Майя Гельфанд

За закрытыми дверями

© Гельфанд М., 2021

© ООО «Издательство «АСТ», 2022

Часть первая

Леонид

Треск, грохот, вопль, страх… Его тело подпрыгивает и с шумом, как ему кажется, приземляется на кровать; он резко открывает глаза, вскакивает и оглядывается. «Тьфу, это всего лишь проклятый будильник!»

Уже полгода ему не удавалось нормально поспать. Он просыпался разбитый, будто всю ночь таскал мешки. Во рту было противно и кисло, голова болела, глаза слипались… Лежа в постели и мучаясь от бессонницы, он думал о том, что завтра предстоит новый день и он будет чувствовать себя так, будто его сварили в киселе, а потом вынули из кастрюли размякшим, рыхлым, с чугунной головой и притушенными эмоциями.

Все-таки не спать, да еще в его возрасте, – это преступление! А заснуть никак не удавалось. Он ворочался с боку на бок, глядя в темноту стеклянными глазами, стонал, пытаясь притянуть к себе сон, считал овец, коров и прочий домашний скот, который толпился в его измученном сознании. Все без толку. Сон не шел. Иногда он просто тупо глядел в потолок, где новенькая хрустальная люстра печально поблескивала в свете уличного фонаря и приглушенного лунного сияния. Хорошо, если бы хоть идеи приходили толковые, может быть, даже на грани гениальности, но нет! Как назло, в голову лезли какие-то ошметки мыслей, осколки размышлений, жалкие обрывки замыслов. Тьфу, проклятая бессонница!

Заснуть удалось только под утро. Рваный, поверхностный сон не только не принес успокоения истерзанному организму, но лишь утомил еще больше. Когда раздался звонок будильника – ровно в 8:30 – Леонид со злостью треснул по нему ладонью и, с трудом продирая глаза, попытался оторвать от подушки затекшую свинцовую голову. Но куда там! Она даже и не собиралась подниматься, лежала как прибитая.

«Еще пятнадцать минут», – подумал он и снова задремал. За эти четверть часа ему даже что-то приснилось (что именно, он, конечно, не смог бы вспомнить), но эти минуты стали целебными – полноценным, хоть и коротким, настоящим сном. И в 8:45 он, посвежевший, хотя по-прежнему недовольный и помятый, поднялся с кровати, не глядя, сунул ноги в тапки и поплелся в ванную.

Там он принялся разглядывать себя в беспощадном громадном зеркале. Глазки маленькие, заплывшие, еле виднеются над массивным носом и опухшими щеками, растрепанные волосы повисли седыми сосульками, правая рука чуть подрагивает…

Его охватила паника – неужели опять? Он взял стакан, попытался наполнить его водой, но чуть не уронил его. Поставил, стараясь унять тремор – и не смог… Стало по-настоящему страшно. Это старость? Или еще хуже?

Спустя несколько минут дрожь утихла, и он снова был в состоянии владеть собой. Озноб, охвативший его, тоже отступил.

Он начал свои рутинные утренние процедуры.

* * *

А в соседней комнате, в своей кровати, осталась Наталья. Леонид думал, что она спит, и ушел, не заглянув к жене – ему было неинтересно. Он знал, что Наталья лежит, уткнувшись носом в подушку, в уголке рта у нее засохла слюна, а волосы безобразно слиплись.

Он даже не стал дожидаться, пока она проснется, чтобы накормить его завтраком и проводить на работу. Зачем? Леонид и так прекрасно знал, что они будут пытаться делать вид, будто все в порядке, все идет отлично, жизнь течет гармонично и счастливо, к обоюдному удовольствию. Она опять начнет говорить глупости – рассуждать о ценах на продукты, которыми замучила всех вокруг, тараторить о том, что какая-то певица опять сделала пластическую операцию и сколько можно, а Лилечка хоть и хорошая девочка, но разгильдяйка, потому что они ее упустили, и она, ее мать, не понимает, как это может быть, чтобы девочка в почти что тридцать, слава богу, не сглазить бы, лет, вела такой образ жизни, потому что нынешняя молодежь инфантильна и безответственна… Обычно при этом она робко заглядывает в глаза, словно спрашивая: не сморозила ли чего лишнего? И оба знают, что да, сморозила, и вообще, постоянно несет чушь, и что лучше бы помолчала, а то сил нет слушать ее разговоры. От страха она будет болтать еще больше, и все несуразности, ни слова по делу, ни намека про то, о чем стоит поговорить… К счастью, за годы совместной жизни он выработал привычку только делать вид, что слушает ее болтовню и, не прерывая, уноситься мыслью в иное пространство и измерение. В конце концов, он был актером, причем хорошим.

Она тоже спала плохо, часто просыпалась. Бессонница была ее давней спутницей. Сколько страшных мыслей передумала она, лежа с открытыми глазами и прислушиваясь к тишине, сколько мучительных кошмаров пережила, в одиночестве ожидая его возвращения… Но со временем и к этому привыкла. Теперь бессонница стала обычным делом, она уже не видела в ней ни помеху, ни досаду. Наоборот, это было время, когда можно было спокойно, без суеты, подумать о предстоящем дне, за который нужно успеть приготовить обед, сбегать на маникюр, заглянуть в женский журнал.

Но по большей части, когда не спалось, она просто глядела в потолок и не думала ни о чем, просто лежала. Когда он просыпался, она тут же открывала глаза, как верная псина, чутко реагирующая на любые движения хозяина. Она умела безошибочно определять по звуку, где находится муж, и угадывать его действия: вот он сердито скрежещет зубной щеткой; вот жужжит электрической бритвой, смешно морща лоб, надувая щеки, вытягивая губы; вот выбирает себе рубашку на день… Отглаженные, они висят в шкафу ровно, ожидая его решения. Она лично их гладила и развешивала.

Леонида иногда раздражала эта ее последовательная, педантичная, граничащая с паранойей, тяга к порядку и стабильности; ее однообразные, заученные движения; одни и те же повторяющиеся фразы; одинаково угодливое выражение лица. От этого становилось скучно и тоскливо… Но в то же время в этом было нечто уютное и привычное.

Им было хорошо вместе, потому что оба знали: у них все привычно, притерто, пристойно… Одним словом, принадлежно друг другу. Они вместе ездили на отдых за границу, ходили в гости. Изредка посещали рестораны – на день рождения, там, или на годовщину свадьбы. Иногда тихо переругивались, иногда тосковали друг без друга, а иногда тосковали вместе.

Они разглядывали друг друга долго, много лет, как двое неизлечимо больных, которые лежат в одной палате и от нечего делать пялятся изучающим взглядом. Наконец, узнав каждую черточку, успокоились и смотреть перестали, потому что нового и интересного ничего не появлялось, лишь досадные приметы возраста, замечать которые не хотелось. И оба знали, что дальше будет только хуже, а рассматривать обидные напоминания о прожитой жизни, об упущенных возможностях, о несбывшихся надеждах, которые отпечатались в лице, на руках и в сердце, было не приятно.

* * *

Он вышел из дома и поплелся к автомобилю, с тоской думая о том, что придется пробиваться сквозь тель-авивские пробки. Впрочем, лицо его тут же просветлело, когда он увидел свою новенькую блестящую машину. Он нежно любил ее, такую аккуратную и шикарную, и глядел на нее так, как никогда в жизни не смотрел на собственную жену, – с обожанием, с восхищением, с самодовольной улыбкой обладателя. Он ее честно заработал, эту машину! Честно добился ее расположения, долго ухаживал за ней, вкладывал не только душу, но и солидные финансы и теперь не без основания рассчитывал на взаимность. И она полностью удовлетворяла его запросам и требованиям, обеспечивая тело комфортом, а дух – ощущением собственной значимости и успешности.

С удовольствием усевшись за руль в удобное, буквально подогнанное под его габариты кресло, Леонид кивнул сам себе, отмечая недавно вымытый салон и вдыхая запах специальных автомобильных духов. Потом врубил музыку и, чуть приоткрыв окно, так, чтобы свежий воздух не дул в лицо, а лишь поглаживал, приготовился к стремительной езде. Но не успел он занести ногу для того, чтобы выжать газ, как путь ему перегородила Наталья.

– Ленечка! – закричала она испуганно и даже почти страстно. – Ты вот это… обед забыл. У тебя же гастрит!

Сделав скорбную мину, Наталья принялась просовывать заботливо упакованный в пластиковую коробку обед в узкую оконную щель, согнувшись и пытаясь заглянуть мужу в глаза.

Леонид хотел было опустить стекло и даже потянулся к кнопке, но передумал. «А, и так пролезет», – решил он. Наталья поднатужилась, поднажала, чуть присела, ее растрепанные волосы некрасиво легли на плечи, рот скривился, и наконец она с трудом затолкнула злополучную коробку. При этом ноготь на ее указательном пальце сломался.

– Вот, – заключила она удовлетворенно, справившись с нелегкой задачей.

– Спасибо, – буркнул Леонид, изобразив на лице нечто похожее на улыбку.

Одним небрежным движением он завел автомобиль, закрыл к чертовой матери окно, чтобы не выходил свежий кондиционированный воздух, а заодно – чтобы не видеть жену, выжал газ и укатил.

Завернув за угол, он остановился у первого же мусорного бака и выкинул коробку с обедом.

Наталья

Проводив Леонида долгим взглядом, Наталья поплелась домой. Она вошла в роскошное лобби огромного многоэтажного здания, построенного совсем недавно, буквально полтора года назад. Наталья давно мечтала о новой квартире и потихоньку, в своей излюбленной манере умелого манипулятора, подталкивала мужа к мысли о том, что пора бы им сменить место жительства. Он, как всегда, сердито ворчал и отмахивался, но со временем мысль о новой квартире перестала казаться ему столь уж вздорной. А что, жизнь-то на месте не стоит, нужно соответствовать ее запросам и вызовам!

Наталья умела ждать. В этот раз период ожидания занял дольше обычного: с тех пор, как в голову Леонида удалось заронить первые семена мысли о новой квартире, прошло пять лет, пока эта идея засела крепко, пустила корни и наконец созрела и оформилась в виде самостоятельно принятого им решения. Наталья никуда не торопилась.

Роскошное лобби новенького небоскреба, где они поселились на шестом этаже, было великолепно. Его освещала громадная люстра, и днем среди ее хрустальных завитушек весело резвился солнечный свет, а по вечерам торжественно и важно – электрический. Возле маленького столика с вазой, в которой стояла живая орхидея, уютно расположились два кресла – на случай, если кому-то из жителей или посетителей придется подождать в подъезде. Здесь же – небольшой книжный шкаф с дежурным набором из популярных детективов, кулинарных книг и журналов. Каждый раз, проходя мимо этой своеобразной библиотеки, Наталью охватывало чувство гордости, нет – настоящий триумф! Вот она, Наталья! Она теперь живет припеваючи, как самая настоящая барыня, дама из высшего общества, богатая леди.

Возле лифта, в небольшом закутке, сидит консьерж – немолодой одутловатый мужчина со старомодными очками на носу, грязными волосами и вежливой улыбкой. Его зовут Анатолий, но все называют его просто Толик – те, кто с ним здоровается, конечно. И те, кто вообще замечает его существование. А ведь многие проходят мимо, лишь слегка кивая, и то не всегда. Зато Анатолий всех знает и помнит. Он знает, кто водит к себе проституток, а кто – соседку снизу, когда жена на работе. Знает, кто закатывает вечеринки с выпивкой и громкой музыкой, а кто чинно сидит за пятничным столом в окружении многочисленного потомства. Знает, кто заказывает на ужин пиццу, а кто возится со сложносочиненными блюдами. Консьерж – такой человек, который знает все… Только об этом никто не догадывается. В его обязанности входит следить за всеми, кто посещает многоэтажный роскошный дом, больше похожий на офисное здание, чем на жилое помещение. По-хорошему, он должен вежливо интересоваться, кто, зачем и к кому пожаловал, но он стесняется – мычит что-то невразумительное себе под нос и стыдливо улыбается. Поэтому никто его всерьез не воспринимает, просто проходят мимо.

Вообще-то она могла бы и не входить домой через лобби, а просто зайти с парковки в лифт. Но она почему-то все равно зашла сюда, чтобы пройти мимо Толика, которому лишь слегка кивнула. Тот вежливо улыбнулся ей в ответ. Наталья вдруг сообразила, что со стороны выглядит не особо прилично: с помятым лицом, в небрежно накинутом поверх ночной рубашки халате, с некрасиво взлохмаченными волосами… Впрочем, мнение Толика о ее внешнем виде нисколько не волновало Наталью. Не оглядываясь, она нажала на кнопку лифта и вознеслась к небесам, на свой шестой этаж.

* * *

Любить – просто, честно и тихо – она умела. Наталья была великолепной во всех отношениях супругой – хорошо выглядела, отлично вела домашнее хозяйство, прекрасно готовила… И молчала – о главном, конечно. В принципе, она не мешала. Никогда не лезла в жизнь мужа, не требовала повышенного внимания, не устраивала скандалов, не просила денег. В качестве жены успешного актера она была безупречна: на редких светских вечеринках вела себя тихо и скромно; одевалась со вкусом, но не ярко; никогда не сплетничала и не выносила сор из избы; на губах ее всегда и для всех была вежливая улыбка.

Наталья была располневшей высокой женщиной. Тяжелые ягодицы и массивные икры будто бы притягивали книзу массивную нижнюю часть ее тела, и от этого фигура казалась несколько непропорциональной – узкая грудная клетка и маленькая грудь, рыхлые, как подушки, белые руки… Да еще и уродливое пятно на колене, что появилось после беременности – хотя о нем, конечно, кроме самых близких, никто не знал.

Вряд ли Наталью можно было назвать красивой – разве что «миловидной» или «симпатичной», и то в самом комплиментарном выражении. Даже в далекие времена ее молодости она не отличалась ни эффектной внешностью, ни особой женской привлекательностью. Вряд ли кому-то пришло бы в голову сказать, что она интересная или сексуальная – она была обычная. «Нормальная» – вот самое точное определение ее внешности, да, пожалуй, и сущности тоже.

От нее пахло чистотой и старомодной лавандой. Много лет она носила одну и ту же стрижку, и ее тонкие волосы, сильно поредевшие с возрастом, упрямо скручивались в не поддающиеся укладке кудри, а потому прическа всегда выглядела несколько небрежно. Вокруг глаз разбежались мелкие морщинки, как будто прочерченные тонким карандашом, а щеки уже начали предательски съезжать вниз, подчиняясь беспощадным законам гравитации. Выглядела она старше своих лет, хотя считала себя моложавой.

Говорила она длинными фразами с культурными, но банальными оборотами речи, четко соблюдая законы хорошего русского языка. Речь ее была педантична, однообразна и затянута. Сказывалась любовь к литературе – совершенно неожиданная, учитывая ее пролетарское происхождение и незамысловатые условия, в которых она выросла. Благодаря хорошей врожденной памяти она могла часами декламировать стихи или запросто вспомнить, что сказала Наталья Гончарова, когда случайно проезжала мимо места дуэли Пушкина и Дантеса. У нее даже в сортире в ящике для кремов стоял «Сборник цитат на все случаи жизни» – очень полезная штука, которую Наталья втайне от домочадцев регулярно изучала.

Хотя высшего образования у нее не было – только школа, которую она окончила вполне средненько, а потом ПТУ, где выучилась на швею, – Наталья всегда была сообразительной и схватывала быстро. Своим образованием она занималась самостоятельно, и было оно крайне разнообразным, хаотичным, местами бестолковым и совершенно неструктурированным. При этом она не знала простейших вещей. Такие науки, как география и математика, прошло мимо нее, ни на секунду не задержавшись в ее голове, не говоря уже о химии, физике и прочих сложностях, как, например, устройство Солнечной системы.

Зато науку устройства собственной жизни она вызубрила назубок и стала в ней настоящим профессионалом.

От засилья банальностей, чужих мыслей, слов, суждений и высказываний личность Натальи как будто всегда оставалась в тени, поэтому разговор с ней навевал тоску и скуку, а иногда – вызывал раздражение. От нее хотелось поскорее отделаться.

Когда Наталья выходила замуж – совсем юной и по огромной безответной любви, – жизнь представлялась ей очень ясным и простым делом. Главное – не нарушать внутренние моральные принципы! Она намеревалась выполнить задачу своего существования правильно, без ошибок, продуманно и честно, следуя правилам, заложенным в советской школе, воспитанным на комсомольских собраниях и взращенным собственными навыками выживания. Опираясь на свой не слишком разнообразный, но достаточный опыт, она знала, что за удачу, если она вдруг подвернется, нужно цепляться крепко, не упуская ее из рук ни в коем случае. И какой бы финт ни выкинула судьба, хватку нельзя ослабить ни при каких обстоятельствах. Свое держи крепко – считала она.

Она мало думала. То есть мыслей в голове было, конечно, много – о нарядах, о Лилечкиных проблемах, о еде; о том, что новая домработница опять плохо протерла мебель и оставила пыль за шкафом; о том, что по телевизору показали старый фильм со знаменитыми актерами, а одного из них она кормила борщом, и он делал ей непристойные комплименты… А ведь и она когда-то мечтала стать артисткой! Ах, как давно это было, как будто в прошлой жизни.

Но все же она мало думала, потому что созидался ее мир, в котором не было места изменениям, потрясениям или ошибкам; не было места волнениям, нервотрепке, чувствам…

И лишним мыслям тоже не было места.

Она зашла в свою новенькую квартиру, и снова чувство гордости охватило ее. Вот она – хозяйка этих роскошных хором, единоличная правительница в своем маленьком, но таком дорогом, таком выстраданном царстве, в котором есть все, о чем может мечтать даже самая требовательная королева: два сортира, один с биде, другой с ванной, три спальни со встроенными гардеробными и даже (особая гордость) со специальной подсветкой из неоновых лампочек, которые зажигались самостоятельно при открывании шкафа… И много-много зеркал! Наталья вообще обожала зеркала. Ей казалось, что они делают ее дом более изысканными и аристократичным.

Кухню она обставила в своем излюбленном стиле: много цветочков, розово-палевые оттенки, картинки, статуэтки и сувениры, привезенные из дальних странствий, золотистые шторы, ажурные салфетки, хрустальные люстры, лепные гипсовые вензеля на полотке… Довершали убранство этого малогабаритного Версаля огромные позолоченные часы в углу, которые мерно, угрюмо, как кладбищенский колокол, отбивали каждый час. Здесь было все сделано так, как ей нравилось: аккуратно, достойно, в меру торжественно. Идеальная обстановка для долгих семейных вечеров, о которых она мечтала, пытаясь заснуть под зычный храп Леонида, доносившийся из соседней комнаты – если он ночевал дома, конечно. Эта квартира с ее роскошной обстановкой стоила кучу денег, но Наталья, по природе бережливая и экономная, ни разу не пожалела. Да, пришлось взять кредит в банке, зато теперь она может с уверенностью сказать, что жизнь ее сложилась самым удачным образом.

Первым делом она заглянула в комнату к дочери. Великовозрастная Лилечка дрыхла в своей кровати. Наталья вздохнула. Лилечка была, пожалуй, ее единственной головной болью в жизни. Не красавица, что уж там говорить, но и вовсе не уродина… Наталья бы никогда не призналась в этом даже самой себе, но в глубине души догадывалась – Лилечка, что называется, не удалась. Толком нигде не работала, учебу забросила, да и в личной жизни у нее ничего не складывалось. Лилечка выросла ленивой, равнодушной, хамоватой и, честно говоря, глупой. Но для Натальи она была единственной дочерью, еще одним доказательством и подтверждением того, что ее жизнь прожита правильно и достойно. Хотя чего там прожита! Она еще не старая женщина, в самом соку, по современным меркам, ее возраст – это вообще ерунда. Да она еще родить сможет, с нынешними-то технологиями! Хотя это вряд ли, конечно. Но она в прекрасной форме, что не может не радовать.

Налюбовавшись на спящую Лилечку, Наталья направилась на кухню.

День ей предстоял насыщенный и непростой: поход к маникюрше, потом заезд в супермаркет, вечером – концерт. Как тут все успеть, просто в голове не укладывается! Поэтому пора было поспешить с завтраком.

Наталья быстро и ловко сварила себе овсяную кашу на воде (не дай бог ни капли сливочного масла, которое яд, и ни в коем случае ни грамма соли, которая отрава). Добавила горстку органически выращенного изюма, завершила свой завтрак ромашковым чаем, заваренным еще с вечера, и отправилась навстречу новому дню с ощущением выполненного дела – сложного, но очень важного.

Она тщательно следила за питанием. Вообще, правильное питание – это был ее конёк, даже, можно сказать, полноценный конь. Целыми днями она выискивала полезные рецепты, охотилась за органическими продуктами, стоившими в три раза дороже, чем обычные, высчитывала точное соотношение белков, жиров и углеводов. Ведь здоровое питание – это целая наука! Это жизнь, если хотите, – со своими законами, неожиданными поворотами, внезапными сменами курса, развенчанием мифов, крушением иллюзий, низвержением кумиров и сложной системой взаимоотношений между разными школами мысли, концепций, теорий и доктрин. За всем уследить – это уже целая работа. А следовать всем наставлениям – просто каторжный труд.

Мусечка

Леонид принадлежал к послевоенному поколению и вырос в обычной советской семье, состоящей из мамы и бабушки. До двенадцати лет своего отца он не видел ни разу в жизни, хотя часто представлял себе, каково это – иметь настоящего, живого отца, которого можно потрогать руками, прижаться щекой к его большому широкому телу, вдохнуть его запах… Он представлял себе отца, который бы научил его настоящим, мужским делам: свистеть, бриться и мочиться стоя. Даже такие простые вещи приходилось постигать самостоятельно, потому что ни бабушка, ни тем более мама не имели о них ни малейшего представления… Или стыдились сообщить о своих знаниях единственному мужчине в их совместной судьбе. Они и об устройстве мужского организма имели сведения самые приблизительные, поэтому воспитанием сына и внука занимались на ощупь, почти вслепую. Обе они были женщинами интеллигентными, ранимыми и робкими.

Бабушка Мария Иосифовна, или Мусечка, как ее называли окружающие, когда-то в молодости была красавицей. Старые отретушированные фотографии помнят ее узкое гладкое лицо с тонкими чертами, красивый разрез глаз, аккуратный носик, мягкие полукружья бровей. Ни дать ни взять актриса немого кино! Хотя сама она о временах своей молодости вспоминать не любила. Мало там было хорошего. Родилась в местечке, в окружении персонажей из книг Шолом-Алейхема. Родители были людьми добрыми и детей – а их было аж восемь человек! – любили. Но это никак не спасало семью от периодического недоедания и хронической нехватки денег. Поэтому жили в основном в долгах, а редкие заработки тратили на их покрытие. Зато было весело и никогда не скучно. В нардоме Мусечка, активистка и умница, участвовала в театральной самодеятельности и даже разъезжала по соседним районам с концертами в пользу КИМа. В праздничные дни выходила вместе со всеми на демонстрации и танцевала под музыку духового оркестра. Летом ездила в пионерлагерь, где жили в палатках в лесу и под дрянное гитарное сопровождение пели патриотические песни. При этом ее ничуть не смущало, что родители по субботам посещали синагогу – вросший в землю покосившийся домишко, содержащий в себе одну лишь драгоценность – свиток Торы. В синагоге женщины, в строгом соответствии с традицией, молились на втором этаже, и тряпичная занавеска отделяла их от мужских взглядов. Правда, защитой она была слабой, потому что девушки, а иногда и дамы украдкой, хихикая, приподнимали занавеску и обжигающе стреляли взглядами, приводя молящихся в замешательство. Сколько тайных романов случалось во время этих страстных молитв, сколько свадеб видела эта крохотная, облезлая синагога!

Там же, в местечке, Мусечка закончила среднюю школу и сразу пошла работать. Райком комсомола помог, устроил ученицей-счетоводом с окладом в шесть с половиной рублей в месяц. Через год за отличную работу ее повысили в должности и даже зарплату дали солидную – целых тридцать пять рублей.

Но в местечке она оставаться не собиралась. Мусечка была девушкой амбициозной и энергичной, хотела стать врачом. Она была даже немного влюблена в сельского фельдшера – единственного представителя медицинской специальности, которого видела в жизни, – мрачного, нелюдимого, загадочного и почему-то вечно сопливого. Его белый халат и несколько отстраненный, нездешний взгляд внушали ей романтические мысли.

За год работы она скопила приличную сумму. К тому же за преданность труду и ответственный подход к выполнению обязанностей ее премировали хорошим отрезом шелка. Платье она не хотела, зато мечтала о достойном демисезонном пальто, которое было немедленно сшито. Родители, провожая дочь в город, купили модную шляпку и кожаные перчатки. Ни дать ни взять городская модница!

– Жидив не бэрэм, – сказал директор медицинского училища, когда она, переминаясь с ноги на ногу, поражаясь собственной смелости и проклиная себя за неловкость, стояла перед ним в длинном пустом кабинете.

– Зовсiм? – задала она совершенно лишний и абсолютно глупый вопрос.

– Зовсiм, – подтвердил он и, зевнув, со скучающим видом уставился в окно, где бурно цвела весна.

– Дякую, – сказала она и на чугунных ногах вышла на улицу. Погода стояла прекрасная. Воробьи суетливо копошились в лужах, на деревьях шелестела сочная юная листва. А она шла, не разбирая дороги, в ужасно жарком и неудобном пальто, в шляпе, которая сползала на залитые слезами глаза, и рыдала над своей разрушенной жизнью.

Но жизнь эта имела свои собственные планы и совершенно не намеревалась разрушаться. Да и Мусечка вскоре перестала плакать и даже по-новому взглянула на бурное цветение весны, на заинтересованные взгляды проходящих мимо молодых кавалеров и на собственные перспективы. Она была молодой, отчаянно смелой, и у нее еще оставалось немного денег. Через пару дней, решив, что терять больше нечего, Мусечка рванула в Москву, где жила подруга детства, покинувшая родное местечко незадолго до этого.

В Москве жизнь устроилась самым прекрасным образом. Мусечка с отличием закончила курсы стенографисток и устроилась работать в типографию. Однажды рядом с ее рабочим столом появился молодой человек приятной наружности. Он представился Константином Ивановичем, сотрудником госбезопасности, лишь недавно созданной, но уже очень важной государственной организации.

– Нам бы хотелось, чтобы вы поработали с нами. По вечерам, – уточнил он, белозубо улыбаясь.

Она согласилась, конечно. Да и как не согласишься… Кругом – обыски и аресты. Из дома писали, что даже к отцу приходили из органов, интересовались, не хранит ли он доллары, золото или другие иностранные валюты. Подозрения были небеспочвенными, потому что за границей, а именно в Америке, проживала родная сестра отца, тетя Пеша. Как назло, ей взбрело в голову приехать навестить родню за пару лет до описываемых событий. Поэтому отца арестовали – на всякий случай, в качестве профилактики. Арестовали и братьев, и других родственников, и соседей. Правда, их потом через два месяца отпустили – сильно побитых и напуганных, но живых. Да и в столице шли аресты, даже среди немногочисленных Мусечкиных знакомых. Забрали, например, часовщика-ювелира, тихого очкарика, совместив арест с конфискацией имущества. Среди конфискованного оказались и ее золотые часы – подарок матери на шестнадцатилетие, – очень красивые, которые положено было носить на шее. Узнав о такой пропаже – а это было единственное ее украшение, – бедная Мусечка ударилась в слезы и впала в уныние. Тут как раз в учреждении появился Константин Иванович с очередным ответственным заданием, и Мусечка рассказала ему о своем горе. Тот выслушал внимательно и на следующий день часы принес – разумеется, в знак уважения, исключительно из признания ее деловых и человеческих качеств.

Так завязался их роман.

Константин Иванович Стародубец был пламенным революционером, правда, без образования, зато с горячим сердцем, пылкой верой в торжество коммунизма и абсолютной преданностью партии. Родился он в селе под Самарой, ставшей потом Куйбышевом, и по примеру Ленина взял себе звучный, красивый псевдоним: Волгин.

Несмотря на солидную должность, он был веселым, улыбчивым, романтичным и искренне стремился к победе мировой революции. После свадьбы им с Мусечкой выделили отдельную комнату в коммунальной квартире – целых четырнадцать метров! Это было полное личное счастье, которое продлилось ровно шесть лет.

А в двадцать восемь она осталась вдовой. Несчастный Костик был одним из тех, яростных и преданных, верных и убежденных, кто первым попал под репрессии. Даже с точки зрения простой логики он не мог не поплатиться за свои идеи о победе мирового интернационала, стирании границ, разрушении империй и мир во всем мире. Так что пострадал он за свой троцкизм, можно сказать, заслуженно. Хотя утешением это было слабым.

Произошло это внезапно и настолько неестественно быстро, что бедная Мусечка даже не успела сообразить. Мужа увели рано утром, на рассвете. Мусечка смотрела вслед удалявшимся людям в форме и своему Костику, большевику, коммунисту и верному сотруднику органов внутренней безопасности. Ей казалось, что это происходит не с ней, это какая-то дурная шутка и вскоре все будет хорошо. Ведь он сам бился с контрой, он сам разоблачал врагов партии и безжалостно с ними боролся. И он же оказался контрой? Нет, это просто не укладывалось в голове. Совсем перед выходом, улучив момент, он встал на колени, припал губами к ее животу и яростно зашептал:

– Клянусь нашими детьми, я ни в чем не виноват!

Его тут же оторвали, подняли, увели. Он в последний раз оглянулся, улыбнулся ей одними губами, и больше она его не видела.

Оцепеневшая Мусечка, в животе которой рос их будущий сын, так и стояла у двери, не в силах отвести взгляда от порога, где только что толпились, отбрасывая тень, чужие люди, а теперь не осталось никого.

Потом она ходила несколько раз в тюрьму, куда, по слухам, его определили. Хмурая вахтерша даже на проходную ее не пускала, ворчала что-то под нос про вражеский дух и инородные элементы. Мусечка не расслышала да и переспрашивать не стала. Она возвращалась домой окоченевшая, пожухлая, оцепеневшая в своем горе и все ждала, ждала обратно своего Костика… Хотя в глубине души, конечно, понимала, что ожидания ее тщетны и преступление мужа перед советской властью и перед партией не имеет ни оправдания, ни прощения.

А потом пришли за ней. Это тоже казалось чем-то невозможным, как будто происходящим не с ней, не здесь, не сейчас, а в каком-то дурном сне. И ее тоже увели двое в форме. Только к ней приходить было некому – родителей уже не было в живых, братья и сестры остались в далеком местечке, если живы, конечно, а может, разъехались кто куда… Соседи по коммунальной квартире, а также немногочисленные друзья, страшно перепуганные, трусливо попрятались, и она оказалась наедине со своим собственным личным адом.

Мусечка оказалась на редкость стойкой. Еще в пересыльной тюрьме она родила ребенка, которого тут же и схоронила. То есть как схоронила – отобрали, и все. Сказали – умер. Она не стала уточнять. Ей было легче смириться со смертью младенца, чем представить, какое будущее его ожидает. Вместе с ним она похоронила свое прошлое: мужа, дом, счастье… Осталось лишь одно, что держало ее в этом мире, – дочка Леночка.

После ареста матери заботливое государство не оставило сироту, а взяло ее под свое мощное железное крыло и отправило в детдом. Леночка, тихая, скромная, пугливая, вдруг оказалась в мире, где каждый прожитый день – это достижение, каждый украденный кусок хлеба – подвиг, а если тот же хлеб, да еще посыпанный сахаром, – то это самое настоящее блаженство.

Все годы, проведенные в лагере, Мусечка мечтала найти Леночку. Каждый день, перед сном, разговаривала с ней, пела песни, просила прощения. И молилась, конечно. Барух ата адонай, элоэйну мелех хаолам… Так, как молилась в детстве, в своем далеком штетле, где даже синагоги приличной не было. Она молилась и верила, что однажды они встретятся.

И как ни странно, Бог услышал ее молитвы. А может, просто так сошлись звезды или сложились обстоятельства… Зависит от того, с какой точки зрения рассматривать эту ситуацию. После пяти лет заключения Мусечка вернулась-таки обратно и первым делом стала искать дочь. Делом это оказалось непростым, потому что Леночка скиталась из одного детдома в другой. Ее даже один раз попытались удочерить, правда, к счастью, вовремя отказались. Поиски Леночки заняли еще три года. Мусечка как одержимая объезжала детские приюты – методично, один за другим. Пару раз ей даже показалось, что она встретила свою Леночку – все-таки ребенок изменился, поди узнай ее среди тысяч коротко стриженных, затравленных, худющих детей, которые глядели на нее недоверчиво и вместе с тем с глубоко затаенной надеждой. Она даже хотела было забрать каждую из этих девочек, которые казались ей смутно похожими на Леночку, но нутром чувствовала, что это не ее ребенок, и вовремя останавливалась, с кровью отрывала от себя зарождающуюся привязанность, хоть и жалко было их, несчастных, забытых, ненужных.

В конце концов, к огромному удивлению самой Мусечки, вопреки логике и здравому смыслу, поиски ее увенчались успехом. Это казалось нереальным и практически невозможным. Все-таки Мусечка с полным на то основанием могла считать себя счастливицей. Так спустя восемь лет разлуки мать и дочь соединились.

Годы, проведенные в детдоме, Леночка вспоминать не любила и никому о них не рассказывала. Так же, как и Мусечка – о своих лагерных. Они словно заключили негласный договор между собой: прошлое не ворошить, раны не бередить, вины ничьей не искать и жить заново.

К моменту появления матери Леночке было уже тринадцать. Она знала, что такое голод, страх и борьба за жизнь. И если другие дети, окружавшие ее, сделали из этих знаний вполне определенные выводы, например, что воровать, бить и даже убивать ради выживания – вполне нормально и естественно, а жизнь – подарочек сомнительный, который еще надо выгрызть, то Леночка сделала вывод ровно противоположный: голодно – терпи; холодно – страдай; больно – молчи; страшно – зажмурься и жди. Она выросла девочкой нелюдимой, угрюмой, колючей. Все лишения воспринимала безропотно, за все хорошее, да и плохое тоже, вежливо благодарила. От жизни не ожидала ничего, кроме очередной подлянки, да и к ней была готова заранее, встречая ее во всеоружии закаленного бойца. Не знавшая любви, она уже и не искала ее, привыкнув к мысли о том, что выкручиваться из этой истории, в которую попала совершенно без всяких на то оснований, ей придется самостоятельно.

Мать она, конечно, не помнила, но, как и положено, рисовала ее в своем воображении красавицей, доброй, мягкой, теплой и пахучей, как розовое мыло, о котором мечтали все девчонки в детдоме. Когда же увидела ее впервые после разлуки – старую, седую, со сморщенным от плача вперемешку со смехом лицом, всю какую-то слюнявую и мокрую, соленую от слез, кислую от пота, ее охватило чувство разочарования. Разумеется, она скрыла его и от матери, и от окружающих… Даже попыталась скрыть от себя. Но острое несогласие с реальностью, обида на действительность, которая снова обманула, оказались далеки от ожиданий, больно укололи и впились в душу, лишь добавив огня тлевшему чувству.

Комнату в коммунальной квартире, конечно, давно прибрали к рукам соседи. Но им снова повезло – Мусечка по знакомству устроилась на работу уборщицей в детский сад.

– Живите тут, – махнула рукой заведующая – суровая, неулыбчивая, с властным усатым лицом и холодными глазами, давняя Мусечкина подруга, еще с тех времен, когда обе они были молоды и трудились стенографистками.

– Спасибо, Басичка, – лепетала Мусечка, заглядывая ей в глаза.

– Я же сто раз просила не называть меня так! Запомни раз и навсегда: я Белла Борисовна, – возмущалась заведующая детским садом.

– Ой, прости, ну прости меня, дуру, – и Мусечка опять улыбалась своим беззубым ртом, и опять кланялась, и лебезила, как побитая собака, которая ждет, что ей бросят кость. Та лишь отмахнулась недовольно и вышла, оставив мать и дочь в крохотной темной комнате, больше похожей на чулан, чем на спальню.

– Ой, как нам повезло, доченька, – не переставала бормотать Мусечка, пытаясь соорудить подобие кровати из тюфяка, на котором валялись старые протертые простыни, какое-то рваное шмотье и колючее грязное одеяло. – Ой как повезло! Басичка, она ж моя подруга давняя, мы с ней знаешь как дружили, как сестры! Как была засранка, так и осталась, – уточнила она.

– А ты откуда знаешь?

– Так мы ж по первости жили вместе, снимали угол в комнате и спали в одной кровати. Я это не любила. Сама-то всегда чистенькая была, у меня склонность к чистоплотности с детства выработалась. Комната сырая, без окна, холодно было так, что приходилось друг к дружке жаться. А она мыться не любила, от нее так пахло… неприятно! Ну да ладно, сейчас она большой человек, приютила, и спасибо ей за то.

– А чего у нее имя такое странное? – спросила Леночка, зевая.

– Батичка? Так это обычное имя, Батшева ее звали. Как мы ее только не называли, и Бася, и Батя. Она добрая, просто несчастная очень. У нее сын от тифа умер, а мужа расстреляли. Одна совсем осталась.

– Ты, можно подумать, счастливая, – закрывая глаза, сказала Леночка ехидно.

– А я счастливая, – ответила она таким голосом и взглянула так, что Леночка поневоле проснулась. – Я счастливая. Я ведь только без зубов осталась, а она без души.

Мусечка с Леночкой зажили в своей каморке вполне мирно, если не сказать счастливо. Мусечка вышла на работу, Леночка пошла в школу. Не успели оглянуться – а тут война. Вроде жизнь только-только начала налаживаться, и снова пришлось бежать.

Мусечка, наученная жизнью быстро реагировать на меняющиеся обстоятельства, сообразила, что где-то в Средней Азии проживала дальняя родня покойного мужа, кажется, двоюродная тетка. В то время Средняя Азия была чуть ли не самым популярным адресом для эвакуации, куда отправляли целые заводы, фабрики и даже киностудии.

Послали телеграмму, но она, как водится, затерялась в дороге. Не дожидаясь ответа, собрались в путь.

Ночь. Черное небо застелено туманом, сквозь который не пробивается ни один, даже самый крохотный, проблеск. Только тусклый печальный фонарь освещает перрон желтым тающим светом. Вокзал заполнен людьми – целой толпой с тюками, узлами, чемоданами… Вдруг высовывается ручка от сковороды, насильно запихнутая в несмыкающееся чрево набитого толстого куля. Откуда-то вываливается толстая книга, падает на землю. Хозяйка меняется в лице, ныряет за ней, выуживает из-под чьих-то ног, сразу же прячет. Ясно, это Библия! Но кому какое дело сейчас, когда главная задача – сбежать, спастись, увезти детей, самим не умереть по дороге от голода, от холода, от малярии, тифа или дизентерии, а то и просто от скотских условий. Давка, крики, детские вопли, гул паровозного гудка, приказы дежурного: «Разойдись! Не создавай затор! Продвигаемся, продвигаемся!» А куда двигаться-то, кругом люди, и все толкутся, трутся, мнутся, ругаются.

Наконец с грохотом подходит паровоз, обдавая толпу горячим вонючим паром. Среди отъезжающих новая волна возбуждения, крики усиливаются, а вместе с ними и толкотня, и паника. Мусечка с Леночкой, совершенно растерянные, прижимаются друг к другу, с ужасом оглядывая толпу, которая вот-вот готова их раздавить. Вдруг подлетает расторопный мужчина, похожий на цыгана, только одетый прилично.

– Подсобить? – спрашивает он.

– Чего? – Мусечка глядит на него тупым невидящим взглядом.

– В вагон подсобить, спрашиваю, – повторяет он. Почему он выбрал именно их для «подсобить» – совершенно неизвестно. Взять с них нечего, никакой ценности они не представляют.

– Давай сажай, – твердо говорит Леночка. В отличие от матери она не склонна к рефлексии, и детдомовская закалка дает о себе знать.

Он улыбается. «Точно, цыган. Зубы золотые», – мелькает в голове у Мусечки. Но пока она соображает, он подхватывает ее сильными руками, бросает внутрь. А там цыганки со своими широченными юбками и бесчисленными детьми заняли уже полвагона. Гвалт стоит такой, что голова начинает раскалываться. Потно, душно, страшно.

– Деньги давай, – распоряжается Леночка.

– А? Какие деньги?

– Господи, ну цыгану заплатить надо.

– А… Щас! – Свои скромные финансовые запасы Мусечка по старой зэковской привычке схоронила в таком укромном месте, куда даже опытный карманник постесняется заглянуть. Спрятавшись за растопыренными бабьими юбками, она наконец выудила тряпочку, в которую были скручены их сбережения.

– Господи, мама, – застонала Леночка. Выхватила тряпочку, вытащила купюру и бросила в окно цыгану. Тот подхватил на лету, помахал в воздухе, широко улыбнулся и исчез в толпе.

О Советской Азии Мусечка имела представления самые приблизительные. Учитывая, что удивить и даже напугать ее было достаточно сложно, в дорогу она отправилась без лишних рассуждений. Но даже ей, закаленной лагерями, этот путь в телячьем вагоне, в окружении ни на секунду не умолкавшего табора, где даже присесть не было возможности, не то чтобы отдохнуть, показался мучительно долгим.

Наконец остановка. Цыганки вывалили наружу и тут же исчезли. Мусечка с Леночкой тоже вышли, огляделись вокруг. Это был грязный захолустный полустанок где-то посреди степи. Мусечка, совершенно обессилевшая, повалилась на скамью.

– Сиди тут, – велела Леночка, – я пойду попытаюсь еды найти.

Она вытащила несколько купюр, сунула за пазуху – там надежнее. Зашла в станционное помещение, отправилась сразу же к смотрителю.

– У меня мать умирает, – сказала она совершенно серьезно. – Нужна еда.

– Деньги есть? – спросил смотритель, хитро прищуриваясь.

– Есть.

– Давай.

Она вытащила смятые бумажки.

– Жди тут, – приказал.

Она осталась ждать. Через несколько минут он вышел – в руках кастрюля и ложка.

– Жри, – бросил он.

В кастрюльке на самом дне оказались остатки пшенной каши с чесноком и салом. Каши было до обидного мало, а за нее, между прочим, была отвалена почти половина их скудных сбережений. От возмущения Леночка чуть не задохнулась.

– Иуда! – крикнула она. – Царский жандарм!

Начальник станции изменился в лице и занес было над ней огромную лапу, но Леночка юрко увернулась и прошмыгнула мимо. Тот лишь злобно поглядел ей вслед.

Мусечка с Леночкой доели жалкие остатки каши, и пища эта не только не усмирила их голод, но и раззадорила его еще больше. К тому же Леночка почувствовала, что до смерти хочет до ветру, да еще и по-серьезному. Уборной на станции не было, пришлось прятаться в кустах. Лето стояло жаркое, высокие травы выгорели до желта, иссохли, истончились. Даже подтереться – и то нечем. Леночка плюнула и со злостью начала тереть причинные места сухим пучком травы. Зря, конечно, – больно искололась, и мелкие занозы застряли в заднице.

Но это было еще полбеды – настоящая проблема заключалась в том, что денег почти не осталось, а нужно было еще покупать билеты. На этот раз к злобному начальнику станции отправилась Мусечка – они рассудили, что ее вид вызывает больше доверия и жалости.

– Товарищ начальник, – промямлила она беззубым ртом, – помоги нам билетики достать, а?

– Ты, что ль, умирающая? – спросил он с усмешкой.

– Я, – согласилась Мусечка.

Он смерил ее недобрым взглядом из-под козырька.

– Деньги есть?

– Вот все, – сказала Мусечка и протянула остатки своих сокровищ, спрятанных в тряпицу. Денег явно не хватало, и оба это знали.

– Мало, – сказал он.

– Я знаю, товарищ начальник, – ответила Мусечка. – Я вдова бездомная, мужа расстреляли, сама сидела, дочку только из детдома забрала – дикая она у меня. Может, подсобишь, а?

Начальник внимательно оглядел ее – худую, грязную, беззубую, с печальным потухшим взглядом, в каких-то немыслимых одеждах, надетых друг поверх друга, – и сказал:

– Ладно, сиди тут.

Через пару минут вернулся, держа в руках бумажку, на которой кривым почерком было что-то нацарапано.

– Держи. В грузовом отсеке поедете.

– Спасибо! – просветлела Мусечка. – Спасибо, товарищ!

– И дочку свою держи на привязи, а лучше всыпь ей хорошего ремня! Отца ей не хватает, совсем распустилась.

– Это да, – грустно вздохнула Мусечка.

– Деньги я себе оставлю, – сообщил начальник, – за содействие.

– Да, конечно, – согласилась Мусечка. И улыбнулась беззубо.

Наталья

Наталья выскочила из машины – не такой шикарной, конечно, как у Леонида, но все-таки собственной, новенькой. Она поправила юбку, взглянула в зеркальце и подошла к дому Беллочки – нежно любимой подружки и по совместительству своей маникюрши. Встречались они раз в неделю, в условленный день, обсуждали текущие проблемы, прошлые обиды и вечные вопросы.

Беллочка была женщиной выдающейся во всех отношениях: большая, шумная, непредсказуемая, бескомпромиссная. У нее было удивительное свойство занимать собой все пространство, и не важно, шла ли речь о ее скромном кабинете или о футбольном поле – Беллочка и там сумела бы стать единственной заметной фигурой.

Беллочка была замужем трижды и всегда разводилась громко, смачно, со скандалом. Все, на что падал ее взгляд, к чему прикасались ее пухлые руки и тянулась ее трепетная душа, превращалось в арену тяжелой, изнурительной борьбы. Она не выходила замуж, а строила семью; не любила, а работала над отношениями; не жила, а сражалась за место под солнцем… Эта женщина обладала такой разрушительной силой, что позавидовал бы любой многотонный бульдозер. Ко всему прочему, она много курила, ругалась матом и вечно сражалась с несправедливостью. Если раньше она боролась со своими мужьями, то теперь – со всеми подряд: с соседкой по дому, с продавцом сигарет в ближайшем киоске, с мойщиком подъездов, а также с мужским супрематизмом и гендерным неравенством. Кроме того, она была очень близорука и часто по недосмотру надевала контактные линзы разных цветов – зеленого и голубого, например. Наталья к таким промахам давно привыкла, иногда даже дразнила ее, отчего Беллочка крепко обижалась, но на следующий день опять разгуливала с разными глазами.

Как любая опытная женщина, мужчин она презирала в принципе. По ее собственному убеждению, ничего, кроме неприятностей, ждать от них не приходилось, а потому Беллочка с упоением презирала всех особей мужского пола, включая уличных котов. Грубые, похотливые, презренные существа, мужчины по определению не заслуживали доверия, зато вполне годились для сплетен, обсуждений и осуждений, чем Беллочка и занималась с чувством и даже страстью. Благо времени у нее было предостаточно: ее третий бывший муж, когда уходил от нее к немолодой и не очень красивой женщине (скотине!), оставил ей в качестве отступных квартиру (жалкая подачка!), на которой, правда, висела солидная ссуда. Зато это имущество позволяло Беллочке вполне безбедно доживать свою полную занятных событий жизнь (примитивное существование!). Кроме времени, у нее было достаточно благодарных слушательниц – клиентки с удовольствием внимали подробностям личной жизни Беллочки, которых за три брака накопилось множество, а та, в свою очередь, не скупилась и с живостью и артистизмом рассказывала всем желающим о своей нелегкой женской доле. При случае она жадно и сочувственно выслушивала жалобные рассказы посетительниц, коих тоже было немало. В итоге все оставались довольны.

– Вчера видела твоего по телику, – тут же сообщила подруга, снимая лак и внимательно изучая поломанный в бою против гастрита ноготь. – Что-то он плохо выглядит.

– Да? – вскинула брови Наталья. – А я не заметила.

С недавних пор Леонид вел передачу на местном телеканале – откровенно бездарную, и все об этом знали, но за нее неплохо платили. К тому же Леониду нравилось, как он выражался, «торговать мордой».

По появлениям Леонида на экране Беллочка отслеживала его самочувствие, настроение, проблемы и даже ловко ставила диагнозы. Она рассматривала мешки под его глазами, изучала цвет лица, придирчиво замечала изменения в его фигуре, а потом рассказывала Наталье о своих наблюдениях, гордясь своей категоричностью, независимостью и принципиальностью. Та выслушивала ее умозаключения молча, спокойно, даже несколько снисходительно, с видом женщины, которая не испытывает необходимости в доказательстве собственной личной состоятельности. У Натальи, в отличие от Беллочки, был муж. И не три бывших, а один, зато какой! Поэтому все замечания подружки разбивались о ее железобетонное спокойствие.

– Ты обрати внимание, – советовала Беллочка со знанием дела, – что-то он в последнее время сдал. Да-да, и не отрицай. Что-то посерел, потолстел. Обрати внимание, мой тебе совет.

– Обязательно обращу, – пообещала Наталья. Ей не хотелось расстраивать подругу отказом, но и всерьез принимать ее наставления тоже не хотелось. Она-то знала, что все в жизни сделала правильно, а потому с высоты своего многолетнего супружеского опыта могла позволить себе снисходительно улыбнуться Беллочкиным потугам ее раздразнить.

Хотя она и сама знала, что Леонид в последнее время действительно погрузнел, поседел. Высокий, полнотелый, с большими глазами, носом и губами, он был похож на стареющего усталого слона. У него всего было много: здоровые крепкие руки, длинные толстоватые ноги, солидный, как рюкзак, живот. Волосы он зачесывал назад и замазывал гелем по той банальной и прозаической причине, что их количество на его голове стремительно уменьшалось; на нос надевал дорогие очки без оправы и душился хорошим одеколоном. На шее он обязательно носил галстук или платок, чтобы скрыть двойной подбородок и дряблую кожу, а взгляду придавал светскую порочность. Он всегда любил хорошо выглядеть, не скупился на модные и дорогие шмотки и знал, что умеет производить должное впечатление. Красивый, холеный мужчина. Наталья знала, что ей повезло.

– У него много работы, – уклончиво ответила Наталья.

– Ага, работа! Знаем мы эту работу! Все мужики – сволочи, это я тебе говорю!

Конечно, у Беллочки был богатый опыт по части мужского сволочизма. Она могла бы читать на эту тему лекции и вести мастер-классы, если бы была чуть пообразованней да попроворнее. А так приходилось пилить чужие ногти, слушать чужие истории, жить чужими жизнями и мечтать о чужом счастье.

Леночка

Остаток пути прошел без приключений. Было даже весело. Хоть они и ехали в грузовом вагоне, холодном и грязном, зато из главного вагона-ресторана слышались голоса, смех, и всю ночь пели песни. Вкусно пахло жареным мясом, сигаретным дымом, теплой едой. Как они догадались, это артистов эвакуировали. Мусечка с Леночкой принюхивались к этим запахам и представляли себе, как нежная ароматная телятина розовеет на тарелке, как расползается румяная корочка картошки, когда берешь ее в руки, как хлебная мякоть, словно сладкая вата, растворяется во рту, оставляя блаженное послевкусие… Убаюканные этими счастливыми видениями, они заснули.

Поздно ночью голодные, уставшие донельзя Мусечка с Леночкой сошли с поезда. В руках у Мусечки – небольшой чемодан с самым необходимым. Теткин адрес был написан неразборчиво и криво на выцветшей бумажке. Мусечка попыталась было поспрашивать прохожих, но никто не останавливался, чтобы им помочь. Зато в толпе то и дело шастали, щуря хитрые глаза, подозрительные личности, а то и просто проходимцы.

Наконец какой-то седой пожилой гражданин в тюбетейке и с густыми усами остановился рядом с ними.

– Выковыренные? – спросил он.

– Чего?

– Выковыренные?

– Эвакуированные, – догадалась Леночка.

– А, ну да, – согласилась мать.

– Доведу вас куда надо.

Они долго плутали среди грязных узких улиц, спотыкаясь в темноте и пару раз чуть не сломав себе шею. Наконец остановились возле дома с наглухо забитыми окнами.

– Вот, – сказал проводник. И протянул смуглую потную руку за платой.

Мусечка смутилась.

– Одну минуточку, – сказала она, делая вид, что ищет деньги среди исподнего, хотя прекрасно знала, что ни копейки больше не осталось. Но проводник, не дожидаясь, подхватил их чемодан и, пошевелив на прощание усами, исчез в темноте в неизвестном направлении. Мусечка с Леночкой не успели даже понять, что произошло, как обнаружили себя в чужом городе под зловеще поблескивающими в темноте звездами, без денег и вещей, напротив замурованного, явно нежилого, дома.

Бедная Мусечка сползла по стене на залитую нечистотами землю, вдохнула запах мочи и прелости и заплакала. Пожалуй, впервые после ареста мужа она плакала так горько. Все эти годы она не позволяла себе распуститься – нужно было выжить самой, затем найти дочь, а теперь, когда спасение так подло ускользнуло из рук, ей стало невыносимо обидно.

Леночка присела с ней рядом. Она тоже плакала и гладила мать по седым волосам. Несмотря на суровый нрав и колючий взгляд, она была сущим ребенком – плаксивым, обидчивым, недолюбленным. Привычка выживать была намного полезнее в создавшейся обстановке, чем все прочие навыки, которые она тоже приобрела в детдоме.

– Сиди здесь, – строго сказала она матери. Та лишь всхлипнула, ничего не ответив.

Леночка вгляделась в темноту. Слава богу, ночи еще были теплыми. Она дала глазам время привыкнуть. Старая детдомовская привычка никогда не погружаться в сон полностью, быть все время на стреме, начеку, в полудреме, а также кошачье умение видеть в темноте сейчас оказались очень полезными. Кстати, тощие облезлые кошки шныряли между ног и оглашали ночной покой пронзительными воплями. «Где коты – там должны быть и крысы, – рассуждала Леночка, – а где крысы – там еда. А где еда – там дом».

