот ты где… Ты в порядке? Его величество не успел навредить тебе?..

И молчание. Дани, понимая, что бессмысленно изображать страуса, прячущего голову в песок, медленно выпрямилась, оглядела Эльвина, вложив во взгляд все презрение, на какое была способна.

— Не все ли вам равно, господин Лаверн? Вы ж сами отдали меня его величеству.

— Прекрати, — тихо сказал маг, — выйди, надо поговорить, причем быстро. Ксеон будет занят некоторое время, механоидов не так просто поймать… Это ведь твое присутствие на них сказывается, Дани. Старые связи рвутся, твари ищут нового хозяина…

— Что тебе нужно? — она не торопилась выходить.

Тогда Эльвин аккуратно, но твердо взял ее за локти и вытащил из-под магнолий. Дани подумала, что он выглядит очень растерянным и едва ли счастливым. В глазах, где почти всегда искрилось веселье, теперь стыла тоска.

— Дани, — он наклонился к ней, почти к самому уху, — я выяснил наконец, где Ксеон держит Аламара.

Она отшатнулась. Рука сама собой взлетела в воздух, ладонь ожгло едкой болью, но Эльвин даже не дрогнул.

— Какой же ты мерзавец, — прошептала она, — ты уже выманил меня из дома, обещая отвести к живому Аламару… в то время как тот был уже мертв. А теперь ты продолжаешь насмехаться над моей скорбью, рассказывая небылицы…

Она не успела договорить, Эльвин схватил ее за плечи и как следует встряхнул.

— Послушай, Дани. Я просил… да, я очень просил тебя не судить слишком рано. Мне нужно было выторговать у Ксеона доверие, понимаешь? Он должен был начать доверять мне как раньше, до того, как я стал агентом инквизиции. И — да. Я должен был сделать нечто такое, что ослабило бы его бдительность, что заставило бы верить мне безоговорочно. Позволить ходить везде, где только заблагорассудится, наблюдать и запоминать. И вот теперь я говорю тебе, как есть: Аламар действительно жив и находится в подземелье дворца. Пока жив, Дани. Боюсь, что промедление будет фатально. Дани!

Во рту разлился вкус железа, ноги подкосились — и она непременно бы рухнула, не подхвати ее Лаверн на руки.

— Темнейший! — в его голосе звякнуло отчаяние, — да что ж это такое? Мне нужна твоя помощь, а ты в обморок валишься…

— Я… — губы, язык, горло пересохли. Дани хрипло втянула воздух и выдохнула, — это правда? Сейчас ты говоришь правду?

— Ну конечно, — прошептал Эльвин, — могу поклясться… чем угодно. Хочешь, на колени стану. Только, пожалуйста, верь мне сейчас. У нас остался последний шанс вытащить Аламара хотя бы живым. Честно говоря, я даже не знаю, что с ним, и в каком он состоянии… Инквизитора, возможно, уже не спасти, но, быть может, хотя бы моего друга вытащить еще можно. Ты должна помочь, Дани, без тебя ничего не получится.

— Хорошо, поставь меня.

— А ты сможешь? — усомнился Эльвин.

— Да. Смогу. Должна смочь.

Буйная зелень оранжереи все еще плыла перед глазами, и Дани медленно побрела к выходу, опираясь на локоть Лаверна. Сейчас она соберется с силами, и тогда… А что, собственно, тогда?

— Ты… что-нибудь придумал? — спросила едва слышно.

Со стороны все выглядело так, как будто даме стало дурно, и господин лекарь осторожно и медленно выводит ее из оранжереи.

— Помнишь, я говорил, что у меня есть сестра? Мы заберем Аламара и откроем портал прямо в ее дом, у меня при себе миниатюра.

— И как ты все это собираешься сделать?

— Я же хиддер, Дани. Я смогу сделать нас с тобой невидимыми для охраны. Потом, у меня есть инквизиторская отмычка, я взял ее, когда был в доме Аламара. И есть артефакт для разбивания цепей. Так что мы войдем в камеру, я беру на себя мастера Нирса, а ты — портал.

— Всеблагий! — сипло прошептала она, — ты с ума сошел… какой портал? Я же никогда… я не умею, Эльвин.

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — заметил Эльвин, — у тебя нерасщепленный Дар, Дани. Ты можешь все. Вообще все.

— Но как?

— Я знаю, что телепортеры представляют себе то место, куда должны попасть. У меня есть изображение гостиной моей сестры, она недавно его прислала. Так что тебе нужно будет просто вообразить себе это место… И, видимо, очень захотеть туда попасть… Послушай, Дани, другого шанса у нас может и не быть, понимаешь? Если у тебя получилось сжечь убийцу, а еще раньше — отогнать механоидов, то получится и телепорт.

— Всего одна попытка, — пробормотала она, — и нет права на ошибку.

— Верно. Ну так что, готова рискнуть?

— Да.

Потом подумала и добавила:

— Но если ты снова обманул меня, Эльвин Лаверн, то, клянусь, ты умрешь самой мучительной смертью из всех, какие я только могу себе представить.

Он хмыкнул.

— Боюсь, Дани, у тебя на этот счет слабая фантазия. Ты ведь не убийца. Подозреваю, что хотела убить Ксеона, но вовремя остановилась.

— А что, если у меня не получится открыть портал? — все же спросила она.

— Ты ничем не рискуешь. Тогда мы просто выйдем оттуда так же, как и вошли, и я лично отведу тебя в твою комнату.

* * *

Значит, не просто так ей постоянно казалось, что Аламар жив.

И если это действительно так, то, что бы с ним не сделал Ксеон, окажется сущим пустяком. Она примет его любым — безруким, безногим, вконец изуродованным. Шрамы ее никогда не пугали. И потом, Дани только-только начала открывать для себя настоящего, живого Аламара, медленно сбрасывающего старую кожу чудовища. А каким он будет внешне, этот настоящий Аламар, не играет никакой роли. Главное, чтобы он был.

— Постой, — прошептала она, — давай я хотя бы попробую переместить нас в мою спальню.

— Это удивительно здравая мысль, но только если быстро. Я не знаю, как долго будет отсутствовать Ксеон, а он нам здесь сейчас не нужен.

— Хорошо-хорошо.

Дани кивнула, сглотнула вязкую слюну. Было страшно. А вдруг не получится?

«Мне необходимы мои нитки, — подумала она, — в прошлый раз помогло».

— Мне нужно держать тебя за руку, — и закрыла глаза.

Состояние, в котором ее окружал пестрый тканый коврик, повторялось с каждым разом все легче. Стоило закрыть глаза и попытаться почувствовать мир вокруг, как нитки тут же встопорщились со всех сторон, шевелясь, вытягиваясь усиками к ее рукам.

Дани в замешательстве осматривалась. Нитки были разноцветными, но поди пойми, какие что означают. А потом пальцы кольнуло, она опустила мысленный взор — к руке прилипла ярко-желтая шершавая нить, отливающая золотой пылью.

Дани сжала руку Эльвина и торопливо представила себе комнату. Вот кровать под балдахином, вот изысканный столик, вот тарелка с виноградом…

И едва не завопила, чувствуя, как ноги проваливаются вникуда. Открыла глаза — вокруг была кромешная тьма, пронизанная тысячами золотистых волокон. И одно из них накрепко прилипло к ладони.

«Наверное, надо держать в памяти образ места, куда хочешь попасть», — догадалась она.

И тут неведомая сила дернула ее, толкнула в спину. Безграничная тьма угрожающе надвинулась, но нить настойчиво тянула за руку, мимо промелькнули, сверкнув, срезанные слои мрака, пересыпанные бриллиантовой пылью…

Ступни ткнулись в твердый пол. Дани моргнула, оглянулась на Эльвина, стоящего рядом. Они действительно попали в ее спальню.

Мужчина молча обнял ее за плечи и прижал к себе, гладя по спине, а Дани хотелось смеяться и плакать одновременно.

Она смогла! Ведьма, которую никто никогда не учил, смогла провернуть самый настоящий портал!

— Данивьен, — хрипло прошептал Эльвин, — нам нужно торопиться. Держи себя в руках, я понятия не имею, что мы там увидим.

Дани улыбнулась.

— Главное, чтобы он был жив. Остальное уже неважно.

Внезапно ей стало легко, как будто все вопросы, давящие свинцовой плитой на плечи, вдруг разрешились сами собой.

— Не будем терять время, — сказала она Эльвину, — идем.

* * *

И они пошли. Дани совершенно не поняла, когда именно Эльвин применил свой Дар, но, минуя посты охраны, Дани понимала, что их не видят и не слышат.

Они покинули жилую часть дворца, спустились в подвал, а оттуда, по узкой и темной лестнице, все ниже и ниже, глубже под фундамент. От древних камней веяло холодом, сыростью и отчаянием. Дани начинало потряхивать при одной только мысли о том, что Аламар вот уже сколько времени в таком жутком месте.

Эльвин шел чуть впереди и сосредоточенно молчал, а ей очень хотелось расспросить его, как он нашел Аламара.

Но — все это она узнает позже, когда они будут в безопасности.

Сейчас же иди и считай ступеньки… До самого низа, до широкого коридора, уходящего во мрак, липкий, жирный, словно сажа.

Внезапно Эльвин замедлил шаг, как будто прислушиваясь к чему-то, а потом чуть ли не на бег перешел, и все в полном молчании. Остановился только у истертой, побитой ржавчиной дверью, выхватил из кармана тускло блеснувшую пластину артефакта, прижал к замку. Внутри механизма что-то щелкнуло, провернулось.

— Дани, — шепнул быстро, — постарайся быть сильной. Что бы ты там не увидела.

И вошел. Она шагнула следом, понимая, что руки предательски дрожат, а коленки подгибаются. В нос шибануло запахом крови, и Дани захотелось бежать, бежать немедленно и как можно дальше отсюда. Камни в стенах вопили так, что впору зажимать уши. От древних стен разило безумием и болью.

Но ведь… здесь Аламар, ее муж и отец ее ребенка…

Эльвин поднял вверх магкристалл, тускло светящийся. Золотистые лучи уперлись в темную завесу, шевелящуюся и как будто живую.

— Что за…

Эльвин решительно шагнул вперед, затем что-то отшвырнул носком туфли — и тут же:

— Дани, отвернись! Отвернись, сказал!

И она, как ни хотелось броситься вперед, на помощь, не посмела ослушаться. Было что-то в голосе Эльвина такое, что ломало волю и почти выдергивало сердце из груди. Страх. Душный, прогорклый, необоримый…

Она стояла, сжав кулаки, и слушала, как возится Эльвин, как звякает металл о камень, как снова Эльвин что-то бормочет, и снова чем-то шуршит. Потом он резко выдохнул, зашелестел и зашуршал сильнее, чем прежде.

Звуки шагов.

И Дани почувствовала его пальцы на локте.

— Все. Уходим. Вот сюда.

Он сунул ей в руку небольшой дагерротип, черно-белую картинку. Полосатый диван, резной шифоньер у стены, окно…

— Как… он? — шепотом спросила она.

— Неплохо, — быстро ответил Эльвин, — делай свое дело, не отвлекайся.

«Тогда почему молчит, если неплохо?»

Но уже тянулись к ней знакомые нити, и Дани выхватила золотистую, рассыпающую блестящую пыльцу. Дернула изо всех сил, представляя уютную комнату с полосатым диваном и отгоняя прочь все сомнения. У нее просто не могло не получиться, иначе грош ей цена.

Ведь получится?..

В этот раз они проваливались сквозь тьму медленнее, тяжелее, и Дани тянула их как будто сквозь вязкую трясину. Сердце заколотилось у самого горла, перед глазами плясали надоедливые мушки.

«Только бы выбраться, Всеблагий, дай мне сил выбраться», — взмолилась она.

На миг ей показалось, что ее за руку держит Аламар, и это придало сил.

Последний, завершающий рывок сквозь пространство — и ноги погрузились в пушистый ворс ковра.

Все правильно. Полосатый диван, только уже не черно-белый, а синий и белый. И магкристаллы горят ярко. И у окна стоит белокурая девушка, и судорожно мнет платок. Кажется, ее ничуть не удивило то, что прямо в ее доме из ниоткуда вывалились трое.

— Лилиан! — крикнул Эльвин, — скорее, теплой воды и чистую холстину!

Дани дернулась, оборачиваясь, но ее словно удар хлыста ожег рык Эльвина.

— Не сейчас! Пошла вон, Дани! Ты мне мешаешь! Выйди, сказал, не смей даже оборачиваться!

— Он мой муж, — прошипела она, — я могу…

— Ты не можешь, — внезапно голос Эльвина сделался донельзя усталым, — тебе не нужно это видеть сейчас. Ты беременна, Данивьен. Я обязательно позову тебя, когда подлатаю его, договорились?

— Хорошо.

Дани не стала спорить. Так и не обернувшись, даже не увидев человека, который перед ликом Всеблагого взял ее в жены, она сделала несколько шагов к выходу. В дверях столкнулась с Лилиан, которая уже тащила медный таз с водой и ворох белоснежных полотнищ на плече. Лилиан только глянула, и Дани вдруг поняла, что дело плохо. Сестра Эльвина была едва ли не белее простыней.

«Но ведь… Эльвин не даст ему умереть… Если бы Аламар умирал, то я бы знала об этом».

Она вышла из комнаты и плотно закрыла дверь.

В доме мягко светились магкристаллы, в приоткрытое окно сочился свежий и теплый воздух, как будто зима отступила. Дани подошла к окну — в темном небе золотилась круглая луна. И дерево, росшее прямо за окном, очень сильно отличалось от тех деревьев, к которым привыкла Дани: у него были очень длинные плотные листья, собранные в пучок на самой верхушке ствола.

«Да мы же на южных островах», — поняла она.

Что ж, отсюда далеко до столицы. И до Ксеона. Некоторое время им точно ничто не будет угрожать…

* * *

Часы текли медленно, но неумолимо. От усталости ноги дрожали, но Дани все ходила и ходила рядом с окном. Ей казалось, что если она сядет и, упаси Всеблагий, задремлет хоть на минуту, с Аламаром случится что-то страшное и непоправимое. Она все ждала, что откроются двери, и оттуда выйдет Эльвин, усталый, но спокойный, и скажет — можешь идти к нему, все хорошо.

Но Эльвин не появлялся. Зато бегала туда-сюда его сестра, меняла воду в тазу. Как-то она сама вышла, растерянно посмотрела на Дани.

— Может быть, вам принести чашку чая?

Дани лишь головой затрясла. Какой чай? Да он же у нее в горле застрянет.

— Как там?.. — спросила едва слышно.

Лилиан устало потерла лоб.

— Эльвин его вытащит, не беспокойтесь. Только вот…

— Мне все равно, что с ним, — сказала Дани, — главное, чтобы остался жив.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, — заметила сестра Эльвина и неслышным шагом упорхнула куда-то. Вернулась очень скоро, неся ворох одежды, Дани разглядела в потемках длинные полы стеганого халата.

Потом небо за окном начало светлеть, и Дани поняла, что если не сядет куда-нибудь тотчас, то попросту свалится на пол. Она опустилась в кресло, вытянула гудящие ноги и откинула голову на спинку. Глаза слипались.

«Я закрою их на минуточку, — подумала она, — я так устала».

А когда снова открыла, то похолодела от ужаса: по комнате гулял свет солнечного утра.

«Аламар!»

Деревенея от ужаса, что все-таки случилось непоправимое, она через силу поднялась, преодолела расстояние до дверей в гостиную и дернула их на себя.

Полосатый диван. Резной шифоньер. Лампа на столике. На полу — обрывки ткани, перепачканной кровью, таз с грязной водой. Комната была пуста, ни следа Эльвина и Аламара.

Она хотела позвать, но из гола выполз сдавленный хрип.

— Аламар… — и поняла, что все-таки ноги подкашиваются, что комната плывет перед глазами, расплываясь мутными пятнами, что горло сжали безжалостные тиски.

Кажется, ее подхватили чьи-то руки, потом голос Эльвина устало произнес:

— Дани, осторожнее. Я перенес его в одну из смежных спален. Идем, проведу.

— Он жив? Скажи, Эльвин, он жив?

— Да жив он, — сухо ответил лекарь, — я сделал все, что мог. Правда, все, что было в моих силах. К сожалению, я не могу отрастить то, чего больше нет.

— Мне наплевать, — Дани выпрямилась, оттолкнула его руки, — отведи… я должна его увидеть. Я должна сказать, что ждала его… любым…

— Хорошо.

Наконец она смогла увидеть Лаверна. Тот был бледен до синевы, под глазами залегли черные круги, губы сделались тонкими и почти бескровными. Рубашка расстегнута на груди, в бурых засохших разводах. Всегда идеально причесанные пшеничные волосы растрепаны, висят над глазами сосульками.

«Он тоже потратил часть себя на исцеление», — подумалось ей.

Эльвин мягко взял ее за руку и потянул следом, к плотно закрытой двери.

— Я не уверен, что…

— Веди, — она стиснула зубы, — это мой муж. Я не боюсь.

Ничего более не говоря, Эльвин осторожно отворил дверь, пропуская Дани вперед. Она, забыв о том, как дышать, переступила низкий порожек.

И увидела.

Прямо у окна, завешенного кисеей, стояла широкая кровать, и там, укрытый по горло, неподвижно лежал человек. Вся верхняя часть лица пряталась под плотной повязкой, и черные вьющиеся волосы влажными колечками расплескались по белоснежной наволочке.

Не веря собственным глазам, Дани на цыпочках приблизилась, а затем и вовсе опустилась на колени рядом с кроватью.

Да, это был Аламар Нирс. Она узнала этот подбородок, заросший черной щетиной. Эти губы, которыми он целовал ее, заставляя забыть обо всем на свете. Дани наклонилась почти вплотную к лицу и с наслаждением втянула носом его запах, странную смесь дыма и поздних яблок, приправленную кровавой горечью.

Дыхание Аламара было едва заметным, грудь мерно поднималась и опускалась под простыней. Правая рука расслабленно вытянута вдоль тела.

Дани протянула руку, невесомо коснулась его щеки — ей просто необходимо было это прикосновение, чтобы убедиться, что он — реален, что не обман чувств.

— Не трогай! — прошипел из-за спины Эльвин, но было поздно.

Аламар вздрогнул всем телом и проснулся.

Закрутил головой, вскинул руки, ощупал повязку, и Дани поняла, что левой, механической, больше не было. Остался лишь острый обломок, из которого наружу торчали обрывки пружинок и шестерни.

— Эльвин… это ты? Кто здесь?

«Он не видит, — поняла Дани, — всего лишь… больше не видит».

Она бросила быстрый взгляд в сторону Лаверна — лекарь безмолвно стоял рядом и наблюдал за ней. Тогда Дани осторожно взяла руку Аламара в свои.

— Это я, Аламар. Я здесь.

Сухие и горячие пальцы Аламара в ее руках дрогнули, сжались, стискивая запястье.

— Дани, — выдохнул он и внезапно улыбнулся, — маленькая моя.

— Да, я здесь, здесь! — она глотала слезы, — Аламар, если бы ты только знал… хвала Всеблагому, что ты жив!

— Я жив, — ответил он тихо, — толку, правда, от этого теперь немного.

Его рука скользнула вниз, он провел ладонью по гладкому подолу платья.

— Атлас, — прошептал Аламар, — красный атлас, а, Дани?

— Красный, — она в замешательстве оглянулась на Эльвина, но тот только плечами пожал, — откуда ты знаешь? Ты же…

Улыбка на лице Аламара сделалась шире, как будто ему было очень смешно и горько одновременно.

— Да, теперь не вижу. Но мне об этом платье рассказал твой возлюбленный принц… теперь король. Он вообще был весьма словоохотлив, и много чего мне порассказал о ваших возрожденных отношениях.

«Ах, вот оно что…»

Дани смутилась. Трудно оправдываться в поступках, которые не совершала. И одновременно сделалось горько и больно. Ну почему, почему Аламар поверил этому мерзавцу? Впрочем, Ксеон мог быть очень убедительным.

— Помнишь, когда-то… — она вздохнула. На самом деле это было не так уж и давно, а казалось — минула вечность. — Когда-то я просила тебя, чтобы ты мне верил. Потому что тебе я не буду лгать.

Аламар затих на кровати, как будто вслушивался в ее голос с той жадностью, с которой утопающий хватается за соломинку.

— Между мной и Ксеоном ничего не было и не могло быть, — твердо закончила она.

— В любом случае, я думаю, что нет смысла продолжать комедию под названием «женитьба инквизитора». Я не буду тебя удерживать, Дани. Теперь-то уж точно не буду, к чему тебе слепой калека? Меня считают мертвым, так что ты наследуешь все мое состояние. Отныне ты свободна.

Она почувствовала, как внутри стремительно разрастается черная ледяная дыра. И сама она, маленькая, почти игрушечная фигурка, стоит на самом краю, а ветер треплет и гнет, грозя смести в никуда.

— И — да. Прости, я должен поблагодарить тебя за то, что помогла Эльвину меня вытащить. Хотя, наверное, это совершенно бессмысленное мероприятие, — поспешно добавил Аламар.

Теперь боль полыхала пожаром. Дани казалось, что дикий зверь выгрызает ее изнутри, оставляя пустую оболочку. Почему… почему он говорит ей все это? Неужели не чувствует привязанности?

«Может быть, и привязанность, но вряд ли любовь».

Она сглотнула слезы. Нет, плакать рядом с ослепшим инквизитором нельзя — еще расценит как жалость. Но все же… тянуло, неодолимо тянуло сказать что-нибудь этакое, задеть и его.

«Но если не любовь, почему мне так больно? И почему хочется причинить боль теперь уже ему?»

Дани поднялась на ноги, расправила подол проклятого красного платья, мысленно желая Ксеону гореть в царстве Претемного.

— Если господин Аламар не желает видеть меня рядом, то я не буду настаивать, — произнесла, с трудом ворочая языком, — но осмелюсь напомнить, что я ношу вашего ребенка. Если вы отошлете меня от себя, то я приложу все усилия, чтобы ребенка вы не увидели тоже.

Она повернулась, встретила взгляд Лаверна, в котором читалось «какая же ты стерва, чтоб так издеваться над больным».

«Это он заставляет мое сердце кровоточить. Он, не я».

И медленно вышла из комнаты. Пол предательски шатался под ногами.

Глава 8

Дни инквизитора

С некоторых пор вокруг него была только тьма. Жуткая, непроницаемая до тошноты. И желание открыть глаза было таким болезненным, что сжигало изнутри. Казалось, распахни веки — и брызнет свет, и станет видна светлая комната, в которой витают легкие ароматы лаванды и ананасов. Он каждый раз себя одергивал. Глаз-то нет больше. И этот мрак — навсегда, вплоть до того момента, как сменится на мрак вечный, могильный.

Аламар не знал, сколько времени прошло с того момента, как ушла Дани. Эльвин задержался, что-то говорил, но его слова не складывались в смысл. Все утонуло в диком, зверином желании открыть глаза и увидеть наконец свет.

«Довольствуйся малым, — пожурил себя Аламар — у тебя больше ничего не болит, вот и радуйся. Лаверн сделал все, что мог, но…»

И просто сказал вслух:

— Лучше б ты меня оставил там сдыхать. Я понимаю, что сейчас являю собой прямо-таки образец черной неблагодарности, но, похоже, моя жизнь закончилась.

— Она тебя не бросит, — сухо обронил Эльвин.

— Ей лучше оставить меня и вернуться к прекрасному принцу. Это будет правильно. Данивьен будет блистать при дворе, а не сидеть рядом со слепым одноруким бывшим инквизитором.

— Вряд ли Данивьен захочет быть рядом с Ксеоном. Она его, похоже, едва терпит. И как мне кажется, даже подумывала над тем, чтобы подобраться поближе и убить. Но узнала, что беременна — это-то ее и остановило, похоже. Боится, как бы с ребенком ничего не случилось. Понимаешь? Она опасается за твоего ребенка. Если бы ты ей был не нужен, она бы избавилась от плода — и все. А она решила сохранить часть тебя.

— Ну хоть в чем-то Ксеон не соврал, — устало пробормотал Аламар.

— Не понял?

— Да ничего, ничего. Это я так, ворчу. Старый слепой ворчащий пень… Не обращай внимания.

А сам подумал, что от безысходности поступил как дурак: поверил лжецу. Дани могла и вовсе не быть беременна. А он покорно позволил палачу вырезать глаза. Вот так, как баран на бойне, даже не сопротивляясь… Мог бы от палача оставить горстку пепла, но испугался за Дани. Мало ли что могло Ксеону в голову прийти, он мог сотворить с куколкой все что угодно.

— Ты отдыхай, — сказал Эльвин, — Лилиан принесет тебе бульон. А потом поговорим.

— Ты хочешь, чтоб я скорее отсюда съехал?

Воцарилась пауза, как будто Лаверн опешил.

— С чего ты так решил? — наконец спросил он.

Аламар покрутил головой. Темнота вокруг раздражала, даже нет — бесила. Ну хоть бы лучик света!

— Пока я здесь, твоей сестре угрожает опасность. Ксеон ведь наверняка будет меня разыскивать. Меня и Данивьен.

— Мы на Кетокане, дружище, — в голосе Лаверна теперь сквозила легкая усмешка, — король и инквизиция сюда не скоро доберутся. Набирайся сил, а потом будем решать все прочие вопросы.

— Единственный вопрос, который мне осталось решить, куда отсюда уйти, — тихо ответил он, — порой мне начинает казаться, что лучшее место, куда бы я мог податься — это к Всеблагому в царство.

— Ну, не дури, — Эльвин легонько хлопнул его по плечу, — я не для того тебя вытаскивал с того света, чтобы ты пришел к столь замечательному выводу. У нас уйма дел, Аламар. Ксеон, наверное, должен предстать перед трибуналом.

Это было уже просто смешно. Аламар невольно хмыкнул.

— И кто его представит перед трибуналом, Эльвин? Посмотри на меня. Я не смог его остановить, уж не знаю, как он добился полной неуязвимости. И потом… Потом, что бы там ни было, он старший сын короля Маттиаса, и может наследовать трон.

Лаверн долго молчал, и Аламар, навострив уши, слышал, как целитель медленно расхаживает по комнате. Потом, наконец, Эльвин остановился и сказал:

— Я собственноручно отдал твою жену Ксеону только ради того, чтобы вернуть его доверие.

— Я бы за это набил тебе морду, дорогой друг, — ответил Аламар, — только вот, боюсь, в моем нынешнем состоянии промахнусь.

— Потом набьешь. Знаешь, меня тоже удивила неуязвимость Ксеона, и тут дело нечисто. Он вернулся из Ависии не один, привез с собой женщину по имени Льер. А при ней был странный такой субъект, кстати, убили его уже. При ней еще был военный, он еще на Дани напал с ножом…

Аламар подобрался. С ножом? На его куколку?

— Как? — просипел едва слышно, — она не пострадала?

— Зачем ты ее гонишь от себя? — с усмешкой спросил Эльвин, — было бы все равно, не подпрыгивал бы на кровати.

— Она носит моего ребенка, — упрямо буркнул Аламар и умолк.

— Так я продолжу, с твоего позволения? У меня есть подозрение, что эти люди, которых привез с собой Ксеон — артефакторы. Я думаю, что они сделали что-то такое для Ксеона, давшее ему неуязвимость. Но то, что дано, можно ведь и отнять…

«На Дани напали с ножом», — медным гонгом бухало в голове.

— Аламар, ты слушаешь?

— Я знаю, кто такая эта Льер, — невпопад ответил он, — это принцесса из Ависии, которая должна была выйти замуж за Ксеона. Но потом, когда Маттиас обнаружил у сына дар менталиста, свадьба расстроилась.

— Мы могли бы переманить ее на свою сторону.

— Наверняка Ксеон пообещал ей корону, — пробормотал Аламар, — все это без толку, дружище. Да и я… что я могу сделать? Посмотри на меня.

— Ты не знаешь самого главного, — голос Эльвина сделался тихим, едва слышимым, перемешивался с шумом прибоя за окном, — у меня появились доказательства, что Ксеон не является сыном короля Маттиаса.

Услышанное было настолько интересным, что Аламар даже приподнялся на локте, на миг позабыв об окружившей его темноте.

— А чьим же он сыном тогда является?

Ответ заставил рассмеяться, морщась от тянущей боли в залеченных Эльвином ранах.

— Сыном моего отца, Аламар.

Во рту пересохло. То, что сейчас сказал Эльвин, выглядело чистой воды безумием. Но при этом… как ни странно, давало шанс, призрачный шанс на победу. Даже в таком плачевном состоянии. Люди любят поговорить, и если они узнают всю правду о Ксеоне, их потом не заткнешь. Бедняков еще можно пугнуть, но вот высшие сословия не будут терпеть узурпатора на троне. А в первую очередь можно поговорить с Льер, возможно, именно она и будет ключом к загадочной неуязвимости короля Ксеона.

— И давно ты знаешь? — спросил Аламар, стискивая в кулак единственную руку, — или потому и пошел за ним пять лет назад, потому что знал?

— Отец умер седьмицу тому назад, — теперь голос Эльвина звучал устало и раздраженно, — я застал его еще живым, облегчил ему агонию. Он рассказал мне… все. И отдал письмо королевы, в котором она призналась ему в том, что старший сын короля Маттиаса вовсе не старший сын короля Маттиаса, а отпрыск рода Лаверн. Я, впрочем, не удивлен, зная, какой сволочью был мой папаша.

— Почему ты сам ничего не предпринимал, а? Жаль кровного братишку?

— Я тянул время, потому что надеялся разыскать тебя. Мне все казалось, что Ксеон не удовлетворится обычным убийством, а будет держать тебя где-нибудь поблизости и вымещать злобу. Не ошибся, выходит.

Аламар глубоко вдохнул и выдохнул.

Новые сведения, предоставленные Эльвином, могли обрушить весь карточный домик власти Ксеона, и могли утянуть его самого в бездну. Но кто-то должен был этим заняться… кто-то сильный и здоровый, не слепой калека.

Кто-то другой.

— Послушай, — сказал он Эльвину, — все это крайне интересно. Но что я могу сделать? Самое большее, на что я способен, это просить подаяния у храма.

— Мы что-нибудь придумаем, — мрачно отозвался Эльвин, — к тому же, принц Шедар жив, только заключен в замок Энц. С этим что-то надо делать, Аламар.

* * *

Потом Эльвин все же ушел, пожелав скорейшего выздоровления и восстановления, а заодно пообещав, что сейчас придет Лилиан со свежеприготовленным супом.

Аламар покорно кивнул, дождался, когда раздастся тихий скрип закрываемой двери. В комнате было тепло и тихо. Подушка, затянутая в хлопковую наволочку, пахла лавандой. Он полежал еще несколько минут, вслушиваясь в кружащуюся вокруг сонную тишину. Где-то далеко поскрипывали половицы, кто-то ходил. Шума прибоя почти не было слышно, и это означало, что окно плотно закрыто. Аламар медленно сел на кровати, ощупал себя и, убедившись в том, что одет в мягкую пижаму, так же медленно встал на ноги.

Темнота перед глазами резко поплыла, взялась рябью, он пошатнулся и едва успел совершенно случайно опереться на высокое деревянное изголовье. Подкралась очень уместная мысль, что нечего дергаться, надо просто лежать, а еще лучше сдохнуть. Это было так соблазнительно — сложить лапки и спокойно дожидаться смерти! Не влачить жалкое существование, не быть обузой для других. Просто исчезнуть.

Аламар хмыкнул. Пришла пора признать, что он проиграл, причем по всем фронтам сразу. Может быть и правда, осталось сделать самый последний шаг, отделяющий его от полного небытия?

Он протянул вперед руку, нащупал стену и начал медленно обходить комнату. Не для того, чтобы в ней ориентироваться, а исключительно чтобы себя чем-то занять.

Эльвин, вон, полагает, что можно заняться Ксеоном.

А ему уже все равно. Почти. Если бы не ослеп, то, быть может, и предпринял бы что-нибудь… но не теперь…

Оставалась самая малость — решить, что делать с женой, которую он уже никогда не сможет увидеть. И с ребенком, которого тоже никогда не увидит.

При одной только мысли о Данивьен его захлестнула волна совершенно черного отчаяния. Его буквально раздирало в клочья: хотелось, чтобы Дани была рядом. Положить голову ей на живот и слушать, как растет малыш, потянуться к нему ментальной сущностью мага и чувствовать, как бьется крошечное пока что сердце. Желание было столь велико, что, пожалуй, Аламар отдал бы за все это последнюю руку. И вместе с тем он прекрасно понимал, что это — неправильно. Вообще, все неправильно, с самого начала. Он взял эту девочку против воли, он вел себя как скотина, а она наверняка все это время тихо плакала в своей комнате и мечтала о принце. Вряд ли она могла полюбить верховного инквизитора… А вот теперь она беременна, а он вообще перестал быть человеком. Так, несчастный и никчемный обрубок, и совершенно неправильно для молодой и здоровой Данивьен Ардо оставаться рядом. Было бы правильно для нее вернуться к Ксеону, и, пожалуй, жили бы они долго и счастливо, если бы не одно «но»: Ксеон слишком мстительная тварь, чтобы принять женщину с ребенком своего ненавистного врага, да, к тому же, еще и женщину, которая помогла этому врагу бежать.

