Майя Гельфанд

И горы смотрят сверху

© Гельфанд М., 2021

© ООО «Издательство «АСТ», 2021

* * *

Глава первая

– Вам надоели безобразные складки на лице? Вы устали от этих ужасных морщин? Вы хотите выглядеть на двадцать лет моложе?

– Да!!!

– Тогда у меня есть для вас революционное решение. Только наш «Антивозрастин» решит вашу проблему.

– Я не верю!

– Продемонстрируем это на нашей пациентке. Клара, 68 лет, не замужем, несколько десятилетий страдает от морщин. Думаете, ей нельзя помочь?

– Совершенно невозможно!

– Вы ошибаетесь! С помощью «Антивозрастина» наша Клара изменится на глазах. «Антивозрастин» сделан на основе крысиного яда и отлично справляется с возрастными изменениями кожи. Нанесем совсем немного «Антивозрастина» на лицо Клары и будем ждать результатов. Всего лишь через 56 минут вы увидите результат.

– Это невероятно! Клара молодеет на глазах! Где гусиные лапки? Где сморщенное печеное яблоко? Все исчезло! Клара теперь выйдет замуж!

– Да-да! Наш «Антивозрастин» творит чудеса. Но это еще не все! Закажите «Антивозрастин» уже сейчас – и вы получите еще два средства в подарок: «Антиобжирин» и «Супермозгиотшибин». И все абсолютно экологически чисто! Спешите оформить покупку, иначе будет поздно!..

«Да, в моем положении только мозгиотшибин может помочь!» – с тоской подумала я, выключая телевизор.

Мне срочно нужна работа! Не то чтобы эта мысль стала обескураживающей новостью, поиском работы я занимаюсь уже давно. Месяца два точно. Но в то утро проснулась, ясно понимая: если сегодня ничего не найду, то завтра помру голодной смертью.

В мои двадцать шесть пора бы уже знать, что работа нужна не для удовольствия или развития творческого потенциала, а для того, чтобы просто жить. Правда, до сих пор как-то удавалось находить подработки, скромно удовлетворяющие мои творческие амбиции и явно завышенное самомнение. Я была наборщицей титров, кассиршей, продавщицей готовых салатов… Но каждый раз моя трудовая деятельность заканчивалась сокрушительным и разгромным провалом – то я путала салаты, и вместо оливье с мясом запихивала в банку какую-то гадостную массу из майонеза и селедки; то принимала чеки, которые потом оказывались фальшивыми. А однажды стала объектом сексуальных вожделений рыхлого, потного хозяина киоска, в котором подрабатывала по ночам, продавая сигареты, выпивку и легкие наркотики. Короче, увольняли меня постоянно, и раз за разом я обнаруживала себя сидящей в длинной и унылой очереди в бюро по трудоустройству.

Сегодня, проснувшись с мыслью о том, что мне срочно нужна работа, я опять отправилась в знакомое бюро. На дешевых неудобных стульях с сиденьями из искусственной кожи и железными спинками, сидели такие же бедолаги, как и я. Одеты они были бедно, вели себя нагло, а лица их не выражали ничего, кроме тупой обреченности.

Когда я вошла в кабинет, меня встретила угрюмая крашеная блондинка невероятных объемов. Даже взглядом не одарила! Она щелкала длинными розовыми ногтями по клавиатуре, не поднимая глаз. Я долго стояла, съежившись, на пороге ее крошечной комнатки, но наконец вошла без приглашения и уселась на стул. На самый краешек, естественно. Блондинка подняла на меня суровый взгляд, в котором читались равнодушие и усталость.

– Мне нужна работа, – сказала я.

– Заполняйте анкету, – вяло ответила она.

Я села и в очередной раз уныло принялась писать. Хвастаться особенно нечем – образования, кроме школьного, у меня не было, особых талантов тоже. Ни яркой внешности, ни физической выносливости, ни сильного характера, ни, на худой конец, мощных покровителей… В общем – ничего такого, благодаря чему я могла бы рассчитывать на достойную работу и приличную зарплату.

– Есть работа на телефоне.

– Чего?

– Ну, работать телефонной девочкой.

– Это звонить людям и предлагать всякую фигню?

– Ну, типа того.

– Это все, что вы можете мне предложить?

– Пока да.

– Давайте, – вздохнула я.

Выглядело это примерно так:

– Здравствуйте! – бодро набрасывалась я на жертву. – Вы делаете страховые отчисления?

– Ну, делаю.

– Тогда у меня для вас прекрасная новость, не вешайте трубочку!

Если мне везло и трубочку не вешали сразу, я продолжала:

– У меня для вас прекрасная новость! Согласно новой поправке к закону о страховании вам полагается страховка по потере трудоспособности!

– Отличная новость.

Тут главное было успеть произнести свой текст максимально быстро, пока клиент готов слушать:

– Ага. В случае полной потери трудоспособности, то есть стопроцентной инвалидности, вам полагается ежемесячная выплата в размере четырех тысяч шекелей. И время ожидания первой выплаты – всего четырнадцать дней, а не три месяца, как раньше!

– Звучит оптимистично.

– Ага. Но и это еще не все! В случае производственной травмы вам полагается сделать анализы в течение семидесяти двух часов, а не трех суток, как раньше.

– Это, видимо, пункт для идиотов.

Теперь, когда разговор завязался, важно было держать клиента на крючке как можно дольше.

– Ага. Но и это еще не все! У вас кто-нибудь раком болеет?

– Вроде нет.

– А вы?

– Тоже вроде.

– Ну, ничего. – Я подпустила в голос капельку сочувствия. – Если вы заболеете раком, то вам полагается – и это только в нашей страховой компании, учтите, – вам полагается бесплатный волонтер, который будет сопровождать вас на всех процедурах и даже заполнять за вас документы!

– Очень заманчивое предложение.

– Ага. Но и это еще далеко не все! В случае смерти все расходы по транспортировке трупа мы берем на себя!

– Супер! И сколько стоит это удовольствие?

Ага! Вот момент моего триумфа! Главное, чтобы не соскочил.

– Всего семьдесят девять шекелей в месяц! Только сейчас и только два дня! По самой привлекательной цене! – ору я совершенно ошалевшим от счастья голосом. Мало кто дослушивал мой текст до этого момента. – Ну, что?

– Ничего.

– Берем?

– Ни в коем случае.

– Почему? – Тут я понимаю, что меня ожидает очередной облом.

– Меня один пункт смущает.

– Какой же?

– Вот про транспортировку трупа.

– И что же вас смущает?

– Вы чей труп будете транспортировать?

Такого поворота сюжета я не ожидала.

– Ваш, наверное, – неуверенно говорю я.

– Вот это мне и не нравится.

– А что вас не устраивает?

– Да за такие деньги я еще поживу!

Через четыре дня я опять сидела напротив блондинки с длинными ногтями. Она, как и в прошлый раз, встретила меня невидящим взглядом.

– Заполняйте анкету.

– Уже заполняла три раза.

– И что?

– И ничего. Не могу я на телефоне работать.

– Почему?

– Стыдно.

Блондинка хмыкнула и впервые взглянула на меня с интересом. В ее глазах я прочитала что-то, напоминающее удивление.

– Пока ничего нет, – сказала она после долгого раздумья. – Может, ты еще что-нибудь умеешь?

Я погрузилась в размышления.

– Вспомнила! – вдруг меня осенило. – Я в армии фельдшером служила. Может, это как-то поможет?

– Вряд ли, – охладила мой пыл блондинка, – но надежда есть.

Я вышла из бюро в самом угрюмом настроении. Денег не было, работы тоже, да и перспектив не просматривалось. Я села на лавочку в парке и развернула бутерброд с колбасой, который взяла из дома. Есть не хотелось. Хотелось плакать.

Скверик, где я оплакивала свою незадачливую жизнь, зажатый огромными многоэтажными офисными зданиями, находился в центре города. День выдался нежаркий, что редко бывает. Дул несильный, но ощутимый ветерок. Листья на деревьях колыхались ему в такт, голуби деловито хлопали крыльями, курлыкали, догоняли и клевали друг друга. Желторотые скворцы, скрытые между акаций и баухиний[1], щебетали на разные голоса, заливались трелями и свистом, изредка высовывали свои черные головки и исполняли бесплатные сольные концерты для всех желающих. Солнце светило деликатно, как будто чуть застенчиво выглядывая из-за широких ветвей сикоморы, просачивалось сквозь яркие желтые мимозы, играло на огненных цветах красной акации.

Прилетела колибри с синей головкой. Она воткнула длинный клюв в цветок бугенвиллии и зависла на несколько долгих секунд. Я смотрела на ее крохотное тельце, блестящую головку, трепещущие крылышки с завистью и тоской – ведь это красочное и разнообразное буйство жизни не имело ко мне совершенно никакого отношения. Я чувствовала себя подавленной и несчастной. Моя жизнь была абсолютно бессмысленна и пуста.

У заливающегося в песне дрозда, у ползущей по земле улитки, у цветущего куста жимолости было какое-то тайное предназначение. У меня же не было никакого.

Настало время обеда. Офисные работники начали потихоньку, тонкой струйкой, вытекать из огромных сверкающих зданий. Высокие женщины на тонких каблуках, с развевающимися по ветру волосами, придерживая дорогие сумки, засеменили в соседние ресторанчики.

Я взглянула на свой бутерброд с дешевой колбасой и проводила их завистливым взглядом. Они принадлежали этому миру – блестящему, богатому, успешному… Они то и дело отвечали на звонки, в то время как мой телефон молчал по несколько дней. Они решали сложные и глобальные вопросы, в то время как я думала, как бы мне убить оставшееся время с минимальными потерями. Они ворочали огромными суммами, управляли вкладами, отслеживали тенденции на рынках, в то время как я с тоской размышляла, где бы мне разжиться парой сотен, чтобы хоть как-то дотянуть до конца месяца. Они были частью этого большого механизма, а я не подходила даже на роль мельчайшего винтика. Они продавали за большие деньги свои знания, умения и потенциал роста. Мне же продавать было нечего, кроме тела сомнительной привлекательности.

Вдруг зазвонил телефон. У меня? Я вздрогнула от неожиданности. Кому могло прийти в голову искать меня?

– Работа есть, – я сразу узнала хриплый голос блондинки из бюро по трудоустройству и впервые обрадовалась, услышав ее. – Но тяжелая. Не потянешь.

– Потяну! – пообещала я. Неужели? Что она предложит на этот раз? Модель? Нет, для модели я тяжеловата. Телеведущая? Нет, кажется, картавлю.

– Сиделка, – сказала блондинка. Я тут же представила ее длинные ногти, которые равнодушно барабанят по клавишам, пока она беседует со мной по телефону. – Женщина, старая. Плохо слышит. Плохо ходит. Ищет сиделку. Три уже отказались. Пойдешь?

– Пойду, – ответила я и тоскливо вздохнула.

Глава вторая

На следующий день я отправилась на работу. Дверь мне открыл высокий мужчина средних лет, лысый, худощавый, с несколько брезгливым выражением лица.

– Вы из агентства? – спросил он, окинув меня оценивающим взглядом.

– Да, – ответила я на иврите.

– По-русски говорите?

– Да, – ответила я.

– Это хорошо.

Мужчина буравил меня взглядом маленьких, умных глаз.

– Я должен вас предупредить, – сказал он хриплым, грубым голосом, – мама – человек тяжелый. С ней сложно ужиться. А вам придется видеться каждый день, по много часов… Вы понимаете?

– Понимаю.

Он продолжал изучать меня. Невысокая, коренастая, я никогда не блистала красотой, и если раньше спасало очарование юности, то теперь и оно стало меня покидать.

– Не думаю, что вы понимаете, – сказал мужчина.

Я съежилась под его тяжелым, пытливым, недовольным взглядом.

– Мне нужна работа.