Вглядываясь в темноту, она пошла на протяжный зов котов, которые в перерывах между драками и угрожающими воплями копошились в кучах чего-то несусветного, отыскивая пищу. Вскоре она заметила и крыс, снующих среди гнилья. Леночка подошла ближе и непроизвольно отшатнулась, с трудом удержав крик. Куча тряпья, по которой ползали крысы, была трупом какого-то животного, вернее, останками, сильно изъеденными крысами и обкусанными голодными кошками. Подавив тошноту, она пошла дальше, пока не увидела домик, показавшийся ей жилым. Леночка осторожно постучала, но ей не открыли. Она заглянула в окно. Незнакомая ей старая женщина, обхватив голову, дремала за столом, на котором горела одинокая тонкая свеча.

– Вставай, – растормошила Леночка мать, которая все еще рыдала. – Пойдем, я, кажется, нашла дом.

Так они поселились у тетки, в доме с каменным полом и русской печью с высокой трубой. Тетка телеграммы, конечно, не получала, родственницу с ребенком не ожидала и вообще вначале была против столь беспардонно нагрянувших гостей. Но Мусечка с Леночкой были такими жалкими и голодными, а время – страшным и опасным, да и дело шло к зиме, а в хозяйстве руки всегда пригодятся, что старуха ворчливо согласилась их принять. Благо своей семьи у нее не было.

Поначалу все вокруг казалось странным и диковинным, словно в восточной сказке: и худые кошки, снующие по помойкам вместе с голодными беспризорниками, и нищие калеки, побиравшиеся рядом с рынками, и страшные женщины в черных чадрах до земли, которые даже в самый свирепый зной не снимали свое жуткое одеяние, и жующие жвачку верблюды, скучавшие прямо посреди городских улиц, и раскидистые огромные пальмы, на которых росли маленькие оранжевые и коричневые плоды, и чайханы с низкими столикам на толстых роскошных коврах, где целыми днями по восточной традиции просиживали мужчины, пока женщины возились с детьми или хлопотали по хозяйству.

Зимой, конечно, туго приходилось – голодно, холодно, скучно. С едой было трудно – спасали талоны, по которым выдавали жидкую похлебку. Она лишь дразнила, раздражала пустой желудок, злила… Но Мусечка давно придумала действенный способ: как бы голодно ни было, нужно лечь в постель и попытаться заснуть. В темноте, в убаюкивающей глубине ночи, все несчастья и горести отступали, и можно было ненадолго забыться.

Зато летом начинался настоящий рай: громадный, с палец величиной, виноград, пушистые сплющенные, как лепешки, персики, сочный треснувший инжир, даже мясистые финики – и те росли здесь. После замороженной и оголодавшей Москвы это было ошеломительно и фантастически.

Вскоре Мусечка устроилась на работу в местную библиотеку. Сначала – уборщицей и вахтершей, а со временем доросла и выше, до раскладчицы книг и библиотекарши. Несмотря на бытовые трудности, Мусечка считала своим долгом приобщать Леночку к прекрасному. Из детдома она вышла полной невеждой и неучем, и теперь Мусечка взялась за образование дочери. По вечерам, сидя в тесной теткиной хибарке, они читали книги, которые Мусечка приносила из библиотеки. Сама-та она, по понятным причинам, никакого приличного образования не имела, но для дочки хотела только лучшего. И Леночка послушно училась.

Много незримых гостей посетили их ветхий домик за эти вечера! Ее любимые англичане – Диккенс, сестры Бронте, Джейн Остен, с их чопорностью и жеманством, неторопливым развитием сюжета, сложными полунамеками и специфическим юмором. Чувственные французы – Бальзак и Флобер, Стендаль и Гюго, с их яростными страстями, безудержными порывами и трагическими развязками. Итальянцев не любила, они казались ей слишком театральными и манерными. Немцев тоже, в их слащавом романтизме чудилось что-то фальшивое. Читали кое-что из запретного: Блока, Бальмонта, Есенина.

Огромная кривая тень от свечи падает на стену. Изредка она вздрагивает, кивает, склоняется вниз, будто пытается заглянуть в книгу, которую читает Леночка. Та серьезно и сосредоточенно листает страницы. Читает она быстро, буквально проглатывает одну страницу за другой. Мусечка рядом вяжет или штопает. Тетка, старая, почти слепая, лежит в постели, постанывая. У нее недавно случился удар – прямо посреди комнаты грохнулась на пол, глаза чуть из орбит не вылезли, рот страшно исказился… Леночка с Мусечкой еле доволокли ее до постели, уложили. Стали выхаживать. Тут-то старуха своим скудным умом оценила всю выгоду от наличия в доме двух хоть и очень дальних, но все же родственниц. Ясно было, что больная больше не встанет, поэтому ее кормили с ложечки, переворачивали, подмывали и развлекали чтением вслух газет с последними известиями. Досматривали.

Леночка шевелит губами, глазки ее то и дело вспыхивают, щечки розовеют. Мусечка с удовольствием глядит на дочь. Восемь лет потеряны, но она потихоньку, чтобы не напугать и не навредить, восстанавливает эту хрупкую связь, лепит незримую паутину тонких нитей, которые снова переплетут их в одно целое, мать и дочь. Леночка растет нелюдимой, строгой. Иногда Мусечку пугают ее внезапные вспышки гнева, ее мучительные истерики, когда она буквально захлебывается слезами. Или, что еще хуже, уходит в себя и молчит, молчит. Только злой огонек пылает в ее колючих, как у волчонка, глазах. Но Мусечка все терпеливо сносит, жалеет и бережет дочь.

Свеча догорает, тень ее становится меньше, Леночка придвигает ее ближе. Воск капает, случайно попадает на страницу и слепляет ее. Ужас-то какой! Как теперь возвращать будем? Книга-то библиотечная, государственная собственность! Она начинает отколупывать воск от страницы, соскребает ногтем, но тонкий слой воска навсегда въедается в бумагу, увековечивая эти долгие унылые вечера.

Еще дамы ходили в театр. Мусечка, экономя на еде, меняла пайки на билеты, которые стали чем-то вроде местной валюты, ходящей в интеллигентных кругах. А что, ей к голоду не привыкать! В молодости хлеб выдавали по карточкам, по сто пятьдесят грамм на человека. Хорошо, если были столовые для партийных служащих, тогда еще ничего, можно поесть. Но Мусечка была беспартийной, да и столовой в их учреждении не было. С утра она шла на базар, покупала кусок хлеба у рабочего, который, видимо, где-то воровал его и держал за пазухой, и весь день этот хлеб медленно жевала. Из-за этого у нее развилась анемия. Пару раз так плохо становилось, что в глазах начинали мелькать разноцветные мошки, голова кружилась, и она даже в обморок падала. Когда Костик об этом прознал, стал подкармливать ее. Это было еще до свадьбы… А потом тюрьма, лагеря, да чего уж там. Так что если выбирать между художественным развитием ребенка и парой мороженых водянистых картох, на вкус не лучше водорослей, да и цвета примерно такого же, то выбор очевиден.

В военное время советский Восток превратился в настоящую культурную столицу страны. Сюда были эвакуированы киностудии и театры. Звезды экрана расхаживали по городу, как простые смертные. Запросто можно было встретить на рынке знаменитую артистку, отчаянно торгующуюся за литр молока, или какого-нибудь известного писателя, в задумчивости гуляющего по улице.

Среди эвакуированных оказался даже Еврейский театр, где играли Михоэлс с Зускиным. Как они играли! Леночка завороженно глядела на сцену, где показывали спектакли, поставленные по мотивам произведений Шолом-Алейхема. Идиш Леночка, разумеется, не знала, но Мусечка иногда переводила ей то одно, то другое слово, а остальное она улавливала из контекста. Эти местечковые еврейские персонажи и события, с ними связанные, никак не задевали пионерскую душу Леночки. Они были чужды ей и бесконечно далеки. С таким же успехом она могла смотреть постановки греческих трагедий или итальянскую оперу.

Но, сидя в полутемном зале, где пахло потом и куревом, Леночка растворялась в действе, то смеясь над нелепым молочником Тевье, то плача вместе с разлученными навсегда еврейскими влюбленными Рейзл и Лейбл. Она умилялась кротости и смиренности персонажей неведомого ей мира, возмущалась их глупости и нежеланию бороться за свою любовь. Вот была бы она на их месте, размышляла Леночка, она бы вела себя по-другому – выгрызала бы свое право на счастье!

Как покажет время, это были всего лишь юношеские иллюзии.

И кроме того, Леночка никак не могла выбрать, в кого из артистов влюбиться – в Михоэлса или в Зускина. Михоэлс – безусловно, звезда первой величины, но старый, лысый и, честно говоря, не очень красивый. Зускин – тот, конечно, помоложе. С огромным открытым лбом, глубоко посаженными глазами и чувственными губами, он был удивительно похож на Михоэлса, как будто это были две копии одного человека в разном возрасте. Но именно вследствие своей молодости и красоты он казался абсолютно недоступным, как несбывшаяся надежда. Леночка мучительно долго выбирала и влюблялась поочередно в каждого из них, пока в конце концов не втрескалась смертельно в пожилого, больного и сильно пьющего режиссера Петра Матвеевича Зингермана, эвакуированного вместе с театром.

Помимо прочих недостатков, таких как два неудачных брака, пятеро детей (и это только официальных, раскиданных черт-те где на огромных просторах родины!), диабет и хромота на левую ногу, у режиссера были вздорный и ворчливый характер, гадкая привычка сплевывать на землю желтую от большого количества никотина слюну, рыхлые щеки нездорового цвета и мутный тяжелый взгляд. Вся его жизнь проходила в непрерывном конфликте с окружающим миром, и для поддержания формы он периодически устраивал скандалы, вляпывался в неприличные истории и вечно был с кем-то в ссоре. Чтобы не забыть, с кем именно, он даже записывал имена в специальную книжечку и помечал: с этим не говорить полгода, а с тем – три.

К тому же он был намного старше не только Леночки, но и даже Мусечки, что в придачу ко всему прочему не оставляло шансов на удачное продолжение знакомства. Впрочем, Леночку это ничуть не смутило.

Леночка выросла отнюдь не красавицей, но все, глядящие на нее, безусловно, отмечали аккуратное личико, не лишенное приятности, длинные вьющиеся волосы, бледность лица и смышленый задумчивый взгляд карих глаз. Такими качествами, конечно, нельзя было привлечь толпу поклонников, но режиссер клюнул – то ли на ее кроткую нежность, то ли на терпеливую надежность, то ли просто на молодость и неопытность.

Чем он привлек Леночкино внимание, было несложно угадать. Так уж получилось, что в неприглядную внешность режиссера вместе со склочным характером было вложено дарование такой мощи, что оно затмевало все прочие недостатки. Вынь его, этот талант, и останется старый, облезлый, толстопузый жлоб. А поставь обратно – и вдруг, как по волшебству, появится харизма, а с ней и кипучая злость, и азарт, и суровое обаяние. Вот его-то и разглядела Леночка в мрачном и, в общем-то, неприглядном облике режиссера.

Леночка была влюблена отчаянно. Их страстные свидания проходили втайне и были наполнены таким чувством, что вскоре то ли по недосмотру, то ли вследствие каких-то иных обстоятельств она обнаружила себя беременной. Первым порывом будущей матери было избавиться от плода любви, чтобы не мешал устраивать молодую счастливую жизнь. Тишайшая Мусечка своим женским чутьем угадала, что происходит с дочкой, раньше, чем сама Леночка решилась сказать об этом. Усадив ее вечером на единственный в комнате стул, она спросила участливо:

– Что случилось, доченька?

Леночка отвела глаза в сторону. Все ее худенькое тело напряглось, уголки рта втянулись внутрь, кулачки крепко сжались.

– У меня проблема, – наконец процедила она. На самом деле она давно уже поняла, что проблему нужно решать самым радикальным способом, но у нее не было для этого ни денег, ни соответствующих знаний и связей.

Мусечка мигом сообразила, о какой проблеме идет речь, и заявила с решительностью, какой от нее никто (и в первую очередь она сама!) не ожидал.

– Не позволю дите убить! – сказала она категорически. – А вдруг не даст Бог больше?

Леночка посмотрела на нее с возмущением.

– Мама, какой Бог, что ты несешь!

– Я знаю, что говорю, – ответила Мусечка веско.

Та бросила не нее яростный, полный ненависти взгляд.

– У тебя своей жизни нет, так ты еще и мою угробить хочешь?

Эти слова больно ужалили Марию Иосифовну – так, что на секунду она даже потеряла дар речи. Никогда еще дочь не позволяла себе говорить с ней жестоко и несправедливо! Леночка знала об этом, но эгоизм молодости вместе с влюбленностью, стыдом и страхом начисто выбил из ее маленькой головки здравый смысл. Умудренная возрастом и побитая жизнью Мусечка решила не обижаться.

– Вырастим, – сказала она голосом, не ведающим сомнений. И сама испугалась собственной смелости.

В положенный срок Леночка родила сына. Из роддома их пришла забирать только Мусечка с жалким букетом гвоздик. Дома остались двухметровый отрез хлопчатобумажной ткани и шесть метров марли, подаренные Мусечке трудовым коллективом библиотеки. Леночка рассеянно посмотрела на цветы, взяла небрежно и сунула матери скукоженный сверток. Так Мусечка и пронесла его до самого дома, не раскрывая, лишь прислушиваясь к сопению маленького носика.

Поначалу Леночка с ужасом взирала на сморщенный красный комочек, отчаянно вопящий и беспомощный, навсегда изменивший ее жизнь и превративший в пропащую женщину, с точки зрения общества. Намного позже пришла нежность к этому крохотному существу, такому беззащитному и доверчивому, умиление от его маленьких ручек, цеплявшихся за прядь ее волос, от ротика, смакующего каждую каплю ее молока, от трогательного румянца на его щеках, когда он, сытый и умытый, засыпал на ее руках. И постепенно все сомнения и опасения ушли сами собой. Леночка влюбилась раз и навсегда, и эта любовь была куда сильнее всех предыдущих увлечений.

Папаше решили сообщить о наличии сына постфактум. Это тоже было решением Мусечки, не питавшей никаких иллюзий по поводу мужского пола. Несмотря на отсутствие собственного опыта, она подозревала, и не без оснований, что любой из его представителей, особенно многократно женатый и жизнью крепко потрепанный, непременно решит уклониться от исполнения своих отцовских обязанностей.

Через год после рождения сына Леночка, закутав его в одеяло и с трудом подняв потяжелевший груз, торжественно отнесла ребенка в театр, прямо в кабинет папаши. Тот слегка побледнел и судорожно потянулся за папиросой. Хотел было закурить, но Леночка сурово его одернула:

– Здесь ребенок!

Тот сглотнул невидимый дым и прохрипел:

– Чей?

– Твой, – улыбаясь, ответила Леночка.

Папаша ошалело переводил взгляд с младенца на торжествующую Леночку. Ребенок спал, посапывая, в своем одеяле. Леночка требовала принятия ответственности.

– Не мой, – ответил папаша.

Лицо Леночки омрачило тяжелое разочарование.

– Денег нет, – добавил он, чтобы рассеять все сомнения. И, воспользовавшись моментом, зажег папиросу и затянулся.

Леночка вспыхнула, покраснела, прижала сопящий сверток к груди.

– Ах, ты… – только и смогла выдавить она и, не сдерживая слез, выбежала вон.

Мусечка была права. Ленечка оказался единственным ребенком, которого Леночке было суждено привести в этот мир, а мучительный роман с его папочкой – единственным значимым любовным переживанием в ее жизни. Последующие редкие связи не приносили ни удовлетворения, ни радости, ни последствий. Напрасно Мусечка копила для нее приданое: две льняные скатерти и отрез роскошного хан-атласа, гладкого, блестящего, из чистого шелка, который она как-то очень удачно и почти даром приобрела на блошином рынке. Все это богатство так и пролежало в Мусечкином красном тяжелом сундуке, обитом медной проволокой, потому что замуж Леночке было выйти не суждено.

Жили они в домике тетки, которая к тому времени благополучно скончалась, оставив своих приживалок и одновременно сиделок законными наследницами. К тому же впереди маячила перспектива дальнейшего расширения городской застройки и, как следствие, улучшения жилищных условий. Было решено не искушать судьбу возвращением на большую землю и не подвергать ребенка лишним травмам, связанным с переездом и жизнеустройством. Да и зачем? Им было хорошо и здесь, в этом горячем, шумном и относительно сытом краю. Собственно, и ехать им было некуда.

Леонид

Он трудился над Аллочкой долго, без особого удовольствия, будто исполняя неприятную, но необходимую повинность. Аллочка мечтательно закатывала глаза и посматривала на часы – ей еще нужно было успеть забрать ребенка из садика, заскочить к бывшей свекрови за деньгами, оставленными бывшим мужем, выяснить насчет скидок в модном магазине, купить пару йогуртов, помыть голову перед вечерним свиданием и позвонить подружке, рассказать, как у них с Леонидом было. Поэтому она слегка нервничала, а он упорно выполнял свой мужской долг, будто обречен был на это. Наконец, выполнив, тяжело отвалился. Аллочка похлопала глазками, вспорхнула и убежала, легко перебирая стройными ножками.

Леонид закурил и задумался. Сначала мысли в голову не приходили вовсе – только какие-то обрывки. Потом он подумал о том, какое сегодня число. Потом – какой день недели. Особых планов на ближайшее время не было, и новостей никаких тоже не предвиделось – так же, как никаких больших сложностей.

Все устроено.

Потом он подумал, что у Аллочки, кроме ножек, ничего интересного нет. В этом он уже не раз убеждался, но зачем-то они снова и снова оказывались вместе. Все-то у нее на своих местах – ноготки подпилены, волосики уложены, реснички приклеены, улыбочка нарисована, голосок чувственный, лифчик отстиранный… И сама вся такая беленькая, такая чистенькая и аккуратненькая (а главное – насквозь фальшивая!), что аж тошнит. И кожа у нее мягкая и рыхлая, как тряпка, и трогать ее почти неприятно, потому что кажется – если случайно нажать слишком сильно, мясо с жирком полезет наружу… И чем она его привлекла? Господи, ну ни мозгов, ни внешности! Таких девиц – полстраны, выбирай любую. Зачем ему нужна эта пошлая Аллочка, которая к тому же еще и тянет из него деньги? И взамен никаких удовольствий. Да, что-то стал терять сноровку знаменитого бабника и сердцееда! Что-то нюх совсем притупился.

* * *

А потом стало пусто. Это ощущение копилось давно, нарастало, крепло, взрослело, пока наконец не созрело. Оно зубасто улыбнулось и торжественно объявило, что никуда уходить не собирается. Он прекрасно помнит, в какой момент это произошло – прошлой весной.

Они тогда репетировали комедию, где ему досталась главная роль. Его задачей было изображать идиота, который не понимает, что он идиот, и этим ужасно смешить публику. Это получалось у него отменно, потому что, только обладая интеллектом, можно играть дурака, а Леонид им обладал. Он умел выуживать из своего нутра тот образ, который необходимо было изобразить, умел надевать на себя нужное лицо, умел так преобразиться, что ему начинали верить. Он был профессионалом.

Дурачок в пьесе выглядел так, как и должен выглядеть: в нелепом наряде, со смешными очками на носу, с идиотской миной на морде. После репетиции, не выходя из образа, артисты вышли к служебному ходу, чтобы перекурить. В театре с некоторых пор курение категорически запретили. Был погожий мартовский день, канун праздника Пурим, когда по всей стране проходят веселые карнавалы. Мимо шла толпа людей в маскарадных костюмах, с нарисованными усами, приставленными синтетическими ушами и прицепленными сзади хвостами. Увидев актеров в сценическом гриме, шествующие приветствовали их криками и свистом, по всей видимости, приняв за своих. Артисты помахали в ответ, перекинулись парой фраз. Шествие скрылось за поворотом, актеры вернулись в зал, а Леонид остался. Ему впервые стало стыдно. Когда он был ребенком, мечтавшем о сцене, такого с ним не случалось, когда был начинающим артистом, стремившемся к славе, – тоже. А теперь ему, стареющему, дряхлеющему, потухшему и уставшему, стало стыдно, хотя в его жизни и в профессии все сложилось успешно. Даже более чем! Он был знаменитым артистом, его приглашали ведущие театры страны, он много снимался в кино, даже вот недавно американцы взяли его в эпизод очередного дурацкого сериала, где он сыграл честного полицейского… И деньги заплатили приличные. Хотя, конечно, самые большие деньги приходили от рекламы. Еще лучше дела шли в интернете. Там время не ограничено, можно даже целый минутный ролик записать. Иногда подворачивались халтуры: озвучка, дубляж, дикторские тексты… Но это скорее так, подработка. Ничего особенного. Но он хорошо зарабатывал, это правда! Не охотился за предложениями, но и не отвергал их. Соглашался почти всегда, как будто боялся упустить еще одну возможность, еще один, пусть маленький, шанс.

Он вообще был счастливчиком – особенно если смотреть со стороны. Везение не изменяло ему с того самого момента, когда на худых трясущихся ногах он впервые вышел на сцену провинциального театра под оценивающие взгляды публики. С тех пор как ему поставили диагноз «талант», он ощущал в себе огромную силу, желание, страсть, идеи, тонкость восприятия, впечатлительность и чувствовал, что жизнь открывает для него большие возможности; что будущее его великолепно и блестяще; что впереди его ждут восторг и слава… Он собирал залы и знал, что публика приходит специально, чтобы посмотреть на него. Когда он читал стихи, народ рыдал. Когда он начинал петь – негромко, но проникновенно, – зал растворялся в его голосе. Он чувствовал в себе небывалый дар удерживать толпу в напряжении, подавлять своей силой, подчинять своей воле. Он умел владеть голосом: интонацией, тональностью, высотой звучания. Умел говорить еле слышно, шипящим баритоном, но так проникновенно, что от этого звука мурашки шли по коже. Умел повышать голос, вплоть до фальцета, нервного, лихорадочного, почти истеричного. Он мог быть мягким и вкрадчивым, мог быть суровым и надменным… Он был профессионалом. Но харизму свою растерял по дороге, усыпанной любовными связями, пошлыми знакомствами с нужными людьми, задушевными беседами на прокуренной кухне под водку и портвейн, скучными творческими вечерами и просто неправильно сложившимися обстоятельствами. Его лицо, созданный им образ растащили на плакаты и фантики для жвачек, а дар его растворился в толпе глупых возбужденных поклонниц. «Поистрепался», – сказала бы Мусечка, будь она жива. Жажду успеха заменяли другие, привычные радости, которые, как мыльная пена, обволакивали его и дарили зыбкое счастье, а неуловимая мечта отдалялась неизбежно, позволив лишь слегка коснуться себя. Иногда, мысленно разговаривая сам с собой, он рассуждал о том, живут ли в нем еще эти юношеские грезы. Прислушивался к своему нутру, смотрел «вглубь», и внутри что-то колыхалось, напоминало о себе… Но скромно, как бедный родственник, прибывший на побывку. Тогда он успокаивал себя тем, что не очень-то и хотелось.

А еще он чувствовал, как подкрадывается старость. Как силы понемногу оставляют его, как подкатывают усталость, слабость, уныние и апатия. Иногда в моменты особого душевного подъема ему казалось, что он молод, как и прежде. Но эти порывы воодушевления и восторга все чаще сменялись тоской и бессилием.

Леонид

Так началась их жизнь втроем. На Ленечке были сосредоточены все душевные силы двух одиноких женщин, ему были отданы лучшие годы и сильнейшие чувства, на него возлагались самые смелые надежды.

Поначалу мама с бабушкой не знали, как обращаться с младенцем, который не только своим внешним видом, но и характером отличался от привычных для них норм поведения. Он нахально орал, требуя материнскую грудь, звонко вопил, не соглашаясь с установленным режимом послеобеденного сна, да и вообще всячески нарушал заведенный порядок и течение жизни. Он требовал к себе внимания ежесекундно, диктовал родственницам собственные правила и вымогал оглушительными визгами исключительного уважения к собственной персоне. Если его потребности не удовлетворялись незамедлительно, мог в отместку опи2сать мать и бабушку горячей струей возмущения. Но они в обожании своем прощали ему все. Теперь воспитание Ленечки полностью поглощало внимание и время Мусечки и Леночки.

И все трое были вполне счастливы.

Так продолжалось до тех пор, пока Ленечке не исполнилось три года. После этого он внезапно и незаметно вырос, возмужал и превратился в крепкого, рассудительного и почти взрослого мужичка. Вскоре, сами того не осознавая, женщины наградили его не только ролью всеобщего любимчика и единственного мужчины в их жизни, но и делегировали ему полномочия главы семейства, чем он удачно воспользовался, научившись ловко манипулировать мамой и бабушкой, которых он называл не иначе как по имени: Мусечка и Леночка, а не бабушка и мама. К восторгу обеих, разумеется.

Леночка, оправившись от несчастной любви и откормив сына жирным густым молоком, пошла учиться. На семейном совете было решено, что ей нужно получить приличествующую женщине профессию, и сошлись на том, что филологический факультет – самое то что надо.

За годы, проведенные в относительной сытости и безусловном тепле, Мусечка набрала вес, распрямила спину и в целом похорошела и расцвела. А к тому моменту, как стала бабушкой, и вовсе превратилась в красавицу – вставила зубной протез, сделала модную прическу с волнующими воображение локонами, стала шить себе платья… Разные – с тонкими выточками и кружевными рюшами, с рукавами-колоколами, как у кинозвезды тридцатых, приталенные, расклешенные книзу, в стиле французских модниц, из гипюра, сатина и даже бархата. Она любила рукодельничать: шить, вязать и вышивать. Даже кружево плести научилась. Получалось и себя приодеть, и даже подзаработать.

Раньше, когда дочь была маленькой, Мусечка пыталась приобщить ее к ручному труду – учила пришивать пуговицы, штопать носки, делать простейшие выкройки… Но дальше кривого фартука дело не пошло. Леночка тяготилась любой ручной работой, которую в глубине души считала бабской, а значит, презренной, и никакие уговоры матери не казались ей вполне убедительными. А Мусечка, глядя, как она с тоской и мукой крутит ручку швейной машинки, печально думала: «Что из нее выйдет?»

Как показала практика, Леночка не проявила интереса к украшательству, даже став взрослой. На материно щегольство она смотрела рассеянно, сквозь толстые очки, казавшиеся слишком большими и нелепыми на маленьком худом личике. Ей были чужды эти «буржуазные замашки», она демонстративно пренебрегала и тушью для ресниц, и душистым мылом, и губной помадой, презрительно фыркая, когда мать вертелась перед зеркалом.

– Куда ты так наряжаешься? – ворчливо спрашивала она, глядя, как та, строя глазки и выпячивая губки, любовалась своим отражением. – На тебя смотреть тошно!

– Леночка, жизнь-то проходит, а как хочется быть красивой! – отвечала Мусечка.

Леночка только презрительно фыркала.

– Может, ты еще и замуж соберешься?

Но замуж, конечно, Мусечка не собиралась. Она добросовестно выполняла свои обязанности бабушки, а также кухарки, прачки, уборщицы, соплевытирательницы, слезыосушательницы и бытосоздавательницы. Она научилась все делать быстро и незаметно, с неизменной улыбкой на подкрашенных красной помадой губах, с бодростью в голосе, с легкостью и радостью, присущей только человеку, знающему, как дорого стоит простая безмятежная жизнь и как легко можно ее потерять.

Ленечка с бабушкой проводили жизнь в блаженстве. Вставали не раньше девяти утра (Леночка к тому времени давно уже уходила в институт), потом долго мурлыкали в постели, щекотали друг друга и смеялись. Блаженство заканчивалось в тот момент, когда наступало время завтрака. Мусечка подходила к вопросу основательно, кормила внука исключительно домашними свежими блюдами: ленивыми варениками, сырниками, блинчиками, оладьями и, конечно, кашами. Ленечка ненавидел такую еду, поэтому кормление превращалось в ежедневное страдание и растягивалось на мучительные часы.

– Не понимаю, откуда в нашей семье такой барин взялся, – сокрушалась Мусечка. – Никогда такого не видела, чтобы ребенок отказывался кушать! Твоя мама никогда себя так не вела!

Но Ленечка упрямо закрывал рот, когда бабушка пыталась накормить его, и сердито плевался, если ей удавалось запихнуть ложку.

Пока собирались и выходили гулять, наступало время обеда. Мусечка уже была готова к этому – заранее, с вечера, варила супы и жарила котлеты. История с кормлением повторялась заново и нередко длилась до прихода домой матери и того момента, когда Мусечке самой приходилось отправляться на работу, в ту самую библиотеку, из которой только что возвращалась Леночка. По вечерам Мусечка для поддержания слишком скудного бюджета подрабатывала там же уборщицей. Работа ей нравилась, хоть и была трудной и неприятной. Зато платили, и пока дочь училась, Мусечкина зарплата и Леночкина стипендия позволяла им еле-еле оставаться на плаву. Жили скудно, даже бедно – экономили, высчитывали каждую копейку, копили, выгадывали… Но никогда не жаловались. Да и на что жаловаться-то? Крыша есть, еда, слава богу, тоже. К тому же Леночка уже со второго курса начала репетиторствовать и писать курсовые работы на заказ. Она допоздна засиживалась со своими тетрадками, гробила глаза, осанку и свою молодость. Мать понимала, как ей трудно, жалела и оберегала от бытовых хлопот.

Леночка отучилась, не блистая, но и не проваливаясь откровенно, получила диплом и очень удачно устроилась корректором в республиканском издательстве.

К тому времени бабушка была уже физически измождена и психологически истощена общением со внуком и бесконечными готовками. Поэтому Леночка вскоре приняла волевое решение отправить сына в детский сад для привития навыков общения с коллективом и повышения сознательности.

В детском саду Ленечка впервые столкнулся с несправедливостью. Для начала на завтрак подали сбитую комками ненавистную кашу, и Ленечка виртуозным плевком отправил ее в глаз заведующей Нины Федоровны, за что был наказан и провел остаток времени, отведенного на завтрак, в холодном сортире, рядом с дыркой в полу вместо унитаза, в которой плавали чьи-то какашки.

Попытки влиться в коллектив закончились так же бесславно, как и начались. Ленечка отказывался спать во время тихого часа, отказывался пить тошнотворно-сладкий компот, отказывался ходить в строю, петь хором и слушаться старших и потому немало времени проводил в холодном вонючем туалете. Ко всем бедам он оказался еще и заядлым спорщиком. Однажды на глазах у всех он съел бумагу для рисования, закусив карандашом. Сделал это исключительно в знак протеста и на спор (после чего последовало долгое и мучительное промывание желудка, вызов красной от стыда Леночки к директору, выговор и общественное порицание). После этого случая Мусечка сняла зубы и шиньоны, смыла красную помаду, залезла в постель и сообщила торжественно:

– Я слегла.

Что это означало, было не очень понятно, потому что Мусечка отродясь ничем не болела. Но в подтверждение своей немощи она сообщила:

– Мне плохо.

Леночка, как приличная дочь, конечно, засуетилась вокруг матери, но та не могла точно указать причину недомогания и место болезни в своем организме. Она просто сказала:

– Я не могу смотреть, как ребенок мучается. Лучше мне умереть прямо здесь.

Леночка поняла, что из-за этого дурацкого детского сада она рискует остаться сиротой с ребенком на руках, поэтому уже на следующий день вопрос с воспитанием социальных навыков был закрыт. Ленечка с Мусечкой снова были счастливы.

Вместе со школой появилась необходимость заняться физическим развитием. Согласно бабушкиному диагнозу к спорту он был неприспособлен категорически, тем более что часто подхватывал простуды и разные болячки – от ветрянки до скарлатины. Но мать оставалась тверда как камень: ребенку нужно физическое развитие.

– Куда! – взмолилась Мусечка. – У ребенка сопли и обширный панкреатит!

– Мама, не мели ерунды, – строго ответила Леночка. – Панкреатит бывает только в поджелудочной железе, а сопли бывают у всех, – заметила она убедительно.

После долгих препирательств решили отправить Ленечку в кружок плавания. Отбор был простой – тренер Валерий Кириллович зычным голосом орал:

– Раздеваемся до трусов, прыгаем в воду и плывем!

Ленечка послушно разделся, прыгнул в воду и пошел ко дну. На счастье, бабушка быстро обнаружила пропажу, подняла вой, и Ленечка был спасен – правда, со спортивным будущим пришлось распрощаться. Но это и к лучшему, потому что обширный панкреатит и спасительные сопли подарили освобождение от уроков физкультуры. Правда, он честно посещал их, сидя в спортзале, набитом «козлами», «конями» и прочим инвентарем, скучая и поглядывая по сторонам в поисках развлечения. Так как вокруг ничего особо интересного не наблюдалось, Ленечка задумчиво разглядывал девочек, скачущих через «коней», и размышлял, что у них находится под одеждой. Некоторые обещали стать вполне симпатичными в будущем, кое-где у них даже намечались округлые формы.

Однажды он совершил ошибку. Никто из класса не мог выполнить сложное упражнение на отжимание, а Ленечка тогда был отчаянно влюблен в девочку Зину, задумчивую и томную. Совершенно забыв про свои диагнозы, он зачем-то встал со своего места и отжался от пола целых пять раз, не понимая, откуда у него взялись на это силы. Девочка Зина была покорена, но с физруком начались проблемы. Он вызвал Леночку в школу и устроил скандал:

– Вы врали, что ребенок болен, а он здоров, как ленивая свинья!

Леночка мужественно вынесла сравнение сына с ленивой свиньей, но с тех пор об освобождении от физкультуры можно было забыть. Жизнь его проходила под жестким женским контролем. Бегать и играть с детьми считалось вредным и опасным. Ходить в гости к соседям было негигиенично. По той же причине было нежелательно приглашать других детей – мало ли какую заразу можно от них принести. Да и вообще, о чем с ними, с бескультурными, было говорить интеллигентному тихому мальчику?

В походы Ленечка не ходил, потому что у него были слабые почки. В лагерь не ездил из-за гастрита. У него вечно случалась то гнойная ангина, то острое пищевое отравление. Он постоянно подхватывал какую-нибудь инфекцию. Бактерии буквально одолевали его несчастный организм, вирусы не давали ему прохода, а кишечные палочки вместе с глистами так и норовили в нем навечно поселиться. При любой попытке Леночки наладить спортивно-общественную жизнь сына Мусечка водружалась на старую бабкину постель и начинала громко стонать:

– Мне плохо. Кажется, я умираю. Может быть, у меня колики в мочевом пузыре?

– Мама, в мочевом пузыре бывают камни. А твои колики – это обычный метеоризм, – говорила Леночка чуть не плача.

Правда, были в Ленечкином парниковом детстве и светлые моменты, но возникли они к тому моменту, когда ему исполнилось уже лет десять и он начал проявлять характер, а иногда и в открытую бунтовать. Таким стало появление в их дворе странного вида старухи, которую тут же прозвали Людоедкой. Никто не интересовался, откуда она взялась и давно ли, была ли у нее когда-нибудь семья и чем она зарабатывала на жизнь. Естественно, в связи с многочисленными загадками таинственная фигура ее обрастала мрачными дворовыми легендами. Одна из них гласила, что старуха созывает детей в свою заваленную хламом и ведьминским снаряжением комнату, чтобы там производить с ними странные ритуалы. Своим вызывающим видом она лишь добавляла перца в клокочущий бульон соседских сплетен и пересудов: огромная, две Мусечки в высоту и три Леночки в ширину, с черными торчащими волосами, в нелепых ярких нарядах, с дребезжащими браслетами из поддельного, разумеется, золота на руках и с густо подведенными бровями она производила впечатление загадочное и немного пугающее. Но дети любили ее, тянулись к ней, как маленькие послушные винтики притягиваются к мощному магниту. Несмотря на запреты взрослых, на запугивания и обещания суровой кары, они шли к ней, в ее ведьминское логово, где проводили долгие часы – сохраняя полную секретность, естественно. И Ленечка тоже тянулся к этой загадочной личности и шел на самые смелые и опасные ухищрения, чтобы попасть к ней.

Наконец в один прекрасный весенний день, когда снег давно растаял, доверчивые крохотные почки потихоньку окрепли и выпустили первую нежную листву, а солнце еще не начало припекать так свирепо, как в летние месяцы, случилось то, к чему так долго и тщательно готовилась малышня под руководством Людоедки: отчетный концерт.

Ради этого пришлось рассказать о долгих часах, проведенных в доме сумасшедшей старухи, за что многие юные артисты получили нагоняй, а некоторые даже были больно биты. Но в назначенный день родители вынесли во двор стулья, под руководством Людоедки была сооружена сцена, сшиты кулисы и сценические костюмы. Сама руководительница выступала в качестве аккомпаниатора – лихо играла на аккордеоне, успевая при этом отбивать ногой такт, улыбаться, демонстрируя железные коронки на зубах, отдавать указания артистам и подмигивать обалдевшей публике.

Были показаны номера разной степени бездарности, но в конце, на десерт, выступал Ленечка. В цветастой широкой юбке, с нелепым кудрявым париком на голове, с накладными сиськами и чешуей из фальшивого золота на шее он выглядел настолько неожиданно и странно, что поначалу его не узнали даже бабушка с мамой. Но когда под скрипучий разлив аккордеона Ленечка пустился в пляс, зрители разинули рты. Людоедка улыбалась, раскачивая патлатой головой и отбивая такт, мама с бабушкой артиста ошалело глядели на его ладную, ловко слепленную фигурку, на его легкие, плавные движения, его природное, совершенное не выученное владение своим телом, на полное отсутствие в его глазах стеснения или страха, и постепенно наливались гордостью за этого маленького мужчину, который талантом и артистизмом затмил всех в их интернациональном среднеазиатском дворе. Наконец раздался последний аккорд, артист замер в поклоне, и публика взревела от восторга. Это был первый настоящий успех. Никогда больше Леонид не испытывал этого будоражащего, возбуждающего триумфа, чем в тот момент, когда взгляды всех обитателей их маленького грязного двора были с восхищением обращены на него. Он украдкой взглянул на родительниц – те плакали от умиления, совершенно не понимая, в какой момент их маленький, хилый, вечно болезненный мальчик превратился в такого крепкого и поджарого красавца. Всхлипывала даже старая Людоедка. Эх, женщины! Ничего вы не понимаете в мужских достижениях. Был бы отец, он бы пожал руку – в знак уважения. А эти только рыдать умеют. Но все же он был счастлив. Эта была победа.

После концерта даже старая Людоедка начала пользоваться уважением среди соседей, хотя ее по-прежнему считали сумасшедшей – ну кому в здравом уме придет в голову возиться с чужими детьми, да еще и бесплатно? А к Ленечке с тех пор во дворе намертво приклеилась кличка «Артист». Он не возражал. Он и правда был артистом.

Моисей Иосич

Ветхая хибарка в районе трущоб, где ютились Мария Иосифовна, Елена Константиновна и Ленечка, давно уже пришла в негодное для жизни состояние. Слепленная наскоро, из глины, известняка, навоза и черт знает чего еще, она покосилась, вросла в землю и покрылась мхом. Даже пол, давно уже затоптанный, ушел под землю. Жильцы часто ловили себя на мысли, что живут они не в доме, а в подвале. Да и в стране происходили тектонические сдвиги. Был принят сталинский план преобразования природы, росли великие стройки коммунизма, было создано ядерное оружие и снижена детская смертность. Потом культ Сталина был развенчан и по радио транслировались шокирующие разоблачения с Двадцатого съезда партии. Эти события слабым эхом доносились до них и почти не отражались на размеренной, неторопливой жизни семьи.

До разрушительного землетрясения, потрясшего всю страну, было еще далеко, но и в жарком сонном городе происходили некоторые изменения. Были построены новые микрорайоны, куда торжественно переехали Мусечка с Леночкой и Ленечкой. Им выделили целую однокомнатную квартиру на первом, правда, этаже. Зато комната была большая – почти двадцать метров! Это ли не счастье?

Население микрорайона было пестрым, шумным и в целом добродушным. Здесь царил настоящий интернационал, а не тот, о котором взахлеб рассказывала учительница на уроках советского права, цитируя труды классиков марксизма-ленинизма. Здесь русский алкаш Федька бил смертным боем свою жену, татарку Фариду, а сосед, одноглазый Зураб, тайно (хотя об этом знали многие во дворе!) мастерил дамские туфельки и мужские сандалии из тонкой телячьей кожи, которой его снабжала подпольная миллионерша Роза. Здесь беззубая старуха Марта, из ссыльных немок, гнала отличную хреновуху, которая пользовалась одинаковым успехом у дальневосточных корейцев, русских и евреев. Правда, дружбой народов, о которой слагали легенды, здесь и не пахло. Всем давали клички и слагали частушки, иногда очень обидные. Русских обзывали «русский-жопоузкий», про евреев распевали неприличные песенки:

Жид-жид

по веревочке бежит,

А веревка лопнула,

и жида прихлопнуло.

Но труднее всех приходилось немцам. Они стояли в самом низу национально-иерархической лестницы. Их дразнили изощренно, называя фашистами и сочиняя куплеты:

Внимание, внимание,

говорит Германия.

Сегодня ночью под мостом

поймали Гитлера с хвостом.

Так и жили, переругиваясь и пересмеиваясь, правда, никогда не доводя ситуацию до настоящего большого скандала. Здесь вместе пили и вместе били, вместе пели и вместе поминали. Двор жил своей насыщенной жизнью, наполненной драмами и трагедиями, анекдотами и чрезвычайными событиями.

* * *

Выделенную комнату поделили надвое, поставив широкую ширму: в одной части обитали дамы, в другой, совершенно автономно и независимо, юный Ленечка. Нехитрые Мусечкины пожитки умещались в сундук, который по ночам служил спальным местом. Специально для удобства подставляли табуретку – чтобы ноги не свисали во время сна. Леночка ютилась на раскладушке, которую каждое утро собирала и прятала за штору. Таким образом получалось, что у нее было личное пространство, вмещавшее в себя стул и журнальный столик с настольной лампой, который, правда, приходилось выносить каждый вечер в коридор, потому что стол с раскладушкой вместе не помещались никак.

У Ленечки же было столько места, что, будь у него велосипед, он бы непременно на нем рассекал по своей личной комнате. Но велосипеда не было, поэтому приходилось ходить пешком. Пока Ленечка был маленький, его комнату использовали в качестве семейного общественного пространства, и именовалась она залой. В зале стоял единственный в доме шкаф, комод на резных ножках, на нем – фотографии. Тут же помещался небольшой диван, на котором Ленечка спал, а потом, много позже, когда появился телевизор, этот же диван использовался для вечерних просмотров программы «Время».

А вообще же все трое были счастливы. Мусечка – оттого что у нее появился прекрасный обзор на двор из окна кухни, где она проводила долгие часы, созерцая реальность и слушая радиоприемник. Теперь ее утро начиналось с бодрого:

– Приготовьтесь к выполнению гимнастических упражнений!

Она кромсала салаты, перемалывала фарш и лепила пироги под захватывающие радиоспектакли и утирала слезы, в очередной раз прослушивая песню про город у Черного моря. Леночка – потому, что впервые в ее жизни наконец были теплый сортир, в котором не воняло, собственный закуток и какая-никакая, но упорядоченная жизнь. А Ленечка – потому, что был юн и обожаем.

Он быстро разобрался в полной бестолковости мамы и бабушки. Как воспитательницы они были абсолютно профнепригодными. Пороть не умели, лупить тоже, даже в угол и то поставили лишь один раз в жизни, когда Ленечка злобно пнул бабушку ногой за какую-то мелкую ее провинность, а затем еще громко крикнул:

– Брысь отсюдова!

И то стоял недолго – минут десять максимум, пока сердце материнское не дрогнуло, и он, с громким воем выбежав из места своей временной ссылки, уткнулся в ее колени и горько-горько зарыдал. Этого единственного случая было достаточно, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о санкциях.

То же касалось и всякого рода поощрений. Родительницы отличались тупой непробиваемой бестолковостью в вопросе о подарках. В то время, как весь двор мечтал о велосипеде, ну, или хотя бы футбольном мяче, они дарили совершенно никому не нужные тетрадки, карандаши (ровно две штуки, синий и красный), полезные в хозяйстве носки, трусы и вязаные шарфы. Все это богатство Ленечка принимал с унылым вздохом.

Но переезд стал для Ленечки спасением, потому что здесь возможности бабушки и мамы контролировать его воспитание и развитие стали несколько ограниченными. Главным воспитателем, просветителем и учителем стал двор. В десять лет Ленечка попробовал сигареты, в двенадцать впервые выпил портвейн, а в тринадцать увидел голую женщину – пьяную соседку. Ни первое, ни второе большого восторга не вызвало, зато грязное, опухшее женское тело всколыхнуло еще не осознанный, но уже явно ощущаемый мужской интерес и повергло юношу в длительное томительное беспокойство.

* * *

– Здравствуйте ребята! Слушайте «Пионерскую зорьку»! – Так начиналось Ленечкино утро. Вообще-то, радиопередача про жизнь пионерии предназначалась для учеников средних и старших классов, но умненький Ленечка слушал ее уже лет с пяти. Он вообще развивался явно с опережением графика.

Под бабушкиным руководством мальчик научился читать уже в четыре года и стал заядлым книгочеем. Вскоре после переезда он освоил дорогу в местную библиотеку, которая не отличалась богатым книжным фондом, но вмещала все что нужно, чтобы удовлетворить мальчишеское любопытство: полное собрание сочинений Дюма, Жюля Верна, Льюиса Стивенсона и Фенимора Купера. Ленечка читал запоем, как и полагается интеллигентному мальчику. Однажды бабушка принесла из библиотеки фантастическую повесть «Земля Санникова», и Ленечка немедленно погрузился в чтение. Его так потрясла история о затерянной земле, что он тут же уселся за контурные карты – вычислять ее местонахождение. После нескольких дней напряженной работы расположение загадочной «земли» было обнаружено.

– Я нашел, – совершенно серьезно сообщил он бабушке и матери вечером за ужином.

– Что?

– Затерянную землю. – Мать с бабушкой переглянулись. – Я отправляюсь в экспедицию, – продолжил Ленечка все тем же невозмутимым тоном.

– Да ты с ума сошел! – воскликнула бабушка.

– Надеюсь, ты шутишь, – сухо заметила мама.

– Нет, – ответил он твердо и спокойно. – Не шучу.

Женщины снова переглянулись. Конечно, сложно было представить себе малолетнего Ленечку, в одиночку отправившегося в экспедицию, но с другой стороны, такие попытки нужно было пресекать в зачатке.

– У меня идея! – сообщила Мусечка с радостным видом. – Давай мы напишем письмо писателю, а ты расскажешь, где находится эта земля!

Ленечка отнесся к предложению с энтузиазмом. За вечер было написано и тщательно упаковано письмо вместе с контурной картой, где отмечены координаты затерянной земли. Но самое поразительное произошло через два месяца, когда пришел ответ от автора книги. Тот сердечно благодарил Ленечку за проявленный интерес, но сообщал, что координаты приблизительные и по ним выявить истинное местоположение невозможно. Эта история потом передавалась с многочисленными подробностями всем знакомым и малознакомым лицам.

Но настоящий звездный час его наступил потом. Во дворе все знали, что он любитель чтения. С книжкой выходить во двор было западло – засмеют, да еще назовут евреем. На это Ленечка крепко обижался и тут же бросался в бой, потому что знал: быть евреем стыдно и неприлично. Но все ждали его рассказов. Набегавшись после футбольного матча или наигравшись в казаки-разбойники, дети собирались в таких местах, куда взрослые не совались: на чердаке, в подвале, в развалинах старого, давно покинутого жильцами дома. Потные, раскрасневшиеся, с влажными глазами и открытыми ртами они слушали рассказы о войне между французами и англичанами, о великих завоеваниях и опасных походах. Память у Ленечки была отличная. Он цитировал целые страницы из прочитанного, изображая в лицах и коварных злодеев, и роковых красавиц, и бесстрашных героев. Иногда Ленечка так увлекался, что начинал сочинять сам, и оригинальный сюжет буквально бледнел и меркнул перед напором его буйной фантазии. Товарищи разинув рот следили за завораживающими событиями, а рассказчик входил в раж и придумывал все более неожиданные комбинации и ходы. В конце концов все заканчивалось сокрушительной победой добра над злом и абсолютным триумфом исполнителя.

* * *

Но вскоре возникла новая проблема, которую Леночка ожидала давно с замиранием сердца. Прозвучавшее слово «байстрюк» хоть было незнакомо, но Ленечка безошибочно понял его значение. Отсутствие отца мучило его, и когда другие мальчишки упоминали о «батянях» и «паханах», это вызывало болезненные уколы зависти.

На все вопросы мама и бабушка отвечали уклончиво, рассказывали то про погибшего на войне героя-летчика, то про захваченного в плен и принявшего мученическую смерть героя-коммуниста, то про героя-полярника, замерзшего насмерть в арктических снегах, то еще про какого-то неведомого героя. Все эти рассказы, майсы, как их называла бабушка, Ленечка слушал раскрыв рот и задержав дыхание, а потом пересказывал во дворе своим товарищам по играм в лицах, превосходно передавая трагизм героической гибели и убедительно изображая смерть, окончательную и бесповоротную. Товарищи его сценическому изображению верили. Иногда приходилось отстаивать свою правду силовыми методами, но Ленечка отличался хорошим здоровьем (несмотря на то, что бабушка была уверена в обратном), крепкими кулаками и удивительным бесстрашием. Поэтому даже наличие грозного противника не удерживало его от того, чтобы нанести обидчику удар в нос. В ответ он тоже бывал бит, жестоко и часто, но все, включая маму и бабушку (что удивительно!), относились к этому выяснению мужских отношений с уважением и пониманием. Они молча обрабатывали ему разбитые коленки и рассеченные губы зеленкой, прикладывали монетки к набитым шишкам и с тайным удовлетворением смотрели, как взрослеет их ненаглядный мальчик.

* * *

– Садись на веник и езжай без денег, – раздался однажды насмешливый голос. Ленечка узнал его – он принадлежал Серому, долговязому тощему мальчишке, наглому и жестокому, которого боялась вся округа. Отец Серого недавно освободился, и сидел он не как некоторые, по политическим статьям, а по самой настоящей уголовке – за убийство в драке. Серый отцом гордился, слабаков презирал, к мелкотне относился брезгливо и снисходительно. Его всегда сопровождал Никита-рыжий, низкорослый парень с россыпью веснушек на лице. Встреча с этими двумя не сулила ничего хорошего. Они вечно слонялись по району, выискивая тех, за чей счет можно было поживиться – у кого яблоко спереть, у кого яйцо вареное… Бывало, удавалось вытрясти из жертвы и пару копеек. Из Ленечки трясти было нечего, но он выглядел опрятно и вел себя как и подобает воспитанному ребенку, а потому вызывал особенную злость у этой парочки. Обычно они изводили Ленечку придирками и обидно дразнили его. Но сегодня, увидев их издали, Леня почувствовал, как холодок пробежал по его телу. Кроме того, он был не один – вокруг стояли другие ребята со двора.

Серый с Никитой приближались неспешной расхлябанной походкой. В руках они сжимали мятые бычки, и Леня уловил запах водки.

– Советский веник не везет без денег! – тут же полетела ответка от Лени, который уже понимал, к чему дело идет.

– А мы таких говорков сшибали с бугорков, – снова выплюнул кричалку Серый.

– А на ровном месте штук по двести! – Леня не собирался сдаваться.

– Нечем крыть – лезь в п-зду картошку рыть, – ответил Серый и толкнул его в плечо. Леня устоял, хотя и не без труда.

– А я и там не пропал, мешков десять накопал!

Серый надолго замолк, запас его остроумия иссяк. Между тем собравшиеся только вошли во вкус и жаждали продолжения схватки. В таких случаях она всегда заканчивалось только одним – кровью.

Напряжение нарастало. Леня чувствовал возбуждение публики, а это всегда придавало ему сил.

– Ну? – Он нагло взглянул в маленькие злые глазки Серого.

– Баранки гну, – ответил он злобно. – Че, боишься, да? Побежишь щас к мамочке под юбку прятаться? Чтоб она тебе нос высморкала? – И он заржал, обнажая щербатые зубы. – А хошь, я к твоей мамке под юбку залезу, а? А то давно к ней никто не лез, а? – Он снова осклабился в мерзкой улыбке. Никита-рыжий подхватил его гнусный смех, и сзади среди пацанов раздалось отвратительное хихиканье.

– Или, может, у мамки твоей там все заросло давно и паутиной покрылось, а?

Раздался дружный хохот, который внезапно прервался сдавленным воплем. Леня вцепился зубами в руку Серого и повис на ней, не разжимая хватки. Хлынула кровь, послышались визги, мат, кто-то попытался оттянуть нападавшего от жертвы. Он отчаянно сопротивлялся, упираясь ногами в землю и не разжимая челюстей. Наконец его отодрали, Серого оттащили в сторону, и оба соперника, тяжело дыша, уставились друг на друга свирепым взглядом. Вид у Ленечки был самый воинственный: рот и зубы были перемазаны чужой кровью, распухший язык вывалился наружу. Он с трудом дышал, размазывая кровь по лицу тыльной стороной ладони. В глазах застыла свирепая злоба.

– Ах ты, паскуда, – скулил Серый, баюкая свою раненую руку. – Сопля дохлая! – визжал он. – Я с тобой еще расквитаюсь! Еще молить будешь, чтобы я тебя пожалел.

Прихрамывая, как будто пострадавшей была нога, а не рука, Серый заковылял прочь со двора. Пораженный происходящим, Никита засеменил было за ним, но вскоре отстал и свернул в другом направлении.

Восхищенная публика обступила Леню. Такого во дворе еще не было: в одиночку вступить в рукопашную с самим главным на районе! Это заслуживало уважения.