Аламар вздохнул. И так плохо, и этак. А может быть, и правда, выйти однажды во двор и устроить собственное сожжение? Это ведь несложно, обратить против себя свой Дар, надо только решиться… а на это у него сил вполне хватит.

Тихо скрипнула дверь, и он обернулся на звук. Кто-то мягко просеменил мимо, затем раздался звук, с которым ставят на стол поднос. Едва слышно звякнули столовые приборы.

— Ваш обед, господин Аламар, — сказала Дани, и ее голос ощутимо дрожал.

Он сжал губы. Ну вот. Зачем она пришла? Не понимает, не видит, что только мучает своего горе-муженька?

…А ведь наверняка переоделась. Аламар мгновенно представил себе Дани — изящную, в легком светлом платье с открытыми плечами, и темные кудри забраны наверх, заколоты какими-нибудь легкомысленными цветочками. И еще он представил себе, как обнимает за талию, прижимая к себе, как прикусывает тонкую мочку, а потом поцелуями спускается вниз, к ключице, и на губах остается чистая сладость ее тела…

Это было очень больно, так, что захотелось выть и царапать стены, раздирая в кровь пальцы и ломая ногти. Из последних сил желать видеть Дани, прижимать к себе, ощущать запах и пробовать на вкус — и понимать, что в ее жизни больше не будет места бывшему инквизитору. Ибо незачем.

— Почему ты пришла? — спросил он, неуклюже поворачиваясь.

Теперь нужно было дойти до кровати, наверняка тарелка с супом где-то там, рядом. Он вздрогнул, когда тонкая рука обвила за пояс, а потом легонько потянула вперед.

— Идите, господин Аламар. Я пришла, чтобы вы поели.

Все вернулось на круги свои. Опять — «господин Аламар»…

От этого было тяжело и легко одновременно. Возможно, так Дани захочет уйти сама, и не нужно будет, ломая себя и выдирая собственное сердце, ее выгонять.

Он послушно дошел до кровати, сел. Понял, что к нему подвинули столик, потом в пальцы ткнулась ложка.

— Я полагаю, вы можете есть самостоятельно.

Кивнув в знак признательности, Аламар нащупал тарелку, зачерпнул суп и, поднеся к губам, вдохнул аромат свежего куриного бульона. Да, легкий суп. Иного ему и нельзя, после нескольких дней голодовки.

Он проглотил несколько ложек, затем подумал о том, что Дани стоит где-то рядом и наблюдает.

— Садись, в ногах правды нет.

— Хорошо, господин Аламар.

Это ее «господин» невыносимо раздражало, как будто ржавым гвоздем по стеклу.

Но к чему поворачивать вспять? Дани должна освободиться от него, и если она уже отдалилась — все только к лучшему.

Ломать себя сложно. Аламар молча доел суп и положил ложку, всем видом давая понять, что можно уносить поднос. Дани медлила. И молчала. Совершенно неясно, о чем она думает, его маленькая девочка… И он, наперекор самому себе, все-таки тянулся к ней, к ее свету и теплу. Хотел, чтобы она никогда не приходила больше — и тонул в непроглядной смертной муке только при мысли о том, что она сейчас уйдет.

— Расскажи, как ты жила, пока меня не было? — спросил он в надежде оттянуть тот момент, когда его личное солнце погаснет окончательно.

— Плохо, господин Аламар, — прошелестела Дани.

Помолчав, добавила:

— Я ушла из вашего особняка и жила в доме с горгульями. Вы были правы, дом, похоже, совершенно живой, он меня чувствует. А потом я устроилась на работу и познакомилась с Крысиным королем. И еще ко мне пришел механоид, я назвала ее Розеттой…

— Впервые слышу, чтобы механоидам давали имена, — он невольно улыбнулся. В этом была вся Данивьен, чистая и добрая девочка.

— Ей понравилось. А потом меня забрал его величество, во дворец. Я сперва злилась на Эльвина, но, оказывается, все это время он разыскивал вас.

— Почему ушла из моего дома?

— Вы же знаете, что я самого начала плохо ладила с вашей экономкой.

Они помолчали, но в обществе Дани даже молчание было легким и приятным. Как будто и слова больше не были нужны.

— Твой… наш ребеночек… с ним ничего плохого не случилось?

— Вы хотите спросить, не навредил ли ему Ксеон? — кажется, она тяжело вздохнула, и Аламар отдал бы все на свете, чтобы увидеть выражение ее бледного личика.

— Он ничего мне плохого не сделал, — сказала Дани, — но он хотел, чтоб я стала его любовницей.

— А ты? Разве ты этого не хотела?

И замер в ожидании.

— Больше нет, господин Аламар. Наверное, любовь сама выбирает достойного.

— А Ксеон, значит, больше недостоин?

— Больше нет, господин.

Он вздохнул.

— Но это уже ничего не меняет, Дани. Тебе не нужно быть рядом со мной, маленькая. За мной скорее всего будут охотиться, у меня нет руки и нет больше глаз. Правда, у меня есть еще некоторые средства, на которые ты сможешь уехать, допустим, в Ависию, и там купить дом. А можно и еще севернее отправиться, там тебя точно никто не найдет. И у тебя будет все в жизни — достаток, жилище, верные друзья. Единственное, кого там не будет, так это меня, но ведь это не так уж и важно?

Она долго молчала. Потом тихо скрипнула кровать, Дани склонилась к подносу, и Аламар дернулся, когда шелковистый локон скользнул по запястью. А потом он ощутил легкий поцелуй на губах, втянул носом ее запах — такой родной и исполненный сладкой радости.

— Не мучай меня, уходи, — выдохнул он в ее раскрытые губы, — уходи, Данивьен. Дальше нам не по пути.

* * *

…Больше она не приходила. Ни на следующий день, ни через день. Аламар ловил себя на том, что постоянно, до звона в голове, вслушивается в тишину дома, в шум прибоя, в деликатное поскрипывание половиц, в надежде услышать ее голос, понять, что она там, его маленькая птичка, и что у нее все в порядке.

Завтраки, обеды и ужины ему приносила Лилиан. Она была незаметной, ступала невесомо, как будто призрак, но он узнавал о ее появлении по запаху духов. Данивьен пахла яблоками, цветами и радостью, вокруг Лилиан по комнате волнами расходился сложный искусственный аромат, который не приносил ничего, кроме глухого раздражения и головной боли.

Постоянно заходил Эльвин. Хвала Всеблагому, что он хотя бы больше ни о чем не спрашивал и даже не напоминал о Ксеоне и о том, что паршивца надо бы убрать с трона. Аламар будто повис в пустоте, он не ощущал ни желания отомстить, ни особого желания жить. Единственное, чего хотелось — подержать за руку Дани, но она не появлялась больше, и это было только к лучшему.

А Эльвин осторожно снимал повязку, что-то делал, водил руками над лицом. Аламар чувствовал, как растекается тепло в опустевших глазницах, ощущал сильную магию Лаверна — но ничего не спрашивал, потому что понимал: даже самый сильный лекарь не в состоянии вернуть то, чего больше нет.

И время катилось вперед, беспощадно и совершенно бессмысленно.

Он не хотел больше бороться, он хотел тихо уйти. Пожалуй, держало желание услышать голос Данивьен, почувствовать ее рядом. Убедиться, наконец, что ребенок растет в ней, что с ним все в порядке. О том, чтобы подержать его на руках, Аламар не смел даже думать: разве он достоин? После всего того, что сделал со своей маленькой птичкой? После того, как обращался с ней, как с грязной продажной девкой, как с личным врагом, наконец… И когда она успела так зацепить? Так, что при мысли о том, что к ней прикасался Ксеон, тьма вокруг подергивается алым? Аламар не знал. Но что он знал точно — так это то, что за свое гадкое отношение к Дани расплатился сполна.

Однажды вечером снова пришел Эльвин, уже привычно снял повязку и принялся колдовать над пустотой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, — силы возвращаются?

Аламар хмыкнул и ничего не ответил. Эльвин Лаверн старался, вливал свой Дар щедро, но что толку, когда в душе — снова выжженная пустыня?

— Ты подумал над тем, как нам быть с Ксеоном?

— Нет.

— Аламар… — руки Эльвина замерли, и теплый след остановился где-то меж бровей, — ты мне не нравишься.

Пожал плечами. Наверное, он и вправду немного изменился за эти дни, но ничего не поделаешь.

— Почему ты не хочешь думать? — не отставал Эльвин, — оттолкнул Дани, она несчастна, совершенно несчастна теперь…

— Я ей не нужен.

— Это ты так считаешь, она думает по-другому.

— Так будет правильно для нее самой, — Аламар вздохнул, — единственное, о чем я пока думаю, это то, как обеспечить ее до конца жизни, когда меня не станет.

И умолк, поняв, что сболтнул лишнего.

— Ты что там задумал? — прошипел Эльвин, — совсем сошел с ума? На троне узурпатор, истинный наследник сидит в замке Энц, а верховный инквизитор помышляет о том, чтобы покинуть сей бренный мир. Не самое лучшее время, чтобы все бросить, как думаешь?

— Я все равно ничего не могу сделать.

Он откинулся на подушки, пошарил рукой в поисках повязки. Эльвин, конечно, был лекарем, но все равно, неприятно, когда он смотрит на пустоту вместо глаз.

— Не смей уходить сейчас, слышишь? Подумай, Аламар. Отец, умирая, просил меня никогда не идти против брата, но я готов предать мертвеца ради живых. А ты хочешь предать живых во имя собственной слабости.

— Но я действительно слаб теперь, — Аламар усмехнулся, — и не хочу быть обузой.

Скрипнула кровать: Эльвин присел рядом, положил руку на плечо.

— Ну так не будь. Все в твоих руках. К слову, Аламар, я до сих пор так и не понял, поему ты позволил с собой все это сделать. Допустим, Ксеон стал неуязвимым для магии контролера и пироманта, но палач-то, насколько я понимаю, был обычным человеком?

Аламар улыбнулся. Он еще не рассказывал Эльвину… много чего не рассказывал. Возможно, его преданный друг имеет право знать все?

— Все просто, Лаверн, — слова выползали неохотно, почти царапая губы, пробуждая воспоминания, от которых хотелось удавиться. — Ксеон предложил обменять мои глаза на жизнь моего ребенка. Так себе выбор, не находишь?

Эльвин долго молчал. Потом хрипло сказал:

— В самом деле, хреновый выбор…

И Аламару показалось, что Лаверн развел руками.

— Отдыхай, друг. Я прошу тебя, не натвори ничего такого, о чем будем жалеть все мы.

Эльвин покинул его как-то чересчур поспешно, и Аламар вновь остался один. Уходя, целитель совершенно забыл о повязке, и пришлось искать ее, ощупывая кровать, затем прикроватный столик. Увлекшись поисками и в полголоса бранясь, Аламар как-то не заметил, как кто-то вошел в его комнату — тихой, невесомой походкой. Он понял, что не один, только когда с лязгом опустился запирающий механизм замка.

* * *

— Кто здесь?

Черпнуть собственного Дара — дело одного мгновения. Пламенеющий хлыст змеей обвился вокруг единственной руки, тело напряглось, готовое в любой момент уйти от атаки неизвестного противника. И плевать, что не видит ничего, его если возьмут теперь, то только мертвым. А в голове толкались суматошно мысли:

«Неужели нашли? Так быстро? Или помог кто?!!»

А самое главное — они ведь не тронули Дани, его маленькую птичку?

Все это полыхнуло в сознании подобно молнии — и тут же угасло. Потому что он услышал ее охрипший от волнения голос.

— Аламар… это я. Не надо, это всего лишь я. Твоя… жена.

Хлыст рассыпался горячими искрами, пахнуло горелым. Кажется, Дани что-то пробурчала, затем послышалось, как она чем-то хлопает по полу.

— Ты подожжешь дом Лилиан, — наконец сказала она, и Аламар смутился.

— Я подумал, что это кто-то… чужой, — ответил, наслаждаясь тем, что слышит ее голос.

По телу стремительно разливалось тепло. И наконец пришло осознание — боги, как же ему не хватало Дани!

Понимая, что теряет всякую способность рассуждать и думать, Аламар шагнул на голос, вытягивая вперед руку, нащупал горячее плечо под тонкой тканью, а потом, скользя по гибкой, узкой спине пальцами, отмечая каждый позвонок, опустился на колени и прижался щекой к плоскому пока что животу.

— Прости меня, маленькая. За все прости. Видишь, я знаю, что тебе будет лучше без меня, но ничего не могу с собой сделать. Мне только умереть осталось, чтобы ты стала свободна.

Он ощутил, как ладонь Дани опустилась ему на голову, и замер, сходя с ума от этой незатейливой ласки.

— Я слышала, что ты говорил Эльвину, — произнесла Дани, — это правда? Это действительно было так?

— Ты подслушивала, — беззлобно заметил Аламар, — и где только научилась? То, что я говорил, не предназначалось для твоих ушей, маленькая.

Данивьен ничего не ответила, зашуршала чем-то едва слышно, и он с замиранием сердца понял, что шелковое одеяние соскользнуло с ее плеч, и теперь держится только на его руке.

— Что ты делаешь, Дани? — он отпрянул, — помоги лучше повязку найти. Не нужно тебе… видеть все это.

— Молчи. Не говори сейчас ничего.

Их разделяла только грубоватая мягкая ткань пижамы, и он поймал себя на том, что, наплевав на всякий здравый смысл, прижимает здоровой рукой к себе горячее тело.

Потом она отстранилась — но исключительно для того, чтобы подтолкнуть к кровати. Да что ж это такое?

Он должен был ее прогнать, пусть даже грубо — но прогнать.

Она должна была уйти, забыть и вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда.

Но… жажда грызла изнутри, словно оголодавшие крысы. Жажда ощущать бархатную кожу, пропускать меж пальцев шелк волос, пробовать на вкус ее мягкие, податливые губы, чтобы потом спуститься ниже, к потяжелевшей, налитой груди.

Не говоря ни слова, Дани опустилась на его колени и дернула завязки штанов.

Аламар почувствовал, как ее горячие пальцы скользнули внутрь, к паху, и слегка сжали то, что уже было напряжено до предела.

— Дани-и-и-и, — прохрипел он, упираясь лбом в тонкую ключицу, — ты понимаешь, что если не уйдешь сейчас, то я тебя больше не отпущу? Не смогу отпустить?

— Не отпускай, — она говорила так, словно задыхалась от быстрого бега, — не отпускай, возьми меня. Я хочу быть твоей.

Он провел рукой по ее спине, зарываясь в распущенные волосы. В паху мучительно ныло, так, что стон сорвался с губ. Аламар, кружа в полной темноте, нашел губами отвердевший сосок, поиграл с ним языком. Он уже сходил с ума от вкуса ее кожи, от того, что грудь стала больше и так удобно поместилась в ладони. Дани приподнялась на коленях, легонько толкнула его, распластывая на кровати. А потом резко опустилась сверху, сжимая горячо и влажно, даря удовольствие на грани муки.

«Я сейчас умру» — вдруг подумал Аламар.

Дани снова приподнялась и опустилась. Пульс бухал в висках. Он снова нашарил ее грудь, принялся ласкать, нежно сминая, поглаживая чувствительную горошинку. Дани тихо стонала, она положила ему руки на плечи, откинулась назад, выгибаясь. С ее губ срывался шепот:

— Люби меня. Да, так… Еще!

И, как ни странно, мысль о скорой смерти не отпускала, а удовольствие было острым, расплывалось под кожей пламенеющей отравой.

«Что ты со мной делаешь, маленькая?»

Еще несколько рывков, еще несколько мгновений — и тьма перед глазами рассыпалась цветными искрами, а мир вокруг взорвался. Все закружилось, слилось воедино: крики Дани и горячая пульсация ее лона, его собственный стон, удовольствие резкое, глубокое — почти болезненное. Аламару казалось, что с рук Дани, которыми она обхватила его за шею, крепко прижимая к себе, в него устремился обжигающе-горячий поток. А потом… потом внезапно ему стало так больно, что сознание помутилось.

«Я умираю», — с удивлением подумал он.

И больше ничего не успел. Тьма схлопнулась над ним, вырывая прочь из всего того, что он еще чувствовал. Схлопнулась — и взорвалась слепяще-белым светом.

Глава 9

Нерасщепленный Дар

Когда отчаяние достигло апогея, она решила уйти. Невозможно было больше находиться рядом, Дани поняла, что сердце Аламара снова пусто. Ей казалось, что она чувствует эту сухую горячую пустоту внутри него, когда под ногами — обугленная земля, а сверху на голову сыплется пепел, забиваясь в ноздри, оседая на губах и разъедая глаза.

Впрочем, чему удивляться? Он никогда не испытывал к ней теплых чувств. Он ненавидел ее с самого начала и взял в жены исключительно чтобы смаковать собственную месть, чтобы втаптывать в грязь и заставить страдать. Ну, а те редкие минуты, когда он был нежен — что ж, видимо, забавлялся. Ведь интересно наблюдать за тем, как расслабляется, оттаивает жертва, чтобы следующим точным ударом заставить выть от непонимания и боли.

И Дани решила уйти. Она плохо представляла себе, как именно это сделает, но Аламар был прав: их дороги разошлись. Им больше нечего было делать вместе. Он наигрался, собственные страдания вышли на первый план, и сломанная кукла оказалась не нужна более.

Дани долго набиралась решимости, чтобы объявить Аламару о своем решении, но когда подошла к двери, ведущей в его спальню, услышала голоса.

Он был не один. Это Эльвин пришел осмотреть раны.

Данивьен вздохнула. Ну вот. Только она собрала всю силу воли в кулак, решилась растоптать собственное желание видеть своего палача — и на тебе.

«Я подожду», — решила она и притаилась у дверей.

И услышала:

— …До сих пор так и не понял, поему ты позволил с тобой все это сделать. Допустим, Ксеон стал неуязвимым для магии контролера и пироманта, но палач-то, насколько я понимаю, был обычным человеком?

Воцарилось молчание, и Дани задумалась. В самом деле, почему? Ведь Аламар мог попросту сжечь любого, кто посмел бы его коснуться.

— Все просто, Лаверн, — раздался хриплый и тихий голос ее мужа. Он так говорил теперь постоянно, как будто ему не хватало ни на что сил, — Ксеон предложил обменять мои глаза на жизнь моего ребенка. Так себе выбор, не находишь?

Дани судорожно вцепилась зубами в манжету платья. Крик ужаса рвался из горла вместе с неожиданным пониманием, что же собственно произошло.

Ксеон предложил обмен.

А если бы Аламар отказался, возможно, его величество предпринял бы некоторые шаги, чтобы уничтожить ее нерожденного малыша. А может быть, и саму ее.

Гостиная поплыла перед глазами, и Данивьен метнулась прочь, в свою маленькую и уютную спаленку. Сердце билось так быстро, словно вот-вот выскочит из груди.

«Обманщик, — она всхлипнула, — ты обманываешь меня все это время. Если бы тебе было наплевать на нас с малышом, ты бы никогда не отдал свои глаза в обмен на наши жизни. Более того… осмелюсь предположить, господин инквизитор, что теперь ты хочешь прогнать меня только потому, что не желаешь быть обузой!»

А на сердце стало тепло-тепло, и светло, и радостно.

«Ну ничего, посмотрим, как ты запоешь, господин инквизитор!»

Она улыбнулась собственным мыслям, а потом принялась стягивать платье. За платьем последовали сорочка, панталоны и чулки. Оставшись голышом, Дани выдернула шпильки, распуская прическу, затем накинула халат и, полагая, что Эльвин уже ушел, на цыпочках прокралась в комнату Аламара.

Он как раз, стоя рядом с кроватью, шарил по покрывалу. Повязка упала на пол, но Аламар не мог ее видеть. Зато очень хорошо услышал, как звякнула щеколда запираемой двери, и его единственную руку мгновенно объяло гудящее, злое пламя.

— Кто здесь?

— Аламар… это я. Не надо, это всего лишь я. Твоя… жена.

Пламя рассыпалось клочьями, вгрызлось в деревянный пол, и Дани бросилась тушить тлеющие доски. Этак он и дом Эльвина спалит, этот несносный пиромант.

А потом вдруг он обнял ее, прижимая к себе единственной рукой, нежно перебрал каждый позвонок и, задержав руку на пояснице, опустился на колени.

— Прости меня, маленькая. За все прости. Видишь, я знаю, что тебе будет лучше без меня, но ничего не могу с собой сделать. Мне только умереть осталось, чтобы ты стала свободна.

Горло сжалось в спазме, и Данивьен всхлипнула. Почему так больно и сладко одновременно? Почему в груди, под ребрами, стремительно разливается жар, словно восходит новое солнце?

Она запустила пальцы в его густые иссиня-черные волосы.

Ей так много хотелось сказать ему… слишком много, так, что никаких слов не хватит.

«Разве я пришла сюда разговаривать?»

Но кое-что Данивьен все же спросила. А он ушел от ответа. Попросту не желал быть героем, водруженным на пьедестал.

И что-то хрустнуло, разбилось внутри нее, заливая мир ярким солнечным светом. В те мгновения Дани более всего хотелось дать Аламару все тепло, всю радость этого мира. Не только себя, не только свое тело и удовольствие от соития. Ей хотелось дать Аламару гораздо, гораздо больше. Так много, как не может дать никто и никогда.

Позже, вскрикивая от затопившего ее удовольствия, Дани успела почувствовать, как под грудиной полыхнуло жарко и остро. На миг она испугалась — а не случится ли чего с малышом? — но тут же поняла, что источник этой боли — она сама. Вернее, ее магический Дар. Дани прищурилась от яркого света, разлившегося по комнате, светящийся кокон обнял их с Аламаром обнаженные тела, мягко и бережно прижимая друг к другу… И накатилась сонливость, внезапная, необоримая. Дани окунулась в теплый мрак, словно нырнула под воду.

Но дышалось легко. И мысли разлетались словно сухие листья под дуновением ветра.

«Мой», — успела подумать она, прежде чем окончательно погрузилась в сон.

…Проснулась она как будто от резкого толчка. Вскинулась на постели, припоминая все то, что произошло, и первым, кого увидела, был совершенно голый незнакомец.

Он сидел на краю кровати, повернувшись к ней спиной, и внимательно разглядывал собственные руки.

По позвоночнику как будто провели холодным лезвием, и Дани, затаив дыхание, всматривалась в этого незнакомца, все еще пытаясь понять… Почувствовав ее взгляд, он резко обернулся — и как будто дыхание выбили разом из груди. На Дани смотрел Аламар. Да, вне всякого сомнения, это был он. Умное лицо, брови с изломом, тонкий нос с небольшой горбинкой, и черные волосы, слегка вьющиеся. Но страшные шрамы исчезли, разгладились; на их месте оказалась совершенно гладкая кожа. И глаза были прежними, светло-серыми, словно серебро. Они были! Не веря себе, Дани осторожно потянулась к нему, хотела коснуться лица, чтобы убедиться — не сон ли все это… Ее руку он мягко перехватил, сжал в своих совершенно здоровых руках.

— Я… сплю? — сипло выдохнула Дани.

Она наслаждалась теплом прикосновения, тем, как Аламар гладил, ласкал ее руку.

— А я думал, что умер, — тихо сказал он, — потому что чудес не бывает…

— Значит, либо мы оба мертвы, либо оба живы, — прошептала она, — я… хотела этого. Очень хотела, Аламар. Я хотела тебе счастья. И хотела, чтобы ты был здоров.

Он развернулся, смял ее, прижал к себе спиной и прошелестел на ухо:

— Это слишком роскошный подарок для меня, Данивьен. Разве я достоин?

— Не знаю, — она беспечно потянулась, прижимаясь к нему еще крепче, — да и какая разница?

— Может, я все-таки умер? Или это все — иллюзия? — в его голосе, мягком, глубоком, слышалось сомнение.

— Давай позовем Эльвина, — она приподнялась на локте и посмотрела на лицо своего мужа.

Да, таким он был до того, как попался механоидам. И таким должен был быть.

— Наверное, не умер, — пробормотал Аламар, гладя пальцами ее скулы, — упоминание Эльвина приближает нас к суетному миру смертных.

Он замолчал, пристально глядя на нее. А ей стало вдруг смешно и весело, оперлась на руки, щекоча грудь Аламара волосами.

— Спасибо, что спас нашего малыша. Другой бы на такое не решился.

Аламар обхватил ее за талию и легко, играючи, уложил поверх себя. Она прижалась к горячему телу, с наслаждением провела ладонями по крепким плечам. В происшедшее верилось с трудом — но уже верилось.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — шептал он, целуя ее волосы, — без тебя меня уже не будет, Данивьен. Я очень прошу, чтобы ты осталась. Я буду стараться, чтобы ты была счастлива, клянусь.

— Я не уйду, — Дани улыбнулась, — никогда. Потому что тоже хочу счастья, хотя бы немножко.

И, блаженно жмурясь, потерлась лбом о заросшую щетиной щеку. Ей никогда еще не было так хорошо и спокойно. Оставив за спиной все горести, она входила в собственное будущее свободной и с высоко поднятой головой.

И больше никогда она не будет одинокой.

Наверное, они могли бы еще долго лежать, купаясь в рассветных солнечных лучах и получая удовольствие от самых простых прикосновений. Но дверь распахнулась, и внутрь решительно вошел Эльвин Лаверн.

— Аламар! Послушай, я…

И замер. Потом быстро уткнулся взглядом в пол и покраснел. Дани только услышала, как Аламар прорычал:

— Вон! Пошел вон, Лаверн! — и принялся торопливо закутывать Дани в простыню.

* * *

Потом…

Много чего было.

Они завтракали в большой гостиной, и Дани постоянно ловила тревожные взгляды Эльвина. Маг не стал скрывать, что сомневается в длительности чар, а потому пристально следил за левой рукой Аламара и даже щупал ее периодически, ожидая, что она станет прозрачной, а затем и вовсе исчезнет. Те металлические детальки, что вытолкнула из себя регенерирующая плоть, Эльвин тоже старательно собрал в шкатулку и спрятал, бормоча, что как-нибудь займется их изучением на предмет следов Дара.

— То, что произошло, не могло случиться, — объяснил Эльвин, — мы с вами знаем, что чудес не бывает. Так что я бы не был столь оптимистичен насчет такой регенерации.

Аламар только плечами пожал и ответил:

— Да, чудес не бывает, я согласен. Но вспоминая далекое прошлое, не стоит упускать из виду то, что племя айхи почти уподобилось богам, за что и было наказано расщеплением Дара.

Дани посматривала на мужа и тихо радовалась тому, что к нему вернулся здоровый аппетит, а лицо уже не казалось белым как мел. Да и вообще, Аламар Нирс теперь выглядел совсем не устрашающе — разве что самую малость, улыбку злодея и надменный излом бровей никто не отменял.

После завтрака он потащил ее на прогулку, и Данивьен наконец смогла осмотреться.

Дом сестры Эльвина, большой, но совершенно лишенный каких-либо украшений, походил на простую белую коробку. Крыт он был темно-красной черепицей, а на окнах висели легкие решетчатые ставни. К дому прилегал совсем крошечный садик с вьющимися розами и парой тех странных деревьев, которые Аламар назвал «пальмами». И не было ни забора, ни калитки — прямо от крыльца начиналась выложенная камнями-голышами дорожка, ведущая к морю.

Они направились в город, а для этого нужно было обойти дом. Узкая улочка уходила вверх, в гору, мимо беленого фасада, и туда же устремлялись похожие друг на друга белые коробки-дома. Редко где встречался второй этаж или крошечный балкон, на котором стояли ящики с цветами.

Было тепло, гораздо теплее, чем на столичном острове. О снеге здесь вообще, похоже, забыли: трава так и осталась зеленой, и солнце ласкало кожу, как будто началась весна.

Держась за руки, они поднялись в гору и вышли на городскую площадь, где по центру красовался фонтан, а вокруг, друг напротив друга, замерли храм Всеблагого и городская ратуша. Пожалуй, это был самый бедный храм из всех, что доводилось встречать Дани: простые беленые стены и высокий каменный шатер, украшенный скромными каменными завитками. Ратуша выглядела куда богаче, каменные колонны украшали мраморные статуи странных существ о четырех крыльях.

— На месте этого города было когда-то поселение айхи, статуи принадлежат им, — пояснил Аламар. А потом спросил:

— Как думаешь, Эльвин прав? Это все… только на время? Только сон?

Дани улыбнулась. Конечно же, господин Лаверн ошибался, поскольку не мог позволить себе поверить в чудо.

— Я чувствую тебя настоящим, — сказала она. А потом попросила, — давай теперь вернемся к морю?

И они вернулись.

Бирюзовые волны ласкали берег, усыпанный мелкой галькой. Здесь тоже совершенно не чувствовалось зимы, в небе белыми штрихами вились чайки, а солнце припекало так, что Дани захотелось расстегнуть ворот шерстяного платья. Аламар снова взял ее за руку. Он вообще старался ее не выпускать надолго, как будто наверстывал то время, что был не рядом.

— Тебе здесь нравится?

Она кивнула.

— Здесь красиво. И тепло. И спокойно.

— Мы можем здесь остаться навсегда. У меня есть сбережения, до которых нынешний король Рехши не доберется. Купим себе дом, примерно как этот, и будем жить и радоваться.

Они медленно брели вдоль линии прибоя, и Дани жмурилась от накатывающего ощущения безбрежного счастья.

— А как же королевство? — спросила она, — разве ты не хочешь вернуться, чтобы…

— Чтобы отомстить? Месть сейчас не имеет смысла. То, что было со мной раньше, теперь тоже неважно. Ты цела, ребенок — тоже. Это главное. Глупо рисковать собственным счастьем, ведь жизнь быстротечна.

Дани с удивлением покосилась на бывшего инквизитора.

— Ксеон убил… многих, — шепнула она, — мы это так и оставим?

— Ты хочешь, чтобы я убил человека, в которого ты была влюблена? — Аламар хитро прищурился, а Дани испугалась. Она слишком хорошо помнила, что собой представляет разъяренный Аламар Нирс.

— Дело не в том, что я была влюблена, — тихо сказала она, — и не в том, что я хочу его убить… нет, я не желаю ему смерти. Просто… ты всегда его ненавидел… и мне странно слышать, что ты готов забыть… Как будто ты — это не ты вовсе.

— Ненависть тоже может выгореть, Данивьен, — сухо ответил Аламар, — что до меня, я понимаю, что правильным будет указать Ксеону на его истинное место. Тем более, что выяснились любопытнейшие подробности его происхождения… Но, повторюсь, если ты хочешь остаться здесь навсегда, я заставлю себя забыть и о королевстве, и о той твари, что сидит на троне, и об армии механоидов.

Дани приподнялась на цыпочки и обняла его за шею. Прислонилась щекой к плечу. И это было настолько восхитительно, ощущать его рядом, чувствовать кожей его тепло и вдыхать волшебный запах осенних яблок с легкой примесью дыма, что она и в самом деле была готова обо всем забыть и остаться на этом чудесном острове.

Но опомнилась. И прошептала:

— Он ведь не оставит нас. Этот остров принадлежит королевству, а, значит, рано или поздно сюда кто-нибудь пожалует.

— Мы можем уехать в любое другое место, — отозвался Аламар, — туда, где нас никогда не найдут.

— Ты готов прятаться?

— Если ты этого хочешь, то да.

— Но я не хочу, — она решительно мотнула головой, — мне кажется, что вся эта история еще не завершилась, и оставить на троне Ксеона — все равно, что сидеть на пороховой бочке. Ну и потом, эта Льер… Не понимаю, чего ждать от нее. И совершенно неизвестно, что теперь с принцем Шедаром. Неужели Ксеон убил собственного брата? И бродящие по городу механоиды… ты просто не видел, сколько в них ярости. Ксеон, похоже, не удерживает контроль над всеми…

Дани с опаской посмотрела на Аламара — тот, мягко поглаживая ее по спине, улыбался каким-то своим мыслям и смотрел на море совершенно отсутствующим взглядом.

— Аламар?

— Да, маленькая. Прости, я задумался.

— О чем ты думаешь?

Улыбка стала еще шире, но при этом по лицу скользнуло совершенно зловещее выражение. Таким Данивьен помнила верховного инквизитора Рехши.

— Я думаю, моя радость, как мне навестить столицу и обстряпать там некоторые дела.