Он промолчал.

– Присядь здесь, – указал он на стул возле круглого столика, покрытого клеенкой.

Я осмотрелась. Это была маленькая квартирка, опрятная, но несколько запущенная. Стены и потолки давно не белены, а в углах заметны следы плесени. Окна чистые, но рамы в некоторых местах расколоты. На полу кое-где виднелись трещины, на стенах – подтеки. В единственной вазе, стоявшей на небольшом полированном столе, – давно засохшие цветы. На выцветшем, то ли розовом, то ли фиолетовом, диване – пыльные подушки.

– Это она? – послышался старческий голос.

– Мама, ты только не волнуйся.

Я встала. Из темной глубины коридора медленно выползала старуха. Опираясь на ходунки, она с трудом двигалась по направлению ко мне. В комнате было жарко, но кондиционер не включали. Старуха, одетая в легкий халат и теплые тапки, согнувшись над ходунками, еле-еле передвигала ногами, при этом не забывая недобро поглядывать на меня.

Наконец она доплелась до стола и плюхнулась на стул, где я только что сидела.

– Ну? – она вопросительно посмотрела на меня.

– Здравствуйте! – Я пыталась говорить, как можно вежливей. – Я Ева.

– А мне какая разница? – Старуха сразу же поставила меня на место.

Удивительно – несмотря на дряхлость и немощность, глаза у нее были живые и умные. Темные, глубоко посаженные, с сохранившимися ресницами, они смотрели внимательно, словно заглядывая в самое сердце.

– Что умеешь делать?

– Вообще-то, в мои обязанности входит ухаживать за вами. – Я попыталась встать в защитную позицию.

Она только усмехнулась:

– Гулять я не буду. Не в детском садике.

– Хорошо.

– Готовить мне не надо, я твою отраву есть не буду.

– Хорошо.

– Читать мне не надо, сама грамотная.

– Понятно.

– Телевизор я не смотрю, там сплошная дрянь.

– Ясно.

– Что тебе ясно? Что ты тут делать собираешься?

Я была совершенно обескуражена. Делать мне действительно было нечего, разве только окна мыть…

– Окна мыть.

Старуха взглянула на меня вновь.

– Окна, говоришь? Ну, бери тряпку и мой.

Все это время мужчина, видимо, приходившийся старухе сыном, недоверчиво и придирчиво глядел на меня.

– Где ведро? Вода?

– Я сейчас покажу, – сказал он и повел меня к чулану. Спиной я чувствовала на себе старухин взгляд.

– Да, у мамы характер сложный, – сказал он, как будто оправдываясь. – Но ты привыкнешь… Наверное.

– Я – Ева, – решила я представиться.

– Я – Роман.

– Ну, что ты там копошишься? – послышался недовольный старухин голос.

– Иду, иду! – ответила я.

Я вернулась в комнату, где она сидела, с ведром и тряпкой.

– А у вас тут средство для чистки окон есть?

– Чего это? – Старуха злобно взглянула на меня.

– Ну, чтобы окна мыть. А то как тряпкой-то… – Я растерянно взглянула на тряпку.

– Вот, газету бери, – предложила она. – Газета – самый лучший способ. Мы так раньше всегда делали.

– Мама, раньше газетой и кое-что другое делали! – попытался вступить в разговор Роман.

– Ну и что, что жопы подтирали! Зато больных не было, все здоровые. Это вы теперь гнилые. То у вас аллергия, то пневмония, то родильная горячка!

– Нет, это невыносимо, – вздохнул Роман. – У тебя есть нормальные чистящие средства?

– Нету ничего, – огрызнулась старуха и обиженно отвернулась.

– Ладно, я сейчас сбегаю в магазин, – сказал он, обращаясь ко мне, и вышел из дома.

В тот день я перемыла все окна, надраила полы и вытерла пыль. Таким образом я убила три часа, отведенные мне по расписанию.

По окончании первого рабочего дня я, толком еще не понимая, куда попала, вернулась домой. Мы жили с мамой в крошечной квартирке в районе городских трущоб. В нашем распоряжении были две маленькие комнатки, которые мы поделили не совсем честно: в одной был «зал», а также столовая, гостиная и моя комната, а другая полностью и безраздельно принадлежала матери. Кухней нам служил маленький закуток со столешницей, покрытой мрамором, на которой стояли электрическая плитка, чайник и тостер. Рядом примостились крохотный холодильник с двумя полками и совсем маленький столик, за которым с трудом умещались двое взрослых людей. В метре от кухни находились туалет, душевая кабина и стиральная машина. Большим преимуществом нашей квартиры перед другими был крошечный балкон, на котором в хорошие вечера можно было сидеть и смотреть на звезды, чего мы, по правде говоря, никогда не делали. Еще на балконе я развела палисадник и каждый раз рисковала жизнью, осторожно ступая по наполовину сгнившим деревянным половицам, чтобы полить растения. А недавно в нашем доме был праздник: мы купили кондиционер! Правда, платить за него придется ближайшие два года, да и электричество резко подскочило в цене, но зато теперь мы не изнываем от духоты и не обливаемся по́том в любое время суток, даже ночью.

Дом, в котором мы жили, был зажат между другими зданиями, так что свежий воздух здесь никогда не задерживался, а если и заглядывал ненадолго, то тут же, словно в ужасе, спешил покинуть наше тесное помещение. Но если с воздухом была напряженка, то с криками, воплями и всевозможными шумами – полный порядок! Звуки, свидетельствующие о человеческой и прочей жизнедеятельности, не смолкали ни на секунду. Сливной бачок, спущенный в соседской уборной, грохотал созвучно мерному стуку стиральной машинки за другой стенкой; лай потревоженной собаки, охранявшей ешиву[2] для мальчиков, очень удачно расположенную под окнами нашей, с позволения сказать, квартиры, звучал в унисон с криком петуха, которого завели на незаконно оттяпанном участке общего дворика особенно наглые соседи. Рев автомобилей, визг детей, стоны чьей-то страсти, неизвестно откуда взявшаяся музыка, сообщения по радио, которые передаются традиционно тревожным и вселяющим пессимизм голосом, ругань соседок, вопли мамаш, пьяные песни – этот концерт сопровождал наше скудное на события, но наполненное эмоциями существование.

Выцветший паркет, дырявые трубы, стены, покрытые упрямой, неотстающей плесенью, дешевые, подогнанные вручную шторы, прогнивший пол на балконе, старые, потрескавшиеся рамы на окнах – все это составляло декорации, в которых мы ежедневно проживали свою жизнь.

А запахи! О, эти запахи, которые влезают в горло, проникают под кожу, впитываются в клетки! Тушеная капуста и жареный лук, мясные котлеты и вареные овощи, гниющий мусор и собачьи экскременты… Ароматы эти перемешивались и создавали непередаваемый букет, который въедался в одежду, оседал на волосах и всасывался в мозги.

Но все-таки я любила наш дом и пыталась создать в нем, насколько это было возможно, некое подобие уюта. На стенах с замытыми пятнами повесила картины, на полках, которых было немного, расставила безделушки и ароматические свечки. Мне казалось, что эти ухищрения могли помочь скрыть неприглядность нашего существования, но в те моменты, когда я не врала себе, понимала, что уловки не работают: квартира наша жалка и убога, обстановка – бедна и нелепа, да и жизнь – бессмысленна и несчастна.

Мама встретила меня, как всегда, в халате и с сигаретой в зубах. У нее была такое обыкновение: в любое время года, вернувшись домой, переодеваться в старый халат и закуривать. По всей видимости, сегодня она не планировала изменять своей привычке.

– Ну как? – спросила она, выпуская дым изо рта.

– Устала очень, – ответила я нехотя. Мне действительно не хотелось ни с кем говорить. Несколько часов, проведенных наедине со старухой, лишили меня сил. – Сигарету дай.

Мама выдала мне сигарету, и мы вместе затянулись дымом.

– Понятно, – сказала мама, которой всегда все было понятно. – Долго ты там не протянешь.

– Нет, почему же… – уныло промямлила я. – Это же только первый день.

– Посмотрим, – усмехнулась мама и снова затянулась сигаретой.

Глава третья

Наутро я снова отправилась на работу. В тот день перемыла все стены, двери, две ванные комнаты и убила все отведенное мне рабочее время.

На третий день я перестирала белье, полила все кактусы (почему-то у старухи росли только кактусы), пропылесосила диван и два ковра.

Все это время старуха со мной не разговаривала, лишь изредка давала короткие, отрывистые указания:

– Здесь пятно. Иди почисти.

И я молча исполняла ее приказ.

– Тут плохо, пыль осталась. Иди вытри.

И я вновь без единого слова выполняла требование своей подопечной.

За это время я успела подробнее рассмотреть ее. Роста она была маленького и даже при моих скромных габаритах едва доставала мне до плеча. Комплекции полноватой, большой живот, как мешок, висел у нее где-то под грудью. По всей видимости, с возрастом она сморщилась и сжалась, как старый, застиранный носок.

Впрочем, как следует разобрать достоинства ее фигуры у меня не получалось, потому что старуха по большей части сидела на диване, а если и поднималась, то хваталась за ходунки и сгибалась в три погибели. Волосы ее были средней длины, до плеч, волнистые и абсолютно седые, лицо испещрено сетью морщин. На лбу и возле губ они походили на глубокие трещины, на щеках и подбородке – на мелкую паутину.

Но как и в первый день, меня поражали ее глаза. На дряблом старческом лице они казались особенно неуместными. Темные, горящие, умные, они словно прожигали кожу и заглядывали в душу. Я старалась не встречаться с ней взглядом, потому что знала: я его не выдержу.

Домой я возвращалась обессиленная. Чувствовала, что общение со старухой – даже не общение, а нахождение рядом! – высасывает все соки. Она, как ядовитый паук, впивалась в меня и тянула мои жизненные силы.

– Ну, я же говорила! – торжествовала мама. – Эта старуха тебя в могилу сведет.

– Но у нас нет выхода! – пыталась я взывать к ее благоразумию. – Чем мы будем платить за квартиру?

– А чем всегда платили? – Мама удивленно разводила руками и поднимала вверх густо подведенные брови. – Ведь выкручивались как-то.

– Нет, я не хочу «как-то», – вяло спорила я. – Я хочу жить нормально. Я хочу купить себе шмотки, я хочу нормальную свою комнату. Понимаешь?

Она лишь пожимала плечами. Эта жизнь, это убожество, которое нас окружало, эти запахи и вопли ее ничуть не смущали. Она привыкла к ним. Но я задыхалась здесь.

На четвертый день делать было абсолютно нечего. Я тупо сидела рядом со старухой на стуле у круглого маленького столика и смотрела на свои колени.

– Сидишь? – послышался скрипучий голос.

– Сижу.

– Почему не работаешь?

– Делать нечего.

– Ну пойди ковер подмети.

– Я только вчера пылесосила.

– Вчера не считается. Иди.

Я встала, тяжело вздохнула и поплелась за пылесосом.

– Пылесос оставь! – послышался приказ.

– Почему?

– Нипочему.

– И как же я буду ковер чистить?

– Веником.

– Чего?

– Ты что, не знаешь, что такое веник?

Честно говоря, я плохо представляла себе, что такое веник. Дома мы пользовались только жесткими щетками.

– Пойди в чулан, притащи веник.

Я отправилась в чулан. К моему удивлению, там действительно стоял веник.

– Намочи в воде, – командовала старуха.

Я окунула веник в воду и принялась подметать.

– Неправильно метешь! – послышался окрик.

– А как правильно?

– Ты метешь влево, а надо мести вправо!

Я послушно повернула движение веника вправо.

– Полоску, полоску оставляй!

– Какую еще полоску?

– Ровную. Чтобы ровная полоска оставалась. Ты что, не видишь? Ворс в одну сторону должен быть направлен, ровненько. А у тебя вкривь-вкось. Руки кривые!