Маме и бабушке он, конечно, ничего не рассказал, но они вскоре сами все узнали. Первой и предсказуемой реакцией был ужас – ведь Серый мог вернуться со своими дружками и поколотить Ленечку, а то и вовсе убить! Но в душе они очень гордились. Вот он, настоящий мужчина, защитник, опора!

А Серый хоть и обещал, но так и не отомстил. Вскоре папашу его снова посадили – на этот раз он в пьяном угаре убил мать Серого. А его самого отправили в детдом, где следы его сгинули в недрах великой и бескрайней страны.

* * *

Мусечку очень заботила личная жизнь дочери – вернее, полное ее отсутствие. Она находилась в вечном поиске подходящего жениха.

– Мама, ну не надо мне замуж. Мне и так хорошо! – отмахивалась от ее назойливости Леночка.

– Молодой женщине нужен мужчина, – настойчиво повторяла Мусечка.

– Ну, какой мужчина? Ну, где ты тут мужчин видишь?

– Да вот хотя бы Моисей Иосич. Чем не жених?

Сосед Моисей Иосич был фронтовиком, еще нестарым и довольно крепким. У него не было левой ноги – оторвало гранатой. Семьи тоже не было – поубивали всех немцы, сообщил он обыденно. И вообще ничего на свете не было, кроме веселого нрава, умения играть на гармони, петь патриотические и военные песни и рассказывать анекдоты. Этим и промышлял. Рано утром напяливал старую выцветшую форму и пилотку, вставал на костыли, цеплял за спину гармонь и табуретку и отправлялся на рынок. Целый день там пел и травил байки, а к вечеру возвращался домой – немного печальный, уставший, но с честно заработанным. Этого хватало на скудное питание и папиросы. Но Моисей Иосич на жизнь никогда не жаловался.

Ленечка тянулся к нему как отцу и деду одновременно. Ничуть не смущаясь и не брезгуя, разматывал его грязные пыльные бинты, обмывал розовый мясистый обрубок марганцовкой. Использованные повязки он стирал и вешал сушиться, а на искалеченную ногу бинтовал новые, чистые. Моисей Иосич рассказывал ему о своей жизни до войны, о своих пятерых ребятишках. О том, как был ранен под Сталинградом, как еле выжил. Как на живую отрезали ногу, а он не орал, потому что во рту была железная трубка. Он потом показывал ее, этот трофей, – искореженную, измятую, со следами зубов. Он даже сшил для Ленечки гимнастерку и подарил на день рождения. Это был первый и единственный мужской подарок в его жизни. Старик (хотя ему вряд ли было больше пятидесяти) привязался к Ленечке.

Уже на фронте Моисей Иосич узнал о том, что случилось с евреями, но в глубине души все же надеялся: а вдруг повезет? А вдруг кто-то сумел спастись? Вместо дома он нашел обуглившиеся развалины. Местные рассказали, что его жену Симу с пятью ребятишками расстреляли немцы в первые же дни оккупации. Показали даже яму, куда бросили тела. Говорили, что потом земля еще долго шевелилась, как будто дышала.

Он сжал зубы, облокотился на свой костыль и пошел – а точнее, бежал! – дальше, в глубь гигантской страны, туда, где не догонят воспоминания, где не настигнут кошмары. И так бежал до самой Средней Азии. В шумной сутолоке, в бесконечном потоке людей, среди суеты и суматохи можно было забыться, отвлечься, чтобы продолжать жить. Здесь он встретил Ленечку, милого, нежного мальчика, который никогда не знал отцовского внимания. И Леночка ему тоже нравилась – своей строгостью, своей неприступностью. Он всерьез подумывал о том, чтобы сделать ей предложение.

Однажды Моисей Иосич сказал, заговорщицки подмигнув:

– Сегодня я покажу тебе что-то очень важное и секретное. Ты не должен об этом никому рассказывать, договорились?

Ленечка кивнул. В тот же вечером он сообщил маме и бабушке, что идет в гости к Моисею Иосичу. Те благосклонно кивнули – старый фронтовик вызывал у них уважение. Он добежал до дома старика, а дальше они пошли вместе. Идти оказалось недолго – пункт назначения находился неподалеку, в одном из соседних дворов, хотя Ленечка никогда здесь не бывал. Уже стемнело, но он разглядел фигуры людей в необычных одеждах, которые стояли близко друг к другу с книгами в руках и что-то бубнили под нос. В свете луны он увидал колодец, вырытый посреди двора, где мерцала, слабо поблескивая, черная вода.

– Моисей Иосич… – потянул за рукав Ленечка. Но Моисей Иосич только прижал палец к губам: тссс!

Мальчик смотрел с восхищением и ужасом, как странные люди, раскачиваясь, что-то бормочут себе под нос, напевая. Как приходят мужчины, накручивают на руки ремешки, надевают на голову странную коробочку, укрываются черно-белым одеялом и тоже присоединяются к общему хору.

– Кто эти люди? – не выдержал Ленечка.

– Это евреи, – ответил Моисей Иосич.

– А что они делают?

– Они молятся своему Богу. Ты тоже еврей, Ленечка.

– Я? – Мальчик вытаращил глаза и тут же густо покраснел. – А это точно?

– Да. Бабушка твоя еврейка, а значит, и мама тоже. Ну и ты, получается, тоже еврей.

– А вы-то откуда знаете?

– Так мы своих сразу видим, – усмехнулся Моисей Иосич.

– И вы тоже?

– И я.

Новость эта стала для Ленечки настоящим потрясением. Он был октябренком, скоро планировал стать пионером, а тут – такое! Хотя в их интернациональном окружении его еврейство не было такой уж страшной новостью, но все равно стало немного неприятно.

– Это очень плохо? – спросил он.

– Ну, как тебе сказать… Не то чтобы очень. Но жизнь тебе не облегчит.

Тогда Ленечка крепко задумался.

– Нет, я не хочу быть евреем, – сказал он твердо. – Я советский человек.

Моисей Иосич только усмехнулся и, помолчав, произнес:

– Сегодня великий праздник. Сегодня евреи вышли из Египта.

– Прямо сегодня? – уточнил Ленечка.

– Ну, не совсем. Это было много лет назад. Но евреи помнят. Это праздник свободы. Праздник освобождения из рабства. Когда-нибудь ты тоже выйдешь из рабства.

– А зачем мне из него выходить? – фыркнул Ленечка. – Я и не собираюсь в него входить. Я ж не раб.

– Это от нас не зависит. Рабство – оно снаружи. А свобода – она внутри.

Но Ленечка не мог понять философствования старика. Тем временем двор постепенно заполнялся людьми. Среди них начали мелькать знакомые лица. Этого он видел в школе, он там сторожем был. А другой – муж бабушкиной приятельницы.

– Если я еврей, я тоже должен молиться? – спросил Ленечка.

– Должен. Но пока ты не можешь молиться вместе со всеми. Ты еще мал. Ты еще не мужчина. Мужчинами становятся в тринадцать лет. После этого ты сможешь молиться вместе с нами.

И с этими словами Моисей Иосич отвел Ленечку в сторону, а сам присоединился к остальным. Вскоре однообразное бормотание, периодически переходящее в хоровое пение, наскучило мальчику, и он задремал.

Его разбудили треск, грохот, испуганные крики. Кто-то громко выругался, послышался топот чьих-то быстрых шагов. Спросонья Ленечка увидел, как люди в черной одежде выволакивают молящихся, толкают, бросают. Кто-то выбил костыль из рук Моисея Иосича, он потерял равновесие, и вот он уже на земле, испачканный, его топчут ногами, он защищает руками голову, что-то умоляюще кричит… Наконец один из людей в черном велел остановиться. Побоище на время прервалось.

– Кто тут у вас главный? – спросил он. Вперед вышел сухонький старичок с длинной бородой и голубыми глазами. – Вы? – По всей видимости, человек в черном тоже узнал старичка, и лицо его изменилось, стало серым, нервным. – Никогда бы не подумал, – пробормотал он, но тут же взял себя в руки. – Чем вы тут занимаетесь?

– Празднуем день рождения, – ответил старичок не моргнув глазом.

– Чей? – сурово спросил человек.

– Мой.

Оба знали, что это в чистом виде вранье. И оба замерли, ожидая, что один из противников первым пойдет на попятную.

– Почему в такой странной одежде?

– Это одежда наших предков, – ответил старичок.

Формально одежда предков не была законодательно запрещена. Наоборот, поощрялись творчество малых народов и сохранение культурного разнообразия, и оба об этом знали.

– Почему в такое позднее время?

– А когда еще? Все же на работе.

Начальник обвел взглядом собравшихся. Работающими их никак нельзя было назвать. Кроме Ленечки, многим присутствующим было далеко за семьдесят, а среди тех, кто помоложе, как Моисей Иосич, немало было инвалидов вроде него.

– А это что? – вдруг осенило начальника. Посреди двора находился глубокий колодец – тот самый, что привлек внимание Ленечки. Антрацитовая вода поблескивала в лунном свете. Это был микве, ритуальный колодец для омовений.

– Это талая вода. Для хозяйства, – ответил старичок.

– Выпей, – велел начальник.

– Но…

– Выпей.

Он подал знак. Один из его людей раздобыл кружку. Старичок покряхтел, подошел к микве, зачерпнул и выпил всю воду до дна. Ленечка смотрел на него не отрываясь. Выпив, старичок улыбнулся и вытер капли с усов.

– Не желаете? – предложил он начальнику. Тот вздрогнул, брезгливо поморщился.

– Отпустите их, – велел он. Тут же Моисей Иосич вместе с другими был отпущен, но перед этим, видимо, на всякий случай, получил тяжелый пинок в спину.

– Идемте отсюда, – приказал начальник и пошел к выходу. Уже покидая двор, он обернулся вполоборота и сделал то, от чего у Ленечки даже челюсть отвисла: он быстро, еле заметно, подмигнул старичку, после чего исчез так же внезапно, как и появился.

Много позже Леня узнал, что этот спектакль разыгрывался регулярно, больше для острастки, чем для настоящего преследования служителей религиозного культа. И немногочисленная кучка верующих продолжала существовать только благодаря негласному покровительству этого человека в черном. Его имени Ленечка так и не узнал, но навсегда запомнил эту сцену.

Леонид

Он был обласкан публикой, любим критиками. Когда переехал в Израиль, много лет назад, внутренне готовился к тому, что с профессией придется расстаться. «Ну, это же смешно, – говорили ему, – быть артистом в чужой стране, на чужом языке». И он почти поверил.

Но на удивление, в Израиле все сложилось наилучшим образом, даже не пришлось слишком сильно стараться. Поначалу по большому блату он устроился уборщиком при муниципалитете. Работа неприятная, но не такая уж и страшная, как может показаться. Вставать надо было рано, в четыре утра, чего он не любил и никогда прежде не делал, зато к полудню уже был свободен. Территорию свою убирал чисто, качественно. Сказывалась многолетняя привычка относиться к любой работе ответственно. Даже стыда особенного он не испытывал. Во-первых, здесь не было никого из его прежнего окружения, кто видел его на сцене, в ореоле славы, – кроме Натальи, конечно, но она не считается. Во-вторых, ему просто не было стыдно. Он делал то, что должен был сделать любой мужчина на его месте, – зарабатывал деньги. Поэтому, когда к двенадцати часам дня, изрядно вспотев, он возвращался домой, то чувствовал себя уставшим, но спокойным. Странным образом эта работа приносила если не удовольствие, то умиротворение. Однажды проходя мимо автобусной остановки, он увидел объявление о наборе артистов для новой театральной труппы. И Леонид даже ничуть не удивился. В глубине души он знал, что его профессия найдет его. Так и случилось. Он снова начал делать то, что умел лучше всего, – выступать перед публикой.

Даже с коллегами-артистами у него сложились хорошие отношения. По крайней мере, в лицо ему никто своей неприязни не выказывал. Ах, сколько было сомнений вначале! Как он переживал из-за акцента, из-за провинциальной выучки, из-за внешности, выдающей в нем чужака! Но и здесь как-то все сложилось удивительно удачно. Правда, к нему намертво прилипло амплуа «русского артиста», и особенно эффектно он смотрелся в форме следователя или красноармейца. Или еще из любимых амплуа ему невероятно шла форма узника концлагеря. Режиссеры любят этот вопиющий диссонанс – высокий, красивый мужчина, которого судьба одарила с особой щедростью, – и нелепая арестантская форма. Леонид понимал, конечно, всю пошлость этого амплуа, но это уже издержки профессии, тут ничего не поделаешь. Радоваться надо, что востребован.

Его приняли со всеми его недостатками. Не сразу, конечно, – пришлось пороги пообивать, и унижаться тоже пришлось… Несколько раз по своей советской привычке он даже пытался дать в морду. К счастью, все это в прошлом. Сегодня он – успешный, обеспеченный, опытный артист с хорошим доходом, красивой машиной, домом, где вкусно и полезно кормят…

И с полным внутренним опустошением. Потому что нет ничего печальнее, чем сбывшаяся мечта.

Он сидел в ухоженном чистеньком скверике около своего дома. Здесь на белых клумбах в форме громадных пиал росли аккуратно подстриженные карликовые оливковые деревья, а темно-фиолетовые, почти черные, словно велюровые, петуньи смотрелись благородно и дорого. Домой идти не хотелось. Не хотелось видеть Наталью, вечно озабоченную проблемами лишнего веса и общего здоровья. Да еще и постоянная проблема с Лилечкой! Ну да, ленивая, не красавица, нельзя сказать, что шибко умная… Но, в принципе, нормальная современная деваха! Только Наталье этого не объяснить. Она вечно кудахчет, стонет и подпрыгивает вокруг Лилечки, как будто других тем, поважнее, у нее нет. Хотя, какие у нее темы? У курицы этой?

Да и Лилечку, честно говоря, тоже видеть не хотелось. В последнее время общение с ней начало напрягать. Кажется, она все больше походила на мать – своим нытьем, своим занудством, своим вечным недовольством… В отличие от Натальи с ее склонностью к перфекционизму Лилечка была безответственной неряхой, которой, по-хорошему, надо было давно надавать по заднице и лишить финансирования. Но кто ж будет этим заниматься…

Леонид тяжело вздохнул. Он думал о том, что Наталья никогда его не понимала и даже не старалась понять. Что она никогда не сделала попытки помочь ему. Что его жизнь сломалась оттого, что она со своей обывательщиной, со своим пошлым мещанством затянула его в рутину сытости и довольства. Что он, по сути, ничего не добился ни в профессии, ни в жизни. Ну, кто он такой? Хороший ремесленник, профессионал средней руки, хотя и не бездарный, с большим кругом знакомств и полезных связей. Останется ли после него хоть что-то? Звезда на Аллее славы? «Оскар», Золотой Лев, Пальмовая ветвь? Что-то, что достойное упоминания в истории? Да хоть маленький абзац в учебнике по артистическому искусству для студентов первого курса? Он знал, что нет. А ему уже немало лет, еще немного – и пенсия… Хотя в его профессии пенсия не подразумевается. Он готов работать до самого конца, были бы предложения. Но смысл-то в чем? Чтобы Наталья следила за пополнением счета в банке? У них с этим строго, она аккуратно, даже педантично, ведет учет всем тратам. Он даже поймал себя на том, что специально скрывает от нее доходы, чтобы почувствовать себя хоть немного свободным. Но нет, эта домашняя курица с орлиным взором и вороньей хваткой держит его за глотку так, что он не может позволить себе буквально ничего.

То есть может, конечно, теоретически. Но каждый раз, потратившись на что-то, чтобы побаловать себя, он натыкается на ее скорбный, полный драматизма взгляд. Легче отказаться, чем выдержать его! За бутылку дорогого вина, новый шелковый шарф, который придает ему светский вид, обед в ресторане приходится отчитываться перед этой змеюкой в обличье овечки. Что уж там говорить о более серьезных расходах! Вот и приходится извиваться, унизительно придумывать способы изолировать ее из своей личной жизни. Это она, она затащила его в это бессмысленное мещанство, когда душа требует страстей, тревог, трагедий! Любви, в конце концов.

Нет, они не ссорятся, не обвиняют друг друга во всех смертных грехах, напротив – сохраняют полное спокойствие и невозмутимость. И от этого еще хуже! Были бы хоть какие-то эмоции, пусть даже отрицательные… А так – вообще ничего, как будто они оба мертвы. И самое противное, что она со всех сторон безупречна, придраться-то не к чему. В доме – чистота, в финансах – порядок, в желудке – сытное питание, в штанах – тишина, и от всего этого такая тоска наваливается, что хоть в петлю лезь. Она настолько идеальная, что хочется ее запачкать чем-то вонючим и мерзким. Но он прекрасно знает, что никогда не позволит себе ничего подобного. Жена – это навсегда. Это – крест. Так учили Мусечка и Леночка.

Мимо прошла молодая женщина с коляской, в которой спал младенец. Она была одета в обтягивающие черные брюки, поверх рубашки небрежно накинут вязаный жилет, явно очень модный. На плече дорогая сумочка. Леонид проводил ее долгим взглядом.

«Эх, – подумалось ему. – Вот бы такую цацу!» – И он даже зацокал ей вслед языком. Она обернулась и стрельнула в него взглядом. Леонид, неожиданно для себя, почувствовал себя польщенным.

Он переиграл множество ролей, выворачивал душу на сцене, перед камерой, в концертных залах. Кажется, только там он жил по-настоящему – дышал, творил, чувствовал, страдал… Выходя на сцену, он стряхивал с себя все наносное, ненужное, лишнее, что наросло со временем. Исчезал полностью, чтобы возродиться в своей роли. Там, на сцене, он был свободен и одинок, и именно это доставляло ему удовольствие. Он был невинен и обнажен, и на скелете его нарастали чужие мускулы и сухожилия, чужие нервы, ткани, жир и кожа. То же происходило и с его душой. Забывая о своей личности, он воплощал чужие мысли и желания, чужие пороки и страсти, чужие страдания и радости. Иногда он ловил себя на том, что персонаж ему не нравится, раздражает, вызывает презрение или протест, но по мере профессионального роста учился все больше абстрагироваться от собственной личности, пока не достиг полного отречения.

Он погружался в нового героя, растворяясь и теряясь в нем. И ему было абсолютно ясно, что творится в душе у выдуманного человека – персонажа без глаз, без рук, без сердца… Он чувствовал его каждой своей частичкой, ощущал его кожу, его тело, его движения. И персонаж делался таким реальным! Иногда становилось страшно, что, нырнув в глубину чужого образа, он забудет о том, каким человеком был – настоящим, живым… Он наделял персонажа собственной жизнью, вселял в него душу и надувал его форму изнутри, наполнял смыслом.

Но насколько же сложно нырнуть в глубину живой человеческой души, столь близкой и понятной, души человека, которого видишь каждый день, живешь с ним рядом! Насколько невозможно познать человека, который чувствует каждый день, плачет, радуется, теряет, находит, и жизнь его богата и непредсказуема. И что самое важное – человека, который живет для себя, и только. Его герои появлялись на свет для того, чтобы быть им сыгранными, они рождались для него. Выныривая из глубины вымышленной жизни в реальность, он неизбежно осознавал собственное одиночество. Ни один человек в мире не был рожден для него. И ни один человек на свете не был готов, не хотел растворяться в нем так, как он распадался на молекулы в своих героях. Страшная тоска непонятого человека охватывала его так, что не хотелось возвращаться в свой дом, и пустота, разверзнувшаяся внутри, была такой огромной, что, казалось, в ней можно было утонуть. И он искал, искал растворения в бесчисленных женщинах, пытаясь слиться с ними в единое целое, и никак не мог найти.

Он встал. Нельзя же вот так вечно сидеть на лавочке у порога этого громадного здания, дорогого, чистого, буржуазно-лоснящегося. Он встал и пошел. А впереди его опять ждали Наталья, Лилечка, Аллочка, работа, не приносившая более ни радости, ни удовлетворения, гляденье в потолок и одиночество.

Отец

Отец Ленечки, Петр Матвеич, как выяснилось вскоре, тоже никуда не уехал и даже пошел на повышение, став худруком в местном русском драматическом театре – хорошем, классическом, настоящем театре, трепетно хранившем традиции и державшем уровень. И новый руководитель приложил немало усилий, чтобы превратить его из провинциального подобия столичных театральных гигантов в самостоятельную единицу с тщательно продуманным репертуаром, со своеобразной трактовкой привычных сюжетов и с хорошей профессиональной труппой. Руководителем (и по совместительству Ленечкиным папашей) были довольны и начальство, и местные театралы.

Ни наличие диабета и склочного характера, ни присутствие в анамнезе многочисленных браков не помешало ему жениться вновь – не на Леночке, что характерно, а на бойкой узбечке с золотыми зубами и сросшимися на переносице густыми бровями. О наличии готового, хоть и незаконнорожденного, сына он хоть и знал, но должного внимания этому факту не уделял. Ленечка же о наличии живого и благополучного отца не догадывался, хотя мысль о нем не оставляла его и мучила бесконечно.

Бойкая узбечка родила Петру Матвеичу двух дочерей. А здоровье Зингермана, изрядно подточенное пьянством и беспорядочным образом жизни, начало подводить. Он чувствовал, что стареет и конец его близок. Хотя Петр Матвеич и в прежние времена не отличался особой крепостью, теперь он и вовсе гнил и распадался на части, как старый ржавый механизм. Все чаще вспоминал он свою долгую, насыщенную, несколько бестолковую жизнь, в которой было так много и от которой не оставалось почти что ничего. Тогда-то и всплыло в его памяти воспоминание о давнем романе с робкой, но пылкой Леночкой.

Отец появился в жизни Ленечки внезапно, как полагается предателю и злодею, и театрально, как и полагается человеку искусства. Разузнать адрес проживания Леночки не составило труда. И однажды, раздобыв дефицитный торт «Сказка» с замысловатыми разноцветными завитушками из тошнотворного масляного крема, он явился по месту назначения.

– Антиллигент, – прошипели вслед скучающие на лавочке старухи, которые умели безошибочно определять классово чуждый элемент по шляпе, торту и еле заметной «несоветскости».

Поплутав среди однотипных приземистых трехэтажных домов, образующих квадрат со внутренним двориком, он увидел в одном из подъездов мальчика, что-то усердно мастерившего. Сердце старика дрогнуло. Крепкий, стройный, сильный мальчишка с вьющимися волосами был настолько увлечен своей работой, что не сразу обратил внимание на человека, стоявшего рядом. Присмотревшись, старый Зингерман увидел, как мальчик крепит балки по обе стороны от входа в дом, а на них вешает тряпки – вроде занавесок. Еще через несколько мгновений он понял, что это не занавески, а кулисы.

Наконец мальчик обратил на него внимание.

– Вам чего? – спросил он сурово.

– Во-первых, здравствуйте, – ответил пока еще не опознанный папаша. – Во-вторых, это, я так понимаю, театр? – Он указал на самодельные кулисы.

– Ну, – неопределенно ответил Ленечка.

– А вы, я так понимаю, артист?

– Ну, – снова уклончиво пробормотал Ленечка.

– Очень приятно. А я – режиссер, – сказал он и протянул руку.

Когда Леночка спустя два часа вернулась с работы, она обнаружила своего сына, с жаром спорящего о чем-то очень важном и сложном с ее бывшим любовником. Коробка с дефицитным тортом валялась тут же, в пыли, среди груды хлама, служившего реквизитом, а масляные цветочки давно завяли и потеряли товарный вид.

Леночке, ставшей к тому моменту Еленой Константиновной, было всего лишь тридцать с небольшим, но она давно уже превратилась в старушку. Старческий пучок рано поседевших волос, старческое пенсне, старческий платочек, старческие вязаные носочки… Леночке всегда было холодно и неуютно, и она вечно, за исключением разве что самых жарких летних месяцев, куталась во что-нибудь тепленькое: пуховую шаль, байковый халат или толстые шерстяные носки. Казалось, она давным-давно забыла о своей женской сущности, о том, что обладает хоть и некрасивой, но довольно привлекательной внешностью, о том, что, находясь в цветущем для женщины возрасте, могла бы выйти замуж и даже родить еще одного ребенка. Благо имелись и желающие – да хоть тот же Моисей Иосич.

– Мама, но он же старый, – сопротивлялась Леночка устало.

– Тоже мне проблема! – возражала Мусечка. – Особенно для тебя.

– Господи, мама! – Леночка закатывала глаза. – Он же работает на рынке! Он попрошайничает!

– Ну и что? – не сдавалась Мусечка. – Зато не пьет.

– Ну, он же провинциал, из какой-то глухомани приехал!

– Можно подумать, ты из Парижа! – обижалась Мусечка довольно натурально.

Впрочем, такие разговоры случались регулярно, и к ним уже все привыкли. Леночка вспыхивала и отворачивалась. Ни о каком браке она и слышать не желала, раз и навсегда решив, что семейные радости ей нисколько не интересны.

Увидев на пороге своего дома Зингермана, она сначала обомлела от неожиданности, потом зарделась от гнева, а в конце скривилась от брезгливости. Ее обуревали самые разные чувства: от радостного торжества до унылой грусти. С одной стороны, она не могла не испытывать гордости за то, что сама, только лишь с маминой помощью, воспитала такого прекрасного сына. Внезапное появление папаши здесь, в ее доме, было абсолютной, полной капитуляцией, признанием своей вины перед ней, перед их ребенком и перед ее неслучившейся семейной историей. С другой же стороны, глядя на него, дряхлого, с красным одутловатым лицом, с набухшими дряблыми веками, изжелта-белыми, явно давно не мытыми волосами, – она испытывала жалость и презрение к этому человеку.

На столе стояли фарфоровый сервиз «Белый хлопок», темно-синий, с кобальтовой росписью, гордость каждой советской хозяйки, блюдце с сушками, розетка с домашним вареньем и несчастный многострадальный торт. Леночка, держа в руках чашку с чаем и безуспешно пытаясь согреться, с тоской глядела на Зингермана, который горячо что-то обсуждал с сыном. Она не разбирала слов, и подробности их важного спора пролетали мимо, как частички пыли. Она силилась вспомнить – что так привлекло ее когда-то в этом человеке? Почему из-за него провела она столько бессонных ночей, обливаясь слезами и страстно желая то его смерти, то его покаяния перед ней? За какие качества она так пылко влюбилась когда-то, не замечая ни его пообносившегося, давным-давно потерявшего всякую привлекательность тела, ни его мелкой, похотливой сущности? Когда Ленечка был совсем маленьким, она подозрительно вглядывалась в его черты, опасаясь увидеть в них человека, который так подло поступил с ними. Но сын, к счастью, пошел в их породу, и ничто не напоминало в нем папашу Зингермана. За исключением привычки подкладывать под щеку кулак во время сна. Этот дурацкий кулак не давал ей покоя. Не видев отца ни разу в жизни, он каким-то поразительным образом скопировал его позу. Интересно, что еще он унаследовал от своего папочки?

Глядя на раскисшие розочки, она с удивлением и печалью думала о том, что ради этой мимолетной мучительной страсти отказалась от возможности устроить свою семейную жизнь. С другой же стороны, у нее был сын, ее главная радость и гордость, который, похоже, обрел отца. Ну, или хотя бы надежду.

Ленечка был горд и счастлив. Впервые в жизни ему удалось сказать заветное слово «отец». Слово это, короткое и емкое, поначалу звучало неловко, как обжигающий удар, но вскоре он привык и произносил его просто, легко, без стеснения. Его страстное желание обрести наконец родителя сбылось. Оно даже ничуть не померкло, когда миф о героической гибели разбился вдребезги о фигуру рыхлого, плюющегося желтой слюной красномордого папаши. Правда, дворовым приятелям пришлось срочно сочинить рассказ о героическом спасении, которое последовало за героической гибелью, но их это совершенно не смутило.

Первым делом отец хотел, чтобы между вновь обретенным сыном и маленькими дочерями создались хорошие отношения, и поэтому Леонид послушно сидел в доме у отца и его новой жены на всех днях рождения и Новых годах. Приносил маленьким сестрам и отцовской супруге самодельные подарки: вышитые Мусечкой салфетки, состряпанные ею же пирожки с мясом и капустой, иногда дарил цветы или цветные мелки. Он выполнял свой долг и чувствовал, как отец в свою очередь выполняет долг по отношению к нему. Вскоре он узнал и о старших детях отца, которые разлетелись, как осколки, по разным уголкам огромной родины.

Когда отец впервые привел его за кулисы театра, там было темно, пахло пылью, краской, потом и старыми вещами. Повсюду шныряли костюмеры, гримеры, рабочие сцены, и между ними ходили, болтали, судорожно повторяли роли, курили, матерились небожители – актеры, на которых юный Ленечка смотрел с восхищением. Они зашли в гримерку, и мальчик, смеясь, примеривал парики и накладные усы. Заглянули в костюмерную, где он тут же влез в чей-то старый костюм. Он разглядывал, трогал, нюхал, восхищался.

– Нравится здесь? – спросил Зингерман, внимательно изучая реакцию мальчика.

– Очень, – не дыша, ответил он.

– Пойдем, я тебе покажу кое-что.

И сложным путем, через черные запутанные лабиринты, которые показались Ленечке бесконечными, он вывел его на сцену. Осторожно, как будто пробуя ногой воду, ступил он на деревянный шершавый пол, когда-то покрытый лаком, а теперь ободранный и поцарапанный. На этой сцене играли лучшие из лучших, здесь ставили Чехова и Гоголя, и вот теперь он, юный Леонид, стоит здесь, перед огромным черным залом, ошарашенный, немного одуревший от свалившегося на него счастья.

– Молодой человек, вы можете исполнить нам что-нибудь? – вдруг послышался голос. Только тут Ленечка увидел, что отец уже успел спуститься в пустой зрительный зал, и рядом с ним собралась компания из нескольких человек. Мальчик не знал их имен, но понял, что они – страшно важные люди, знаменитые артисты.

– Что? – еле прошептал он.

– Что угодно. Поэзию, прозу, декламацию. Что вашей душе угодно.

От всего происходящего Ленечка чувствовал, как голова прошла кругом, сердце застучало яростно, кровь застучала в виски, по телу прошел озноб. Еще чуть-чуть, и он самым позорным образом свалится в обморок!

Нужно было собраться. Нужно было взять себя в руки.

– А танец можно? – пропищал он.

Небожители переглянулись.

– Можно, – разрешили они.

Ленечка нервно сглотнул. Он инстинктивно чувствовал, что не имеет права упустить этот шанс. На него смотрят лучшие артисты города, а может, и целой страны, а потому он должен, просто обязан произвести на них должное впечатление!

Вдруг он услышал странный, жутко громкий звук, как будто кто-то бил молотком о стену. Он осмотрелся в поисках нарушителя спокойствия, но никого не было: черные недра театра зияли пустотой, и лишь легкое покашливание из зала намекало на то, что его ждут. Но стук продолжался, он нарастал, становился все сильнее, все невыносимее… И он понял: это стучало его сердце, так яростно, что он был уверен – звук идет снаружи. Леня усилием воли остановил это биение. Он глубоко вздохнул, почувствовал, как выпрямилась спина, напружинились ноги, голова непроизвольно потянулась вверх…

И начал – плавным неторопливым движением приподнял невидимую юбку, тряхнул невидимой связкой монет на шее, взмахнул невидимой шевелюрой, вдохнул воздух полной грудью и пошел в пляс – так, как учила его сумасшедшая Людоедка, к тому моменту уже три года как покоившаяся на городском кладбище. Он кружил по деревянному полу, поднимая вполне ощутимую мелкую пыль. Он не видел ничего, кроме частиц, которые кружились в свете прожекторов и, как крохотные прозрачные снежинки, медленно оседали на пол. Он вертелся в танце в такт музыке, которая звучала только в его голове, слышал тягучие разливы аккордеона в руках старухи, стук ее ноги, отбивающей такт. Он видел, как она довольно улыбается ему, и во рту ее торжественно поблескивает железный зуб, в глазах – гордость и удовлетворение. Вот он, ее лучший ученик, ее сокровище! Откопав его среди навоза, можно ложиться в могилу с чистой совестью.

Наконец он картинно упал на колени, закинув голову и замерев вместе с последним, только ему слышным звуком. Через несколько мгновений послышались хлопки, потом еще, потом еще больше, пока обалдевший Ленечка совсем не потерялся в овациях.

– Талант! – сообщил один из небожителей отцу, у которого на глазах стояли слезы. – Настоящий, неподдельный талант. Бриллиант! Смотри, как блестит!

Да он и сам знал, старый Зингерман, повидавший на своем веку столько бездарностей, как сверкает талант. И ему не нужно было лишних слов, чтобы разглядеть его в собственном сыне, о существовании которого он не вспоминал столько долгих лет.

С Моисеем Иосичем Ленечка теперь почти не общался. Во-первых, у него появился настоящий, собственный отец. Во-вторых, частушки и байки старика перестали его интересовать. Ну а в-третьих, произошел неприятный инцидент, который навсегда расстроил их отношения.

Это случилось спустя несколько месяцев, когда Ленечке исполнилось тринадцать. Моисей Иосич по старой дружбе принес ему подарок – настоящую губную гармошку, которую сделал сам. Ленечка был рад, он мечтал о ней давно. Потом, по своему обыкновению заговорщицки мигнув, Моисей Иосич шепнул:

– Приходи сегодня вечером. Покажу что-то.

И вечером они снова, как и несколько лет назад, пошли в чужой двор неподалеку, где по-прежнему отливала черным блеском вода в бассейне и, как и в прошлый раз, собрались мужчины. Некоторых, из тех, кто был в прошлый раз, уже не было в живых, их место заняли другие, помоложе.

– Сегодня очень важный день для любого еврея, – начал было Моисей Иосич. – Сегодня ты впервые будешь читать Тору вместе с мужчинами. Ты станешь взрослым.

Взрослым Ленечка, конечно, стать хотел. Особенно учитывая, что по информации, которую он почерпнул из главного источника – школьного двора, взрослая жизнь таила в себе множество запретных удовольствий. Но она совершенно не подразумевала эти дурацкие религиозные ритуалы, которые категорически не совпадали с его пионерскими убеждениями.

– Пустите меня, – возмутился он, вырывая свою руку из большой лапы Моисея Иосича. – Вы эти свои поповские штучки оставьте для кого-нибудь другого!

Моисей Иосич остолбенел.

– Но это великий день… – пробормотал он.

– Оставьте меня в покое! – произнес Ленечка громко так, что все присутствующие услышали. – Не верю я ни в какого Бога. Да и вообще, у нас в стране религия запрещена. – Он обвел долгим взглядом мужчин и добавил: – Молитесь своему Богу, а я пошел.

И с этими словами он смачно плюнул в черную воду, повернулся и вышел.

А бедный Моисей Иосич, растоптанный, униженный, почувствовал, как снова, во второй уже раз в своей несчастной жизни, остался один.

* * *

Уже через год Ленечка дебютировал на сцене в роли Кая из «Снежной королевы» в постановке местного ТЮЗа. В шестнадцать он играл Ромео. А дальше его слава, так же, как и мастерство, лишь росли. Крепко пьющий и сильно болеющий папаша нарадоваться не мог на успехи сына, в коих он был повинен лишь отчасти, но маму и бабушку эти достижения только пугали. «Не высовываться», «сидеть тихо и молча», «“я” – последняя буква алфавита» – эти простые слова стали главным жизненным правилом, более того – инстинктом тех, кто родился евреем, кто привык генетической памятью ощущать страх, унижения, обиды… Эта еврейская народная мудрость удивительным образом совпала с советской привычкой «держать язык на замке».

Ленечка, родившийся в конце сороковых, встретивший оттепель шестидесятых во вполне сознательном возрасте, к началу семидесятых был уже самостоятелен и как актер, и как мужчина. У него были имя, слава и полная свобода действий. Мама с бабушкой тихонько ушли в сторону, давно смирившись со своей второстепенной ролью, а папаша вскоре скончался, вполне довольный результатом своей жизненной активности.

Правда, Ленечка добровольно и добросовестно приносил все заработанные гонорары домой – они были ему не особенно нужны. Деньги как будто сами липли к нему, а он совершенно не умел с ними обращаться. Мать аккуратно складывала растущие стопки разноцветных купюр в старый дубовый сундук, стоявший в Мусечкиной части комнаты и служащий ей по ночам кроватью. Сундук был тяжелым, с коваными ножками и изящным медным замком, который вызывал ассоциации с книжками про пиратов.

Леонид

Леонид нехотя, кряхтя, поднялся с лавки. В последнее время он часто испытывал недомогание – то ли от недосыпа, то ли от чрезмерного трудолюбия. То и дело где-то что-то подавливало, покалывало и поламливало. Да и с памятью стало твориться неладное – то и дело забывал элементарные вещи. Ну, положим, номера телефонов он уже давным-давно не держал в памяти, да и кому это надо? Но свой собственный адрес, хоть и новый, мог бы запомнить? И вот ведь странно: свои роли, даже самые старые, он помнил наизусть, это профессиональное, а воспроизвести в памяти какие-то бытовые эпизоды из жизни получалось с трудом!

Он попытался было вспомнить, когда они в последний раз были с Натальей вместе. Долго напрягал память, раскручивал невидимый, несколько заржавевший механизм в своей голове, но безуспешно – ни одного воспоминания не возникало. Ну ладно, он-то, положим, как-нибудь справится без ее располневшего дряблого тела, которое, надо отдать ей должное, она старалась как могла держать в форме. У него достаточно молодых дур, с которыми можно провести время. Не Аллочка, так Эллочка, какая, в сущности, разница… А она-то, она как справляется? Вроде нестарая еще баба, и полное монашеское воздержание! Ну да ладно, бог с ней. Жена, в конце концов, нужна не только для секса.

Разминая затекшие ноги, Леонид вошел в сверкающее чистотой, ослепительное фойе своего нового дома. Прошел мимо вечно улыбавшегося старичка-консьержа, нажал на кнопку лифта и замер в ожидании. Вдруг позади послышался чей-то голос:

– Леопард! Лео! – Леонид вздрогнул. Уже лет сто никто не называл его этим старинным студенческим прозвищем. – Леопард! – снова послышало сзади.

Он обернулся. Кроме него и старого Анатолия в громадных очках на потертом шнурке (боже мой, как это выглядит бедно и старомодно!) в шикарном фойе никого не было.

– Это вы мне? – спросил Леонид недоверчиво.

– Тебе, – ответил консьерж, не переставая улыбаться.

Леонид поморщился. Меньше всего ему бы хотелось, чтобы кто-то увидел его беседующим с этим неопрятным стариком.

– Мы знакомы? – поинтересовался он осторожно.

– Конечно.

Ну, конечно! Наверное, консьерж видел его в театре или по телевизору. А он-то сразу подумал невесть что!

– Вы автограф хотите?

Анатолий усмехнулся:

– Нет.

Леониду стало не по себе.

– А что тогда?

– Да не бойся ты так! – Он теперь не просто усмехался, а нагло смеялся ему в лицо. – Ну, чего струхнул? Не узнаешь?

– Нет.

– Это плохо. Старых друзей надо узнавать.

– Каких еще друзей? – Леонид взмахнул рукой, как будто отмахиваясь от Анатолия.

– Ну как же… Вспомни начало семидесятых. Мы ж тогда вместе играли Шекспира. Ты – Гамлета, ну, это понятно, ты всегда был звездой… А я – Горацио. Ну что, не помнишь, что ли?

Леонид вспомнил, конечно. Это о том, почистил ли он зубы утром, приходится мучительно вспоминать, а все, что касается работы, навсегда отпечаталось в памяти! Гамлет – его первая настоящая роль… Но узнать в этом замшелом, потухшем человеке своего товарища по сцене, да и по жизни тоже, было невозможно.

– Толик? – спросил он неуверенно.

– Ну, вот. Узнаешь брата Толю! – засмеялся тот.

Леонид не мог поверить своим глазам. Этот жалкий Толик, который дважды в неделю мыл подъезд его дома и надраивал огромные, во всю стену, окна, а все остальное время сидел за своей стойкой и услужливо улыбался – тот самый Горацио, с которым они блистали когда-то на сцене и срывали овации?

– Ты? – только и смог сказать Леонид.

Толик смущенно улыбнулся и снял свои толстые старомодные очки на ужасном шнурке.

– Я сильно изменился, да?

Да, он сильно изменился – настолько, что Леонид, вот уже два месяца проходивший мимо, ни разу не коснулся его взглядом, даже вскользь. Леониду стало жаль Толика, и в то же время он испытал чувство превосходства, настолько явное, что даже стало немного стыдно. Где он – и где этот нищий Толик? А ведь начинали-то они вместе, и вот, пожалуйста – результат!

– Я уже давно не играю, – зачем-то сказал Толик, как будто и так неясно было. – Хотя ты и сам знаешь, что уж тебе рассказывать… Еще как в Израиль приехал, попытался было… Потыкался, помыкался немного да и плюнул.

– А… – промычал Леонид.

– А ты молодец! Пробился! Тебя теперь все знают.

– Ага, – согласился Леонид.

– А я на тебя смотрю-смотрю, думаю, узнаешь – не узнаешь? Нет, не узнал, видимо.

– Нет, – подтвердил Леонид. Потом, постояв, добавил: – Рад был повидаться, – и пошел обратно к лифту. Хотя он, конечно, совершенно не был рад и теперь продумывал план, как бы избежать ежедневных встреч с Толиком, который будет мозолить глаза и напрашиваться в друзья. А этого Леонид страшно не любил.

Толик

В их компании молодых артистов Толик был самым талантливым. Об этом знали все и воспринимали как свершившийся факт, как нечто понятное и само собой разумеющееся. Даже называли его на французский манер – Анатоль. Как Курагина из «Войны и мира».

Анатоль не был привлекательным внешне – наоборот, в нем чувствовалось что-то отталкивающее, несуразное. Угловатый, нескладный, он носил очки и сутулился, а еще – обладал какой-то малопонятной, чрезвычайно избыточной манерой выражаться. Он то и дело погружался в какие-то только ему известные фантазии, мог вдруг посреди разговора замолчать и углубиться в долгие сложные размышления. Иногда он разговаривал сам с собой, и это было смешно, с одной стороны, и пугающе – с другой. Но все знали, что Анатоль – гений, настоящий, неподдельный. И за это ему многое прощали.

Леонид был звездой, авторитетом. Ему завидовали, его любили, некоторые тайком ненавидели. Но он был человеком, существом земным и слабым. Анатоль как будто прилетел из другой галактики – это было очевидно. Мягкий, застенчивый, робкий, как котенок, он никогда не поднимал глаз, жался, заискивающе улыбался, как будто стыдился своего неуклюжего, нескладного тела, своего невыразительного, словно скомканного, лица. Но именно эта внешняя блеклость предоставляла бесконечные возможности преображения. Он не был актером одного амплуа и мог перевоплотиться в кого угодно: в древнюю старуху, жадного торговца, царского жандарма…

Вместе с тем Анатоль был невероятно жестким и требовательным к себе, беспощадно доводя себя до изнеможения репетициями. Он сам учился танцевать, истязая непослушное тело бесконечными упражнениями, пока оно не стало быстрым, подвижным, как будто неуклюжие конечности его были прикручены шарнирами и с легкостью выворачивались наружу и внутрь без всякого усилия. Он был артистом настолько увлеченным, фанатичным, что остальная жизнь как будто бы не существовала для него. Леонид знал, видел рабскую преданность Анатоля актерской профессии и втайне упрекал себя за то, что слишком часто отвлекается от главного дела на посторонние соблазны. И все же Леонид ни за что не променял бы свою жизнь, полную эмоций и потрясений, на тяжелые трудовые будни Анатоля.

Однажды в студенческой тусовке они поспорили: кто лучше всех сыграет испуг. Каждый придумывал свои варианты: встреча с чудовищем, сцена казни, появление разъяренного мужа в момент страстных объятий… Анатоль сидел рядом, в задумчивости, вяло реагируя на происходящее. Наконец пришла его очередь.

Он стремительно поднялся, согнулся в три погибели, сжал ноги, изобразил страдающую мину. Подскакивая и повизгивая, он судорожно искал сортир, то и дело натыкаясь на самые неподходящие вещи, а когда наконец отыскал нужную дверь, она оказалась заперта. На лице несчастного Анатоля отобразилась такая неподдельная мука, смешанная с ужасом, что зрители повалились со смеху. Под дружный хохот он еще пару раз подергал воображаемую дверь, после чего махнул рукой и с победным стоном сделал вид, что облегчился. Как ни в чем не бывало он вернулся на свое место и снова погрузился в свою привычную полудрему.

– Я бы так не смог, – пробурчал Леонид.

– А ты не играй, ты живи, – посоветовал Анатоль, не открывая глаз.

И впервые Леонида больно кольнуло осознание того, что та детская непосредственность, та легкость, с которой он играл, словно жил, уходят. Что он превращается в трудягу, ремесленника – хорошего, добротного профессионала… Но что-то неуловимое, что-то почти неосязаемое покинуло его, и Леониду впервые стало страшно от мысли, что, может быть, это навсегда. Разве он был хорошим артистом? Способным – не более того. Плюс смазливая внешность, харизма, мелодичный голос и покойный папа – этого было достаточно, чтобы превратиться в звезду местного значения.

* * *

Анатоль был человеком со странностями. Он пытался скрывать их, робко и неумело, хотя это у него совершенно не получалось. Главная черта, отличающая его от других, заключалась в том, что Анатоль был гомосексуалистом. Правда, слов таких никто не знал, поэтому его просто называли пидарасом. Не в глаза, конечно, – за спиной. Но он обладал незлобивым характером и удивительной способностью не копить обиды. Это не раз потом спасало его.

В тот вечер они возвращались после репетиции. Что-то бурно обсуждали, спорили, ругались – впрочем, как обычно. Их общение с Анатолем всегда было эмоциональным, многословным. Они никогда не могли сойтись во мнениях и вместе с тем не могли наговориться. Одна тема цеплялась за другую, мысли скакали, переплетались, путались и мешались…

Дорога от театра до места, где они обычно расставались, была недолгой, всего каких-то пятнадцать минут. Но они специально выбирали пути извилистые, нехоженые, заковыристые, чтобы продолжить свою дискуссию, и в тот вечер сами не заметили, как забрели в какой-то двор, тихий, темный, грязный, несколько даже подозрительный. Хотя они, увлеченные беседой, ничего опасного поначалу не заметили. В воздухе стоял густой запах какой-то гнили и экскрементов. Пока они, громко переговариваясь и жестикулируя, продвигались внутрь двора, совсем стемнело. От застывшей, жуткой тишины вдруг стало вдруг не по себе. Остановившись и оглянувшись, они поняли, что совсем не узнают места, что двор этот заканчивался закрытыми воротами, а вокруг – ни души. В темноте, не разобрав, Леонид наткнулся на что-то маленькое и мягкое. Раздался тонкий визг, он упал, расшиб лоб, но когда поднял голову, то понял, что дела его хуже, чем можно было представить. Рядом с ним, тяжело дыша в лицо грязной пастью, стояла огромная псина. В ногах у нее копошились маленькие комочки – щенки. Леонид понял, что потревожил кормящую суку, и это не сулило ничего хорошего. Собака ощерилась, зарычала, обнажила желтые зубы и разразилась громким злым лаем. Щенята поддержали мать и затявкали тонко, ехидно, как будто подсмеивались над ним. Послышали другие собачьи голоса, и Леонид, не успев толком понять, что происходит, оказался в окружении яростной, заливающейся хриплым лаем своры.

Леонид похолодел. Глаза его заливал пот, по телу пошли мурашки. Он чувствовал горячее дыхание, вырывавшееся из пастей, чувствовал запах шерсти, крови, гнили. Понял: еще чуть-чуть, и он потеряет сознание. Ужас не нужно было играть, он был рядом, дышал в лицо и скалил зубы.

Анатоль тем временем не растерялся – схватил палку и стал отгонять псов. Отвлекая их внимание, он бил их по спинам, по мордам, по ушам… Поначалу те лишь свирепо огрызались, не обращая особого внимания, но когда удары стали сильнее и чаще, ринулись на него.

– Беги! – крикнул он.

Леонид, успев перехватить мгновение, когда собачьи взоры были направлены на Анатоля, вскочил и помчался назад, к выходу из злополучного двора. Несколько собак с громким лаем побежали было за ним, но он чудом успел взобраться на дерево (сказалась сноровка, приобретенная в детстве). Рассердившись, псы облаяли его от всей души и снова вернулись туда, где стоял, обороняясь своей палкой, несчастный, неуклюжий Анатоль.

Леонид видел из своего убежища, как они окружили его, яростно скрежеща зубами, повиливая грязными жесткими хвостами, шевеля острыми ушами. Тот пытался отбиваться, но пыл его мигом исчез, он весь обмяк, раскис, как будто истратил свою храбрость на защиту его, Леонида. Он понимал, что должен бежать за подмогой, должен отогнать собак, сделать то, что только что сделал для него Анатоль… Но не мог пошевелиться – застыл в своем укрытии между веток и не мог даже рта раскрыть.

Потом, вспоминая этот случай, он никак не мог понять и объяснить себе, почему не позвал на помощь? Почему не сделал что-то, чтобы спугнуть свору? Почему в свои восемь лет не испугался хулигана Серого, а теперь повел себя так позорно, так трусливо? Он думал – и не находил ответа. А те мысли, что приходили в голову по этому поводу, были мучительными и стыдными.

Он глядел завороженно, как собаки, разозлившиеся, раззадорившиеся, набросились на несчастного Анатоля, впиваясь в его плоть своими желтыми вонючими клыками.

* * *

Об этом случае еще долго говорили. Анатоль, к счастью, выкарабкался, но на лице, руках да и по всему телу остались уродливые шрамы от когтей и зубов. К тому же после этого случая он стал заикаться, и о карьере пришлось забыть. А потом забыли и о нем. Из института его турнули, а дальше его следы затерялись.

А у Леонида, наоборот, дела пошли в гору. Потихоньку весь репертуар Анатоля перераспределился между другими артистами, а парочка главных ролей досталась, как бы по наследству, Леониду.

Вскоре он стал ведущим актером, любимцем публики и женщин, которых в его жизни становилось все больше. И, конечно, ни одна из них не могла ему отказать. Как тут откажешь статному юному красавцу, да еще и звезде театральных подмостков!

В связях он разборчивостью не отличался, хотя любил женщин красивых, сочных, темпераментных. И, будучи жадным до жизни, не стеснял себя сближением только с одной из них, а ненасытно стремился познать их всех: молодых и не очень, замужних и свободных, пышных и худосочных. Так Леонид стал мужчиной, окруженным толпой женщин. Он считал их неотъемлемой частью своей жизни – иногда обузой, иногда прислугой, иногда удовольствием. Но они всегда были, и их было много.

После смерти отца он взял на себя обязательство позаботиться о судьбе младших сестер и не успокоился, пока не отправил учиться в институт и не выдал обеих замуж. Правда, их мать, ту самую бойкую узбечку, спасти не удалось – без отца она как-то быстро зачахла и умерла. Может, любила, кто ее знает.

Леонид

Его первой большой любовью стала прима-балерина театра оперы и балета – восточная женщина с черными бровями вразлет, с узкими глазами неопределенного серовато-зеленого цвета и очаровательной маленькой родинкой на левой щеке, чуть выше рта, несколько великоватого для ее круглого лица. Хотя ее сложно было назвать красавицей, она была обворожительна, а тонкая фигура, жесткий взгляд и железная, почти солдатская, выправка не позволяли усомниться в том, что она – истинная примадонна.

Ей было тридцать шесть лет, как и матери ее юного любовника. Впрочем, шестнадцатилетнего Леонида это ничуть не смущало – как и ее, собственно. Да разве можно было в здравом уме сравнить двух этих женщин? Одна – признанная звезда, известная соблазнительница, блестящая и недосягаемая, великолепная, и другая – сморщенная, согбенная, пожухшая, как высохший виноград, с подозрительным взглядом недобрых серых глаз.

Первое их свидание произошло в душной гримерке, куда красавица заманила Ленечку, тогда еще абсолютно невинного, глупого и смутно представлявшего себе устройство женской анатомии. Он, как кутенок, тыкался в ее натруженное гибкое тело, пока наконец не разобрался, что именно так мучительно привлекало его в ней. Его манили ее тонкие жилистые руки, ее крепкие, накачанные мышцы, ее пухленькие губки, ее взгляд – цепкий, властный, зовущий, взгляд женщины, не знающей поражений, не привыкшей к отказу, не умевшей прощать. За изящным нежным образом скрывались жесткость, воля, дисциплина и полное отсутствие сострадания. Она не знала пощады ни к себе, ни к другим. Лень, жалость, плаксивость и капризность она презирала, считая их качествами недостойными и бабскими. В себе же ценила цельность, равнодушие и адскую работоспособность.

Что привлекло ее в Ленечке, нежном юноше с едва начавшим пробиваться пушком на щеках, с еще не оформившейся статью и только формирующимся мужеством, понять было несложно. К тридцати шести годам ей опротивели поношенные, жирные поклонники, обладавшее возможностями и положением, которые не оставляли после себя никаких воспоминаний, кроме вонючих поцелуев, неубедительной старческой возни и дорогих заграничных подарков, которые ей, впрочем, тоже быстро наскучивали.

В юном Ленечке с горячим взглядом и пылкой, легковоспламеняющейся плотью, в этом доверчивом, полном любви и страсти, но стеснительном и неопытном юноше она нашла все то, чего не было да и быть не могло в ее бывшем муже, высокопоставленном чиновнике, много старше ее, и многочисленных, давно надоевших любовниках: нежные прикосновения теплых, чуть шершавых рук, восхищенный, задыхающийся восторг в глазах, мягкая, почти женская чувствительность губ, нежной кожи, мягких волос… Неудивительно, что он был польщен и взбудоражен этим внезапным вниманием с ее стороны, хотя сложно представить, кто бы не сошел с ума на его месте. Да и она, возможно, впервые в жизни почувствовала, что теряет контроль над собой, погружается в неведомое ей чувство умиротворения и спокойствия, граничащего с покорностью, которой она никогда не знала. С этим мальчиком, пугливым, робким, она впервые почувствовала себя желанной женщиной, а не красивой и статусной медалью на чьей-то сморщенной старческой груди.