От этих его слов Дани поежилась, но руки не разжала. Так и стояли они у моря, обнявшись.

— Я поеду с тобой, — шепнула она.

— Это исключено, душа моя. Ты беременна, и поэтому останешься здесь.

— Но мне ты можешь доверять полностью, а еще… еще у меня — как вы это называете? — нерасщепленный Дар. А это значит, что я смогу применить любой тип магии. Я смогу отвести глаза, когда будет нужно, я смогу открыть портал, если понадобится. И меня слушаются механоиды. Думаю, что они пойдут за мной с большей охотой, чем за Ксеоном. А механоидам нужен хозяин, я это знаю точно.

Аламар усмехнулся, потом отстранился, обнял ее за талию, и потянул следом за собой, к дому.

— Не могу не признать, что ты права, — наконец сказал он, — значит, нам всем нужно сесть и придумать такой план, чтобы наказать Ксеона, убрать его с трона и при этом не пострадать самим. Я тут поразмышлял немного, куколка, и знаешь к какому выводу пришел?

— Откуда мне знать, — пробурчала Дани, — ты ведь со мной не делишься мыслями.

— Я хочу, очень хочу делиться с тобой своими мыслями, — он громко чмокнул ее в щеку, — так вот, жена. Я пришел к выводу, что та самая Льер может быть нам полезна. И еще, как ни странно, Бьянка Эверси. Помнишь такую?

— Что одна, что другая — змеюки, — жалобно заметила Дани, — неужели ты доверишься им?

Он весело рассмеялся и прижал ее к себе еще крепче.

— Нет, что ты, маленькая. Но, полагаю, что смогу сделать Льер и Бьянке предложения, от которого они не откажутся. А еще мне придется познакомиться с твоим приятелем, Крысиным королем.

* * *

Аламар не был бы собой, если бы раскрыл сразу все карты. За обедом, когда молчаливая смуглая служанка разливала по тарелкам суп с креветками, он объявил:

— Мы возвращаемся в столицу.

Эльвин, который в это время как раз повязывал салфетку, дернул бровью. Его сестра недрогнувшей рукой поднесла ложку ко рту и слегка подула на горячую жидкость.

— Отлично, — Аламар подвинул к себе свою порцию, — никто не спорит, и это хорошо.

Он нащупал руку Дани и легонько пожал ее.

Лаверн задумчиво поводил ложкой в тарелке, окинул Дани задумчивым взглядом.

— Стало быть, ты решился? Игра начинается?

— Верно, — Аламар кивнул, — надеюсь, ты составишь мне компанию. Как и Дани.

— Ты тащишь в пекло свою беременную жену? Ведь ее-то тоже ищут! — Эльвин спокойно вытер губы салфеткой.

Пальцы Аламара сжались чуть сильнее. Дани покосилась на мужа — лицо его было совершенно спокойно.

— Мы разговаривали с моей женой, и она меня убедила в целесообразности ее присутствия в столице. В конце концов, Эльвин, она менталист, а в городе полно механоидов с разрушенной изначальной привязкой. Когда от Ксеона останется мокрое место — а оно останется — как думаешь, что начнут вытворять твари, лишившиеся хозяина?

Лаверн помрачнел. А Дани все же поинтересовалась:

— А что тогда случится? Я разговаривала с механоидом, и она мне сказала, что без хозяина они перестают существовать. Умирают, да?

— Не совсем так, — Аламар обернулся к ней с улыбкой, — скорее всего, тот механоид, с которым ты имела счастье побеседовать, действительно думает, что перестанет существовать без хозяина. Это означает, что он попросту перестанет себя осознавать. Останется неуправляемая и совершенно безумная сущность, которую, к тому же, чрезвычайно трудно убить. Так что здесь ты совершенно права была, маленькая, без тебя мы никак не обойдемся.

— Все это так, — вклинился Лаверн, — ну, додпустим, тебя в таком… гм… состоянии вряд ли узнают. А Данивьен? Как же она? Даже если учитывать то, что Ксеон ищет менталистов, а Нерасщепленный Дар весьма сложно обнаружить, ее попросту узнают по описанию.

— Но внешность легко изменить, — вдруг сказала Лилиан, — все женщины этим пользуются.

Она поднялась из-за стола, обошла вокруг и остановилась рядом с Дани. Спокойное и миловидное лицо девушки сейчас дышало воодушевлением.

— Посмотрите, все будут искать девушку с карими глазами и темными, почти черными волосами. Ничто не мешает постричь Дани и перекрасить, — на этих словах Аламар скривился, — да, да, перекрасить и остричь покороче. И потом, Дани такая маленькая и худенькая, что вполне сойдет за мальчишку, если приодеть ее в блузку с пышным жабо и просторный сюртук.

— Да, мальчика точно искать не будут, — помолчав, заметил Аламар, — Лилиан, вы золото. Тогда окрасьте еще своего брата в черный цвет, потому что Ксеон будет не прочь открутить голову и предателю Лаверну.

— Боюсь, до неузнаваемости меня не поменяют, — все же сказал Эльвин, хмурясь.

— Ничего с тобой не случится, — буркнул Аламар и приступил к еде.

Потом, помолчав, добавил:

— И первым мы навестим принца Шедара. Я должен убедиться в том, что он жив, а заодно кое-что ему предложить.

После этого разговора Аламар с невозмутимым видом отдал должное и супу с креветками, отбивной с отварной спаржей, и крошечным, на один укус, пирожкам с лимонным суфле. В гостиной было светло и солнечно, беленая штукатурка на стенах напоминала зефир, пахло деревом, апельсинами и вкусной едой. Раскрасневшаяся Лилиан почти ничего не ела и наверняка прикидывала в уме, как получше превратить Данивьен в юношу.

Немного жалко было стричь волосы. Но ничего, они ведь быстро отрастут. А если поверх еще напялить шляпу, то никто не узнает несостоявшуюся фаворитку короля.

…Потом, когда вышли из-за стола, Аламар попросту подхватил Дани на руки, вынес из дома и решительно зашагал в гору. Шел молча, крепко прижимая ее к себе, а Дани обхватила его за шею и не решалась спросить, куда и зачем они идут. Но он ведь не сделает больше ей ничего дурного, так к чему лишнее любопытство?

И все же она была удивлена, когда Аламар пересек городскую площадь и вошел в храм Всеблагого. Уже там, под сенью старых сводов, осторожно поставил Данивьен на ноги. Усмехнулся, поправляя ее растрепавшуюся прическу, убирая упавшие на лицо пряди.

— Почему ты ничего не спрашиваешь?

Она пожала плечами. Вот так, просто стоять рядом, впитывая тепло его улыбки и любуясь правильными чертами лица. Запустить пальцы в черную гриву, привстать на цыпочки, и…

— Моя маленькая, — он буквально стиснул ее в объятиях, — как же я ошибался…

И отпустил, почти оттолкнул. Затем твердо взял за руку, повел внутрь храма, к алтарю Всеблагого.

Дани оглядывалась по сторонам. Нет, конечно, она бывала в подобных местах, и фрески на стенах, изображавшие деяния Всеблагого, не были в новинку. Но здесь все немного отличалось от того, что Дани видела раньше: только в этом храме алтарь, большой камень, отесанный в форме куба, был двуцветным. И только здесь со стен на Дани смотрел не только Всеблагий в светлых одеждах, но и брат его, черный ликом.

Дальше, за алтарем, начиналась колоннада, штукатурка давно осыпалась, обнажая древнюю кладку — и почему-то оттуда веяло на Дани чем-то первобытным и диким, но одновременно близким.

— Аламар, — тихо спросила она, — почему здесь все… так?

— На южных островах еще помнят айхи, и помнят о том, что Всетемнейший — брат Всеблагого. Родственник, ничего не поделаешь. Храм этот, судя по всему, даже был построен на остатках подобного храма племени айхи, вон, смотри, это их форма колонн…

— Аламар, — голос Дани упал до шепота, — а что мы здесь делаем? Ты хочешь вознести молитву, перед тем, как отправляться в столицу?

— Нет, моя маленькая, — заговорщицким шепотом ответил Аламар, нежно поглаживая по тыльной стороне ладони, — я здесь, чтобы на тебе жениться. Ты ведь не будешь против?

На несколько мгновений она все же потеряла дар речи.

— Но… мы же… — хотела добавить «и так женаты», но он перебил.

— Это все было неправильно, — Аламар мотнул головой, сжал челюсти, — все неправильно, Данивьен.

А из глубины храма к ним уже спешил жрец, в традиционном долгополом одеянии.

— Что хотите вы под сводами этого храма? — голос звучал мягко, обволакивал теплом.

Аламар смерил жреца подозрительным взглядом, сверху вниз, поскольку сам жрец был очень и очень невысокого роста, едва ли выше Дани. А еще у него было худое и очень доброе лицо с седоватой бородкой, кустистые брови, как будто приподнятые в удивлении, и совершенно лысая голова.

Видимо, результаты осмотра вполне удовлетворили Аламара, потому что он спокойно промолвил:

— Мы просим сочетать нас тайным браком, святой отец.

— Отчего же тайным? — кустистые брови поползли еще выше.

«Он напоминает мне доброго сверчка», — вдруг решила Дани.

И на сердце сделалось хорошо, спокойно. Как будто и не было нужды отправляться в столицу, чтобы победить короля Ксеона и отвоевать собственную свободу.

— Оттого, святой отец, что его величество сейчас не одобрит наш брак, — сказал Аламар, — все записи должны пока остаться только в ведении Богов, а не смертных.

Жрец сложил на груди тонкие руки и некоторое время размышлял, глядя куда-то поверх их голов. Затем усмехнулся своим мыслям, кивнул.

— Хорошо. Ждите здесь, я сейчас принесу книгу для внесения записи о брачном обряде.

И ушел. Дани поймала взгляд своего мужа.

— Я хочу жениться на тебе до того, как Лилиан сделает из тебя мальчика. Дани… — он опустился на одно колено, взял ее руку в свои, — у нас все было неправильно в начале, но я не могу этого изменить. Скажи, Данивьен Ардо, ты выйдешь за меня замуж? За того, кого вылепила вот этими ручками из боли, злости и пепла?

В глазах защипало, и Дани шмыгнула носом. Посмотрела в светлые глаза Аламара и вдруг поняла, что уже забыла те времена, когда в них жили только ярость и боль. Теперь Дани видела в его глазах свои маленькие отражения, растерянные, но при этом совершенно счастливые.

«Да ты же его любишь, — усмехнулась она про себя, — как странно, полюбить именно его. И как странно, что Боги дали нам шанс все начать сначала».

— Да, — сказала она едва слышно. А потом повторила, уже громче, — да, согласна.

* * *

Все происходящее казалось прекрасной и доброй сказкой. Некий диссонанс вносил в нее пепельный блондин, вытянувшийся на кровати, но Дани понимала, что так надо.

Блондин лежал расслабленно, заложив руки за голову, рубашка вольно расстегнута на груди, из прочей одежды — узкие бриджи, пикантно облегающие крепкие бедра.

Вернуть бы все на свои места… Блондин почувствовал ее взгляд, повернулся, насмешливо посмотрел на нее серыми глазами Аламара Нирса.

— Если ты не перестанешь так на меня глазеть, куколка моя, то я усомнюсь в правильности принятого решения с этим маскарадом.

— Я с трудом тебя узнаю, — Дани устроилась поудобнее на диванчике, поджав под себя ноги и положив щеку на мягкий подлокотник.

— Хм. Госпожа Нирс, не вынуждайте меня производить действия, которые заставят меня узнать. Здесь между каютами весьма тонкие стенки. Что другие пассажиры подумают про таких братьев?

Дани почувствовала, как уши начинают полыхать жаром. Аламар одарил ее улыбкой кота, дорвавшегося до миски со сметаной, и поманил к себе.

Невозможно противиться темному очарованию и желанию во взгляде.

— Но… стенки же тонкие, — последние доводы здравого рассудка.

Аламар весело рассмеялся и махнул рукой.

— Согласен, оставайтесь там, госпожа Нирс. Отложим процедуру узнавания до гостиницы…

Магоход чуть заметно покачивало на волнах, за стенками корпуса шумели гребные винты. Закрывая глаза, Дани чувствовала это механоидное создание, могла даже с точностью до дюйма указать место, где были установлены кристаллы лациума, опечатанные владельцем судоходной компании. Легкая, словно касание перышка, тревога щекотала нервы — а вдруг магоход выйдет из-под контроля? И эта же тревога придавала каждому мгновению совершенно иррациональное очарование. Как будто стоишь на обрыве, а ветер мягко, упруго толкает в спину…

Они купили билеты в средний класс. Аламар взял им каюту с кроватью и диваном, пояснив, что маленький братик жуть как боится воды и всего, что с ней связано. Каюта располагалась на палубе, и в иллюминатор Дани могла наблюдать за тем, как в гребных винтах вспенивается мутно-зеленая вода.

— А что, если… он захочет нырнуть? — спросила она все-таки.

Плавать она умела, но, понятное дело, в холодной воде долго не продержишься.

И еще… это было самое первое ее путешествие, да еще и магоходом.

Аламар бросил на нее понимающий взгляд, затем объяснил:

— Этот магоход, даже если и выйдет из подчинения хозяину, нырнуть не сможет. Конструкция не позволит ему, Дани. Так что наслаждайся видами и не думай о плохом.

— Я стольких вещей не знаю, — она вздохнула.

— Когда все закончится, я найму тебе преподавателей. Может, все же переберешься сюда, ко мне?

Дани лишь покачала головой. Нет, не переберется, потому что стенки меж каютами в самом деле весьма тонкие, а она просто не сможет удержаться, чтобы не провести ладонью по мускулистой, каменной наощупь груди.

Уши снова покраснели, и Дани поспешила перевести разговор в другое русло. В конце концов, с мужем ведь и поговорить можно.

— Расскажи, что ты придумал, — попросила она.

— Прежде расскажи, что собой представляет принцесса Льер. Она красива нынче?

«К чему бы это ему?» — изумилась она, но вслух сказала:

— Льер… да, конечно, она очень красива. Куда красивее меня. Роскошные волосы, красные, как кровь. Глаза цвета… сейчас, вспомню, как этот камень называется. Кажется, хризопраз. Такой нежный и светлый зеленый цвет. И лицо гладкое, благородное.

— Отлично, — почти промурлыкал Аламар, — а еще что можешь сказать? Эльвина бесполезно расспрашивать, он — мужчина. Скажи, что ты в ней увидела, Дани.

Она пожала плечами. Вот что можно сказать про змеюку, которая устроила на нее покушение?

— Она пыталась меня убить, — пробормотала она, — что еще я должна знать об этой женщине?

— Она решила, что ты ей перешла дорогу…

— Ну да. Ксеон обещал ей корону, — Дани горько улыбнулась, — но что-то не слишком торопится.

— То есть, Льер в нашем случае — обиженная женщина, которой много пообещали, но ничего не выполнили, — заключил Аламар, — его величество Ксеон просто не подозревает, на что способна женщина с уязвленным самолюбием.

— Ты хочешь предложить ей сделку? — Дани начинала догадываться, — но что она может сделать Ксеону, если он ее запер?

На губах Аламара появилась хищная усмешка, живо напомнившая Дани того, почти забытого верховного инквизитора. Она невольно поежилась.

— Во-первых, Дани, я уверен в том, что Льер уже снова разгуливает по дворцу, потому что она — единственный человек, кто может помочь Ксеону в поисках нас с тобой. А во-вторых, моя дорогая жена, я в самом деле собираюсь предложить ей нечто, от чего она не откажется. Иначе не помогала бы Ксеону.

— И… что же это? — Дани завороженно смотрела в его глаза, полные серебряного блеска.

— Корону, душа моя. Я ей обираюсь предложить корону Рехши.

— А кто будет жертвой в этом случае? — прищурилась Дани.

— Ты права, куколка. Кого-то все равно придется положить на алтарь победы. Но, знаешь, я почти не беспокоюсь за этого человека, он ведь точно сын своего отца…

Глава 10

Королевские хлопоты

…Он промок насквозь и озяб. Белье облепило тело, а спина, плечи, волосы — все покрыто ледяной коркой. Привычная, мать ее, зима на столичном острове, когда хлещет дождь, а капли, падая на землю, тут же замерзают, покрывая мостовые скользкой глазурью.

Кое-как, ругаясь в полголоса, Ксеон соскользнул на крышу со спины дракона, машинально погладил того по гладкой морде. От усталости руки тряслись, и хотелось выпить. Просто выпить и ни о чем больше не думать.

— Ты молодчина, — сказал Ксеон.

Металлическая чешуя была теплой, как будто лациум, вставленный внутрь мудреного механизма, и в самом деле делал его живым.

«Хозяааааин».

И столько обожания в этой мыслеформе ответа, что невольно и начнешь задумываться над тем — а не механоид ли самый преданный слуга?

— Отправляйся в свой ангар, — Ксеон еще гладил дракона по лбу, меж коротких, изогнутых рожек, а мысли уже метались, переплетаясь цветастым клубком. Почему рвется связь? Почему взбесились механоиды? А самое главное, что делать дальше и как искать неведомого менталиста? — я прикажу высушить тебя хорошенько, — выдохнул он.

Вытер воду с лица и поплелся обратно к люку.

Надо… сменить одежду. И в самом деле выпить чего-нибудь покрепче, иначе недолго заболеть, после такого-то полета.

У открытого люка, что вел с крыши обратно под своды дворца, Ксеон невольно задержался. Ночь заканчивалась. Тяжелое, набрякшее тучами небо сделалось свинцово-серым. По листам железа все еще колотил дождь, и этот же дождь забирался за шиворот, прокладывал дорожки по давно уж мокрой спине.

Близкий рассвет внезапно принес умиротворение и радость. Ксеон смотрел, как стремительно светлеет небо на востоке, и вдруг подумал, что отныне и навсегда все у него будет хорошо. Он заберет себе свою милую белочку Дани, пусть даже и вынашивающую ребенка Аламара. Когда она родит, найдет для ребенка кормилицу поприличнее, и отправит вон из дворца, куда-нибудь в деревню, где свежее молоко и парное мясо. А Дани будет рядом. На нее приятно смотреть, на душе делается светлее. Оставалась, правда, Льер, но, во-первых, она может преспокойно умереть в подземелье, во-вторых, теперь у Льер не осталось ровным счетом никого, кто мог бы за нее заступиться. Ну, а отец ее, король далекой Ависии, еще некоторое время будет пребывать в уверенности, что дочка укатила отдохнуть… когда хватится, будет уже поздно.

Небо, словно насмехаясь над мыслями короля Рехши, плюнуло в лицо ледяным дождем, и Ксеон поспешил вниз, греться и отдыхать.

Он шел по дворцу, погруженному в предрассветную дрему, и вяло думал о том, что теперь все это принадлежит ему. Эти толстые стены, прошитые нитками тайных ходов. Этот великолепный паркет из лучшего дуба, что везли откуда-то с севера. Эти мраморные статуи и картины в тяжелых, покрытых налетом патины, бронзовых рамах.

Даже люди, находящиеся во дворце, тоже принадлежали ему. Не рабы, конечно, но верные подданные. А чем подданные отличаются от рабов? Да ничем, в общем-то.

Ксеон, неслышно ступая, спустился по лестнице и свернул в жилое крыло. Часовые безмолвно салютовали королю оружием, и Ксеон ощутил небывалый подъем. Да, теперь все это — его. Да и не только это! Все десять островов королевства. И он волен поступать с ними так, как сочтет нужным.

«Так-то, папенька», — он усмехнулся.

И вспомнил, как Маттиас однажды орал на мать, брызжа слюной, а сам он, маленький, забился под стол и слушал, слушал…

Не понял и не запомнил и доли того, что было сказано королем в тот вечер, но воспоминание застряло в памяти, постоянно тревожило, словно косточка в зубе. Именно тогда Ксеон и решил, что отец не так уж и хорош.

«И теперь это все мое. А сам ты где?»

Он не дошел до королевской опочивальни, сбавил шаг у поворота в комнаты, отведенные Дани. Как там Белочка, интересно? Уже пришла в себя после прогулки по оранжерее? Любопытно… будет и дальше упорствовать, или же станет покладистой и покорной, такой, какой и должна быть женщина?

И тут Ксеон понял две вещи. Во-первых, ему снова хотелось увидеть Дани и вдохнуть ее сладкий яблочный аромат, дарящий воспоминания о счастье. А во-вторых — он задался вопросом — а какова его Белочка в постели? Каковы на вкус ее светлая кожа, ее по-детски еще пухлые губы? Как будет пахнуть ее желание, когда она по-настоящему захочет его, короля Рехши?

Можно было, конечно, пойти расспросить у Аламара — но это выглядело бы крайне глупо, ведь он только и делал, что рассказывал о несуществующих отношениях с Дани.

Ксеон улыбнулся. Вот ведь… и не знаешь, как назвать.

Он промок насквозь и устал, как рабочая лошадь на пашне, а сам стоит посреди дворца и думает, что там у Белочки меж ее очаровательных ножек.

От таких мыслей в штанах сделалось до отвращения тесно.

Да с чего ему отказывать себе в столь малом?

…В конце концов, он король. А королям не принято говорить «нет».

Хмыкнув, Ксеон развернулся и направился в покои Дани. Вот и закрытая плотно дверь. Вот и охрана, не смыкающая глаз.

— Как она там? — тихо спросил он у солдата, — не выходила?

— Никак нет, ваше величество…

Он вдруг представил себе, как стремительно войдет в спальню, на ходу сбрасывая промокший насквозь сюртук, и как Дани вскинется на постели, вся теплая, в тонкой сорочке, и как сквозь полупрозрачную ткань будут просвечивать ее маленькие задорные грудки с острыми темными сосками.

Картина, нарисованная воображением, оказалась столь сладкой, что Ксеон почти застонал в голос, но все-таки взял себя в руки.

— Солдат, никого сюда не впускать, — приказал он.

И сделал то, что представлял себе очень ясно: толкнул деревянные створки и вошел.

… В комнатах Дани царила сонная тишина. Магкристаллы едва тлели, чуть потрескивая. Ксеон на цыпочках прошел в спальню, стянул набухший водой сюртук, бросил его на пол. Сумеречный свет лился из окна, и большая кровать, казалось, окутана тончайшей тускло светящейся пылью.

Ксеон остановился резко, словно налетел на невидимую стену.

Кровать была заправлена, на покрывале, расшитом какими-то глупыми цветами, ни морщинки. Как будто Дани и не ложилась.

Взгляд метнулся по комнате. Никого.

А в груди вспыхнуло остро, то ли злость, то ли тревога. Куда могла деться его сладкая Белочка? Неужели так и сидит в оранжерее? Приказал же Эльвину проводить…

— Ну и засранец, — пробормотал Ксеон, — голову сверну за невыполнение королевских приказов.

На спинке стула бессильно повисла сорочка. Ксеон взял ее, уткнулся носом в мягкую ткань. Сорочка пахла Дани, неуловимо-сладким. И радостью.

— Данивьен! — позвал Ксеон, — Дани?

Тишина.

Он быстро вышел, сгреб солдата за ворот и как следует тряхнул.

— Где. Она?!!

Побледнев, часовой начал бормотать что-то о том, что только в полночь заступил на службу, и что после полуночи никто не выходил из комнат.

Перед глазами махнуло алой тряпкой. Ксеон заставил себя разжать пальцы, отпуская мужчину, и процедил:

— Бегом. Поднять всех. Разыскать Лаверна и женщину, что здесь жила, Данивьен Нирс. Если не разыщете, головы поснимаю.

— Слушаю, ваше величество! — прохрипел позеленевший от ужаса солдат и, спотыкаясь, помчался прочь по коридору.

Ксеон рванул ворот мокрой рубашки.

Лаверн. Ну конечно же, Лаверн!

Он не просто так несколько лет был агентом инквизиции. Наверняка спелся с Аламаром. Но, проклятье, столь виртуозно врать? Это был просто талант, именно тот талант, который Ксеон всегда считал своим.

Потоптавшись на месте, он медленно пошел дальше по коридору. В душе рождалось странное, мутное предчувствие беды. И это предчувствие, как ни странно, гнало, толкало в сторону подземелья.

* * *

Держа перед собой магкристалл, Ксеон уже не шел, бежал по темному коридору, а предчувствие продолжало мерзко нашептывать и хихикать в уши.

Вот знакомый поворот, вот камера, где он запер Льер, а та, нужная, чуть дальше.

И внутри все оборвалось, полетело в темную яму пламенеющим шаром из боли и отчаяния. Дверь в камеру, где до сего дня содержался инквизитор Нирс, беспомощно покачивалась на петлях.

В те мгновения Ксеон даже не подумал, что внутри может быть ловушка. Он просто ворвался внутрь. Магкристалл осветил пустое помещение. У дальней стены валялись обломки цепей, а чуть ближе, на полу, расшвыряны в разные стороны серебристые пластины, артефакты Мельхольма.

Аламара не было.

И от осознания того, что столь тщательно выстроенная комбинация вмиг рухнула подобно карточному домику, Ксеон медленно опустился на колени. Из горла рвался безумный вопль, глаза внезапно запекло. Он поднял руку, которая вдруг сделалась безвольной, почти ватной, и провел по щеке. На пальцах осталась влага.

Все развалилось, все!

Он продолжал шарить взглядом по сырым стенам. Может быть, просто подвело зрение? Может быть…

Но нет. Следовало бы признать истину: ослепленный и однорукий инквизитор, который должен был без чувств валяться здесь, пропал бесследно. И теперь оставалось только гадать, каким образом он ушел за пределы дворца.

Ксеон заскрипел зубами. Конечно, он не сам ушел, ему помогли. А кто? Судя по всему, нежная белочка Дани. Эту хитрую сучку он убьет, как только разыщет. Кто еще помогал? Пока Ксеон этого не знал… Но интуиция подсказывала, что Эльвина Лаверна тоже не найдут ни во дворце, ни, скорее всего, в городе.

— Проклятый сукин сын, — прошептал Ксеон, — предатель!

Он с силой провел по волосам, ногтями до крови царапая кожу. Непонимание и неприятие происшедшего медленно отползало, уступая место самому обычному страху.

Аламар Нирс снова был на свободе. Судя по всему, с сообщниками. О, конечно же, на шее болтаются изготовленные Мельхольмом артефакты, которые дают устойчивость против Дара контролера и пироманта, но кто знает, с какой стороны будет готовиться нападение теперь?

Аламар, став слепым, дураком отнюдь не сделался. А это означало, что инквизитор будет рыть, рыть и рыть — до тех пор, пока не изыщет способ скрутить короля Рехши. И — да, наверняка инквизитору теперь будет глубоко наплевать на то, что Ксеон стал королем. Ни одна корона не оградит его от мести Аламара.

Ксеон, пошатываясь, побрел прочь.

Думай же, думай!

Что теперь делать?

Убежать? Скрыться?

Но эта ищейка рано или поздно все равно достанет…

Ксеон усмехнулся.

Да ладно. Что может сделать слепой однорукий инквизитор? Он же теперь и до сортира сам не дойдет, не говоря уж о том, чтобы сражаться.

И Данивьен… вот упертая дура! Неужели она предпочла почетной роли королевской любовницы роль сиделки?

На миг все же промелькнуло сомнение: а вдруг побег Аламара никак не связан с исчезновением Данивьен? Вдруг она, допустим, дала деру с Лаверном? И тут же осекся. Нет, они удрали втроем. И, что показательно, два дня назад он обмолвился Лаверну о том, что верховный инквизитор теперь получит все, что ему причитается. Лаверн тогда выслушал внимательно и скупо улыбнулся.

«Да, ваше величество, полностью с вами согласен. Выпотрошить его, и дело с концом».

«Предатель», — Ксеон сжал кулаки и представил, как бросит Лаверна механоидам, а Данивьен заставит на это смотреть.

Потом все же заставил себя успокоиться. Собственно, пока не произошло ничего такого, что угрожало бы его власти.

Аламар, конечно, сбежал. Но что он теперь может? Да ничего. Только овсянку с ложки жрать и с трудом добираться до отхожего места.

К тому же, у тела греются артефакты Мельхольма, выращенные на крови и потрохах убитых пироманта и контролера. В том, что артефакты работали, у Ксеона сомнений не было.

Оставалось понять, как беглецы покинули дворец. Ну просто невозможно, чтоб никто не заметил.

И еще… он поймал себя на том, что ему очень хочется вернуть Дани. Как следует поучить ее уму-разуму и оставить при себе, теперь уже не в качестве официальной фаворитки, а подстилки на ночь. Чтобы знала, какая участь ждет предателей.

Ксеон остановился перед дверью, за которой томилась ненаследная принцесса Льер. А затем, подумав еще чуточку, поднял засов, отомкнул замок и вошел.

Здесь было темно, единственный магкристалл выхватывал из мрака блеклое пятно света, и пахло просто отвратительно. Крысами, гнилью, испражнениями. Он намеренно выбрал для Льер эту камеру, чтобы понимала, с кем связалась, и чтобы вконец затоптать ее гордость, стереть с губ вечную ухмылочку. В конце концов, эта змея всегда смотрела на него чуть свысока, видать, считала себя умнее. Интересно, какие выводы она сделала, просидев некоторое время в таком дивном местечке?

— Льер, — позвал он, — жива еще?

Из угла донеслась возня, женщина закашлялась.

— Чего пришел?

— Фу, ну что за непочтительное обращение к королю? — он сделал несколько шагов вглубь, поискал глазами принцессу, — выходи, разговор есть.

— Мне казалось, что мы обо всем уже поговорили.

— Тебя силком тащить? Выходи лучше сама.

Она вылилась из темноты в свет магкристалла, словно бледный призрак, и Ксеон не мог сдержать победной улыбки. Ну наконец-то Льер перестала хитренько улыбаться. Наконец-то на ее осунувшемся лице проступило страдание. Длинная полотняная рубаха, испачкавшись, походила на нищенские лохмотья.

— Что тебе нужно? — сипло спросила она, обхватив себя руками.

В этот миг Ксеона снова накрыло душной, прогорклой волной страха.

Верховный инквизитор на свободе…

«Да перестань ты, что он может сделать?»

— Сперва я скажу, что нужно тебе, — выдавил он, — наверное, горячая ванна, свежее белье и нормальная кровать, мм?

— С чего это такие милости? — хмыкнула Льер, — проваливайте, ваше величество. Я предпочитаю сдохнуть в темноте, лишь бы не видеть вашу морду.

— Невоспитанная, плохая девочка, — прошептал Ксеон, — я хочу, чтоб ты сделала мне один артефакт. Я знаю, что ты умеешь.

Льер фыркнула и рассмеялась. В глазах сверкнуло безумие, и это безумие могло оказаться опасным.

— Ты в своем уме, Ксеон? Ты… после всего, что со мной сделал, ты приходишь просить о помощи?

— Я не прошу, — аккуратно уточнил он, — я приказываю. Я желаю, чтобы ты изготовила мне артефакт, который сможет указать местоположение одной особы.

Женщина резко посерьезнела и прищурилась.

— Дай-ка угадаю, кого ты хочешь искать, Ксеон… раз явился ко мне. Твоя фаворитка сделала ноги? А может быть… мм… дай подумать, может быть и верховный инквизитор заодно, а?

— Слишком много болтаешь, — Ксеон нахмурился. Наверное, после того, как все закончится, он и на милю не будет подпускать к себе баб с мозгами.

Льер сложила на груди тонкие руки и вздернула подбородок.

— Так, значит, я угадала. Что ж, поздравляю. Аламар Нирс на свободе…

— Он слепой теперь, что он мне сделает?

— Ты ослепил его? — Льер приподняла брови, как будто удивляясь.

— Да.

Воцарилось молчание. Казалось, Льер о чем-то думает. Потом она тихо сказала:

— Какой же ты подонок, Ксеон. Ты превзошел все мои ожидания.

— Я пришел сюда не за тем, чтобы выслушивать нотации, — заметил он, — ты слышала, что мне нужно?

Льер широко улыбнулась.

— И вот тут я напомню тебе о первоначальном нашем договоре. Ты хочешь артефакт, который поможет тебе разыскать эту девочку и слепого инквизитора? Хорошо, я могу его изготовить. Но только после того, как стану королевой этих островов.

— Не в твоем положении торговаться, Льер.

— В таком случае, — она сделала книксен, — оставьте меня, ваше величество. Мне надобно помолиться Всеблагому.

…Темная камера дернулась, окрашиваясь в багровые тона.

Он сам не понял, каким образом Льер оказалась распростерта на полу, а он, сидя сверху, сдавил тонкую шею — до свистящего хрипа из приоткрытого рта. Кажется, она била его кулаками, пыталась царапаться, но все это походило на комариные укусы.