– Ну хватит! – Я бросила веник. – Больше я подметать не буду. Это не входит в мои обязанности!

Старуха молчала. Я не могла понять, что означает это молчание. Неужели готовит новую пытку?

– Тебе сколько лет? – вдруг спросила она.

– Двадцать шесть.

– Муж есть?

– Мужа нет. И детей нет. И денег нет. – Я помолчала и добавила: – И жизни тоже нет.

– Не бросай слова на ветер. Бывает так, что жизнь меняется за считаные месяцы. А иногда даже за дни.

– У меня такого никогда не было.

– Как же это ты так? Уже под тридцать, а ничего нет?

– Вот так. Не сложилось.

– Это потому, что ты некрасивая. Я вот в молодости красивая была… Все на меня засматривались. Помню, к отцу специально гости заходили – на меня посмотреть.

– Повезло, – ответила я хмуро.

– Думаешь? – Старуха усмехнулась. – Не принесла мне счастья красота…

Мы замолчали.

– Поди-ка сюда, – скомандовала она.

Я молча поднялась.

– Помоги мне добраться вон до того кресла, – и она указала кривым пальцем на кресло-качалку в дальнем углу комнаты.

Я подставила руку, и она оперлась на нее. Несмотря на дряхлость, хватка у старухи была крепкой, а рука – тяжелой. Мне пришлось тащить ее практически на себе, и, пройдя каких-то жалких три метра, я вспотела и раскраснелась.

Наконец старуха уселась в кресло.

– Подай плед! – приказала она.

Я принесла теплый плед без лишних вопросов, хотя в комнате было жарко, укрыла ее ноги, подоткнула с боков.

Она чуть откинула назад голову, закрыла глаза.

– Слушай.

И начала рассказ.

– Шла китайка с длинным носом, подошла ко мне с вопросом… – пропела она.

– Чего? – Я выпучила глаза.

Она хитро улыбнулась:

– Да ладно, шучу, шучу. Слушай…

* * *

1895

Ханох Ланцберг жил в маленьком городке в Литве. Он был сапожником – тачал мужские ботинки, мастерил дамские туфли, тонкие, на каблучках, делал тяжелые меховые сапоги и всякую кожаную мелочь. Среди местных евреев слыл хорошим мастером. К нему часто приходили клиенты. Они болтали, жаловались, пытались шутить… Ханох принимал их сурово, говорил с хрипотцой и, придавая своему некрасивому лицу с большим, будто придавленным, носом и маленькими умными глазами, вид строгий и чуть насмешливый, споро и добросовестно выполнял свою работу. Женщины его побаивались, мужчины уважали. Гордостью Ханоха была борода – в меру окладистая и густая, очень красивая и блестящая. О нем ходили разные слухи: мол, соседей не жалует, к родне не ездит, сторонится всех, – словом, мезынтроп, как сказал про него ученый Гришка, вернувшийся недавно из самой Вильны с папиросами в кармане и модной шляпой на голове.

Ханох был женат. Супруга его, женщина грубоватая, всегда мешковато одетая, была столь незаметной, что никто уж и не вспомнит теперь ее имени. Лишь одна деталь всплывала в памяти, если вдруг, редко, речь заходила о ней: огромное пушистое родимое пятно на щеке, которое кровило всякий раз, когда наступала зима, и она начинала исступленно сдирать засохшую на холоде корку. Кровавое пятно придавало женщине отталкивающий вид, и за ней тоже сохранилось прозвище мезынтропка, хотя ее настоящей сущности никто не знал, да и не интересовался особо. Детей у них не было, и об этом нюансе их жизни тоже любили посудачить злобные кумушки, обремененные вопящим детским выводком. Ханох никакого внимания на эти пересуды не обращал, а держался невозмутимо и отстраненно.

Как бы то ни было, но однажды пришла в их дом беда. Она материализовалась в виде прыщавого и нахального молодого человека, который как-то утром, чуть рассвело, громко постучал в дверь. Не дождавшись ответа, незваный гость нагло ворвался внутрь, подняв чертыхавшегося хозяина с постели, и, зачем-то засучив рукава, выудил из кармана несвежий желтый листок бумаги, принял торжественный вид и громко зачитал:

«Всем мужчинам еврейской национальности в возрасте от 18 до 35 лет велено явиться в означенный день и час в рекрутский дом для производства проверки годности оных лиц для приема в армию. Неявка будет расценена как дезертирство и будет караться по закону, а именно расстрелом.

Командующий К-ским округом

капитан царской армии Лебядко».

Затем парнишка скрылся, оставив за собой отчаяние.

В доме полуслепой одинокой бабы, близ костела, была устроена некруцке[3], где охраняли созванных рекрутов. Там же проверял их на годность специальный военный врач.

Каждый боялся попасть в армию, поэтому и придумали систему охвотников. Охотниками были бедные еврейские парни, которые соглашались идти в солдаты по найму вместо призванного рекрута. Наниматели кормили их хорошо, вдоволь, чтобы врач не забраковал по слабосилию. И все их прихоти исполняли. Даже пословица ходила такая: «Эр нэмт зих ибер ви ан охвотник», – мол, жрет как свинья. И капризничает, как красавица какая. За охвотниками родственники рекрутов следили похлеще, чем иные царские стражники: вдруг сбежит, каналья, и все старания будут напрасны! А рекруты нарочно питались плохо, чтобы на врачебном осмотре их признали негодными по состоянию здоровья.

Но вот подкралось время «приема». На площади у здания, где заседает воинское присутствие, толчется народ, испуганный, с заплаканными глазами. Ждут приговора. Вот вышел один, молодцеватый щеголь. Шапкой машет счастливчик: отпустили! Вместо него теперь охвотник служить будет. А вот выводят молодого еврея, бледного, шатающегося, остриженного налысо. Раздаются крики: «Признали годным, забрили лоб!» – и в ответ громкие вопли родных. Плачут родители, плачет жена, орет ребенок. Все они прощаются с «погибшим», может, на долгие годы, а может, и навсегда…

Ханох оказался, как на грех, абсолютно здоров. И к помощи охвотников прибегать не стал. Молча собрался, взял сухарей, еще немного какой-то снеди, прихватил свои сапожные инструменты – шило, нитки, тачанку, сухо поцеловал жену и ушел вместе с отрядом полураздетых, худых скорняков и врачей, извозчиков и егерей, лавочников и стеклодувов. Жена его еще долго кричала, бесновалась, заламывала руки и причитала. Но никто ее криков уж не слыхал: счастливчики разбрелись по своим домам, обнимая «спасенных», а те, чьих родственников забрали, оплакивали их каждый по-своему, втихаря.

Во время службы Ханох продолжал работать сапожником. Это уж потом, много позже, стал он снова вытачивать изящные дамские туфельки да лакированные, из тонкой кожи мужские ботинки, а в то время приходилось латать простые солдатские сапоги. Обувь тогда делали наскоро, как попало, из кожи зарезанного скота, а он к каждому башмаку подходил обстоятельно, заботился о нем, как о ребенке, стараясь вложить в грубую мужицкую обувь и тоску, и любовь, и грусть, и ожидание, и усталость, и надежду, и нежность.

Скоро он стал незаменимым человеком. Его ценили и уважали, но близко сходиться с ним боялись.

О чем он думал? О чем мечтал? Что снилось ему по ночам? Куда улетали его мысли в те моменты, когда стучал он своим молотком по облезлым вонючим сапогам?

Может быть, ему снились дальние страны, новые впечатления, неожиданные встречи? Может быть, любовь женщины, дом, дети? Хотя в его-то возрасте полагается оставить срамные мысли, считается, что жизнь уже осталась позади. Но он продолжал надеяться и мечтать.

Случилось ему добраться и до азиатской степи. Оказавшись на окраине страны, в крошечном городке, зажатом между шелковистыми зелеными горами, душном, потном, но отчего-то удивительно обаятельном Верном, Ханох обомлел. Такого изобилия фруктов и овощей, мяса, круп и ягод он не видывал никогда в жизни. А о такой дешевизне и мечтать не мог.

Что такое восточный город в конце девятнадцатого века? Залитый солнцем – солнце на Востоке бывает коварным, от него и жизнь и соки земли, но и смерть, удушье, – заполненный пылью, потом, воплями торговок и криком муэдзина. А что такое восточный город, ставший частью огромной империи и находящийся на земле кочевого народа? Это сумасшедшее смешение языков, цветов кожи и волос, тембров голоса и взглядов на жизнь.

И конечно же горы. Горы, горы, горы… Повсюду великие, прекрасные, разноцветные горы, повидавшие на своем веку и кочевые племена древних саков, и захватнические орды монголов, и жестокие нашествия джунгаров. Эти горы видели столько, что их уже было невозможно ничем удивить.

В Верном, в отличие от других городов империи, к евреям относились терпимо, даже с некоторой симпатией. Слишком много здесь было намешано кровей, слишком тесно сплелись людские судьбы. Однако и тут главной проблемой оставалось право проживания, которое евреи получали с большим трудом, и любая провинность, будь то донос соседа или просроченный документ, могла привести к депортации целой семьи. Причем опасность эта грозила не только мелким ремесленникам, но и богатым купцам, нотариусам, докторам и аптекарям. Поэтому евреям приходилось дружить с местным полицейским начальством. Тем же, у кого не было денег на дружбу, оставалось уповать на Всевышнего. Евреям запрещалось заниматься винокуренным производством и владеть пивоваренными заводами. Те, кто побогаче, шли учиться в университеты, преодолевая все возможные процентные нормы, кто победнее – осваивали ремесла, и это позволяло им передвигаться по просторам Российского государства в поисках лучшего места…

* * *

Я слушала, раскрыв рот.

Старуха умолкла, как будто вынырнула из погружения в какую-то лишь ей известную глубину, и посмотрела на меня невидящим взглядом:

– Ты кто?

– Ева.

– А, Ева-припева. Какая разница? Рот-то закрой.

Но я не закрыла рот, а спросила:

– А этот Ханох – он кто?

– Отец мой, кто же еще. Нет, надо быть такой дурой! Ты, вообще, откуда такая взялась?

– Так я… Сиделка я.

– Сиделка? А чего со мной сидеть? Сидеть я и сама умею.

– А что мне делать? – Я совсем растерялась.

– Как что? Домой иди.

– Так еще же время… – Я пыталась объяснить, что мне положено еще отработать полтора часа.

– Иди, иди! – В голосе старухи зазвучало раздражение. – Не зли меня. Иди, я тебе говорю!

Без лишних слов я встала, собрала свои вещи и вышла из квартиры.

Глава четвертая

– Ничего не могу поделать с этим животиком! – вздыхала по телевизору неизвестная девица. – Это у меня от мамы. Как я с ним ни борюсь, все без толку. Животик отказывается уходить. Я его и диетами, и спортом, и даже лазером пыталась. А он – ни в какую. Не уходит, и все тут!

– Не отчаивайтесь! – С визгом выскочила на экран ведущая. – Сегодня у нас есть революционное средство для борьбы с животиком! Суперантиживотный стресс! Вы еще не знаете, что такое суперантиживотный стресс? Это революционное средство для борьбы с животиком!

Я нажала на кнопку пульта, чтобы переключить канал. Сегодня выходной, и я осталась дома. Встала поздно, с трудом разлепила глаза и поплелась в душ. Пожарила себе яичницу, сварила кофе. Без всякого аппетита съела свой завтрак и отправилась смотреть телевизор.

По телевизору, естественно, показывали всякую дребедень. Меня совершенно не интересовал суперантиживотный стресс. Не потому, что у меня не было животика, который мне достался от мамы, а потому, что от этого лживого визга меня тошнило.

Я достала семечки и начала щелкать. Это было мое любимое занятие: в выходной день, когда нечем заняться и хочется расслабиться, я доставала пакет с килограммом семечек и принималась сладострастно хрустеть скорлупой.