Впервые оказавшись с ней наедине, он ошалело глядел на маленькие, почти детские груди, на худенькую, но мускулистую спину, на черные завитушки волос на ее шее, на манящие, зовущие губы. От неожиданности и восторга он поначалу позорно оконфузился, и щеки его покрылись огненным нежным румянцем. Она лишь засмеялась ласково, ободряюще, прижала его к себе, к своему крепкому, искушенному телу, впилась в губы жарким поцелуем, и он снова воспрял духом. Она была раскованна и умела, он же – ненасытен и стыдлив.

Много позже, вспоминая эти страстные свидания, он ловил себя на том, что не помнит ее голоса. Он словно воочию видел тонкую жилку на ее шее, пульсирующую, живую, капельки пота над ее верхней губой, рядом с трогательной родинкой, даже чувствовал ее запах – немного терпкий, чуть-чуть кислый… А голоса – не помнил. Наверное, потому, что они никогда толком не разговаривали, лишь перекидывались фразами, ставшими их секретным кодом.

– Завтра, милый, в то же время, – говорила она, улыбаясь.

– Я приду, – мычал он, смущаясь, в ответ.

Все-таки он страшно робел перед ней, перед этим странным, неловким романом, перед возможным разоблачением. И только в те мгновения, когда влечение к ней одолевало его, забывал о стыдливости, погружался в эту всепоглощающую страсть и, сам себе не веря, становился мужчиной – сильным, опытным, спокойным.

Перемену, происшедшую в нем за месяцы их страстного романа, невозможно было не заметить. И Мусечка лишь вздыхала:

– Вырос наш мальчик. Уж скоро жениться будет.

А Леночка отвечала с нескрываемым раздражением:

– Женилка у него выросла, а мозги отсохли, – и с остервенением хватала сигарету.

С недавних пор она начала курить – сначала втайне от мамы, а потом, решив, что ей «уже под сорок и имеет право», начала дымить прямо дома, в маленьком чулане, рядом с банками с помидорами и вареньями, закатанными с лета. Мусечка повздыхала, конечно, как водится, но вскоре перестала. «У нее, у бедненькой, и так жизнь безрадостная. Пусть хоть в чем-то найдет удовлетворение», – рассудила она.

Пока мать курила, не щадя себя, нервно стряхивая серый пепел, Ленечку пожирал огонь первой любви.

Так прошло несколько лет. Он успел сходить в армию и вернуться. Возлюбленная не то чтобы верно ждала его, но возвращению была рада, и их отношения возобновились с новой силой и страстью.

Конечно, их роман давно перестал быть тайной, а наоборот, стал любимой темой для пересудов и сплетен. Да они особо и не скрывались: он не пропускал ни одной ее премьеры, восторженно встречая ее после выступления с букетом великолепных белых роз, а она благодарно принимала цветы из его рук и позволяла целовать себя прилюдно.

В ту зиму навалило много снега. Город словно покрылся белым пушистым одеялом, настолько толстым, что даже старожилы такого не помнили. В центре был залит каток, который, естественно, тут же стал местом счастливых встреч, мрачных расставаний, маленьких трагедий и больших эмоций. Ленечка со своей пассией ходили на каток каждую субботу, не скрываясь больше. В этой откровенности было что-то вызывающее, обжигающе обнаженное, что-то пугающе взрослое. Ленечка катался прекрасно. Он вообще все делал красиво. Стройное тело его, отлично сложенное, эффектно выделялось среди разномастной толпы. Крепкие ноги на коньках казались еще длиннее и мускулистее, а широкие плечи в свитере, собственноручно связанном Мусечкой, были мужественны и великолепны.

– Пойдем, я хочу тебе кое-что показать, – сказал он, обнимая ее за талию и уводя с катка под изумленные взгляды публики. – Закрой глаза! – велел он.

– Зачем? – засмеялась она.

– Ну, закрой же!

Она, продолжая смеяться, закрыла глаза. Он вел ее несколько метров, пока не остановился.

– Ну, смотри!

Он ловко достал из кармана коробочку, одним движением открыл, и веселое зимнее солнце вспыхнуло в отблеске бриллиантов.

Как только ему исполнилось двадцать два, Леонид твердо решил, что пришло время начинать самостоятельно распоряжаться своими доходами, тем более что к этому моменту во всех прочих жизненных сферах он уже неплохо разбирался… Или, по крайней мере, сам так думал.

В день своего рождения он уверенным размашистым шагом вошел в материно-бабушкину комнату, где обе уже ждали его с поздравлениями, открытками и шоколадным тортом. Быстро и деловито поблагодарив их и стараясь не подавать виду, что шоколадный торт в его возрасте – это совершенно неуместно и даже немного оскорбительно, чмокнув мать в щеку, а бабушку – в лоб, Леонид направился к сундуку. Он знал, где она хранит ключ – в единственном шкафу, который служил и платяным, и постельным одновременно.

Леночка мигом разгадала его план и попыталась опередить его, но Леонида было не остановить. Открыв сундук, он достал аккуратно связанные пачки.

– Ленечка! – взвизгнула Леночка.

– Мама, уйди, – сказал он твердо. – Это мои деньги. И я уже взрослый.

– Что ты собираешься с ними сделать?

– Мама, прости, но это не твое дело.

Мама с бабушкой тревожно переглянулись.

– Я требую ответа! – Он не ответил, деловито пересчитывая деньги. – Не позволю! – твердо стояла на своем Леночка.

– Мама, – он мягко отодвинул ее в сторону, как ребенка, – смирись. Я уже вырос.

И, снова поцеловав мать в щеку, а бабушку в макушку, он вышел из дома.

Леонида распирала гордость. Его первая крупная покупка! На его собственные заработанные деньги! Он тщательно выбирал подарок – великолепное золотое кольцо с бриллиантами, представляя, как любимая будет рада. Он планировал сделать ей предложение… Но вместо этого на ее лице увидел брезгливую гримасу.

– Тебе не нравится? – спросил он в отчаянии.

– Нет, это очень миленько, – ответила она и взяла его подарок. – Миленькое колечко. Правда, мне великовато будет. – Она повертела кольцо в руках, попыталась надеть, но тут же отложила в сторону. – Спасибо.

– Я… – Он попытался взять ее за руку.

– Спасибо, я же сказала. – Она высвободилась, больно толкнула его кулачком в грудь. – Прости, но мне нужно сказать тебе что-то важное. Хотела отложить на потом, но если уж так… В общем, я выхожу замуж.

– Как?

– Очень просто. Как женщины выходят замуж? За мужчину, естественно. – Она засмеялась. – За очень важного, очень старого и очень влиятельного мужчину.

– Но…

– Не хотела тебя расстраивать, но, малыш… Прости.

– Но я же люблю тебя, – и он снова потянулся к ней.

– Я сказала – нет. Поиграли, и хватит. – В голосе ее на секунду снова появилась та металлическая жесткость, с которой она обращалась к кому угодно: к костюмершам, гримершам, танцовщицам кордебалета, но которой он никогда не слышал по отношению к себе. – Пора взрослеть, малыш. – Она провела ладонью по его розовой щеке так, что его словно пробило ударом тока.

Она развернулась на каблучках, улыбнулась ему в последний раз и быстрым шагом пошла прочь. А он остался один, сжимая в руках дурацкое, страшно дорогое и совершенно бесполезное кольцо.

* * *

После этой истории он, к ужасу мамы и бабушки, долго не мог прийти в себя – впал в уныние, неделями не выходил из дома, почти не ел… Новая реальность с грохотом обрушилась на него, оглушив, лишив возможности думать, чувствовать, дышать. «Пора взрослеть, малыш» – стучало в голове. Почему же это взросление должно происходить так пронзительно-больно?

Леонид лежал на своем диване в глубокой тоске, глядя в одну точку. Он, баловень судьбы, к которому липло все: женщины, деньги, слава, – всего лишь счастливчик, не более талантливый, чем другие, и уж точно не очень усердный. Он ничем не заслужил эту женскую любовь, которая бывала такой ослепительно-яркой и столь же навязчиво-липкой. И все, что с такой легкостью доставалось ему, терялось так же легко. Любимец мамы и бабушки, смешно сказать! Покоритель женских сердец. Тьфу, ничтожество. И Ленечка впал в настоящую жестокую тоску.

Из кухни доносилось бодрое:

– Коллектив вагоностроительного завода принял решение выполнить пятилетку за четыре с половиной года…

Он лежал на диване в своей части комнаты, а мама с бабушкой, припав к ширме, жадно ловили каждый звук: плачет ли? Дышит ли? Шелестит газетами или просто уткнулся носом в стену?

– Может, бульончик ему подать? Сырники, блины, оладушки? Он же их так любит, кушает с таким аппетитом, – суетилась Мусечка, взмахивая от отчаяния сухонькими ручками.

– Ах, мама, прекрати, – устало говорила ей Леночка.

Наконец Леонид встал с дивана, оделся, вышел в коридор. Мама с бабушкой тут же вернулись на свои боевые позиции, делая вид, что и не подслушивали вовсе. Не замечая их, он вышел из квартиры, хлопнув на прощание хлипкой дверью.

– Включившись во всесоюзное социалистическое соревнование, бригада токарей подсчитала свои возможности и приняла встречный план: выполнить пятилетку за четыре года… – сообщило вдогонку радио.

* * *

Его не было три дня. Когда же наконец он вернулся, то они, обезумевшие от страха, обомлели. Никогда, ни при каких обстоятельствах они не видели его таким. Он лежал на полу, уткнувшись носом в ковер. Под ним разлилась зловонная лужа, но это обстоятельство, по-видимому, его ничуть не смущало. Иногда он стонал, вскрикивал и ругался матом, но по большей части храпел и густо смердел. Ленечка был пьян.

Через неделю он, изрядно помятый, похудевший и осунувшийся, вернулся в театр. Запой ему совершенно не понравился. Перед глазами стояли фигуры мамы и бабушки: притихшие, испуганные, удивленные. Ему было стыдно, противно, бесконечно одиноко, и он поддался своему естеству, решив не противоречить ему – стал лечить свою боль единственным действенным способом – то есть женской любовью.

Учитывая условия его жизни, женщин он понимал прекрасно и чувствовал их изумительно тонко и точно. Он был осведомлен об их циклах и приливах, об истерических рыданиях и смехе без причины, о внезапном транжирстве и такой же необъяснимой скупости. Он знал, что женщины склонны к преувеличениям и драматизации, знал, что они могут страстно любить, но так же истово ненавидеть, знал, что доверять женщинам принятие важных решений – это последняя глупость и непозволительная роскошь.

* * *

Их было множество. Он полюбил такую забаву: позвонить знакомой девушке ночью, напроситься в гости, а наутро распрощаться и побежать к другой. Любил познакомиться в кафе, в санатории, просто на улице и после нескольких свиданий исчезнуть без объяснений. Любил заигрывать, флиртовать и смешить девиц, а потом неожиданно грубо оскорбить или обидеть и оставить недоумевающую и расстроенную собеседницу в одиночестве.

Он не любил случайно встречаться с бывшими на улице, на спектакле или в метро (оно открылось, когда Леониду уже исполнилось тридцать, и мама с бабушкой всерьез озаботились вопросом его женитьбы). Старался пройти незамеченным, но если не удавалось, то обязательно случался скандал, а он не выносил этого. Не любил чужих детей – барышни без умолку о них щебетали, пытались соблазнить его чужими закаканными пеленками и глупым умилением, пристойным разве что для курицы, квохчущей над своим выводком. Не любил чужие проблемы, потому что от них становилось скучно.

Пожалуй, самым значительным и запоминающимся событием на любовном фронте стал долгий и мучительный роман с Кларой К., первой невестой города, статной и гордой, несколько ветреной особой, у которой к тому же имелся высокопоставленный папа. Его так и называли в городе – Папа. Слово это произносили уважительно, страстным шепотом, загадочно закатывая глаза.

– Ну, вы понимаете. Сам Папа. – И все, конечно, понимали.

Леонид по-настоящему увлекся. Во-первых, Клара действительно была хороша – высокая, чернобровая, с пронзительным взглядом темных глаз, она обладала не только выигрышной внешностью, но в отличие от своих ровесниц имела еще и невероятные возможности. Капроновые чулки и шитые на заказ платья, шубы из чернобурки нежнейшего иссиня-голубого, с дымкой, цвета, кожаные плащи на шелковой подкладке, французская косметика и французская же парфюмерия, итальянские сапоги и польское нижнее белье… Клара всегда была одета во все самое модное и дорогое. Выйти с ней в свет было не только престижно, но еще и невероятно эффектно. А перед возможностью эпатировать публику Леонид никак не мог устоять. Во-вторых (что плавно перетекало из «во-первых»!), она была интеллектуально развита и имела доступ к запретной литературе, а это делало ее не только желанной гостьей на неформальных тусовках местной творческой интеллигенции, но и важным проводником в мир самиздата, фарцы и блата. Это, в свою очередь, окутывало ее ореолом таинственности и всемогущества. С Кларой мечтали сблизиться многие, но она отдала предпочтение Леониду. Оно и понятно – роскошный, скандальный, знаменитый и успешный, к тому же солидный, тридцатилетний, только он был достоин внимания такой особы.

Дело шло к свадьбе. Мама с бабушкой умилялись, глядя на молодых. Ленечка расцвел и стал еще привлекательнее не только в глазах любящих родственниц, но и в жадных взорах преданных поклонниц. А Клара, казалось, стала еще желаннее и недоступнее, чем прежде. Теперь ей, дочери большого человека, предстояло явить себя в новом качестве – стать женой звезды местного значения. А это уже совсем другой статус и уровень! Все были довольны и счастливы.

Беда, как и положено, снова пришла с неожиданной стороны. Кларин папа, богатый и влиятельный, попался на какой-то сущей ерундовине, которая потянула ни много ни мало на дело о хищении госимущества, спекуляции и торговле валютой. А это, соответственно, влекло за собой самые суровые меры наказания, вплоть до высшей, с конфискацией, естественно. Знакомые были в шоке. Уж кого-кого, а если Папу тронули… Холодок пробежал по городу.

Но Папу не только тронули, но и арестовали. Пока его мучили допросами и пугали доносами, Клара с мамой спешно, по дешевке, распродавали свое добро. В конце концов Папа умер в изоляторе от сердечного приступа, а его жена и дочь впали в нищету и уныние. Ни о какой свадьбе речи быть не могло. Все погрузились в горе и траур.

На фоне этих печальных событий отношения Леонида с Кларой завершились как-то сами собой. Потеряв свой заграничный лоск, Клара оказалась вполне заурядной девицей – избалованной, капризной, неинтересной и не блистающей интеллектом. Да и внешности, как выяснилось, вполне обычной. Ничего от былого, всего лишь несколько месяцев назад потерянного великолепия не осталось.

Мама с бабушкой были убиты горем. Ведь мечты только-только начали сбываться, и мальчик, уже совсем возмужавший и вплотную подобравшийся к четвертому десятку, готов был остепениться и создать ячейку общества! Этот страшный удар чуть было окончательно не сломил несчастную Мусечку и добавил немало седых волос в рыхлый пучок на голове Леночки.

– На все в жизни нужно свое счастье, – глубокомысленно заключила Мусечка, совсем уже ослабевшая, целые дни проводившая рядом со своей радиоточкой возле широкого белого окна, за которым текла своим чередом чья-то чужая жизнь.

– Или мозги, – сухо ответила ей Леночка, как всегда, суровая и беспощадная в своих умозаключениях.

На самом деле Леночку гораздо больше волновала сейчас сама мать, чем бесконечные любовные увлечения сына. Ей было уже за семьдесят – возраст солидный, учитывая все обстоятельства ее непростой судьбы. Мусечка проводила время в зыбком состоянии между реальностью и легкой дремотой. Уходя на работу, Леночка оставляла ей готовый обед, к которому та едва притрагивалась. Вечером мыла, укладывала спать, даже читала на ночь особо важные статьи из журнала «Работница» о последних достижениях медицины и самых передовых народных рецептах. Мусечка кивала, иногда вставляла дельные замечания, но большую часть дня сидела возле окошка, наблюдая за чужой жизненной суетой. Иногда она придирчиво изучала себя в зеркале. Мусечка когда-то была красивой… Было в ней что-то от ведьмочки, какая-то чертовщинка. Сколько лет прошло с тех пор? Кто знает. Жизнь прошла. Лицо давно покрылось глубокими морщинами и одрябло, на подбородке появились подлые жесткие волоски, брови давно поседели, глаза потускнели и выцвели… Но иногда, глядя на себя в зеркало, вдруг казалось ей, что та, молодая, подмигивает откуда-то из прошлого, из глубин ее памяти, и старая Мария Иосифовна вновь превращается в ту милую, шаловливую Мусечку, у которой была вся жизнь впереди – жизнь, не предвещавшая ничего, кроме счастья, радости и смеха. У каждого есть мечты, так и не ставшие реальностью, планы, так и не исполнившиеся, надежды, так и не осуществившиеся. У бедной Мусечки их накопилось слишком много, и они мертвым грузом лежали на сердце, сжимали грудь, сгибали спину, напоминая о себе то гулкой болью, то тоскливой тяжестью. И, стараясь спастись, Мусечка все чаще уходила в то, другое измерение, где все еще было возможно, где она была молода, заливалась здоровым смехом и мечтала, мечтала…

Леночка, возвращаясь домой и обнаруживая мать, разговаривающую с зеркалом, пугалась и считала это признаком помешательства. Каждый раз, глядя на нее, худую, дряхлую, давно высохшую старуху, которая о чем-то шепчет только ей видимой собеседнице, она вздрагивала и отводила взгляд. А ведь когда-то она ей завидовала! Стыдно признаться, но она завидовала собственной матери – ее хорошей, ладно скроенной фигуре, ее длинным аристократичным пальчикам, ее морщинистому, но все-таки красивому лицу… Но пуще всего она завидовала ее внутренней силе и оптимизму. Казалось, ничто не может сломить ее бодрость духа, ее стремление находить радость в самых обыденных, даже глупых вещах, ее умение любить и прощать. И еще – забывать. Леночка всего этого была напрочь лишена.

Мусечка давно уже отошла от хозяйственных дел. Бытовые хлопоты не вызывали у нее того нетерпеливого дрожания рук, как в прежние годы, особенно после голодных лет, проведенных в лагере. В этом жарком, сытом, радушном азиатском городе ее поражало все: развалы с сухофруктами на рынках, душистые дыни, которыми торговали прямо с грузовиков, толстостенные чаны с пловом, что варили пузатые повара с маслеными черными усами, завораживающее зрелище уйгур, этих китайцев-мусульман, бежавших в Среднюю Азию, которые вручную делали лапшу, бесконечно замешивающих, складывающих, вытягивающих мягкое податливое тесто, пока оно не превращалось в тонкие полоски шириной с бахрому…

Здесь она впервые увидела, как внутри треснувшей зеленой головки открывается накрепко стиснутый в скорлупе грецкий орех. И фейхоа, который зреет осенью, ароматный и терпкий. И мандарины, поспевавшие к Новому году, с кожурой, которая снималась легко, одним движением пальцев, и на прозрачных, в белых прожилках, дольках застывали оранжевые капельки. И плодовые деревья с пушистыми персиками, пахучей айвой и налитыми, лопающимися от сока черными сливами…

Все это приводило ее в восторг когда-то, но те времена давно прошли. И, глядя затуманенными глазами на свои непослушные руки в синих венах, покрытые коричневыми старческими пятнами, вдыхая пыльный запах лета и жары, она понимала: все то, что вызывало трепет, больше не трогает ее и время, отпущенное ей, подходит к концу. Она даже испытывала что-то наподобие благодарности. В ней не осталось ни печали, ни радости – лишь тихое и смиренное ожидание своей участи.

Она глядела в окно день за днем, месяц за месяцем. Листья становились желтыми и опадали, потом деревья долго стояли голые и жалкие, потом снова начиналось оживление, прилетали птицы, появлялись листья… В старом-престаром, латаном-перелатаном гнезде сменялись жильцы. Мусечка совершенно точно знала, что в прошлом году здесь поселилась пара голубей, которые вывели трех птенцов. Они трепетно заботились о потомстве, пока однажды те, оперившиеся и подросшие, неуклюже и опасливо спрыгивали вниз, ловили поток воздуха и сначала боязливо, но с каждым взмахом крыльев все увереннее и быстрее улетали и больше в гнездо не возвращались.

Много чего интересного происходило за окном, надо было только уметь это разглядеть. Мусечка и сама стала походить на птицу. Когда дверь кухни открывалась, она резко поворачивала голову на тонкой шее, бросала быстрый взгляд, как будто прощупывала, несет ли входящий опасность, и тут же, узнавая, возвращалась обратно, к своему бессмысленному, пустому глядению в никому, кроме нее, не интересную даль.

* * *

Так прошло еще года два. И тогда появилась Наталья.

– Подвернулась, – едко заметила Леночка, вечером наливая чаю для Мусечки и затягиваясь очередной сигаретой. Во время курения все части ее лица принимали в процессе самое активное участие: когда она вдыхала дым, крылья ее тонкого, острого носа сужались, превращаясь в одну линию, а когда выдыхала – трепетали, словно бабочки. Ее белая кожа покрывалась тонкой паутиной морщинок, которых, увы, становилось все больше.

– Скорее нарисовалась, – примирительно ответила Мусечка, которая тем временем пила чай с вареньем и сушками – лакомством, любимым с детства. Зубы, вернее, их остатки, стали уже совсем не те, приходилось буквально все размягчать и размачивать. А шоколад она не признавала, называя его буржуазным излишеством.

– На вот, лучше это съешь, – проворчала Леночка и подсунула ей разрезанное на четыре дольки яблоко. Все-таки она была хорошей дочерью.

Наталья

Она пришла в театр гардеробщицей – и это была большая удача. Соседки по общежитию ей страшно завидовали: она видела артистов! Наталья даже сама себе немного завидовала – перед ее глазами разворачивалась картина, о которой она и мечтать не смела: великолепные наряды, блеск театральных подмостков, роскошные букеты… Прекрасная чужая жизнь, которая была близка настолько, что можно дотянуться рукой, и вместе с тем невероятно, мучительно далека.

Напарницей ее была толстая, усатая тетя Клара, из ссыльных немцев. Она ни с кем не разговаривала, только глядела хмуро из-под кустистых седых бровей. Наталья ее побаивалась. Зато с буфетчицей тетей Зариной, доброй, болтливой и смешливой, что редкость для буфетчиц, она быстро подружилась. Тощую, вечно напуганную Наталью с глазами уставшей от жизни женщины она жалела и подкидывала ей то бутерброды с колбасой, оставшиеся после смены, то пару кусочков заветрившегося сыра. Иногда перепадали пирожные «картошка», или даже эклеры с заварным кремом. Хотя это случалось редко, потому что недоеденные эклеры тетя Зарина обычно забирала себе. Наталья все подарки принимала с благодарностью, но в то же время и с достоинством – никогда не лебезила, не требовала себе подачек, не выпрашивала остатков. За это старая тетя Зарина ее даже уважала.

Как ни странно, Наталья прежде не бывала на спектакле. Попав впервые в театр, она оробела, как обычно. Хорошо, хоть стояла зима и можно было спрятаться среди шуб и пальто, чтобы никто не видел.

Сначала она сидела тихо в своей гардеробной, читала книжку. Вот что-что, а читать она всегда любила, натура такая романтическая была… А когда немного пообвыклась и осмелела, стала отлучаться со своего рабочего места и заглядывать в зал во время спектаклей, чтобы посмотреть, что там происходит. Тогда она впервые увидела Леонида и с тех пор потеряла покой. Высокий красавец, он поразил ее неискушенное воображение. Широкие размашистые движения, громкий голос, дерзкий взгляд – все это видела юная Наталья и мечтала, мечтала, представляя пылкую любовь красавца-актера к ней, девочке-гардеробщице. Вот он глядит в зал, но она знает, что смотрит только на нее. Вот он произносит монолог, но она понимает, что он обращается к ней. Вот он целует партнершу по сцене, и сердце ее сжимается от ревности, но она не держит на него зла, потому что в душе он любит только ее…

Она влюбилась в Леонида, и эта любовь стала ее одержимостью. Но где она и где он? Артисты не пользовались общей гардеробной, а заходили в театр через задний ход, который вечно, особенно после спектаклей, был забит поклонницами с цветами.

Она мечтала о том, что когда-нибудь сможет подойти близко – настолько, чтобы почувствовать его тепло, вдохнуть его запах. И однажды это случилось. Спектакль закончился поздно, артисты уже разошлись по домам. Даже старшая гардеробщица тетя Клара ушла, и тетя Зарина, закрывая буфет, угостила Наталью черствой булочкой. Кроме нее, в театре осталась только старая вахтерша Нина Виссарионовна, злобная, ворчливая, с крючковатым носом и облепленным белыми тонкими волосами подбородком.

Наталья терпеливо ждала Леонида возле служебного входа. Было холодно, публика давно разошлась, она стояла одна с жалким букетиком гвоздик. Наконец он появился – уставший, чем-то озабоченный, задумчивый. Поежился от холода, натянул до носа толстый шарф, закутался в свое пальто… Он совершенно не замечал Наталью, не видел ее восторга, скользил по ней равнодушным, чуть брезгливым взглядом, как смотрят на ползущую букашку. Его мысли витали в других сферах, недоступных, неведомых ей…

И тут она отважилась – протянула ему свой букетик. Он рассеянно взял его из ее рук, на секунду остановил взгляд. Она успела перехватить его – рассеянный, пустой.

– Спасибо, – пробормотал он.

Каким-то чудом она сумела дотронуться до его теплых рук, почувствовать его шершавую кожу и вздрогнула, как будто обожглась. Он уже ушел, не оглядываясь, а она еще долго глядела ему вслед, принюхивалась к еле заметному запаху его одеколона (неужели заграничного?), ловила тающие в сумеречном свете очертания его фигуры… И чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

* * *

Так тянулось время. Из гардеробщиц Наталья выросла до костюмерши, и сфера ее деятельности стала широкой и плохо регламентируемой. Скромная, даже незаметная, услужливая, молчаливая, кроткая, она была всегда и везде и при этом никогда и нигде. Вскоре она стала совершенно незаменимой. Никто не знал точно ее обязанностей – она просто была. Сбегать за пивом, купить сигареты, принести сменное платье, утешить рыдающую актрису – со всеми этими задачами Наталья справлялась прекрасно. Оказалось, что она к тому же неплохо шила, и тогда ее взяли в костюмерный цех – подгонять платья и костюмы под фигуры артистов, перешивать старые наряды, утюжить, отпаривать, оторачивать и вышивать.

Ее не было видно, но она появлялась в самый нужный момент. Ее не было слышно, но она точно знала, когда понадобится ее помощь. И внешность у нее была серая, невыразительная. Нормальная. Такая, какую в жизни не вспомнишь, как ни напрягай память. Что-то ускользающее, безликое было в ней.

Леонид, как обычно, не обращал на нее никакого внимания. Он – сердцеед, звезда, артист и все прочее, и она – неинтересная, неталантливая, то ли секретарша, то ли костюмерша, непонятно, что и зачем. Кроме того, он тяжело переживал расставание с Кларой, которая запала-таки ему в душу – или, возможно, мысль об упущенном союзе с ней в те времена, когда она еще была красавицей и наследницей, не давала ему покоя. Да к тому же мама с бабушкой не позволяли ему расслабиться и как следует насладиться трауром по погибшей любви. Дня не проходило, чтобы они не начинали свою заунывную песню о том, что ему уже за тридцать, пора жениться, а то не дождаться им внуков… И все в таком же духе. Конечно, они оплакивали несостоявшуюся свадьбу и понимали, что такой исключительно удачной партии, скорее всего, больше не будет. Но все же мальчику нужно было жениться, и в этом вопросе они стояли насмерть.

Леонид от их тоскливых завываний лишь отмахивался, но в душе понимал, что они правы – пора бы остепениться и образумиться, не все ж до пенсии козлом скакать! Надо уже и о семье подумать.

Это случилось следующим летом, когда на чьем-то дне рождения, на природе, они оказались друг напротив друга. Леонид скользил по Наталье равнодушным взглядом, и вдруг она сказала, сама не веря собственной смелости:

– Вы не хотите пойти прогуляться? Мне одной страшно.

То ли из вежливости, то ли от неожиданности он согласился.

Светила сумасшедшая луна, пели сверчки, темнота манила, горячий влажный воздух забирался в глотку и душил, а он думал о чем-то своем, почти не видя ее. Она неожиданно опустилась на корточки, подвернула ему штаны, чтоб не испачкались, улыбнулась, словно извиняясь, – и тут он впервые взглянул на нее по-другому, по-настоящему, удивленным и совершенно ошалелым взглядом. Увидел смущенную улыбку, и серые глаза, и милый курносый носик, и темно-каштановые локоны вокруг круглого личика… Вдруг ему стало приятно и даже спокойно. Да, впервые в жизни он испытал покой рядом с женщиной! Ему не нужно было быть героем, звездой подмостков и оправдателем всех женских надежд. Достаточно оставаться собой – уставшим, одиноким, начинающим лысеть и толстеть мужчиной.

Через пару недель в кармане пиджака он обнаружил послание. Сначала не поверил: кому мог прийти в голову такой своеобразный, в стиле романов девятнадцатого века, способ общения? Но, сам того не ожидая, он испытал некое волнение и даже любовный трепет. Дрожащими руками, удивляясь самому себе, он разорвал конверт, вынул аккуратно сложенное вчетверо письмо, даже понюхал. Письмо, написанное на простом листке из общей тетради в клеточку, пахло прессованными опилками и чернилами. Никакого тонкого аромата духов, никакого любовного флёра… Типовая рубленая бумага.

Развернул. Пробежался по тексту: аккуратные небольшие буквы, прижатые друг к другу, широкие расстояния между словами. Ничто в этом письме не отражало ни душевного волнения, ни тревоги, ни смятения. Ни единой помарки, ни одной ошибки, как будто текст переписали начисто:

«Дорогой Леонид. Я знаю, что Вы не любите меня, но это не страшно. Я готова сносить Ваши капризы, терпеть Ваш сложный характер великого артиста. Я буду Вам готовить, стирать, исполнять все ваши желания. Я буду любить Вас всей душой, я буду рожать Вам детей. Я буду для Вас хорошей женой. Лучше Вы все равно не найдете, если до сих пор не нашли. Ваша Наталья».

Леонид перечитал письмо несколько раз. Еще раз понюхал, как будто пытаясь вдохнуть смысл написанного. Никогда еще ему не признавались в любви так бесхитростно и безыскусно. От письма веяло чем-то домашним, как Мусечкины котлеты, и простодушным, как компот. Удобным, как старые стоптанные тапки. Он небрежно скомкал письмо, засунул в карман и надолго задумался.

* * *

– Это просто смешно, – сказала Леночка, готовя для матери микстуру от кашля, которым она в последнее время страдала.

– Возмутительно, – подтвердила Мусечка, и в груди ее заклокотало.

– Ну какая она невеста? – рассуждала Леночка. – Ни кожи, ни рожи!

– Ни рыба ни мясо, – подтвердила Мусечка, и заодно поделилась своими знаниями фольклора.

И правда, Наталья ни в какое сравнение не шла с предыдущими пассиями Леонида. Высокая, бледная, с невыразительным рыбьими глазами и курносым носом, выдававшим в ней провинциальную дурочку, с нелепой плохой стрижкой, с глупыми кудряшками, которая ей совершенно не шли, она была похожа на беспородную собачку. Рядом с солидным, холеным Леонидом она смотрелась так, как ей и полагалось, – выскочкой, вытянувшей счастливый билетик. Да еще и моложе на целых десять лет! Ну что могла предложить ему эта дворняжка?

С другой же стороны, мама с бабушкой не могли не радоваться. В конце концов после стольких лет ожиданий, после слез и уговоров он готов совершить то, к чему готовили его на протяжении тридцати с лишним лет: стать настоящим мужчиной и главой семьи.

Свадьбу сыграли быстро, в дорогом ресторане с богато накрытым столом. Гостей набралось много. Невеста была прекрасна, юна и счастлива. Жених отличался задумчивостью и легкой отстраненностью, как и полагается простому советскому гению. Было совершенно очевидно, что эти двое категорически не пара, и многие предрекали, что скоропалительный брак закончится столь же скоропалительным разводом. Никто и представить себе не мог тогда, что пройдет не один десяток лет, и она по-прежнему будет подтягивать ему штаны, подворачивая их до колен, следить за питанием, чистить пиджаки, гладить рубашки, приносить кофе и заглядывать в глаза, будто оправдываясь.

* * *

Молодые поселились в закутке Леонида за ширмой. Мама и бабушка не представляли, что делать с новой женщиной в доме. Наталью невзлюбили обе и сразу же.

В шкаф с одеждой Наталья повесила свои немногочисленные наряды, потеснив Ленечкины рубашки, галстуки и брюки. На комод с бельем, где стояли одинокая хрустальная вазочка да пара фотографий – Мусечка с Леночкой, затем Леночка с Ленечкой, после свадьбы поставили третью – Леонид с Натальей. На фотографии она стоит позади и жмется к нему, прикрывая грудь букетом белых роз.

В комнате также были высокий, до потолка, шкаф, заставленный книгами (Наталья, страстная любительница литературы, немедленно набросилась на них с жадностью), и два ковра: на полу и на стене. Узкий и неудобный диван, на котором Ленечка спал в своей холостой жизни, заменили на новую двуспальную кровать на пружинах. Леночка в качестве свадебного подарка заказала в ателье новые шторы и собственноручно их повесила. Получилась красота.

Если раньше, когда Ленечка редко бывал дома и в его отсутствие мама с бабушкой безраздельно пользовались «залом» и смотрели телевизор, сидя на протертом старом диване, то теперь пришлось отказаться от единственной совместной семейной радости. Впрочем, это было совершенно сознательное и принципиальное решение представительниц старшего поколения, потому что Наталья ни разу не воспрепятствовала такому времяпрепровождению.

Леночка никак не могла смириться с появлением Натальи, что было странно – ведь она, как и полагается любящей матери, желала сыну только хорошего! Но Наталья? Разве могла она пожелать ему этого?

Первым делом Леночка решительно отстранила невестку от всех домашних дел, даже не приведя вразумительных аргументов. Она ревностно относилась к кухне, шкафам, антресолям и ящикам с припасами в кладовой. Все это было ее хозяйство, ее царство! Хотя она мечтала о семейном счастье сына, но смириться с наличием в доме Натальи никак не могла. Как ни старалась она полюбить невестку и увидеть в ней то, что привлекло Леонида, это у нее не получалось. Ее раздражали каштановые вьющиеся волосы, мягкие и тонкие, которые она находила повсюду, раздражал запах – здоровый запах молодой женщины… От Леночки пахло тальком, которым она щедро удобряла подмышки и причинные места; от Мусечки – хозяйственным мылом и (совсем чуть-чуть!) – мочой, ведь она страдала легким недержанием. А от Натальи пахло ромашкой, дубом, травой и еще чем-то, неуловимо женским. Каждый вечер стирала она свое белье (Ленечкино по-прежнему стирала мама), а потом вывешивала кофточки, лифчики и нескромно пахнущие трусики. Этого дерзкого женского запаха избежать было невозможно. Он назойливо преследовал бедную Леночку, напоминая, что ее одинокий запах был никому не нужен. Это было жестоко.

– Присосалась, как клещ, и радуется, – плакала она, жалуясь матери. Та в ответ лишь пожимала плечами и шамкала беззубым ртом что-то невразумительное. Такие мелочи, как нелюбимая невестка, ее больше не интересовали. Она неуверенным шагом уходила в другое, только ей известное измерение.

Свекровь раздражало буквально все, даже Натальины навязчивые педантичность и любовь к порядку и правилам. Леночка ни за что в жизни не смогла бы так аккуратно гладить Ленечкины сорочки и складывать в шкафчик трусы, а у Натальи все было идеально чисто и выглажено, как в магазине. Раздражали ее опрятность, скромность, услужливость, вечно потупленный взгляд, извиняющаяся улыбка, склоненная, как перед ударом, спина… Словно у собаки, привыкшей к побоям. Леночка испытывала к невестке чувство отвращения, смешанное с брезгливостью, но более всего – непонимание. Ну как, как ее блестящий, успешный, знаменитый Ленечка мог увлечься вот этим? Нет, не такого счастья желала она ему! Свою мстительную ревность она пыталась оправдать бесчисленными недостатками невестки: слишком молода, наверняка женила его на себе насильно; слишком неотесанная и необразованная, деревенщина; слишком молчалива, неизвестно, что там у нее на уме; слишком расчетливая, наверняка планирует выгнать мать с престарелой бабушкой на улицу, а сама расположиться в огромной однокомнатной квартире! Столько темных пятен было на этой страшной женщине-оборотне, что Леночка даже иногда терялась и путалась в перечислениях всех ее мелких недостатков и даже откровенных грехов.

Правда, иногда она не могла удержаться и бесцеремонно заходила, чтобы протереть пыль, вымыть пол, почистить ковер на стене… Да просто потому, что было любопытно! К ее огромному разочарованию, все и всегда было сделано до нее и намного лучше, чем это могла бы сделать она сама. Единственное окно вымыто, и солнце, хоть и с трудом, пробивается сквозь тяжелые шторы, полы натерты воском и скользят со скрипом, носильные вещи аккуратно сложены… Почему-то эти ровные стопочки вызывали у Леночки раздражение и даже протест.

По ночам, лежа в своей келье, она слышала (или, может, чудилось?), как за стенкой постанывает новая широкая кровать, как поскрипывают половицы, как потрескивают пружины. До нее доносились звуки чужой жизни, чужой страсти, и от этого сердце сжималось от жалости к себе, и на высохших глазах ее появлялись слезы.

* * *

Наталья не была избалована. Родилась она в грязном бараке с одним сортиром на десять семей. Соседи были в основном из рабочих, но попадались и люди с образованием. По большей части это были евреи, и их привычно, почти по-доброму, называли интеллигентами вшивыми. Но те в долгу не оставались и обзывали соседей рванью и швалью. Одна соседка с поэтическим именем Исидора Михайловна работала бухгалтером на заводе, а другая, Софья Моисеевна – лаборантом в поликлинике. Они вели между собой непрерывную войну.

– Подумаешь, бухгалтер! – возмущалась Софья Моисеевна на коммунальной кухне, уперев руки в широкие бока. – Тоже мне, профессия – бумажки перебирать!

– Да уж, – отвечала Исидора Михайловна, ворочая своими кастрюлями и гремя половниками, – ваша-то профессия намного лучше – в чужом говне ковыряться!

Такие перепалки всегда заканчивались смертельной обидой, иногда доходило даже до самоуправства, когда одна из враждующих сторон нарочно оставляла включенной чужую лампочку в уборной, мол «нате-ка вам, утритесь!», а другая в отместку прятала сиденье от унитаза.

Соседи над ними смеялись, но по большей части были заняты своими заботами.

Отец Натальи много пил, часто доводил себя до белой горячки.

Однажды она проснулась ночью, почувствовав рядом с собой кислое пьяное дыхание. Открыла глаза, но крикнуть не успела: крепкая потная рука зажала ей рот. Вторая рука уже хозяйничала под одеялом, забиралась под ночную рубашку, щупала ее худое плоское тельце. Ужас сковал ее, она перестала извиваться и пытаться вырваться, она позволила этим страшным рукам делать все что им вздумается.

Так продолжалось долго, множество ночей подряд. Приближение ночи вызывало панику, внушало ужас, но выбора не было. Она знала, что рассказать о происходящем немыслимо, невозможно стыдно. И она молчала. Единственным спасением было погружение в полудрему. Она привыкла спать наполовину – отключая сознание, контролируя эмоции. Так, чтобы тело и душа не испытывали мучительного унижения и боли.

Освобождение пришло только со смертью отца, и тогда она впервые за долгое время сумела заснуть спокойно.

У нее было два платья: одно школьное, другое повседневное. К школьному полагалось два фартука: черный, простой, и белый, праздничный. К повседневному не полагалось ничего, оно было серое в ужасную желтую клетку. Его приходилось носить каждый день после школы. Запачкать или, не дай бог, порвать школьную форму было немыслимо. Мать бы за это точно прибила. А если и нет, то ей пришлось бы пропустить школу, и тогда бы все поняли, что ей нечего надеть, а это был настоящий позор. И непонятно, что в такой ситуации предпочтительнее: если мать прибьет, то быстро, а умирать от стыда придется долго и мучительно. Наталья пообещала себе, что, когда у нее появятся деньги, она купит платье. Много красивых платьев.

Впрочем, это обещание она так и не сдержала.

Мать, наверное, любила ее – скорее любила, чем нет. Но, замотанная двумя работами, замученная алкоголиком-мужем, забитая жизнью, она не умела с этой любовью обращаться. Что с ней делать, куда приложить, как преподнести – не знала.

Однажды, кажется, это было уже после смерти отца, Наталья вернулась домой из школы вечером. Стояла необычайно суровая зима. Метель заходилась в унылом свисте, снег летел в глаза и слепил, терзающий ветер валил с ног. Она страшно продрогла в своей куцей шубке, которая давно облезла и местами зияла протертыми лысыми дырами. Шубы она тоже стеснялась, как и платья, но другой не было. Наконец, увязая в снегу, она доплелась до барака. Внутри было холодно, почти так же, как снаружи. Мать еще не вернулась с работы, сестра тоже ушла. Ветер завывал, сквозь щели в окнах и входной двери залетал снег, а вместе с ним лютый холод. Разжигать печь ей было запрещено, а мать все не шла. Голова кружилась, было невыносимо холодно, потом вдруг становилось жарко, Наталья чувствовала, как теряет сознание. Электричества в доме не было, а уборная находилась во дворе. Наталья терпела. В темноте, в мерзлоте, в холодном ужасе она терпела до самого вечера. Она закуталась в одеяло, свернулась клубком, лежала в постели и терпела. В принципе, она привыкла терпеть, ей это было совсем даже не в тягость. При случае можно было воспользоваться горшком, что стоял под кроватью. Но в том-то и дело, что она так закоченела, так проголодалась и устала, что доползти до проклятого горшка всего лишь пару метров ей было невмоготу. Сил не осталось даже пошевелиться. И страшные мысли роились у нее в голове: а вдруг мать исчезла? И сестра тоже пропала? А вдруг они замерзли в этой жуткой метели и она останется одна навсегда? А что будет, если она замерзнет?

Она не знала, сколько времени пролежала так, свернувшись на единственной в доме кровати, но когда наконец мать пришла, то обнаружила ее, горячую, с багровым румянцем на щеках и слипшимися от пота волосами.

Наталья спала неровным прерывистым сном. Пол в захламленной, грязной комнате был запорошен снегом. Мать быстро растопила печь, зажгла газовый рожок, и вместе с паром от таящего на полу снега по комнате разнесся острый запах мочи. Мать бросилась к Наталье, рывком стянула с нее одеяло. Куцая шубейка вместе с валенками и вся кровать, включая матрас на пружинах, были обоссаны насквозь. Наталья с трудом раскрыла глаза, попыталась разлепить ссохшиеся губы, но не успела, потому что мать брезгливо схватила ее за ворот, рывком, как вшивого котенка, сбросила на пол, и только тут Наталья поняла, что натворила. То, что она сделала, не имело никакого оправдания! Теперь им негде будет спать, не говоря уже о том, что ей нечего будет надеть. В глазах матери она не видела жалости или хотя бы понимания – только ярость, обиду и ненависть. Мать готова была растерзать ее, и Наталья ничуть не удивилась бы. Правильно, она заслужила. За такое-то и убить мало.

Как и следовало ожидать, мать схватила ремень.

– Ах ты, поганка! – заорала она, стегая ее по спине, по лицу, по голове, по рукам. – Ах ты, сучка маленькая! Паршивка! Тварюга! Ты смотри на нее! А, что наделала, засранка!

Она била ее куда придется, пока Наталья, подпрыгивая, пыталась увернуться от нее в крохотной комнатке.

– Мамочка, не бей! – пищала она. – Мамочка, прости! Мамочка, мне больно!

Но мамочка не знала пощады. Наконец, когда силы ее иссякли, она сказала совершенно серьезно:

– Убирайся вон из дому.

– Куда ж я пойду? – рыдая, спросила Наталья. Ей казалось, что мать, побушевав, вскоре успокоится. Так часто бывало.

– Убирайся вон, – повторила она ровным голосом.

– Мама… – только и успела сказать Наталья, как дверь рывком отворилась, стылый воздух моментально заполнил чуть начавшую оттаивать комнатку, и мать пинком выбросила ее на снег. Следом полетели шапка, шарф и варежки. Правда, от них толку не было, потому что в темноте она все равно не смогла их найти. Наталья поднялась и поплелась сама не зная куда. Мокрые штаны задубели и примерзли к телу. Да и шубейка ее кургузая тоже превратилась в сосульку. Она брела по запорошенной улице, и ветер больно стегал по лицу, шее, колол руки и глаза. Так она добрела до школы. Но дворник не пустил ее на порог, прогнал, грубо бранясь. Она повернула и пошла в другую сторону. Продираясь сквозь снег, она шла, пока не увидела высокое здание – целых три этажа. Там жила ее школьная подружка – Танька Никитенко. Танькина мама открыла дверь и ахнула: избитая, окоченевшая, еле ворочающая языком, изможденная, больная девочка ввалилась в коридор, даже не сумев поздороваться. И снова, в тепле, тающий снег разнес предательский запах мочи. Танькина мама засуетилась, раздела, притащила Танькины рейтузы, свитерок, сапоги даже какие-то откопала… Маловатые, конечно, но поделилась – с уговором, что Наталья их вернет при первой же оказии. Накормила ужином, который показался ей страшно вкусным – жареная картошка, маринованные огурцы, кусок сала.

– Ночевать мы тебя оставить не сможем, – сказала Танькина мама деловито. – Сейчас наши мужчины с работы придут, муж и сыновья. Мы и так тут еле помещаемся, тебе места нету.

И Наталья кивнула. Понятное дело, она ж не в обиде! Нету так нету. У Таньки два старших брата, родители, и все живут в двух тесных комнатах. Им не до нее, ясное ж дело. Она доела картошку, сказала спасибо, даже посуду вымыла за собой. Надела свою вонючую шубу – другой у Танькиной мамы не оказалось – и пошла обратно, в метель, которая стала еще злее, закручивала снег в вихрь и обрушивала прямо на голову, стараясь повалить, поглотить. Но Наталья упрямо шла – а куда деваться? Не помирать же.

Вдруг она услышала, как ее кто-то окликает. Обернулась и обмерла – сестра! Наталья бросилась к ней, падая, обняла.

– Ты меня искала? – закричала она.

– Вообще-то мама меня за сахаром отправила, – ответила она спокойно, чуть отстраняясь и морщась. – У нас сахар закончился, чай пить не с чем.

И Наталья снова понимающе кивнула. Конечно. Сахар – это важно. Особенно к чаю.

– Пойдем со мной в хлебный, может, там есть? – предложила сестра, и Наталья пошла за ней. Все-таки не одна! Может, теперь мать не выгонит обратно на улицу?

Что было дальше, она помнила урывками. Как лежала в обоссанной кровати, раздетая, и ей было страшно жарко и в то же время очень стыдно. Как сестра поила ее проклятым сладким чаем и говорила, что это лекарство. Раскалывалась голова, тело ныло, каждое движение отдавало болью. И ей казалось, что страданиям этим не будет конца, и винила в них только себя. С тех пор она ненавидела сладкое.

* * *

Постепенно Наталья научилась быть такой, какой ее хотели видеть: незаметной, непритязательной, удобной. Так было намного безопаснее и выгоднее со всех точек зрения, как ни посмотри. По крайней мере, можно сохраниться сытой, одетой, с крышей над головой, хоть и с удобствами на улице.

С тех пор она возненавидела «советский коллектив» и все, что с ним связано, – парады, демонстрации, собрания и мероприятия. А потом – походы, танцы и общежития. Она терпеть не могла меняться с другими девушками одеждой или нехитрой косметикой; мучением было делить один сортир и душ с чужими людьми, но еще больше страданий доставляли ей просьбы «погулять», пока соседки приводили к себе кавалеров. Она чувствовала физическое отвращение, в горле вставала тошнота. Как это было мерзко и пошло! Нет, решила она, такого с ней никогда не будет.

Но даже больше, чем посторонних людей, она ненавидела бедность. Ей казалось, что бедность – это самое страшное, что может случиться, страшнее пьющего отца и бьющей матери. От бедности бывают такие несчастья, как вонючий матрас, истертая дырявая шуба, пропахшее псиной одеяло, которым приходится укрываться, потому что другого нет. А еще от бедности возникают тоска и страх, отчаяние и хандра, безнадега и черствость, равнодушие и апатия.

Поэтому наличие денег – даже не столько их количество, а осознание того, что можно не думать о копейках и купить все, что захочется, – стало для нее залогом сытой и благополучной жизни, о которой она всегда мечтала. Ощущение денег, возможность трогать их руками, щупать, мять, шуршать, даже не тратя, было необходимо. Поэтому свою скудную зарплату она никогда не расходовала до конца. Хранила в коробочке из-под конфет, бережно перебирала, пересчитывала скромную пачку, и прикосновение к деньгам давало ей ощущение уверенности. Она жила скромно, отказывая себе во всем, но пачка все росла и росла.

Наталья сама не понимала, как с ней произошла такая внезапная, такая драматическая перемена. Это поспешное замужество стало для нее не меньшим потрясением, чем для окружающих. То, что случилось, не укладывалось ни в какие схемы брачных отношений. Еще недавно она жила в общежитии, ездила на троллейбусе на работу, по вечерам отбивалась от пьяных работяг, и суровая действительность не баловала ее большими перспективами. Ее в лучшем случае ждали замужество с одним из таких подвыпивших парней – шофером, сварщиком или слесарем, комната в общежитии от завода, а если повезет – развалюха в частном секторе, грязные резиновые сапоги для прополки огорода, двое сопливых детишек и букет тощих гвоздик на Восьмое марта. Так происходило с девочками, которые делили с ней комнату в общежитии, так случилось и с ее старшей сестрой.

Когда мать слегла, Наталья, как хорошая дочь, ухаживала за ней до конца – выносила за ней судно, протирала ее старое рыхлое тело тряпочкой, смоченной в теплой воде, кормила с ложечки, меняла белье. Былое старалась не вспоминать, обиды не ворошить. Не то чтобы она простила мать за свое искореженное детство, просто научилась принимать жизнь со смиренной покорностью. А когда сестра, на правах старшей и замужней, вселилась в старую материну развалюху, Наталья и здесь не стала возмущаться и права качать, потому что внутренне была готова к такому развитию событий. Она, как робкий маленький гвоздик, молча сносила каждый новый удар молотка по шляпке. Если бы не случайно подвернувшаяся работа в театре, она бы и понятия не имела о других сценариях.

И вдруг, почти само собой, случилось то, что невозможно было представить себе даже во сне. Наталья понимала, что вытащила счастливый билет. Что, может быть, впервые судьба улыбнулась ей, удача не прошла мимо, как она делала на протяжении предыдущих двадцати лет, а наконец остановилась рядом, посмотрела долгим, внимательным взглядом, заметила ее несправедливые страдания и одарила своей милостью. Никому не удавалось окрутить такого козырного жениха, а ей удалось, причем без больших усилий. Неужели это счастье теперь ее и она будет владеть им безраздельно? Нет, поверить в это было совершенно невозможно. Но это случилось, и вот теперь она оказалась вроде бы законной супругой, хотя и хозяйкой в доме себя не чувствовала.

* * *

Первая неправильность обнаружилась уже на пятый день после начала совместной жизни: Леонид уехал. Он вообще часто уезжал – то на гастроли, то на съемки, которые затягивались иногда надолго. Бывало, уезжает на месяц. А потом еще на месяц, а потом еще на две недели. Казалось, эти недели никогда не закончатся, они тянулись и тянулись, как выпущенная из ковра нитка – витиевато, однообразно, бесконечно. Одиночество давило, как взваленный на плечи мешок, и выхода никакого не видно, и хотелось только не быть одной.

Наталья приходила с работы рано и сразу отправлялась в их с Леонидом часть комнаты. За стенкой грохотало радио, его Мусечка включала на полную мощность. Худенькая, дряхленькая, высохшая, она стремительно превращалась в старенькую девочку с пустым, лишенным смысла взглядом и крепко прижимала к себе радиоприемник, категорически отказываясь покидать насиженное место. Она почти не вставала, только изредка, если приспичило по нужде. Тогда она шаркала стертыми тапочками по полу, подметая его своей длинной, обвисшей на худых бедрах юбкой, в которую была заправлена хлопковая блузка, висящая мешком из-за высохших грудей, добредала до уборной и там задерживалась надолго. Стеснялась своего плохо функционирующего желудка, старческого кислого запаха, беззубого рта, тонких белоснежных волос, затянутых в жидкий хвостик. Никто не хочет умирать молодым, но и старость имеет свою цену, и немаленькую.

Она уже и в зеркало смотреть перестала. Сначала было страшно видеть чужое отражение. Оно никак не могло принадлежать ей! Ни эти впалые щеки, испещренные морщинами, ни седые поредевшие брови, ни выцветшие мутные глаза, ни покрытые коричневыми несмываемыми пятнами руки… Это было чужое тело, чужое, гадкое, отвратительное. И она боялась взглянуть на него. Внутри, в душе, она осталась той же хохотушкой Мусечкой с лукавым взглядом черных глаз, с кокетливо приподнятыми густыми бровями. Вся та же глупая, наивная жизнерадостность, та же любовь к жизни и людям – они никуда не делись, хотя, казалось бы, давным давно должны были испариться. Она была все той же, только никто об этом уже не знал.