— Слушай, ты! — он с наслаждением приложил Льер затылком о камень, — ты сделаешь мне эти артефакты. Сделаешь их быстро. Потому что в противном случае, я тебя… О-о-о, ты даже не представляешь, что тебя ждет, принцесса. Я могу отдать тебя королевским гвардейцам, поработаешь шлюхой пару месяцев… Хотя, темный тебя знает, вдруг понравится…

Льер хрипела, все пыталась что-то сказать, но Ксеон не оставлял хватку.

Происходящее доставляло ему какое-то темное, неправильное наслаждение. И даже мелькнула мысль — а что, если просто задушить ее сейчас? Или все-таки…

— Я знаю, чего ты боишься, — прошептал он в ее побагровевшее лицо, — я тебя изуродую так, что ни один лекарь не залатает. Будешь еще краше мастера Нирса. Так что выбирай, или артефакты, или рожа в шрамах.

Он разжал пальцы с некоторым сожалением и, тяжело дыша, поднялся.

Льер осталась на полу. Она лежала совершенно неподвижно, так что Ксеону даже померещилось — а не убил ли…

Потом она закашлялась, с хрипом втягивая воздух, и перекатилась набок.

— Твоя… взяла… будут тебе артефакты, король Ксеон.

— Ну, вот видишь как все просто, — он наклонился, запустил пальцы в спутанные волосы, дернул вверх, почти приподнимая Льер над полом, — если ты будешь и дальше хорошей девочкой, тебя никто не тронет.

Она ничего не ответила, шипя от боли. Ксеон почти ощущал исходящую от нее ненависть, и это было ой как нехорошо.

«Надо будет избавиться от нее, — подумал он, разжав пальцы, — но не сейчас. Сперва найду Дани и Аламара».

А потом сказал спокойно:

— Поднимайся, Льер. Пойдем, я отведу тебя в твои комнаты… Чтоб у тебя были нормальные условия для работы над артефактами.

Она что-то буркнула себе под нос и кое-как встала на ноги, растирая шею.

— Идем, — повторил Ксеон, — время дорого.

— А что ж ты инквизицию не отправишь их искать? — вдруг спросила Льер. Тоже совершенно спокойно, как будто и не хрипела до этого, дергаясь в конвульсиях.

— И их тоже отправлю. Но все же артефакты могу справиться там, где не справятся болваны из инквизиции.

И, поддерживая Льер под руку, он повел ее прочь из камеры.

* * *

…Потом перед ним, в кабинете, навытяжку стояли помощник верховного инквизитора Вилферс и заведующий службой тайного королевского сыска. Имени последнего Ксеон не считал нужным запоминать, поскольку, во-первых, во дворце его практически не видели (дела того требуют), а во-вторых, этот здоровенный, похожий на медведя субъект всегда откликался на «эй, ты».

— Итак. — Голова гудела после бессонной ночи и последовавших за ней неприятных открытий. — Перед вами ставится задача чрезвычайной важности, отыскать и арестовать трех государственных преступников. Их имена — Эльвин Лаверн, Аламар Нирс и… Данивьен Нирс.

В кабинете повисло тягостное молчание. На изможденно-бледном лице Вилферса медленно проступало удивление. Ксеон глянул на человека — «эй-ты» — тот и бровью не повел.

— Простите, ваше величество, — наконец прошелестел Вилферс, — мы считали мастера Нирса погибшим.

— Он не погиб, к сожалению, — Ксеон постарался придать голову как можно больше убедительности, — мастер Нирс обвиняется в государственной измене, убийстве моего отца, короля Маттиаса и покушении на мою жизнь. Полагаю, этого достаточно, чтобы начать поиски.

«Эй-ты» почесал густую бороду. На его суровом и угрюмом лице отразилась работа мысли.

— Чтобы начать поиски, ваше величество, нам нужны приметы.

— Буду вам приметы, — согласился Ксеон, — берите… — тут он усомнился в том, а умеет ли этот медведеподобный человек писать, — Вилферс, записывайте. Вот, возьмите бумагу.

Инквизитор ловко откупорил маленькую чернильницу, что носил на шнурке на шее, макнул в нее перышко. Его тонкие кривые пальцы подрагивали, словно в нетерпении.

— Аламар Нирс, — медленно произнес Ксеон, — отсутствует левая рука, и глаза… тоже отсутствуют.

Вилферс посадил кляксу и смущенно потупился. Громила, казалось, ухмыльнулся в бороду. Ксеону почему-то подумалось, что наверняка эта служба тайного королевского сыска не любит инквизицию. Хотя, что им делить? Сыск занимается по большей части людьми, инквизиция ведает магами.

— Ну а прочее не изменилось, — добавил он, видя, что Вилферс закончил царапать перышком, — все те же черные волосы, телосложение крепкое, рост выше среднего. Так… Следующий — Эльвин Лаверн. Ну, все вы знаете Лаверна, так? Белокурые волосы, голубые глаза, рост высокий, прочих особых примет нет. И, наконец, Данивьен Нирс…

Тут он помолчал, собираясь с мыслями. Белочкин побег отчего-то был неприятнее прочих. Все равно, что оскорбление, брошенное в лицо. Он-то… собирался предложить ей многое, куда как больше, чем в состоянии дать однорукий, безглазый, да еще и разыскиваемый Аламар. А она, вон, предпочла ему слепое чудовище. Или все же Лаверна? Темный! До сих пор ведь неясно, как и с кем сбежала Дани. Впрочем, отсутствие всей троицы намекало на то, что действовали они сообща.

— Данивьен Нирс, — повторил он громче, — рост ниже среднего, телосложение хрупкое, волосы длинные, темные, глаза большие, карие…

И снова умолк, потому что вспомнил, как пахло от нее далеким детским счастьем. Он бы с радостью присвоил ее себе, и никуда бы не отпускал, лишь бы только видеть каждый день эти темные глаза под изящными полукружьями бровей, слышать ее мягкий, бархатистый голос.

А что он будет с ней делать, когда поймает? Что?

Этого Ксеон так и не решил. Одно точно знал, накажет, страшно накажет. А вот будет ли убивать?

Он встрепенулся, выныривая из своих мыслей на поверхность.

— Все понятно? Вилферс, теперь магические приметы. Мастер Нирс, как ты помнишь, контролер и пиромант. Эльвин — хиддер и целитель. Данивьен не обладает никаким Даром, она просто человек.

— Тогда, ваше величество, она в ведении моей службы, — прогудел заведующий тайным сыском.

— Ну так и разыскивайте! Переверните острова, но найдите, — сухо ответил Ксеон, — кстати, как вас зовут? Запамятовал.

«Эй-ты» снова ухмыльнулся в бороду и прогудел:

— Рой Сандор, ваше величество. Служу королю!

* * *

К обеду он едва на ногах держался. Приказал сервировать стол прямо в кабинете, так иногда делал отец, и в этом, оказывается, был смысл. А когда на белоснежной накрахмаленной скатерти появились тарелки с нарезкой, супница из тончайшего, светящегося на просвет фарфора, ароматные ломти свежеиспеченного хлеба, вдруг стало невыносимо сидеть и есть все это одному.

Позвать Льер?

И снова будет в ее хризопразовых глазах таять ненависть. Ксеон уже не испытывал иллюзий по поводу чувств, что питала к нему принцесса Ависии. А хотелось иного. Тепла, обожания во взгляде. Наверное, все это могла бы дать Белочка, ели бы захотела и если бы не оказалась столь непроходимой дурой…

Ксеон хмыкнул. Почему, Темный побери, его мысли раз за разом возвращаются к девчонке из замка Энц? Ну, не влюбился же он, в самом деле…

Впрочем, присутствие за обедом Льер могло подействовать отрезвляюще. К тому же, им было что обсудить.

И как будто недремлющая интуиция дернула его отправиться за Льер лично.

Ксеон вышел из кабинета, прошелся по светлому и пустому коридору. Отовсюду на него таращились мраморные единороги и прочая живность, раздражая и вызывая желание сгрести все эти каменные красоты и вышвырнуть прочь. Там, где следовало свернуть к комнатам Льер, Ксеон задержался, увидел на фоне дальнего окна светлую легкую фигурку.

Дани? Неужто она?

Но нет. Разочарование, мгновенно нахлынувшее, стало как глоток полынной настойки. И как он мог настолько ошибиться?

У девушки были очень светлые, почти белые волосы. Потом она повернулась к нему, склонилась торопливо в поклоне — и Ксеон узнал Бьянку Эверси.

«Любопытно, и что она здесь делает? Неужто меня поджидает?!!»

Последняя мысль пролилась медовыми каплями на мужское самолюбие, и Ксеон, вместо того, чтобы идти к Льер, свернул в сторону Бьянки. Внезапно стало весело и любопытно. Что там задумала эта фарфоровая крошка?

— Ваше величество, — прошептала она, склоняя голову еще ниже.

— Леди Эверси, — поприветствовал он, — что вы здесь делаете?

Долгий, внимательный взгляд из-под коричневых ресниц, пушистых, с золотым отливом. У Бьянки была очень светлая нежная кожа, и веки, тонкие, искусно припудренные перламутровой пудрой. От уложенных прихотливыми кудрями волос пахло апельсиновым цветом.

— Я прячусь от преследователей, ваше величество, — проворковала девушка, хлопая ресницами, — только здесь они меня не могут настигнуть.

Любопытство. Вот что он испытывал, слушая этот невинный цветочек. Впрочем, насчет невинности возникали некоторые вопросы…

— И кто же вас преследует? — спросил Ксеон, привычно подняв бровь.

— Отвратительные сплетни, — с трагичным выражением личика промолвила Бьянка.

— О, вот как, — он усмехнулся, глядя в прозрачные и совершенно безмятежные глаза, — возможно, я смогу вам чем-то помочь?

Кажется, Бьянка смутилась. Опустила голову и горько вздохнула. Ксеону хотелось смеяться. Спектакль был достоин всяческих похвал.

— Как вы мне поможете, ваше величество, ежели сами виноваты в происшедшем? — на одном дыхании выпалила Бьянка и сникла.

Ксеон молча взял ее за руку, пальцы у девушки оказались совершенно ледяными.

— Милая Бьянка, может, объясните, в чем моя вина? Допустим, за обедом?

Она недоверчиво глянула из-под ресниц.

— А что же скажут маменька и папенька, если…

— А что они скажут, если вы составите компанию королю? — он пожал плечами, не выпуская ее пальцы и грея их теплом своих рук.

— В самом деле…

Бьянка подняла голову и посмотрела на него.

С обожанием и теплом, которых так хотелось и так не хватало.

— Идемте, — решительно сказал Ксеон, — я прикажу подать второй прибор.

Она послушно шла рядом, так и не забрав руку из его пальцев. Вокруг Бьянки стелилось невесомое облако аромата цветущих апельсинов, и ступала она неслышно, скользя по паркету словно танцовщица. А Ксеон вдруг ощутил себя дико уставшим и никому ненужным.

— Так чем я вас обидел, милое дитя? — спросил он, косясь на спутницу.

— Вы повернулись ко мне спиной на балу, — ответила она, — вы не представляете, какой это позор для девушки. Теперь все шепчутся о том, что, должно быть, со мной что-нибудь не так. Или я глупа, как пробка, или уродлива, или холодна как сосулька. Право же, не слишком много удовольствия доставляют подобные слухи.

— А, вот оно что, — Ксеон хмыкнул.

В самом деле, со всей этой суетой вокруг Белочки он совершенно забыл об этой милой красавице. О том, как бросил ее посреди зала, как поспешил к своему темноглазому наваждению. Зря, впрочем, поспешил. Данивьен сбежала, и наверняка со своим покалеченным муженьком.

«Ну и пусть, — с какой-то детской обидой подумал Ксеон, — пусть катится. В конце концов, здесь найдется уйма желающих… утешить короля. А эта дурочка потом еще локти кусать будет, когда я вздерну Аламара и Эльвина, а саму ее оставлю в нищете».

Он почувствовал на себе внимательный взгляд Бьянки и улыбнулся.

— Насчет глупости, Бьянка, могу сказать только то, что это не есть недостаток для женщины. Ибо Всеблагий создал женщину отнюдь не для умных рассуждений, но для любви и продолжения рода. Второе… Только слепой или дурак может усомниться в вашей красоте. Ну и, наконец… Поверьте, не бывает холодных женщин. Те мужчины, которые говорят о таких, или обвиняют в этом своих спутниц, просто неумелые болваны.

Бьянка лишь покачала головой.

— Не знаю, ваше величество. Я уже ни в чем не уверена. Ни в чем. Возможно, я и впрямь холодна как ледышка.

— Вы хотите, чтоб я убедил вас в обратном? — тихо спросил Ксеон.

Бьянка ничего не ответила, потому что именно в этот момент они уже подошли к дверям, ведущим в королевский кабинет.

… Он наблюдал за тем, как Бьянка манерно подносит ко рту серебряную ложку, и как ее белые острые зубки вонзаются в хлебную мякоть. Бьянка все же была красива — особенной, снежной красотой. И смотрела на Ксеона мягко, по-доброму, и даже с восхищением.

«Интересно, чего она добивается? — размышлял он, — места фаворитки короля? Но Эверси все-таки довольно древний род, чтобы удовольствоваться этим. Впрочем, и не менее родовитые бывали фаворитками, и все всех устраивало. К тому же, я король без королевы… Неужто эта куколка метит именно туда?»

— Бьянка, у вас есть жених? — спросил он, когда перешли к десерту.

Девушка передернула точеными плечами, словно говорить об этом было неприятно.

— Папенька хотел выдать меня замуж за верховного инквизитора, но…

— Но?

— Но я рада, что этого не произошло. — уверенно ответила она, — слыхала я, он избивал своих женщин, да и вообще…

— Некоторым нравится, — заметил Ксеон.

— Я бы не хотела, чтобы муж надо мной издевался.

— Так, может, мужа вам найти? Достойного, хорошего, богатого мужа? — Ксеон усмехнулся, — поверьте, я могу. Никто не говорит королю «нет».

Бьянка отставила чашку с недопитым чаем.

— Осмелюсь возразить, ваше величество. Иногда, все-таки говорят. Женщина, если глупа, может сказать королю «нет».

— А вы себя считаете умной?

— Не умной, — Бьянка томно улыбнулась, — но и не настолько глупой. Я бы не сказала вам «нет», ваше величество.

— Но я пока что у вас ничего и не спросил, — заметил Ксеон.

Он раздумывал.

В принципе, ничего плохого или неприятного в Бьянке не было.

Но все же… где-то в глубине души хотелось другую, ту, у которой глаза цвета горького шоколада, а длинные волосы укрывают подобно плащу. От ледяной красоты Бьянки оставалась легкая недосказанность, как будто все при ней — и не хватает чего-то важного…

Впрочем, было бы неплохо указать Данивьен ее истинное место.

Пусть завидует.

Ксеон поднялся из-за стола, и Бьянка моментально последовала его примеру, нервно комкая салфетку.

— Кажется, я сказала лишнего, — призналась она хрипло, — простите меня, ваше величество.

— Вы сказали ровно столько, сколько было нужно.

Он подошел к ней и аккуратно, щепотью приподнял подбородок.

В прозрачных глазах мелькнул страх, и именно это позволило ощутить себя сильным, почти всемогущим.

— Бьянка, — прошептал он, наклоняясь.

Нет, это был даже не поцелуй. Так, легкое касание, на самом краю чувственного восприятия. Он поймал ее легкое дыхание, сладкое после пирожного. И сразу отстранился.

— Я задам вам этот вопрос, леди Эверси, но чуть позже. Пусть это будет нашей маленькой тайной. А сейчас прошу меня извинить, я очень устал.

* * *

К вечеру ситуация несколько прояснилась. Естественно, ни Лаверна, ни Аламара с женой в городе не нашли, хоть и перевернули все вверх дном. Что еще более интересно, никто не видел и того, как они покидали столицу, а инквизиция обнаружила в той камере, где держали Аламара, слабый след портала. След оказался интересен тем, что с головой выдавал дилетанта, или даже дикую, необученную ведьму, поскольку не было заметно попыток грамотно замести следы.

— Если достоверно известно, что Лаверн — целитель и хиддер, а мастер Нирс — контролер и пиромант, им помогал кто-то четвертый, — высказал предположение Вилферс, — кто-то, кто никогда не был зарегистрированным магом, что весьма странно… да и вообще, практически невозможно для столицы.

— Ваши промахи, — нахмурился Ксеон, — это дело инквизиции, регистрация магов и отлов диких ведьм.

И без того взъерошенный Вилферс нахохлился и стал похож на стервятника.

Рой Сандор, стоящий рядом, лишь перекатывался с носков на пятки и помалкивал, ухмыляясь в бороду. Ксеон отметил, что заведующий сыском явился во дворец совершенно неподобающе одетым — в старом, латаном на локтях сюртуке, несвежей рубашке и заношенных до непонятного цвета широких штанах.

— А вы что скажете, господин Сандор? — раздраженно спросил он.

— Мои люди тоже никого не нашли, ваше величество, — невозмутимо ответил Сандор, — но, ежели господин Вилферс гарантирует отсутствие в городе незарегистрированных магов, сдается мне, не стоит искать четвертого участника. Возможно, кто-то из этих троих попросту открыл портал, возможно, у кто-то из них еще и телепортер.

Ксеон устало потер покрасневшие от недосыпа глаза.

Аламар? Неужто Аламар был еще и телепортером? Нет, невозможно. Ели бы это было так, он бы ушел из подвала в любой момент, артефакты Мельхольма гасили исключительно известные типы Дара.

А Эльвин? Что насчет этого прохвоста?

Вряд ли. Тогда, пять лет назад, он бы непременно воспользовался телепортом, чтобы не попасть в лапы инквизиции.

Выходило… Данивьен?

Но ведь он не чувствовал в ней ни одной явно выраженной составляющей Дара.

— Идите, — он устало махнул рукой, — продолжать поиски. Вилферс, направьте во дворец с десяток лучших ваших специалистов, я планирую усилить охрану, коль скоро у нас может объявиться сильный незарегистрированный маг. А вы, Сандор, все же постарайтесь найти что-нибудь для меня стоящее, иначе за что я вам жалованье плачу? Да, и больше не являйтесь во дворец в таком… гхм… виде.

Сандор, без тени смущения, коротко поклонился.

— Прошу прощения, ваше величество, это больше не повторится. Работа у меня такая, не слишком чистая.

Оставшись один, Ксеон задумался, хотя это давалось ему с трудом. И мысли снова и снова возвращались к Данивьен. Почему она не погибла, освободив его от ошейника? Вряд ли это был промах Аламара. И почему, если и вправду она несла в себе частицу Дара, он никогда в ней ничего такого не чувствовал?

Он побарабанил пальцами по столу.

Потом отвлекся, размышляя о том, что необходимо усилить охрану. Мастер Нирс, хоть и слепой, по-прежнему мог представлять опасность. Кто знает, чем он сейчас занят, и какие мысли бродят в его умной голове?

Ксеон потянулся сознанием к своему войску. Связанные алой паутиной, они откликнулись почти мгновенно, стоило только коснуться их мыслью. В этом отклике уже не было радости и обожания, но чувствовалось стабильное удовлетворение и даже спокойствие.

Самым удивительным было то, что с драконом его уже не соединяла паутина, скорее, багровое, вязкое на восприятие марево. Как будто они с механоидом плавали в этом невесомом облаке, связанный друг с другом куда крепче, чем другие.

Это внезапно оказалось интересным, будило разрозненные, разбитые на осколки старые воспоминания.

Вот он, лишенный воли подросток, слоняется по дворцовой библиотеке. За окном ночь, ведь только ночью можно ускользнуть из своего крыла и погулять по дворцу. Библиотека огромна, но тянет именно туда, где сложены на полках «запрещенные» книги. Это — единственный источник знаний о том, что делать с Даром менталиста. И он, ловко орудуя отмычкой, отпирает замки, а потом жадно пожирает глазами рукописные строки, пульс скачет, и дыхание сбивается оттого, что в любой момент кто-нибудь может зайти и обнаружить принца за поглощением запретных знаний.

Да, именно тогда он и вычитал про общее ментальное поле.

Это случалось редко, но все же бывало, когда механоид сам выбирал хозяина. Там, в старинной книге с пожелтевшими, хрустящими пергаментными страницами, на полях осталась чья-то приписка: избранный хозяин может призвать механическую сущность, даже не пользуясь Даром менталиста.

Ксеон хмыкнул. Выходит, рукотворный дракон, произведенный магами-конструкторами, мог стать самым верным и неподкупным слугой?

Он пожалел о том, что громоздкое тело механоида не поместится внутрь дворцовых коридоров, затем подумал о том, что некоторое количество тварей все же придется призвать, что называется, «ко двору», исключительно с целью иметь под рукой тех охранников, которые не продадутся и не предадут.

Мысли, обежав круг, вернулись все к той же Данивьен.

Не могла она быть магом, просто не могла. Он бы почувствовал.

Но если не она, то кто?

Он снова терялся в происходящем, и снова накатывало удушающее чувство страха оттого, что ощущал себя жалкой щепкой в бушующих волнах.

Если бы Дани была здесь… Тогда все стало бы легче. Он смотрел бы в ее светлое и доброе лицо, вдыхал бы слабый, едва ощутимый аромат яблочного варенья…

Тоска нахлынула с новой силой, а в груди, словно шип, засело чувство самой обычной зависти. Аламар Нирс остался без руки и без глаз, но при этом Белочка сбежала с ним. Отвергла королевское предложение и сбежала.

Дура.

Или… неужели правда успела полюбить этого ублюдка?

Он с силой хлопнул ладонями по столу и поднялся. Нужно было срочно, сию секунду поговорить с кем-нибудь… Темнейший, да с той же Льер. Она хоть и стерва, но разговоры с ней отрезвляют и порой помогают взглянуть на происходящее совсем под другим углом.

В нынешние апартаменты Льер Ксеон входил без стука. Это были комнаты, обставленные строго и даже скромно, но зато здесь имелся огромный стол, а поверх уже расположились склянки из цветного стекла, коробки, мешочки, весы, горелки и миниатюрные тигли — в общем, все, что могло понадобиться для изготовления артефактов.

Сама Льер, с вымытыми и тщательно уложенными волосами, по самое горло затянутая в серое платье, раскладывала по столешнице содержимое большого деревянного ящика — колбы из тонкого прозрачного стекла и такие же стеклянные изогнутые трубки. Она лишь глянула на Ксеона исподлобья и, ничего не сказав, продолжила свое занятие.

Он несколько минут молча наблюдал за ее действиями, а затем, сам того не ожидая, пожаловался:

— Они сбежали втроем. Эльвин, Аламар и Дани.

Льер пожала плечами и ничего не ответила. Только взгляд сделался колючим и насмешливым. Желание поделиться с Льер неудачами резко уменьшилось, но Ксеон все же сказал:

— Они ушли порталом. Я ума не приложу, кто мог открыть портал. Среди них не было телепортеров.

Льер усмехнулась. Ее тонкие пальцы пробежались по разложенным в ряд трубкам.

— Инквизиция говорит, что портал открывал дилетант, возможно, дикая ведьма или маг без регистрации.

— И ты пришел, чтобы спросить совета, — без тени насмешки подытожила Льер, — у тебя отсутствует совесть, Ксеон. Ты, видать, без нее родился.

Он нахмурился. Все верно, ему позарез нужно было услышать чье-то мнение. Желательно мнение того, кто хоть сколь-нибудь разбирался в происходящем и хотя бы немного в магии — и это помимо инквизиции и тайного сыска.

— Я бы поставила на твою несостоявшуюся фаворитку, — как бы между прочим заметила Льер.

— Я не чувствовал в ней элементов Дара.

— Это потому, что ты мыслишь весьма ограниченно, — на губах Льер расцвела улыбка, — твое мышление зажато в узких рамках того, что мы все считаем единственно возможным. И ты не в состоянии выдраться из замкнутого круга стереотипов.

— Дерзишь? — он взял один из пузырьков, посмотрел сквозь него на свет магкристалла, — забыла о покорности?

— Ничуть, — Льер прищурилась и смотрела зло, с вызовом, — обладатель элемента расщепленного Дара не в состоянии определить Дар нерасщепленный, ровно до тех пор пока не используются отдельные элементы спектра. Это всем известно, так ведь? А обладатель нерасщепленного Дара вполне мог организовать портал и утащить за собой всех желающих.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Невозможно. Этого не было со времен последних айхи.

— Но если этого не было раньше, это вовсе не значит, что не будет никогда, — сказала Льер, — а теперь оставьте меня, ваше величество. У меня много работы.

Глава 11

Цепочка договоренностей

Рассвет, пробираясь сквозь занавески не первой свежести, медленно наполнял тесную комнату, трогал прозрачными невесомыми пальцами платяной шкаф у стены, смотрелся в мутное зеркало, что над умывальником, и сдувал вуаль темноты с умиротворенного лица Дани.

Она еще крепко спала, лежа на животе, обхватив тонкой рукой подушку. Светло-рыжие, коротко остриженные волосы вились кольцами, обрамляя лоб и высокие скулы. Из-за того, что брови и ресницы тоже осветлили, лицо изменилось до неузнаваемости, стало совершенно мальчишеским, но при этом трогательным и беззащитным.

Аламар поднял левую руку, к наличию которой все никак не мог привыкнуть, невесомо коснулся маленького уха Дани. Простое прикосновение обожгло, тело вмиг натянулось струной, и он едва сдержал желание схватить Данивьен и прижать к себе, впитывая ее тепло. Аламар вообще ловил себя на том, что хотел прикасаться к Дани постоянно. Да он и трогал ее ежеминутно, и все никак не мог унять этот странный голод — постоянно ощущать пальцами ее теплую шелковую кожу.

Дабы избежать соблазна, он отвернулся, поворачиваясь на другой бок. В конце концов, нельзя быть таким эгоистом: жена беременна, и должна хотя бы высыпаться, не говоря уже о том, что в ее положении совершенно неразумно участвовать в очередном государственном перевороте.

Он невольно улыбнулся, вспомнив, с какой горячностью его девочка отстаивала свое право на то, чтобы отправиться в столицу.

Его драгоценная девочка, перед которой он был слишком виноват, но которая подарила вторую жизнь…

Аламар закрыл глаза и все же попытался вспомнить тех, погибших: голубоглазого младенца и невероятно красивую женщину с золотыми волосами. Они пришли из воспоминаний, как и раньше, но уже почти не причиняя той боли, от которой хочется выть и биться головой о стену. Он вздохнул. Здесь нет выбора, они останутся с ним до конца, но все же… ведь они не будут против, если урвет себе хотя бы маленький кусочек счастья?

На плечо деликатно легла теплая рука Данивьен. Она как будто чувствовала его мысли, и вмешивалась именно тогда, когда следовало. Вот и сейчас, придвинулась ближе, прислонилась горячей со сна щекой к спине и просто молчала, щекоча кожу легким дыханием.

— Дани…

— Нам пора, да? — прошептала она.

Он повернулся к ней, не удержался и сгреб в охапку. От нее одуряюще пахло покоем и счастьем, и Аламар в который раз ощутил укол вины: он ведь хотел сломать все это, возомнил себя едва ли не Всеблагим. Простила ли она? Наверное. По крайней мере, в это очень хотелось верить.

Легонько касаясь губами ее гладкого лба, прижал к себе. Почувствовать бы, как толкается ребеночек… Но еще рано, слишком рано.

— Пора, — прошептал в сладкие губы, — игра начинается, Дани.

* * *

Проваливаясь вслед за Дани в раскрывшийся портал, Аламар и вообразить себе не мог, куда его вышвырнет. Впрочем, Дани обворожительно прошелестела, что знает замок Энц как свои пять пальцев, и потому выберет такое место, где их вряд ли кто заметит. И он поверил. А когда в глаза брызнул мягкий, рассеянный свет, едва не швырнул огнем во все стороны, потому что ожидал темный подвал, а оказался…

— Тшшшш, — она мягко обняла его, — все в порядке. Видишь, никого здесь нет.

— Мы точно в замке Энц? — прижал к себе ее, с наслаждением перебирая пальцами каждый позвонок и зарываясь носом в рыжие кудряшки.

Место, куда их привел портал, весьма отличалось от всего того, что Аламар раньше видел в замке. Здесь было на удивление светло и чисто. Стены в мраморе. И небольшой бассейн у ног, по воде в разные стороны разбегается мелкая рябь.

Дани подняла к нему лицо, на котором привычны были только глаза.

— Мне это место Эльвин показал, чтоб я могла мыться… и чтобы никто не подглядывал.

— Эльвин, говоришь? — в груди неприятно кольнуло, — что еще тебе Эльвин здесь показывал, а?

Данивьен улыбнулась и окончательно стала похожа на рыжего озорного сорванца.

— Я никогда не думала, что ты будешь ревновать.

— Разумеется, буду. Я страшный собственник, госпожа Нирс. И по возвращении в гостиницу устрою допрос с пристрастием о том, какие отношения у вас были с господином Лаверном.

— Ты сам знаешь, что никаких, — растерянно прошептала она.

— Знаю, — Аламар прижал ее к себе еще крепче. Помолчал, осматриваясь, затем спросил: — как отсюда выбраться? И куда мы попадем?

Данивьен вывернулась из рук и быстро подошла к определенному месту в стене. Сразу и не было видно, что там трещина.

— Вот здесь, — донесся ее голос, — сейчас я выгляну…

Дани исчезла, как будто просочилась сквозь стену, а затем вновь появилась, довольная.

— Там жуткий туман, Аламар. Если только здесь все не набито охраной, мы спокойно доберемся до входа в жилые помещения и сможем подслушать, где держат принца.

— Ты хорошо знаешь, как и куда идти, верно? — только и спросил он. В груди сделалось тепло и приятно от гордости за свою девочку.

Дани только кивнула, поманила за собой.

— Идем. Я, правда, не знаю, кто здесь нынче смотритель… Когда были Джема и Фольм… — и запнулась.

Аламар понимал, отчего. Вспоминать это было по меньшей мере неприятно. С другой стороны, как ни крути, история их знакомства.

— После них был назначен другой смотритель, и ему в помощь приставлены еще трое солдат, — сказал он, — не думаю, что от этого все изменилось. Ели кухня — самое теплое место, то они сидят там. Ну, что ж, идем.

Но что-то заставило задержаться. Одна очень интересная мысль, которая мелькала еще накануне, но так и не оформилась окончательно. Зато теперь…

«Рискованно, очень».

«А пытаться разыскивать Шедара — не рискованно? Да еще и с беременной женой?»

— Погоди, — он цапнул Дани за руку буквально за миг до того, как она выскользнет в туман, — давай попробуем откорректировать план.

Она удивленно приподняла светлые брови, отчего непременно захотелось ее зацеловать.

— Ты хорошо помнишь, как выглядел принц? — самым беззаботным тоном спросил Аламар.

Дани вздрогнула и нахмурилась.

— Я не понимаю, зачем ты спрашиваешь. Мне казалось, что…

— Шшшш, моя маленькая. Я вот что подумал. А если мы не будем пытаться разыскать Шедара? Что, если потребовать у смотрителя свидание с узником?

В шоколадных глазах Данивьен скользнуло понимание, но все же она с сомнением покачала головой.

— Я никогда этого не делала. А вдруг не получится?

— Дани, — он взял ее лицо в ладони и несколько мгновений с наслаждением вглядывался в родные черты, — милая, ты мне руку отрастила. Что тебе стоит немного подумать и изменить мое лицо? Но только не навсегда, конечно. Мне бы не хотелось всю жизнь носить лицо Ксеона…

— Хорошо.

Дани прикусила губу, решительно отстранилась, затем указала на мраморную скамью.

— Присядь. Мне нужно… немного времени. И посиди вот так, с закрытыми глазами.

Он подчинился. Что-то было невозможно прекрасное в том, чтобы слушаться свою жену. Почти забытое, заставляющее сердце биться быстрее, а горло предательски сжиматься. И — ощущение легких касаний ее пальчиков ко лбу, к щекам, к подбородку. Кожа начала слегка зудеть, это было уже неприятно, но он терпел, спокойно и неподвижно, пока Дани не объявила:

— Все. Уж не знаю, как это удалось, но теперь тебя от Ксеона не отличил бы и король Маттиас.

Он не удержался, ощупал зудящее лицо. Ощущения были странными: пальцы как будто упирались во что-то мягкое, а потом проваливались внутрь, к лицу настоящему.

— Как эта магия хотя бы называется? — только и спросила Дани, хмурясь. Было видно, что ей совершенно не нравится лицезреть Ксеона, а его это только порадовало. Перегорела, значит, первая любовь, выцвела и осыпалась тленом, чтобы дать свободу — очень хотелось в это верить — новым чувствам.

— Магов с этой частью Дара называют десепторами, — он взял Дани за руку, — ну что, теперь идем?

Протискиваться в трещину оказалось не так-то просто. Маленькая Данивьен выскользнула наружу словно рыбешка из ладони, а вот верховному инквизитору пришлось попыхтеть. Потом он вывалился в густой, словно молоко, туман, и тут же Дани потащила за собой вперед.