В комнату вошла мама, в халате и непричесанная. Вид у нее был хмурый и недовольный.

– Перестань щелкать! – прикрикнула она. – Бесит!

Я вздохнула и отложила пакет с семечками. На экране поющих девиц сменил молодой человек, которой с озабоченным видом что-то рассказывал про погоду. Снова нажала на кнопку – и теперь уже по экрану летала стая термитов, намереваясь сожрать все вокруг. Я опять нажала на кнопку…

– Прекрати! – взвизгнула мать.

– Что я опять сделала?

– Перестань щелкать пультом!

– То тебе не нравится, что я щелкаю семечки, то что щелкаю пультом. Не нравится – иди куда-нибудь! – ответила я грубо, но справедливо.

– А, языкатая!

Мама явно входила в то нервное состояние, которого я боялась больше всего. Находясь в нем, она могла бесконечно плакать, кричать, ругаться и призывать на мою голову разные кары.

– Мама, не начинай, пожалуйста, – сказала я примирительно.

Я честно хотела избежать скандала и провести этот несчастный выходной в безделье и тоске, предаваясь моральному и физическому разложению. Но мама уже завелась.

– Ты такая же, как твой папочка! – съязвила она.

Это было ее излюбленное обвинение – «как папочка». Все плохое во мне (а его немало!) унаследовано от папочки, которого я, кстати, никогда и не знала толком. И характер у меня папочкин, то есть дурной; и жру я, как папочка, то есть много; и морочу голову, как папочка, то есть, другими словами, засираю мозги. Причем слово «папочка» иногда заменялось выражениями «эта сволочь» или «этот подонок». Соответственно, я жрала, как эта сволочь, или издевалась над ней, как этот подонок. И все-таки мать любила меня. Иначе зачем бы она положила на меня всю жизнь?

Единственный раз отец появился в нашей убогой квартире, когда мне было лет двенадцать. Я поразилась, увидев его: высокий, худой, холеный. Представила их с матерью вместе. Нет, это невозможно! И как это у них получилась я?

Он погладил меня по голове и подарил туфли на каблуках. Туфли на каблуках! Первые туфли на каблуках в моей жизни! Я потом носила их долго-долго – сначала только по праздникам, потом, когда нога выросла и туфли стали жать, начала их разнашивать. Разнашивала примерно года три, пока не разбила их окончательно, а ноги от неудобства чуть не превратились в короткие копытца. В конце концов мать однажды выкинула их на помойку. Я еще долго горевала по своим туфлям на каблуках, потому что больше такой красоты в моей жизни не было.

Итак, этот подонок, сволочь и по совместительству мой отец появился в нашем доме. Он хотел о чем-то поговорить с матерью, но так как укромного места не нашлось, они уселись все в том же закутке, который служил нам кухней.

– Я не могу ничего изменить. – Он понизил голос, что, впрочем, совершенно не помешало мне слышать разговор. – Ну, честно, не могу. Давай оставим все как есть.

Мать сидела неподвижно, с каменным лицом. Она ждала утешения, уговоров. И отец утешал ее и уговаривал. Наконец он достал из кармана конверт. Мать не пошевелилась.

– Это все, что я могу… Пока…

Она продолжала сидеть неподвижно, даже когда он встал, подошел ко мне и еще раз погладил по голове – ласково, как мне показалось. Она не обернулась, когда он вышел из комнаты. Только когда дверь за ним захлопнулась и послышался лязг винтов лифта, она ударила от злости ладонью по столу и завизжала:

– Подонок! Сволочь! Кровопийца!

Мама разрыдалась так горько и яростно, что я испугалась, залезла на кровать, закуталась в одеяло и ждала, пока истерика кончится.

Конверта я больше никогда не видела.

– Мама, не заводись… – снова повторила я робко. В глазах ее стояли слезы, рот искривился, лицо покраснело. Она была готова разрыдаться. – Мама, перестань…

Но было уже поздно. Она погрузилась в то состояние, которое я про себя называла «приступом», и теперь оставалось только ждать, пока она не выплеснет всю ту злобу и обиду, которая накопилась в ее душе.

Она плакала, кричала, жаловалась… По опыту я знала, что это будет длиться долго, поэтому в моих интересах исчезнуть на какое-то время. Оставаться дома не имело смысла. Спрятаться все равно было негде, наша крохотная квартирка, начисто лишенная места для уединения, не оставляла мне иного выбора, кроме как одеться и выйти на улицу.

Было начало июня, день выдался жаркий и душный. Я вышла в самое пекло, в одиннадцать часов утра. Солнце полыхало на небе, земля обжигала, влажный воздух с трудом проникал в глотку. Я вздохнула. Идти мне было некуда.

Вокруг стояла тишина. Ни привычного крика детей, доносившегося из соседней школы, ни пьяного лая соседей… Только кошки деловито изучали содержимое мусорных баков да вороны то и дело каркали, возвещая о своих взглядах на жизнь. Семейство религиозных евреев чинно прошествовало мимо. Глава семьи, одетый в праздничный субботний кафтан и меховую шапку, толстым животом прокладывал путь для своих многочисленных потомков. Я не успела их сосчитать, но идущих на собственных ногах было человек шесть, двое ехали в коляске, и, судя по выпирающему животу изможденной худой матери, еще один вскорости собирался появиться на свет. Ни один из них не удостоил меня взглядом, да мне и не сильно-то хотелось.

Я бесцельно поплелась вперед. Прошла мимо вонючего подъезда, поднялась на улицу по крутым ступенькам, аккуратно обогнула свежую кучку собачьих экскрементов, огляделась вокруг… Идей никаких не появилось, и я побрела по дороге, глядя перед собой невидящим взглядом.

Куда идти? Единственная подруга Сима, с которой мы дружили еще со школы, недавно вышла замуж и уехала на курорт. Немногочисленные родственники жили в другом городе. Денег у меня не было.

Я брела вперед, почти не разбирая дороги. Становилось невыносимо жарко. Казалось, в джинсах и кроссовках – своей обычной одежде – я вот-вот сварюсь заживо. Я забыла взять с собой воду и теперь изнывала от усталости и жажды. Пот заливал глаза, волосы слиплись.

Неожиданно рядом со мной остановился автомобиль. Смуглый водитель, сверкая белыми зубами, предложил прокатиться. Я в ужасе отпрянула. Нет, я не такая, я приличная! Он посмотрел на меня равнодушно и укатил. Я снова осталась одна посреди пустынной улицы, в жаркий, душный день.

Я брела, бессмысленно глядя перед собой. Страшно хотелось курить, но мамины сигареты остались дома, а купить новую пачку было не на что.

Наконец я обнаружила, что достаточно далеко отошла от дома и оказалась в том самом месте, куда хожу вот уже пять дней подряд. Огляделась по сторонам. Маленький скверик, аккуратные лавочки, несколько детей играют на площадке… Старый дом на сваях, такие строили лет тридцать назад. Небольшая лестница, ступенек пятнадцать, ведущая наверх. Скромных размеров сад, довольно запущенный, с дикорастущими розами и лимонным деревом. Еще пятнадцать ступенек, по которым нужно подняться, чтобы попасть в квартиру. Первая квартира на первом этаже.

Я постучала. Послышалось медленное шарканье, что-то внутри зашуршало, зашамкало. Наконец старческий голос проскрипел:

– Ми зе?[4]

Я на секунду замешкалась. Может, уйти? Что я здесь вообще делаю?

– Ми зе? – послышалось из-за двери. Голос раздраженный, нетерпеливый.

– Это… это я. Сиделка.

Замок заерзал, заскрежетал. Старуха приоткрыла дверь, высунула седую голову.

– Ты зачем здесь? – спросила она. – Сегодня не твой день.

– Я знаю, простите, – пробормотала я. – Я ненадолго. Можно я зайду?

Она смерила меня долгим недоверчивым взглядом и наконец сказала:

– Заходи.

Я зашла в дом. Старуха, согбенная над своими ходунками, казалась еще меньше, чем прежде. Но она пропустила меня вперед, давая понять, что предоставляет мне право действовать. Я прошла на кухню. Выпила воды. Села за маленький столик, покрытый клеенкой. Опустила руки на стол и заплакала.

Плакала я долго и отчаянно, всхлипывая и вытирая нос руками. Совсем по-детски… Старуха сидела рядом не двигаясь. Ее каменное лицо не выражало никакого сочувствия. Она терпеливо ждала. Наконец я успокоилась и замолкла.

– Кажется, тебе платят зарплату за то, чтобы ты сидела со мной? – проскрипела она.

– Да, простите. Я сейчас уйду.

– Отчего же? Сказано сидеть – значит, сиди.

Я не понимала. Она издевается надо мной? Хочет заявить в службу по трудоустройству, чтобы меня выгнали? Хочет, чтобы я осталась? Чего вообще она от меня хочет? Совершенно идиотская ситуация, все равно что стоять на площади без штанов: в свой выходной день я сижу в доме у мерзкой старухи, от которой еще недавно мечтала избавиться, и рыдаю у нее на глазах. На что я рассчитывала? На ее утешение? Зачем я вообще сюда приперлась?

– Случилось чего? – после долгого раздумья спросила моя подопечная.

– Ничего особенного, – ответила я. – Просто с матерью поругалась.

– И что, некуда идти?

– Некуда.

– Из-за чего поругалась?

– Из-за телевизора.

– Включай, смотри.

– Уже не хочу.

Старуха смотрела на меня долго и внимательно. Я сжалась от этого тяжелого, пытливого взгляда. Мне стало стыдно. Наконец она сказала:

– Дура ты, вот что тебе скажу. Жизнь – это искусство. Не умеешь ты с людьми ладить. Подход нужно искать.

– А почему я должна искать?

– Потому что тебе нужнее. И еще одну вещь скажу тебе: никогда не требуй от людей того, что они не могут тебе дать.

– Как это?

– А так. Хорошие отношения складываются тогда, когда каждый получает то, что он хочет. А когда хочешь одного, а получаешь совсем другое – тогда счастья не бывает.

Я вздохнула.

– Что-то вы какими-то загадками говорите.

Потом посидела еще немного и встала, чтобы уйти.

– Ладно, я пойду. Еще раз простите.

– Сиди! – прикрикнула старуха. – Раз уж пришла, тогда слушай. А то меня никто никогда не слушает. Буду рассказывать, а ты сиди и молчи.

* * *

…Ханох вышел в запас после пяти лет службы. Тогда ему уже было больше сорока. Уезжал он на родину с тоскливым чувством: приходилось возвращаться к нищете и скуке, к вечному страху и печальной обреченности. За эти годы он привык к шумному, яркому, душному городу, зажатому между горами, к его широким улицам, зеленым аллеям, узким арыкам, к его своеобразной, ни на что не похожей красоте.

Когда – в дороге ли или по возвращении – возникла у него мысль вернуться, сказать трудно. Но возникла и засела, да так, что он готов был на что угодно, лишь бы осуществить ее.

Его жена и слышать ни о чем не желала. Годы, проведенные порознь, разделили их. Они и раньше-то не слишком ладили, даже говорили мало, лишь по необходимости. Теперь же стало совсем невыносимо. Ханох, твердо решившись уехать, был неумолим. Так же непоколебима была и она в своем стремлении остаться в родных краях. После долгих и бессмысленных уговоров, когда он почти надеялся на то, что она откажет, было решено разойтись и разъехаться.

Предстали они перед ребе, который долго и подробно разглядывал, расспрашивал, выслушивал, заползал в самые глубинные, самые скрытые части их жизни, выпытывал то, что они и сами себе боялись сказать, мучил их своей дотошностью, вырывал самые сокровенные признания. Наконец, удовлетворив свое любопытство, призвал писца, тот выписал гет[5], после чего они перестали быть мужем и женой.