Она знала то, что не знают молодые. Время не линейно. Оно течет по-разному. Иногда сжимается, как пружина, и выпрыгивает стремительно, внезапно, так, что за ним не угнаться. Иногда оно бывает цикличным. Так и ходит по спирали, повторяясь бесчисленное количество раз. Иногда тянется медленно, как прилипшая к ботинку жвачка.

Она просто ушла в другое измерение, где жили только ей известные люди, где происходили только ей понятные события. Она даже попыталась несколько раз посвятить Леночку в актуальные события из их жизни, но та так странно посмотрела на мать, так широко раскрыла глаза, так резко задержала дыхание, что Мусечка поняла – лучше ей ничего не рассказывать про эти подробности. С тех пор она разговаривала только с радиоприемником, или с чайником, или с другими полезными вещами на кухне. Нельзя сказать, что с ними было интересно, но совершенно точно намного спокойнее и безопаснее, чем с людьми.

Леночка возвращалась домой чуть раньше Натальи и тут же принималась за готовку, стирку, уборку или просто чтение газет. Первым делом ей нужно было накормить маму. Кушала она с аппетитом, но до обидного мало. Любила пить чай с вареньем, в нем же размягчала сушки и печенье. Это было немного противно, но Леночка молчала.

Наталья сидела в своем закутке за ширмой и прислушивалась к тому, что происходило на кухне.

– Начинаем нашу воскресную радиопередачу «С добрым утром»! – сообщал бодрый голос. – С добрым утром, с добрым утром и хорошим днем!

Грохот радио сменялся громыханием кастрюль и сковородок. К этому концерту подключались короткие переругивания дочери с матерью, резкие всплески воды в кране, которая текла как-то избирательно, то поражая горячим напором, то резко сокращая жаркий фонтан до скудной струи. Но даже сквозь эту какофонию Наталья слышала, как женщины обсуждают «эту» и «как ее там» – то есть ее самое, законную супругу их ненаглядного Ленечки! Наталья робко заглядывала в кухню, даже предлагала посильную помощь, но наталкивалась лишь на холодное презрение, на стену отторжения и неприятия и быстро поняла, что в это царство мамочек ей нет хода.

В начале своей супружеской жизни, пока Наталья еще психологически не окрепла и нравственно не пала, она жила затворнически, нелюдимо, потому что всего боялась. Боялась попасть в неприятную историю, ошибиться, простудиться, наступить прохожему на ногу, наткнуться на страшное… Жалела себя. Даже в разговорах со знакомыми, спрашивая из вежливости о делах, она замирала в ожидании: больше всего боялась, что ей сообщат о бедах, болезнях, или, не дай бог, смерти и она расстроится. Это совершенно не входило в ее планы. Даже гостей Наталья не любила – они, хоть и ненадолго, нарушали привычный ход ее жизни. Ощущение надежности и ясности происходящего давало ей комфорт и уверенность в том, что она живет правильно.

Но приспособиться к новой жизни все никак не получалось. Тоска усугублялась оттого, что в их комнате не нашлось места ни для одной ее вещи. Леонид был противником ненужной мишуры и прелестных дурацких мелочей, которые она так любила, а их тесная квартира была полностью обустроена, заставлена дряхленькой мебелью, наполнена старческим и отвратительно неживым запахом. Казалось, будто здесь витали воспоминания о другой, чужой жизни, а она превращалась в мумию, гниющую в склепе. Вечная полутьма в крохотной полукомнатке, низкие потолки, давящее узкое пространство, глубокие зеркала, ветхие книги, выцветший вонючий ковер на стене… Все это душило ее.

Однажды она случайно нашла вырезку из газеты (Леночка трепетно следила за всеми публикациями и тщательно собирала их в специальную папку), где сообщалось о первом выступлении Леонида на большой профессиональной сцене. Его хвалили, называли восходящей звездой и пророчили ему большое будущее. Ей стало приятно, она испытала чувство гордости и восхищения своим мужем, о чем она не преминула сообщить ему вечером в интимной обстановке.

На следующий день она обнаружила потертую черно-белую карточку, где коротко стриженный маленький Ленечка, сердито глядя исподлобья, стоит рядом с матерью. Фотография привела Наталью в восторг, она даже решила, что если у них родится сын, то обязательно сделает такую же, чтобы сравнить два поколения семьи. Она полночи не спала, обдумывая свой блестящий план.

Потом начали появляться неожиданные послания из прошлого мужа: то изящная заколка (Наталья не носила длинных волос), то карандашный набросок женского портрета, то чей-то неосторожно забытый чулок… Эти находки сначала удивляли, потом раздражали и мучили, а после и вовсе начали сводить с ума.

Она боялась узнать что-то, что могло напомнить о прежних романах Леонида. Заглядывала в углы и боялась найти в них призраки прошедшей любви. Боялась – и заглядывала, ненавидела себя и, как ищейка, рыскала, рыскала, пытаясь обнаружить измену и побольнее уколоть себя. И каждый раз находила новые сувениры из прошлой жизни. Ревность доводила до безумия, но в то же время ее обуревал сумасшедший страх, когда она представляла себе, как найдет что-то еще, что-то очень важное. Она ждала этих призраков из прошлого и боялась их одновременно. Боялась и искала.

И однажды нашла.

Кроме аккуратных альбомов, куда педантичная Леночка вклеивала фотографии сына, вырезки из газет, театральные афиши и даже билеты на спектакли с его участием, Наталья нашла конверт, где были свалены вперемешку фотокарточки разных лет. На них Леонид был запечатлен вместе с женщинами. Наталья, конечно, знала о его многочисленных романах, о его репутации разрушителя дамских судеб. Но сердце больно сжалось, глядя на его довольное, добродушное лицо, на его липкую, похотливую улыбку. Женщины рядом с ним были красивыми, знаменитыми, модно одетыми. Наталья не могла не понимать, что она со своими кудряшками, как у блохастой собачки, выглядела так, как ей и полагается – самозванкой, занявшей не свое место. На одной из фотографий она увидела женщину – привлекательную, с черными глазами, в этой самой комнате, в непристойной позе. Она улыбалась в камеру, призывая фотографа, которым, несомненно, был сам Леонид, своим крепким, ладным телом; сквозь полуоткрытые губы виднелись белые острые зубки… Незнакомка явно чувствовала себя свободно и привычно в этой комнате, в этом доме, где Наталья теперь хозяйка. Она явно бывала здесь, и не раз…

На других снимках Наталья снова увидела ее, и еще, и еще.

Отложив эти ужасные фотографии, она села на стул и просидела так до самого вечера. Даже недовольные попытки Леночки позвать ее к ужину не увенчались успехом.

– Я не голодна, – отвечала Наталья на все приглашения.

Когда наконец Леонид вернулся домой, она услышала, как мать сердито ворчит:

– Иди, твоя там, в комнате. Дуется что-то.

Леонид зашел. В свете заходящего солнца он был так красив и статен, что у Натальи перехватило дыхание. И снова, в который уже раз, не могла она поверить, что вот этот человек, этот красавец и сердцеед – ее муж.

– Ну, что случилось? – спросил он ласково, присаживаясь рядом и беря ее за руку. Он так хорошо знал женщин, что разучился злиться на них.

Не отвечая, она всхлипнула и протянула ему злосчастные фотографии. Он бросил на них быстрый взгляд, и Наталья не могла не заметить, как лицо его напряглось, рука чуть дрогнула.

– И что? – спросил он, забирая фотографии из ее рук. – Тебя это не касается.

– Леня, кто это? – Наталья уже рыдала. – Кто она?

– Это моя прошлая жизнь. К тебе это не имеет никакого отношения.

– У нас нет ни одной совместной фотографии, кроме свадебных. – Она плакала. – Ты никогда, ни разу меня не снимал. А с ней… Сколько их тут? Десяток?

– Хватит, – вдруг сказал он резко, повернувшись к ней спиной. – Я сказал, что тебя это не касается. Кажется, я ясно выразился?

Наталья зашлась в рыданиях. Никогда, никогда в жизни не смотрел он на нее таким влюбленным взглядом, как на эту! Даже через гладкую поверхность черно-белой фотографии она чувствовала, как он жаждет эту женщину, как их тянет друг к другу.

– Зачем ты тогда на мне женился? – закричала она.

Впервые она позволила себя повысить на него голос, но это вышло непроизвольно, настолько внезапно, что она не могла себя сдержать.

Он обернулся. Солнце почти зашло, их маленькая комната погрузилась во тьму. Он сделал к ней шаг, вновь взял за руки.

– Ну что ты, котенок? – Она не видела, но почувствовала, как он улыбнулся. – Ну что ты, кисочка моя? Ягодка моя. Девочка моя. Ну что ты такое говоришь? Я же люблю тебя, ты моя жена. – И он поцеловал ее в залитое слезами лицо.

– Правда?

– Конечно, глупенькая. Конечно.

И он снова целовал ее губы, ее курносый нос, ее глупые кудряшки.

– А ее не любишь? – спросила она, кивая в сторону фотографий.

– Ну что ты опять заладила? – Он ответил слегка раздраженно. – Любишь – не любишь. Ты же моя жена, ты моя родная. Ну, не плачь. – Снова нежность, звук его голоса понижается на полтона. И он целовал ее мокрые щеки, слизывал ее горькие слезы.

– Честно?

– Ну, конечно, глупенькая моя! Ну, иди ко мне.

И она поверила, конечно, – как верила потом множество раз, когда точно знала, что он врет. Она верила ему, когда она приходил домой пьяный или не приходил вовсе, когда уезжал, обещая вернуться назавтра, а возвращался через неделю, и в его влажных, масленых глазах она ясно видела то, что боялась произнести вслух. Она плакала и страдала, но лучшим утешением для нее были распухшие грязные купюры, которые он отдавал ей равнодушно – деньги ему не были нужны. Может быть, потому что они к нему липли, как и женщины.

Однажды она не выдержала и рассказала о своих подозрениях свекрови. Та выслушала ее жалобы молча, равнодушно.

– За что он со мной так? – В голосе Натальи слышалась такая мука, что впервые Леночка испытала к ней что-то вроде жалости. Нет, не настоящее сочувствие, но что-то наподобие сострадания, которое испытываешь к мухе, случайно залетевшей в паутину и принявшей мучительную смерть.

– А чего ты хотела? – пожала она плечами с почти нескрываемым удовлетворением. – Терпи! Ты ж сама в письме писала: «Буду терпеть». Вот и терпи.

Наталья, утирая опухшие от слез глаза, в изумлении уставилась на свекровь.

– А откуда вы знаете о письме?

Та снова пожала плечами.

– Так все знают. А что тут такого? Мне казалось, ты умнее. Хотя, впрочем, с кем я говорю… Он – гений, а ты – сопля тощая. Он артист! Пора бы тебе уже это понять, милочка, – и с этими словами она взяла чашку недопитого Мусечкиного чая, в котором плавали разбухшие ошметки печенья, и швырнула ее в раковину. Чашка со звоном разбилась на мелкие кусочки.

А Наталья, поплакав вволю, благоразумно поняла, что если она хочет сохранить семью, а она этого очень хотела, то лучше ей принять ситуацию и не пытаться ее изменить. В конце концов, ей не привыкать, она всю жизнь терпела и приспосабливалась. Она поняла, что не в силах сломать Леонида, но и отказаться от него она тоже не может. И тогда дала себе клятву: никогда ничего не знать. Не знать о прошлом, не знать о настоящем. Ни о чем, что причиняло боль. И тогда ревность понемногу отступила, затухла, как утихает звук, завершающий мелодию, – медленно, постепенно, пока от него не останется лишь звенящий подрагивающий воздух.

В потайные места она больше не заглядывала, обходила их стороной. Решила не знать, не мучить себя, гнать дурные мысли… Незнание придавало ей силы быть хозяйкой в своем доме, в своей семье.

И Леночка тоже постепенно привыкла. Потому что сын ее был если не счастлив, то, по крайней мере, благополучен, а ненавистная, раздражающая Наталья вела себя смирно, пряталась в своей половине комнаты и на глаза старалась не попадаться. Это был еще не мир, но уже и не война. Скорее холодное, напряженное, выжидательное перемирие.

Мусечка

Вскоре случилось страшное. Одним прекрасным весенним утром, когда на деревьях начали пробиваться первые почки, Мусечка, как всегда, уселась возле своего любимого окна на кухне. За окном ничего интересного не происходило. Старое гнездо снова встречало новых жильцов. На этот раз его облюбовали скворцы. Заботливые родители, как и полагается приличным квартиросъемщикам, привели его в порядок, подлатали, и получилось вполне пригодное жилище. Мамаша-скворчиха с важным видом уселась высиживать птенцов. Вдруг появившийся папаша на мгновение отвлек ее внимание, она приподнялась… И тут внезапно подлетела ворона. С карканьем и каким-то торжествующим криком она ринулась к гнезду, выцепила яйцо и тут же взмыла к небесам, утаскивая его в лапах. Опешившие скворцы тревожно заверещали, но было уже поздно.

Мусечка всплеснула руками, увидев это безобразие, и испустила беспомощный стон. После этого, в последний раз взглянув в свое любимое окно, умерла.

В день похорон пошел дождь – ужасный, тоскливый, печальный дождь, который превратил и без того неважнецкие дороги в слякотное грязное болото. Пришедших проводить Мусечку в последний путь было немного – в основном соседи да несколько человек с работы Леночки. Появились какие-то люди, знакомые Леонида, о существовании которых раньше только смутно догадывались. Толстая усатая соседка Гульнара суетилась вокруг заледеневшей Леночки, от которой не было никакого толка, и, в конце концов плюнув, принялась за организацию похорон. Леонид тоже активно включился в процесс: привез оркестр, выбил прекрасное место на кладбище – недалеко от дороги, под старым карагачем, чтобы было легко найти, организовал шикарный стол для поминок.

– Не надо, – простонала Леночка, с трудом выдавливая из себя слова. – У евреев так не принято.

– У каких евреев, мама? – строго спросил Ленечка. – Брось ты эти глупости, пожалуйста. Чтоб я больше об этом не слышал.

И Леночка понуро опустила голову.

Для Леонида смерть Мусечки стала тяжелым потрясением. Даже сам не думал, что он, взрослый мужчина, без пяти минут отец, будет так страдать из-за смерти старухи! Но бабушку он любил – может быть, даже больше, чем мать, которая была колючей, ворчливой, вечно недовольной. Бабушка в его воспоминаниях навсегда осталась мягкой, пахучей, вкусной, как только что вынутая из духовки ватрушка. К ней можно было прижаться, уткнувшись носом в ее подмышку, можно было поцеловать ее дряблую, обвисшую, но от того не менее любимую щеку, взять ее шершавую руку и долго-долго сидеть молча, потому что с ней можно было ни о чем не говорить. Бабушка понимала все без слов. Рядом с ней он чувствовал себя маленьким Ленечкой, которого любят просто так, ни за что, потому что он есть. Такой безусловной любви он не испытывал ни от кого, даже от матери – неприветливой, раздражительной, колючей…

Мысль о том, что теперь придется уложить бабушку в гроб и закопать в землю, была невыносимой. Поэтому он сделал то, что привык делать всегда, когда реальность становилась слишком суровой: он начал играть. Когда-то – ему было лет пять, не больше, – он решил поиграть в похороны. Нашел во дворе мертвого жука, пустую коробку от спичек, раздобыл пару сухих цветочков… К ритуалу подошел со всей серьезностью: выкопал ямку, торжественно вложил в нее гроб, закопал, пробормотал какие-то важные слова, украсил могилу подручными средствами. И так прочувствовал боль утраты, что по-настоящему разрыдался. Домой вернулся в слезах, и бедная Мусечка долго не могла добиться, в чем же причина этого горя. А для него похороны мертвого жука были самым настоящим горем, и он искренне переживал потерю. Мир фантазий всегда спасал его, особенно сейчас, когда он оказался наедине с настоящим миром, равнодушным и мрачным.

И сейчас он тоже решил играть роль серьезного, взрослого, занятого делом мужчины, для которого смерть престарелой родственницы – не более чем эпизод в его наполненной событиями жизни. Он настолько вжился в этот образ, что даже сам поверил.

Пока Леонид был занят организационными вопросами, а Гульнара поминально-столовыми, Леночка сидела без движения на мамином стуле, уставившись невидящим взглядом через окно в тот унылый пейзаж, который Мусечка уже никогда не увидит.

Раньше она гнала от себя мысли о том, что будет с ней, когда матери не станет. Это было невыносимо, хотя Мусечка в последние годы была уже совсем не та, что раньше, и даже часто раздражала Леночку своими замечаниями невпопад, своим глупым птичьим взглядом, своим дряхлым хрупким телом, почти потерявшим рабочую форму. И все же Леночка впервые поняла, что с этого момента она стала сиротой. Всю свою жизнь, за исключением нескольких лет ее злосчастного детства, провела она рядом с матерью, а теперь осталась одна.

Дождь за окном все усиливался. Какие-то чужие люди сновали по комнатам, грузная Наталья на сносях, с трудом волочащая свой живот, бестолково пыталась помочь и, как всегда, лишь мешала. Леонид, такой взрослый, такой красивый, сильный, умный, мужественный, вел себя как настоящий глава семейства. Кажется, и его полусестры-узбечки притащились на похороны. Зачем, спрашивается? Поглумиться над его горем? Впрочем, какая разница теперь…

* * *

Наталья должна была вот-вот родить. Это была выстраданная, вымоленная беременность. Вскоре после свадьбы случилась череда выкидышей – первый, второй, третий… Каждый раз, обнаруживая свое положение, она радовалась, надеялась, ожидала – вот оно, наконец она заслужит право быть настоящей женой и станет полноправной женщиной!

Но вновь и вновь просыпалась она в луже крови. Это было ужасно, больно, несправедливо. Наталья страдала, чувствуя себя ни на что не годной, недоженщиной. От мамы и бабушки сочувствия ждать не приходилось. Плюс непрекращающиеся смешки и перешептывания, сплетни и пересуды. Она чувствовала себя униженной, загнанной, обреченной. Такой одинокой, как никогда в жизни.

Наталье начали сниться кошмары. Ей чудилось, что ее преследуют, за ней гонятся, ее окружают недоброжелатели. Не раз Леониду приходилось успокаивать ее среди ночи, а однажды она в одном белье выскочила из дома, будто спасаясь от погони. Он до утра искал ее, пока не обнаружил в одном из соседних дворов, продрогшую и грязную. Она все чаще впадала в истерики, у нее случались вспышки ярости. Последней каплей стало, когда после одного из скандалов она побежала на кухню, схватила нож и пригрозила перерезать себе горло. Леночка завизжала, Мусечка в ужасе зажмурилась, а Леонид мужественно сумел уговорить ее успокоиться. После этого она упала ему на руки и зарыдала. Он увел ее в комнату и дождался, пока она уснет.

– Ее нужно лечить, – сказала Леночка.

И Наталью отправили на лечение. Два месяца провела она в психдиспансере, откуда вышла спокойной, чуть заторможенной, но в целом довольной и даже румяной. С собой дали горсть таблеток, которые велели употреблять ежедневно.

– Бросай ее, пока не поздно, – зудела Леночка над ухом. – Бросай ее. Зачем она тебе? Найдешь себе потом нормальную, здоровую.

И Леонид все больше склонялся к тому, что в словах матери есть резон, что Наталья ему не пара, никогда ею не была и вряд ли когда-нибудь станет. Что, учитывая ее нестабильное состояние, она может быть непредсказуема, даже опасна. И материны слова казались ему разумными. В конце концов, он имел право на ошибку! Пора бы уже признать это.

И в тот самый момент, когда он собрался было поговорить с женой, чтобы предложить ей разойтись мирно и без взаимных претензий, Наталья вновь объявила, что ждет ребенка. От нее не укрылся быстрый взгляд Леночки, полный злобы, который на этот раз был направлен не на невестку, а на собственного сына.

* * *

Под надрывное завывание похоронного оркестра вынесли гроб, присутствующие погрузились в автобус. Леночка сидела рядом с гробом Мусечки и смотрела в ее мертвое восковое лицо. На ухабах и рытвинах автобус подпрыгивал и с грохотом приземлялся, усопшая кивала в такт, шевелила руками и, казалось, оживала. Леночка каждый раз замирала от ужаса, но через мгновение все возвращалось на свои места: Мусечка – в открытый гроб, Леночка – в мрачную действительность.

«Я – следующая», – с грустью думала Леночка, скорее констатируя печальный факт, чем сокрушаясь от неизбежности смерти. Как это странно – быть всю жизнь ребенком и вот так, сразу, в один миг превратиться в старуху. А ведь она же еще и не жила совсем! У нее не было толком любви, кроме слюнявого, потного, эгоистичного Зингермана. Ни одного настоящего романа, о котором не стыдно было бы вспомнить. Не было даже молодости – ну какая она, молодость, когда с восемнадцати лет она нянчила Ленечку и, по сути, поставила на себе крест? Не было свадьбы, белого платья, даже фотографий ее в юности – и то не осталось. Было несколько, да и те затерялись куда-то. Могла бы уже пожить для себя, так теперь вот эта, деревня, появилась. Тьфу.

Воспоминание о Наталье снова всколыхнуло в душе у Леночки гнев. Никак не могла она принять, а уж тем более полюбить свою невестку. Никак, ну хоть ты тресни!

«Вот она, жизнь, – продолжала рассуждать Леночка, – молодость прошла, даже не задержавшись. А старость подкралась подло, исподтишка и обрушилась с равнодушной жестокостью». Она пыталась заплакать, но слезы не шли – было лишь сухое оцепенение.

«Только не быть обузой», – повторяла мать перед смертью. «Только не быть обузой…» Леночка понимала, что отныне будет молить Бога, в которого, разумеется, не верила, только об этом. И умереть быстро и безболезненно.

На очередном вираже автобус вновь подбросило, и Мусечка вновь шевельнулась. Леночка бросила взгляд на мертвую мать – она была ладная, гладкая, как кукла. Потом взгляд упал на свои руки, и ей вдруг показалось, что она не узнает их, как будто увидела впервые. И ни вой мотора, ни несмолкаемый говор чужих людей, ни собственный ужас не могли заставить ее оторвать взгляд от этих рук. Сморщенные, в пигментных пятнах, со вздувшимися венами… Старческие руки! Леночка поняла, что в этот миг она постарела окончательно и безвозвратно.

– Водка есть? – спросила она Леонида хрипло.

– Что? – Он не сразу сообразил.

– Водку дай.

– А, сейчас… Пойду спрошу.

У кого-то из сопровождавших, сидевших в автобусе, нашлась початая поллитра. Стакан оказался единственный – припасенный для Мусечки.

– Давай сюда, – твердо сказала Леночка, и Леонид, не смея противиться, протянул ей бутылку.

Леночка открыла, жадно припала к горлышку. Никогда в жизни не пила она водки, а сейчас ей было все равно. И даже хорошо. От одного лишь запаха ей на секунду стало дурно. Но она проглотила. Водка обожгла горло, и Леночка почувствовала, как внутри тело согревается, размягчается.

– Мама, веди себя прилично, – шепнул он ей.

Она оглядела автобус, в котором собрались совершенно лишние, ненужные, чужие люди, которые не знали Мусечку, не любили ее и, по сути, оказались здесь случайно. Ей стало горько, противно и тошно. По счастью, окно рядом с гробом было открыто, и Леночка успела добежать, чтобы выблевать водку. Вместе с ней вышло и ее оцепенение, и она впервые смогла заплакать. Так, что рыдала с тех пор без перерыва целых двадцать восемь дней.

* * *

А ровно через двадцать восемь дней случилось великое событие, и младенца торжественно внесли в дом. Леночка порхала вокруг новорожденной и не могла наглядеться – и ротик, и щечки, и губки у нее были как у маленького Ленечки… Вот только нос, как у матери, курносый и беспородный. Ну да ладно, за рождение внучки Леночка была готова простить Наталье эту неприятную деталь ее внешности.

В глубине души Леночка, конечно, надеялась, что девочке дадут имя Мария, в честь Мусечки. Но тут внезапно голос подала Наталья.

– Никогда! – Прозвучало это неожиданно жестко. Ей хотелось назвать дочку как-нибудь поинтереснее, посовременнее, поиностраннее. А Мария, Маруся – это так старомодно, так по-деревенски. – Назовем ее Лилией. Лилечкой.

Две женщины, Леночка и Наталья, смотрели друг другу в глаза с ненавистью. Ни одна из них не готова была отступать, и тогда взгляды непримиримых соперниц устремились на Леонида.

– А, делайте что хотите, – сказал он, махнув рукой, и тотчас же ушел. У него было много дел и не было ни малейшего желания участвовать в бабских разборках.

Наталья торжествующе улыбнулась, и в тот же день новорожденную назвали изысканным именем Лилия.

Обескураженная Леночка была вынуждена признать свое поражение. Более того, новая правда жизни предстала перед ней во всей суровости. Она вдруг осознала, что больше не является главной женщиной в жизни сына. То есть если до этого момента она готова была делить статус «главной» с Мусечкой, то теперь стало очевидно, что она перешла в разряд «одной из». Одной из многочисленных женщин в его жизни. А почетное первое место отныне будет разделено между курносой Натальей и ее не менее курносой Лилечкой.

Несчастная Леночка горько плакала в своей комнате, уткнувшись носом в подушку.

– Предатель! – в сердцах повторяла она раз за разом страшные слова. И не было теперь с ней рядом верной Мусечки, которая обязательно нашла бы правильные слова. – Подонок! Кровопийца! Несчастный ублюдок!

За ширмой, там, где раньше кряхтела Мусечка, теперь сопела Лилечка. Эта долгожданная, выстраданная девочка теперь ознаменовала ее, Леночкину, капитуляцию.

* * *

Мусечка умерла очень вовремя, потому что впятером с грудным ребенком в однокомнатной квартире, поделенной перегородкой, пришлось бы невыносимо трудно. А так было просто трудно.

Теперь их жизнь была наполнена бессонными ночами, детским плачем, грязными пеленками, очередями на молочной кухне, коликами и режущимися зубами, изучением младенческого кала и подробным его анализом. От этой бытовухи Леонид приходил в бешенство. Его раздражала суета вокруг Лилечки, он мучился от недосыпа и несварения желудка, его обижало, что его место главного человека в семье заняло это крошечное визгливое существо. Он чувствовал себя нервным, уставшим, обессилевшим и несчастным. Нередко коллеги обнаруживали его спящим в театральной подсобке, а то и вовсе в гримерной. Это злило его еще больше.

Однажды, вернувшись домой, он вошел в маленький коридор, откуда открывался вид в крохотную ванную. Было душно, потно, жарко… Большая грузная Наталья (она серьезно набрала в весе во время беременности и все еще не вернулась к прежнему состоянию) стояла нагнувшись над корытом. В нем благоухали замоченные свежие Лилечкины пеленки. Наталья терла их хозяйственным мылом с остервенением, до скрипа. Тугой ее зад был обтянут хлопчатобумажным халатиком, несколько коротковатым для ее роста. Видно было, как ходят ее ягодицы, как напрягаются могучие, крепкие ноги… Еще секунда, и тонкая ткань порвется под напором этой женской силы.

Она почувствовала его взгляд, поднялась, обернувшись к нему. Он стоял, завороженный. Влажный халат прилип к налитой каменной груди. Никогда еще ее грудь, полная молока, не была так прекрасна и тяжела! Ей даже не нужно белье – она крепкая, мощная, устойчивая… Кудрявый локон прилип ко лбу, над верхней губой застыли капельки пота. От нее пахло мылом и детским питанием, а еще – здоровым инстинктом.

Леонид шагнул к ней, схватил за руку, распахнул трещавший по швам халатик и, прежде чем она успела пикнуть, притянул к себе ее крепкое молодое тело.

А Леночка, укачав внучку, тут же почуяла неладное своим острым любопытным носом. Она выглянула из комнаты, и в глазах ее потемнело.

Вечером того же дня состоялся серьезный разговор. Все трое сидели в кухне.

– Так больше продолжаться не может, – сказала Леночка. – У вас отдельная семья, вы должны жить самостоятельно.

– Мама, ты хочешь нас выгнать? – Глаза Леонида расширились.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – ответила она глухим голосом.

– Но почему, мама? – недоумевал он.

Наталья, в отличие от Леонида, прекрасно понимала, в чем дело: они не могли поделить его и его любовь. Да и видеть друг друга они больше не могли.

– Мама Лена права, – сказала она, и Леночку передернуло от этого простонародного «мама Лена». Становиться матерью этой самозванке она не собиралась. – Нам нужно снять квартиру.

– Но… Чем здесь плохо?

– Всем, – ответили они хором.

И словно в подтверждение, Лилечка громко всхлипнула во сне.

Леночка встала и подошла к Мусечкиному резному сундуку. В сердце кольнуло: она не прикасалась к нему со смерти матери. Но, стиснув зубы, она вскрыла изящный замок. В глазах зарябило от аккуратных пачек денег, перевязанных веревочками. Здесь было все, что она копила пятнадцать лет, с тех самых пор, как Ленечка потратил свои сбережения на кольцо для первой возлюбленной.

– Возьмите. – Она протянула деньги. – На первое время хватит. Здесь вся бабушкина пенсия. Она просила передать тебе после смерти.

Натальины глаза расширились от потрясения. Оказывается, под тощей задницей покойной Мусечки был спрятан целый клад! Сокровища, ценность которых и вообразить было невозможно.

– Но как это возможно? – Леонид по-прежнему не мог понять, что происходит.

– Я не хочу превращаться в бесплатную прислугу. Нянчить ваших детей, убирать ваше дерьмо – нет уж, спасибо, увольте. Я к этому не готова!

– Мама! – возмутился Леонид. Ему и в голову не приходило, что мама может быть чем-то недовольна.

– В конце концов, я еще не старая женщина! Я еще даже на пенсию не вышла. У меня еще может быть своя жизнь!

Леонид был ошеломлен. Такого он точно даже представить себе не мог!

– Мама права, – снова сказала Наталья.

– А кто будет сидеть с Лилечкой?

Леночке стало немного стыдно, ведь она ни одного дня в своей жизни не провела с маленьким сыном наедине, но она лишь устало закрыла глаза руками.

– Я, – ответила Наталья. – Я буду сидеть с Лилечкой.

В глазах свекрови промелькнула благодарность. Это была честная сделка – и полная победа Натальи.

Часть вторая

Лилечка

Надо сказать, что внешность у Лилечки была вполне приятная. Она выросла крепкой, коренастой девицей с глазами какого-то невнятного цвета и пухлыми губками. Одна лишь особенность портила ее наружность: у Лилечки не было лица. То есть физически, оно, конечно, наблюдалось, но вот описать и запомнить его было крайне сложно. Все у нее находилось на своих местах, нигде не выпирало и не выделялось, и от этого совершенно невозможно было, даже при желании, восстановить ее личико в памяти. Лилечка, конечно, об этом не догадывалась, но смутно чувствовала свою непривлекательность, что также становилось причиной ее страданий.

Личностью Лилечка тоже была скучной и блеклой. Интересовало ее немногое. Главную озабоченность вызывала интимная сторона жизни, которая складывалась самым неприятным образом. Ей катастрофически не везло. Душа рвалась к любви, но узость и ограниченность трагически мешали возникновению простого человеческого чувства. Окружающие выглядели для нее мелочными и недостойными, глупыми и грубыми. При этом сама она в собственных глазах выглядела человеком крайне чувствительным и эмоционально развитым. Ей казалось, что ее не ценят, не любят, не оказывают должного внимания, и вообще всячески ею пренебрегают.

Лилечка занимала позицию спрятавшегося в кустах разведчика, который только и ждет, когда его обнаружат, чтобы предстать во всей красе. Мир, по ее мнению, был устроен несправедливо, и она настойчиво, упорно, ждала того момента, когда появится тот, кто распознает все ее скрытые от посторонних взглядов таланты, оценит по достоинству ее тонкую душевную организацию и завладеет наконец ее заждавшимся организмом. Постепенно терпение начинало ее покидать.

Хотя романов в ее жизни было немало, и некоторые даже грозили перерасти в нечто большее, но этого «большего» никогда не случалось. Лилечка была скучной, ленивой, требовательной и капризной. И желающих взвалить на себя такое сочетание вкупе с неинтересной внешностью не находилось.

С Натальей у нее были отношения близкие, более тесные даже, чем незримая, но живая пуповина, связывающая навечно мать и ребенка. Это была близость женская, духовная; соединение двух судеб, унылых и потерянных, двух жизней, не умеющих жить. Они чувствовали друг друга и боялись. Они любили друг друга больной, зависимой любовью и страдали от этой любви. Они ненавидели друг друга в моменты отчаяния, но так же жутко, по-животному, нуждались друг в друге. Это были странные, страстные, тяжелые отношения, где в один клубок сплелись самые разные чувства.

В отличие от Натальи, средняя толковость которой успешно компенсировалась жизненной стойкостью и хваткостью, Лилечка не обладала даже этими качествами. Хотя объективности ради надо сказать, что она была умнее матери и придерживалась современных и прогрессивных взглядов на многие вещи. Но в целом она скорее походила на нее, чем резко отличалась. И, сознавая это, Лилечка злилась еще больше.

В себе она все чаще замечала материнские черты, которые ненавидела: визгливые, почти истерические крики, которые вылетали из ее рта, когда она была зла или чересчур возбуждена; жесты, движения, привычки; медлительность, доставляющая подчас массу проблем; плохие зубы, которые нужно было постоянно лечить, – все, что раздражало ее в матери, она находила в себе; даже прыщик, который вскакивал всегда на одном и том же месте – и у матери, и у дочки. Наталья с возрастом становилась в глазах Лилечки все уродливее: глаза суживались, щеки впадали, покрывались паутиной морщин, а нос торчал посреди лица, как шишка. Лилечка боялась этих изменений, ненавидела их, исступленно пыталась выдавить из себя схожесть с матерью… Несомненно, Наталья тоже видела в Лилечке собственные недостатки, и у каждой были свои счета, предъявляемые друг другу, а вместе с ними – и к жизни.

Но вместе с тем они были самыми близкими людьми на свете. Они понимали неясные, скрытые от посторонних взглядов тонкие колебания души друг друга, чувствовали малейшие изменения и нарушения ее равновесия. Потому так мучительно и одновременно легко было им вместе.

Соня

Главное воспоминание, оставшееся после того лета, – тягучая, липкая, невозможная жара, которая проникала в тело, словно разъедая его, отчего оно становилось размягченным и вялым, как пюре. Он – высокий, плечистый, с чуть седеющей шевелюрой, но все же как хорош! Она – смуглая, с гладкой бархатной кожей, крепкими ногами, цепкими руками, сбитая, ладная. Оба – страстные. Оба – жадные. Оба – беззаботные.

В то лето театр, где служил Леонид, отправили на гастроли в провинциальный маленький городок. А это означало, что придется провести два месяца в глуши, где из развлечений были только заплеванный перрон, пара убогих кафе и краеведческий музей, который располагался чуть ли не в единственном многоэтажном (целых три этажа!) здании из красного кирпича.

Леонид с тоской обнаружил себя стоящим на перроне провинциального городка, пыльного и душного. Скуке не было предела.

Театр привез на гастроли бледный, невнятный, удивительно беспомощный спектакль, несъедобный, как недоваренная картофелина. Режиссер – низенький, толстенький, неприятный тип с лысиной и крохотным крысиным хвостиком на затылке – был вечно недоволен, и раздражение его нередко выливалось в крик. В такие моменты опасно было оказаться рядом, потому что он активно жестикулировал, ругался матом и брызгал слюной. Леониду он чем-то напоминал отца, но без его таланта, дерзости и харизмы, поэтому репетиции были недолгими, но мучительными, а полное отсутствие мысли в глазах режиссера и бесконечная его нервозность вызывали волну гнева и разочарования.

Леонид слонялся по городу, абсолютно не зная, чем себя занять. От театра ему выделили комнату в общежитии со столовой. Он обошел городишко вдоль и поперек, но ничего примечательного не обнаружил. Кроме местного музея, смотреть было абсолютно не на что.

Бродя однажды по музею и в очередной раз пялясь на какие-то глиняные горшки, которые с гордостью выдавали за наследие древних племен, кочевавших по местным степям, он наткнулся на отряд пионеров во главе с боевой их вожатой. Она была ужасно хорошенькой: матовая кожа цвета кофе с молоком, черные волосы, несколько резковатые, даже грубые черты лица, которые, впрочем, придавали пикантность ее облику, горящие глаза… Он не мог оторвать взгляда от этой провинциальной амазонки и как завороженный следовал за ней из зала в зал. Она заметила его, зарделась, сердито сморщила лобик. Нарочито громко фыркнув ему что-то о присутствующих детях и зыркнув лукаво так, что стало жарко, она скрылась из виду, уводя за собой скучающих школьников. Ошалевший, он пошел за ней.

Соня жила с мамой в маленьком двухэтажном домике. Кроме мамы, учительницы музыки, была еще громадная овчарка Буся – довольно невоспитанная и даже агрессивная животина ростом с теленка, которую Соня обожала, и та отвечала ей взаимностью. Мама рано ложилась спать, и Соня назначила свидание Леониду в полночь. Их обоих завораживали эти полные опасности и романтики ночные встречи. В первую же ночь он попытался пробраться во двор и был встречен страшным лаем Буси, не разделявшей любовного трепета своей хозяйки.

Соня почему-то совершенно не учла такой возможности. Она выскочила во двор и увидела, как Буся загнала Леонида в угол и отчаянно кроет его своим собачьим матом.

– Буся, фу! – крикнула Соня недовольно. Впрочем, это замечание несколько припозднилось, потому что овчарка успела разбудить не только Сонину маму, но и всех соседей вокруг.

– Соня, что там? – послышался сонный голос.

Сонина мама Эсфирь Борисовна вышла вслед за дочерью на призывный лай Бусечки. В легком халатике, накинутом поверх ситцевой ночной рубашки, в старых тапочках и без привычного шиньона, с которым не расставалась в дневное время, она выглядела так, как и положено шестидесятидевятилетней даме: тонкие редкие волосы свисали до плеч, глубокие морщины избороздили лицо, под халатом просвечивали большие дряблые груди.

Эсфирь Борисовна до выхода на пенсию служила хормейстером в музыкальной школе. Жизнь ее была подчинена строгому распорядку: прослушивания, репетиции, подбор репертуара, снова прослушивания и репетиции, и венец трудов – отчетный концерт в актовом зале в присутствии районной комиссии и руководства школы. Эсфирь Борисовна отдавалась своей профессии со страстью, как, впрочем, и все делала в жизни. Для нее не было страшнее оскорбления, чем фальшиво взятая нота или опоздание на репетицию. Она была требовательным педагогом, беспощадным к учащимся, зато к любимчикам, которых совершенно бессовестным образом выделяла среди других, проявляла почти материнскую нежность. За это, конечно, она не раз получала выговоры и даже взыскания, но поделать со своей пылкой натурой ничего не могла. Теперь, на пенсии, она давала уроки музыки немногочисленным ученикам, периодически вступая с ними в конфликты или, наоборот, в порыве любви напаивая чаем и задаривая конфетами.

Личная жизнь Эсфирь Борисовны, несмотря на огненный характер, не сложилась совершенно. Муж погиб в самом начале войны, осенью 41-го. Единственный сынок вскоре умер от воспаления легких. Осталась Эсфирь Борисовна совершенно одинокой. Всего и радости, что хор, ученики, музыкальная школа и отчетные концерты… Наверное, она так бы и состарилась, если бы на излете женской жизни не произошло событие, навсегда изменившее ее биографию.

После одного из концертов, пришедшегося как раз на очередную годовщину революции, случился конфуз. То есть конфуз приключился не на концерте, а после него, когда педагогический состав в честь праздника накрыл на стол и закатил настоящий пир: бутерброды с балыком, яйца, фаршированные паштетом, шпроты с маслом, шербет, халва и рахат-лукум.

Выпивали, конечно, в честь победы дела революции, да и просто так, для души. Поднимали стаканы, произносили тосты. Эсфирь Борисовна быстренько скомпоновала хор из учителей, и вместе они исполнили «Смело, товарищи, в ногу» и «Интернационал». При этом, когда доходили до слов «вставай, проклятьем заклейменный» и «вся власть народу трудовому», пели с особенным чувством, а некоторые исполнители даже смахивали слезу.

В общем, хорошо посидели, душевно. В особенно приподнятом состоянии духа пребывал директор школы, он же народный композитор, фронтовик, лауреат Всесоюзной премии и просто классик. Человек он был крупный во всех отношениях: высокий, плотный, с гладко выбритым лицом (только борода торчала длинным седым клоком!), с развесистыми черно-седыми бровями, которые в те времена еще не вошли в моду. У него был сильный певучий бас, за что Эсфирь Борисовна его просто обожала. Подвыпивший классик национальной музыки вдруг, сам того, по-видимому, не ожидая, воспылал страстью к влюбленной в него чисто платонически Эсфирь Борисовне, пребывавшей к тому моменту в конце четвертого десятка лет и давным-давно позабывшей, какой бывает мужская любовь.

После этого торжества отношения их никак не развивались, да и не могли бы, потому что классик начисто забыл о происшествии, а Эсфирь Борисовна хоть и бережно хранила воспоминания, но благоразумно не строила никаких планов и надежд не питала… До того самого момента, пока не обнаружила себя в несколько затруднительном положении. Поначалу она решила, что никакое это не положение, а нормальный процесс угасания детородной функции женского организма. Но месяце на пятом, когда уже невозможно было списывать недомогания на газы, плохое пищеварение, на несварение желудка, а в животе почувствовалось отчетливое шевеление, Эсфирь Борисовна признала неизбежное: она была беременна. И аккурат к своему пятидесятилетию родила девочку, которую назвала в честь своей матери Софьей. А отчество дала свое – Борисовна. Классику об этом сообщили вскользь, и он, рассеянно улыбаясь сквозь усы, походя передал сто рублей.

Теперь, спустя девятнадцать лет, заспанная Эсфирь Борисовна наблюдала не вполне привычную и совсем неприличную сцену во дворе своего дома.

– Сонечка, это что такое? – спросила она строго.

Соня, красная от стыда, пролепетала еле слышно:

– Это ко мне, мама. В гости… – и совсем было засмущалась, так что по ее хорошеньким щечкам полились слезы.

– А почему, можно узнать, этот гость посещает нас в такое время?

На это ответила Буся громким лаем. Леонид никогда не чувствовал себя в таком дурацком положении: он, взрослый женатый мужчина, с положением и наградами, стоит, зажатый в угол злобным псом посреди ночи в чужом доме, да еще и в чужом городе, на свидании с девушкой, которую он видел второй раз в жизни. Более идиотской ситуации представить себе было невозможно. Видимо, об этом же думала и Сонечка, которая уже не скрывала рыданий от переживаемого позора.

Первой пришла в себя Эсфирь Борисовна.

– Успокой собаку! – приказала она дочери.

Сонечка бросилась к Бусе, крикнула ей строгое «Фу!», схватила за загривок. Буся еще возмущалась некоторое время, но вскоре с недовольным ворчанием залезла в свою конуру.

– Ну что ж, молодой человек, – милостиво проговорила Эсфирь Борисовна, – если уж случилась такая ситуация и нам всем уже не суждено выспаться этой ночью, будьте добры к нам на чай.

Таким образом она давала понять, что Леонид имеет шансы переквалифицироваться из разряда ночных хулиганов в любимчики. Хотя это звание еще пришлось заслужить, что для многоопытного Леонида не составило большого труда, и утро они уже встречали смехом, анекдотами, бесчисленным количеством выпитых чашек чая и съеденных сушек с вареньем, а прощались, дружески целуясь в щеку и взяв с Леонида твердое обещание навестить их еще, на этот раз в приличное время и в приличном виде.

– Обещайте, что непременно к нам придете! Таких симпатичных мужчин в нашем доме еще не было, – кокетливо сказала Эсфирь Борисовна, протягивая Леониду изящно согнутую маленькую натруженную руку со вздувшимися от ежедневных фортепьянных упражнений венами.

– Мама! – вспыхнула Соня.

– Конечно, конечно, – ответил Леонид, прижимая руку к губам. – Приду непременно.

Та блаженно улыбнулась. А Соня, расставаясь с ним возле калитки, проводила его долгим влюбленным взглядом, который Эсфирь Борисовна, естественно, не могла не заметить.

– Значит, так, – сказала она, когда дочь вошла в дом. Соня знала, что это «значит, так» – преамбула к неприятному разговору, в продолжение которого ее будут отчитывать или даже ругать. – Соня, – произнесла она многозначительно, – ты уже не маленькая, ты превратилась во взрослую женщину. Женщину, которая интересна мужчинам.

Бедная Соня от таких слов вжалась в стул.

– Ты должна знать, – продолжала Эсфирь Борисовна нравоучительно, – что мужчины – это не только цветочки и конфеты. Мужчинам этого мало. Они хотят от женщины большего. Надеюсь, ты понимаешь меня? – Она посмотрела в лицо дочери долгим изучающим взглядом.

Эсфирь Борисовна вдруг с ужасом обнаружила, что ее маленькая девочка, рожденная при таких непредвиденных обстоятельствах, с трудом выхоженная, со страданием выращенная, совсем отдалилась от нее. Она, конечно, не могла не понимать, что рано или поздно это произойдет, но сегодня вдруг осознала со всей мучительной откровенностью: ее Сонечка больше не ее. С этого момента и до самой смерти она – отдельная личность, которой, возможно, вскоре придется учиться жить самостоятельно. И ощущение собственной старости, собственного близкого конца укололо резко и пронзительно. Правда, Эсфирь Борисовна попыталась скрыть это, придав голосу еще большую суровость:

– Ты понимаешь, о чем я? – Она впилась в Соню взглядом, отчего та побледнела еще больше.

– Понимаю, мама, – прошептала она наконец еле слышно.

– Значит, так, – повторила Эсфирь Борисовна, – будешь с ним спать – убью к чертовой матери!

– Мама! – опять вспыхнула Соня. – Что ты такое говоришь?!

– Даже думать не смей, дура! – грозно произнесла Эсфирь Борисовна. – И чтоб я его больше здесь не видела!

С этими словами она удалилась в свою спальню, легла в постель и закрыла глаза. Что делать со взрослой дочерью, она не представляла. Как уберечь ее от беды – тоже не знала. Вместе с тем она чувствовала, что время ее убегает, уносится с дикой скоростью, и вскоре она уже ничего не сможет сделать, чтобы уберечь свое единственное дитя от того страшного и жестокого мира, в котором ей предстоит жить. Эсфирь Борисовна вновь почувствовала тупую боль в груди, как будто тяжелая плита давила на нее всей своей тяжестью. Боль отдавала в руку, в спину, даже в челюсть. Такое с ней часто случалось в последнее время, но, слава богу, каждый раз отпускало. Вместе с болью пришел страх – нет, не за себя. Она свое отбоялась – острый страх за Соню, которой придется в одиночку выживать в полном опасностей мире.

Но она не смогла уберечь дочь от этого романа, покрытого тайной и оттого особенно соблазнительного, который ввиду обстоятельств оставался абсолютно невинным, если не считать страстных поцелуев под ночным жарким небом и клятв в любви. Два летних месяца провели они вместе – мучительных, долгих, почти бесконечных, но вместе с тем наполненных таким упоительным ароматом счастья, от которого сносило голову. Вокруг города раскинулись небольшие рощи, и она знала их прекрасно. Здесь росли арчи – небольшие хвойные деревья с мягкими иголками. Воздух, пропитанный испарениями, немного пьянил. Они гуляли среди зарослей можжевельника, шиповника, барбариса и жимолости. Иногда попадались кусты малины или крыжовника, они объедали ягоды и смеялись.

Ее раскосые восточные глаза, черные волосы, крупный, как у матери, нос с горбинкой, пухлые губки – все вызывало у него восторг и желание. Но он сдерживал себя, что для него было совершенно нехарактерно. Он берег ее, как луч солнца, который пробивался сквозь переплетенные в тугой узел заросли можжевельника, как горный тюльпан, пробивший себе путь к солнцу сквозь суровую сухую землю, как куколку бабочки, свернувшуюся в ожидании своего расцвета. Он начисто забыл и про Наталью, и про Леночку, и даже про маленькую Лилечку. Все его мысли, все желания были направлены на нее – смешливую, веселую, жаркую и в то же время такую неприступную Соню. Леонид сам не заметил, как влюбился. Из-за ее свежести, юности, недоступности, из-за его вынужденного воздержания и смирения эти два месяца его «дачной любви» были самым глубоким эротическим переживанием в его жизни. Они мечтали о далеких странствиях, веселых походах, о том, что вместе проведут всю жизнь и она будет полна впечатлений, радости, удовольствия и любви.

Наталья

Оставшись на лето в пыльном, жарком городе, где даже тень и прохладная вода арыков не спасала от зноя, Наталья скучала. Они теперь жили в собственной кооперативной квартире, где все было обустроено по ее вкусу. В эмалированных кастрюлях варился ее суп, в красных банках стояли сахар и мука, которые она сама купила, в холодильнике были заморожены самодельные пельмени. Здесь царил ее дух. Леонид был всегда одет в выглаженную рубашку и чистые брюки, Лилечка носила пышные банты, а сама Наталья выглядела скромно, неброско, чистенько – как прислуга. Ей хотелось вырваться из этой однотонной, унылой рутины, от бесконечных домашних дел. У нее совершенно не было друзей, и ее одиночество давило на нее. К тому же внутреннее чутье подсказывало, что Леонида ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра, особенно на такое долгое время.

И она решила поехать к нему.

* * *

Когда Леночка закрыла дверь и впервые оказалась в своей квартире, не разделенной больше ширмой, ее поразили огромные размеры комнаты. Столько лет прожила она здесь, но не представляла себе размеров своего жилища. Гулкое эхо отскакивало от голых стен, скудная мебель казалась убогой и неказистой в большой опустевшей комнате. Здесь больше не было привычных запахов, звуков… Не было Натальи, зудящей, как зубная боль! Леночке иногда даже хотелось, чтобы она снова появилась, снова начала раздражать ее, выводить из себя. Но было тихо. Было мертво.

Со вздохом уселась она на старый протертый диван, который вернулся на свое место после того, как молодые вынесли кровать на пружинах, закрыла глаза и поняла, что это место станет ее последним пристанищем. Что никогда и никуда она не уйдет из этой квартиры, что здесь доживет последние свои дни. И что впереди ее не ожидает ничего, кроме тоскливого одиночества и медленного увядания.

Сама того не замечая, Леночка превращалась в копию Мусечки, только с дурным характером. Она так долго мечтала о свободе, о жизни только для себя и только в свое удовольствие, что когда эта жизнь наконец началась, то выяснилось, что никаких удовольствий-то и нет. Ее дом теперь все больше напоминал сырой склеп, куда с трудом проникал солнечный свет. И как она раньше этого не замечала?

Теперь она вместо Мусечки заняла почетное место возле окна. Раскладывала пасьянсы, читала, слушала радио… И часами глядела, как проходит мимо чужая жизнь. Это было намного интереснее, чем ее пустота.

Кроме того, ее беспокоила еще одна вещь: уже давно она ощущала неприятное давление в груди, с левой стороны. Она утешала себя, что проблема в неудачном бюстгальтере, и все наладится, но для проформы осматривала себя в душе каждый вечер. Как-то нащупала уплотнение размером с горошину под левой грудью. Потом, разглядывая себя в душе, увидела, как ее тень в тусклом свете лампочки падает несколько неестественно. Сначала она не поняла, в чем дело, а потом догадалась – то, что она ощущала внутри, теперь стало вырываться наружу. Она похолодела, но решила не сообщать об этом сыну и продолжила проводить ежедневные исследования. Наконец, когда стало невмоготу, она отправилась к врачу. Правда, и этот факт утаила.

* * *

Наталья появилась на пороге с Лилечкой, и Леночка почему-то даже не удивилась – лето, каникулы… Она была рада видеть внучку и особенно радовалась, когда обнаруживала в ней собственные или Ленечкины черты – например, упрямство. Правда, у Ленечки оно проявлялось скорее в своенравии и несколько покровительственном отношении к женщинам, его окружавшим, а у Лилечки сопровождалось долгим пронзительным воем такой интенсивности, что вынести его не было никаких сил, и поэтому она всегда побеждала. Лилечка была румяная, толстенькая, словно калорийная булочка, она улыбалась, обнажая мелкие редкие зубки. Леночка была рада видеть ее и тут же усадила к себе на колени.

– Елена Константиновна, вы не могли бы последить за Лилечкой? – попросила Наталья.

– Да. До вечера.

– Нет… – Она замялась. – Я имела в виду, что хотела бы оставить ее на несколько дней. Может быть, на месяц.

Леночка застыла на месте с открытым ртом.

– Зачем это? – наконец сумела произнести она, с трудом приведя челюсть в положенное ей состояние.

– Елена Константиновна, я хочу поехать к Лене.

Леночка снова замерла. Никогда в жизни ни она, ни какая-либо другая женщина не имела права вмешиваться в творческий процесс ее сына. И вот, пожалуйста, Наталья собралась к нему ехать, бросая ребенка на престарелую мать! На больную мать! Эта интриганка и психичка даже ни разу не поинтересовалась, как она себя чувствует. Но, подавив в себе ярость, она лишь спросила:

– А он об этом знает?

– Нет, – ответила Наталья, чуть смущаясь. – Я хочу сделать ему сюрприз.

«Здрасьте, приехали. Она собирается сделать ему сюрприз! А накакать на голову она не собирается?»

– Если Леня не приглашал тебя, то я даже не знаю, стоит ли тебе ехать… – начала было Леночка.

– Елена Константиновна, умоляю, пожалуйста! – Наталья сделала такую мину, что Леночка на секунду испугалась: а вдруг это опять приступ?