— Здесь часто так бывает, — поясняла она на ходу, — это же Энц. Поэтому здесь и заключенные долго не живут.

— И ты бы здесь долго не прожила, — пробормотал он, — впрочем, теперь уже не важно…

Оскальзываясь на влажной гальке, они добрались до боковой калитки и вошли во внутренний двор замка. Дани быстро огляделась и пошла в привычном направлении, этакий щуплый мальчуган в мешковатой одежде. Аламар следовал за ней неотступно, а в голове бухало — лишь бы все прошло удачно, лишь бы их не раскусили… Будь он один, не волновался бы так. Но Дани, его девочка, его куколка — должна была уцелеть в любом случае. Что бы ни случилось.

Первым в тумане им встретился молодой солдат. Аламар выпятил грудь, остановился, а Дани наоборот, спряталась за ним. И, поймав совершенно ошалелый взгляд парня, приказал не терпящим возражений тоном:

— Солдат, сопроводи меня к моему брату.

Правда, вместо ожидаемого низкого поклона, услышал в ответ:

— А ну, стоять! Кто такие?

И солдатик бодро рванул из ножен саблю, вытаращив глаза и изо всех сил дуя в свисток.

Привычное тепло на кончиках пальцев, за мгновение до того, как этот чересчур бдительный страж обратится живым факелом. Но нет… нельзя. Тогда точно ничего не выйдет.

И он спокойно стоит, ждет, пока из кухни, словно горох, повыскакивают еще трое, и среди них — тучный мужчина, новый смотритель замка Энц, тюрьмы для избранных.

Впрочем, в отличие от солдат, смотрителю уже отправили портрет нового монарха: даже в молочных хлопьях тумана было видно, как перекосилось от ужаса мясистое лицо, и затрясся двойной подбородок.

— Прекратить! — рявкнул смотритель, а сам уже бросился на колени, вытирая штанами мокрые камни под ногами. — Ваше величество! Помилуйте, помилуйте меня. Этих дураков сразу на виселицу, я рапорт подам…

Аламар выдохнул. Потом осторожно завел руку за спину, и тотчас же почувствовал как в него вцепились ледяные пальчики Дани. Он осторожно пожал ее узкую кисть и отпустил. Чуть позже… он успокоит свою девочку, будет прижимать к себе и закутывать в теплое одеяло. А сейчас нужно было добраться до Шедара.

— Не нужно никого наказывать, — милостиво сказал он, — поднимись. Я ценю, что мои солдаты исправно мне служат. Бдительность — прежде всего. Но я тороплюсь, намеренно прибыл порталом, чтобы обсудить некоторые вопросы с моим братом.

Смотритель шустро поднялся и, все еще на полусогнутых, не переставая отвешивать поклоны, жестом пригласил внутрь.

— Извольте, ваше величество. Сейчас я сопровожу вас к узнику. Ведет себя отлично, смирный и тихий, словно овечка. Никому и слова поперек не скажет…

— Ведите, — отрезал Аламар.

Шагая по мрачным галереям замка Энц, он спиной чувствовал испуганный взгляд Дани. Более всего на свете хотелось обернуться, взять ее за руку и сказать, что все будет хорошо. Но — Претемный! — он должен был некоторое время корчить из себя монаршую особу, чтобы дать им всем шанс на счастливое будущее.

— Сюда, ваше величество, сюда! — семенил рядом смотритель замка.

И они уходили все дальше от дневного света, в сырое и холодное подземелье. Аламар хмыкнул. А ведь Ксеона содержали в куда более приятных условиях. Мог бы быть милостив к брату, ведь Шедар не сделал ему ничего плохого. С другой стороны, холод и сырость — лучшие друзья болезни. Узники замка Энц долго на этом свете не задерживались.

Наконец грохнул ржавый засов, и Аламар, затаив дыхание, ступил в камеру, в кромешную тьму. Рявкнул:

— Все вон! Кроме тебя.

И едва успел схватить за локоть Данивьен, которая тоже потянулась к выходу.

— Сейчас-сейчас, — проквакал смотритель, — вот, ваше величество, возьмите магкристалл. Вы приказали держать преступника… гхм, вашего брата, в полной темноте…

«Чтобы помер быстрее», — про себя подумал Аламар и невольно скрипнул зубами.

Все же это было правильно, не оставлять Ксеона на троне. И не потому, что Рехши слишком хорошее королевство для такого короля. Просто король чересчур уж ублюдок.

«Чересчур», — повторил Аламар, наблюдая за тем, как тусклый свет активированного магкристалла разгоняет темноту.

Позади ойкнула Дани, да оно и понятно — зрелище не для женских глаз.

— Пошел вон, — зло повторил Аламар. И, дождавшись, когда смотритель покинет камеру, быстро подошел к Шедару.

Принц сидел в углу, закрывая руками глаза от света. Железные оковы были и на руках, и на ногах, цепи тянулись к вбитым в стену крюкам. На принце совершенно не было теплой одежды, как забрали его из дворца — в нарядном сюртуке, батистовой сорочке и щегольских туфлях — так он и томился в заключении. И глядя на тонкие дрожащие пальцы юноши, которыми он прикрывал от света глаза, Аламар испытал такой прилив бешенства, что, казалось еще чуть-чуть — и разнесет этот замок по камешкам.

«Значит, решил все-таки уморить. Сам убить не решился, а, Ксеон? Отдал холоду, и тьме, и болезни… человек не живет долго в полном мраке, и тебе это хорошо известно».

— Ваше высочество, — нерешительно пробормотал он, опускаясь на колени рядом с принцем.

Парень вздрогнул всем телом и совсем по-детски всхлипнул. Медленно отвел руку от слезящихся воспаленных глаз и в ужасе уставился на личину Ксеона.

— Ты, — слабо прошептал Шедар, — братик… за что ты со мной так? Я ведь сделал все, что ты хотел… Все! И ты обещал мне…

Еще мгновение Аламар прикидывал, хочется ли ему оставаться Ксеоном, и насколько опасно открыть Шедару правду, а затем решился. Сил не хватало и дальше мучить этого ни в чем неповинного мальчика. Вина Шедара была лишь в одном — в том, что именно он оказался наследным принцем и сыном Маттиаса.

— Ваше высочество, — тихо произнес Аламар, — не делайте резких движений и не кричите. Переговорим так тихо, как только сможем.

Шедар отпрянул, все еще закрываясь руками. Звякнули цепи. У принца были довольно тонкие и нежные запястья, и железо стерло их в кровь. Однако, парень быстро взял себя в руки.

— Кто вы? — едва слышно спросил он, — мне кажется, я знаю ваш голос…

— Не Ксеон, это точно. И сейчас не имеет значения, кто я. Важно то, о чем я вас спрошу, ваше высочество.

— Что вы хотите? — растерянно прошептал Шедар.

— Вашего брата так просто не остановить, — честно сказал Аламар, — он сейчас силен. У меня есть на примете человек, который может нам помочь, но вряд ли он… она… будет делать это даром. Скажите честно, ваше высочество, вы хотите выйти отсюда живым?

— Кто ж не захочет, — юноша усмехнулся и умолк. На его лице страх сменился интересом к происходящему.

Аламар помолчал, оглядывая Шедара. Темнейший! Сколько у них еще времени? И как долго протянет этот мальчик? И, наконец, можно ли облегчить его участь прямо сейчас, не вызвав подозрений? Ответов не было. Единственное, что казалось очевидным — так это то, что еще некоторое время Шедару придется провести в подземелье.

— Тогда спрошу другое, — сказал Аламар, — вы готовы жениться ради того, чтобы выйти на свободу?

— Жениться?.. Но… на ком?

Он усмехнулся. И ответил:

— На ависийской принцессе Льер.

За спиной невнятно пискнула Дани.

«Да-да, девочка моя. На войне все средства хороши. А я не полезу драться с Ксеоном один на один, потому что у меня есть ты, да и я хочу увидеть своего ребенка».

— Но она же была невестой Ксеона, — хрипло прошептал принц.

— Возможно, это не самый плохой выход, ваше высочество. Поклянитесь, что женитесь на Льер, как только вас освободят… и мне будет тогда, что ей предложить… чтобы она помогла вам.

— Обмен, значит, — Шедар слабо улыбнулся, — а какая она, эта Льер? Я ее никогда не видел.

— Она красивая, и этого довольно, — Аламар чувствовал, что надо торопиться. Не ровен час истинный Ксеон пожалует. — Ну так что, ваше высочество?

Шедар устало откинулся спиной на стену, смерил Аламара долгим, внимательный взглядом.

— Я согласен. Я клянусь памятью отца своего, что возьму в жены Льер из Ависии, как только вы освободите меня.

— Считайте, что вы уже сделали шаг к свободе, — быстро проговорил Аламар, — теперь, полагаю, дела пойдут надлежащим образом.

Он поднялся на ноги, кивнул притихшей Дани, и сказал уже громко:

— Всего доброго тебе, брат. Пусть Всеблагий заботится о тебе.

Еще минута — и они снова в мрачном, пугающем коридоре, и следом семенит смотритель, потряхивая объемным пузом. В висках ухает пульс. Шедар все же узнал, остается надеяться, что будет молчать, даже если начнут спрашивать.

— Дай ему теплые одеяла, — Аламар отдавал приказания так, словно находился в своем кабинете, — принеси магкристаллы в камеру. Узник не должен умереть, понятно? За его жизнь ответишь головой.

Каменные своды как будто давили, хотелось быстрее на воздух. Да и Дани вон какая бледненькая, лишь бы в обморок не упала. Все же это не самая лучшая идея — таскать по таким местам беременную жену, но иного выхода пока что нет.

Вынырнув из подземелий в замковый двор, Аламар с наслаждением втянул полной грудью сырой воздух, напоенный запахами моря. Обернулся, посмотрел хмуро на смотрителя тюрьмы.

— Ты все понял? Надеюсь, повторять не нужно? Я могу наведаться в любое время, и упаси тебя Всеблагий сделать что-нибудь не так…

Окинул еще раз взглядом старые стены замка, ставшие последним пристанищем для многих и многих. Окутанные рваными клочьями тумана, они навевали смертельную тоску, дергали болезненно за невидимые нити глубоко в душе. От стен как будто разило тленом и смертью. Аламар невольно передернулся. Затем бросил взгляд на Дани — она тоже молча стояла рядом, смотрела на замковые постройки, и на личике была написана глубокая печаль.

— Дани, — шепнул он, — возвращаемся. Открывай портал.

И взял ее за руку.

* * *

— Я не могу в это поверить! — заявила Дани, стоило только тьме портала разомкнуться, выпуская в тесный гостиничный номер, — ты… ты взял с Шедара обещание жениться на Льер?!!

Дани беспомощно всплеснула руками и отвернулась. Аламар, посмеиваясь, подошел сзади и, обхватив за плечи, прижал к себе. Прошептал на ухо:

— А что тебя смутило, моя прелесть?

И осторожно куснул тонкую мочку, пожалев о том, что у Дани так и остались не проколоты уши. А какими роскошными серьгами она могла бы щеголять!

Но, кажется, куколка была и в самом деле расстроена. Обернулась, почти не глядя в глаза, провела руками по лицу, как будто соскребая чужую личину.

— Шедар — милый юноша. Тихий, скромный… А Льер? Да ты хотя бы знаешь, что собой представляет Льер?

— Льер хочет быть королевой, — снова прижал к себе сопротивляющуюся Дани, — это все, что мне нужно о ней знать.

— И не жаль тебе Шедара? — Дани вопросительно изогнула золотистую бровь.

— Не беспокойся о нем, моя маленькая. Шедар может оставлять впечатление безвольной тряпки, но это отнюдь не так. Не забывай, что он — сын Маттиаса. Поверь, ему будет по силам сладить с Льер.

— Даже не знаю, что и сказать…

Она хмуро смотрела на него, и от взгляда этих глаз цвета шоколада сердце плавилось от запредельной, неописуемой нежности.

— Ничего не говори. К тому же, надо еще спросить у Льер…

— А для этого нужно проникнуть во дворец, — подхватила Дани, — как мы это сделаем? Портал? Знаешь, у меня получается все лучше и лучше, и легче, и проще. Как будто дергаю за нитки, каждый раз — новый цвет.

— Это интересно, но я все равно не пойму. У меня-то только два компонента Дара.

— Как мы попадем во дворец? — настойчиво повторила Дани, в то время как ее пальцы уже зарылись в волосы, а мягкие губы приоткрылись в неосознанном призыве.

— Следующий, кого я планировал посетить, это твой Крысиный Король…

— А как он поможет попасть во дворец?

Смотреть на нее можно было бесконечно, на такую рыжую и совершенно на себя непохожую. Последней каплей в чаше его терпения стала расстегнутая пуговка на вороте рубашки и открывшийся взгляду уголок нежной молочно-белой кожи.

— Сейчас я тебе расскажу, — резко выдохнул он, подхватывая Данивьен на руки.

Она тихо ахнула от неожиданности, а потом обвила руками шею и прошептала:

— Ты никогда мне все до конца не рассказываешь.

— Возможно, я хочу выглядеть в твоих глазах мудрым и загадочным.

— Тебе хорошо говорить, ты учился… много где, — в голосе Дани серебром звякнула тихая печаль.

— Я и от тебя не отстану в этом вопросе, — получилось очень хрипло.

Кровать жалобно заскрипела, принимая вес двух тел. Словно слабый отблеск огня в ночи, мелькнула и пропала мысль о том, что подумают соседи по поводу таких двух братьев. На самом деле, было наплевать. Главное, чтобы инквизиция сюда не явилась, а вероятность того, что явится — ничтожно мала, поскольку гостиница даже не в городе, а у главного северного тракта…

Руки сами потянулись к застежкам штанишек Дани. Несколько ударов сердца — и под пальцами нежное, теплое тело, шелковая плоть ее женственности.

— Что ты делаешь? — кажется, Дани покраснела. Она так мило краснела, и все еще не могла привыкнуть к откровенным ласкам собственного мужа.

— Тебе не нравится? — он усмехнулся, хотя сдерживать себя становилось все сложнее.

Ее взгляд затуманился, губы маняще приоткрылись, а дыхание участилось, сделалось рваным. Одуряющий аромат женского желания ударил в голову, гася способность мыслить.

Еще через удар сердца он уже сдирал с нее штаны, покрывая поцелуями плоский живот, затем запустил руку под рубашку и сжал горячее полушарие, что так ладно помещалось в руке. Данивьен выгнулась под ним, приподнимая бедра, сбивчиво пробормотала:

— Пожалуйста… Аламаа-ар…

Даже то, как Дани произносила его имя, чуть растягивая гласные, было прекрасно.

— Моя девочка, — прохрипел он, наполняя ее собой, — моя.

И, задыхаясь от переполнивших чувств, и ощущения бесконечного падения, впился в пухлый рот голодным поцелуем.

…Потом они лежали в смятой постели, прижавшись друг к другу. И все казалось далеким и ненастоящим — и Ксеон, и встречи с Льер и королем городских крыс, и все-все-все. Аламар положил ладонь на плоский живот Дани, ему хотелось почувствовать биение крошечного сердечка, но точно также он понимал, что это сейчас услышит разве что Эльвин со своим даром целителя.

«Подожди немного, и он тебя пнет пяткой».

Он с благодарностью посмотрел на Данивьен. Девочка, чистая и светлая, подарившая ему смысл жизни. И самые главные слова сами собой сорвались с губ.

— Я тебя люблю, Дани…

Кажется, она чуть слышно вздохнула. Прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза.

Молчание.

Значит, еще не пришло то время, когда ответит. Но ведь он терпеливый, умеет ждать.

А пока нужно было заняться делами.

* * *

Смеркалось. Столица тонула в тумане, что протягивал кисейные рукава со стороны моря. Туман был настолько плотным, что магкристаллы в фонарях казались белыми точками, а немногочисленные прохожие угадывались только по мутным скользящим силуэтам.

— Не нравится мне все это, — сказал Эльвин, — так можно и перышко под ребра схлопотать.

Аламар прекрасно понимал его опасения: погода дрянь, подступает ночь. Для крыс — самое время, чтобы потом поутру нашли остывшее тело незадачливого лавочника или стряпчего.

— Именно для этого я тебя и взял, ты ж целитель.

Лаверн только покачал головой и указал взглядом на притихшую Дани. Она испуганно жалась к боку, словно цыпленок к наседке, а у Аламара от этого в душе распускались дивные цветы. Он прижал ее к себе еще крепче и сказал:

— Если что-то пойдет не так, Дани активирует портал. Так, милая?

— Не хватало еще на инквизиторов напороться, — буркнул Эльвин, — в гостинице говорили, что они теперь только и рыщут. Разыскивают, понимаете ли, государственного преступника.

Аламар пожал плечами.

— Пусть ищут. Только маги высших ступеней могут идентифицировать Дар без вспомогательных артефактов, а таковых в инквизиции было только я и Вилферс, да и то Вилферс странный какой-то, отказался от должности, сказал, что его призвание не в этом…

Шагая по скользкой мостовой, они быстро удалялись от широких, освещенных улиц, все более вдаваясь в небогатые кварталы, где что ни дом, то с обвалившейся штукатуркой и перекошенными ставнями.

— Наша задача — попасть к Крысиному королю, — повторил Аламар и невольно нахмурился.

В свою бытность верховным инквизитором он многое слышал об этом персонаже, и правду было не отличить от вымысла. Одно было известно достоверно, и в этом же клялись пойманные крысы: их король так же всемогущ, как божественные братья. А самым любопытным казался тот факт, что его никогда не могли поймать. Вообще никогда. Аламар не раз задавался вопросом — отчего же две службы, инквизиция и тайный сыск (а в особенности тайный сыск, который занимается людьми), оказываются бессильны? Ответ напрашивался сам собой: невозможно поймать преступника только в том случае, когда кто-то очень не заинтересован в его поимке. И это наталкивало на интересные умозаключения — например, о том, что Крысиный король не совсем тот, за кого себя выдает.

Аламар насторожился, почувствовав спиной пристальный взгляд. Началось? Ими заинтересовались крысиные братья?

— Осторожнее, смотри по сторонам, — обронил Эльвину.

И тут же едва успел дернуть на себя Дани — из тумана, словно бесенок из табакерки, выскочил оборванный субъект с ножом и оскалился. Почерневшие зубы были спилены треугольниками, и Дани охнула, шмыгнула за спину.

Огненный хлыст ожил как будто сам собой, доведенное до совершенства владение Даром позволяло не раздумывать над тем, когда и как использовать магию.

— Назад, — коротко приказал Аламар, — тронешь — сгоришь.

Оскал на грязном перекошенном лице сделался шире — и отвратительнее. Но крыса как будто и не слышал предупреждения, его взгляд шарил по Аламару, а затем вдруг сделался донельзя испуганным и потрясенным.

— Тебя ждут, — просипел крыса, — тебя… вас. Приказано сопроводить.

— Кто нас ждет? — уточнил Аламар, едва веря в такую удачу. Выходит, Крысиный король сам заинтересовался их персонами. С чего бы?

— Старина Рой. Идите, отведу.

Эльвин осторожно взял за локоть, процедил на ухо:

— И ты ему веришь?

Аламар лишь плечами передернул.

— А что они нам сделают, Эльвин? Дернутся — умрут. Я с ними цацкаться не буду.

— Рой хороший, — пискнула Дани, — я тебе не говорила, но…

— Вот и увидим, — он крепко сжал ее руку, — насколько он хороший и может ли помочь.

Крыса медленно шел впереди, то и дело оборачивался, проверяя, следуют ли за ним, и периодически посвистывал определенным образом. Последний фонарь с магкристаллом остался далеко позади, сумерки стремительно сгущались. Восприятие казалось натянутым, почти звенело, словно тетива: он должен был слышать кожей и видеть спиной, иначе… кто знает, чем закончится эта прогулка?

Потом крыса снова приблизился, раболепно кланяясь, и протянул какие-то грязные тряпки.

— Это что? — Аламар хмуро посмотрел на чудовище в человеческом облике. Весь в гнилых язвах, крыса внушал отвращение, казалось, ничего человеческого не осталось в этом больном насквозь теле. Да и вообще, непонятно было, как его ноги держат.

— Глаза надо завязать. Старина Рой приказывает, он не хочет, чтобы его нашли.

— Ты считаешь нас идиотами? Мы завяжем глаза, и вы нападете?

Крыса пожал костлявыми плечами.

— Мне приказали — я делаю. Завяжите глаза и возьмитесь за руки, я отведу. Уже недалеко.

Аламар прислушался к собственным ощущениям. Вроде бы крыса не лгал, и вроде бы все шло по плану… Но сможет ли он вовремя почувствовать опасность, если будет пребывать в полной темноте?

Наверное.

Не стоит злить Крысиного короля, надо подчиниться.

И тут внезапно жуткий, леденящий страх цапнул за горло. Он ведь… был уже в такой темноте, от которой все внутренности выкручивает, и тошнит, и сам себе кажешься запертым в гробу при жизни… Его передернуло.

Аламар быстро вытер ледяной пот со лба и сказал:

— Я не буду завязывать глаза. Если ваш главарь не хочет, чтобы мы видели его убежище, пусть выйдет сам. Иди, передай.

И поймал удивленный взгляд Эльвина.

Ну, что ж, у верховного инквизитора тоже теперь есть свои маленькие слабости.

Крыса склонил всклокоченную голову набок, как будто размышляя. Потом прошипел:

— Хорошо. Боюсь, это совсем не понравится Старине Рою, но поговорить с вами он все же хочет. Ждите.

И порскнул в туман, исчез бесследно. За спиной тяжело вздохнула Дани.

— Ты уверен, что поступаешь правильно? — проговорил Эльвин.

— Не уверен. Но я не могу… не видеть, — честно признался Аламар.

Они помолчали. Затем Эльвин вновь подал голос.

— Откуда бы Крысам знать о нас? Кто-то предупредил?

— Скоро узнаем, — Аламар вслушивался в звуки города и пытался сообразить, что делать дальше.

Так и стоять?

Или плюнуть на все, развернуться и уйти, а потом пытаться самостоятельно проникнуть во дворец? Туда-то Дани сможет перебросить их порталом, но вот беда: еще придется разыскивать Льер, и пытаться как-то переговорить с ней. А если ее охраняют, то все будет непросто.

На самой границе слышимости что-то клацнуло о камни.

Тело напряглось само собой, и Дар жарко полыхнул в груди. О, он ведь прекрасно знал этот звук: так царапают камни металлические когти рукотворных тварей.

— Дани, милая, будь готова открыть портал в гостиницу, — тихо сказал Аламар, вслушиваясь, — становитесь спинами друг к другу, вот так.

Тихое клацанье. Снова.

Механоиды разгуливают по городу?

И где, побери его Темнейший, Крысиный король?

А если механоиды, то… снова накатывала душная волна паники. И Аламару показалось, что он слышит их крики, бедных, его несчастных любимых, которые погибли и оставили его одного. Неужели все повторялось? Тогда — его семья превратилась в кровавое месиво, а сейчас — Дани?

Стиснул челюсти. До ломоты в висках, до зубовного скрежета. Эту тварь, что заняла трон, все же надо уничтожить, как бешеную собаку, чтобы больше никому и никогда…

Клацанье оборвалось так же внезапно, как и началось. Впереди, в густом тумане, замаячили неясные силуэты; среди них выделялся один, выше и шире в плечах, чем прочие.

— Дани, будь готова, — едва слышно проговорил Аламар, одновременно выпуская из-под рукава пламенеющий жгут. Огонь мягко обтек запястье, закрутился вокруг пальцев, готовый сорваться в любую минуту.

И снова клацанье металлических когтей.

— Здесь они, ваше величество, здесь, — донесся сиплый голос крысы, — не пожелали глаза завязывать, что я могу поделать?

— Если ушли, я тебе голову оторву, — ответил кто-то глубоким сочным басом.

Похоже, Крысиный король все-таки снизошел. И снова вопросы, тысяча вопросов: почему трое неприметных путников стали ему интересны настолько, что он их выследил?

— Там пиромант, — снова голос крысы, — осторожнее, ваше величество.

— Да знаю я.

И наконец шагнул из пелены тумана, остановился на расстоянии вытянутой руки, всем видом своим демонстрируя спокойствие скалы.

Аламару показалось, что сердце пропустило удар.

Он ведь знал этого человека. Не то, чтобы близко был знаком, но видел не единожды.

И одновременно с этим пришло понимание того, отчего крысиный король так и остался непойманным. Его попросту не ловили, а если надо было, делали вид.

Кто ж будет ловить самого себя?

— Рой, — выдохнул Аламар, но огненный хлыст прятать не спешил. Неясно, чего ждать от этого… некоронованного короля.

Бородатый здоровяк ухмыльнулся, упер руки в бока.

— Я самый. И вам повезло, что первым вас нашел я, а не инквизиция.

Взгляд темных глаз скользнул по Аламару, переполз к Дани. Крысиный король прищурился.

— А, и ты здесь, цыпленочек. Должен сказать, мальчик из тебя тоже прехорошенький… Ладно уж, идемте, нечего на улице стоять.

Аламар усмехнулся. Ну кто бы мог подумать, что глава тайного королевского сыска тоже порадует себя собственной короной?

Все боялись черной маски верховного инквизитора.

А на самом деле стоило бояться неуклюжего здоровяка, который ухитрился держать весь город в своих медвежьих лапах, и который одновременно принадлежал двум совершенно разным мирам, а потому смотрел на все происходящее из всех нор и щелей, тысячью неприметных крысиных глаз.

Дани вдруг метнулась вперед и схватила Роя за руки. Аламар даже не успел ничего сделать. Ну не кричать же теперь, что фамильярничать с Роем Сандором куда опаснее, чем обниматься с крокодилом…

— Рой, миленький! Я так боялась, что ты не захочешь с нами разговаривать! Ты нам так нужен!

Угрюмое лицо Сандора смягчилось.

— Цыпленочек, я ж тебе говорил, что ты везучая. На ваши поиски король отрядил столько народу, что мои несчастные подопечные уже не знают, в какую нору спрятаться. И еще, цыпа, между нами — я бы тебе не дал никакого оружия. Убивать должны те, кто умеет это хорошо делать. Как я, например, или мастер Нирс. Уж прости, но я сложил два и два… Какой еще пиромант может быть рядом с тобой? Только тот, кого Ксеон сперва провозгласил погибшим, а потом сам же и оживил.

— Так, значит, Розетта принесла тебе записку? — голосок Дани сел от волнения, и Аламар все же сделал то, что был должен: подошел и приобнял ее за талию, поддерживая, давая понять Рою, что не позволит причинить ей вред.

Сандор хмыкнул, привычно улыбаясь в бороду.

— Темная ведьма и инквизитор. Какая замечательная парочка. И лекарь с ними. Ну, идем, что ли.

И продолжил, уже на ходу:

— Твое чудище в самом деле нашло меня. Честно говоря, я думал, что на том моя жизнь и закончится, но нет. Распахнуло пасть, и оттуда на меня вывалился этот твой клочок бумаги. Нет, цыпленок, я бы не дал тебе оружия. Потому что у тебя все равно бы ничего не вышло, уж прости.

— А где сейчас Розетта? — спросила Дани опечаленно, — ушла обратно к Ксеону?

— Если бы, — Рой притворно вздохнул, — если бы…

— Позови ее, — сказал Аламар, понимая, что с женой предстоит долгий разговор.

Много всего произошло, пока он валялся в подземелье, закованный в цепи.

И еще… тонкой иголочкой щекотала неприятная мысль о том, что он понятия не имеет о том, как там Ньями и Кио. Но это все потом. Сперва — его величество Ксеон.

Дани замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Замерла с закрытыми глазами, почему-то протягивая вперед руки.

Еще мгновение — и металлическое клацанье раздалось совсем рядом, и из тени вынырнуло матово блестящее чудовище. Изумруды глаз ярко сияли в потемках.

— Розетта! — счастливо воскликнула Дани, — это ты!

И, шагнув навстречу механоиду, Дани обхватила того за мощную шею, прижалась щекой к огромной, устрашающего вида морде.

— Ну, вот так, — Рой подошел к Аламару, — можешь себе представить, каково мне было, когда эта милая зверушка никуда от меня не ушла, и крутилась, крутилась вокруг… День за днем… А я, понимаешь, должен был гадать — это она просто так, не знает, куда идти, или намерена мне голову откусить?

А потом, помолчав, добавил:

— Ты тоже везунчик, Аламар Нирс. Но о чудесах, судя по всему, лучше молчать. Они не терпят огласки.

Глава 12

Последнее звено

Рой привел их к совершенно заброшенной на вид лачуге, единственное окно которой было старательно заколочено досками, а на двери висел тяжелый и ржавый замок. Совершенно по-хозяйски он поковырялся в замке отмычкой, затем снял его и отворил дверь, пропуская всех внутрь. Хмыкнул, когда Розетта протиснулась вслед за Дани, стесав при этом подгнивший дверной косяк. Аламар вошел последним и слышал, как Рой приказал крысе стеречь и быть начеку.

Внутри дом выглядел совсем по-иному, почти уютно: судя по всему, там было две жилых комнаты. В первой стоял стол и несколько стульев, а в камине мерцали оставленные заранее магкристаллы. Наверное, Рой и сам постоянно использовал этот невзрачный и совершенно неприметный домишко для собственных целей. Дверь во вторую комнату была закрыта, но Рой махнул рукой по направлению к ней.

— Пусть Данивьен и твой друг отдохнут немного, пока мы потолкуем.

Аламар хотел было возразить, сказать, что незачем его жене сидеть в комнате с другим мужчиной, но Дани спокойно направилась туда, и за ней же тяжелой поступью двинулся механоид.

— Иди и ты, — тяжело роняя слова, сказал Сандор, глядя на Эльвина.

Тот бросил на Аламара напряженный взгляд, пришлось кивнуть, мол, посиди с Данивьен, пока мы здесь поговорим. Тогда Эльвин удалился вслед за Данивьен и механоидом. Рой плотно прикрыл за ними дверь и вздохнул. Затем прошелся к камину, нажал на стену в определенном месте и извлек из тайника запечатанную бутыль и два оловянных кубка.

— Садись, мастер Нирс. У меня есть к тебе вопросы, и первый из них — скажи, отчего я не должен арестовать тебя тотчас же и не отправить к его величеству Ксеону? Как ни крути, выследили вас мои крысята.

Рой уселся за стол, откупорил бутылку и щедро налил темно-красного, густого, как кровь, вина в оба кубка.

Аламар тоже сел за стол, понюхал вино. Пахло… просто вином. Никаких посторонних запахов. Хотя, конечно же, яд может совершенно ничем и не пахнуть, на то он и яд.

— Не бойся, — от взгляда Роя ничего не укрылось, — мне совершенно незачем тебя травить. Но хотелось бы услышать правду. И о том, что произошло на полигоне, и о том, почему его величество сперва объявил тебя мертвым. А еще мне жутко интересно, как тебе удалось отрастить руку. У тебя ведь не было левой руки, я не ошибаюсь? Теперь же все на месте.

Аламар усмехнулся. Правду ему подавай… Что ж, просили — получайте.

— На полигоне принц Ксеон захватил власть над механоидами и, судя по всему, убил короля Маттиаса.

Рой приподнял густые брови.

— То есть, ты не знаешь, что на самом деле случилось с нашим безумцем Маттиасом.

— Я пытался его прикрыть, — честно сказал Аламар, — а потом… слабо помню. Удар был. Помню хруст собственных костей. Очнулся в подвале, на цепи, обложенный артефактами сдерживания. И… я пошевелиться не мог. Не тело, а рубленое мясо с костями. Но Ксеон меня восстанавливал. Ему, видать, хотелось насладиться победой.

— А, вот оно что… — Рой залпом осушил кубок и добродушно кивнул Аламару, — ты выпей, полегчает.

— Мне и без того хорошо. — Аламар отодвинул вино, — я не буду сейчас пить, Рой Сандор. Мне нужна ясная голова, потому что…

— Потому что ты решил разыграть собственную пьесу? Хочешь его величеству задницу надрать?

— Вроде того. Для этого я и хотел разыскать Крысиного короля, с которым умудрилась познакомиться моя жена.

— Да уж, умудрилась, — Рой улыбнулся, и улыбка эта была теплой, — но об этом позже. Ты пришел за помощью. Но могу ли я оказывать поддержку тому, кто собирается нанести вред его величеству? Я все-таки заведую тайным сыском, моя задача — охранять короля. Иными словами, мастер Нирс, ежели Ксеон — наследник, почему я должен дать его убить?

Аламар, не сдержавшись, фыркнул.

— Как выяснилось, Ксеон вовсе не сын Маттиаса. Принц Шедар — единственный законный наследник, и его Ксеон отправил в замок Энц. Держит парня в таких условиях, что тот протянет недолго.