Не теряя времени, Ханох попрощался с родней и отправился в путь. А бывшая жена еще долго стояла на пыльной дороге, провожая взглядом его кривую телегу и яростно теребила родимое пятно на щеке, которое кровило и отдавало гулкой болью…

Глава пятая

– Ты где была? – Мама встретила меня сурово.

– Да так, ходила…

– Я тебе звонила. Ты не отвечала. Ты оставила меня одну, даже не поинтересовалась: а вдруг мне нужна помощь?

– Мама, тебе нужна помощь?

– Теперь уже нет. Но если бы мне нужна была помощь, как бы я тебя нашла?

– Мама, не морочь мне голову. С тобой все хорошо, со мной все хорошо. Давай закончим с этим и будем жить дальше. Как-нибудь.

Я потянулась к холодильнику. Очень проголодалась.

– А! – Вдруг ее осенило. – Я поняла. Ты была у любовника?!

Я? У любовника? Я аж поперхнулась.

– Мама, ты в своем уме? Какой у меня любовник?

– Да ясно какой. Женатый!

В ее голосе звучало торжество, как будто она на самом деле подловила меня на предосудительной связи с женатым мужчиной.

– Нет у меня никакого любовника, и хватит об этом!

– А почему ты тогда глаза отводишь? Почему в сторону смотришь?

– Потому что я есть хочу, вот почему!

– А! – снова восторжествовала она. – Есть хочешь, потому что в постели кувыркалась! Ты что думаешь, я не понимаю? Да я тебя насквозь вижу!

– А даже если так, то что? – огрызнулась я. Мне даже хотелось, чтобы в ее словах была хоть капля правды.

– Бросай его! – твердо заявила мама. – Бросай. Я-то уж знаю.

– Господи, мама… Что ты знаешь?

Я схватила бутерброд в зубы, налила кипятка в чашку с чайным пакетиком и отправилась в закуток, который служил мне спальней. Стянула с себя потную, пыльную одежду, дожевала бутерброд и залезла в постель. Больше всего на свете хотелось заснуть, но и этого утешения я, кажется, не заслужила. Мать что-то бурчала себе под нос, до меня доносились обрывки слов, восклицаний, ругательств. Периодически ее ругань срывалась на крик, потом слышались слезы, причитания и стоны.

Я закрыла глаза, и в моей голове зазвучал скрипучий низкий голос. Ладно, я сдаюсь. Голос медленно рассказывал…

* * *

…Ей исполнилось двадцать лет. Она была бледной, болезненной и маленькой. У нее были маленькие, будто детские, пальчики, маленький аккуратный ротик, маленькая худенькая фигурка… И лишь одна деталь явно противоречила ее облику: большие, влажные глаза удивительно глубокого черного цвета. Они ярким пятном выделялись на бледном зеленоватом личике.

Она была похожа на чахлое деревце. Казалось, любое дуновение ветра может сбить ее с ног или, того хуже, вызвать простуду; любое неосторожное слово может вызвать обиду и разочарование, и ее маленькая головка, полная романтических идей, поникнет, а маленькое сердечко, ранимое, как бутон розы, разобьется. Она не была красивой, но обладала каким-то милым, непередаваемым обаянием. Нежность и печаль исходили от нее.

Ее звали Ханой. Она была третьей дочерью бедного гончара Аврома, и у нее не было ни одного шанса выйти замуж.

Она жила недалеко от Вильно, в еврейском местечке. Мать с детства предупреждала, что вокруг евреев подстерегают всяческие опасности: жандарм на лошади может огреть плетью; злой мальчишка – бросить камень; горластая торговка – обидно обругать.

– Еврей, – учила мать, тощая Малка, – это человек, которого не любят. Умгликэхэр унд умэтикь[6]. И вы, девочки, – обращалась она к дочерям, – не должны удивляться или пугаться, если вас обидят. Такова судьба любого еврея.

Один раз Хане довелось выехать за пределы штетла, в столичный город Вильно с матерью и сестрами. Здесь были парки, площади, бульвары, кафешантаны и рестораны, куда Хана не посмела заглянуть. Яркий свет переливался брызгами на столовых приборах и бил в глаза, блестящие полы и зеркальные потолки вызывали завораживающий восторг. В городе были магазины дамского платья, ателье по пошиву шляпок, парикмахерские салоны, лавки брадобреев, таинственные закутки, где торговали удивительными духами, смесями для лица из трав с загадочными восточными названиями, одуряющими специями, разноцветными тканями, пуговицами, крючками, спицами, пяльцами, кружевами, оборками, лентами, нитками. От всего этого изобилия кружилась голова.

Величественные породистые лошади чинно везли пышные кареты с золотыми вензелями и фамильными гербами, занавешенные тонким шелком, сквозь который можно было угадать изящный профиль прекрасной богатой дамы, решившей, возможно, нанести визит своей давней знакомой, посетить магазин модного платья, или, что тоже не исключено, тайно навещавшей своего возлюбленного. Были и кареты попроще, и бесчисленные извозчики, и даже – о чудо! – автомобиль. Хана пришла в полнейший восторг от одного лишь вида этого технического совершенства.

Ее поразили поющие карусели и бьющие фонтаны, неторопливые лебеди в прудах и спешащие на службу чиновники, озабоченные мамаши в крахмальных чепчиках и роскошные господа в цилиндрах.

В городе жили чиновники, хозяева лучших лавок, местная знать и богатые еврейские купцы, податями и взятками завоевавшие право жить среди «первосортного» населения. Ближе к рынку, на кривых и грязных улицах, размещались дома мелких торговцев, клерков, шинкарей, извозчиков и просто бездельников. Здесь пахло мочой и человеческим телом, а еще – жареным луком, кислым вином и конским навозом. Чуть дальше от города, в предместьях, жили крестьяне, которые выращивали овощи на своих огородах, а потом привозили на рынок для продажи. Также в предместье жили евреи. Зажиточные содержали постоялые дворы с кабаками для приезжающих в город крестьян, продавали им водку и нужные в деревенском хозяйстве предметы в обмен на хлеб и другие сельские продукты. Те из них, кто посметливее, занимались «хлебным ростовщичеством»: еврей давал крестьянину заем под залог его будущего урожая и часто приобретал после уборки хлеба значительную часть его по низкой цене. О таких людях говорили: эр лэбт фун гой[7].

Но всех этих практических сторон жизни Хана не знала и вовсе ими не интересовалась. Жизнь ее протекала в унылой, беспросветной убогости. Бедность была настолько удушающей, что нередко сестрам было нечего есть. Бывало, мать посылала ее за подсолнечным маслом и давала в руки чашку, а торговец наливал каплю масла на оборотную сторону чашки, в крошечный ободок на дне. Часто денег не хватало даже на хлеб, и тогда вместе с сестрами они отсчитывали крупинки риса или перловки – каждой по тридцать штук – и варили в картофельном отваре.

О замужестве она и не мечтала: пока старшие сестры на выданье, ей и думать об этом нечего. А их никто не брал. Окружающие молодые люди жили в такой же нищете, и подумать о том, чтобы привести в дом лишнего человека, а потом нарожать лишних ртов, было невозможно.

Ее девичье сердце еще не знало любви, оно жило в блаженном ожидании ее и в потаенном страхе: слишком несбыточными и невозможными были ее мечты. Часто перед сном одолевали ее срамные мысли о мужчине, с которым свяжет она свою жизнь, об их общей судьбе, о детях… Она краснела, стыдясь сама перед собой, ее смущали собственные фантазии, но отказаться от них было выше ее сил.

И все же Хана знала, сколь призрачны эти мечты и сколь мала возможность их осуществления. Она боялась пробуждения, боялась осознать, сколь несчастна ее жизнь, и поэтому слыла нелюдимой и скрытной. Ей казалось, что люди могут спугнуть ее придуманное счастье, а потому она все чаще избегала их, чтобы оставаться наедине со своими упоительными мечтами о суженом.

И вот однажды это унылое существование нарушил приезд дяди, отцова брата. Никто его, по правде говоря, не ждал. Отец связи с ним почти не поддерживал, только изредка, по большим праздникам, наведывались они друг к другу. У Ханы воспоминания о родственнике были весьма смутными. С трудом припоминала она и других родичей: бабку, деда, дядьев и теток. Они казались ей похожими на кур: квохчущие, непоседливые, суетливые.

Но дядя приехал, и на его суровом лице читалась непоколебимая, абсолютная решимость. Хана оробела.

Немного отдохнув и пообжившись, Ханох рассказал брату о своем плане.

– Понимаешь, я должен ехать, – с необычным жаром говорил он, – я чувствую, что не могу больше здесь находиться. Опостылело все. Неймется мне. Душа болит.

– Понимаю, – кивал головой Авром и усмехался в усы.

Он, конечно, совершенно не понимал и считал затею с Азией дурацкой блажью. Ханох всегда был таким – странным, нелюдимым, с несбыточными идеями в голове. Но, зная брата, зная его упрямство, Авром ничуть не сомневался, что тот исполнит задуманное.

– Там солнце, там горы, – продолжал Ханох, – там такой воздух… – и он развел руками и вздохнул, будто прямо сейчас ощущал его. – Там рай, понимаешь?

– Угу, – соглашался Авром.

– Вот погощу тут у вас с недельку – и в путь. Волов прикуплю, еды кое-какой – и поеду.

– Ага, – вторил Авром, – пойдем, я тебе хозяйство покажу.

Какое там хозяйство! Только громкий звук. Две еле живые курицы, покосившийся дом и гончарная мастерская, где Авром мастерил простые горшки, чашки да тарелки. И при ней крошечный закуток с прилавком, за которым неизменно стояла одна из дочерей – торговала отцовскими изделиями. Редко кто заглядывал в лавку, а если и приходили покупатели, то брали в основном в долг. А Малка, в свою очередь, у них брала в долг: у зеленщика – овощи, у резника – курочку на Шаббат, у пекаря – халу. А потом ждали месяцами, может, кто куш большой сорвет, а у кого родственник богатый объявится… Но чудес не случалось. И нищета вместе с долгами росла, а будущее пугало все сильнее.

Заглянули в лавку. На этот раз торговала Лея, худая девушка с длинным острым носом и поджатыми губами. Она изобразила улыбку на своем недобром лице, и Ханох приветливо улыбнулся ей в ответ.

– Старшая моя, – бросил мимоходом Авром, – Лея. Засиделась девка. Давно бы замуж ей. Да не берет никто. – Это уже тихо сказал он, чтобы дочь не услышала. Ханох понимающе кивнул. – А теперь пойдем за стол. Что Бог пошлет.

Обед был очень скромный – гречневая каша, несколько кусочков хлеба, крошечная чашка масла и пустой морковный чай.

Сели за стол. Авром степенно, неторопливо прочитал молитву, семейство хором ответило ему «Омейн!», и трапеза началась.

Хана сидела против Ханоха, и личико ее непривычно алело под его взглядом. Ей нравился его упрямый, жесткий профиль с мясистым носом, его крепкие квадратные пальцы, затвердевшие от тяжелой работы, исходившее от него мужское сильное тепло, ей неведомое. Она стыдилась своих мыслей и старалась гнать их молитвой. Он же ловил себя на том, что племянница вызывает в нем чувство умиления, как малый ребенок, которого хочется приласкать и обогреть. Так, украдкой поглядывая друг на друга, провели они скудное застолье, пока Авром потчевал Ханоха последним анекдотом из Вильно, который завез разбитной и вечно пьяный извозчик Симха, один из немногих, у кого была работа в городе:

– В общем, поймал мужик в реке черта. Тот говорит: отпусти меня, я выполню твое любое желание. Мужик подумал и говорит: забери мою жену. Тот забрал. Через неделю приходит мужик на то же место, видит, сидит черт и плачет, а заместо реки уже целое море. «Забери свою жену, – говорит, – я исполню три твоих желания». У-ха-ха-ха, – Авром сочно рассмеялся, – правда, смешно? – и тут же смутился под недовольным взглядом супруги. – Нит умз гидэхт[8], – добавил он сухо.