– Но как ты себе это представляешь?

– Все просто. Я поеду на поезде. Только проведаю его, а потом сразу вернусь. Я буду звонить, честно. – Леночка была в ужасе. Нельзя сказать, что ее день был расписан по минутам и она была так уж сильно занята. Но остаться с ребенком на неопределенное время совершенно не входило в ее планы. – Я вас очень прошу, – умоляла Наталья глухо, и Леночка опять испугалась, как бы ее снова не накрыла волна безумия.

– Ну, хорошо, – пробормотала она.

* * *

Поезд был старым, нечистым, вонючим и серым. Все вокруг было серым – пейзаж за окном, размытый, почти неразличимый, где изредка попадались шары перекатиполя, старые иссохшие кустарники да чахлые цветы, еле пробивавшиеся сквозь песок и сухую землю; занавески – закоптившиеся от чужих дыханий, мыслей и пота… И на душе было так же серо и грустно. В купе она оказалась с низкорослым, толстым и безобразным человеком с жеваными желтыми усами по имени Вилен Владимирович. Поначалу Наталья категорически отказывалась с ним поддерживать разговор. Попутчик не вызывал ничего, кроме брезгливости.

На пятом часу пути стало невыносимо душно, потно и противно. Наталья начала задыхаться, и ничего не оставалось, кроме как попросить Вилена Владимировича открыть форточку. Тот мигом оживился, сбегал за водой, откачал Наталью, и деваться уже было некуда, хотя бы из простой вежливости.

– Мы, по-моему, где-то с вами уже встречались, – начал глупый разговор отвратительный попутчик.

– Это исключено, – отрезала Наталья. Правда, улыбнулась, а то ведь неудобно.

– Нет-нет. Мы определенно с вами где-то встречались. Дайте подумать… – В задумчивости Вилен Владимирович был еще безобразней: жирное лицо напряглось, усы зашевелились, а толстенный живот навалился на стол. Вдруг глаза его просияли радостью, и он сказал:

– Я вас помню! Вы жена артиста! Я видел вас где-то… Где же это было… А, не важно. Главное, что я вас узнал!

Наталью передернуло. Еще не хватало, чтобы он к ней в друзья набивался. Все же она вежливо ответила:

– Может быть…

– Не может быть, а совершенно точно! Я же фотограф, у меня память колоссальная. Все помню. Вот хотите, я вам сейчас скажу, в каком наряде вы тогда были?

– Ну, скажите.

– В темно-синем брючном костюме и шикарной красной блузке. Я вас тогда сразу заметил. А? Каково?

– Впечатляет. Извините, что-то мне опять нехорошо, – попыталась отвязаться от него Наталья.

– Что, опять воды? – испугался Вилен Владимирович. – Я щас.

– Не надо воды. Я лучше вот почитаю.

– Ага, почитайте.

Но разошедшегося соседа остановить уже было невозможно. Немного помолчав, он опять начал:

– А вы вообще-то хорошо смотритесь вместе. Знаете, такая красивая статная пара. Это я вам как фотограф говорю. Кстати, хотите, я сделаю вам фотографии? Сразу штук двадцать, такой миленький альбомчик с вашим изображением? И мне одну карточку подарите – на память.

– Нет, спасибо, не надо.

– А вы куда едете, если не секрет? К мужу?

– К мужу.

– А-а. Я сразу понял, что к мужу. Вид у вас такой… Немножко печальный. Вы уж извините.

– Не вижу никакой логики. Я еду к мужу, и вид у меня поэтому очень радостный.

– Да не врите вы. Я же фотограф, все сразу вижу. Скажите, он вам изменяет?

– Что вы себе позволяете?

– Да ладно вам. Мы тут вдвоем, ночь… Спать все равно не получится – душно очень. Так что давайте поговорим. Я же вижу, у вас на душе муторно. Я ж фотограф…

– Да что вы заладили – фотограф, фотограф.

– А я в каком-то смысле инженер человеческих душ. Вот человека сфотографирую – и сразу видно, что у него в душе творится. А вам плохо, вижу. Он вам изменяет?

– Я требую немедленно прекратить эти ваши глупые разговоры!

– Изменяет, сразу вижу. Я ж… да… и зачем такой женщине изменять… Ну, с другой стороны, он же человек искусства. Я вот тоже – фотограф. Тоже жене изменяю.

Наталья встала.

– Извините, я не намерена выслушивать ваши гадости.

Она вышла в коридор, нашла проводника и потребовала переселить ее в другое купе.

– Мест нету, – отрезал тот, – куда я вас посажу? Весь вагон забит. Нету мест.

– Ну, может, в другой вагон?

– Женщина, вы че? Я из-за вас поезд останавливать буду, что ль?

Наталья со вздохом вернулась в купе. Вилен Владимирович с аппетитом ел жареную картошку с луком и запивал водочкой.

– Здравствуйте! – осклабился он. – Ну что, подышали? – Наталья уселась и сердито взглянула на него. – Вот смотрю я на вас, Наталья, кажется? Вот смотрю и удивляюсь – какая восхитительная женщина и все одна. Мужик-то ваш небось в разъездах всегда?

– У нас прекрасная семья, и прошу вас оставить меня в покое.

– Ага, ага. Как скажете.

Прошло еще полчаса. Наталья задремала, но вдруг резко открыла глаза, почувствовав на себе чужой неприятный взгляд. Над ней, низко наклонившись, стоял Вилен Владимирович и вглядывался в лицо.

– Какие великолепные у вас черты! Я ж фотограф, у меня интерес профессиональный.

– Что вы от меня хотите? – вздохнула Наталья.

– Я? Абсолютно ничего. А вот вам явно стоит выговориться. Вот, выпейте, и давайте поговорим.

Он сунул ей в руку рюмку водки. Она вздохнула и покорно выпила.

– Ну вот, а теперь рассказывайте. – Вилен Владимирович уселся поудобнее.

– Что еще вам рассказывать?

– Все. Все, что вас гложет.

– Ничего не гложет.

– А вот это неправда. Я ж вижу. Я, надо сказать, всю вашу жизнь вижу, на тридцать лет вперед. Да-да, не смейтесь! Я вижу, что вам с мужем вашим не жить. Ваша жизнь намного длиннее этих отношений.

– Да что вы знаете…

– Все. И то, что вам до смерти надоело постоянное ожидание. И то, что вы совершенно не реализованы как женщина. И то, что он неизвестно чем там занимается на своих гастролях. И вы все знаете. Вот скажите, вы ведь девушкой замуж выходили?

– Да.

– И, конечно, мужу никогда не изменяли.

– Никогда.

– А когда вы были в последний раз близки?

– Да что вы себе позволяете…

– Недели две назад, да?

– Три.

– Три. А лет вам…. Щас угадаю, я ж фотограф. Лет вам где-то двадцать пять – двадцать шесть. Да?

– Да.

– Ну вот, видите, какой у нас с вами милый разговор получается.

Вилен Владимирович встал, дотянулся до нее и крепко поцеловал в губы.

– Да что ж это такое? – возмутилась Наталья.

– Да не ломайтесь вы. Вы жизни совсем не знаете, хоть и корчите из себя взрослую. Вы ж не видели ничего. Заперлись в своем мнимом семейном счастье и не видите ничего вокруг… – Наталья замолчала. – Мы же оба с вами знаем, чем дело кончится. И не мучайтесь вы так. Я вас всему научу. Это жизнь. А вы ее не знаете. Я ж вижу, я ж фотограф…

Закончилось все так, как и обещал Вилен Владимирович. На его жирном потном теле она обнаружила массу неприятнейших бородавок, родинок, мелких шрамов, ссадин и каких-то подтеков. У Леонида тоже была бородавка на шее, он любил ее трогать в задумчивости. Но она была такая нежная и родная… Когда все закончилась, Наталья брезгливо оделась и выбежала в коридор. Долго стояла в очереди в туалет, а потом остервенело отмывалась от грязного тела Вилена Владимировича. Но отмыться было невозможно – ее кожа пропахла отвратительным, невозможным запахом, и казалось, она сама стала такой же невозможно безобразной…

Вилен Владимирович тем временем довольно почесал брюшко и улегся спать в приятном изнеможении.

* * *

Леонид стоял возле зеркала, разглядывая себя.

Еще повезло, что ему, как исполнителю главной роли, выдали отдельный номер в гостинице. Остальным пришлось жить по двое, а то и по трое. Увы, до сих пор он так и не воспользовался этой счастливой возможностью и вот уже два месяца ночевал в полном одиночестве. Соня, трогательная и нежная, как едва распустившаяся фиалка, стыдливо краснея, позволяла ему совсем немногое, каждый раз с трудом сдерживая порыв страсти. Но ни разу не нарушила она слова, данного матери, то ли от страха, то ли от природной скромности. Леонид был раздражен и разочарован, конечно. Слишком манила его эта девочка, юная, воздушная, теплая, с глазами, полными любовной муки и слепого доверия.

Разглядывая себя в зеркале, он был недоволен. Если с плешью он научился бороться при помощи прически (когда удавалось достать бриллиантин, что было роскошью, его расходовали медленно и бережно, когда не удавалось – приходилось зачесывать волосы назад и брызгать лаком «Прелесть»), то с животом было сложнее. Конечно, при его росте и телосложении это не так бросается в глаза, но Леониду было неприятно. Он чувствовал, что начинает стареть. А тут маячит эта девочка с влюбленными глазами, дразнит своей молодостью и красотой… От этого уже совсем тоскливо становится.

Итак, Леонид, обнаженный по пояс, стоял перед зеркалом и рассматривал себя. Его обуревали разные чувства – от злости, обиды и досады до тихого смирения и даже удовлетворения. Вдруг в дверь постучали – тихо, как будто конфузливо, – и он застыл на месте. Неужели она? Она пришла, хотя он и перестал уже надеяться – а он тут в трусах, перед зеркалом! Леонид заметался по комнате, пытаясь натянуть на себя брюки, рубашку, даже галстук зачем-то нацепил – криво, правда… И снова стук. На этот раз чуть более смело, чуть сильнее и настойчивее.

– Иду, иду! – крикнул он, влезая в туфли без носков. Наконец кое-как привел себя в порядок и открыл дверь.

На пороге стояла Наталья.

– Ты? – Он не сумел скрыть удивления.

– Я, – ответила она просто, протискиваясь между дверью и мужем.

– Откуда ты здесь взялась?

– Приехала, – сказала она, усаживаясь на кровать. – Соскучилась.

– Но мы же не договаривались…

– Не договаривались. Прости, – глянула на него она, снимая с отекших ног туфли, расстегивая блузку, стягивая юбку. Все эти вещи, пахнущие изменой, были отвратительны. От них нужно было избавиться как можно быстрее.

Он закрыл дверь, все еще ошалело глядя на нее.

– А где Лилечка?

– С твоей мамой, – ответила она, лежа на кровати полуобнаженная.

– С мамой? – Глаза его расширились еще больше.

– Да, – ответила она просто. – А почему тебя это так удивляет?

– Ну, вы же с мамой не ладите…

– Ладим. – Она в изнеможении вытянула руки за головой. Больше всего на свете ей сейчас хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, чтобы вытравить из памяти мерзкие подробности поездки.

Но Леонид проявлял садистскую тупость:

– И как она отреагировала?

– Господи, ну зачем все эти вопросы? – простонала Наталья устало. – Просто я решила тебя навестить, разве нельзя?

– Можно, – пробормотал он.

Приезда жены он, конечно, не ожидал, и все планы, все мечты о свободе теперь катились к черту. С другой же стороны, учитывая несговорчивость Сони, в ближайшее время никакой личной жизни не предвиделось. А тут лежала Наталья – томная, уставшая, с длинным белым телом, все еще молодым и гладким, такая привычная, знакомая, уютная, как старый просиженный диван, в котором опытный хозяин знает каждую вмятину, каждую выпирающую пружину и может на ощупь определить, где находятся потертости и шероховатости. Вмиг забыв о своих недавних сомнениях, он прыгнул в постель. Наталья была прохладной и мягкой. Он уткнулся носом в ее грудь, и она лишь успела подумать, что никогда еще не пользовалась таким спросом.

* * *

«Почему, почему, почему это случилось?» – спрашивала она себя и тут же сама отвечала: «Просто потому, что случилось». Было невыносимо мерзко от этого глупого, неправильного ответа. Леонид давно уже спал рядом, а его жена впервые испытала муки бессонницы, еще не зная, что она станет ее верной спутницей на долгие годы.

Она ненавидела и уничтожала себя, корила и упрекала, металась, не находила себе места и с почти мазохистским удовольствием смаковала подробности своего падения. Не могла себе простить того, что сама, по собственной воле, совершила этот отвратительный, ничем не оправданный поступок. Вспоминала омерзительность ситуации, оплакивала свою глупость, мучила и оскорбляла сама себя, страдала… Никак не находила сил забыть эту гадость. И не было ответа, зачем это произошло в ее спокойной правильной жизни.

Ее внутренний мир, еще невинный, представлялся черной туманной массой. Ошибки и неправильности пробивали эту черноту насквозь, образуя дыры и резанные, будто лезвием, полосы белого света. Они отдавали ноющей, непроходящей и необратимой болью, и что самое страшное – залатать эти дыры было совершенно невозможно, они остались в ней навсегда, и эта белизна разрасталась, расплывалась, расползалась и грозила проглотить ее душу целиком.

И вдруг ей стало страшно. Страх накатил сверху. Она увидела, как потолок, совершенно белый, опускается, неумолимо приближается, медленно, но неотвратимо.

Она пытается подняться, убежать, спастись, но не может – что-то крепко держит ее, словно тиски. Она плачет, сопротивляется, пытается разодрать сети, которые, как паутина, затягивают ее все сильнее, она, как муха, бьется, но все ее усилия напрасны, она в ловушке, из которой нет выхода, она обречена. Она кричит – яростно, истошно. Она дрожит, липкий пот облепляет ее, она задыхается, страх полностью поглощает ее…

– Проснись! Проснись! – Ветер хлещет по щекам, капли дождя заливают лицо, она открывает глаза. Леонид стоит рядом, пытается ее утихомирить. Это не ветер, это пощечины. Это не дождь, это слезы. Это она, совершенно обезумевшая, потеряла над собой контроль. Она глядит ошарашенно вокруг. Медленно поднимает голову с подушки. Все как и прежде: скудная обстановка гостиничного номера, жесткая чужая кровать, рядом – муж, совершенно чужой. И страха как не бывало.

– Я уже минут пятнадцать пытаюсь тебя разбудить. Что это было?

– Не знаю… – протянула она. – Дай мне попить, пожалуйста.

Он налил ей воды в стакан, она жадно выпила.

– Не знаю… – повторила она.

Тогда она еще не знала: с ней впервые случилась паническая атака, и отныне эта напасть будет преследовать ее. Иногда атаки будут заставать ее днем в самых неожиданных местах, но чаще всего настигать ее ночью. Каждый раз прикосновение мужа начнет вызывать сначала тревогу, затем переходить в страх, панику и наконец в истерику. Она будет бороться с этими приступами, принимать успокоительные таблетки, посещать психолога и психотерапевта, иногда принимать курс антидепрессантов. Но все это будет иметь временный эффект, потому что главное, что будет преследовать ее, – это предвосхищение новой атаки. И ужас от этого ожидания даже страшнее, чем сам приступ.

В итоге оба они сойдутся во мнении, что им не стоит делить постель, так безопаснее и спокойнее обоим. Они заключат своего рода негласный договор о полной свободе сексуальной жизни. То есть подразумевалось, конечно, что свобода – только для мужа… А Наталье секс будет внушать только отвращение.

* * *

Следующие недели они провели вместе. Он отчаянно пытался улучить момент, чтобы встретиться с Соней, объясниться, рассказать ей о своей любви, о том, что он не сволочь какая-нибудь, а обычный женатый мужчина. Но Соня и сама видела его в центральном парке, куда он приходил под руку с женой, видела его, заглядывая в окно единственного полуприличного ресторана, где он сидел в окружении других актеров, видела его, стоя на перроне, когда он, садясь в поезд, мельком взглянул на нее, и этого мгновения было достаточно для того, чтобы понять, что она для него – не более чем недоразумение, случившееся пыльным душным летом в провинциальном городе.

* * *

Он даже рад был, что эта история закончилась именно так – без лишних слов и обещаний. Усевшись в уютное теплое купе, взяв в руки газету, принюхавшись к запаху картошки в мундире с чесноком и укропом, которую заботливая Наталья умудрилась организовать даже в чужом городе, он начисто забыл и о трогательной в своей первой любви Соне, и о ее до смешного строгой матери, и об их походах в лес, и о страстных запретных поцелуях под ночным небом, и о слезах в ее красивых черных глазах. Забыл обо всем, потому что дома его ждала работа, Леночка и маленькая Лилечка, а рядом суетливо шуровала Наталья, которая всегда находила, чем занять себя, будь то в поездке или дома.

И это была его настоящая жизнь.

Соня

С годами Соня стала красивой женщиной с черными вьющимися волосами, чуть тронутыми сединой, которую она отказывалась закрашивать по принципиальным соображениям, и даже это выглядело весьма сексуально. Соне нипочем нельзя было дать ее лет: рост, осанка, яркость, уверенность в себе придавали ей необычайную привлекательность. Ее жизнь состояла из бесконечных поездок, встреч, деловых обедов, публичных лекций и консультаций. Рабочий график был расписан на несколько месяцев вперед. Она кайфовала от такого темпа и не представляла, как можно жить по-другому. Точнее, иногда она пыталась себе это представить, но одна лишь мысль внушала ей ужас. Нет, она бы ни за что не хотела стать домашней клушей и охранять свой привычный, теплый, насиженный курятник! Ей хотелось впечатлений и эмоций, и ей всегда всего было мало.

Она освоила модную профессию психолога и стала вести частную практику. Правда, вскоре заскучала, хотя работу свою любила. Но ей было этого мало, ее деятельная натура требовала большего. Соня начала вести блог в популярной соцсети. Раньше других она обнаружила, что в виртуальном пространстве скрыты большие, практически бесконечные ресурсы, которые надо лишь научиться добывать, как извлекают из недр полезные ископаемые. Ее Ютюб-канал пользовался бешеной популярностью, у нее было множество подписчиков, ее видео и посты собирали тысячи лайков, что не могло не тешить самолюбия. Для некоторых особенно страстных подписчиц она была «иконой стиля» и «примером для подражания». Про себя Соня, конечно, посмеивалась, но не могла не отметить, что ей была приятна и эта мелкая лесть, и эта пошлая ложь.

Перебрав несколько психологических техник и подходов, она решила, что ей будет интереснее всего заниматься финансовой психологией – то есть впаривать публике истории про то, как можно быстро обогатиться, не утруждая себя работой. Вскоре она стала выступать перед публикой, которой ее лекции нравились, и Соня даже сама начала верить в ту чушь, которую несла.

Она была успешной женщиной, востребованным профессионалом и зарабатывала прекрасно. В ее жизни было много мужчин, событий и денег. Были дорогие рестораны, романтические свидания, новые проекты, длительные перелеты и абсолютная свобода.

* * *

Вскоре после несчастной первой Сониной любви умерла Эсфирь Борисовна. Однажды, когда Сони не было дома, она почувствовала тяжелую тянущую боль, и на этот раз она была сильнее, чем обычно. Сковало грудь, сжало челюсть, схватило руки, она почувствовала, как жилка на шее вздулась, как застучало в ушах. Она не могла ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Эсфирь Борисовне стало страшно так, как никогда в жизни. Из последних сил она шагнула к выходу, пытаясь позвать на помощь, но не дошла, упала, разбив голову, и скончалась. Бедная Соня, вернувшись домой, с трудом открыла дверь, которую подпирало изнутри мертвое тело матери.

Случилось то, чего Эсфирь Борисовна так сильно боялась: Сонечка осталась одна. И как ни пыталась мать еще при жизни сгладить ее будущее одиночество, она оказалась к нему не готова и к жизни категорически не приспособлена.

Внезапно обнаружились родственники. То есть они не появились из ниоткуда, Соня провела целое расследование. Она знала, что у отца (сведения о котором пришлось выуживать у мамы путем угроз и шантажа) была семья, где росла дочь по имени Мария. Долго не размышляя, она решила наладить семейные отношения.

Дверь ей открыла низенькая, коренастая женщина с очками на длинном носу. Внешне она была полной противоположностью своей младшей сестры, но, несмотря на это, Соне почудилось в ней что-то родное, знакомое. Хотя не исключено, что она просто пыталась себя убедить в этом.

Мария приняла ее любезно, даже радушно – к ее приходу испекла пирог с вишней и накрыла нехитрый стол с бутылкой вина и шоколадными конфетами. Вновь обретенная сестра оказалась дамой одинокой и бездетной и появлению Сони была рада. Выпитая на двоих бутылка вина несколько сблизила их, хотя очевидно, что общение это было вынужденным и вымученным, что тем для разговора не находилось, долгие паузы заполнялись жеванием пирога с последующим его восхвалением, а неловкости сглаживались ничего не значащими фразами.

Зато Соне удалось выудить несколько фактов по поводу папаши. Он умер вскоре после ее рождения, так и не удосужившись проявить внимание к побочной дочери, хотя факта ее наличия не скрывал, и Мария тоже знала о ее существовании. Правда, и она не посчитала нужным поинтересоваться ее судьбой, о чем сегодня, конечно, сожалеет.

– Хорошо, что хоть одна родная душа у меня есть, – сказала она задумчиво. – Кроме тебя, никого и не осталось.

Сестры даже всплакнули, и Соня осталась ночевать.

Наутро выяснилось, что говорить им решительно не о чем, у них нет ни одного совместного воспоминания, да и интересы их не совпадают совершенно. Нет, помочь Соне сестра не может, скудная бухгалтерская зарплата не позволяет особо разгуляться. Может пустить пожить, но ненадолго, потому что привыкла к своему ритму, и посторонние, хоть и почти родные, люди в доме ее нервируют. Хотя у Сони, кажется, остался дом от матери? Ну, и прекрасно! Сестра будет рада видеть Соню изредка, но не очень часто, потому что у нее целый букет болезней, и излишнее напряжение только навредит.

На прощание Мария вручила младшей сестре золотые серьги с бриллиантами. «Наследство от отца», – сообщила она, немного смутившись. Ясно было, что никакого наследства он не оставлял и даже не планировал, и это была неловкая попытка компенсации за годы забвения. Соня сухо поблагодарила, взяла серьги, которые, кстати, ей совершенно не шли, чмокнула сестру в щеку и ушла. Было очевидно, что воссоединения семьи не случилось. Так она снова осталась одна.

Совсем скоро Соня поняла, что после смерти матери ее больше ничего не держит в родном городке. Но и уезжать было особенно некуда и незачем, как говаривала мама, «чужих нигде никто не ждет». После долгих размышлений Соня подала документы на выезд в Израиль и, к некоторому своему удивлению, через несколько месяцев оказалась с одним чемоданом в незнакомой жаркой стране, чужой – и в то же время неуловимо своей.

Вырученных от продажи имущества денег хватило в аккурат, чтобы купить маленькую убитую квартирку в дешевом районе, да еще и взять ссуду. С работой было труднее. Она была одной из тысячи – голодной, незаметной, легко заменимой и легко забывающейся; простой и скучной, но в то же время амбициозной; с крашеными волосами, обгрызенными ногтями и в потертых джинсах; с горящими глазами, наивностью во взгляде и головой, забитой дурацкими мечтами… Как все, как все, как все! Не имея защиты, она быстро научилась отбиваться и огрызаться, и когда первый же работодатель решил выразить ей свое расположение в пыльной подсобке, запустив руку под лифчик, она решительно дала отпор. Когда следующий попытался недоплатить, она и на него нашла управу. Соня научилась быть сильной, наглой и энергичной, иначе у нее просто не было шансов выжить.

Но молодость и здоровье редко остаются в одиночестве, и вскоре в ее жизни появился Зяма. Нельзя сказать, что Соня влюбилась в него без памяти, но Зяма был веселым, а Соня – смешливой; Зяма был беззаботным и неприхотливым, а Соня не любила и не умела заниматься хозяйством и думать о насущных проблемах; Зяма был умелым любовником (ему исполнилось целых двадцать пять против Сониных двадцати двух лет), а Соня, несмотря на возраст, сущим ребенком. Их совместная жизнь начиналась как нельзя лучше. Днем они почти не виделись, рано расходились – Соня бежала по своим многочисленным делам (сначала на уроки иврита, потом за кассу в супермаркет на четыре часа, потом – забрать соседского ребенка из детского сада, накормить обедом и дождаться прихода бабушки, потом в парикмахерскую, где она мыла головы клиентам, а по вечерам убирала за ними волосы и оттирала от пола засохшую краску). Зяма тоже уходил рано, но где он пропадал, Соня не спрашивала – как-то неудобно было. Он возвращался поздно, требовал ужина и ласки. Соня, почти убитая после тяжелого дня, ждала его с нетерпением, пыталась готовить сложные блюда, вертелась перед зеркалом и наслаждалась положением хозяйки. По выходным приходили Зямины друзья, вместе они устраивали вечеринки с шампанским и дрянной водкой, дешевыми консервами и поджаренным белым хлебом. Все было по-настоящему: она резала салаты, подавала кофе, рассказывала анекдоты и фальшиво пела. Потом они с Зямой страстно целовались у всех на глазах и были счастливы. Потому что эта незамысловатая жизнь в ее представлении и была настоящим счастьем.

Все закончилось неожиданно. Однажды Зяма пришел домой озабоченный, даже обиженный. Соня долго крутилась вокруг него, таскала то чайку, то сигареты, то целовала нежно в шею. Ничего не помогало. Наконец он процедил сквозь зубы:

– Мне надо будет уехать. Ни о чем не спрашивай, я сам ничего не знаю.

– Когда? – Внутри у Сони все оборвалось.

– Завтра. Собери мне вещи.

– Ага, – кивнула Соня.

Она достала маленький чемоданчик, положила туда Зямины трусы, джинсы и рубашки и прижалась к стене в ожидании.

– Ну, я пошел, – сказал Зяма.

– Ага, – кивнула Соня.

Еще через пару дней появилась взлохмаченная женщина с криками:

– Где этот бандит? Где мои деньги? А ты кто такая, шалава?

Только потом Соня узнала, что Зяма занимал деньги у всех подряд, не имея ни малейшего намерения их отдавать. Самое удивительное, что никто не мог ему отказать.

Зяма исчез, оставив Соню с кучей долгов, разбитым сердцем и обозленной душой. И еще – абортом, по счастью, на раннем сроке.

Она стояла под душем, рыдала и смывала струей подленьких жирных тараканов, которые заползали на ее ноги, щупали гадкими лапками, норовили облепить полностью. Она топила их безжалостно, спуская в канализацию, и ненавидела свою неудачу, свою глупость и наивность. Она кляла свою ошибку и клялась больше не подпускать к себе мужчин ближе чем на километр.

С тех пор Соня училась жить самостоятельно. Свое одиночество она воспринимала как свободу и независимость, и постепенно ей это начало нравиться. Она принадлежала только себе, отчитывалась только перед собой, и в этом была роскошь, которую не могли себе позволить замужние женщины.

Она решила работать самой и на себя. По прошествии многих лет она была вполне довольна результатом своего труда и радовалась налаженной, как хороший механизм, жизни.

Из тесной каморки она переехала в более просторную и красивую квартиру в симпатичном тихом районе. Со временем она ее выкупила, обставила по своему вкусу, наполнила своим запахом. Теперь у нее была огромная дизайнерская кухня с ультрасовременными сенсорными приборами. Выдержанная в стильных серо-красных тонах, она создавала трендовую и актуальную обстановку. Еще у нее был прекрасный современный салон с электрическим камином, который обогревал ее зимой, а летом создавал иллюзию, что она находится не в жаркой ближневосточной стране, а где-нибудь в горном европейском шале. Тут же стояло и фортепьяно, на котором Соня, измученная материнскими экзерсисами, никогда не играла, но оно добавляло некий шарм этой эклектичной обстановке и намекало на утонченный вкус хозяйки. По углам она расставила гипсовые бюсты древних философов – Сенеки, Платона, Аристотеля, которые, по ее замыслу, должны были свидетельствовать о разносторонней образованности владелицы квартиры. Философы, разместившиеся в новом салоне, удовлетворенно хмыкнули и принялись наблюдать за разворачивающимися на их глазах событиями из личной жизни хозяйки.

При входе Соня повесила картину модного художника, которая изображала обнаженную чернокожую женщину, расположившуюся на кровати в призывной позе, раскрыв красную промежность. Это шокирующее произведение информировало о широте взглядов его владелицы и полном отсутствии ханжества. Со временем Соня планировала превратить эту гостиную в музыкальный или художественный салон, наподобие тех, которые были популярны среди аристократии в девятнадцатом веке. В этом салоне собиралась бы изысканная публика, проходили лекции, встречи со знаменитостями, подавались бы легкие закуски и шампанское.

Женщин Соня не любила, они казались ей скучными. Зато мужчин в ее жизни было много. Они слетались на ее яркую внешность, на ее презрительное отношение к семье и браку, на ее свободомыслие, независимость и любовь к жизни. Она умела окружать себя красивыми вещами и с удовольствием, без жеманства пробовала новые блюда в ресторанах. С той же страстью, с какой тратила деньги, она меняла любовников, ничуть не заботясь ни о мещанской морали, ни о задетых чувствах, ни о потерянном времени. Все, что она делала, было пронизано жаждой жизни и ощущений, ненасытным желанием получать все больше и больше наслаждений, испробовать все, чтобы не осталось белых пятен, запретных тем и недоступных удовольствий. Она много путешествовала, с азартом и жадностью впитывая в себя новые впечатления.

И все же часто, закрывшись одна в своей ультрамодной квартире, запасшись тонкими женскими сигаретами и бутылкой розового вина, она плакала о своей несложившейся женской судьбе. О неприготовленных обедах, незаштопанных носках, невыездах за город на выходные, неотмеченных семейных праздниках, недосмотренных по вечерам фильмах… А потом – снова садилась за компьютер и начинала писать очередной пост про открытие финансовых потоков, про отправку правильных запросов во Вселенную, денежные установки, сценарное программирование, проработку токсичного окружения, экологичное управление финансами и прочую хрень, которая пользовалась неизменным успехом. И пока другие выкладывали в Сеть свои праздничные столы с пошлыми холодцами, она зарабатывала лайки и деньги.

Дети не вызывали в ней восторга и умиления, а желание родить если и возникало, то очень быстро угасало перед нависающей угрозой лишиться всего, к чему она так привыкла и что так ценила: прекрасной фигуры, ничуть не испорченной первыми признаками угасания, свободного времени, которое можно было тратить по своему усмотрению, хорошей работы, дающей финансовую независимость и чувство уверенности в завтрашнем дне. Променять все это на грязные подгузники и мокрые носы? Нет уж, спасибо. В итоге можно сказать, что к сорока трем годам Соня была вполне состоявшейся женщиной без материальных проблем, интеллектуально развитой и несколько даже пресытившейся жизнью, которая, впрочем, находила все более сложные, дорогие и изощренные способы удивиться и порадоваться.

И в тот самый момент, когда она привыкла к своему одиночеству, когда решила, что семейная жизнь – это не для нее и на свете есть масса других интереснейших вещей, когда успокоилась и боль ее затянулась серой пленкой, возвратилась к ней эта любовь.

* * *

Соня кино не любила, особенно старое. Иногда попадался модный сериал, который она смотрела исключительно для того, чтобы поддержать разговор и быть в курсе современных трендов в киноиндустрии. Но она любила быть среди людей, любила общество, любила восхищенные, жадные взгляды, направленные на нее. Кроме того, она недавно купила себе сногсшибательное платье, а к нему брошь с аметистами и рубинами. Очень хотелось выгулять свои обновки, и поэтому она согласилась, поддавшись на уговоры своей давней подруги Любаши.

У входа в Синематеку собралась небольшая группа из представителей местной светской тусовки, пара-тройка известных лиц из телевизора и с десяток халявщиков, которые ходили везде, где давали бесплатные билеты, предлагали бутерброд с кофе и разрешали фотографироваться со знаменитостями. Среди этой кучки молодящихся дам Соня заметила Любашу. Ее нельзя было не заметить, Любаша – женщина яркая: высокая, статная, с заметной проседью в густых кудрявых волосах, с крупными украшениями на шее, со звенящими браслетами на запястьях и в каком-то невероятном очередном балахоне, который Соня еще не видела. Она была похожа на огромную толстую курицу, и сходство это дополнял нелепый бант ярко-розового цвета на голове. При этом, по собственному утверждению, Любаша была вхожа в артистические круги и даже близко знакома с некоторыми известными персонажами.

– Прекрасно выглядишь, – сказала Соня, целуя Любашу в щечку.

– И ты, – ответила та, окидывая ее пытливым, оценивающим взглядом.

Любаша всегда находилась в поиске новых приключений. Событий у нее в жизни было столько, что хватило бы на театральную постановку. Но она, как женщина скромная, довольствовалась лишь устройством личной жизни всех окружающих, впрочем, без большого успеха. С Соней они были знакомы давно – еще с тех времен, когда вместе ходили на курсы иврита, и до сих пор периодически поддерживали связь.

– Проходи в зал, – пригласила Любаша. – Я сейчас.

Соня зашла внутрь и села на первое попавшееся место. Ажиотажа не наблюдалось, зал был заполнен едва ли на треть, и она снова подумала, что не стоило сюда приходить. Стало даже немного стыдно за то, что советский кинематограф не вызывает интереса у местных зрителей. Тем временем к ней подсела Любаша и принялась тараторить:

– Ты слышала, Женька приезжает!

– Кто? – Соня не сразу поняла, о чем речь.

– Ну, Женька, Кисин.

– Кто? – Соня явно тупила. – Великий музыкант, пианист, мировая знаменитость?

– Ну, для кого знаменитость, а для кого – близкий друг, – загадочно улыбнулась Любаша.

Ну вот, началось. Если бы напротив сидел любой другой человек, Соня бы не поверила ни одному слову, но Любаша врала так самозабвенно и увлеченно, при этом так наивно верила в собственные фантазии, что Соня невольно начинала верить вместе с ней.

– Ты знаешь, в прошлый раз он приезжал, и я была на концерте, сидела в первом ряду… У меня же связи, ты знаешь. Мне знакомые сделали хорошее место. Я тебе рассказывала про своих знакомых?

Соня попыталась напрячь память. Во время их редких встреч Любаша каждый раз говорила о каких-то полумифических, полулегендарных влиятельных знакомых. Конечно, за полгода Соня о них начисто забывала, поэтому Любаша могла совершенно безнаказанно плести свою ахинею, которая в ее исполнении звучала забавно и даже захватывающе.

– Так вот, он меня увидел в первом ряду и прямо потерял дар речи. Потом говорит: можно с вами познакомиться?

– Как же он говорит, если потерял дар речи?

– Ну это я фигурально выражаюсь. В общем, он совершенно от меня без ума.

В принципе, в это можно поверить. Любаша – дама яркая, харизматичная и энергичная. Мысль о том, что она может стать предметом мужских грёз, не лишена смысла.

– Потом звонил, конечно, умолял, – продолжала свою замысловатую историю Любаша. – Но я его близко не подпускала. Говорю: извини, ты не в моем вкусе.

– Так прямо и сказала?

– Конечно. Ты меня знаешь, я человек честный и прямой.

«Ага, особенно честный. Ну а с другой стороны, ну почему бы и нет? Ну а вдруг она действительно каким-то фантастическим образом познакомилась со знаменитым пианистом? Это, конечно, маловероятно, но ведь возможно? Ведь бывают такие случаи, когда простая, обычная девушка – и вдруг…»

Вдруг Соня, разглядывавшая вновь прибывающих в слабо заполняемый зал зрителей, увидела силуэт, от которого в груди все сжалось и замерло, а по спине прошелся холодок. Столько лет прошло, но она была уверена, что не ошиблась. Тщательно смазанные гелем волосы, прикрывающие лысину; тонкие очки без оправы на мясистом носу; дорогой шелковый платок с вышитым красной нитью цветком; порочный взгляд… Ничто не могло изменить человека, которого она когда-то любила! Ей не нужно было иных доказательств, чтобы понять, почувствовать, ощутить того, кто прошел мимо, не оглядываясь, и уселся на одном из задних рядов. Вслед за ним засеменила женщина и примостилась рядом. Соня проводила их долгим взглядом и на несколько мгновений задержала дыхание в оцепенении.

– А вот и он! – взвизгнула Любаша, вскочила со своего места и, тут же забыв и про Соню, и про свой захватывающий рассказ, бросилась к виновнику торжества, по дороге отряхивая юбку и кокетливо поправляя нелепый бант на голове.

И Соня узнала его.

Лилечка

Любовь свалилась на бедную Лилечкину голову внезапно, как всегда бывает, когда что-то падает на голову. Она неожиданно обнаружила себя рядом с Владом и поняла, что это – навсегда. Это был мужчина ее мечты, идеальный и совершенный, тот, о котором она грезила. У него были волосатые руки, крупный нос, кривые ноги и задумчивый взгляд с легкой косинкой, которая приводила Лилечку в восторг. Еще он славился остроумием, умением хорошо и с удовольствием выпить, долго жать руки потными ладонями, громко смеяться и покорять своим обаянием. Лилечка влюбилась в него сразу же. Происходил он из хорошей семьи, тесно спаянной родственной привязанностью, все члены которой отличались крепкими нервами и необычайной разговорчивостью. Человеком был серьезным. Рассуждал по-мужски, очень здраво – по крайней мере, по мнению Лилечки. Думал о будущей совместной жизни, обещал детей и ждал внуков. Занимался самыми разными вещами – работал то разносчиком в магазине, то официантом, то импресарио знаменитой певицы, то пел сам, то открывал бизнес. На первом же свидании он объяснил Лилечке, что его работы – всего лишь прикрытие, а на самом деле он космонавт, готовился к полету на Луну, но два года назад приехал к родителям в Израиль, потерял деньги и с тех пор копит на билет. Лилечка растрогалась, тут же предложила посильную помощь – как не предложить, в таком-то деле! Он долго отказывался, но в конце концов согласился.

Скоро она поняла, что любит его сильно, замуж хочет крепко и жить без него не сможет ни в коем случае.

– Доченька! – ужаснулась Наталья и сделала лицо, как в бразильских сериалах. – Ты уверена, что хочешь замуж?

– Абсолютно! – счастливо кивнула Лилечка.

– Может быть, ты торопишься? Ты такая молодая, может, подождешь еще? – робко спросила она.

– О чем ты говоришь? – возмутилась Лилечка. – Я люблю его.

– Но у него нет ни работы, ни квартиры. Как вы будете жить?

– Какая же ты примитивная, мама! – «Ну глупый человек, что с нее взять…» – Когда такая любовь, как у нас, разве можно смешивать ее с грязью и бытом?

Наталья, как обычно, заняла позицию ничегонеделания и ничегонезамечания. Даже безумная любовь к дочери не могла пересилить ее страхи.

Скоро сыграли свадьбу, отплясали от души, познакомились с родней, и молодые переселились в квартиру, снятую родителями невесты. Лилечка была счастлива безгранично – лихо зажигала с пылким мужем, варила ему макароны, таскалась по дискотекам и даже мыла посуду. Ее возбуждение объяснялось просто: Лилечка была беременна.

Наталья

С уходом Лилечки в доме образовалась пустота – такая же, как и много лет назад, еще до ее рождения. Тогда казалось, что появление ребенка наполнит жизнь смыслом и сгладит отчуждение, возникшее между супругами. Но оно лишь увеличивалось, разрасталось, приобретало новые формы, становилось более скрытым, завуалированным, уходило вглубь. Выработалась привычка, которая, как шляпка, прикрывала их совместное одиночество; появилось спокойствие, липкое и расслабляющее, в тени которого можно было забыть о душевных неприятностях; к тому же началось старение, бегство от которого заставляло идти на все новые ухищрения, отвлекающие от лишних раздумий.

Один раз решив, что ничего не хочет знать, Наталья никогда не задавала лишних вопросов, не подвергала сомнению свое безусловное семейное счастье, ни на йоту не отходила от своих правил и выработанной линии придуманной жизни, которой, в сущности, не было. Но Лилечкин уход сделал эту иллюзию невозможной. Она перестала существовать. Вдруг оказалось, что в ее мире нет ни одного факта, ничего однозначного, решенного и абсолютно понятного. Ничего, что давало бы ей ощущение стабильности, что удерживало бы от падения в бездну душевной болезни. Оказалось, что ее существование шатко, хрупко, невесомо и никак не предсказуемо. Но самое главное – Наталья неожиданно поняла, что она заменима. Если собственная дочь с такой легкостью оставила ее, то что уж говорить о муже?

И это было самое обидное.

Чтобы как-то скрыть расширяющуюся пропасть между ними, Наталья занималась самыми разными делами, мелкими и ненужными – покупала и сушила цветы, потом составляла из них икебаны; ковырялась в старых вещах, что-то перешивала, что-то выбрасывала; таскала Лилечке домашние супы и выпечку, отчего та стыдилась и выталкивала ее из дома…

С уходом Лилечки все ее внутренние демоны, закармливаемые долгие годы, полезли наружу и ощерили свои пасти в грязной ухмылке. Находиться вдвоем с Леонидом им стало невыносимо. Глупые, ненужные разговоры раздражали, молчание тяготило, бессмысленные движения выводили из себя, а чувствовать присутствие другого было неловко. Они существовали в параллельных вселенных, и больше ничто их не связывало.

Она впервые задумалась о муже как об отдельном человеке. И если раньше все воспринималось как данность, то теперь она вдруг почувствовала, насколько тяжело принять человека с его прошлым, с его мыслями, чувствами, переживаниями… Привыкнув к нему, она забыла о том, что Леонид – другой человек, со своим внутренним миром, своими переживаниями, воспоминаниями, картинками, навсегда врезавшимися в память; со своей туманной массой души, которая тоже искажается, затягивается, вновь разрывается, и белизна поглощает ее… Он всегда был частью ее, и вдруг нужно было принимать его заново, как другого.

Но самое главное, что случилось с уходом Лилечки, – стало ясно, что застоявшаяся, как болото, семейная жизнь тягостна обоим. Леонид понял, что его раздражает созданный женой уют, быт, уклад… А еще – что он не любит ее голос, запах, тепло ее тела. Он нередко ловил себя на том, что ему неприятно чувствовать ее около себя, даже на стул не садился, если на нем только что сидела она. Нагретое ее телом сиденье вызывало у него чувство брезгливости, а от запаха ее волос, который впитывали наволочки и простыни, ему становилось тошно. Она не могла не раздражать. Вроде и не делала ничего особенного, но каждое движение выдавало ее страхи, каждый взгляд молил о пощаде. И в тот момент, когда казалось, что он все понял, все испробовал и все прочувствовал, появилась в его жизни Соня.

Лилечка

«И это все?» – недоумевала новобрачная через полгода после свадьбы, когда с Владом стало скучно, потому что он лежал на диване и требовал обслуживания. Тем временем на кухне громоздилась гора посуды, нестираное белье напоминало о себе терпким запахом, и надо было думать о том, что приготовить на завтра, а денег на ту еду, к которой она привыкла, не было. Муж без умолку болтал о каких-то ненужных глупостях, рассказывал анекдоты, заезженные, как старый фартук под горячим утюгом, и постоянно норовил пристать…

И каждый день это дурацкое сидение перед телевизором или распитие пива с идиотскими друзьями, которые гогочут, сами не зная почему, а ей после них убирать… Каждое утро приходится просыпаться под храп мужа и слушать урчание у него в животе, а потом он лезет целоваться вонючим ртом. Ей казалось, что все будет по-другому… И уж точно она совершенно не ожидала, что это все будет повторяться каждый день, без всяких изменений.

Смириться с такой жизненной несправедливостью было совершенно невозможно. Лилечка носилась по квартире неприбранная, в грязном халате, часто присаживаясь то на кресло, то на диван, то на кровать, и каждый раз, почувствовав под собой мягкую поверхность, принималась рыдать. Иногда она выла в голос, иногда плакала в подушку, иногда слезы заканчивались, лицо искажалось в рыдающей гримасе, и она просто тихо страдала.

Влад оказался на редкость невосприимчивым к ее мучениям. Большую часть дня он спал. Совсем немного времени посвящал поискам работы и размышлениям о славном прошлом. Долго ел, много курил, смотрел телевизор и балагурил с друзьями. Лилечке семейная жизнь определенно не нравилась. А новое маленькое существо внутри ее росло, крепло и настойчиво, зримо напоминало о себе. Лилечка порой ненавидела его за боль и тяжесть, которую оно несло, за неудобство и ненужность… И чувствовала себя очень несчастной.

* * *

В положенный срок родила она дочку и назвала ее Амандой. Наталья хотела было высказать что-то по поводу странного имени, но передумала. Девочка росла нервной и капризной, часто плакала и болела, за что ее и обожали. Счастливая Наталья шила ей платья и вязала носки; счастливый Леонид ползал вместе с ней по полу и заглядывал в глаза, но Лилечка, озабоченная сложившейся у нее семейной ситуацией, постоянно огрызалась и стала совершенно невыносимой. Вскоре она сообщила, что разругалась с Владом навсегда. Он любил порассуждать о своих талантах, о невозможности для него, человека тонкой душевной организации, противостоять волкам от космонавтики, а также всех других существующих профессий. Мечтал он о том, как выиграет в лотерею, и все обещал, что уж тогда-то они заживут как полагается, с миллионами. Но не только миллионов не было: Лилечка вполне ощутимо нуждалась. Все чаще приходила она заплаканная и обещала повеситься, чем доводила родителей до истерики. Разрыв зрел и креп, как зуб, пробивающийся сквозь десну, и прорвался наконец наружу, словно острый, хищный клык.

Лилечка смертельно обиделась на мужа после истории с Никусей, которую она ненавидела. Никуся была девушкой не очень привлекательной – безобразно худой, настолько, что кости вылезали в самых неожиданных местах, как чудовища в комнате страха, с тонкими синими губками и цепкими ручками. Зато она была мила, общительна и даже неповторима в своей некрасивости. Влад позволил себе в присутствии жены подло намекать Никусе на то, что неплохо им было бы провести вместе время, даже шепнул ей что-то на ухо и взял за руку. Лилечка такого позора и издевательства выдержать не могла. Она порывисто и гордо вскочила и убежала в неизвестном направлении. Влад долго и безнадежно пытался вернуть доверие жены, но она была неприступна, на все уговоры отвечала упорным молчанием и, по правде говоря, очень обрадовалась поводу избавиться от обрушившихся на нее бытовых дрязг.

Развод с Владом был оформлен скоро, и он исчез, оставив после себя стыдливые воспоминания о совместном счастье, ненависть к семейной жизни и маленькую Аманду.

– И на фига мне косой муж нужен? – заключила Лилечка и успокоилась. Ребенка она оставила на попечение родителей, аргументировав тем, что ей «еще надо устраивать жизнь».

С одной стороны, Наталья не планировала на старости лет вдруг получить на свое попечение младенца – у нее как-никак была своя жизнь! Может быть, не такая насыщенная и интересная, как у некоторых, но все же своя. С другой стороны, маленькая Аманда, как и когда-то Лилечка, в какой-то мере восстановила их отношения с Леонидом. Ведь теперь их связывало не одно, а целых два поколения! И значит, рассуждала Наталья, теперь он тем более не посмеет оставить ее. Ведь ему придется нести ответственность за новую женщину в его жизни.

Для него, впрочем, это было абсолютно естественное и привычное состояние.

Соня

Впервые оказавшись с ним наедине, Соня почувствовала себя дома. Рядом с его дыханием, запахом, теплом его тела был ее дом. Так уютно было ей, так непередаваемо спокойно и чисто, что казалось, будто только рядом с ним и есть ее жизнь, а без него – недвижимая, висящая пустота, которая поглощает ее, Сонино, существо.

Конечно, она давно простила ему тот неудавшийся летний роман и его постыдное бегство. Но она никогда не забывала о своей юношеской любви и вспоминала изредка с грустью, как несбывшуюся мечту. Хотя нельзя сказать, что эти воспоминания составляли важную часть ее жизни.

Теперь же, когда они встретились после стольких лет, каждый со своей биографией и своим накопленным опытом разочарований, их влечение вспыхнуло вновь, но превратилось в более глубокое и осмысленное чувство.

Увидев Леонида, Соня вновь затрепетала, как невинная девочка, будто не было этих лет разлуки, будто не было целой жизни… Но вместе с тем она была взрослой женщиной со своими принципами, правилами и привычками и не собиралась жертвовать ими в угоду новому любовнику. Личный комфорт был для нее гораздо важнее.

Когда Леонид вошел в ее квартиру и увидел вызывающую картину на стене, он только брезгливо скривился:

– Что это за пошлость?

– Это модно, – отрезала Соня.

Леонид еще раз скривился, но промолчал.

* * *

Они не скрывали своих отношений. Хотя он был небольшой любитель тусовок и светской жизни, но ради Сони изменил своим привычкам. Они ходили в рестораны, ездили за границу, присутствовали на закрытых вечеринках, куда приходили мужчины с любовницами… Даже устраивали в ее экстравагантной квартире домашние концерты, как она и мечтала когда-то. Бюсты Платона и Аристотеля неожиданно для себя стали объектами внимания многочисленных посетителей, которые толпились теперь в доме практически постоянно. Однажды Платон даже пострадал от неосторожно вылитого бокала шампанского, а Аристотель возмущенно нахмурился, когда обнаружил на своем гипсовом носу чьи-то забытые очки.

Любаша мигом разнесла по артистической тусовке весть об изменениях в личной жизни Леонида. Тусовка восприняла новость с жадностью, не переставая хихикать и пересказывать эту историю бесчисленное количество раз.

Соня очень легко и естественно вошла в его среду, и ее приняли благосклонно, даже доброжелательно. Привлекательная, современная молодая женщина, лишенная предрассудков, безусловно, принадлежала к богемному кругу. «Экспортный вариант», – как назвал ее один из его коллег, и ей это очень льстило. Быть спутницей известного, талантливого, успешного человека было приятно. Отсвет его славы падал и на нее. Ее соцсети каждый день пополнялись новыми и новыми совместными фотографиями: вот они катаются по пустыне на квадроциклах, вот занимаются подводной охотой, вот отправляются на горнолыжный курорт… Они совершенно не стеснялись этой запретной связи и уж точно не стремились ее скрыть.

На свое счастье, Наталья была далека и от светской, и от виртуальной жизни.

Соня умела говорить много и ни о чем, улыбаться обворожительно, но не соблазнительно, вежливо интересоваться новостями и здоровьем, выказывая искреннюю заинтересованность. Она была в курсе всех театральных постановок, всех модных новинок и самых посещаемых культурных мероприятий. Если она чего-то не знала, что случалось редко, то обязательно проделывала домашнюю «работу над ошибками» и к следующей встрече в их «музыкальном салоне» была уже осведомлена и легко бросала звонкие названия, термины, цитаты из критических статей в газетах.

Их отношения несли на себе печать двусмысленности. С одной стороны, он был по-прежнему женат на Наталье и не собирался разводиться. С другой – значительная часть его жизни проходила без нее. Пока он пил шампанское, она сидела дома и ждала его. Пока Соня методично, бесцеремонно, с бульдожьей хваткой занимала все ее позиции, Наталья ждала его. Он запутывался в паутине лжи, лицемерия и фальши, а Наталья упрямо продолжала его ждать.

Преступность связи придавала ей особую пьянящую боль, но чувство унижения, что испытывала Соня, ощущая себя незаконной, непризнанной женой, которую нужно стесняться и которой можно не бояться, исчезало в тот в тот момент, когда они оказывались вдвоем. Когда ничего, кроме их единения, не существовало вокруг, и осязание его давало покоряющее чувство дома. Когда вместе с ним она была на своем месте, все вокруг переставало иметь значение. Но он неизменно, даже после упоительных совместных заграничных поездок, которые объяснял творческой необходимостью, возвращался домой.

* * *

Когда он уходил, ее ожидание превращалось в кошмар. Ей казалось, что больше никогда она его не увидит, никогда не прикоснется к нему и оттого навечно останется в глубоком, как овраг, бездонном одиночестве. С ним же наступало такое удивительное спокойствие, что, казалось, и не было этих мучительных часов, дней, ночей ожидания.

Она знала, что он чувствует то же. Она знала, как он торопится к ней. Она знала, как надежно ему с ней. Она знала, что он влюблен.

Ей было не понять, что держало его возле женщины, которая была ему скучна. Женщины, давно потерявшей свою женскую привлекательность, ставшей немым приложением к нему. Разве могла она сравниться с яркой, гордой, сильной, независимой Соней, опытной в делах любовных, искушенной в светских беседах? Она, только она должна была быть рядом с ним, должна была украшать и оттенять его талант! Она должна была занимать место его второй половины, его супруги и музы. И ей казалось, что это вопрос решенный, настолько очевидной была пропасть, разделявшая двух женщин.

Леонид

Неожиданная страсть настолько глубоко пронзила Леонида, что всколыхнула давно забытые мечты. Последние годы он пребывал в мурлычущем состоянии довольства и скуки. Устоявшийся мир, сытый, как пузо у отъевшегося кота, созданный им для себя, был настолько приятным и обволакивающим, как глицерин, что стремление к будущему постепенно нивелировалось, а настоящее казалось бесконечным.

Теперь же все чаще возвращался он в свою молодость, когда все еще было возможно, когда были силы и страсть, когда он просыпался по ночам и в голову приходила новая мысль… и когда казалось, что вот еще немного – и наступит настоящая, взрослая жизнь, где будет все, как запланировано, потому что по-другому быть не может.

Молодость – великая пора, когда жизнь еще не успела треснуть по голове тяжелой дубиной, оттого силы плещут через край, а уверенность в себе способна разорвать любого, вставшего на пути к цели.