— Вот те раз, — Рой ухмыльнулся в бороду, — это точно, то, что Маттиас не отец Ксеона?

Вместо ответа Аламар нырнул пальцами во внутренний карман сюртука и извлек оттуда копирующий артефакт, который купил за немалые деньги на Кетокане. Артефакт был похож на монету, стороны которой раздуло до состояния подушечки. Он сдавил ее пальцами, и прямо перед Роем на стол из ниоткуда спланировал пожелтевший лист бумаги с оборванными уголками.

Рой осторожно взял его в руки, пробежался по строкам, написанным аккуратным женским почерком, затем поднял глаза на Аламара.

— Однако.

— Ксеону нечего делать на троне, — сказал Аламар, — я хотел просить помощи у Крысиного короля, но, ежели честно, не ожидал увидеть лорда Сандора.

Рой усмехнулся, все еще перебирая в мясистых пальцах копию письма королевы.

— Однажды я понял, что тайный сыск должен работать именно так, — задумчиво сказал он, — получается, что я в двух совершенно разных мирах, и смотрю на происходящее в городе под разными углами. Крысы считают меня своим. Аристократы считают меня своим. Удобно, веришь ли. Да и если бы не крысы, то я бы тебя не нашел. К тому же, все высматривают слепого калеку, а я встретил совершенно здорового мужика. Только перекрашенного.

— Бывает так, что случается чудо, — Аламар пожал плечами, — и мне бы не хотелось об этом говорить. Ты ж сам понимаешь, чудо не терпит огласки. Так ты… поможешь нам?

— Все зависит от того, что именно тебе от меня нужно, — сказал Рой и налил себе еще вина.

— Карта тайных переходов дворца.

— Смело, — заведующий тайным сыском усмехнулся, — что ты забыл во дворце?

— Мне нужно поговорить с Льер. С принцессой Льер.

— Видал ее, — Рой откинулся на спинку стула, и она жалобно заскрипела под его весом, — кажется, Ксеон ее бьет. И даже запирал в подвалах, но выпустил.

Аламар понимающе кивнул. И усмехнулся. Не все было гладко между королем и принцессой. Следовательно, был немалый шанс перетянуть ее на свою сторону.

— Ты мне поможешь? — спросил он, в упор глядя на Сандора.

— Пожалуй. Но есть у меня одно условие.

…После того, как условие было оглашено, Аламару показалось, что он медленно сходит с ума. С трудом напустив на себя серьезный вид, он поднял глаза на робеющего Сандора и спросил негромко:

— Но, лорд Сандор, я не понимаю… почему же ты сам не…

— Молчи, — отрубил тот, хряснув кулаком по столу, — ты просто не понимаешь. Посмотри, на кого я похож. Как думаешь, на что я могу рассчитывать?

— Думаю, на многое, лорд Сандор. Но точно так же я должен предупредить, что у меня свои планы насчет предмета нашего разговора.

— Да мне наплевать, делайте, что считаете нужным. Главное, чтобы меня в конце не забыли, — пробурчал Рой.

* * *

На рассвете тихонько скрипнула дверь, и из комнаты вышла Дани, заспанная, растрепанная, со следами от наволочки на щеке. Она подошла, обняла со спины и прижалась всем телом.

— Ты не спал.

— Зато карта у нас.

— А где… Рой?

— Он ушел. Крысиный король долго на месте не сидит, Дани. К тому же, у него тоже есть кое-какой интерес во всем этом деле, так что он взялся помогать.

Она разжала руки, разрывая объятия, и тоже подошла к столу. Поводила пальчиком по карте, смешно шевеля губами.

— Что это, Аламар?

— Тайные переходы королевского дворца. Теперь мы можем преспокойно отправляться туда и беседовать с Льер.

— Мне совсем не хочется ее видеть, — призналась Данивьен и сердито поджала губы.

— Мне тоже, — он обошел ее сзади, обнял и прижал к себе. Уткнулся носом в макушку, с наслаждением вдыхая легкий, едва ощутимый аромат яблок, — но Льер может сыграть вместе с нами.

— Розетта сказала, что тосковала по мне, — вдруг сказала Дани, — когда все закончится… можно, она будет жить с нами?

— У тебя просто талант приручать чудовищ, дорогая жена. Не хочу даже думать, чем это ты так проняла старину Роя.

…Дани открыла портал в королевскую оранжерею. Снаружи, за мутными стеклами, подвывал голодным волком ветер, а здесь было влажно, и пахло землей и зеленью. Почему-то оба они очутились под развесистыми ветвями, словно в маленьком гроте, и Аламар невольно подумал о том, от кого здесь могла прятаться его малышка. Но спрашивать не стал. Если она захочет, то когда-нибудь расскажет сама, а пока что у них были совсем другие дела.

Он аккуратно развернул карту, нашел ближайшую нору, что уводила в тонкую нить коридора внутри стены. Дальше нужно было перейти в другой ход, а уж оттуда, как отметил карандашом Рой, добраться до комнат, в которых нынче жила Льер.

— Идем, — и, крепко взяв Данивьен за руку, потянул в сторону потайного лаза.

Карта, составленная Роем (или для Роя) была замечательной. Каждый вход в лабиринт внутри стен был аккуратно подписан чернильным карандашом, и каждая пометка сопровождалась кратким комментарием, как открыть потайную дверцу. Аламар, недолго думая, нащупал нужный камень в кладке у самого выхода из оранжереи. Что-то заскрипело в толще стен, заворочались старые механизмы, и часть стены начала медленно поворачиваться, приоткрывая щель в кромешную темноту. Дани ощутимо поежилась, но руку не забрала, наоборот, еще крепче сжала холодные пальцы. В этот миг до них донеслись обрывки разговоров; кто-то явно находился в королевском зимнем саду — и этот кто-то приближался.

— Быстрее, — он протиснулся в темень, Дани — за ним.

Судорожно нащупал запирающий механизм, дернул вниз массивный рычаг, и стена с тихим хрустом стала на место. Они замерли в кромешном мраке, было слышно лишь сбившееся дыхание. Потом Аламар запалил на кончиках пальцев огонек и снова посмотрел в карту. До встречи с Льер оставалось недолго.

Переход в следующий тоннель тоже получился без осложнений: они вынырнули посреди заброшенной пыльной галереи — и точно также быстро нырнули в лаз. Тайный ход петлей огибал королевские покои, и в одном месте Рой поставил жирный крестик. Именно там теперь держали Льер, то ли на правах гостьи, то ли как пленницу.

— Я поговорю с ней, — тихо сказал он, скорее, чтобы успокоить самого себя, — надеюсь, что мы не напрасно забрались в этот гадюшник.

На самом деле он уже не был уверен ни в чем. Вон, Рой как удивил — до сих пор неясно, какой ему со всего этого толк. Видите ли, хочет королевский указ на то, чтобы взять в жены девушку из древнего, хоть и порядком обедневшего, рода. Интересно, он ее вообще видел? Разговаривал ли?

Впрочем, дела человека, который вот уже сколько лет успешно заведовал тайным сыском, а заодно являлся предводителем городских крыс, Аламара не касались. Коль хочет, можно и пойти навстречу. С картой ведь помог, и очень хорошо помог.

Наконец они остановились. Именно в этом месте на мятой бумаге был нарисован жирный крестик, а означало это то, что прямо за этой стеной, скорее всего, и грустит ненаследная принцесса Ависии.

«Это твой папенька еще не знает, во что ты ввязалась», — невольно усмехнулся Аламар.

Он вручил карту Дани, затем позволил магическому Дару чуть более интенсивно проложить дорожку к пальцам — в узком тоннеле сразу стало светлее, и стал виден закрытый заслонкой узкий глазок.

Аламар быстро погасил пламя, сдвинул заслонку в сторону и приник к узкой щели. Им с Дани продолжало везти: в свете уходящего дня он увидел красноволосую молодую женщину, сидящую за столом. Льер энергично толкла что-то в маленькой медной ступке, а вокруг по столу были расставлены всевозможные приспособления и ингредиенты для изготовления артефактов.

Аламар выждал, наблюдая за принцессой Ависии. Она сидела так, что был хорошо виден ее изящный, породистый профиль — и не менее хорошо было видно, что Льер бледна, и что нервно кусает губы. Если она размышляла в этот миг, то вряд ли о чем-то приятном.

Ну, что ж. Надо было рискнуть. Он очень надеялся, что Ксеон уже довел Льер до того состояния, когда на голос из стены не бросаются звать стражу.

— Льер, — позвал он. И, видя, что она не услышала, повысил голос, — Ваше высочество!

Тяжелый пестик замер в холеных руках принцессы, да и сама она застыла, не поднимая глаз.

«Лишь бы не побежала за стражей», — подумал тоскливо Аламар.

Ведь он здесь не один, и, хоть Данивьен и освоила телепорт, не нужно ей нервничать лишнего. И потом, потом… все же поддержка Льер была бы весьма уместна. Принцесса казалась ферзем на шахматной доске, и было бы глупо ей не воспользоваться.

— Кто здесь? — наконец спросила Льер, все так же не поднимая взгляда. Со стороны могло показаться, что она увлеченно разглядывает содержимое ступки.

— Не важно. Вы можете подойти ближе к стене? Нужно кое-что обсудить.

Кажется, Льер хмыкнула. Затем с грохотом поставила ступку на стол, выполнила просьбу Аламара и облокотилась спиной о стену. Теперь он не мог ее видеть, зато очень хорошо слышал.

— Я вас слушаю, — сказала принцесса.

— Ксеон не торопится делать вас королевой, верно?

Молчание. А затем — едкое:

— Я не люблю посвящать незнакомцев в подробности моей личной жизни. Какое вам дело?

— Есть дело, — отрезал Аламар, — у меня есть к вам предложение. Не хотите ли поменять Ксеона на истинного наследника?

— А Ксеон чем не наследник?

— Есть сведения, что его отцом не был Маттиас, — Аламар выдержал паузу, чтобы дать принцессе время обдумать услышанное, и продолжил: — эти сведения рано или поздно выплывут, ваше высочество. И тогда ко дну пойдут все, кто рядом с Ксеоном. Здешняя аристократия очень и очень чтит чистоту крови и традиции. Понимаете меня?

Конечно, он немного преувеличивал. Чистота крови, конечно, важна — но своя голова все же дороже. Вряд ли найдутся желающие открыто пойти против короля… Но Льер было необязательно знать об этом.

Принцесса хмыкнула и тихо выругалась, да так забористо, что ей позавидовал бы и сапожник с окраины города.

— Понимаю, — затем сказала она, — и кого вы предлагаете взамен? И что я должна сделать? Ведь такие вещи не предлагаются даром…

— Принц Шедар согласен на вас жениться, как только выйдет из заточения.

Льер фыркнула. И рассмеялась.

— Я что, похожа на человека, который питается младенцами? Шедар еще совсем ребенок.

— Он способен сидеть на троне, и способен взять вас в законные жены, — заметил Аламар, — подумайте, ваше высочество. Ксеон вас использовал. Как только вы станете ему не нужны, он тихо расправится с вами, а ваш папенька так и будет думать, что дочь где-то там счастлива с очередным любовником.

— Умеете вы убеждать… — она вздохнула, — но пока что я нужна Ксеону. Изготавливаю вот артефакт, чтобы поймать сбежавшую девчонку.

Дани судорожно выдохнула рядом и не проронила ни слова.

— Так изготовьте пустышку, и это также будет условием нашей сделки. И, кроме того, мне хотелось бы знать, что такого есть у Ксеона, что делает его устойчивым к Дару контролера?

— Мой учитель и я изготовили для него специальные артефакты, — мрачно ответила Льер. Кажется, ей было очень неприятно говорить об этом.

— Изготовьте для Ксеона точно такие же, только нерабочие. И поменяйте.

— Я могу изготовить, но не могу подменить, — глухо сказала Льер, — он мне не доверяет больше. Он меня к себе не подпускает.

— Ясно… — Аламар досадливо поморщился. В общем, он и предполагал нечто подобное, а потому заготовил запасной план.

— Изготовьте эти артефакты как можно скорее, — сказал он, — я найду того, кто их поменяет. Об этом узнаете чуть позже.

— Постойте, — прошептала Льер хрипло, — а что… что будет с ним? С Ксеоном?

— А разве вас это волнует? Вы за себя думайте… У вас ведь тоже руки не чисты, м? Вы ведь… пытались убить одну особу, жизнь которой весьма ценна.

— Я не приказывала, — буркнула Льер, — вам не понять. Иногда… просто было достаточно высказать желание, и его кидались исполнять. Что до подмены артефактов — ищите побыстрее того, кто все это провернет. Ксеон ведь не дурак, поймет, что артефакт поиска попросту не работает, и тогда времени не будет ни на что.

— Сколько дней вам потребуется, чтобы сделать копии?

Льер помолчала, прикидывая.

— Двое суток. Да, управлюсь. У меня теперь очень много времени, даже из комнат не выпускают.

— Вот и славно, — сказал Аламар, — вы умная женщина, Льер. К чему вам узурпатор-бастард, когда есть наследник самой чистой королевской крови? Который, к тому же, честный человек и готов на вас жениться, заключив брак в храме, как и положено?

— Главное, чтоб узурпатор-бастард вас не поймал, мастер Нирс, — усмехнулась принцесса, — это ведь вы, так? Можете не отвечать, я почти в этом уверена… А теперь мне нужно вернуться к работе. Ксеон весьма озабочен поисками вашей несостоявшейся вдовы.

* * *

…Рой покачивался на стуле. За его спиной в камине тускло светились магкристаллы, и оттого огромная, угловатая тень ложилась через всю комнату, к темному заколоченному окну. Эльвин Лаверн сидел за столом и ужинал, элегантно орудуя вилкой и ножом, отрезая от свиного колена тонкие ломтики и отправляя их в рот. Дани… О, Дани просто сидела на плетеном коврике, подогнув под себя ноги, а туловище устроив поперек металлического корпуса механоида. Она молчала, но время от времени Аламару начинало казаться, что его жена и механическая тигрица ведут свою, тайную беседу на ментальном уровне.

Сам же Аламар бесцельно бродил из угла в угол. Тревожили застарелые воспоминания, будили уснувшую, казалось бы, боль, а заодно — вот ведь вопрос, что делать с Ксеоном. Допустим, все получится так, как задумал. А дальше? Убить? Слишком просто, да и быстрая смерть не для этого зарвавшегося придурка. Вновь отправить в замок Энц? Еще сбежит, как в прошлый раз, наверняка ведь найдется чистая и невинная душа, которая поверит в страдания плененного короля. По-хорошему, Ксеон должен был предстать перед королевским судом, а затем понести наказание. Но принц Шедар… правильно сказала Льер. Такой еще ребенок. Все равно, что Данивьен, чист помыслами и сердцем, да, к тому же, всегда любил старшего брата.

Поэтому и метался Аламар по тесной душной комнате.

Здравый смысл подсказывал, что Ксеона попросту надо сжечь. Быстро и эффективно, из пепла не восставал еще никто. И все равно одолевали сомнения: оставить бы узурпатору жизнь, но так, чтобы каждый день стал наказанием… Что для этого нужно сделать?

«То же, что и он с тобой».

Аламар передернул плечами, словно стряхивая липкую паутину отвращения. Он ведь не опустится до подобного, ведь нет?

Окончательно утомленный этими мыслями, Аламар остановился и посмотрел на Эльвина. Тот невозмутимо доедал содержимое тарелки. Узнать бы, что господин Лаверн думает по поводу дальнейшей судьбы собственного, как оказалось, кровного брата. Не переметнется ли на сторону Ксеона? Родня ж все-таки…

Аламар потер виски. Да нет же, что за ерунда в голову лезет. Пожалуй, Лаверн — это вообще единственный человек, которому можно было доверять безоговорочно… И который рискнул слишком многим ради того, чтобы выдрать друга из рук палача.

— Был я сегодня во дворце, — между тем заговорил Рой, все также покачиваясь на стуле, — Льер не выпускают из комнат. Король к ней постоянно заглядывает. Но, видать, исключительно по делу. Служанки ничего такого не заметили…

Аламар пожал плечами.

— С него нужно снять артефакты. Может, все-таки поручить это какой-нибудь… мм… куртизанке? Честно говоря, в свете твоих, Рой, намерений, мой первоначальный план мне перестает нравиться.

Рой Сандор вдруг помрачнел, нахмурился.

— Бьянка Эверси все равно вокруг него крутится. И, похоже, Ксеон тоже не прочь развлечься…

— Но если заставить ее соблазнить короля, то…

— Я уже говорил, что для меня нет разницы, в каком виде Бьянка ко мне попадет. Но тогда она сможет спокойно подменить артефакты, — пробормотал Рой, — и не нужно думать, что наш король накинется на обычную шлюшку. Не того полета птица. Артефакты же… я смогу забрать у Льер сам.

Аламар кивнул.

— Да, каждый фрагмент должен стать на свои места. Плохо, что Эльвин теперь во дворец не вхож.

Лаверн поднял взгляд и улыбнулся. Этакий усилиями сестры жгучий брюнет.

— Тогда я как-то больше думал о том, чтобы забрать тебя из подземелья, — просто сказал он, — но теперь соглашусь, толку с меня не много. Я даже начинаю сомневаться в целесообразности своего здесь присутствия. Я бы вернулся к сестре. Это все, что у меня осталось, мастер.

— Может, еще пригодишься… Самое главное впереди…

В комнате повисло молчание, каждый думал о своем. Аламар посмотрел на Дани, поймал ее взгляд и подумал о том, что он — самый счастливый человек на свете. В темных глазах Дани просыпалась, распахивая крылья, любовь, и это сложно было не заметить.

— Значит, так. — Рой перестал раскачиваться на стуле, положил мощные руки на стол. — я переговорю с Бьянкой, она сделает все, что надо.

— Но…

— Перестань, — он отмахнулся от Аламара, — Для меня имеет значение только фамилия. И все. А Бьянка будет приятным дополнением к этой фамилии.

— Она может не захотеть рисковать, — обронил Аламар.

— О, думаю, она захочет, — с каким-то мрачным удовлетворением произнес Рой Сандор, — поверьте, я умею убеждать людей. А Бьянка Эверси — всего лишь женщина.

Аламар покосился на Дани. Та замерла, сидела тихо как мышка, и только пальцы гуляли по широкому, покрытому металлическими пластинами, лбу механоида.

— Ну что ж, так тому и быть, — сказал Аламар, — таким образом, у Бьянки останется в лучшем случае пара дней, чтобы влезть в королевскую постель.

И совершенно неожиданно ощутил укол жалости к юной леди Эверси. Она, конечно, не сахар, но…

И Данивьен словно читала его мысли. Она подняла голову, оглядела присутствующих печальным взглядом.

— Это нечестно. Неужели нет иного пути? И почему должна пострадать Бьянка? Что она такого сделала вам всем?

— Ну, тебя она не пожалела в свое время, — сухо заметил Эльвин, — не переживай, Дани. Такие, как Бьянка, не пропадут нигде и ни при каких обстоятельствах.

И тут Аламар был полностью, безоговорочно с ним согласен. Хотел добавить, что, будь тогда у Бьянки механоид помощнее, и Эльвин бы не спас… Но тут подал голос Рой:

— Цыпленочек, не переживай. Ничего с Бьянкой плохого не случится, обещаю. Ты ведь веришь мне, а?

И Данивьен нерешительно кивнула. А Аламар подумал, что ему совершенно не нравится и то, как Рой Сандор смотрит на его жену, и то, что он так ласково зовет ее цыпленком.

— Все, — раздраженно сказал он, — если есть план, то надо действовать. Лорд Сандор… когда ты увидишься с Бьянкой?

Рой ухмыльнулся и почесал бороду.

— Сегодня же вечером. Только вот помоюсь, да и у цирюльника давно не был… Претемный, должен же я представительно выглядеть в глазах будущей невесты!

Глава 13

Бьянка

Жалкая неудачница.

Это все, что в данный момент Бьянка Эверси могла сказать о себе.

Все грандиозные планы ее матушки (да и ее собственные) о том, как «найти подходящую партию» и таким образом поправить пошатнувшееся финансовое положение семейства, терпели крах за крахом, разбивались вдребезги, словно фарфоровые блюдца, когда падают на камни.

Сперва — верховный инквизитор, мастер Нирс. Вместо того, чтобы приличия ради поволочиться за Бьянкой месяц-другой, изволил жениться на совершенно безродной нищей девке. Нет, с механоидом Бьянка тогда погорячилась, это надо было признать. Но и Аламар Нирс повел себя как последняя сволочь: вместо того, чтобы сделать вид, что ничего не произошло, посадил юную девушку в подвал. Так ему и надо, что умер, но… от этого легче не стало.

А потом его величество Ксеон. Сперва вел себя, как и подобает благородному и честному мужчине, в итоге же бросил Бьянку посреди танца — и опять-таки, побежал к этой девке. Ну что за невезение?

Правда, последующие события немного вдохновили Бьянку. Обед с королем. Поцелуй, от которого задрожали коленки. Хотела ли она стать официальной фавориткой и любовницей его величества? Еще неясно. Род Эверси все же был очень старым, и роль любовницы казалась Бьянке слегка… унизительной, что ли.

С другой стороны, король обладал достаточной властью, чтобы обменять собственную девичью честь на какие-нибудь значительные преференции.

«Возможно, он мог бы и жениться на мне, — лениво думала Бьянка, проводя пуховкой по лицу, — в конце концов, мои предки приходились близкой родней королям».

«Но не с твоей удачей, дорогая. Наиграется и бросит, и хорошо, если выдаст замуж за кого-нибудь из своих приближенных».

Она отложила пуховку и захлопнула пудреницу. На душе было погано, под стать погоде: в каминных трубах завывал ветер, а небо яростно бросало в окна пригоршни мокрого снега.

Бьянка снова задумалась, рассматривая себя в зеркало. В комнате было темно, только магкристалл на туалетном столике давал яркий золотистый свет и играл лунными бликами на белых, с легким золотистым отливом локонах. Раньше… Бьянка никогда не задумывалась над тем, красива ли она. Маменька и папенька всегда утверждали, что — да, божественно красива. Теперь же просыпавшиеся на голову неудачи заставили задуматься. А вдруг она попросту не нравится всем перспективным мужчинам? Может быть, стоит перекрасить волосы? Или каждый вечер объедаться пончиками и сделаться аппетитной пышкой? Многие мужчины вроде как любят женщин в теле.

«Темный знает что», — вконец расстроилась Бьянка.

Идея о пончиках с шоколадной начинкой начинала казаться все более привлекательной.

К чему блюсти фигуру и жевать безвкусный салат, ежели это все равно никому не нужно?

Она взяла серебряный колокольчик и нетерпеливо позвонила. Тотчас же приоткрылась дверь, в комнату заглянула Тутта, ее личная служанка.

— Отец и матушка уже уехали? — спросила Бьянка у девушки.

— Да, миледи. Час назад. Обещали быть у утру.

Бьянка задумчиво кусала губы. Все надоело, все. И эти попытки выйти замуж, и эти мужчины, которым не пойми что надобно. И листья салата, чуть приправленные квашеным молоком и без соли.

— Тутта, а что у нас сегодня к ужину? — спросила она.

— Овсяная каша с сушеными фруктами, — без промедления отчеканила девушка.

Бьянка выругалась про себя. Ну что за скукотища!

— Не буду сегодня ужинать, — вышло довольно резко, и Тутта вздрогнула, — послушай… Тут неподалеку пекарня, сбегай, купи мне пончиков с шоколадом. А еще корзинок со взбитыми сливками и вареньем. Вот, иди сюда, возьми…

И, поскольку пекарня была довольно дорогой, Бьянка добыла из шкатулки золотой и протянула служанке.

— Сдачу себе оставь.

— Хорошо, миледи. Сию минуту, миледи.

Бьянка снова осталась одна. Она подумала о том, что все-таки зря отказалась ехать с родителями на бал к виконту Шико. Даже если бы за ее спиной и шушукались все эти стервы, вспоминая, как на балу король повернулся к ней спиной, ну и плевать. Зато сын у виконта забавный. Но, увы, всего лишь виконт.

Девушка вернулась воспоминаниями к тому, королевскому поцелую. Что и говорить, это было неожиданно и приятно. А по большому счету, опыта в подобных вещах у Бьянки не было совершенно никакого, ну разве что самую малость. И она терялась в собственных переживаниях и ощущениях, все пытаясь понять — что делать дальше, и вообще, каково это — быть любовницей короля.

Минуты текли вяло. За окном стемнело, мокрый снег перешел в дождь, и теперь крупные капли барабанили по стеклам и отливам. Тутты все не было, в душе поднималось вялое раздражение. Где носит эту девку?

Бьянка прошлась по комнате, придирчиво осматривая ковер. В потемках не видно, что он уже изрядно старый и потертый, поменять бы, но… Дела семейства сейчас обстояли не очень. Совсем даже.

Наконец она услышала за дверью торопливые шаги. Мимоходом подумала, что Тутта, маленькая и легонькая, топает как слон. Скрипнули петли, и Бьянка, не оборачиваясь, процедила:

— Долго ходишь. Поставь на столик рядом с кушеткой.

Судя по звукам, дверь аккуратно прикрыли. А потом низкий и совершенно незнакомый мужской голос произнес:

— Вместо корзинок яблочный штрудель.

Бьянка почувствовала, как кровь резко прилила к голове, а крик, на удивление, застрял в горле. Она медленно обернулась. В комнате, перегородив подступы к двери, стоял совершенно незнакомый мужчина. Огромный, как скала. И до отвращения бородатый. И вообще, по виду совершенный простолюдин. В мощной руке он держал пухлый сверток.

Стремительно падая в темноту, Бьянка только и успела заметить на свертке фирменную печать той самой пекарни, куда отправляла Тутту.

* * *

Едкая боль вгрызлась в щеку, и муть, в которой висела Бьянка, дрогнула. Затем еще раз, боль — и как будто взболтнули банку с желе. Серое нечто перед глазами дрогнуло и скользнуло в сторону, перед глазами плавали размытые пятна, которые медленно приобретали форму…

Снова этот мужлан. И, провались все в царствие Темнейшего, он бил ее по щекам. Простолюдин, отвратительный, вонючий простолюдин. Ее, Бьянку Эверси, ведущую свой род от первых королей Рехши.

От возмущения она даже забыла, что нужно бояться, и в тот миг, когда широкая мозолистая ладонь взлетела, чтобы в очередной раз хлопнуть по щеке, Бьянка кое-как подняла ватную руку и вцепилась ногтями в запястье незнакомца. Вцепилась бы… Увы, руки еще толком не слушались, и мужчина перехватил и больно сжал запястье, так, что она почти услышала хруст собственных костей.

— А, миледи очнулась, — удовлетворенно сказал мужлан и усмехнулся в бороду.

Бьянка во все глаза его рассматривала и одновременно пыталась понять, какого Темного этот наглец и бандюга делает в их доме.

«Если бы хотел убить, то уже убил бы», — сообразила она. Это обнадеживало. Совсем чуть-чуть.

Тем временем он отпустил ее руку, а Бьянка, кое-как оглядевшись, поняла, что лежит на кушетке, что под голову заботливо подложена подушечка, и платье — хвала Всеблагому — в полном порядке. Взгляд снова метнулся к незнакомцу, Бьянке на миг показалось, что где-то она его видела.

«Может, я обидела его отказом? — мысли уже вертелись в привычном темпе, — но, хм, я не помню, чтобы этот мужлан подкатывал ко мне с предложением руки и сердца. А может быть, подкатывал к папеньке, и папенька совершенно справедливо отправил его куда подальше?»

Ответа не было, но, однако, нужно было что-то предпринимать.

Девушка откашлялась, прочистила горло и процедила:

— Кто вы такой и что вам нужно?

Получилось жалко, как мяуканье новорожденного котенка.

— Миледи пока необязательно знать, кто я. Важно то, чего я от вас хочу.

— Только посмейте причинить мне вред, — силы быстро возвращались, и Бьянка даже огрызнулась, — поутру вернутся мои родители, и тогда — о, тогда вы ответите за все!

Мужчина смерил ее задумчивым взглядом, и взгляд этот Бьянке очень не понравился. Как будто этот… медведь именно сейчас и прикидывал, а что бы такого интересного сделать с распростертой на кушетке хрупкой девушкой. Она посмотрела на его широкие плечи, на мощные руки, и с тоской признала, что этот может с ней сделать что угодно. Свернет шею, как цыпленку.

А еще у мужчины были темные глаза, и они-то Бьянку и пугали. Суровый, тяжелый взгляд.

— Ваши родители не вернутся утром, — совершенно спокойно сказал мужчина, склонившись к ней.

— Что?!! Вы… вы лжете!

— Вовсе нет, — снова этот ужасающе спокойный, холодный тон, — ваши родители вернутся домой только тогда, когда мои люди их отпустят. А мои люди их отпустят тогда, когда я прикажу.

Горло вдруг запершило, и Бьянка поняла, что сейчас расплачется. Она изо всех сил сжала кулаки и прикусила губу. Боль немного отрезвила.

— Это… это низко, — девушка села на кушетке, — вы грязный мужлан, вы, отродье…

Боль, обжегшая губы, оказалась настолько острой и обидной, что слезы так и брызнули из глаз.

— Хорошие девочки не разговаривают так, — зло процедил мужчина, — а если разговаривают, то получают по губам. Полагаю, мы поняли друг друга?

Она всхлипнула. Все это было… настолько ужасно, настолько унизительно, что стало невозможно сдерживаться. По щекам покатились слезы, горячие, соленые.

— Что… вам нужно? — наконец спросила Бьянка, — что вы хотите, чтобы отпустить родителей? Денег? Но у нас их не так уж и много…

И вздохнула. Денег и вправду было совсем немного, и если этот подонок потребует большую сумму… что тогда?

Просить у короля?

Или броситься к нему с мольбой поймать опасного преступника, который пленил ее папеньку и маменьку? Сердце трепыхалось в груди и болело. А вдруг эти люди убьют родителей? О, как же Бьянке хотелось увидеть их живыми и здоровыми!

Мужчина нагло ухмыльнулся, смерил Бьянку взглядом, полным холодного презрения.

— Мне нужно, чтобы вы, миледи, залезли в постель его величества. А потом, воспользовавшись ситуацией, поменяли амулеты, которые он носит на шее, вот на эти.

И продемонстрировал плоскую коробочку размером с ладонь.

— Но… — пискнула огорошенная Бьянка.

— Мне говорили, что вы неглупая женщина, — мужчина снова гадко ухмыльнулся, а Бьянке захотелось вскочить и вцепиться ему в лицо ногтями, исполосовать вкровь, стереть эту гадкую высокомерную усмешку. — А меж тем, я вижу перед собой избалованную, изнеженную дуру. Вам понятно, что от вас требуется?

— Но как я это сделаю?!! Как?!! — она сорвалась на крик, — я… вы хотите, чтоб я его соблазнила… Но клянусь, я не умею! Я еще никогда…

И поняла, что сболтнула явно лишнего. Кровь прилила к щекам, и Бьянка со стоном спрятала лицо в ладонях.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — с притворным сочувствием вздохнул медведь. — но, раз уж вы сами не догадываетесь, что нужно делать, то я подскажу. Перед тем, как отправляться в постель, дайте его величеству качественного снотворного. А потом делайте то, что мне нужно. Потом, я не думаю, что все будет настолько сложно. Вы все равно нарезаете круги вокруг его величества, как акула вокруг потерпевшего крушение.

— Да зачем вам все это?!! Зачем?

— Да не вашего ума дело, миледи.

Он повернулся, оглядел комнату. Затем взял ее руку в свою и с силой вложил металлическую коробочку.

— Запомните, миледи. Вы увидите ваших родителей только тогда, когда отдадите мне артефакты, снятые с шеи короля. Не раньше.

— А если у меня не получится? — она непроизвольно сжала пальцы на теплой шершавой поверхности, — что тогда?

Во взгляде мужчины что-то полыхнуло. Ненависть? Злость?

«Но почему? Что я такого ему сделала?»

— Тогда я убью их, — сказал он медленно, — они будут умирать долго. Я буду резать их на куски, и эти куски присылать вам. Так что, Бьянка, в ваших интересах очаровать короля настолько, чтобы он вам доверился. И побыстрее. У вас три дня.

Бьянка прикрыла глаза. И все же… Сейчас она скажет ему, а он пусть выслушает, хоть и разобьет ей губы вкровь.

— Вы чудовище. Это настолько низко… недостойно человека… угрожать…

— Времена такие, миледи, — он усмехнулся, — уверяю вас, дальше все будет еще интереснее. Вам понравится.

* * *

Тутта вернулась под утро, когда Бьянка, наревевшись всласть, доедала штрудель. Пончики к тому времени закончились.