После еды пошли спать.

На следующее утро Ханох проснулся необычайно поздно. Умылся, сгрыз кусок старой лепешки, прошелся вокруг дома, оглядев скромное «хозяйство» брата. Тот ловко орудовал в своей мастерской, и глина под его мокрыми руками приобретала плавные, округлые очертания, похожие на женское тело. Ханох даже смутился от своих мыслей. В темном, жарком, душном и пыльном чулане, как всегда, стояла одна из дочерей. Ханох кивнул приветственно племяннице – и, к своей радости, вместо злобной Леи увидел кроткую Хану. Та, заметив его, затрепетала и покрылась алым румянцем.

– Шолейм, – поздоровался он. Она что-то пролепетала в ответ. Ханох взял в руки чашку, повертел ее.

Тебе нравится здесь? – спросил он, чтобы что-то спросить.

– Да, – ответила она так же тихо.

Он взял горшок, снова покрутил его. Тот был неровным, по краям то и дело попадались зазубрины, а пересушенная глина осыпалась с боков.

– Халтура, – сказал Ханох и бросил горшок оземь. Тот разбился с треском.

– Ах! – вскричала Хана, и тут же на шум прибежал Авром.

– О, за что мне такое несчастье! – закричал он, и самые безобразные проклятия посыпались из его рта.

– Я куплю этот горшок, – сказал Ханох, – а ты не подсовывай людям дерьмо.

– Ах так! – завопил Авром. – Ты жену свою учить будешь, а не меня! И спроси у нее, почему она детей тебе не родила? А?! Может, у тебя не работает что?

Ханох плюнул и вышел из дома. Он был взбешен. Его неудачная женитьба, его одиночество преследовали его, а общение с братом всегда заканчивалось ссорой. Так было с детства. Оба были с норовом, и, сталкиваясь, каждый стоял на своем, не желая уступать. Авром, яростный, порывистый, на выражения не скупился, в то время как Ханох, замкнутый и упрямый, не терпел оскорблений. Нужно было срочно уезжать. Только волов новых и выносливых купить да кибитку починить – и в путь, не теряя ни минуты.

Вдруг сзади он услышал шаги.

– Дядя! – окликнул его тонкий голосок. – Подождите!

Он остановился. Хана подбежала, запыхавшись.

– Не обижайтесь. Он хороший, только несчастный очень. И все мы тут… несчастные.

Он взглянул на нее – на пронзительные темные глаза и чуть алеющие щечки… Она была невыносимо мила.

– Ты тоже несчастна? – спросил он.

– И я, – прошептала она.

– Пойдем, – позвал он.

Они ушли в лес и долго гуляли, собирая шишки, желуди, засохшие листья. Он рассказывал ей армейские истории, она с замиранием сердца слушала. Смеялись, шутили, баловались. Наконец устали.

Они сели в прохладной тени. Хана была очаровательна: порозовевшая от воздуха и возбуждения, с белыми маленькими зубками, посверкивавшими на свету, с крошечной грудью и тонкой талией. Она сняла разношенные сестрами туфли, и среди зелени мелькнули ее белые ножки. Она сосала ягодку земляники, найденную тут же, в кустах, и капельки красного сока блестели на ее губах.

– Фейгеле[9], – сказал он ласково, – ты знаешь, что похожа на птичку?

Она лишь улыбнулась. Яркая розовая капелька скользнула вниз по шее, нырнула за воротник и скрылась.

Вечером Ханох, простив обиду, подошел к Аврому:

– Отдай за меня Хану.

– Ты с ума сошел? – Тот аж поперхнулся от изумления. – За тебя? Хану? Тебе сорок лет! Ты ее родной дядя!

– Знаю. Отдай. Люблю я ее.

– Ты ж уезжаешь! В Азию! Нет, это невозможно…

– Отдай, – стоял на своем Ханох, – я заплачу.

– Возьми любую из старших, – подобрел Авром, – у нас же две девицы на выданье. Бери любую, отдам за так.

– Не хочу, – упрямился Ханох, – ее люблю…

– Где это видано? – возопила Малка, когда Авром рассказал ей про предложение. – Чтобы родной дядя на родной племяннице женился? Да еще сам-то старик, а она – кроха! Никогда! Только через мой труп!

И Авром с ней совершенно согласился.

На следующий день Ханох опять пришел с просьбой. В руках у него была пачка бумажных ассигнаций.

– Смотри, – предложил он брату, – я заработал, скопил. Я отдам тебе все. Только оставлю чуть-чуть для поездки. Я заберу ее, сделаю счастливой. Она ж совсем зачахнет тут, – и он обвел руками убогую каморку. – А на эти деньги ты других замуж выдашь.

Задумался Авром. Опять вопила Малка, опять возмущалась:

– Где это видано? Аза мазл уйф майнэ сонаим![10] И куда, куда он увезет мое дитятко? В пустыню! К монголам! Никогда! – рыдала она.

– Ну, подумай, Малкале, – уговаривал ее Авром, – разве лучше, чтобы она здесь в нищете погибла, безмужняя и бездетная? Такой же шанс раз в жизни бывает!

– К азиатам мое дитя – никогда не отпущу!

– Он защищать ее будет, ведь он дядя!

– А в постельку он ее затащит тоже как дядя? – съязвила она сквозь слезы.

– Нет. В постельку он ее положит как муж, – отрезал Авром, который принял решение.

Он был из породы людей, которые крайне не любят вносить в свою жизнь изменения. Тощий, с моргающими, хитрыми глазами, Авром уважал жену, был предан и послушен ей, но не терпел никакого на себя давления. Малейшее недовольство, цикохт, воспринимал он как личное оскорбление и тут же спешил поступить вопреки воле жены, часто вопреки также и здравому смыслу. Поэтому решения в семье принимались хоть и редко, но всегда нелепые и противоречивые.

Теперь же между супругами вспыхнула настоящая война. Малка ни за что не соглашалась отдать дочь замуж за деверя, в то время как Авром был настроен решительно. Он рассуждал так: девице ничего хорошего будущее не обещает, женихов подходящих в округе нет и не предвидится. А брата своего он хоть и недолюбливал, но признавал за ним добропорядочность и совестливость.

– Все ж таки не кому-то отдаем, а родному человеку. Можно сказать, все равно что отцу родному! – говорил он.

Малка упиралась, как телок, которого ведут на заклание.

– Не бывать такому! – твердила она.

Наконец порешили, что устроят молодым «очную ставку». А там на семейном совете решат, быть браку или не быть.

Вечером за чаем собралась вся семья. Старшие сестры знали о готовящемся, в то время как Хана ни о чем не подозревала. Она была одета в свое простое серое платье с ситцевой оборкой на рукавах, поверх юбки повязан черный передник; причесана гладко, волосы убраны высоко. За столом царило настороженное молчание, все чувствовали торжественность минуты. Хана начала нервничать, сообразив, что происходит что-то, ей неизвестное.

Но до конца трапезы никто не решился начать опасный разговор. Напряжение сохранилось и до позднего вечера. Лишь совсем перед сном, когда семья устала от томительного ожидания, отец подозвал к себе Ханоха, уселся с ним в дальний угол, а Хане велел принести зажженные свечи. Все замерли в ожидании. Невеста задрожала, побледнела, но не смела ослушаться – взяла в руки подсвечники и отправилась в путь, занявший всего несколько шагов, но ей показавшийся вечностью. В голове роились тысячи мыслей, а сердце замирало от страха. Залитая светом свечей и краской стыда, но прямо глядя перед собой, предстала она перед братьями.

Маленькая, хрупкая, невинная девочка, в жизни своей не ведавшая страсти, теперь вложила в свой взгляд всю решимость и силу. Отблеск свечей эффектно оттенял ее бледную кожу, а блеск в глазах придавал ей вид уверенный и гордый.

– Пойдешь за него замуж? – спросил отец.

Она, зардевшись еще больше, почувствовав на себе взгляд хитрых, сощуренных глаз, ответила не сразу.

– Пойду, – выдавила она.

– Ну иди, – усмехнулся Авром.

И она, смутившись, поставила свечи на стол и поспешно отошла.

Сыграли свадьбу. Скоро – ведь ехать нужно было неизвестно куда, на край света, в другой мир, в другую жизнь. После шумного и веселого обряда невеста отправилась в свою спальню – и оставалась там, пока не появились мать и старшие сестры в сопровождении женщины, вооруженной большими ножницами. По знаку матери она взяла в руки голову невесты, прижала к своей груди, и вскоре убийственные ножницы срезали одну за другой ее рыжеватые косы. Потом натянули на голову прилегающий тугой черный парик, из-под которого не должен быть виден ни единый ее собственный волосок.

В качестве подарка Ханох преподнес молодой супруге новенькие ладные туфельки.

– Жене сапожника не пристало ходить в разношенных ботинках, – сказал он.

Прощались тяжело. Женщины плакали, каждая о своем: сестры завидовали Хане и жалели ее одновременно, мать мучилась от боли и тоски, злилась на мужа, допустившего такую разлуку, но молчала. Хана плакала, но в своем намерении оставалась тверда: лучше расстаться навсегда, чем помирать с голоду всем вместе.

– Зол дир Гот оплайн![11] – сказала мать на прощание.

Авром подошел к Ханоху и промямлил:

– На, возьми деньги, что ты мне дал.

– Не надо, – начал было отказываться Ханох.

– Бери, бери. Вам в дороге пригодится. Береги ее, – всхлипнул он, – младшенькую мою… Мизынкл…[12] – и на его худом морщинистом лице блеснула слеза.

Братья обнялись. Больше они никогда не виделись…

Глава шестая

Как только я вошла в квартиру, сразу почувствовала, что сегодня будет непросто. Я уже научилась улавливать атмосферу в доме по малейшим признакам: задернутые шторы, закрытые наглухо окна, острый запах лекарств – все это свидетельствовало о том, что старуха не в духе и мне предстоит тяжелый день.

Как я и предполагала, она полулежала в своем кресле: глаза закрыты, губы плотно сжаты в тонкую полоску, выражение брезгливости и недовольства застыло на лице. Когда я подошла, она раскрыла глаза, как будто вынырнула из погружения в какую-то лишь ей известную глубину, и посмотрела на меня невидящим взглядом.

– Ты кто?

– Ева. Ева.

– А, Ева, Неева. Какая разница?

Я поспешно закрыла рот, который имел неприятную особенность открываться в самый неподходящий момент.

– Ты, вообще, откуда такая взялась?

– Так я… Сиделка я.

– Сиделка? А чего со мной сидеть? Сидеть я и сама умею.

– А что мне делать? – Я совсем растерялась.

– Сделай мне чаю.

Я пошла на кухню. Открыла ящички с разными кухонными принадлежностями, нашла чашки, блюдца, сахар. Чая нигде не было.

– Сейчас сбегаю, – пообещала я старухе.

Я выскочила в соседнюю лавку, купила чай в пакетиках и помчалась обратно. Всю дорогу гордилась своей расторопностью и сообразительностью. Вот сейчас я ей покажу, что тоже кое на что гожусь!

Я заварила старухе чай в пакетике и торжественно поднесла на блюде. Она по-прежнему полулежала в своем кресле.

– Это что? – спросила она сердито, разлепляя глаза.

– Чай, как вы и просили.

Она взглянула на чашку, взяла ее двумя пальцами, отхлебнула глоток, и лицо ее исказила гримаса ужаса.

– Это что за пышерц[13] ты мне подсунула?

– Какой еще пышерц? Это чай… – Я растерялась и даже немного испугалась. Глаза ее, черные и злые, сверлили меня ненавидящим взглядом.