Наверное, даже не сама Соня, а ощущение восторга публики, аплодисментов, которое она принесла своим появлением, заставили Леонида так увлечься ею. Аплодисменты как знак признания его таланта были необходимы. Но они давно уже перестали приносить удовлетворение, стали частью работы. Никто не умел им так восхищаться, как она. Никто не смотрел на него с таким обожанием, как она. Никто так не верил в его исключительность, как она.

Он был востребован и любим. Публика его обожала.

Ему предложили новую роль, он жадно схватился за ее, начал работать. Текст запоминался легко, репетиционный процесс шел быстро. Он снова почувствовал, как внутри загорелось пламя творческой страсти. Персонаж был сложным, но это только раззадоривало артиста, представлялось ему новым вызовом, который нужно принять. Ему стало интересно жить. Он вновь ощущал мандраж перед выходом на сцену, и проклинал все на свете, и ненавидел тот момент томительного ожидания, последние секунды перед выходом, когда казалось – еще чуть-чуть, и сердце выскочит из груди… И выходил наконец на сцену, и сразу становилось легко и спокойно. Там он был другим. Там он преображался. Там откуда ни возьмись появлялись драйв, энергия, сила. Внутри его жило бесчисленное количество сущностей: коварный соблазнитель, хулиган, неудачник, разочарованный старик, маленький мальчик… Он, как опытный игрок, вытягивал нужную карту, подставлял ее под свет прожектора, увеличивал с помощью лупы, надевал на себя, и вот чудо – свершалось превращение. Он никогда не мог объяснить, как происходило это чудо. Это случалось каждый раз, когда он выходил на сцену. Но для того, чтобы чудо свершилось, ему нужна была подпитка, энергия жизни…

Нужна была Соня.

Каждый раз, выходя на сцену, он окунался в энергию любви. Он поглощал ее, проводил через себя, как электрический ток, и возвращал обратно, многократно увеличенную и оттого еще более мощную. Зрители покидали зал в ошеломлении и восторге, а он чувствовал такой огромный заряд энергии, что готов был играть еще и еще, вплоть до полного опустошения. Оно наступало позже, спустя несколько часов, когда он, почти обездвиженный, еще долго лежал на диванчике в актерской гримерной, как выдохшийся аккумулятор, и медленно, по капле, как магнит, притягивал к себе частички энергии.

Добравшись до дома, он, не глядя на жену, отправлялся в душ. Смывал с себя чужие взгляды, стягивал чужую кожу, чужие мысли, чужие чувства… Выходя из ванной в чистом халате, благоухая мылом и свежестью, он усаживался за стол, где уже ждали его стопка водки и горячий ужин. По-прежнему не говоря ни слова, он выпивал водку, закусывал, с аппетитом сосредоточенно ел, после чего еще долго сидел и курил свою тонкую пахучую сигариллу. Наталья, добрая душа, не приставала с расспросами, не мучила рассказами. За долгие годы выработались ритуалы, известные только им. Она молча подавала и уносила, наливала и убирала. И он был ей за это благодарен.

Соня своей безграничной амбициозностью, порой не считавшейся с ценой, своей неутомимой энергией, порой переходящей в хамство, своей безудержной принципиальностью, порой граничащей с нажимом, создала надежду на то, что еще можно вернуться к прежним мечтам и стремлениям, еще можно их реализовать, еще можно все успеть.

И он поверил. Все вокруг тоже поверили.

Наталья

Наталья чувствовала, что Леонид еще никогда не был так далек от нее, что в его другую, настоящую жизнь ей хода нет, а главное – что там происходит нечто действительно важное для него. А ей не остается ничего иного, кроме как наблюдать со стороны, как мысли его заняты, сердце разрывается, и душой он где-то далеко, в чужом доме, с чужой женщиной.

Наталья ждала. Ее жизнь проходила словно в тумане. Она делала что-то машинально, куда-то ходила, покупала, торговалась, перезванивалась, продумывала. Но ощущение, будто это происходит не с ней, в другом измерении, понарошку, не оставляло ее.

– А ты его приворожи, – посоветовала Беллочка. – Я даже знаю как.

Беллочка действительно много чего знала. За три брака она успела навидаться всякого, поэтому ее авторитетному мнению можно было доверять смело. Кроме того, она недавно увлеклась эзотерикой, медитацией и гипнозом, погрузилась в исследование причин своих детских, а также внутриутробных травм и их влияние на личную жизнь.

– А как? – пожала плечами Наталья. – Я не умею. Да я вообще всего этого боюсь.

Ей было стыдно. Обычно она старалась не обсуждать подробности своей жизни с посторонними. А тут не удержалась, выпалила все Беллочке, отчего ее разноцветные глаза сразу вспыхнули жадным интересом.

– Пойди к гадалке, – не терпящим возражений тоном посоветовала Беллочка. – У меня есть одна.

– Хорошая? – поинтересовалась Наталья.

– Отличная.

– Думаешь, поможет? – спросила она робко.

– Не повредит, – заверила Беллочка, взмахнув, как дирижерской палочкой, своей любимой пилкой.

* * *

Пообщаться с гадалками Наталье довелось только раз в жизни, и то результат получился самый плачевный. Ей было лет четырнадцать. Стояло лето – как всегда пыльное, душное, знойное. Она шла в магазин в летнем цветастом платьице – невероятно красивом, доставшемся от старшей сестры. Наталья его собственноручно ушила, чем очень гордилась. Да и настроение у нее было прекрасное. Мать дала рубль – целое состояние! – и разрешила купить на сдачу что-нибудь вкусное. Наталья шла и мечтала о том, как выберет эклер со взбитыми сливками. Проходя мимо кондитерской, она всегда ненадолго останавливалась. Там так вкусно пахло вареной сгущенкой, свежей сдобой, корицей и ванилью, что она просто не могла уйти, не нанюхавшись вдоволь этих ароматов. И вот счастье – сегодня – можно не просто нюхать, а зайти и купить! Ну разве она не везучая?

Буквально в нескольких метрах от магазина ее окружила толпа цыганок. Она их терпеть не могла – боялась их шумного говора, их черных глаз, их вечно чумазых детей… Никогда не подавала и старалась обходить стороной.

Они облепили ее, будто пчелы, слетевшиеся на цветастое платье. Одна, молодая, горластая, с полным ртом золотых зубов, схватила за руку:

– Девушка-красавица, позолоти ручку! Всю правду расскажу.

С одной стороны, было, конечно, приятно, ведь никто Наталью не называл девушкой, да еще и красавицей, с другой – страшно, ну а с третьей – казалось как-то неудобно просто послать цыганок подальше. И вместо того, чтобы решительно отказаться от гадательных услуг, Наталья пробормотала что-то невразумительное. Этого было достаточно, чтобы нахалки подхватили ее под руки и утащили куда-то в соседний двор, совсем в другую сторону от злополучного магазина и манящей кондитерской.

– Дай рублик, – протянула руку цыганка, как будто рентгеном прощупывая беззащитную Наталью. – Всю правду скажу.

Наталья, совершенно ошарашенная, послушно вытащила из кармана рубль. Он тут же утонул в цыганском тряпье.

– Вот умница! – похвалила гадалка. – Теперь гляди сюда.

Она выудила из своей обширной юбки маленькое зеркальце с трещинами по краям, сунула под нос Наталье.

– Гляди, гляди, – приговаривала цыганка. – Там вся правда.

Девочка невольно подняла взгляд и увидела себя – поникшую, запуганную, растерянную, со слезами, застывшими в глазах, с потной от жары шеей и слипшимся на лбу волосами. А потом она увидела себя другую – сильно постаревшую, морщинистую, беззубую, пожухлую. Она увидела себя – и ей стало страшно. Не из-за цыганок, а из-за того, что выглядела такой слабой и жалкой. Она зажмурилась крепко-крепко, чтобы прогнать это ужасное зрелище, а когда открыла глаза, ни цыганок, ни денег уже не было.

Леонид

Уйти просто, без объяснений, как хотелось бы, было совершенно невозможно.

Однажды – это было уже давно – Леонид все-таки решился уйти из семьи. Правда, Наталья об этом так и не догадалась. Тогда его захватил потрясающий роман с итальянской красавицей-певицей, работавшей в Израиле по контракту. Она была великолепна: лихо водила автомобиль, мило, с очаровательным акцентом пела русские романсы, подводила глаза черной краской, отчего становилась похожей на узбечку, прекрасно и артистично танцевала и умопомрачительно целовалась. Была невозможно красива, легка и весела.

Леонид увлекся настолько, что, наврав жене про затянувшиеся съемки, переехал к темпераментной, ненасытной итальянке. Когда он появился с чемоданом в ее прелестной маленькой квартирке с балкончиком, она очень обрадовалась. Неделю провели они, слившись в едином порыве, а однажды вечером, вернувшись в новый дом, Леонид не нашел возлюбленной. Долго сидел на кухне, скучая, мучаясь, ревнуя и ожидая молодую любовницу. Он с отвращением пил черный кофе, заедая тухлыми бутербродами, много курил и представлял себе ужасные сцены ее измены.

В этот момент душераздирающих мучений позвонил старый знакомый, коллега по цеху, известный ходок и убийственный обаяшка.

– Что делаешь? – спросил он.

– Сижу пью кофе.

– Один?

– Один.

– И ради этого стоило уходить из семьи?

Леонид подумал-подумал, собрал вещички и вернулся.

…С Соней было по-другому – так, словно ничего не изменилось, просто застыло во времени, а сейчас, с ее появлением, опять загорелось, как огонь в печи. Как будто он долго не знал и вдруг понял, что все может быть по-другому – можно опять почувствовать себя молодым и энергичным; ощутить, что все еще полон сил и желаний… И поверить что впереди – долгая, полная чувственности и эмоций жизнь.

Поэтому он мучился, искал выход, пытался подготовить жену и готовился сам. Но как это сделать? Он не представлял.

И в то же время была Соня. Почему-то он четко разделял эти две жизни: одна – дом, где было вкусно, спокойно и привычно, а другая – праздник, где было шумно, красиво и непредсказуемо. И та, и другая были необходимы. В одной он черпал энергию, в другой искал отдохновения. Это было так естественно, что он искренне не понимал: зачем что-то менять? Зачем портить то, от чего всем делается хорошо?

Соня ждала, когда же он совершит последний, решающий шаг. В ее квартире давно уже поселились его зубная щетка и бритвенный станок, пара брюк и с десяток рубашек. Правда, она не содержала их в таком образцовом порядке, как Наталья, – ну, так она и не нанималась! Она женщина-праздник, женщина-счастье, а не уборщица, прачка и кухарка в одном флаконе.

Но решающего шага все никак не происходило. Казалось, Леонида устраивала эта двойная жизнь. Кроме того, с появлением внучки он, как хороший семьянин, больше времени проводил дома.

– Почему ты ее не бросишь? – спросила она однажды.

– Потому что я не подлец, Сонечка.

– Значит, спать со мной, жить со мной, врать, извиваться – это ты не подлец. А честно сказать обо всем жене, отпустить ее, в конце концов, – это ты подлец.

– Да.

– Тогда ты не подлец, Леня. Ты бессовестный мудак.

Леонид бросил на нее гневный взгляд, но ничего не ответил.

– Я только одного понять не могу, – не унималась она. – Но ты посмотри на меня и на нее. Я красивая, молодая, здоровая. Я самостоятельная успешная женщина, которая всего добилась сама. Неужели тебе ближе вот это… это убожество? – Последние слова она сказала, срываясь на рыдания.

Леонид посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом.

– А мне для семьи не нужна успешная самостоятельная женщина. Для семьи нужна удобная женщина. Понятная. Предсказуемая. Женщина, которой не нужно соответствовать. Да и вообще, хватит болтать. Нам что, больше нечего обсудить, кроме как мою жену? Забудь о ней.

Соню это совершенно не устраивало. И после длительных раздумий она решилась на то, о чем раньше и подумать боялась.

* * *

Вместе с верной Беллочкой Наталья отправилась к гадалке. Они долго блуждали среди старых развалин с кривыми заборами и давно облупившейся краской на фасадах, с высохшими цветами в расколотых вазонах, с бельем на балконах, которое, даже выстиранное, выглядело грязным и поношенным. Наконец отыскали нужный дом и вошли в подъезд, где пахло кошками, а на стенах были развешаны старые постеры, вытертые от дряхлости вышивки, пыльные картины с высушенными цветами, приклеенными криво и нелепо.

Дверь не была заперта. Женщины вошли, и жалкая эклектика, что они увидели еще при входе в квартиру, внутри превратилась в настоящий хаос. Здесь были разбросаны книги, обрывки журналов, куски штукатурки, тряпки, остатки засохшей пищи, банки из-под чипсов… Пахло горячим воском, сигаретным дымом и кошачьими консервами. Тут же шныряли бесчисленные кошки, оставляя за собой шлейф из шерсти и ароматы давно не чищенного туалета. Гадалка, представившаяся Майей, сидела за большим деревянным столом в окружении этого невыразимого бардака. Выглядела она под стать своему жилищу: с копной взлохмаченных, давно не крашенных рыжеватых волос, с одутловатым опухшим лицом и маленькими сверлящими глазками. В зубах она держала сигарету.

– Садись, – велела она Наталье. Та покорно села, а Беллочка осталась стоять в стороне.

– Знаю, – сказала она, когда Наталья попыталась открыть рот. – Муж гуляет.

Та так и осталась сидеть с раскрытым ртом, пораженная таким внезапным откровением.

– А че ты удивляешься? – усмехнулась гадалка. – Думаешь, ты одна такая? Так ко мне с другими вопросами не приходят. Или «когда я выйду замуж», или «как мне вернуть мужа». Все бабы одинаковые.

– Да, – промямлила Наталья.

– И мужики тоже, – веско сообщила гадалка.

– Да, – снова согласилась Наталья.

– Ну, давай погадаем?

– Если можно.

– Можно, почему ж нельзя.

Майя разложила карты, приказала Наталье вытащить по одной – начальную и конечную. Затем надолго задумалась. Одной рукой она подносила сигарету к губам, другой копошилась в своей грязной голове. Размышления длились долго, пока наконец она не подняла взгляд на нее и не сказала внушительно:

– Гуляет. Ясно вижу.

– Ага.

– Любовь у него.

– Ага.

– Но ты не отчаивайся. Это все потому, что на тебе проклятие. Вот, видишь?

Она неопределенно ткнула пальцем в карты, и было совершенно неясно, какая же из них свидетельствует о страшном проклятии. Беллочка с Натальей тут же оживились.

– Сглаз, – заявила гадалка и откинулась на стул, продолжая изучать обеих маленькими внимательными глазками.

– И что же делать? – спросила Наталья.

– Понятно, что. Чиститься.

– Это как?

– Для начала надо дом почистить.

Судя по состоянию квартиры самой ведуньи, свой дом она чистила нечасто.

– А как?

– Много способов есть, – деловито начала объяснять Майя. – Святая вода, соль, воск.

– А можно все сразу? – встряла в разговор Беллочка. – Чтобы надежно и навсегда?

– Можно, – кивнула гадалка, – но это дороже.

– Мы готовы, – сказала Наталья. Хотя было не очень понятно, кто это «мы» – Беллочка за возвращение чужого блудного мужа платить явно не собиралась.

Наталья отсчитала купюры согласно прейскуранту, и деньги тут же исчезли в залежах барахла. После этого гадалка выдала соль, свечки, воду и четкие рекомендации, как все это использовать.

– Потом еще нужно будет личную карму почистить, – сообщила гадалка, провожая дам к выходу.

– Обязательно, – пообещала Наталья, стараясь дышать ртом, потому что в нос жестоко бил запах кошачьей мочи.

* * *

Вернувшись домой, Наталья с Беллочкой приступили к исполнению ритуала – три раза прошлись по новенькой чистой квартире со свечами, оставляя пятна воска на сверкающем полу, обрызгали спальню («любовное ложе», как выразилась гадалка) святой водой. После чего расфасовали соль по одноразовым стаканчикам и расставили по углам для изгнания бесов и очистки от сглаза («а также для дезинфекции» – уточнила провидица).

– А если он вернется, ты ему все простишь? – спросила Беллочка, не отрываясь от важного дела.

– Талантливому человеку можно простить все, – ответила Наталья, не глядя.

– Все-все? Совсем все?

Наталья на секунду задумалась. Потом ответила:

– Все, кроме бездарности.

* * *

Домой он возвращался с тяжелым сердцем. Наталья его откровенно раздражала. Ему тошно было видеть ее – постаревшую, раздобревшую, с тупым и заискивающим выражением лица. Его раздражали крики маленькой Аманды и бабское сюсюканье Натальи. Его тяготило это ежедневное усилие – возвращаться в унылый дом, ложиться в постель, что давно остыла, вести жизнь, которая опостылела. Он боялся назвать Наталью чужим именем, боялся назвать внучку чужим именем, боялся однажды проснуться и потерять свое собственное имя.

Она его высидела – так правильно сказала однажды мама. Высидела, как наседка, выходила, выпестовала, а потом железной рукой приручила и выдрессировала. Как же мама была права тогда! Впрочем, как всегда.

И в то же время ее было жалко. Она любила его, преданно и честно. Она обслуживала его, терпела, ждала его, как верная собачка. Столько лет, прожитых вместе, нельзя просто выбросить на свалку истории! Для окружающих, для дочери, для внучки, в конце концов, они – хорошая пара. Может быть, не идеальная, но стабильная, привычная. Невозможно просто взять и разорвать их союз. Да и зачем? Они – муж и жена, папа и мама, дедушка и бабушка. Они – семья.

И кроме того, она больна. Она не справится без него, ее снова будут одолевать истерики и приступы ярости, она впадет в депрессию, из которой некому будет ее вытянуть. В конце концов, на что она будет жить? Она, не привыкшая работать, всю жизнь посвятившая мытью его тарелок, просто погибнет, определенно погибнет! И он будет в этом виноват.

Но он хотел жить, он хотел творить, он хотел вырваться на волю! А его снова и снова затягивали в это мещанское болото. Она снова уменьшила его мир до размера своей безвкусной кухни в цветочек. Она сжала его талант до размера своей жалкой лицемерной улыбки, застывшей на глупой физиономии. Он не мог больше этого терпеть, он чувствовал себя как муха, застрявшая в паутине. Он трепещет крылышками, отчаянно пытается выбраться, но она, эта огромная толстая паучиха с черными лапками, надежно связывает его тонкой, но прочной нитью.

* * *

– Твою мать! – выругался Леонид, войдя в дом. – Наталья! Какого хера вообще?

На его отчаянный зов прибежала жена в новом кружевном халате с розовыми цветочками.

– Ленечка! Что ты раскричался? Что случилось? – захлопала она крыльями.

– Это че такое? – спросил он, указывая на пол. Под ногами была рассыпана соль.

– Это я очищаю помещение.

– Ты с ума сошла? Какое «очищаю»?

– Ленечка, ты только не волнуйся. Пойдем, я тебя ужином кормить буду.

В таком состоянии застал Леонид и ее, и свою новую квартиру, отряхивая с ног прилипшую соль.

– Ты что, сдурела, что ли?

– Ленечка, ты только не волнуйся. Это ритуал такой. Для очистки кармы.

– Совсем головой тронулась, дура! – заорал он.

– Ленечка, ну что ты…

– Ты меня бесишь! Я не могу тебя больше видеть! Как ты мне надоела!

– Ленечка…

– Ты мне надоела, я не могу тебя больше видеть!!!

– Но…

– Меня бесят вот эти твои цветочки, вот эта твоя карма, ты вся, целиком, меня бесишь! Пойми ты это уже наконец!

– Я… – Наталья не знала, что ответить. Она лишь прикрыла рот рукой и жалобно, по-бабьи завыла.

– Дура!!! Корова безмозглая! Как ты меня достала!!!

* * *

Леонид в ярости выскочил из квартиры. Пока ждал лифта, лихорадочно копался в кармане, доставая пачку своих пахучих сигарилл. Закурил, хотя это было категорически запрещено в помещении, тем более столь шикарном.

Уже на выходе из лобби взгляд его упал на робкого, застенчиво улыбающегося Толика. Леонид на секунду остановился и взглянул на него внимательно.

– Слушай, а можно я у тебя переночую? – вдруг спросил он.

Глаза Толика за толстыми стеклами очков округлились.

– У меня?

– Ну да.

– Э… – Толик смутился. – Да у меня, понимаешь, обстановка не очень. Скромная слишком.

– Да мне не важно. Мне очень нужно.

Толик замолчал на мгновение, изучая поникшего Леонида.

– Ну, если очень нужно, то тогда конечно.

– Мне нужно побыть одному, – объяснил он. И это была чистая правда.

Дождавшись окончания смены, Толик уселся в новенький автомобиль своего бывшего друга и объяснил, куда ехать. Через несколько минут они остановились возле старого обшарпанного здания в самом бедном районе города.

В квартире, облезлой и сырой, давно не знавшей ремонта, было довольно чисто, на стенах даже висели рамки с приколотыми иголкой бабочками, а на подоконнике зачем-то лежали два огурца – то ли забытые, то ли приготовленные к употреблению. Леонид поморщился от непривычного запаха. Он бы не мог объяснить, чем здесь пахло. Мочой? Плесенью? Гнилью? Потом понял: здесь пахло бедностью.

В квартире было темно и душно. Окна, закрытые намертво, как сжатые челюсти, не пропускали ни одного луча солнца. Толик зажег свет, и Леонид оторопел. Квартира была завалена барахлом. Здесь были старые книги, которые возвышались неровными стопками от пола до потолка; на диване, под диваном, по углам и шкафам была рассована посуда самых разных размеров и расцветок… Здесь были и хрустальные фужеры, и крохотные розетки для варенья, салатницы и супницы, всевозможные тарелки, чашки, блюдца и солонки, соусницы, сахарницы и молочники. В углу стоял громадный шкаф, забитый под завязку бутылками с алкоголем: одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что здесь хранятся дорогие бутылки виски и коньяка, водки и шампанского. Даже попадались коллекционные экспонаты. Как и опасался Леонид, в таком доме не могло не быть котов. И действительно, трехцветная кошка прошмыгнула под его ногами, виртуозно перепрыгивая через хлам и мусор.

– Не пугайся, это у меня котяра бешеная, – сообщил Толик.

– Да я и не пугался, – ответил Леонид, недовольно морщась. – А где я могу…

– А, где ты будешь ночевать? Да вот здесь. – И Толик проводил его в единственную более-менее опрятную комнату, где стояла кровать, подпираемая стопками книг, полуразвалившийся шкаф и маленький телевизор. – Это спальня.

– Я буду спать в твоей спальне? – вытаращил глаза Леонид.

– Ну а где ж еще? – улыбнулся Толик.

– А ты?

– А я здесь, в салоне, – и он сделал несколько хвастливый жест, как бы демонстрируя свое богатство.

– Где в салоне?

– А вот на диване, – и он указал на захламленный посудой диван. – Да не переживай ты так! – Он снова ободряюще улыбнулся. – Разместимся как-нибудь.

– А нахера тебе этот хлам? – спросил Леонид, кивая на залежи старого барахла.

– Это не хлам! – обиделся Толик. – Это антиквариат!

– Ну и нахера тебе антиквариат?

– Понимаешь… – Толик смутился. – Моя мама, ей восемьдесят семь, живет в доме, где много старых людей. А так как моя мама очень общительная, то у нее много подруг. Ну вот, у них осталось много посуды в старых сервантах. А я им помогаю продавать.

– А тебе-то это зачем?

– Ну как же. Им прибавка к пенсии, мне – приработок. Все довольны.

– И как ты это продаешь?

– А как придется. Иногда объявления расклеиваю. А так по пятницам на блошинку хожу. На рынок местный.

– Ты торгуешь на рынке? – Леонид снова вытаращил глаза.

– Ну а что тут такого? – пожал плечами Толик. – Я ж говорю, им к пенсии прибавка, мне к зарплате. Все довольны.

– Да уж… А это? – Он кивнул на шкаф с алкогольными напитками.

– А, это моя коллекция. – И Толик расцвел в довольной улыбке. – Уже много лет собираю.

Леонид открыл шкаф.

– Можно?

Толик поспешил было на спасение своей коллекции, но было уже поздно. Леонид бесцеремонно вынимал бесценные бутылки, щупал их, разглядывал.

– Пить будем это, – наконец сказал он, указывая на коньяк дорогой марки Camus.

* * *

Это был конец восьмидесятых – времена смутные, трудные. Работы в театре стало мало. Кино постепенно сходило на нет. Денег не хватало, и он снова столкнулся с тем, о чем давно уже забыл, – с бедностью. Для него это стало неожиданностью и даже откровением. Он с удивлением смотрел на то, как деньги тают в его руках, как те жалкие гроши, которые он зарабатывал своей актерской работой, тут же утекали сквозь пальцы. Зарплаты хватало, чтобы сходить два раза на рынок, а иногда и этого было мало. Леонид злился на весь мир, на себя, на Наталью, на свою неспособность обеспечить семью, на свою никчемность. Он давно знал, что у советского человека есть две проблемы: мало денег и отсутствие чувства собственного достоинства. И если чувство достоинства самым неожиданным образом оказалось у него врожденным, то недостаток денег стал настоящим ударом. Он совершенно не знал, как жить дальше.

Леонид даже запил, правда, ненадолго. Он вообще-то не пил. Из алкоголя предпочитал армянский коньяк или, на худой конец, дагестанский «Нальчик». И вино пил только лучшее, грузинское, которое по блату доставали товарищи из снабжения. И вдруг он запил – по-черному, ушел в запой. Через неделю снова, как и когда-то в юности, самостоятельно встал и ушел из дома. Вернувшись через некоторое время, он выглядел вполне прилично, хоть и помято. И стал думать, что делать.

На счастье, он неплохо играл на гитаре и мастерски копировал Высоцкого. Это позволяло изредка халтурить на праздниках и общественных мероприятиях. Если удавалось получить заказ, то можно было неплохо заработать. Одна такая халтура порой покрывала месячную зарплату в театре.

Как-то сами собой образовались организаторы этих концертов. Милая девушка Карина, которая отчаянно строила ему глазки (но он был суров и неприступен), периодически подкидывала подработки в виде новыхгодов и девятыхмаев. За что получала свой честно заработанный процент с гонорара.

– Тут на завод тебя зовут, – сказала она как-то.

– Какой еще?

– Завод пластиковых изделий. На День победы. Надо отыграть, спеть, поздравить ветеранов. Как обычно, в общем. Пойдешь?

– Ну, пойду, куда деваться, – ответил Леонид.

На следующий день ровно в два часа он стоял на проходной завода со своей гитарой за плечами и сигаретой в руке. Настроение было паршивое с самого утра. Да и вообще последние месяцы он пребывал в глубокой тоске, угрожавшей перерасти в настоящую хандру. Моросил дождь – не по-весеннему мелкий, злой, колючий. Редкость, и, как назло, именно сегодня. Его встретил местный председатель профкома – низенький, с видом глупым и самодовольным. Леонид быстро докурил и зашел внутрь. В столовой было все готово к празднику. Для создания праздничной атмосферы развешаны шарики, красные флажки и плакаты: «Слава воину-победителю!», «Мир отстояли, мир защитим!», «Подвиг советского народа бессмертен!». Ветераны уже сидели за столами в приподнятом, веселом настроении. Леонид оглядел их долгим пытливым взглядом. Сорок лет прошло с войны, а для них она так и не кончилась. Без рук, ног, глаз, контуженые, искалеченные, искореженные – они сидели в этой столовой и ждали, пока для них начнется праздник. Он взглянул на столы. На каждом по восемь тарелок. На тарелках одна пластиковая, под стать их заводу, котлета, растекающееся жидкое пюре, заветренный зеленый горошек. На восьмерых – одна бутылка вина, в рамках сухого закона. Леонид вздохнул, выругался про себя и начал работать. Спел все полагающиеся песни про войну, показал несколько уморительных сценок из своих спектаклей, рассказал про Победу, про «светлое будущее», в общем, отработал номер. В конце один из ветеранов подошел к нему:

– Слушайте, товарищ артист… А товарищ Потапов-то будет?

– Какой Потапов?

– Ну, директор завода. Он обещал прийти, поздравить ветеранов. Премии даже, говорили, раздавать будут.

– Да я… я не знаю, – пробормотал Леонид.

– Ну, спасибо тогда, – и он, ковыляя, вернулся за стол.

Концерт закончился. Суетливый председатель профкома с хитрыми смеющимися глазками вручил Леониду конверт со скомканными бумажками. Они вышли на улицу. Дождь, подленький, мерзкий, не переставал. Довольные, правда, несколько разочарованные, ветераны стояли на улице и ждали автобус, который должен был развезти их по домам. Сквозь окно проходной он видел, как они стоят под дождем, на костылях, нервно курят свои самокрутки.

– А почему автобус за ними не едет? – спросил он у председателя профкома.

– Автобус? – Он глянул в окно. – Да полчаса назад должен был прийти. Забыл, наверное. – И, выйдя на улицу, объявил: – Товарищи ветераны! Автобус не приедет! Всем добираться до дома своим ходом!

Он тут же забежал обратно, в теплую проходную, а ветераны поплелись кто куда, негромко матерясь и припадая на обрубки ног.

Глядя на удаляющиеся фигуры, Леонид испытывал чувство жалости – и в то же время омерзения к этим смятым купюрам в его кармане, к этому сытому низенькому человечку, к этому заводу… И к ним самим, к этим людям, которые были благодарны за унижения, которые по-собачьи радовались брошенной кости и не видели убожества и нищеты, их окружавших. Он собрался было уже идти, когда на входе появился директор завода – тот самый Потапов. Пьяный, с разбухшим пузом, которое прорывалось сквозь пуговицы на рубашке, с красной возбужденной рожей…

– Тут тебе новый заказ поступил, – сообщила Карина на следующий день. – Концерт провести, в обкоме. Берешь?

– Не вопрос!

Центральный ресторан города был накрыт как на свадьбу. Натертые хрустальные бокалы весело искрили в свете роскошных люстр, белоснежные скатерти покрывали столы, вымуштрованные официанты с приклеенными улыбками носились с тарелками, а дежурно злобный швейцар на входе в этот раз выглядел вполне дружелюбно.

Столы ломились от икры и солений, балыков и языков. Леонид чуть слюной не подавился. В его доме давно ничего подобного не было. Начальство сидело за столами, с серьезным и важным видом поглощая разносолы.

– Не переживай, тебе там на кухне оставят, – шепнул, проходя, один из официантов.

Леонид брезгливо поморщился и вышел на сцену. Концерт прошел без неожиданностей, в штатном режиме – поздравил, как полагается, с праздником, поговорил про прекрасную традицию празднования Великой Победы, потом спел свой репертуар…

Как и обещали, на кухне был накрыт стол для обслуги. Леонид сел, поел, выпил. Тошно стало.

Из зала послышались крики:

– Артист! Еще давай! Про коней!

– Иди, народ требует, – подтолкнул его кто-то.

Он снова вышел на сцену и спел под Высоцкого «про коней». На него смотрели десятки влажных сытых глаз на лоснящихся толстых мордах. Леонид почувствовал, как стало дурно, как голова закружилась и поплыл туман перед глазами… Но он усилием воли отогнал от себя дурноту и сказал в микрофон:

– Товарищи! Я рад вас приветствовать сегодня на этом великом празднике великой Победы. Вчера я был на другом празднике, на заводе. Там тоже отмечали. Не так шикарно, конечно. И не с таким размахом. Но ветераны были счастливы. А потом, товарищи, про них забыли. Про них просто забыли, товарищи. Они стояли на улице, эти хромые, больные ветераны, которым мы благодарны за Победу, и ждали, что за ними пошлют автобусы, чтобы развезти их по домам. И что вы думаете, товарищи? Им сказали: хер вам, дорогие ветераны, а не автобусы. И знаете почему? Потому что деньги сперли. Все на хрен сперли. Вот такие, как вы, все и сперли. Потому что вы, суки, тут жрете, пьете, сношаетесь, а они стоят под дождем и ждут от вас подачек!

Он обвел долгим взглядом собравшуюся публику, которая, разинув рты, в ужасе слушала его выступление.

– Приятного аппетита, товарищи!

Он сам не знал, зачем устроил этот цирк. Ведь говорили ему мама с бабушкой: не высовывайся, сиди тихо! Нет, сам же вылез зачем-то.

Было очевидно, что это выступление не пройдет ему даром. И действительно, уже назавтра его вызвали к главному режиссеру.

– Ты какого хера вообще вылез? Кто тебя надоумил?

– Никто. Я сам.

– Какого хера ты, сука жидовская, нас решил жизни учить в нашей стране? Ты что думаешь, мы вас тут держим? Да п-здуй ты в свой Израиль и там советы давай!

Леонид хотел было сказать, как учила его когда-то мама, что он советский человек, но ему стало стыдно. И он промолчал.

Из театра его турнули, конечно. И дела пошли еще хуже, чем раньше. Настроение было ужасное, он ни с кем не общался, лишь отравлял существование близким своим угрюмым видом. Ситуация складывалась совершенно безнадежная. Без денег, без работы, перебиваясь изредка какими-то случайными заработками, Леонид был в отчаянии.

Прошло несколько месяцев, наступила зима… И тут неизвестно откуда вдруг возник Толик. Это случилось внезапно, когда Леонид, злой и голодный, возвращался домой после неудачной попытки устроиться на работу. Шел пешком – в целях экономии. Рядом со свистом пролетел автомобиль, и Леонид поймал себя на том, что проводил его долгим завистливым взглядом. По всей видимости, водитель это тоже заметил, потому что притормозил, развернулся, подъехал, и из машины вышел Толик. Это был уже не тот кислый дохляк, которого Леонид помнил по театральному училищу, а серьезный улыбчивый мужчина средних лет, в лисьей шапке, с золотыми зубами во рту и дорогой «Ладой» под задом.

– Лео! – крикнул он, бросаясь с объятьями. – Куда ты пропал?

– Я? – изумился Леонид. – Я никуда. Это ты куда-то исчез.

– О, у меня столько всего произошло. Ты сейчас куда?

– Домой.

– Давай заедем куда-нибудь, посидим. А потом я тебя отвезу домой.

Леонид секунду поколебался. Переться домой под дождем, который стремительно и неумолимо превращался в снег, не хотелось. И кроме того, он уже сто лет никуда не ходил. А вокруг столько ресторанов открылось…

– Ну давай заедем, – согласился он.

Они поехали в шикарный новый ресторан в восточном стиле, где на полу лежали толстые пушистые ковры, по стенам были развешаны шкуры и кинжалы, на низких столиках стояли волшебные лампы, а мягкие подушки вместо стульев довершали впечатление старой, но совершенно роскошной чайханы. Леонид никогда здесь не бывал и оказался страшно удивлен: всю жизнь прожил в городе, а не знает, какие тут кабаки открыли.

– Не стесняйся, – велел Толик, – проходи.

– А ты здесь не в первый раз?

– Я? – усмехнулся Толик. – Это мой ресторан.

– Твой? Это правда?

– Чистейшая. – И Толик принялся рассказывать: – Ты знаешь, Лео, а я на тебя зла не держу. После того случая, конечно, пришлось завязать с актерской карьерой. Ну кому нужен исполосованный актер, да еще и заика? Я тогда переживал, конечно, сильно. Но жизнь как-то начала налаживаться. Тут как раз перестройка. Первые кооперативы. Я поначалу не интересовался, это все мимо меня проходило. А потом как будто опомнился: ё-моё, так это же золотое дно! Народу жрать нечего, подтираться нечем, жить негде – а тут же все можно. Хочешь – открывай кооператив. Хоть строительный, хоть жилищный, хоть хрен знает какой. И работай! Ну я и пошел работать. А че? Терять-то мне нечего. Вот, теперь сам видишь.

Леонид видел, конечно, – и манты, и плов, и блины, и копченую селедку, и маринованные грибы… Блюда, вкус которых он давно забыл. Теперь они стояли перед ним в глиняных горшочках, расписных пиалах, на керамических тарелках, раскрашенных вручную, и пахли, и соблазняли.

– Ну, давай. За встречу, – предложил Толик. Совершенно обалдевший, Леонид опрокинул стопку, и ему стало тепло и весело.

Через несколько дней Анатолий пригласил Леонида с супругой на дачу.

– Сейчас? Зимой? – удивилась Наталья. – Они что там, дровами отапливаются?

– Откуда я знаю, – отмахнулся Леонид, – приедем – увидим!

То, что они увидели, никак нельзя было назвать дачей. Это был дворец – громадный четырехэтажный, огороженный высоким забором. Внутри оказался двор с искусно высаженным садом, где обнаружился даже маленький заледеневший прудик.

– Летом здесь плавают рыбки, – уточнил Толик.

У Натальи перехватило дыхание от этого великолепия, а Леонид ревниво разглядывал роскошную дачу, пока довольный Толик, ничуть не скрывая гордости, водил их по своим владениям.

Шесть спален, пять уборных, столовая, лифт, терраса («Летом с нее запускали фейерверки», – сообщил хозяин), бассейн, танцплощадка… Но главное – это стены. Они были увешаны картинами, естественно, подлинниками, естественно, из частной коллекции хозяина. Дом представлял собой феерическое и одновременно чудовищное зрелище: роскошный, но безвкусный; напичканный шедеврами, но при этом удивительно бездарный. В многочисленных комнатах, оформленных, словно выставочные залы, стояли неуклюжие пухлые диваны с ужасной старомодной обивкой. На коврах, во множестве украшавших полы, были разбросаны монеты «на удачу». Все это стоило колоссальных денег. «А этот костюм подарил мне лично Ив Сен-Лоран, – рассказывал хозяин, подходя к манекену. – Платье соткано из пяти тысяч золотых крючков. Очень оригинальная работа». Даже если он врал, а скорее всего, так и было, этот никому не нужный костюм стоил целое состояние.

– Да-да, это Коровин, – продолжал хозяин, – а это – Серов. Раньше еще Петров-Водкин был. Но я его в карты проиграл, – печально добавил он.

Сам хозяин тоже производил странное впечатление. С одной стороны, в нем чувствовалась какая-то фантастическая одаренность, которая, впрочем, была в нем всегда. Но появилось что-то новое: в его развязной вихляющей походке, в его чуть капризной интонации, в каждом движении его головы, поросшей непослушными кудрями, в каждом жесте его коротких холеных рук присутствовало какое-то почти неуловимое нездоровое возбуждение, граничащее с истерией, глубокий душевный разлад. Наталья первой уловила это. Сама вечно страдающая от внутренних демонов, она не могла не заметить их в этом странном, харизматичном и глубоко одиноком человеке. Это был обаятельный дьявол – необычайно талантливый, ослепительно ловкий и с чертовской тягой к наживе.

С другой стороны, все его существо отражало усталость и порок. Или порочную усталость. Этот стареющий развратник, окружив себя в роскошном доме молодыми мужчинами, блестяще вышколенными и такими же блестяще-равнодушными, не скрывал своей любви к запретному. Он любил красивую жизнь и наслаждался ею. Любил хорошее вино, дорогие сигары, шикарную одежду, красивых людей… При этом вкус его нельзя было назвать тонким, скорее ему нравились яркость, броскость, резкость.

Все, от чего пахло деньгами.

Голос его звучал требовательно, нередко переходя на визг. Тон был нетерпеливым. Он легко раздражался, мог замахнуться на прислугу, но быстро отходил, особенно когда выпивал. В такие моменты – а это бывало часто – Толик становился добреньким и слезливым. Он доставал пачку денег и задаривал напрасно (или не напрасно) обиженных или брал первую попавшуюся под руку драгоценную шкатулку (статуэтку, брошь, вазу) и от чистого сердца дарил жертве своего барского произвола. Назавтра, правда, он мог пожалеть о том, что расстался с дорогой вещицей, но назад никогда не требовал и вел себя исключительно благородно.

Он был хозяином в полном смысле этого слова.

* * *

– Тут у нас парная, – объяснял он, заведя гостей в новую, просторную, пахнущую сосновой смолой баню, – а тут у нас столовая, – рассказывал он, показывая большую комнату, посреди которой стоял длинный стол.

– А у кого это – у вас? – поинтересовалась Наталья. – Ты женат?

Толик несколько смутился.

– Честно говоря, нет. Я живу с прислугой… И с мамой. Но у нее отдельный домик, мы друг другу не мешаем. А спутницу жизни еще не приискал, – улыбнулся он.

– Да ради таких хором любая под него ляжет, – сказала Наталья шепотом и легонько толкнула мужа локтем. Леонид не стал разочаровывать ее и сообщать правду о настоящих сексуальных пристрастиях хозяина.

Дом действительно отапливался березовыми дровами, которые были аккуратно сложены на заднем дворе в поленнице. Наталья с восторгом и завистью оглядывалась по сторонам. Вот как люди живут! Леонид думал примерно о том же. А еще его мучил вопрос: как Толик, этот дохляк, так внезапно и стремительно разбогател? И это было обидно.

– Ну а у тебя как дела-то? Все играешь? – участливо спросил Толик после того, как молодой красивый прислужник подал им вкусный ужин на дорогом тонком фарфоре, а затем они перебрались из столовой в большую гостиную, где уселись в мягкие кресла, потягивая коньяк из пузатых бокалов.

– Да что у меня… – пожал плечами Леонид.

Он чувствовал себя униженным. Он, привыкший быть всегда и везде первым, вдруг ощутил то же неприятное чувство, которое было у него года в четыре, когда в порыве стремления к социализации Леночка отправила его в детский сад, где он прилюдно и самым конфузным образом наложил в штаны.

– Работы нет, перебиваюсь где придется. Платят копейки. Думаем, может, в Израиль уехать?

На самом деле ни о каком Израиле они тогда не думали. Эта мысль пришла в голову Леониду в ту же минуту, когда он сидел в кресле с бокалом коньяка в руках. От такой новости глаза Натальи округлились, и она взволнованно сжала его запястье.

– Погоди в Израиль, – спокойно проговорил Толик. – Израиль от тебя никуда не денется. Ты лучше вступай со мной в кооператив.

– Я? – Теперь уже пришла очередь Леонида удивляться. – В кооператив? Да какой я, к черту, кооператор? Я, между прочим, лауреат премии Ленинского комсомола! А ты меня в торгаши записал?

– А ты не кипятись, не спеши с выводами. Я тоже мнил себя когда-то великим актером. А видишь, как жизнь повернулась. – Толик усмехнулся. – Но я не жалуюсь, как ты, наверное, сам понимаешь, – и он обвел свою роскошную дачу самодовольным взглядом.

– Да уж, – вздохнул Леонид и сделал глоток. Коньяк обжег горло, резкий запах перехватил дыхание, оглушил, ослепил. Спустя мгновение по телу разлилось теплое и приятное чувство сытости и радости. А почему, собственно, нет? Почему у Толика, этого никчемного идиота, получилось, а у него, Леонида, не получится? Тут же Наталья, ерзая на стуле, слегка подталкивала его ногой: «Ну же, ответь что-нибудь».

– А впрочем, можно попробовать, – наконец решился он.

Так Леонид стал бизнесменом. В то время торговали все: кто семечками, кто Родиной. Леонид с Толиком решили остановиться где-то посередине: начать с туалетной бумаги. Вдруг выяснилось, что населению приходилось утолять естественные потребности практически в нечеловеческих условиях. В качестве подтирательных инструментов использовались газеты, обрывки бумаг, вырезки из книг и даже старые ноты. Но внезапно наступило прозрение – а вместе с ним и потребность в нормальных средствах гигиены. Туалетная бумага с романтическим названием «Благоухание розы» (его придумала Наталья, чем очень гордилась) оказалась делом прибыльным. Первую партию тут же распродали. Затем, по Натальиной же идее, была выпущена серия женских прокладок под названием «Букет ландыша». И они исчезли с прилавков немедленно. Затем появились дезодорант «Запах победы», туалетная вода «Аромат природы», зубная паста «Дыхание свободы» и шампунь «Благовоние». Все эти нехитрые произведения отечественной парфюмерно-гигиенической промышленности пользовались неизменным успехом у покупателей и исчезали практически сразу же. Толик не мог нарадоваться на новый бизнес, а Леонид впервые за долгое время почувствовал себя вновь обеспеченным человеком.

Потом у Толика появилась новая идея. Выяснилось, что вместе с разрушением прежних морально-нравственных, а также идеологически выверенных ориентиров народ остро нуждался в новых вечных ценностях. И тут на смену марксистско-ленинской философии пришла проверенная временем религия. И Толик скоро обнаружил, что не только наблюдается острая нехватка молельных домов, но и книг соответствующего содержания тоже категорически недостаточно. Он быстро наладил выпуск религиозной литературы. Кораны и Библии раскупались с не меньшим энтузиазмом, чем туалетные принадлежности. И стало ясно, что это – золотой поток, который не иссякнет.

Наталья была довольна. Наконец-то в доме появились деньги. Она могла позволить себе ходить на рынок, посещать дорогую парикмахерскую и ездить на такси. В ее понимании это было вершиной социального успеха.

Однажды Толик появился на пороге их квартиры, к тому времени заметно похорошевшей.

– Ты писать умеешь? – спросил он с ходу.

– Ну, как… – Леонид помялся. – В школе пятерка была.

– Ладно, сойдет. Ты же культурный человек, представитель творческой интеллигенции. Справишься! – одобрил Толик. – Будем распространять эротику.

– Что?

– Эротические романы. Они сейчас пользуются спросом.

Он вынул из портфеля напечатанный на машинке подстрочный перевод американского романа, который нужно было привести в более-менее читабельное состояние.

Роман оказался не просто эротическим, но вполне себе порнографическим. Работать нужно было быстро – Толик поставил жесткие рамки. Книгу следовало закончить за месяц. Леонид, в жизни своей не занимавшийся писательской деятельностью, проклинал все на свете – и злосчастного Толика, который втянул их в эту авантюру, и эту ужасную ситуацию, при которой он, человек, в дипломе которого написано «актер театра и кино», должен заниматься всякой хренью… Но делать было нечего.

Работа шла трудно, пришлось привлечь Наталью. Краснея и бледнея одновременно, она печатала на машинке одним пальцем про пылающие вагины, трепещущие вульвы и рвущиеся к вожделенной цели фаллосы. Даже ночью, измотанные, со слипающимися от усталости глазами, они продолжали писать про радость коитуса и сладость петтинга. Роман получился ужасным – корявым, пошлым и бездарным. Но публика, никогда в жизни не читавшая ничего подобного, с жадностью набросилась на него. Деньги текли рекой. Пришлось даже открыть банковский счет за границей, куда за небольшой процент бывшие соотечественники, давно бежавшие за рубеж, складывали честно заработанные нетрудовые доходы.

А потом их фантастическое везение кончилось. Наехал ОБХСС, бизнес закрыли, Анатолия посадили за спекуляцию, а Леонид с Натальей и Лилечкой все-таки уехали в Израиль.

* * *

– Слушай, если уж так зашел разговор… А ты на меня не в обиде? Ну, за тот случай? С собаками…

Толик задумался. Наконец он поднял голову и вперил в Леонида несколько осоловевший взгляд:

– Я, знаешь, страшно злился на тебя тогда. Мне очень худо было, думал даже руки на себя наложить. Но я на тебя не обижаюсь, вот честно. Ты же тогда струсил, я знаю. Но ты и не мог поступить по-другому. Ты ведь был красавцем, представь, что с тобой сделали бы эти псы шелудивые. А я… Я, ты знаешь, даже рад. С тех пор столько всего случилось, что даже и смешно вспоминать.

Леонид помолчал, потом спросил:

– А в тюрьме как? Трудно тебе пришлось?

Толик тоже замолчал, отвел взгляд. Долго шевелил губами, как будто собираясь сказать что-то, но не решаясь. Наконец заговорил:

– А из тюрьмы меня выпустили. Только прижали сильно. За это дело, ну, ты понимаешь. И велели сотрудничать с органами. Вот за это мне стыдно. Нет, ну честно. Вот если стыдно за что-то, так только за это. Что взяли они меня на крючок и я сдался. И я струсил. В первый раз в жизни струсил.

Они вновь замолчали.

– А помнишь, как мы тогда имитировали испуг? Помнишь ту сценку, ну, с сортиром?

– А, это… – Толик грустно улыбнулся. – Помню. Сколько лет прошло… Я уже давно потерял квалификацию.

– А давай опять, ну? – предложил Леонид. Он был уже немного пьян.

– Да нет, ну что ты…

Но Леонид уже подхватил его под руки, поднял, как куклу.

– Ну, давай! Как раньше.

– Нет, ну я не могу как раньше…

– Ну, давай же! Изображай испуг.

– Нет…

Леонид тогда с силой ущипнул его за зад, и Толик совершенно искренне вскрикнул, глаза его расширились, дыхание перехватило, и на лице появился испуг. Через секунду оба зашлись от смеха.

– Видишь, можешь же! А хочешь, я тебя в театр устрою? Хочешь?

– Да нет, ну куда мне…

– А что, сидеть за стойкой всю жизнь и улыбаться – это лучше? Или торговать этой дряхлой дребеденью – разве об этом ты мечтал? Разве ты не достоин большего?

На мгновение в глазах Толика вспыхнул интерес, даже легкое возбуждение. Но тут же погасло.

– Нет, – сказал он, тяжело усаживаясь на свой стул. – Ты, Лео, не понимаешь. Все прошло. Все кончилось. Задора нет. Вот здесь, внутри, – он ударил себя кулаком по груди, – ничего уже нет. Все перегорело.

Они просидели так всю ночь. Пили, закусывали, вспоминали. Наконец решили лечь спать. Леонид улегся в грязноватой постели Толика. В обычном состоянии он бы, конечно, этого не сделал как минимум из брезгливости, но он был пьян и ему было наплевать. В последний раз уже осоловелым пьяным взглядом взглянул на уснувшего, сидя на кривом диване, заваленном барахлом, Толика. Отвисшие щеки, висящий живот, повисшие грязные кудри… Голова наклонена вправо, будто он исподволь наблюдает за происходящим; одежда неопрятна и неряшлива, высоко, почти до груди, поднятый пояс брюк делал его фигуру непропорциональной, словно у беременной женщины, а брючины свешивались на грязные, заляпанные ботинки.

Он мог сойти за кого угодно: скромного учителя математики, засидевшегося в ожидании продвижения по службе инженера, чиновника средней руки… Когда он начинал говорить, могло бы показаться, что он адвокат, доктор или даже дипломат. А он был Толиком – нищим консьержем, который по выходным продает старые побитые чашки на блошином рынке.

А еще Леонид вспомнил, как когда-то, в прошлой жизни, когда Толик был богатым, а он сам бедным, уходя из его роскошного дома, оставляя его одного, он не увидел, а скорее прочувствовал, как тот слоняется по пустым комнатам, украшенным бесценными шедеврами, как бродит по просторным залам, уставленным дорогими статуэтками, золотыми шкатулками и хрустальными вазами, вдыхает запах картин, трогает дерево рам, прислушивается к звукам дождя за окном… И лишь равнодушные мертвецы окружают его – молчаливые, насмешливые. Им наплевать на того, кто считается их хозяином. Им он не хозяин. Он несчастный, немолодой и нездоровый мужчина, окруживший себя роскошью, в которой пытается найти уют. А роскошь – холодная, жестокая – дарит иллюзию жизни, но отбирает тепло. Он глядит по сторонам, он ищет людей… Но в ответ на него смотрят пустыми глазами чужие портреты да прислуга гремит посудой, убирая последствия вечеринки.

Утром, стараясь не разбудить хозяина, Леонид собрал свои вещи и ушел – обратно, домой… А Толик, моя грязные стаканы и оплакивая драгоценный коньяк, выпитый до дна, понял, как сильно он ненавидит этого холеного, зажравшегося, жизнью не битого гаденыша, который сломал его карьеру, его талант, сделав одиноким, несчастным, нищим инвалидом.

Маруся

Безжизненная блондинка с точеной фигурой глядела на него стеклянными глазами и улыбалась искусственной улыбкой. Леониду она категорически не нравилась. Рядом в витрине сидел толстый курносый пупс, который умел закатывать глаза и громко гоготать. Он ему тоже не нравился. Обе куклы были фальшивыми и злыми. Скучающая продавщица, равнодушно оглядывая его, намекнула, что пора бы уже сделать выбор. Леонид занервничал и разозлился на себя. Наконец, так и не остановившись ни на одной из игрушек, решил купить обе.

Дверь открыла маленькая темноглазая девочка.

– Папа! – закричала она звонким, как колокольчик, голоском. – Как хорошо, что ты пришел! Я уже начала бояться, что ты обо мне забыл!

– Ну как я мог о тебе забыть! – Леонид потрепал дочку по головке, расплылся в улыбке и стал похож на старого уставшего слона. – Как я мог забыть о дне рождения моей дорогой девочки! – засюсюкал он совсем по-бабски.

– А подарок ты мне принес? – серьезно спросила девочка. – Я все ждала, ждала, думала, под подушку подарок положишь. Проснулась – а подарка нет…

– Вот, возьми, – протянул Леонид куклу, – вот тебе подарок.

– Спасибо! – Она заулыбалась, демонстрируя отсутствие двух передних молочных зубов, схватила игрушку и ускакала.

– Ужинать будешь? – спросила Соня. Она очень старалась быть хорошей хозяйкой, хотя терпеть не могла готовить, а про то, чтобы убрать квартиру или погладить рубашки, и речи не было. Иногда на нее нападал кулинарный азарт, и она могла провести полдня, готовя замысловатый соус к спагетти или мастеря сложный торт с масляным кремом. Он очень эффектно смотрелся на фотографии в соцсети и собирал множество восторженных комментов и еще больше лайков, но был категорически несъедобным, тем более что Леонид со своим гастритом не переносил масляный крем. К счастью, это настроение и желание ее посещало редко, поэтому приходилось довольствоваться скомканными кашами, недоваренными супами, а то и просто есть всухомятку. От такого питания у Леонида были рези в животе, несварение желудка и, стыдно сказать, хронический запор. Но он мужественно терпел неудобства, чтобы не обижать свою драгоценную Сонечку. Свою последнюю любовь, свою главную радость в жизни, неутомимую, ненасытную, ненаглядную.