— Миледи! Слава Всеблагому, с вами ничего не случилось! — рыдая, девушка упала на колени, обнимая ноги Бьянки, — я так боялась, так боялась!

— С тобой-то что приключилось? — только и спросила Бьянка, — где всю ночь была?

— На меня напали. По дороге в пекарню, миледи. Отвратительные, грязные крысы… Я уж думала, что не вернусь.

— Понятно, — Бьянка вздохнула и поинтересовалась на всякий случай, — они тебе ничего… гм… не сделали?

Тутта покраснела и сникла.

— Нет, миледи. Их главарь сказал, чтоб ни один волос… с моей головы…

— Понятно, — повторила Бьянка, — свари мне кофе и приготовь платье… знаешь, то, слоновой кости, с ависийским кружевом. Да передай, чтоб заложили карету. Поеду во дворец.

Заплаканное лицо Тутты вытянулось в удивлении.

— Прошу прощения, миледи, а как же ваши родители? Скоро ведь вернутся.

— Боюсь, они решат несколько задержаться. Ну, все, все. Займись делом…

Бьянка остановилась перед большим, в полный рост, зеркалом. Оттуда на нее жалобно глядела тоненькая блондинка, с покрасневшими глазами и распухшим носом. Бьянка хмыкнула. Тот еще вид, как раз чтобы короля соблазнять.

— Тутта! Тут-та! Принеси ромашковую воду и лед! Да побыстрее, не спи на ходу!

Потом она долго приводила в порядок лицо. Успокоительные примочки и кубики льда на кожу сделали свое дело: покраснения ушли, и из зеркала на Бьянку снова высокомерно взирала светлокожая холеная блондинка с яркими, словно зимнее небо в солнечный день, глазами.

К тому времени Тутта подготовила платье, нижнее белье и туфельки. С досадой Бьянка отметила, что подметки изрядно стоптаны, только и оставалось надеяться, что никто не заметит. Затем Тутта помогла уложить волосы пухлым узлом на затылке, при этом выпустив у лица два игривых локона. Бьянка слегка припудрилась, отчего кожа заиграла нежным перламутром, подкрасила глаза и добавила капельку нежно-розовой помады на губы. Оставалась самая малость: в миниатюрную атласную сумочку она уложила коробку с артефактами, что передал тот негодяй и мерзавец, потом, немного подумав, заглянула в комнату маменьки и из прикроватной тумбочки добыла маленький хрустальный пузырек. Матушка частенько мучилась бессоницей, и Бьянка самолично порой отмеряла в воду капли драгоценного снадобья. Действовало оно очень быстро.

…После она тряслась в карете, с тоской размышляя о том, что поди поймай этого короля. У него ведь своих дел предостаточно, чтоб еще и с ней возиться. Но выбора не было. Как там сказал этот мужлан? Либо графскую чету по частям, либо в постель к его величеству…

Бьянка поймала себя на том, что даже не посмотрела, что ж там за артефакты. Достала коробочку, подцепила ногтем крышку… Внутри лежали две невзрачные серебряные пластинки с отверстиями, в которые предположительно можно было продеть шнурок.

«Всего-то», — с легким разочарованием подумала девушка и захлопнула крышку.

Денек предстоял нелегкий.

И Бьянке даже думать не хотелось о том, что произойдет, если снотворное по каким-то причинам не подействует. Разумеется, чисто теоретически она вполне представляла, что происходит между мужчиной и женщиной, но, но… было немного страшно переступить эту черту. Да и место королевской любовницы уже не прельщало, как-то не вовремя вспыхнула гордость, да еще воспоминания о том, что род Эверси — один из самых старых и уважаемых.

Она тряхнула головой и приказала себе собраться и действовать.

Тем более, что карета как раз остановилась у парадного подъезда.

* * *

Бьянка любила бывать во дворце, особенно при короле Маттиасе. Возможно, так сложилось потому, что и сама она тогда была куда более юной и беззаботной. А, возможно, у папеньки денег было больше при покойном короле, да и сам король частенько баловал придворных всяческими забавами. Одни фейверки в дань зимнего солнцестояния чего стоили! Тогда Бьянка впервые увидела, как в ночном небе над столицей расцвели невиданной красоты цветы. Она и представить себе не могла, что самые обычные смеси артефакторов порождают такое великолепие. А балы? Тарталетки с салатами, которые можно было есть. Дома — только овощи на пару, овсянка и кусочек отварной крольчатины. А во дворце — вкусная еда, и маменька ничего не скажет, лишь брови нахмурит… В общем, дворец казался сказочным миром, где обязательно исполнялись все желания. А еще Бьянка точно знала, что белый и голубой тона, в которых выдержана большая часть залов, невероятно идет и ей самой. Хотя и глупо было так примерять на себя королевский дворец, словно…

«Ты уже королева».

Она невольно усмехнулась.

Королева, как же.

Его величество вполне удовлетворится тем, что задерет подол в темном углу.

«А разве сама ты не этого хотела?»

Разве что в качестве первого шага к королевскому трону.

Но теперь… понятное дело, что после того, как она подменит артефакты, Ксеон точно на ней не женится. Хорошо еще, если не казнит.

И тут, шагая по сверкающему паркету, Бьянка задумалась о том, а так ли уж нужно идти на столь великие жертвы ради папеньки и маменьки? В конце концов, они уже и без того немолоды, и рано или поздно отправятся на небеса. Может быть, самое время быть разумной и рассказать обо всем Ксеону?

От этих мыслей лицо залилось краской стыда, а в душе появилось ощущение, что сама она медленно и неотвратимо сползает в черную вязкую грязь.

И откуда такие мысли?

Бьянка остановилась, размышляя. Ну, отлично. Она во дворце, наряжена как кукла, с великолепной укладкой и декольте достаточно глубоким, чтоб туда было интересно заглядывать. Однако, где же его величество? Этак можно бродить до бесконечности в надежде его увидеть…

«Вспомни Претемного, он и появится».

Король Ксеон размашистым шагом спешил куда-то мимо Бьянки, и по его взгляду она поняла: что-то произошло утром такого, от чего Ксеон просто вне себя. Глаза горят, угол рта дергается, волосы всклокочены так, словно с кем-то подрался. Да и алые царапины через всю щеку…

Бьянка глубоко вдохнула. Что ж… Надо попытаться. Ради папеньки и маменьки, единственных на всем свете людей, которые бы никогда не предали ее. А потом… что-нибудь да будет.

И она сделала несколько торопливых шагов вперед.

Толчок. Сильный, в плечо. Король так торопился, что попросту не заметил, как ему наперерез бросилась маленькая блондинка.

Картинно взмахнув руками, Бьянка вскрикнула испуганно и осела на пол.

Ксеон выругался и заскрежетал зубами.

— Вы! — только и сказал он, наклоняясь и протягивая руку, — какого темного вы постоянно здесь ошиваетесь, драгоценная моя? Такое чувство, что специально меня подкарауливаете!

Говорил он это зло и без тени улыбки, и Бьянка испугалась. Горло сжалось в спазме, и она в замешательстве заморгала, все еще не сводя взгляда с расцарапанной физиономии короля.

Он подхватил ее под локоть и рывком поставил на ноги. Заглянул в лицо и повторил:

— Так какого темного вам надо, леди Эверси? Отчего, куда бы не пошел, я всюду натыкаюсь на вас? Что. Вам. Надо?!!

И Бьянка, набрав побольше воздуха, выдохнула:

— Вас… ваше величество.

Ксеон отпрянул от нее так резко, словно вместо великолепной прически на голове у Бьянки шипели змеи. Затем почесал фигурно стриженую бородку, окинул Бьянку оценивающим взглядом и скупо улыбнулся.

— Я смотрю, вы решительно настроены, дорогая. Вы уверены, что это именно то, что вам нужно?

Бьянка ощутила, что падает — падает в бесконечную темную нору.

От ощущения полета дух захватывало, это было одновременно и страшно, и прекрасно… почти как королевский фейверк. Ксеон ведь далеко не дурак, очень быстро раскусит ее притворство. Но что, если не пытаться притворяться, а в самом деле вообразить себя влюбленной по уши девицей, которая, к тому же, готова распрощаться со своей девичьей честью только ради того, чтобы быть с возлюбленным?

И совершенно внезапно за спиной распахнулись невидимые крылья. Страх ушел. Бьянка смотрела в холеное лицо Ксеона и уже знала — поверит. Потому что в тот миг она и правда была всего лишь влюбленной девушкой, согласной на все.

— Да, ваше величество, — нежно выдохнула она, приоткрыв губы и скользнув по ним кончиком языка.

А затем, как будто здесь было жарко, провела пальцами по линии выреза платья. Ксеон молча следил за ее рукой. Потом перевел взгляд на лицо, и Бьянка вдруг почитала в его зеленых глазах мрачную решимость.

— Что ж… Леди Бьянка. Коль вы решили, то так тому и быть. Я не буду отказываться от столь изысканного блюда. Извольте следовать за мной.

И, сцепив руки за спиной, он продолжил свой путь. Вздохнув, Бьянка засеменила следом.

Она не могла понять, что с ней творится. То смрадной волной накатывал ужас от всего происходящего, то с головой накрывало отчаянное, бесшабашное веселье, и хотелось глупо хихикать.

«Верно, истерика начинается», — решила она.

Вот сейчас они придут куда-то… вероятно в королевские покои. И… что дальше?

Она понятия не имела, что дальше делают с мужчинами.

Оставалась слабая надежда на то, что Ксеон возьмет инициативу в свои руки, а у нее будет возможность дать ему снотворного. Иначе… все закончится до ужаса банально.

Снова накатил панический страх.

Нет… она все же попытается.

А если не получится… что ж, быть официальной королевской фавориткой тоже неплохо. Возможно, это поправит финансовое положение семьи. Но тогда, по словам того мужлана, семьи-то у нее и не будет.

И Бьянка на всякий случай нащупала в сумочке заветный пузырек.

* * *

Внутреннее чутье подсказывало, что Ксеон направился прямиком в спальню. Распахнул перед Бьянкой дверь, сказал с легкой усмешкой:

— Прошу, миледи.

Снова накатил страх, вязкий, удушающий. На самом деле она уже была готова на все, что угодно, лишь бы сбежать, да и вообще уехать из столицы. Но папенька и маменька… в плену у отвратительного главаря крыс… Девушка незаметно ущипнула себя за ладонь, больно, впиваясь ногтями до бордовых полосок. На глаза набежали слезы, и пришлось моргать быстро-быстро, чтобы, упаси Всеблагий, Ксеон не передумал.

Переступив через порог, Бьянка быстро огляделась. Комната была просторной и светлой. Как и полагалось, изрядную часть ее занимала кровать с резным изголовьем, застланная бархатным покрывалом. В углу, на круглом высоком столике, стоял хрустальный графин и тонкие стаканы.

Пальцы судорожно сжали сумочку. Как же… как же незаметно вылить снотворное, а потом еще и напоить им Ксеона?

И она медленно, боком, двинулась в сторону графина. Может быть, Ксеон отвлечется на минутку…

— Вы куда это? — от голоса, в котором плескались раздражение и злость, Бьянка вздрогнула и вмиг покрылась ледяным потом.

Что же делать?

Она обернулась, одарила короля тщательно отрепетированной улыбкой и прошептала:

— Я подумала, ваше величество, что мы можем начать наше знакомство… мм… с бокала вина.

Ксеон наблюдал за ней, и его усмешка все больше походила на звериный оскал, алчный, недобрый.

— Желаете выпить, Бьянка? Что ж, я не против. Хотя мне и не нравится, когда от женщины несет винным духом.

— Немножечко, — пискнула она, — пару глотков. В горле пересохло, простите…

— С чего бы такие переживания? — Ксеон хмыкнул и, о ужас, сам направился к столику. Обронил на ходу: — а вы раздевайтесь, не стоит тратить время даром. Или предпочитаете в одежде?

Перед глазами замельтешили серые назойливые точки, но Бьянка еще раз ущипнула себя за руку. Не паниковать. Только не сейчас.

Из-под ресниц она понаблюдала, как король разлил в два стакана вино. К сожалению, не было возможности подмешать туда маменькиных капель.

— Чего ждем? — он обернулся, — возможно, мы попросту не будем тратить время друг на друга, а?

— Н-нет… вы неправильно… поняли, — судорожно просипела девушка и трясущимися руками принялась распускать шнуровку корсета.

— Я просто… немного нервничаю, — буркнула она, — вы должны понять, ваше величество.

И вздрогнула, когда Ксеон подошел сзади и обхватил за талию, прижимая к себе.

— Понимаю, — протянул хрипло. Бьянка растерянно моргнула при виде наполненного стакана. — Выпей, будет легче.

— Да что ты вцепилась в свою сумочку? — раздраженно добавил Ксеон, — убери ее, или я уберу сам.

— Позвольте, я положу ее на столик, — пробормотала она.

По венам растекался сладковатый ужас перед неотвратимым. И самым ужасным была невозможность повернуть назад.

Ксеон разжал объятия, и Бьянка, пошатываясь, наконец подошла к столику. Флакон послушно скользнул в ледяные пальцы, она выдернула притертую пробку и быстро вылила содержимое в открытый графин.

— Что ты возишься? Иди ко мне.

Обернулась, оставив сумочку рядом с графином, а затем, не давая себе времени даже подумать, смело шагнула к Ксеону и взяла из его рук бокал.

Сделала большой глоток. Вино было пряным, дорогим и довольно крепким.

— А разве вы не выпьете со мной, ваше величество? — невинно захлопала ресницами.

Пришлось опереться о столбик балдахина, поскольку от напряжения начинала кружиться голова, а тело наливалось ватной слабостью.

— Почему нет, — Ксеон пожал плечами.

Прикоснулся к вспухшим багровым царапинам на щеке, раздраженно глянул на Бьянку.

— Да, пожалуй, надо выпить…

— Кто посмел поднять на вас руку, мой король? — елейным голоском поинтересовалась девушка. Маленькая удача окрылила, и снова появились силы играть, представляя себя влюбленной дурочкой.

— Рыжая ведьма, — ответил он нехотя, наливая себе полный бокал, — хотел поговорить…

— Я не могу поверить, что кто-то настолько плохо к вам относится, мой король, — проворковала Бьянка почти торжествующе. Ксеон залпом опрокинул бокал и налил еще.

Потом он окинул ее внимательным взглядом и приказал:

— Пей. У меня нет времени, чтобы с тобой возиться полдня. Раз пришла, то пришла.

Бьянка послушно сделала несколько глотков и выжидающе уставилась на короля. А он, отставив пустой бокал, решительно двинулся к ней, на ходу расстегивая рубашку.

— Тебе помочь раздеться, куколка?

Бьянка невольно попятилась.

Она совершенно не понимала, что происходит: Ксеон только что принял лошадиную дозу снотворного, и сна ни в одном глазу. Неужели… она ошиблась, и взяла не тот флакон?!! И что теперь? Как она обменяет эти треклятые артефакты? Даже после того, как она будет принадлежать этому человеку… вряд ли он будет спать так крепко, что ничего не почувствует. А если ничего не получится, то, выходит, будет потеряно все: и девственность, столь важная для аристократов, и родители…

Бянка задрожала всем телом, когда Ксеон запустил руку в прическу, развернул к себе лицом и впился в губы жестким, требовательным поцелуем, надавливая, вынуждая приоткрыть рот. У Бьянки ноги подкосились, теперь ужас завладел ею окончательно. А еще — жуткое осознание того, что все случится не так, как она запланировала. То ли она и в самом деле взяла не тот флакон, то ли на Ксеона снотворное не действовало. Она так и застыла в руках короля, словно мышка перед удавом, с отчаянием отмечая, как сильные руки мужчины шарят по телу, разрывают ворот самого лучшего платья и больно стискивают грудь. И она почти крикнула — не надо! — но лишь промычала неразборчиво, потому что горячий язык Ксеона хозяйничал во рту, не вызывая никаких ощущений, кроме приступа тошноты.

— Да ты холодная, как ледышка, — он на миг отстранился и весело рассмеялся, — поверь, я знаю, как все исправить.

И толкнул на кровать, животом вниз.

Бьянка лишь зажмурилась, когда он легко потянул ее на себя, ставя на четвереньки. Зашелестела ткань, и атласный подол цвета слоновой кости оказался у Бьянки на голове.

Она было попыталась вывернуться из железной хватки Ксеона, но тот лишь засмеялся, запустил пальцы в волосы и резко дернул на себя. Больно, до слез, до вскрика.

— Это хорошо, что кричишь, — прозвучало негромко, — мне это нравится.

Еще рывок, раздался треск рвущейся ткани, бедра обожгло резкой болью, и Бьянка поняла, что от ее тонких панталон остались лохмотья. Ксеон несколько минут молча рассматривал ее, а потом грубо провел рукой по открытой взгляду промежности. Бьянка дернулась, моля Всеблагого, чтоб сейчас что-нибудь произошло. Война, наводнение, землетрясение… Потому что так невыносимо стыдно ей еще не было никогда.

— Так-так. Очень даже неплохо.

Он оставил ее волосы в покое, перехватил бедра двумя руками.

— Пожалуйста… — все же не удержалась она, захлебываясь в слезах.

— Дорогая, только не говори, что передумала, — растягивая слова, сказал Ксеон.

И Бьянка поняла, что вот именно здесь и сейчас все и произойдет. И будет совершенно бестолковым и бесполезным. Засыпать Ксеон и не думал, а это значило, что ее жертва окажется пустой и никому не нужной.

Она слабо дернулась в его руках, почувствовав, как к входу к лону прикоснулось что-то большое и горячее.

— Не дергайся, — прохрипел король, — ты такая узкая…

Бьянка всхлипнула, когда детородный орган его величества с силой надавил на вход. Было больно. И как только женщины это терпят?

Ксеон навалился на нее всем весом, распластывая на кровати, и внезапно разжал руки. Бьянка забилась под тяжелым мужчиной. Да что он там еще задумал?!!

— Ваше величество! Что вы…

Ксеон не ответил. А Бьянка, замерев в ужасе, вдруг услышала его совершенно спокойное дыхание.

…Она лежала на кровати, придавленная безвольным телом короля, и глупо хихикала. Хотелось кричать и смеяться одновременно, а потом… убить Ксеона, убить того мужлана, который заставил ее перенести все это… Да и вообще, убивать каждого, кто посмеет сделать ей, Бьянке Эверси, какую-нибудь гадость.

— Это невозможно, — всхлипнула она, — невозможноооо…

Невероятное, просто чудесное везение: снотворное все же подействовало. В самый последний момент, когда это еще имело смысл.

Кое-как выбравшись из-под королевского тела, Бьянка первым делом удостоверилась в том, что дверь в спальню старательно закрыта. Потом, шепотом ругаясь, перевернула мужчину на спину, оглядела. Ксеон, конечно, был красив, но… почему-то теперь вызывал отвращение. Бьянка механически вытерла тыльной стороной ладони припухшие губы и решила, что теперь скорее пойдет в монастырь, нежели замуж.

Она вскочила с кровати, взяла артефакты, которыми нужно было подменить те, на шее Ксеона. Руки тряслись, когда она развязывала кожаные шнурки и снимала тяжелые серебряные пластины, когда нанизывала те, что до этого лежали в коробке, и снова завязывала узлы. Ксеон мирно посапывал и, судя по выражению лица, снилось ему что-то приятное.

Вздохнув, Бьянка подобрала разорванные в клочья панталоны, сложила их в сумочку вместе с украденными артефактами. С паникой отметила, что лиф ее великолепного платья безнадежно разорван, а ведь ей идти через весь дворец в таком виде… что о ней скажут?

Она еще раз огляделась, затем на всякий случай взяла графин и вылила остатки вина в большой горшок с комнатной розой. Осторожно выглянула в дверь — никого, лишь охрана.

— Эм… его величество заснули, просили не беспокоить, — смущенно сказала она солдату.

Наверняка могла вообще ничего не говорить, она не обязана отчитываться…

И быстро-быстро, задыхаясь, пошла прочь.

Она чувствовала себя невероятно грязной. Мойся — не мойся, а такое быстро не смыть.

«Дурочка, чего нюни распустила? Он же не успел с тобой ничего сделать».

И все равно, так мерзко на душе, как будто только что ее отдали на потеху мужланам из ближайшего питейного заведения.

Бьянка задумалась, и потому не сразу поняла, что идет уже сквозь толпу придворных, что они смотрят на нее с улыбками и шепчутся за спиной. Она лишь ускорила шаг. Репутация испорчена окончательно, и с этим ничего не поделаешь.

Уже выходя из дворца, она рассеянно подумала о том, что никто не подаст ей карету к крыльцу — но карета стояла, ожидая, и лакей распахивал дверцу.

Бьянка забралась внутрь; шторы были плотно задернуты. А когда глаза привыкли к густому мраку, едва не завопила в голос. На диване напротив преспокойно сидел тот самый бородатый мужлан.

— Вы! — прошипела она, — какого темного вы здесь делаете? В моей карете?

— Жду артефакты, — его глаза блеснули любопытством, — вас видели во дворце сегодня, и я подумал, что наверняка вы решили действовать.

— Забирайте, — швырнула ему на колени сумочку, — надеюсь, мои родители к вечеру будут дома?

— Считайте, они уже дома.

Он потянул шелковые шнурки с кисточками на концах, и Бьянка запоздало поняла, что помимо артефактов вручила ему еще и разорванные панталоны. И — надо ж тебе — этот гад первыми вытащил именно их. Посмотрел с прищуром на Бьянку, но отчего-то ничего не сказал. Затем достал артефакты, долго рассматривал их, потом поводил над ними какой-то светящейся штуковиной.

— Все правильно, — пробормотал тихо и уставился на Бьянку тяжелым взглядом, от которого мурашки по коже.

— Ну… Так и чего вы ждете, уважаемый? Я не намерена вас терпеть в своей карете ни минутой дольше. Извольте выйти.

— Вы… в порядке? — вдруг спросил он.

Бьянка не поверила собственным ушам. И в который раз ей захотелось отделать наглеца так, чтобы себя в зеркале не узнал. Она прошипела зло:

— С чего бы такая забота? Раньше вас это не волновало. Да и вообще, у меня только один вопрос: если вы весь такой вездесущий и могущественный, и никакие двери вам не помеха, что мешало вам самому подменить артефакты?

— Вам это было сделать проще всего. И Ксеон ничего не заподозрит ровно до тех пор, пока не попробует артефактами воспользоваться.

— Ах, проще всего… — от возмущения Бьянка даже не сразу нашлась, что ответить. А потом сорвалась на визг: — убирайтесь вон, слышите! И я… никогда, никогда не желаю вас больше видеть! Да будьте вы прокляты! Весь дворец видел меня… вот так… в порванном платье! Моя судьба погублена, мне теперь только в монастырь!..

— Не кричите, будто вас режут, — в его голосе сквозила усталость, — уже ухожу.

И он действительно открыл дверцу и ловко спрыгнул на дворцовый подъезд. А Бьянка, откинувшись на подушки, разрыдалась. Потом стукнула в стенку и крикнула:

— Пошел! Пошел, я сказала!

«Главное, чтобы маменька и папенька оценили то, что я только что для них сделала».

Глава 14

Кровные узы

Рой молча положил на стол артефакты. Аламар глянул вскользь на серебряные пластины, испещренные витиеватыми знаками алфавита вещьмагии, затем посмотрел на Сандора.

— Что-то пошло не так?

На хмурой физиономии Крысиного короля было написано недовольство. Рой лишь махнул рукой и отвернулся.

— Да все так, инквизитор, все так. Я проверил, это работающие артефакты, Бьянка сделала все, что от нее требовалось.

— Тогда чем недоволен?

Аламар потянулся все же к пластинам, накрыл их ладонью. Кожу неприятно закололо, Дар контролера тотчас же вступил во взаимодействие с чуждой вещьмагией. Но, понятное дело, усмирить ее не мог.

— Невесту пожалел, — процедил Рой, — знаю, знаю, ничего не говори. Но все ж таки она была невинной девушкой.

Аламар задумался на минуту. Возможно, это было совсем неблагородно и неправильно использовать Бьянку, какой бы стервой та ни была. Но пытаться подкупить кого-нибудь из стражи — рискованно, они всегда дежурят парами, и пары меняются. Искать мага с Даром телепортера для того, чтобы стащить артефакты Ксеона — еще хуже, все они на учете у инквизиции. Да и, к сожалению, карта тайных переходов не давала никакой информации о возможности проникнуть в королевскую спальню. Так что Бьянка Эверси, увы, была едва ли не единственной возможностью сделать то, что делали.

— Послушай, — сказал он, — я понимаю твое недовольство. И, верно, я сам должен был отправиться туда и сразиться с Ксеоном… Но, видишь ли, не всегда получается играть честно. Да и в мои планы не входит умереть героем.

— Я все равно женюсь на ней, — обреченно процедил Рой, — правда, теперь она меня люто ненавидит… А вам пора собираться, наверняка Ксеон скоро проснется. Мне бы не хотелось, чтобы Бьянка пострадала еще больше.

— Это верно, пора.

Он сгреб со стола артефакты, сунул их в карман, и вышел из комнаты.

Его снедало странное, давящее чувство тревоги. Ведь все идет по плану, подумал Аламар, так в чем же дело?

Зайдя в соседнюю комнату, он увидел Данивьен. Она расположилась на старом, продавленном диване. Лежала на животе с книгой и очаровательно болтала в воздухе ногами в полосатых чулках. Аламару мгновенно захотелось зацеловать эти изящные лодыжки, поднимаясь все выше и выше, а потом целовать ее там, до жарких стонов, до всхлипов, чтобы выгибалась дугой от острого удовольствия… И, может быть, простонала бы свое «люблю».

Он прищурился, отгоняя назойливые видения. Не самая лучшая идея, думать о точеном податливом теле, когда на кону трон королевства. Обошел развалившегося на полу механоида, «милую Розетту», которая в один укус могла отделить голову от тела.

— Дани, — позвал Аламар.

Она оторвалась от книги и улыбнулась. В комнате как будто стало светлее и теплее.

— Нам пора, — он присел на край дивана, провел пальцами вдоль ее позвоночника, — я хочу, чтобы ты повторила, что именно делаешь.

Данивьен закрыла книгу и села, поджав под себя ноги.

— Я перенесу вас с Эльвином в оранжерею и буду дожидаться там.

— А вторую часть того, что я тебе говорил?

— Мне не нравится эта вторая часть, — жаркий взгляд из-под ресниц, — ты ведь понимаешь, что я этого не сделаю.

— Ты сделаешь это, — он горько усмехнулся, — я хочу… я, побери меня Темный, приказываю тебе, Данивьен, чтобы ты уходила сама, если во дворце поднимут тревогу. Не хочешь думать о себе, так подумай о малыше. Вот что главное, Дани… Честно говоря, мне вообще не нравится, что приходится брать тебя с собой, но…

— Но другого выхода нет, — буркнула она под нос, — так что, собираемся?

— Да… нет, вот еще что…

Он достал отобранные у Ксеона артефакты и вложил их в теплую ладонь жены.

— Возьми какую-нибудь веревочку и повесь их на шею, под одежду.

Дани поднесла к глазам серебряные пластины, затем вопросительно глянула на Аламара.

— Это то, что Бьянка отобрала у Ксеона?

— Да. Я хочу, чтобы они были при тебе. В случае чего, тебя не сожгут, и не задавят Дар. Контролеры ведь могут подавлять и нерасщепленный дар, вспомни мою метку.

Дани чуть хмурилась, рассматривая артефакты. Потом спросила:

— Бьянка… не сильно пострадала?

— Ты печешься о женщине, которая натравила на тебя механоида, — напомнил Аламар.

Но на самом деле именно сейчас он гордился Данивьен, ее большим и добрым сердцем, которого хватало на всех.

Дани лишь пожала плечами.

— Мне всего лишь известно, каково это… когда против воли…

Он вздохнул и взял ее лицо в ладони. Долго смотрел в темные глаза.

— Это теперь с нами навсегда, Дани? Да? Может, я в самом деле должен умереть, чтобы ты забыла?

— Не говори так, — хрипло ответила она, — пожалуйста, не надо. Я ведь…

И прикусила губу. Аламар отпустил ее, поднялся.

Ей и невдомек, что ему тоже больно от этих воспоминаний. Как будто кипятком окатывает каждый раз, стоит только вспомнить, что он делал со своей малышкой. Но — увы — не стереть, не выбросить. А теперь вот у него счастье с изрядной примесью горечи, едкой, словно кислота. И Данивьен вряд ли когда скажет, что любит его так же, как он ее.

— Собирайся, — сухо попросил он, — я буду тебя ждать. Мы с Эльвином будем ждать.

Лаверн уже сидел за столом, одетый и странно задумчивый.

— Я готов, — коротко отрапортовал он.

— Сейчас, Дани соберется, и отправимся. Может, к пробуждению его величества успеем.

— Аламар, — тихо позвал Эльвин, — скажи, что ты потом с ним сделаешь?

— С Ксеоном, что ли? — он попытался поймать взгляд друга, но тот упорно опускал глаза, и это Аламару ох как не нравилось, будило ощущение неведомой опасности.

— Он предстанет перед королевским судом, мы это обсуждали.

— А если он поклянется, что никогда более не будет претендовать на трон?

Аламар только бровью дернул.

— Ты веришь в клятвы Ксеона? Эльвин, да что с тобой?!!

— Ну, он все ж не чужой мне человек, — пробормотал маг.

— Ага, и об этом ты узнал две недели тому назад. Брось, Эльвин. Ты уж либо знак Всеблагого сними, либо штаны надень, кажется, так говорят? Если тебе не нравится то, что я делаю, тогда вовсе не участвуй. И чувства вины не будет. В конце концов, обойдусь и без лекаря…

— Да нет же, — Эльвин поднял взгляд, ясный, открытый, — я с тобой… как всегда.

— Я на тебя рассчитываю, — сказал Аламар и умолк.

Смутное беспокойство не то что скребло коготками, оно уже попросту раздирало внутренности вкровь. И ему вдруг захотелось переиграть полностью весь план — так, чтобы Эльвин в нем вообще не участвовал… Но в этот миг открылась дверь, на пороге появилась Дани, рыжий парнишка в мешковатой одежде.

— Я готова, господа. Отправляемся?

* * *

…Открыть глаза оказалось чрезвычайно сложно. Но он все же заставил себя разлепить веки, тяжелые и отекшие, как подушки. Высоко над головой бесформенным лиловым пятном плавал балдахин. Изрядно мутило. По обнаженной коже живота гулял холодный воздух, и это заставило дернуться и ощупать себя руками. Ну конечно. Завалился спать со спущенными штанами.

Ксеон снова зажмурился, пытаясь навести порядок в мыслях.

Что было-то?

Бьянка Эверси, вот что.

Только не нужно говорить, что он отрубился прямо на ней… Да и как такое могло случиться?!!

— Вот сука, — наконец выдохнул Ксеон.

Медленно до него начинало доходить, что, скорее всего, белобрысая дрянь опоила его какой-то гадостью. Не просто так она копошилась у графина с вином. И именно поэтому отвратительно сухо во рту, перед глазами все плывет, а голова как чугунный шар, по которому с размахом стучат колотушкой.

Ксеон застонал и сел на постели, обхватив голову.

Снова прислушался к себе. Помимо тяжелой головы и тошноты… было что-то еще, до отвращения знакомое, тянущее жилы и одновременно давящее. Ужасное ощущение, словно под виноградный пресс попал.

«Как будто рядом контролер», — и мысли посыпались одна быстрей другой, словно сухие листья на осеннем ветру.

Как? Почему? Артефакты?!!

Он судорожно стиснул пластины на груди, они были привычно-тяжелыми и напившимися тепла. А потом вдруг понял, что не один в спальне.

— Какого Темного? — прохрипел Ксеон, уставясь на жгучего брюнета, в котором с большим трудом можно было узнать Эльвина.

Тень пересекла комнату, и от окна медленно отошел еще один человек. Высокий и светловолосый, с правильным лицом идеального хищника. Ксеон подумал, что никогда прежде не встречал этого мужчину, ни при дворе, ни в Ависии, потому что если бы встречал, то обязательно бы запомнил… да хотя бы эти ледяные глаза, от дикого выражения которых морозом по коже дерет.

— Какого Темного здесь происходит? — повторил он уже более решительно.

В конце концов, он король, и не в игрушки играет. Мальчики давно выросли из возраста песочницы.

— Не узнаешь меня? — незнакомец усмехнулся одним уголком рта.

— Нет, — Ксеон прикрыл глаза.

Ясное дело, что происходило что-то неправильное. Эти двое… вообще не должны здесь находиться. Да и кто — двое? Эльвин Лаверн — это понятно, а вот этот субъект?