– Это не чай, а моча! Ты, вообще, знаешь, что такое чай?

– Знаю.

– Да ни хрена ты не знаешь! Пошла отсюда! – прикрикнула она раздраженно.

– Да куда же я пойду?

– Домой иди, куда хочешь.

– Так я ж доработать должна…

– Иди, иди! – Раздражение в голосе старухи превратилось в настоящую неприкрытую злобу. – Не зли меня. Иди, я тебе говорю!

Я суетливо собралась и вышла.

Остаток дня я провела перед телевизором, рассуждая примерно так: «Ну и ладно! Ну и пожалуйста. Пусть кто-нибудь другой слушает бредни полоумной старухи. Вот делать мне больше нечего!»

– Ты достойна лучшего! – сообщил телевизор.

– Вот это правильно! – согласилась я.

Я слышала, как вернулась мама. Она заглянула в мою каморку и спросила, как дела.

– Эта старуха меня с ума сведет! – пожаловалась я.

– Ну, я же говорила! – Мама расцвела от удовольствия. – Бросай эту работу, – сказала она, жуя хлеб с колбасой. – Эта старая ведьма тебя со свету сживет. Поверь моему опыту.

Мама доела бутерброд, уселась на стул и закурила.

– Я-то знаю, – добавила она.

Она действительно знала. Как правило, на каждой новой работе мама проводила от двух до шести недель, потом или сама уходила, или ее увольняли. За двадцать лет она успела поработать секретаршей, продавщицей, маникюршей, нянькой, уборщицей… Честно говоря, не представляю, как мы могли существовать все это время на ее скудные доходы и не умереть с голоду, пока работать не пошла я. Но про мою карьеру вы уже знаете.

– Что эта старуха, единственная, что ли? – продолжала рассуждать мама. – Найдешь другую. Или на курсы пойдешь. А что? Утром – подработка, вечером – курсы? А?

Рано утром на следующий день раздался телефонный звонок. Звонила блондинка из бюро по трудоустройству.

– Тут на тебя жалоба поступила, – сообщила она, что-то жуя. – Недовольны тобой.

– Знаю, – вздохнула я обреченно.

– Но тебе повезло. Ты уже четвертая сиделка за последние два месяца. Поэтому мы объяснили нашей клиентке, что если она не перестанет капризничать, то мы будем вынуждены лишить ее услуг сиделки.

– И что, помогло?

– По крайней мере, она присмирела. Решила дать тебе второй шанс.

– Я счастлива.

– Можешь возвращаться на работу. Но учти, если она во второй раз пожалуется, придется тебя уволить.

– Учту.

Когда я пришла к старухе, та встретила меня недовольно, с кривой от обиды физиономией. Но, по всей видимости, она понимала, что не может менять сиделок до бесконечности.

– Проходи, – сказала она сурово.

Я зашла в дом и села на стульчик возле круглого столика, покрытого клеенкой.

– А чай ты все равно не умеешь заваривать! – проворчала она.

– Нельзя требовать от человека того, что он не может дать, – ответила я.

Она удивленно взглянула на меня.

– Что ты сказала?

– То же, что и вы мне сказали. Не требовать от человека того, что он не может дать.

Она задумалась. Видимо, цитата из собственных высказываний ей польстила. Взгляд старухи потеплел.

– Помоги мне встать, – велела она.

Я подошла, протянула руку, и она тяжело оперлась на меня.

– Пойдем, научу тебя заваривать настоящий чай.

Старуха отвела меня на кухню.

– Доставай чайник! Бери пачку чая! Смотри, как надо делать! – командовала она.

Она взяла в руки красивый чайник из тонкого фарфора. Обдала его кипятком, покрутила в воздухе так, чтобы горячая вода ошпарила стенки сосуда. Вылила в раковину и засыпала добрую пригоршню заварки. Затем опять залила кипяток и аккуратно поставила на мраморный стол.

– Теперь подождать надо. Хороший чай должен настояться.

Через пять минут мы пили ароматный, вкусный чай. И я про себя согласилась с моей подопечной: настоящий чай не имел ничего общего с пойлом из пакетиков.

От горячего напитка старуха раскраснелась, похорошела. Губы ее приобрели розовый оттенок, в глазах появился блеск. Она даже причмокивала от удовольствия.

– Хорошо… – бормотала она. – Эх, хорошо как…

* * *

…Ночь сухая, летняя, в воздухе стоит запах остывающего южного города: смесь навоза, фруктов и травы.

Заходило солнце. На горизонте, будто выплыв из-под закатного светила, появилась маленькая точка – кривая повозка. Приземистая и неуклюжая, она двигалась медленно, еле-еле. Тащили ее два быка, исхудавших и мокрых. Повозка то и дело переваливалась из стороны в сторону, как гусыня, и угрожала перевернуться, однако, на удивление, упрямо продолжала свой путь.

В сумерках угадывались силуэты двух людей – мужчины и женщины. Мужчина управлял быками, а женщина сидела на тюках с вещами, держа на руках сверток с младенцем. Ребенок закричал, мать крепче прижала его к себе.

Ханох и Хана бесконечно устали, быки еле ковыляли, а малыш жалобно пищал. Уже почти стемнело, когда повозка наконец въехала в город. Им предстояло начать здесь новую жизнь. В пути, с остановками, провели они почти целый год – нищие, обессиленные, одинокие люди, не знающие, куда приткнуться и к кому обратиться за помощью.

Они остановились около одной избы. Ханох слез с облучка и постучал в дверь.

– Откройте, пожалуйста, – на плохом русском сказал он.

В хате долго шуршали, крутили засов, кряхтели. Слышался недовольный бабий голос: «Кого это там несет на ночь глядя?», кто-то громко сморкнулся. Наконец дверь отворили.

– Шо потребуе? – угрюмо спросил низенький рыжий мужичонка с редкими усами.

– Нам бы переночевать, – просительно пробормотал Ханох. – Я сапожник, – продолжал он, – могу все починить, залатать. Что нужно – все могу. У меня вот в повозке жена и ребенок, нам бы переночевать. Хоть в углу где-нибудь…

Мужичонка недоверчиво оглядел Ханоха. Взглянул на его черный сюртук, всклоченную грязную бороду, усталое лицо, посмотрел на худую бледную женщину, на пищащего от боли и усталости младенца, из последних сил трепыхавшегося, и шагнул в сторону, пропуская гостей.

Его звали Михайлой, был он кузнецом. Хороший человек, но недоверчивый, в каждом видел недруга и соперника. Никому не верил, всех подозревал в подлости, но дела вел честно, без обмана. На базаре держал он небольшую кузницу. Работал споро, быстро, без лишних разговоров.

– Шо потребуе?

– Замок выковать.

И Михайло охотно, быстро делал, что нужно.

– Шо потребуе?

– Забор повалился.

И Михайло брал в руки молот, лом, другие инструменты и шел чинить разбитый забор.

Но главной и самой востребованной услугой в кузнице у Михайлы была подковка лошадей. Четыре столба с перекладинами, между ними вводили лошадь, подвязывали ее ремнями, почти подвешивали, и после этого подковывали. Лошади жалобно стонали, совсем как люди, и из глаз их текли слезы. Но Михайло свое дело знал, долго не мешкал, животину не мучил. Раз-раз – и готово. Он вообще был человеком скорым, долго не раздумывал, действовал, как велело сердце и требовали руки. В город он приехал, прослышав про сказочные богатства края, говорили тогда, что хлеб чуть ли не сам на деревьях растет. А он-то молодой, горячий! Долго не думал, пешком и на перекладных преодолел тысячи километров. Быстро соорудил кузницу, женился, детей родил и был вполне доволен жизнью.

Его жена Крыстына, крупная, упрямая и голосистая, поила гостей айраном и кормила перловой кашей. С дороги, голодным, им все казалось вкусным и красивым – и постная каша, и неприветливая Крыстына, и подозрительный Михайло. Все было хорошо – лишь бы не на улице, лишь бы в тепле, в сухом доме.

– Шо думаете делать? – спросил Михайло, когда Ханох и Хана поели.

– Я сапожник, – повторил Ханох, – буду этим заниматься. Нам бы дом подыскать…

– Деньги есть?

– Совсем немного. Но я заработаю.

– Добре. Я вам дом укажу. Есть здесь один неподалеку. Продается. Но за это ты мне боты новые сделаешь.

Ханох, конечно, согласился. Но прежде необходимо было срочно найти врача – младенец Моисей, родившийся в дороге, таял на глазах.

После тяжелой, мучительной ночи, когда малыш, не замолкая ни на секунду, вопил до хрипа в голосе и до свиста в ушах, Михайло притащил старого врача Рабиновича, полуслепого и нелепого. Маленький, согбенный, суетливый – он совершенно не вызывал доверия. Но выхода не оставалось, он был единственным доктором (с образованием!) во всем городе. Рабинович осмотрел младенца и ловко вколол в красное сморщенное тельце лекарство.

– Дыфтеррыя, – важно заключил он, – ну-с, будем лечить.

Лечились долго, целых две недели. Младенец задыхался от страха и боли, родители не находили себе места, не знали, как облегчить его страдания. Михайло согласился за помощь по хозяйству предоставить им ненадолго место в хате, и первые недели пребывания в городе ушли на бесконечную беготню – носили младенца трижды в день на уколы; достали лекарственные порошки и разводили их в молоке, а потом кормили ребенка этой горькой смесью. Кроме того, доктор Рабинович применял чудодейственный препарат для лечения гнойников, которыми было усыпано маленькое тельце. Это был странный пластырь из шпанских мушек, который, по заверению доктора, помогал при любых жалобах и недомоганиях и был в ходу еще во времена его бабушки. Пластырь не снимали с больного места до тех пор, пока не образовывался нарыв, который потом вскрывали ножницами и долго держали открытым, чтобы вытянуть гной, не позволяя ране затянуться при помощи наложенной на кусочек холста бухнеровской мази. Малыш заходился в крике, а родители теряли рассудок в то время как врачеватель, сочно причмокивая беззубым ртом и прищелкивая губами, колдовал над ним, пришептывая слова молитвы.

Но никакие чудотворные средства не помогали. Ребенок продолжал болеть и чахнуть, и казалось, дни его сочтены. Мать рыдала над его маленьким, словно тающим день ото дня телом, а он уже не отвечал ей даже слабым криком. Силы покидали его буквально на глазах, и надежды уже не осталось. Он исхудал и ослабел настолько, что даже не мог сосать грудь, из которой настойчиво, толстой струей, лилось молоко.

Видя, что дело плохо, старик врач помрачнел и сгорбился еще больше, чем раньше. Он ходил вокруг умирающего кругами, нахмурившись, шевеля губами, и в глазах его читалась напряженная работа мысли. Наконец он сказал:

– Есть еще одно средство. Очень опасное. Ребенок может погибнуть.

– Нам терять нечего, – ответил обессиленный Ханох, взглянув на полумертвого младенца.

– Тогда мне нужен бык.

– Зачем? – удивились прибывшие.

– Азохен вей! Не спрашивайте меня ни о чем, – отрезал Рабинович, – выполняйте.