* * *

Когда она забеременела, Леонид долго потирал руки, чесал голову, вздыхал и теребил бородавку на шее. Наконец сказал:

– Если бы я точно знал, что будет мальчик, я бы развелся.

– Будет девочка, – ответила Соня.

– Ну, не знаю, – снова вздохнул Леонид. Потом потоптался немного на месте и ушел, бросив: – Извини…

Ну почему женщины бывают так невыносимо глупы? Почему нужно начинать эти бессмысленные сведения счетов, зачем все усложнять, если можно просто жить и получать от этого удовольствие? Разве Соня не гордилась своей свободой и независимостью? Разве не пыталась доказать всем вокруг, что она – успешная, самодостаточная женщина? Тогда зачем эти ломания, зачем эти фальшивые слезы, эта бабская изощренность? Беременность? Этого он не ожидал совершенно. У него была уже дочь, и он ее любил, конечно. Но еще один ребенок? Зачем? Да еще в его возрасте? Неужели она всерьез решила, что сможет удержать его ребенком? Это просто смешно. Нет, даже пошло. Как могла она опуститься до пошлости?

Ему было тошно и противно. Он любил ее. Любил искренне, как, наверное, не любил ни одну женщину в жизни. Любовь – она ведь тоже бывает разной! К маме и бабушке он испытывал любовь безусловную, любовь как данность. Схожее чувство он испытывал и к Лилечке. Они были, и он их любил просто так, за факт их наличия в его жизни. К Наталье он испытывал любовь-благодарность. Она сделала его жизнь удобной и уютной, она была хорошей и верной женой, и за это ей тоже полагалось чуточку любви. Но Соня – совсем другое дело! Любовь-восхищение, любовь-поглощение… Объективно говоря, в его жизни были женщины более красивые, более утонченные, даже более талантливые. Были женщины недоступные, которых приходилось долго добиваться, а были и те, что сами предлагали себя. Были женщины, которые задерживались надолго, а были и те, о которых он тут же забывал после первой встречи. Из своего немалого опыта он вынес простую мысль: красота, молодость, положение в обществе и даже деньги не делают человека привлекательным. Только огонь, который питает его изнутри… И возможность ощутить его тепло, нырнуть в его отблеск манит и соблазняет. У одних этот огонь заключен в интеллекте, у других – в таланте. У Сони же была внутренняя сила. И он знал – ему будет ее недоставать.

Но, узнав о беременности, он просто струсил и сбежал с места преступления, как нашкодивший кот. Ему было стыдно и страшно одновременно. И он не нашел решения лучше, чем уйти.

Когда она, брошенная, почувствовала ребенка, ее жизнь превратилась в единый поток счастья. Всю беременность она провела так, будто была немного пьяной – восторженная, глупая, смеющаяся. Ей казалось, что весь мир поместился в ее чреве и существует в нем, и радуется жизни. Все вокруг исчезло – и обида, и воспоминания, и тревога. Остался лишь один страх – потерять маленький, но совершенный мир внутри себя.

Вся она помолодела, посвежела. Лицо залилось румянцем и будто бы посветлело; казалось, что чистый, ясный свет пробивался через ее смуглую кожу. Руки стали нежными, мягкими, а движения – плавными, словно она беспрерывно качала младенца. Фигура округлилась, потяжелела, стала объемной, но это ее ничуть не портило.

Соня выглядела так, будто вся женственность на свете воплотилась в ней.

В тот момент, когда она ощутила шевеление плода, по телу пробежал огонек счастья. Движения были разными. Иногда – агрессивными, настойчивыми, словно ее крошечная дочка там, внутри, в темноте, была ужасно недовольна и рвалась наружу, к свету. Тогда она дралась, больно и отчаянно, так, что материнский живот сотрясался от ударов. Под кожей вздувались маленькие бугорки – упрямые, трогательные, человеческие. Иногда живот переливался волнами: девочка поворачивалась, находя удобное положение. Соня прекрасно чувствовала, когда малышка довольна, а когда, наоборот, расстроена. Будучи в хорошем настроении, она перебирала крошечными пальчиками так, что внутри чувствовались легкий зуд, чесотка, умилительное однообразное движение. Но, раздражаясь, ребенок начинал толкаться, и тогда было чувство, будто замешивают тесто, плавно, размашистыми, сильными движениями, а затем раскатывают скалкой, и опара эта разбухает, становится все больше, все крепче, все шире…

В июне Соня родила дочь. Имя ей дала библейское – Мирьям, но дома ее звала просто Маруся. Она вернулась из больницы с младенцем в свою квартиру, которая за время ожидания превратилась в филиал детского сада, магазина игрушек и школы для начинающих родителей одновременно. Помимо бутылочек, тряпочек, пеленочек и погремушек здесь стоял шкаф со всевозможной профессиональной литературой. Среди них бестселлеры: «Ребенок: инструкция к применению» и «Быть родителем: насколько это ужасно». Кроме того, здесь были всевозможные приборы, приспособления и примочки, а также игрушки для физического, психологического, нравственного и духовного развития.

Теперь Соня не спала по ночам не потому, что веселилась до утра, а потому что укачивала кричащего ребенка, готовила укропную водичку от колик и мчалась в ближайшую аптеку за успокаивающим десна кремом. Она выучила все разновидности подгузников, освоила ассортимент детских каш и заменителей молока (и в итоге решила кормить сама), познакомилась со всеми мамашами в округе и изучила список воспитательниц в ближайших детских садах, а также критические отзывы знающих родителей. Она холодела при любом детском крике и бежала спасать своего ребенка от беды, обнаруживая, что он мирно спит в кроватке. Она покрывалась испариной, когда слышала душераздирающие рассказы о детских болезнях, и полночи, в перерывах между укачиваниями и кормлениями, выискивала в учебниках признаки надвигающегося недуга. Соня, всегда презиравшая других женщин за их «бабство», теперь часами могла распространяться на тему детской бессонницы и зубной рези. Соня, которая не выходила из дома без педикюра, теперь месяцами не делала прическу, потому что ей это стало просто неинтересно.

Она не узнавала себя, поражалась своему пластилиновому безволию. Со стороны она выглядела нелепо, даже жалко. Сколько раз на своих курсах и лекциях она рассуждала о женской независимости, о токсичных отношениях и личном пространстве… А теперь сама превратилась в обычную глупую бабу.

* * *

Первые годы Леонид честно о Соне не вспоминал. Иногда, бывало, мелькала в голове подленькая мыслишка или картинка из прошлого, которую он гнал от себя нещадно, и тут же старался занять себя другими радостями, другими делами, делая вид, будто ничего и не было.

Однажды в середине зимы, в погожий субботний день он взял семью на прогулку по берегу моря. Аманда, плаксивая и капризная, не давала деду с бабкой покоя, а те так и не научились справляться с ее тяжелыми истериками. В тот день, после очередного затяжного скандала, Леониду удалось усадить внучку с женой на скамейку, купить им по мороженому и отправиться прогуляться.

Он шел по берегу моря, вдыхая соленый запах, любуясь кружевами волн, ноги его окунались в теплую воду… И вдруг увидел ее. Она сидела в прибрежном кафе, держа на руках девочку. Малышка засыпала, и она качала ее, что-то напевая.

Леонид опасливо обернулся, но Наталья была далеко. Она увлеченно вытирала лицо внучке и не видела мужа.

Казалось, они оба ждали этой встречи, готовились к ней внутренне, и когда наконец она случилась, повели себя абсолютно спокойно, без стеснения и лишних раздумий. Соня вздохнула облегченно и засомневалась даже, были ли годы разлуки – так естественно чувствовала она себя рядом с ним. Он вздохнул устало и счастливо оттого, что Соня не держала на него зла и не гнала от себя. Лишь только взглянув на девочку, которая смеялась тонким, звонким голоском и улыбалась широкой приветливой улыбкой, понял, что оставить ее снова он не в силах.

И он снова погрузился в этот роман. Только теперь уже вел двойную семейную жизнь: в одной были жена, дочь и внучка, в другой – настоящая семья, чувства, привязанность… И страх потерять все это.

О его параллельной семье знали все: коллеги, знакомые, приятели. Даже газетчики то и дело писали сплетни, ссылаясь на «проверенные источники». Хотя что там было проверять, если Сонин инстаграм пестрел фотками «счастливой пары». Только Наталья ничего не знала. Увлеченная воспитанием внучки, раз и навсегда заточившая себя в стеклянный гроб неведения, она старательно не замечала происходящего – ни того, что муж не ночует дома, ни того, что превратилась во всеобщее посмешище и повод для бесконечных пересудов. Он видел в ней обслугу, молчаливую и удобную, которая всегда под рукой, – но не человека. Правда, Наталья по-прежнему маниакально гнала от себя любые мысли, которые могли бы травмировать ее несмелую душу и слишком подвижную психику.

Наталья

Наталья до вечера занималась хозяйством, потом накормила ужином и уложила спать Аманду, а ближе к девяти почувствовала головную боль и легла в постель. Посмотрела телевизор, почитала немного дамский роман, который показался ей бесконечным и никак не хотел заканчиваться, потом задремала. Голова раскалывалась, она чувствовала, как боль поднимается от плеч, перетекает в шею, тянется выше, обвивает затылок, сжимает, как скользкая мокрая змея…

Вдруг в ее тяжелую дрёму ворвался телефонный звонок – настойчивый, долгий, тревожный. Наталья с трудом разлепила веки, посмотрела на часы: двенадцать тридцать. Леонида все еще нет, Лилечки тоже. Звонок повторился. И снова требовательный, наглый… Она поднялась с постели, потащилась к телефону.

– Алло?

– Ваш муж вам изменяет, – послышался незнакомый голос.

– Что? Кто говорит? Кто это?

– У вашего мужа другая семья. У него растет дочь. Он вам изменяет.

– Да кто вы такой, в конце концов?!

– Это не имеет значения. Не будьте дурой, примите меры.

– Да откуда вы это знаете?

– Будьте здоровы. Желаю удачи, – и в трубке послышались гудки.

– Спасибо, – прошептала Наталья и повесила трубку.

Она почувствовала, как кровь прилила к лицу. Боль стала невыносимой. Наталья схватилась за голову, сжала крепко, вцепилась в волосы, зажмурилась и завыла протяжно, мучительно, как умирающее животное.

На другом конце линии Толик тоже нажал кнопку отбоя на телефонной трубке, снял очки, вытер их о подол замызганной рубашки, пожевал губами… Если он и совершил подлость, то, видит Бог, это был единственный раз в жизни!

* * *

Итак, прозрение состоялось. Наступил самый страшный в жизни Натальи момент. Ей нужно, необходимо было что-то сделать – что-то важное, нужное, кардинальное… Ладони ее вспотели и зачесались, губы начало покалывать, а глаза заслезились. В таком состоянии было невозможно принимать решения.

Она легла на диван. Лежала долго. Ей показалось – не меньше недели. И удивительно было, что она ничего не чувствовала. Лежа без сна – так же, как и вчера, и позавчера, и месяц назад, – она размышляла о том, что жизнь ее сложилась совсем не так, как думалось в юности, как представлялось и мечталось. Более того, попытки спрятаться от действительности, засунуть голову в песок и не видеть, не слышать ничего вокруг – все это привело к бесконечному ее одиночеству, непониманию собственной судьбы, растерянности, незнанию, как продолжать жить. Ужасно было то, что изменить она уже ничего не сможет – и сказать не сказанное, и сделать не сделанное, и отдать не отданное, и забыть не забытое…

Наверное, главной бедой было то, что она выбрала себе неправильного мужа. Ей бы сойтись с простым, обычным парнем, которому она бы варила борщи, а на работу совала бутерброды с колбасой. По субботам они бы ездили за город на пикники шумной компанией таких же работяг или сидели бы дома, глядели в телевизор. Четыре раза в год обязательно праздновали бы семейные праздники: дни рождения (ее, мужа и ребенка) и, конечно, Новый год. Летом ездили бы отдыхать в Турцию, ну, или, на худой конец, в Крым, а после – полгода вспоминали об этом, перебирая фотографии и разрабатывая план следующей поездки. Иногда переругивались бы, понятно, не без этого. Но так положено, так у всех. А в пятницу у них была бы близость. Так тоже заведено. И она была бы счастлива. Несомненно, счастлива…

Она поднялась, походила по квартире – почти темной в предрассветный час, гулкой, извилистой.

Она посмотрела в зеркало и поняла, что это конец. Взглянула на свое полное, рыхлое, лишенное привлекательности тело, на свои волосы, в которых седина просвечивала даже сквозь дорогую краску, на морщины, избороздившие ее лицо… Хотя она пользовалась кремами и ходила к косметологу, ее дряблую шею было уже не скрыть, и мешки под глазами тоже. Да и зачем? Кого она хочет обмануть? Смешно смотреть на этих молодящихся баб с натянутыми мордами. Кожа, как у студентки, а глаза выдают. В глазах-то отражаются и страдание, и боль, и опыт… То, что называют женской мудростью. Тьфу на нее, на эту мудрость! От нее все беды. Терпи, терпи – только и слышала она всю жизнь. Терпи издевательства, терпи пренебрежение, терпи равнодушие… Прощай, будь умной, будь выше этого, будь удобной. Закрывай глаза, делай вид, что ничего не знаешь. Надоело! Тошно. Стыдно. Больно.

Она почувствовала, что сходит с ума, потому что мир вокруг нее принял новые, неожиданные формы, каких не было раньше, – исказился, перевернулся и упал.

Вдруг она услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине. Леонид возвратился домой. Он всегда возвращался. Где бы он ни был, с кем бы ни проводил время, он всегда возвращался к ней.

Она слышала, как он пошел в спальню. Журчание воды в туалете, затем в душе. Она, сама того не ожидая, вдруг побежала в спальню и нырнула в его постель. Сколько времени они не были вместе? Кажется, целую вечность. И как, как она сама оттолкнула его от себя? Зачем отдалилась от него? Зачем лишила себя радости любви? Какой же она была дурой!

* * *

Дверь спальни отворилась, и Леонид вошел, еще мокрый, только после душа. От него пахло мылом и свежестью. Он удивился, увидев ее в своей кровати, но все же лег рядом.

Несколько минут они лежали молча.

– Почему ты не спишь?

– У меня бессонница, – ответила она и спросила поле недолгого молчания: – Где ты был?

– На работе.

– Я понимаю.

– Как у тебя день прошел?

– Прекрасно. Без новостей.

– Хорошо. Спокойной ночи. – Он отвернулся к стенке.

Но они не спали. И знали о том, что не спят. Они лежали вместе и врозь. Каждый со своими мыслями.

– Ты меня все еще любишь? – спросила Наталья и затаила дыхание.

– Что за вопрос? Конечно, люблю. – Они снова замолчали. Он повернулся к ней, прижался к ее телу. – Иди ко мне.

Его рука залезла под ночную рубашку.

– Но…

Он закрыл ей рот поцелуем. Его умелые руки продолжали ласкать ее тело. Не такое молодое, как прежде, и не такое чувственное, как у Сони, но это тело теперь, после стольких лет, вдруг показалось ему новым, свежим, незнакомым. Он изучал каждый волосок, каждую родинку, каждую морщинку.

– Перестань… – вяло сопротивлялась она.

Но он ее не слышал. Она сдалась.

Через некоторое время они снова лежали в постели. Вместе и врозь.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и отважилась:

– Скажи, у тебя есть другая женщина?

Она не видела его в темноте, но поняла, что он напрягся.

– С чего ты взяла? – произнес он спокойным, чуть хриплым, голосом.

– Мне позвонили.

– Кто?

– Не знаю.

– И ты веришь сплетням? Каким-то жалким идиотам, которые даже имя свое боятся назвать?

– Так есть или нет?

– Нет, конечно. Что за ерунда.

Наталья замолчала. Потом собралась с силами и спросила:

– Ты любишь ее больше, чем меня?

Леонид ответил ворчливо и раздраженно:

– Знаешь, у тебя есть удивительная способность все испортить! Спокойной ночи!

Он отвернулся к стенке и захрапел.

Она закрыла глаза. Леонид рядом с ней уже глубоко спал. Она слышала его медленное дыхание, видела вздымавшуюся грудь, его беспокойные, нервные жесты во сне. Она видела его спящим тысячи раз, когда осторожно, чтобы не разбудить, заходила к нему в комнату и молча наблюдала за ним. И в этом зрелище не было ничего нового, ничего удивительного. В этом была многолетняя привычка. Была ли любовь? Она и сама уже не знала.

«Мужчины такие странные, – рассуждала она, – они готовы на любую подлость, на любую пакость, на любую мерзость, но при этом боятся, что жена уличит их в измене. Они совершают самые отвратительные поступки и при этом боятся слабой женщины. Они изменяют, обманывают, заводят детей – и при этом больше всего на свете боятся разоблачения. Как это смешно! Ну а вдруг он не врет? Вдруг он действительно любит меня? И все эти годы он действительно сохранял верность? В конце концов, сегодня он это доказал. Откуда мне знать? От анонима? Может быть, это его враг. Или завистник. Да мало ли кто это может быть! Может быть, даже его специально наняла какая-то влюбленная в Леонида поклонница, чтобы нас рассорить».

И вдруг все встало на свои места. Наталья почувствовала небывалую легкость и спокойствие. Не о чем беспокоиться!

Она пыталась себя утешить и даже начала верить в разумные аргументы, которые приводила сама себе, но внезапно почувствовала, что внутри все стало до невозможности темным и страшным. Тьма разрослась, расползлась, проглотила душу, оставив лишь маленькое нетронутое пятнышко. Наталья подумала, что нужно за него схватиться и удержать, пока оно тоже не стало черным… Но было уже поздно.

С ней снова случился приступ. На этот раз еще страшнее, еще злее, чем раньше. И не оставалось иного выхода, как поместить ее в лечебницу.

А Леонид тем временем поселился у Сони.

Соня

После того как Наталья два месяца провела в стационаре, Леонид решил, что жене лучше отдохнуть, и отправил ее на курорт в Марианские Лазни. Для верности оплатил путевку еще и для Беллочки, чтобы жене было не скучно, да и чтобы была под присмотром. Беллочка от такого предложения пришла в восторг. Подруги ходили на процедуры и гуляли по лесу, хорошо питались и играли вечером в карты с другими постояльцами. Прекрасно проводили время. Однажды Наталья решила, как в молодости, прибегнуть к эпистолярному жанру и прислала мужу открытку следующего содержания с изображением своего дрянного курорта:

«Здравствуй, милый!

Отдыхаю я прекрасно. Погода замечательная, много солнца, ветра и совсем не жарко. Только тебя не хватает. Жаль, конечно, что мы не смогли выбраться вместе, но это еще впереди.

Я познакомилась с женщиной, она искусствовед и очень интересный человек, общение с ней обогащает. Она рассказала мне японский танка, который меня поразил:

В глубинах сердец

Подземные воды бегут

Кипящим ключом.

Молчанье любви без слов

Сильней, чем слова любви.

Правда, красиво? Это, по-моему, про нас. Целую

Твоя Н.»

* * *

– Да выброси ты эту пошлость! – фыркнула Соня, увидев дурацкую открытку в руках Леонида. Это было так нелепо, так глупо… Особенно подпись.

– К кому ты ревнуешь? – с укором посмотрел он. – К несчастной больной женщине? Соня, будь благоразумна.

Но она не могла быть благоразумной. В своем воображении Соня уже полностью уничтожила соперницу, в то время как Наталья отчаянно, как утопающая, цеплялась за свое семейное благополучие, не борясь, но и не желая принять очевидного. Соня предпочла бы настоящую, честную схватку, в которой она, несомненно, одержала бы победу. Но Наталья по безволию своему не вступала с ней в бой, хватаясь за истлевающие семейные связи, которые рассыпались в ее руках. Ну неужели она не видит всей разницы между ними? Неужели она не понимает, что проигрывает молодости, красоте, жизненной силе, в конце концов? Неужели она своим убогим умом не сознает, что шанс ее давно упущен и ее попытки вернуть мужа жалки, если не сказать больше – они бездарны.

Соня села рядом с Леонидом за стойку бара на ее кухне, которая служила также обеденным столом, и нервно затянулась тонкой сигаретой.

Леонида же на секунду прожгла тяжелая боль, чувство вины и стыда. Но быстро отпустило. Потом он подумал о глупости жены, которая в тот момент, когда он уходит от нее, замышляя развод и окончательный разрыв, открывает рот, как подыхающая рыба, и выдавливает из себя бессмысленные слова, ненужные, лживые, ненастоящие, о чувствах, которых никогда и не было, и сейчас эти слова звучат как насмешка над их прожитой жизнью. Он должен взять в себя в руки и объяснить ей раз и навсегда, что между ними все кончено. Их больше ничего не связывает. Они не семья.

Он долго размышлял, но открытку оставил.

– Она – это часть моей жизни, – пояснил он и взял в руки вилку. Сегодня на ужин подавали картофельные оладьи с морковным салатом. – А нормальное что-нибудь есть? – спросил он, и в голосе его прозвучало раздражение.

– А что ты называешь нормальным? – с не меньше раздражением бросила Соня.

– Ну, мясо там. Или рыба.

– О господи! – всплеснула она руками. – Ты же знаешь, что я веган! Что я не ем трупы животных! Ну сколько раз об этом говорить?

– Ну ладно, ладно, – сказал он примирительно, не желая портить отношения. Хотя настроение было паршивым.

Между тем Соня и не думала идти на попятную.

– А я хочу, чтобы ты выбросил навсегда эту часть твоей жизни, – упрямо твердила она, прерывая его унылую трапезу, – порви с ней немедленно. Зачем тебе это? У тебя сейчас новая жизнь и новая семья.

– Я и так слишком много ради тебя выбросил…

– Ах, так! – разъярилась Соня и, недолго думая, швырнула ему в лицо стакан с томатным соком, который держала в руке. Стакан, проделав замысловатую траекторию, приземлился прямехонько на голове Леонида, испачкав его липкой красной слизью. Ни слова не говоря, он поднялся, ушел в ванную, тщательно вымылся, вернулся за стол, принялся за еду.

Повисло молчание. Соня ощущала неловкость, проклинала себя за глупое поведение и готова была понести любое наказание. Леонид молчал и жевал картофельные котлеты.

– Ну-у? – протянула она виновато.

– Что?

– Ты ничего мне не скажешь?

– А что я должен тебе сказать? – спросил он вполне искренне и, подняв стакан с пола, заново наполнил его соком.

– Наорать, выматерить, избить, в конце концов! – закричала Соня, и в голосе ее задрожали слезы. – Сделай хоть что-нибудь! Неужели ты ничего не хочешь сделать?

– Не хочу, – тихо ответил Леонид, выпил и посмотрел в сторону.

– Тряпка, а не мужик, – бросила Соня.

* * *

Конечно, было бы очень эффектно, если, вернувшись, Наталья обнаружила пустую квартиру и лаконичную записку примерно такого содержания: «Я ухожу. Прости». Она бы, конечно, впала в истерику. Может быть, даже позвонила бы ему несколько раз, напоровшись на его холодное равнодушие. Она бы, конечно, возненавидела его. И настроила против него Лилечку, которая, впрочем, давным-давно перестала интересоваться родительскими отношениями и участвовать в их ссорах. У нее была собственная насыщенная жизнь. Она появлялась изредка и то лишь с одной целью: попросить у отца денег. Даже маленькая Аманда ее не очень заботила.

Да, это был бы красивый, эффектный, почти театральный жест. Но Леонид не мог этого сделать – мешала внутренняя порядочность, которую, по собственному убеждению, он до сих пор сохранил. Поэтому жену он встретил дома.

Вернувшись, Наталья была болтлива и возбуждена. Она даже похорошела за эти недели отдыха: на щеках появился румянец, на губах – улыбка. Она несколько встряхнулась и оживилась; в ее жестах, словах, поведении появилась даже некоторая витальность, которая так резко контрастировала с прежней вялостью и апатией.

Наталья тарахтела без умолку, выуживала из чемодана какие-то сувениры-безделушки, одновременно утешала Аманду, бестолково показывала Леониду покупки, потом зачем-то обратно отправляла их в чемодан.

Он искал предлога, чтобы поговорить с женой и объяснить ситуацию. Боялся, что его обожжет чувство вины и Аманда станет глядеть на него капризным укоризненным взглядом, а ему захочется провалиться сквозь землю, не находя себе места… И он будет страдать – как от невыносимости такого двойственного существования, так от того, что душа его не может выбрать. И Наталья сама, как осужденная на смерть, послушно укладывала голову на плаху, предоставляя тысячу удачных моментов для разговора. Он не решался, молчал, ерзал на стуле, курил, а она тараторила какую-то бессмысленную чушь про то, как прочитала в журнале про фэн-шуй и про интерьер в спальне для улучшения семейной жизни.

– Но нам ведь не надо ничего улучшать, да? – Она обращалась к нему с улыбкой, как бы случайно, и впивалась в него взглядом.

А потом она переоделась в новое симпатичное платьишко и выбежала, как нимфа, чтобы показать ему. Ее полные, белые, как подушки, руки колыхались, а отточенные ноготки (Беллочкина гордость!) как стрелы, мелькали возле глаз.

Глядя на нее, он понимал, что это возбуждение неспроста, и опасался того, что это – новый приступ. Он боялся ее безумия, и страх этот неизменно преследовал его. К счастью, она прочно сидела на лекарствах, и дозу приходилось периодически увеличивать. Он почувствовал, как внутри пробежал подлый холодок, а на лбу выступил пот. Только не это. Только не сейчас. О господи!

Он понимал, что это болезнь – неизлечимая и хроническая, что она прогрессирует и с ней все сложнее справляться, что дальше будет только хуже, что он не имеет права ее оставлять… Но ему слишком хотелось еще немного пожить!

Нет, этого он не вынесет.

– Прекрати! – вдруг крикнул Леонид.

– Что? – тут же осеклась Наталья.

– Я не могу больше, – тихо выдохнул он.

– Что больше?

– Не могу так жить… Я устал.

– Да? Ты устал? – взвилась Наталья. – А я не устала, ты считаешь?

– Сядь и успокойся! Ничего от тебя не надо! Ни барахло это вонючее, – он бросил на пол недавно купленные обновки, – ни все это дерьмо! Ничего не надо!

– Тогда катись к ней! Да-да, катись! – завопила Наталья, обливаясь слезами. Руки, как сломанные крылья, повисли безжизненно, и она напоминала цаплю, еле балансирующую на одной ноге.

Леонид недоверчиво уставился на нее.

– Ну, раз так, то мне, наверное, действительно нечего здесь делать. – Он порывисто стал выбрасывать свою одежду из шкафов.

– Ты не любишь меня! И никогда не любил! Ты сломал мне жизнь! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!

– Господи, вы, бабы, можете думать о чем-то, кроме любви? – закричал он в отчаянии и тронул бородавку на шее, как всегда делал, когда волновался.

– А разве есть на свете что-то, заслуживающее внимания, кроме любви?

Он не нашелся как ответить – собрал маленький чемодан и вышел. Наталья еще немного покачалась на подкашивающихся ногах, упала и стала похожа на медузу, выброшенную приливом из моря на берег и обреченную на удушливую смерть.

* * *

Соне снова и снова снился один и тот же сон: она гуляет по прекрасному, ухоженному парку, осторожно ступая по осыпавшейся листве, собирает разноцветные листья – красные, желтые и коричневые, складывает их вместе, и получается букет. Букет ей не нравится, но он занимает ее, отвлекает от печали. Неожиданно сзади к ней подходит мужчина. Она не видит его лица, зато чувствует прикосновение руки. Она знает, что это – Он. Его рука, тяжелая, белая, он кладет ее на плечо, и Соня прижимается к ней щекой, ощущая кожей ее тепло. Так они стоят и наслаждаются присутствием друг друга. А потом Он берет Соню за руку, букет падает, и вместе они идут домой. Соня ужасно боится потерять Его руку и крепко цепляется за нее. Они идут долго, и Соня совсем не устает. Даже наоборот, ей приятно вот так идти, идти, идти… Неожиданно она останавливается и понимает, что идет одна, а он давно исчез.

На этом месте Соня обычно всегда просыпалась и с ужасом разглядывала свои пустые руки. Рядом посапывала дочка, посасывая палец. Стояла ночная тишина, лишь за окном изредка раздавался свист проносящегося автомобиля. Соня начинала горько плакать, утыкаясь носом в подушку Леонида, пропитанную его запахом. Вдыхала его – и казалось, что она не одна. А потом, когда он пропадал надолго, не появляясь иногда неделями, подушка наполнялась ароматом ее духов, и Соня впадала в отчаяние. Она плакала, потом засыпала снова, но спала неровным и неспокойным сном.

На этом месте она проснулась и в этот раз. И обнаружила, что рядом с ней действительно живой он с белыми жирноватыми руками. Он спал. И он был только ее, единственный, неразделенный.

– Ты пришел навсегда? – спрашивала Соня.

– Навсегда, Сонечка.

– И ты нас никогда-никогда не бросишь?

– Никогда-никогда.

Соне очень хотелось верить. Очень хотелось думать, что это правда, что он не обманет ее, как уже делал не раз. Но опыт и чутье подсказывали: обманет. Соня, эта красивая, успешная, современная Соня с самыми передовыми взглядами на семью и воспитание детей, как никто другой знала, что в каждой успешной одинокой женщине скрывается несчастная баба. Если бы он разделил с ней ее одиночество, разве думала бы она про свою самостоятельность и уникальность? Человек не должен быть один, это неправильно. Человеку нужно кого-то любить, иначе ради чего все это?

Однажды, в самом начале их романа, она уговорила его пойти на танго. Она обожала танго и даже умела немного танцевать. От природы пластичный, умеющий владеть своим телом, Леонид быстро схватил основные движения.

– Главное в танго, – объясняла она, – это мужчина. Он ведет за собой женщину. А она идет за ним.

И он подхватил ее и повел за собой. Скоро они шагали в такт. Ее нога вставала в точности на то место, где за секунду до этого была его. Ее голова поворачивалась вместе с движением его руки. Она была в его власти, она принадлежала ему безраздельно. Секундной заминки было достаточно, чтобы сбиться с такта, потерять ход, разрушить танец. Она шла за ним, испытывая неизвестный ей восторг: счастье опереться на мужчину, забыться, отдаться… Хотя в глубине души она знала, что это счастье не для нее, и тем не менее не планировала отказываться от него добровольно. Пригвоздить его к себе, отрезать пути к отступлению и биться до полной капитуляции противника – все по правилам военной науки!

Соня не терпела полутонов и не желала мириться с ролью любовницы. Она хотела свадьбу – роскошную и громкую, такую, которая станет главным событием в культурной тусовке. Она взялась за дело с таким энтузиазмом и энергией, что в ее возрасте выглядело несколько неуместным. Правда, вслух об этом никто не отважился бы сказать. Соня проводила дни в походах по салонам свадебной красоты, в выборе зала для проведения торжества, в дегустации блюд для праздничного стола, в заказе пригласительных открыток и еще массе неотложных и важных дел, которые сопровождают предсвадебную суету. Леонид покорно оплачивал счета, удивляясь своей безвольной уступчивости. Наталья никогда не допустила бы таких огромных трат. В ней не было этой капризной требовательности, этого стремления к показухе и роскоши. Наталья не позволяла себе затмить его. На фоне Сони он чувствовал, что все больше теряется, становится ее беззвучной тенью, послушным кошельком на крепких натруженных ногах.

Соня хотела многого. Рестораны, шумные вечеринки, посещение модных салонов, выходы в свет для знакомства с нужными людьми – все попадало в орбиту ее желаний… А он чувствовал, что это больше не доставляет ему удовольствия, что ему хочется покоя. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждую минуту: и когда просыпался по утрам с тяжелой чугунной головой, когда разгонял кровь по застывшим за ночь членам, когда разминал затекшие руки и задубевшие ноги, когда с трудом и величайшей осторожностью вставал с кровати, и каждый шаг отдавался острой болью в пятках, истончившихся и стершихся за долгие годы… Он старел. Время, которое раньше тянулось нескончаемо долго, мучительно медленно, теперь ускорилось так, что ускользало из его рук. Всего несколько лет назад он был еще полон сил, полон желания и амбиций, теперь же хотел только одного: покоя.

Он много лет живет на свете. За эти годы он любил многих, многие любили его. Сейчас, спустя целую жизнь, то, что когда-то рвало душу, мучило, заставляло страдать, кажется таким далеким и пустым. Скольких людей он забыл, сколько забыло его… И к чему он пришел на старости лет? К суете и позору?

Отчаяние стало еще глубже после одного случая, вскоре приключившегося с ним, – случая незначительного, даже почти незаметного. Однажды, оказавшись в пустом зале – то ли что-то нужно было забрать, то ли просто потянуло, на сцене, – увидел он старичка-осветителя, худенького, носатого, со смешной прической – торчащими, как у вороны Каркуши, волосами на плешивой голове. Старичок, умело высветив свою худосочную фигуру на сцене, с выражением декламировал сонет Шекспира «Когда твое чело избороздят…».

Старик был уверен, что он в зале один и никто его не видит. Он активно жестикулировал, с чувством картаво выкрикивал рифмы, размахивал руками и топал ногой в такт. Леонид уселся в зале, долго смотрел на него… И в этом нелепом, умилительном старичке почудилось ему что-то оскорбительное и насмешливое, как будто это была карикатура на него, такого талантливого, успешного, знаменитого. Как будто насмешка над ним – вот, посмотри на себя со стороны. Думаешь, ты величина? Думаешь, ты чего-то стоишь? Взгляни на себя, ты, кривляка, жалкий клоун! На что ты потратил свою жизнь? На пшик, который исчезает сразу же после того, как опускается занавес?

Он неловко поднялся, сбив осветителя с такта, отчего тот смутился. Повисла неловкая пауза. Оба надолго замолчали, глядя друг другу в глаза. Наконец Леонид нашелся – ударил в ладоши раз, другой, третий… Его аплодисменты, одинокие в пустом зале, звучали гулко, издевательски. Старичок смутился еще больше, сжался весь, испугался, пробормотал что-то и убежал за кулисы.

Через мгновение свет погас.

* * *

И Леонид снова ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.

– Ребенка не брошу, – сказал он на прощание. – Буду навещать, деньги давать.

Соня думала о том, что ей не нужно было ни его денег, ни жалких ошметок его внимания. Она подошла к дочери, взяла ее на руки, прижала крепко-накрепко и уткнулась носом в ее пахнущие шампунем мягкие волосы. Все-таки он дал ей то, о чем она мечтала: ощущение семьи.

Леонид

Ночь. Трещат сверчки и мигает испорченный фонарь. Такси подъехало. Вышел Леонид. Он был пьян.

Наталья подошла к двери, увидела его в глазок и решила не открывать. Но он стучал настойчиво, сильно, будто хотел сказать что-то важное. Она сомневалась, колебалась, мучилась, но открыла.

– Привет, – тихо сказал он и вмиг протрезвел.

– Привет.

– Пустишь? – спросил он, проклиная себя за глупость.

– Проходи.

Он вдохнул запах. Это был не тот привычный аромат лимона, который так любила Наталья, а новый: запах лекарств, пыли, плесени. Запах одиночества. Кое-где заметил паутину, липкие пятна на полу, комки грязи по углам. Свет бра, полутьма; чувство неловкости и стыда.

– Я вот тут пришел… Пришел… – промямлил Леонид.

Наталья со всклокоченными волосами и скорбным видом стояла возле. Его поразило, как она постарела. Седые волосы, морщины, отросшие неопрятные ногти… Господи, как же она опустилась!

Из дальней комнаты послышались голоса. Вышли Аманда с Лилечкой. Женское горе сплотило Наталью с дочерью, разница стерлась. Они были потерянными, неуспешными женщинами, сломленными под натиском мужского мира, смирившимися с его несправедливостью. Они опустили головы, готовые к удару, и смотрят на него таким взглядом, будто просят прощения. Эти женщины, которым нужны поддержка, помощь, защита… И он в этом виноват! Он приучил их зависеть от него, он сломал их.

Аманда с Лилечкой внимательно посмотрели на него. Аманда кинулась к Наталье, поцеловала в щеку. Та не пошевелилась. Девочка вернулась к матери, потянула ее за руку. Через секунду они скрылись.

Он растерялся. Долго глядел невидящим взглядом, ковырял в носу, а в голове было пусто. Наконец, когда пауза совсем уж затянулась, заговорил.

– В общем, прости меня, – произнес он почти твердо, сам не понимая – он еще дико пьян или протрезвел и бредит.

Сколько времени прошло с тех пор, как он бросил ее? Она уже давно не считала. Может, месяц, а может, год. Все это время она пролежала в спальне с задернутыми шторами и приглушенным светом ночника. День и ночь смешались в одну нескончаемую тьму. Изредка до нее доносились какие-то звуки из другого мира, который, наверное, существовал где-то там, снаружи, но она перестала обращать на него внимание. Она лежала и лежала – без мыслей, без чувств. Ее поглотила спасительная мгла.

– Об этом не может быть и речи! – Наталья припустила в голос жестокости. – Нас больше ничего не связывает.

– Перестань говорить банальности, – огрызнулся Леонид и на минуту испугался, что начнется новый припадок, – ты же знаешь, что мне сейчас очень тяжело.

Он снял с себя рубашку, которая провоняла потом и алкоголем, и неловко опустился на диван. Наталья увидела его оплывшее, рыхлое тело. Он погрузился в мягкие подушки дивана, расслабился и утонул, а она увидела на его носке, там, где пятка, большую дырку. Он закрыл глаза, раскрыл рот и испустил звук, свидетельствующий о полной расслабленности.

И вдруг Наталья, которая, казалось, давно потеряла человеческие эмоции, рассердилась. Она испытала гнев, который шел из глубин ее израненной души. Что он о себе думает? Почему он позволяет себе так вести себя с ней? Он считает, что может вот так просто выкинуть ее из жизни, а потом вернуться, как будто ничего и не было? Нет, она этого не позволит. Она не доставит ему такого удовольствия. Что он о себе понимает? Заявляется посреди ночи, усаживается на ее диван, как будто вернулся после тяжелого трудового дня. Нет, она этого не потерпит. Никогда!

– Тебе тяжело? С чего это? А как же твоя красотка, с которой ты так страстно обнимался? Ребеночка, говорят, с ней прижил! – язвительно выдала она.

– Перестань, кривляние тебе не идет. Боже мой, как я запутался… Это тупик, – заплакал он, и снова стало непонятно – пьяный он или уже нет.

Он слез с дивана и подполз к ней, все еще стоявшей в проеме комнаты.

Она молчала.

– Это тупик… Выхода нет в этой чертовой жизни… Нет выхода… – Она молча плакала, выпуская из своего тела горькие слезы отчаяния и боли. – Ну что, что ты стоишь? Ты опять ничего не понимаешь? Ты никогда ничего не понимала… Все – тупик. Жизнь – тупик…

Он гладил ее ноги, а она плакала – от унижения, от обиды, от разочарования… Она так старалась защититься от суровости жизни, построить свой мир, в котором все будет хорошо, в котором не будет страдания и несчастья, – и все ее усилия оказались напрасны. Она пыталась влезть в раковину, закрыться в ней, заслониться от жизни, чтобы не получить удара.

Она боялась жить, и жизнь жестоко наказала ее.

– Зачем ты пришел, Леня? Зачем ты мучаешь меня?

– Мне плохо. Мне стыдно. Мне тяжело.

Они еще долго стояли так – прижавшись друг другу, не говоря не слова. Наконец он с трудом поднялся и поковылял к мини-бару. Вынул бутылку виски, налил, выпил. Налил еще раз, протянул жене. Она выпила. Леонид посмотрел на нее осоловелым взглядом.

– Прости меня. Я устал.

И опять плюхнулся на диван. Она села рядом, на самый краешек.

– Ты сломал мне жизнь, – проговорила она тихо и серьезно. – Я ненавижу тебя за это! Ненавижу! – Она все больше распалялась. Недавняя апатия сменилась яростью. Теперь она кричала: – Ненавижу! Как я все это ненавижу! Я всю жизнь только и делаю, что жду тебя!.. И у тебя хватает наглости уходить к своим бабам! А потом возвращаться как ни в чем не бывало… Ненавижу! Как я все это ненавижу! Как я тебя ненавижу… – Она зарыдала, но не по-кликушески, как раньше, а совсем по-женски, горько.

Вдруг часы, каждые полчаса отбивавшие ритм колоколом, забили, и новый удар впивался в голову, как удар молотка по гвоздю.

– Я выброшу эти дурацкие часы! – закричал Леонид.

Одним прыжком он добрался до часов, открыл дверцу и выдернул язык колокольчика. Тот упал со слабым писком и замер.

– Я устал, – хриплым голосом повторил Леонид, – я устал. Я хочу домой.

– У нас нет дома. Уже давно…

– Я хочу быть с тобой. Опять. Как прежде… – Наталья молчала. – Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?

– Хочу… – подумав, ответила она.

Леонид грузно опустился на пол, встал на колени рядом с ней – скрюченной, скукоженной – и долго так стоял, не зная, что сказать. Не зная, как посмотреть в глаза. Не зная, как простить. Пусто. Каждый – для себя. Каждый – о своем. Каждый – о другом. Глупо. Оба – одиноки. Оба – потеряны. Оба – без смысла.

Леонид не выдержал первым – уронил голову на ее колени и заплакал снова. Наталья положила руку на его шею, на воротничок.

– Поверь мне, прошу тебя, – прошептал он.

Она не ответила. Смотрела на него. Как будто в первый раз увидела гадкую бородавку с четырьмя длинными волосами, красную, жирную, сытую, довольную… И родную… Заметила, что в его темно-каштановых волосах появилась седина. На висках, на затылке, по всей голове были разбросаны яркие седые волосы. Она впервые заметила их – и ужаснулась.

– Помнишь танка? Я тебе присылала:

В глубинах сердец

Подземные воды бегут

Кипящим ключом.

Молчанье любви без слов

Сильней, чем слова любви.

– Это про нас, правда?

– Правда.

– Я хочу жить как все. Я хочу, чтобы ты каждый день приходил домой. Мы бы вместе смотрели телевизор и пили чай, а по выходным ездили на природу. Как все!

– Что ты знаешь о том, что происходит за закрытыми дверями? Никто не знает, какие трагедии разворачиваются там, где их никто не видит.

Она гладила его голову, как мать, утешающая плачущего ребенка. Оба молчали.

Где-то в соседнем окне звучала музыка. Размеренная мелодия убаюкивала. Наступило утро.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Наконец-то я заслужила, чтобы ты меня полюбил… – усмехнулась она.

Зазвонил телефон. Они не пошевелились.

Телефон зазвонил снова, настойчиво.

– Ответь, – попросила она.

Леонид сердито встал.

– Кому это срочно понадобилось звонить в такое время? Алло? – выдохнул он раздраженно.

– Папа, – прозвенел детский голосок, – я тебя очень жду.

Он посмотрел на изуродованные часы, на выдернутый язык колокола…

Еще мгновение – и он почувствовал, как в глазах помутилось, голова закружилась, в груди все сжалось, и он рухнул на пол, увлекая за собой стеклянный журнальный столик, который с грохотом разлетелся на мелкие осколки.

Наталья

Рано утром, пока еще не стало жарко, Наталья и Леонид собираются на прогулку. Она тщательно готовит его к выходу: одевает в удобный спортивный костюм, который не жалко запачкать, бережно сажает в новое широкое кресло, покрывает ноги легким одеялом, чтобы не болтались и не мешали во время прогулки. Они спускаются в роскошный холл. Наталья провозит мужа мимо стойки, за которой сидит, съежившись, консьерж Толик. Она проходит мимо, не здороваясь и даже не поворачивая головы, а он провожает эту пару долгим печальным взглядом. Каждое утро они занимают одну и ту же лавочку в скверике, окруженном огромными новыми многоэтажками. В это время матери и няньки выгуливают детей, которые резвятся на площадке или спят в своих колясках, убаюканные щебетом птиц и легким ветерком.

Они проводят на этой лавочке долгие часы. Иногда она читает ему книги или рассказывает последние новости. Иногда делится своими соображениями о том, что давно прошло и никогда больше не повторится. Иногда она плачет или смеется. Вытирает выкатывающуюся слюну возле его губ. Укрывает его плотнее одеялом, чтобы не продуло.

Он всегда сидит неподвижно, слушает ее безучастно и глядит перед собой. Но это совсем не значит, что в его искореженной болезнью голове нет мыслей. Изредка, как вспышки, проносятся воспоминания. Вот ему лет шесть. Соседский мальчик пригласил его на день рождения. Это богатая семья, у них роскошно обставленная квартира и даже настоящее пианино. Ленечка судорожно выдумывает, что бы подарить соседу. Оглядывается вокруг: пустая комната, где, кроме сундука, стула и кушетки, ничего нет. Вдруг вспоминает, что мама недавно купила ему цветной карандаш – через месяц в школу. Он берет карандаш и гордо несет товарищу. Тот принимает подарок равнодушно и даже презрительно, а потом начинает насмехаться над маленьким Ленечкой, высмеивает его бедность, его штопаные штаны, его стертые ботинки, которые ему несколько жмут. И Ленечка стоит, потеет, красный от стыда, понуро опустив голову на этом празднике жизни, где столы ломятся от пирожных с заварным кремом и сладких пирогов. И возвращается домой в слезах, в угрюмом осознании своего ничтожества.

А потом вдруг другая сцена. Он видит бабушку. Та, скрывая обиду, идет на рынок. Ленечка категорически заявил, что после того, как попробовал во дворе у приятеля кусок сала с луком, он отказывается есть гусиные шкварки и требует жарить картошку исключительно на свином сале. Для бабушки держать в доме трефное – мучительно и больно. Слишком глубоко живут в ней религиозные предрассудки, которые не смогли вытравить ни коммунистическое образование, ни советские лагеря, ни интернациональное окружение. Бабушка в глубине души все та же провинциальная еврейка из штетла. Но ради любимого внука она идет на преступление. Денег на настоящее соленое сало нет. Поэтому она покупает свиные шкурки с сальной прослойкой. Стоят они копейки, зато сколько удовольствия! Дома она солит их, перчит, добавляет чеснок и тертый кардамон. Сворачивает тугим рулетом и долго варит. Шкурка по-прежнему жестковата, особенно для нее, ведь зубов давно нет. Но ведь она-то не ест. Она режет рулет на аккуратные ажурные ломтики и подает Ленечке с хлебом. Тот уписывает с удовольствием, нахваливает. Бабушка отворачивается. При всей любви к внуку ей страшно, что он так отдаляется от нее, становится совсем чужим и непонятным.

Вдруг мелькает новая картинка. Они переезжают в новую квартиру. Хоть и на первом этаже, и тесновата, но это уже не халупа, а отдельная жилплощадь. Его поражает сливной бачок. Он завороженно смотрит, как работает механизм: тянешь за веревочку, и он с ревом исторгает из себя содержимое, как страшный зверь, и долго еще не может угомониться, пока наконец поток воды не останавливается. Ленечка экспериментировал с этим чудом долго, пока мама не разозлилась и не выгнала его из туалета.

Да, мама тоже посещает его в этих видениях. Он вспоминает ее седую голову, наклоненную над бесчисленными текстами, которые ей приходилось править. Рядом с ней чернильница-непроливайка, пепельница с окурками, в руках – очередная сигарета. Лицо ее бледно, покрыто мелкими морщинками. Она напряжена и сурова. Даже немного некрасива, хотя матери не имеют права быть некрасивыми. Ленечке жалко ее, ему хочется дотянуться до нее, обнять, пожалеть… Но нельзя. Почему он не делал этого раньше? Мама смотрит на него долгим задумчивым взглядом. Потом протягивает к нему руки и говорит серьезным голосом:

– Ленечка, пообещай мне, что ты никогда не бросишь меня, как это сделал твой папаша. Он был подлецом, но ты ведь не подлец, правда?

И Ленечка кивает ей и пытается дотянуться до нее рукой. Но ее нет. Ее давно уже нет на свете.

* * *

Однажды пришла Соня. Наталья, никогда прежде ее не встречавшая, угадала в ней свою бывшую соперницу.

Соня остановилась на другой стороне сквера. Долго стояла, глядя на них, но так и не решилась подойти. Да и на каком основании? Кто она? Одна из многочисленных любовниц, хоть и прижившая с ним ребенка, и даже возомнившая ненадолго, что она может претендовать на что-то большее. Даже смешно. Кто она по сравнению с законной супругой? Так, эпизод. Кроме того, ей стало страшно. Ей хотелось, чтобы мужчина, которого она любила, остался в ее памяти сильным и здоровым. И Соня, постояв, ушла.

Так же, как и Леонид, Наталья часто обращается в воспоминаниях к прошлому. Пожалуй, прошлое – это то, что делает ее жизнь насыщенной, полной, осязаемой. Она вспоминает Леночку, вспоминает, как та умирала – тяжело, долго, страшно. По всей видимости, Бог, в которого она не верила, не услышал ее молитв. И единственным человеком, оказавшимся рядом, оказалась ненавистная невестка.

Наталья приходила к ней каждый день и сидела рядом, взяв за руку. Видимо, это судьба у нее такая – помогать, опекать, облегчать муки, – думала она со смиренной покорностью. Долгие часы провела она рядом со свекровью – измученной, изувеченной. Леночка исхудала еще сильнее, чем прежде. В считаные месяцы она превратилась в старушку – седую, морщинистую, беззубую, уставшую от жизни. Она была настолько обессилена, что даже не могла разговаривать. Но однажды, уже перед концом, сказала:

– Наталья, я должна попросить у тебя прощения.

– За что? – спросила она.

– За то, – проговорила Леночка глухо. И замолчала. Наталья поняла, что ей трудно продолжать. Поэтому она, подумав немного, уточнила:

– За то, что отравляли мне жизнь?

– Да, – послышался глухой ответ.

– За то, что подсовывали мне эти приветы из прошлого?

– Да.

– За то, что хотели развести меня с мужем?

– Да.

– Я давно уже простила, – махнула она рукой. Хотя в душе, конечно, испытывала странное чувство, которому не было объяснения: торжество, с одной стороны, и горечь – с другой. Может быть, если бы Леночка приняла ее тогда, молодую, глупую, одинокую, если бы пожалела по-женски, то она избежала бы жутких приступов безумия, той душевной боли, которую она испытывала, мучая себя, мучая родных.

– А зачем вы это делали? – спросила она наконец.

Леночка приподнялась на своих подушках, жалкий халатик ее сполз вниз, обнажив тощие ключицы и багровый шрам на том месте, где когда-то была женская грудь.

– Чтобы ты, сучка маленькая, знала свое место. И сидела тихо, – выпалила она, собрав последние силы.

* * *

Наталья встает с лавочки, катит мужа обратно домой. В двенадцать должна прийти сиделка. Поначалу она категорически отказывалась от чужих услуг и справлялась самостоятельно. Сразу после больницы Леонид сильно похудел и был очень слаб. Но теперь он поправился, потяжелел. У нее не хватает сил мыть его и переодевать, поэтому она пользуется помощью приходящей женщины. Но как только самые необходимые процедуры произведены, Наталья отправляет ее с мелкими поручениями: сходить в магазин, в химчистку, на почту… А сама остается рядом с Леонидом. Здесь ее место, она знает. Никто, как она, не будет заботиться о нем. Она выуживает для него кости из рыбы, она режет яблоко на четыре ровные дольки, предварительно сняв с него кожуру, она перетирает банан в младенческое пюре. Все ради своего Ленечки.

Теперь она и только она – настоящая, полноправная хозяйка! Теперь он никуда от нее не уйдет. Теперь его талант, его слава, его любовь будут принадлежать только ей. Она это заслужила.

Они заходят в роскошное лобби новенького небоскреба, проходят мимо консьержа, поднимаются в лифте на шестой этаж и исчезают за закрытыми дверями.

Благодарности

Наверное, с точки зрения законов писательского мастерства это неправильно, но каждый раз, приступая к новому роману, я первым делом пишу его концовку. Финальную сцену я представляю себе во всех подробностях, я точно знаю, к какому результату, к какому решению, к какой развязке придут мои персонажи в заключительной главе книги. Зная конец истории, я начинаю придумывать путь, по которому придется пройти героям, чтобы до него добраться. Возможно, это звучит нелогично, но это так. Эта книга – результат моего долгого, часто мучительного, иногда на грани отчаяния, но бесконечно увлекательного пути. Вместе со своими персонажами я проживала их жизни, я смеялась вместе с ними и плакала, я любила и ненавидела, торжествовала и страдала. Я прошла с ними от начала до конца и теперь готова отпустить их в самостоятельное плавание (я уже по ним скучаю и переживаю: как они там дальше без меня будут?). Но эта книга не появилась бы без помощи людей, которые меня поддерживали, критиковали, инструктировали и направляли. Спасибо моим родителям, Лине и Игорю Мельцер, за их экскурс в советскую историю. Спасибо Елене Яраловой за консультации относительно театрально-актерской жизни. Отдельное спасибо бабушке моего мужа, Софье Львовне Розиной, за подробный рассказ о тридцатых годах прошлого века. Спасибо Анатолию Золотушкину за рассказы о детстве. И спасибо всем, кто был рядом.

Content

Майя Гельфанд
За закрытыми дверями

Часть первая

Леонид

Наталья

Мусечка

Наталья

Леночка

Леонид

Леонид

Моисей Иосич

Леонид

Отец

Леонид

Толик

Леонид

Наталья

Мусечка

Часть вторая

Лилечка

Соня

Наталья

Соня

Лилечка

Наталья

Лилечка

Соня

Леонид

Наталья

Леонид

Маруся

Наталья

Соня

Леонид

Наталья

Благодарности