На всякий случай Ксеон потянулся к Дару телепортера и моментально покрылся ледяным потом. Это было похоже на то, как ныряешь рукой в бочку, чтобы зачерпнуть горсть воды, а там — пустота. Шаришь пальцами, хватаешь ничто и внезапно понимаешь, что…

«Контролер!» — внутри все завопило, скрутилось от ужаса.

Но как же артефакты? Неужто Льер постаралась? Вот тварь… надо было ей еще раньше шею свернуть…

— Я тебе напомню, — с холодной улыбкой произнес светловолосый незнакомец, — еще совсем недавно мое лицо было другим. И рука левая тоже.

Ксеон медленно, стараясь не делать лишних движений, сгруппировался на постели, готовый в любой момент вскочить и дать стрекача. Хотя, понятное дело, так просто он от этих двоих не отделается. Втянул сквозь зубы воздух — в спальне стало нечем дышать. В груди скручивался ледяной узел, и кровь словно густела. Пальцы на руках начали неметь, стали ватными и непослушными.

Разумом Кеон осознавал, что происходящее было совершенно невозможным — а сердцем поверил.

— Т-ты… — выдохнул он, — но… как?!!

— Хорошо, что ты меня узнал, — верховный инквизитор, изменившийся до неузнаваемости Аламар Нирс… Зрячий Аламар Нирс… подошел чуть ближе и произнес, — ты арестован, Ксеон, и будешь судим королем Рехши, Шедаром Фаблур.

— Я король Рехши, — механически ответил он, — я Ксеон Фаблур.

— Как выяснилось, нет, — слова инквизитора падали как камни, а Ксеон все смотрел — и не мог понять, каким образом слепой калека вновь стал совершенно здоровым мужиком. Может быть, морок? Работа искусного мага-десептора? Но тогда он должен быть рядом…

Не удержавшись, Ксеон протянул руку и сжал левое запястье Аламара. Оно было теплым, живым и крепким.

— Ты не Фаблур и ты не сын Маттиаса, — ровно сказал тот, высвобождаясь, — изволь свою шею. И на этот раз некому расстегивать твой ошейник, да и я не позволю такому случиться. Теперь уж точно.

Ксеон моргнул при виде стального обода в руках инквизитора.

И сердце встрепенулось, забилось раненной птицей. Снова плен? Нет. Неееет!!!

Из последних сил дернулся к Дару телепортера — бесполезно.

На шее щелкнул замок, и окончательно раздавленный, плененный Дар мстительно впился иглами в виски.

— Нет! — прохныкал Ксеон, — нет, пожалуйста, нет… только не это… лучше убейте меня… я не смогу больше…

И глянул на Эльвина.

— Как же, друг? Как же так?!!

Лицо Эльвина дрогнуло, он опустил взгляд.

А потом произошло сразу два события. Ксеон осознал, что все механоиды — что во дворце, что в казармах, вмиг лишились хозяина. А инквизитор дернулся всем телом, подкатил глаза и тяжело осел на пол. Пораженно уставившись на протянутую руку Эльвина, Ксеон так и застыл на кровати, с приспущенными штанами.

— Идем, — быстро сказал Эльвин, — нам нужно бежать.

И словно кто-то дернул очень важный рычаг.

Застегнуть штаны. Трясущимися от волнения руками, сглатывая застрявший в горле тошнотворный ком.

— Я никуда не побегу. И спасибо, что вырубил этого подонка. Теперь он от меня не уйдет живым. Я ему и ноги поотрубаю.

Эльвин лишь покачал головой.

— Ты не понимаешь. Все скоро узнают, что ты — не король, не сын Маттиаса. А здесь чтут чистоту крови, Ксеон, и тебе это известно.

— Этого не может быть.

— Ксеон, — Эльвин подошел вплотную, — послушай меня. Понимаю, что это тяжело…

— Помоги снять эту дрянь, — дернул с силой за ошейник, — пока механоиды не разнесли дворец.

Но Эльвин не шевельнулся.

— Я нашел доказательство того, что Маттиас не твой отец.

— Да хорош ерунду нести! — Ксеон неожиданно для себя сорвался на позорный визг, — откуда тебе все это известно? Это ложь! Ложь, понятно?

Эльвин улыбнулся своей светлой и немного грустной улыбкой.

— Как думаешь, почему я тебе помогаю? Потому что ты мой брат по отцу. И теперь нам надо бежать, скоро очнется Аламар, а я бы не хотел…

«Брат».

Это слово, такое домашнее, такое чистое, ввинтилось в голову стальным сверлом. Комната перед глазами качнулась. Брат? Но это невозможно. Он ведь Фаблур, сын короля, король Рехши.

Брат.

— Убей его, — быстро приказал Ксеон, — убей его, ты ведь сможешь остановить сердце, или что вы там можете делать.

— Я не хочу убивать друга, — сказал Эльвин, — я предлагаю тебе бежать вместе. Ты и я. Потому что ты мой брат.

Перед глазами потемнело.

А этот придурок Эльвин все стоял и смотрел, и как же больно от его исполненного жалости взгляда.

— Да какой ты мне брат?!! — вырвалось вперемешку с хриплым рыданием, — я Фаблур! Фаблуууур!!!

Он и сам не понял, как в руке оказался кинжал, до этого пребывавший в ножнах на поясе Эльвина. Лезвие вошло в тело лекаря легко, словно в масло, а потом еще раз. И еще. Эльвин, хрипя и булькая, медленно осел на пол, все еще продолжая цепляться за рубашку Ксеона и пачкая ее кровью.

— Я Фаблур! Король! — взвизгнул Ксеон в последний раз.

И оттолкнул от себя ногой предателя. Еще раз дернул ошейник — безрезультатно.

«Но все знают обратное, все знают, что ты — не король», — ехидно прошептал голос в голове.

В самом деле, надо было бежать. Но только вот как? Куда?

И ответ пришел сам собой: на крышу. Туда, где его подберет самый верный, ни разу не предавший друг. Дракон.

Перед глазами по-прежнему плавали мутные пятна. Нужно бежать. Да. Потому что теперь все будут смеяться над королем, который всего лишь бастард, ублюдок с грязной кровью…

— Я еще вернусь, — зло прошептал Ксеон.

Он наклонился, полоснул распростертого на полу инквизитора по горлу, а затем выскочил за дверь и помчался по коридору к лестнице.

* * *

Данивьен понятия не имела, сколько она просидела вот так, под густой кроной магнолии, обхватив за шею Розетту и перебирая пальцами металлические чешуйки. Сперва она терпеливо ждала, и все время возвращалась к тому неприятному моменту утром, когда напомнила Аламару об их трудном прошлом. Он тогда дернул щекой, как будто она его ударила. Наверное, ему и самому не очень приятно вспоминать все это. А она снова напомнила. Не специально, просто так получилось, и от этого тяжело и горько им обоим.

Когда все закончится, мечтала Дани, они заживут совсем по-другому. Как это — по другому — она уже понимала, Аламар закрыл дверь в собственное прошлое и открыл другую, в их счастливое настоящее. Когда все закончится… Она попросит Аламара, чтобы жили в ее доме, потому что возвращаться в мрачный особняк не хотелось. Да и Ньями… вряд ли у них получится жить в мире и любви. А потом… Когда все уляжется окончательно, родится ребеночек, и это будет обязательно мальчик, пухленький, белокожий, с мягкими розовыми ладошками и пятками. У Дани еще не было детей, но почему-то своего младенчика она представляла именно таким, щекастым и хохочущим. Аламар будет брать его на руки, подбрасывать вверх, а она испереживается, как бы не уронил и не напугал дитятю…

Потом Дани спохватилась и перепроверила механоидов, тех, что во дворце. Ее-то и взяли сюда именно для того, чтобы в тот момент, когда Ксеон перестанет контролировать бессмертную армию, она могла бы перехватить управление и тем самым спасти город от погрома.

Данивьен не могла видеть их, несчастных, подневольных, но очень хорошо чувствовала их привязку к Ксеону. Один механоид — она не могла пока сказать, который — был даже связан с хозяином настолько крепко, что даже окажись Ксеон без своего Дара, механоид по-прежнему остался бы с ним.

«Значит, пока все в порядке», — решила она и вернулась к своим размышлениям о будущем.

И в который раз ей захотелось взять в руки сухую ладонь Аламара, приникнуть к ней щекой и сказать те самые, заветные слова, которых он так ждал. А потом она бы приносила ему кофе, когда он работал дома с бумагами, и укутывала бы плечи мягким пледом. Сама бы сидела рядом на полу, положив голову на колени, и чтобы горячие пальцы медленно и ласково перебирали ее локоны.

«Я счастлива, — подумалось ей, — Всеблагий, как же я наконец счастлива!»

Розетта дернулась под рукой, и Дани вновь закрыла глаза, вслушиваясь в происходящее. Все изменилось: невидимое пространство забурлило, вздыбилось графитовыми волнами. Замелькали мыслеобразы, от которых к горлу стремительно подкатила тошнота.

Кровь. Ярость. Тьма. Потерянные создания, живые и одновременно мертвые.

И она, дикая, необученная ведьма, должна принять их всех и вернуть то подобие разума, которым наделял их лациум.

Дани сцепила в замок дрожащие руки и попыталась сосредоточиться.

Она ведь никогда не делала ничего подобного, и поэтому приходилось все придумывать на ходу, действовать по наитию.

Она не видит механоидов? Ну и пусть. Зато отлично чувствует. Значит, нужно заставить их почувствовать ее присутствие, очаровать, усмирить, покорить.

В груди потеплело, как будто с фонаря сняли заслонку. И Дани позволила этому ровному, золотистому свету литься через край, захлестывать бушующее безумное море, гасить злость и ярость рукотворных существ.

«Она… кто она?» — забеспокоились вокруг бестелесные голоса.

«Она… нашшшшша… наша… мы чувствуем ее… мы… ее…»

А свет все лился, невидимый обычному глазу, но ощущаемый и даже осязаемый самой Дани. Переливаясь за пределы оранжереи, словно через края чаши, он распадался на гибкие паутинки, на отдельные мерцающие волоконца, которые устремлялись во все стороны, оплетая дворец, проникая под металлические шкуры механоидов — туда, где тускло светились кристаллы.

«Наша».

Открыв глаза, Дани быстро вытерла выступивший на лбу пот. Нельзя сказать, что магия оказалась неподъемной — но и легко тоже не было.

Вернее, теперь — было.

Безумие, коснувшееся дворца, ушло, улетело, распластав рваные крылья. И воцарился покой, солнечный и ясный, все равно что весеннее утро.

Дани вздохнула. Ей хотелось прикоснуться к Аламару. Хотя бы кончиками пальцев, провести по колючей от щетины щеке, заглянуть в глаза и увидеть там саму себя, маленькую и счастливую. Желание ощутить его руки на своих плечах вдруг сделалось острым, почти невыносимым, и почему-то больно кольнуло под ребрами, там, где солнечное сплетение.

— Я буду любить тебя, — прошептала она растерянно.

Все ведь хорошо… Но почему так больно?

На душе снова сделалось тревожно, как будто что-то могло пойти не так.

«Ну что там случится? Если Ксеон отпустил механоидов, значит, он уже под стражей».

Розетта вскинулась, навострила уши.

— Что? Что случилось?

Пальцы немеют от предчувствия. Но только шорох мелких камешков по дорожке и чьи-то торопливые шаги.

Розетта глухо заворчала, и Дани поняла: что-то пошло не так. Аламар где-то просчитался.

— Дани! Дани, ты здесь?

Голос был женский и смутно знакомый.

— Дани, выходи, пожалуйста. Времени нет. Я знаю, ты где-то рядом… мой спектроскоп не может обманывать.

Пальцы сжались на загривке тигрицы. Дани узнала голос.

«Мне убить ее, хозяйка?»

— Подожди, — шепнула быстро, — сперва надо узнать, чего ей нужно.

Аламар, конечно, говорил о том, что Льер теперь на их стороне, но все же… У Данивьен не было ни одной причины доверять бывшей соратнице Ксеона.

— Дани! — в голосе потерянным колокольчиком звякнуло отчаяние, — ну что же ты…

А потом — стремительные шаги совсем рядом, и Льер приподняла ветви, отшатнулась, увидев Розетту, но тут же взяла себя в руки.

— Дани, идем со мной.

Выглядела Льер неважно. Растрепанная и бледная. Кажется, щека в крови. И на рукаве… тоже кровь…

Во рту сделалось кисло, и Дани сглотнула. Взгляд гулял по Льер, отмечая все новые и новые детали — в кулаке зажат странного вида прибор на металлической ручке, и по бирюзовому подолу снова пятна крови.

— Идем, — тихо, но решительно повторила женщина, протягивая свободную руку, — надо торопиться… если хочешь его спасти.

— К…кого? — Дани со стоном вцепилась в ухо механоида.

— Мужа твоего! — нахмурилась Льер, — ну?!!

— И ты думаешь, что я тебе поверю. После того, как приказала меня зарезать.

Льер быстро и испуганно огляделась.

— Понимаю, ты меня не любишь. Но сейчас речь не об этом. Твой муж серьезно ранен, я успела бросить на него свой стазис-камень, но не уверена, что он долго продержится. Пожалуйста, верь мне сейчас! Верь, Темный тебя побери!

«Мне ее убить?»

— Нет, — сказала Дани.

У нее появилось ощущение, что она все быстрее и быстрее погружается в холодную воду, и что свет остался где-то наверху.

«Серьезно ранен… ранен… не уверена, что продержится…» — суматошно заколотилось в висках.

— Идем же, — умоляюще повторила Льер.

— Хорошо, — стиснула зубы до боли в скулах, — но если ты солгала… то умрешь. Я больше не дам себя в обиду.

— Да очень ты мне нужна, — огрызнулась Льер, — только из благодарности к мастеру Нирсу. За то, что помог мне.

И они побежали.

Дворец словно вымер, но откуда-то доносились испуганные крики, приглушенный расстоянием и стенами топот ног. Лестница. Коридор. Еще лестница. Длинная галерея с высокими стрельчатыми окнами. Дани облизала пересохшие губы, глянула в окно — и остолбенела. Огромный сверкающий дракон стремительно уходил в мутное небо, закладывая широкий круг над дворцом. А потом вдруг все окрасилось невыносимо ярким светом, выжигающим глаза.

— Ложись! — крикнула Льер и толкнула с силой на пол.

Бахнуло так, что вышибло стекла из рам, Дани судорожно закрыла голову руками, а осколки все сыпались и сыпались…

— Что это? — прохрипела она, из-под локтя глядя на Льер.

Та распростерлась рядом, и было видно, что ее все же задело — по щеке пролегла глубокая царапина. Частые капли алыми бусинами покатились на пол.

Но Льер улыбалась, хоть глаза и оставались холодны.

— Мой прощальный сюрприз Ксеону, — процедила она, — заложенный в артефакты… Еще никто безнаказанно не унижал принцессу Ависии.

— Так что… — Дани даже не нашлась, что и сказать.

В голове крутилось — так что, он умер? Ты убила Ксеона?

Но отчего-то не могла спросить. Вспомнила только, как ломала ногти, расстегивая зачарованный ошейник, а Ксеон покорно смотрел на нее из-под ресниц.

— Да, он умер, — улыбка Льер стала еще шире, — теперь уже окончательно и бесповоротно. Мои артефакты были настроены так, что непременно бы рванули, пожелай Ксеон удрать. Я предупреждала мастера Нирса о том, что их нужно будет обязательно с него снять… но не успел…

— Что с ним, — выдохнула Дани.

— Идем.

* * *

На пороге спальни она застыла, не в силах шевельнуться. Как будто мешком огрели по голове. Горло сжало спазмом, тело сделалось деревянным и непослушным, взгляд суматошно метался по комнате.

Эльвин Лаверн лежал навзничь на пестром ковре с вытканными пастушками и белыми овечками. Эльвин раскинул руки в стороны так, словно это были крылья, и он пытался взлететь. Рубашка на груди и животе темная, в страшных черных сгустках, а лицо совершенно белое, застывшее… Спокойное. Голубые глаза потускнели, и взгляд потерялся за гранью.

А чуть дальше, у королевской кровати необъятных размеров, на боку замер Аламар. По его черному одеянию нет-нет, да проскальзывали юркие голубые молнии. Дани увидела его лицо, на котором застыло удивление вперемешку с досадой, и страшную пустоту, что раскрыла беззубую пасть прямо по горлу.

— Нет, — она не услышала собственного голоса, — неееет, Аламар!

И вытолкнула наконец из себя вопль.

— Аламар!!!

Потом поняла, что колени подогнулись, и она падает, но тут же кто-то подхватил под локоть, грубо дернул вверх. Перед глазами из блеклого тумана выплыла Льер, и она была в ярости.

— Перестань! — хлесткий удар по щеке, — делай, что должна! Давай, пошла, пошла!

Еще один грубый рывок, и Дани, споткнувшись о руку мертвого Эльвина, упала на колени рядом с Аламаром.

В уши полился зловещий шепот ависийской принцессы.

— Давай, ну? Да что ты за баба? Моего Шана сожгла и глазом не моргнула… Лечи! Лечи, твою мать. О, претемный, такое чувство, что мне больше всех надо! Посмотри, артефакт почти разрядился. Когда он разрядится окончательно, инквизитор твой умрет очень быстро.

Дани сглотнула кислую слюну. В душе стремительно разрасталось такое оглушительное, такое дикое чувство безвозвратной потери, что хотелось кричать и биться головой о стену, пока не разобьет ее в кровь. Хотелось выдрать из груди истекающее кровью сердце и швырнуть прочь из окна, лишь бы только не было настолько больно.

— Аламар, — неслышно шепнула она и положила руки ему на грудь, силясь ощутить удары сердца.

Пустота. Только пустота, черная и страшная, такая же, как разрез на горле, как глянцевые сгустки крови на шее, на пастушках и овечках прекрасного ковра.

— Он еще не умер, — голос Льер доносился как будто издалека, — займись раной.

И эхом, молоточками в висках — «раной… раной…»

Дани вцепилась зубами себе в руку. Тут же во рту сделалось солоно, она прокусила кожу, но… Боль отрезвила.

«Я не отдам тебя, — подумала Дани, — не отдам, никому и ни за что. Я еще поборюсь за тебя, Аламар Нирс, ты задолжал мне… много задолжал».

Она осторожно приподняла руками его голову так, чтобы сошлись края раны, а затем прислонилась своим лбом к его и прикрыла глаза. Все вокруг поплыло, подернулось знакомым уже пестрым нитяным ковриком, за которым просматривались очертания мужского тела. Дани стало легко, как будто сама она ничего не весила, и в тот же миг привычные нитки рассыпались золотой пылью, обращаясь в волокна чистого света. Они, вопреки всем законам природы, скользили, подобно лентам водорослей, обтекая Дани, обнимая, оплетая мутный мужской силуэт и как будто впитываясь в него.

В определенный момент Дани поняла, что — все, достаточно. Она распахнула глаза и уставилась на неподвижное лицо Аламара. Быстро посмотрела на шею — рана исчезла, оставив тонкий розовый шрамик.

— Аламар, — позвала Дани. Дрожащими пальцами очертила скулу, провела по щеке и коснулась его неподвижных губ. Крикнула в родное, самое красивое на свете лицо: — Аламаааар!

Потом пришло внезапное осознание — не получилось.

Он по-прежнему не дышал. Или же… Дани пошарила на груди, сбросила на пол ноздреватый камень.

— Аламар, вернись ко мне. Не умирай. Я люблю… тебя… люблю…

Тяжелое тело в ее руках содрогнулось.

— Любимый, — Дани плакала и смеялась одновременно, — мой… мой Аламар… я тебя люблю, слышишь? Ты меня слышишь?

Дрожащими руками, ощущая под пальцами живое тепло, она обхватила его за плечи и прижалась всем телом.

— Аламааааар… всеблагий, как ты мог?

— Что? — сиплый, едва слышимый шепот.

Она отстранилась на мгновение, для того, чтобы заглянуть в его глаза, полные жидкого серебра.

— Как ты мог, — повторила хрипло, — оставить меня. Меня нет, когда тебя нет. А еще наш малыш… Не делай так больше. Мне больно, слишком больно оттого, что я тебя люблю.

Теплая сильная рука обняла ее за плечи, и Аламар с силой притиснул ее лицо к своей груди. Дани крепко зажмурилась и подумала, что если это и сон, то лучше бы никогда не просыпаться.

И едва различимый, сиплый шепот:

— Я никуда больше не уйду, моя маленькая. Я буду с тобой… мы будем вместе.

Эпилог

… — И что теперь?

Аламар помолчал. Его пальцы невесомо скользили по ее обнаженным плечам, время от времени забираясь выше и зарываясь в солнечно-рыжие пряди. Оказалось, что быть счастливыми — просто. Достаточно лишь убраться из дворца, оставив все дальнейшие события на усмотрение Роя Сандора, и вернуться в старый дом с горгульями у входа. Розетта плелась за ними, но милостиво осталась снаружи, разлеглась поперек дорожки. Дани подумала, что теперь уж точно никто их не побеспокоит…

Не говоря ни слова, Аламар прижал ее к стене и принялся целовать так жарко и нежно, что ноги подкашивались. Дани не сопротивлялась, сама дернула залитый кровью ворот рубашки, раздирая его, скользнула ладонями по горячей груди мужа и, заведя руки ему за спину, сцепила их замком. И в тот миг ей до дрожи в коленках хотелось, чтобы он содрал с нее одежду и взял прямо на полу. Хотелось принадлежать ему до кончиков ногтей, стать продолжением его тела, его жизни…

Впрочем, Аламар не разочаровал. С той лишь разницей, что все-таки подхватил на руки и отнес в ту единственную спальню, где сохранилась старая кровать.

Данивьен покраснела и тихонько хихикнула.

Это было… восхитительно. И мучительно. И так прекрасно, что горло перехватывало от одних только воспоминаний.

И теперь они просто лежали в старой кровати, прижимаясь друг к другу. А одежда бесполезным ворохом лежала на полу.

— Что теперь? — задумчиво повторил Аламар, легко касаясь губами ее виска, — принц Шедар станет королем и женится на Льер. Надеюсь, у него хватит совести соблюдать все договоренности. А мы… мы дождемся, когда будет сформирован круг менталистов и с тебя снимут заботу о нашей непобедимой армии. А потом отправимся путешествовать. Ты ведь хотела повидать мир? Ависия, северные королевства… Или южные острова Рехши. Можно купить там домик у моря, если захочешь, но как по мне, там слишком душное и влажное лето.

— Ты перестанешь быть верховным инквизитором и охотиться за менталистами? — прошептала Дани, блаженно жмурясь.

— Так ведь я уже перестал им быть, душа моя. Сперва Ксеон занял мою должность, а после него, вероятно, будет еще кто-нибудь. Но, возможно, Шедар захочет видеть меня при дворе, и тогда уж придется вновь заниматься делами… Что до менталистов, поверь, Дани, достаточно и других магов, имеющих не самые светлые намерения. Такие были и всегда будут, так что без работы инквизиция не останется.

— Понятно.

Несколько минут они молчали, потом Аламар приподнялся на локте, посмотрел на Дани сверху.

— Милая, я хочу тебя попросить… все же вернуться в дом моего рода. Возможно, не сейчас, чуть позже, но все-таки вернуться. Я всегда мечтал, чтобы под его сводами звучали шаги маленьких ног.

Дани невольно насупилась. Ну вот. И опять начнется — Ньями, недовольная Ньями, обвиняющая Ньями…

— Она не причинит тебе вреда, — словно темный искуситель, нашептывал на ухо Аламар, прихватывая зубами мочку, — клянусь, она будет любить тебя так же, как и меня… Моя старая нянька будет боготворить нашего малыша. Я не тороплю с решением, Дани, но мне бы очень хотелось…

Тут Дани решила, что совершенно незачем отказывать мужу в таких пустяках. Она обхватила ладонями его голову, притянула к себе и поцеловала — сама, лаская его языком и губами, млея от ощущения собственной власти над этим мужчиной.

— Хорошо, мы вернемся. Только чуть позже, хорошо? Мне… просто мне хочется немного пожить здесь. С тобой. Так, как будто о нас все забыли, и вообще никто не знает о том, что мы живы.

Аламар прищурился с улыбкой.

— Моя девочка научилась манипулировать верховным инквизитором. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

— Бывшим верховным инквизитором, — поправила Дани и сказала, — лучше поцелуй меня. Мне было так… безнадежно тоскливо без тебя, Аламар. А сейчас мы вместе. Я никогда не была так счастлива, как сейчас.

И она в самом деле была абсолютно, совершенно счастлива. В старой кровати посреди пустого старого дома, дикая ведьма с Нерасщепленным Даром, в объятиях самого сильного мага-контролера королевства.

Аламар усмехнулся.

— И кто бы мог подумать, что когда-то я поставил серебряную метку на собственную судьбу? На добрую и светлую судьбу?

И положил ладонь Дани на живот. Прикрыл глаза, долго-долго не шевелился, прислушиваясь к биению крошечного сердечка.

— Я тебя люблю, — прошептала Дани, — теперь уже точно и навсегда.

* * *

Они приехали к особняку семьи Нирс только через месяц. Дани выглянула из окна кареты, окинула взглядом величественное и исчерканное шрамами прошлого здание. С неба сыпало мелким мягким снежком, редкость для столицы, и он уже лег белыми росчерками на черепичную крышу, на водоотливы, на вычурные карнизы, оттеняя уродливые черные пятна гари и выбитые витражи.

Дом Аламара походил на измотанного страшными битвами воина, и грусть, охватившая Дани, была легкой и светлой. Словно феникс из пепла, медленно поднималось желание дать этому месту новую жизнь — вместе с радостью, счастьем и топотом маленьких ножек по деревянному полу.

Аламар легонько пожал ее пальцы, а затем решительно открыл дверцу кареты и спрыгнул на мостовую, протягивая Дани руку.

— Идем. Не бойся. Ты здесь хозяйка.

Он все еще оставался блондином, но волосы начали отрастать, и под пшенично-светлыми прядями угадывалась угольная чернота. На Аламара хотелось смотреть, к нему постоянно хотелось прикасаться, вдыхать его запах — осенние костры и поздние яблоки, собирать губами тепло его тела. Да они и не отпускали друг с друга с того момента, как Аламар пришел в себя после предательства Эльвина и гибели Ксеона от руки обиженной женщины.

Дани оперлась на крепкую руку мужа, и они неторопливо пошли к парадному входу. Запоздало Дани почувствовала легкий укол совести: а ведь Кио приходил, просил вернуться, и продукты оставлял… А потом Эльвин забрал ее во дворец, и она так и не дала знать Кио о том, что жива и здорова. Не получилось. Наверняка Кио приходил еще не раз к дому, пытался достучаться, а ее там уже не было.

Вот и знакомое крыльцо. Кое-как починенные двери. Аламар долго разглядывал их, потом цокнул языком и весело подмигнул.

— Теперь ремонта не избежать, да, милая? Я еще до нападения Ксеона хотел позвать мастеровых и привести в порядок крыло, где был пожар… Да не успел.

— Ничего, теперь у нас будет время, — смущенно пробормотала Дани.

Потом Аламар подергал шнур колокольчика, и в сонной пустоте дома разлетелось веселое дзиньканье. Дани прислушалась.

Тишина… Мрачная и неживая, как будто никто давно не жил в этом доме.

Но ведь… дверь кто-то починил.

Она сильнее сжала руку Аламара, прошептала одними губами: «Мне страшно».

И в этот миг за дверью послышались уверенные шаги. Дани вздохнула с некоторым облегчением: так идти мог молодой крепкий мужчина. Скорее всего, сейчас им откроет Кио, и это здорово. Почему-то Дани не представляла, как выдержит взгляд старой няньки Аламара.

— Кто здесь? — грубо спросил Кио.

— Открывай, это мы.

Несколько минут ничего не происходило, и Аламар нетерпеливо постучал.

— Кио, отпирай. Ты не узнал меня?

За дверью послышался удивленный возглас, потом щелкнул, проворачиваясь, ключ в замке, и Дани увидела Кио. Похудевшего, бледного — но живого.

Взгляд Кио приклеился к лицу Аламара.

— Хозяин?.. — хрипло спросил он, — Всеблагий, но как же… как же так? И вы… хозяйка…

Столько боли, растерянности, радости в голосе. И в глазах.

— Если ты позволишь нам пройти, то, пожалуй, я тебе обо всем расскажу, — Аламар улыбнулся и хлопнул Кио по плечу, — да брось, меня узнавали все, кто не должен был. А ты не признал, что ли?

— Я не верю тому, что вижу, — буркнул Кио, — без вмешательства темного тут не обошлось. Хотя, может, оно и к лучшему.

— К лучшему, к лучшему. Дани, прошу тебя…

Оказавшись в холле, она неторопливо осмотрелась. С того страшного дня, когда ей пришлось покинуть дом, почти ничего не изменилось. Разве что повсюду слабо мерцали магкристаллы, подогревая — а без них, с выбитыми витражами, в особняке давно бы воцарилась самая настоящая зима.

— Что с вами случилось, хозяин? — тихо спросил Кио, — я ведь признал вас только потому, что помнил… каким вы были, до того как…

— Лучше скажи, как вы допустили, что моя беременная жена оказалась одна на улице.

— Это мать могла бы рассказать, я не буду, — сказал Кио и покраснел.

Тут Дани все же решила вмешаться. И, почти не глядя в глаза верного слуги, прошептала:

— Не нужно, Аламар. Не нужно никого спрашивать. Теперь все это неважно… и так далеко.

— Ну, Ньями все равно надо увидеть, — Аламар заметно смягчился, — где она?

— Могу отвести, — проворчал Кио и окончательно сник.

…Они вышли во внутренний двор особняка, туда, где во времена предков Аламара были высажены липы. Старые черные стволы, искореженные временем, едва прикрытые пушистым снежком. Все здесь было тихо… и грустно. Выдирало с корнем сердце, сжимало горло и почему-то заставляло думать о дикой, кошмарной несправедливости столь краткого человеческого бытия.

— Где она? — отчего-то мрачно спросил Аламар.

А Дани ощутила укол недоброго предчувствия. Она прошли еще немного, и Кио указал на небольшой холм у корней одного из деревьев.

— А, вот оно как, — выдохнул Аламар и стиснул пальцы Данивьен, как будто ища поддержки.

Дани поймала взгляд Кио — светлый, умиротворенный.

— Когда вы, госпожа, отказались вернуться в особняк, и я сказал об этом матери, тем же вечером у нее случился удар. Через два дня она тихо ушла. Она надеялась, что Всеблагий простит ей то, что она не смогла простить сама себе. То, что выгнала из дома жену господина. Возможно, беременную.

— Теперь это не важно, — сипло сказала Дани.

Она ведь никогда не желала старой няньке смерти. Никогда.

— Да, теперь это не важно, — эхом откликнулся Кио, — но я прошу господина, чтобы позволил праху моей матери покоиться здесь. Хоть она и была виновата.

Аламар смотрел долго-долго на могильный холм, молчал, а потом также безмолвно кивнул и потянул Дани прочь. Уже на ходу сказал:

— Закажи матери приличное надгробие. Она его достойна. Если хочешь покинуть мой дом, я не буду тебя задерживать. Дам все документы, отпишу приличное состояние — и ты свободен.

Кио ответил почти сразу:

— Благодарю, господин. Я как раз накануне раздумывал над тем, что надо бы заколотить окна и двери и отправиться на родину матери, за Кетокан.

Дани промолчала. Аламар раздраженно передернул плечами — видимо, все же надеялся на другой ответ, а затем проронил:

— Что ж, я одобряю твое решение. Возможно, там ты найдешь все то, чего был лишен здесь.

А потом Дани почувствовала, как сильная рука мужа легла ей на талию, притягивая ближе, еще ближе… Она обняла его в ответ, и так они шли до самого крыльца. Боль, сомнения, страх — все отваливалось пластами, обнажая светлое и выстраданное чувство. Оно было еще таким молодым, несмышленым, порывистым — и вместе с тем хранило мудрость всех когда-либо живших под этим небом. И Дани поняла, что окончательно сроднилась с этим странным и никогда не поддающимся рациональному объяснению чувством.

Ровно до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Но даже тогда я все равно буду ждать, одинокая в кромешной темноте. И когда-нибудь мы снова будем вместе.

С неба падал и падал мягкий, невесомый снег.

Конец. 03.02.2019.

Content

Оливия Штерн
Ведьма с серебряной меткой
Книга 2

Глава 1 Хозяйка

Глава 2 Его Величество Ксеон

Глава 3 Крысиный король

Глава 4 Сердце госпожи

Глава 5 Фаворитка

Глава 6 Пусть продолжается бал

Глава 7 Побег из столицы

Глава 8 Дни инквизитора

Глава 9 Нерасщепленный Дар

Глава 10 Королевские хлопоты

Глава 11 Цепочка договоренностей

Глава 12 Последнее звено

Глава 13 Бьянка

Глава 14 Кровные узы

Эпилог