Родители подчинились, хотя телега с быками была их единственным имуществом. Во дворе забили быка. Прежде чем содрать с него шкуру, разрезали живот, и старик четким, хотя и слегка нервным движением вынул дымящийся желудок, положил его в ясли и накрыл шерстяной тканью, чтобы сохранить тепло. Так, красный, влажный желудок, пахнувший слизью и кровью, принесли в каморку, где лежал ребенок. Рабинович взял в руки большие ножницы, разрезал желудок, отчего комната наполнилась теплым и отвратительным запахом переваренной пищи. Затем он бережно поднял младенца и усадил его внутрь желудка. Хана вскрикнула и побледнела. Бледным был и Ханох. Рабинович, казалось, ничуть не смутился, а лишь, продолжая нашептывать себе под нос слова молитвы, одной рукой окунал несчастного в бычьи внутренности, а другой тщательно покрывал его с ног до головы содержимым. Ребенок, удивительное дело, не плакал и, казалось, совершенно не был напуган. Он молчал и лишь слабенько постанывал, закрыв глазки, когда на головку ему вываливалась густая, дымящаяся и зловонная масса. Невероятно, но уже через несколько минут бледные щечки порозовели, глаза открылись. Тогда старик, довольно хмыкнув, вынул малыша из желудка, искупал и уложил в колыбель. Через полчаса спокойного сна младенец проснулся и впервые за много дней провел язычком по иссохшим, бескровным губкам. И тут же теплый молочный ручеек полился в его ротик, он приник к материнской груди и долго, жадно, с аппетитом сосал.

С этого момента он стал поправляться. Сначала попискивал жалобно, как мышонок. И так страшен был этот тонкий звук, так невыносим… Потом он начал крепнуть, и писк вырос до стона – более уверенного, но по-прежнему ужасного, словно звук пилы, разрезающей сердце. Прошло время, и мальчик бодро заорал. Родители замерли от счастья – он был спасен.

Незадолго до приезда Ланцбергов в Верный здесь началось строительство синагоги. Возвели ее быстро, за несколько месяцев. Это было приземистое деревянное здание, лишенное украшений и внешних отличительных признаков. Евреев было мало, с трудом собирали они положенный традицией миньян[14], поэтому скромный размер молельного дома их вполне устраивал. Вокруг синагоги тут же развернулась грандиозная битва за места раввина и резника. Из-за скудости средств местная община не могла позволить себе содержать постоянного раввина и весь синагогальный штат, поэтому религиозным служащим приходилось совмещать молельную работу с мирской. Раввин Моше по совместительству держал посудную лавку, а шамес[15] Шмулик Ноздреватый вязал шапки из овечьей шерсти. Вместе с тем должность раввина подчинялась жесткому правительственному контролю, и к выборам допускались только те, кто подходил под образовательный ценз и проходил проверку на «благонадежность». Выборы раввина проходили в полицейском участке, а после избрания вступающий в должность священнослужитель клялся на верность императору, как и любой другой государственный служащий.

Но главной трудностью стал выбор резника. Так как в округе не нашлось ни одной подходящей кандидатуры, пришлось выписывать специалиста из Средней полосы России, из самого города Могилева. Им стал мещанин Лейзер Сухощевский. Он появился – толстый, раздутый, как самовар, с котелком на голове, в слегка потертом и заношенном костюме с зонтом. На местное население смотрел свысока, называл их не иначе, как «татарвой черной» и совершенно не стеснялся в выражениях, заигрывая с покупательницами. Не удивительно, что верненцы встретили заезжего резника с повадками афериста крайне враждебно и даже потребовали отправить его обратно. Только после вмешательства военного губернатора Семиреченской области конфликт удалось замять, и Сухощевский был оставлен.

Ханох сразу подружился с Рабиновичем и ребом Моше; дом, предложенный Михайлой, вполне подходил, и вскоре у них появились своя сапожная мастерская и маленький собственный мирок…

Глава седьмая

– Сегодня мыться будем, – с порога объявила мне старуха.

«Интересный поворот сюжета», – подумала я. Ведь моя подопечная в первый же день нашего знакомства заявила, что ей от меня ничего не нужно. Хотя за эти несколько недель она уже не раз заводила меня в тупик своими рассказами, так что я не сильно удивилась.

– Ну, мыться так мыться! – сказала я бодро.

– Иди, готовь мне ванну, – приказала она.

«Готовь ванну!» – повторила я. Ничего себе у бабули запросы! Я сроду не принимала ванну. Может, в младенчестве мама купала меня в детской посудине, но сколько себя помню – ванну я не принимала ни разу. Да и видела ее только по телевизору и в рекламе дорогих отелей, которые, естественно, не имела ни малейшего риска посетить.

Я отправилась в ванную комнату. Это была маленькая каморка, метра два в ширину и столько же в длину. В ней действительно была ванна, небольшая и неглубокая, но для моей подопечной вполне приемлемая. Я наполнила ванну водой, налила и вспенила мыло, приготовила полотенце.

– Все готово, – объявила я старухе.

– Веди! – велела она.

Я подставила ей руку. Она тяжело оперлась на нее, наклонилась еще ниже, вздохнула и побрела.

В ванной я принялась раздевать ее. Впервые с момента нашего знакомства мне было разрешено дотронуться до ее тела. Раньше старуха позволяла лишь поддержать ее под руку, теперь же отдалась полностью в мое распоряжение.

Я усадила ее на заранее приготовленный стул и сняла с нее теплые тапки. Потом расстегнула длинную, явно не по размеру, рубашку. Под ней была надета легкая кофточка, которую я тоже с трудом стянула. Ее груди с широкими плоскими сосками тяжелыми мешками упали на живот. Женщина не двигалась, а я невольно рассматривала ее. Узкие плечи, дряблая, висящая складками кожа, покрытые шишковатыми, воспаленными венами ноги, выпуклый живот, посередине которого торчит большой пупок… Я опустилась на колени и сняла с нее штаны. Старуха вяло поднимала то одну ногу, то другую. Я сняла с нее нижнее белье, обнаружив внутри небольшую тряпочку, пропитанную мочой. Женщина ничуть не смутилась:

– В молодости застудилась, с тех пор и подтекаю.

Несмотря на недержание, белье ее было достаточно чистым, хотя и застиранным до серости. Ее тело, старое и дряхлое, не вызвало у меня отвращения. У него не было неприятного запаха, прикосновение к нему не было отталкивающим. Старуха предстала передо мной в своей наготе, и я не испытывала ни страха, ни брезгливости. Скорее любопытство.

Наконец она была готова к принятию ванны. Я бережно подняла ее и усадила на скамейку, которую заранее поставила на поручни. Она с удовольствием опустила ноги в теплую воду и сразу размякла. Пока я поливала ее спину, живот, груди; пока мылила голову и аккуратно смывала шампунь; пока сосредоточенно терла ее мочалкой – она тихонько урчала, как кошка. Наконец я выключила воду и стала обтирать ее мягким полотенцем. Она лениво подставляла то один бок, то другой. Смотрела на меня чуть насмешливо, как будто изучала. И вдруг сказала:

– Иногда мне кажется, что это не мое тело.

Я с удивлением взглянула на нее, но ничего не ответила.

– Мое тело – мягкое, чистое, нежное. А это – рваное и дрянное – не мое.

Я продолжала обтирать ее молча.

– Мое тело – оно красивое. Мое лицо – оно гладкое. Мои волосы – они густые. А все это – то, что ты видишь, – не мое.

Я закончила вытирать ее. Начала натягивать чистое белье и одежду и присела, чтобы было удобнее. Она послушно протягивала мне руки и ноги, что-то бормоча про свое тело. Я была занята застегиванием пуговиц на рубашке, как вдруг почувствовала, как она начала медленно оседать. Я подняла взгляд на лицо старухи: голова запрокинута назад, мягкие мокрые волосы свисают безвольно, глаза закрыты. Она потеряла сознание у меня на руках.

«Черт! – выругалась я. – Только этого мне не хватало!»

Она была тяжелой и мягкой. Я подхватила ее и в панике выволокла наружу из душной ванной комнаты. С трудом дотащила до кровати, уложила на подушку, закинула безвольные ноги, укрыла одеялом и побежала за телефоном, чтобы вызвать «неотложку».

Спустя пятнадцать минут, после того как врачи ушли, сделав старухе укол, я сидела рядом с ее кроватью на стуле.

– Ну как? – спросила я осторожно.

– Получше вроде, – прохрипела она.

Рядом, на тумбочке, выстроилась колонна из таблеток, баночек и ампул. В руках я держала стакан с водой и периодически поила свою подопечную из ложки.

– Испугалась? – спросила она хитро.

– Очень, – ответила я честно.

– Спасибо. Ты мне, получается, жизнь спасла.

– Да не за что, – пожала я плечами.

– Ромке не рассказывай. Не надо ему знать.

– Но я не имею права…

– Я сказала: молчи! – каркнула старуха.

И я робко замолчала.

– Я немного посплю, а ты посиди тут.

– Угу.

Она стала дышать глубоко и медленно. Ее грудь вздымалась и опускалась в такт дыханию. Она негромко захрапела. Напряжение ушло, морщины расслабились, черты лица разгладились. Она была спокойна и умиротворена, и мне даже показалось, что это лицо действительно было когда-то красивым, гладким и нежным.

Глядя на нее, я задремала.

Не знаю, сколько времени я спала, но сквозь дрему слышала скрипучий голос, который тихо и медленно рассказывал…

* * *

…Хана мерила шагами свою новую гостиную. Выходило ровно двенадцать шагов в ширину и пятнадцать – в длину. Огромный дом с двумя окнами и удобствами на улице! О таком счастье и мечтать стыдно было, не то чтобы владеть.

Она тщательно изучила новый дом во всех подробностях – заглянула в каждую щелку, залатала каждую дырку, почистила каждый угол… И принялась обустраивать жилище согласно своему, лишь только ей одной известному закону, наполняя его своим духом, своим сердцем, своим смыслом.

Ей хотелось похвастаться своим домом. Показать новые занавески на окнах, новые ковры на полах, новые наволочки на подушках… Но хвастать было не перед кем. В этом городе, в этом краю у нее не было никого, с кем можно было перекинуться словом. Она привыкла жить среди людей – среди их ругани, их сплетен, их зависти. Привыкла, что каждое решение дается тяжело, после долгих споров, криков, убеждений, плача. Для нее было абсолютно естественно, что ее поступки открыты для всеобщего обозрения и подлежат всеобщему обсуждению. Здесь же впервые она обнаружила себя в полном одиночестве и столкнулась с миром, совершенно к ней равнодушным. Ее жизнь, ее чувства, ее мысли никого не интересовали. Ей не с кем было поделиться радостью и болью рождения младенца; некому было принести на пробу особо удачное варенье или особо мягкую сдобу. Все, что волновало ее, все, что мучило, все, что приносило радость, отныне приходилось хранить в себе. Одиночеством заплатила она за свою свободу.

Она выглянула в окно. Мужчины, одетые в традиционные мусульманские халаты и с тюбетейками на головах, босыми ногами шагали по дороге мимо ее дома. С длинными бородами и желтой сморщенной кожей, они были похожи на злобных старцев или могущественных волшебников из сказок. Казалось, они потрясут своими седыми волосами, взмахнут разноцветными рукавами, топнут ногами, запутанными в полах халатов, – и вспыхнут молнии в небе, и подует ветер, и страшная сила обрушится на землю!

Внезапно течение ее мыслей прервал странный звук – долгий, резкий. Мужчины засеменили быстрее, побежали навстречу ему.

Хана вздрогнула.

– Это муэдзин, – сообщила соседки Крыстына, высунувшись из окна дома напротив.

Хана проследила за мужчинами взглядом и догадалась: они спешили на молитву.

Через короткое время Хана стала образцовой домоправительницей. Она умела приготовить все что угодно: от самого простого черного хлеба до изысканных деликатесов. Особенно ей удавались разные варенья и соленья, причем ни одна ягодка и ни один овощ не разваливались, не размякали, а оставались твердыми и упругими, точно свежие. Но настоящим коронным блюдом ее кухни были медовые пряники с курагой и грецкими орехами.

Густой мед льется тугой струей в приготовленную горкой муку, затем наступает черед яиц и воды. Добавляются толченые орехи и курага. Сладкая масса скатывается в колобки и ловким движением отправляется в русскую печь, пышущую жаром. Пряники получаются воздушными и мягкими, поэтому, когда дети, заглядывая в стоящую рядом кондитерскую, клянчили несколько копеек на булочку, она неизменно отвечала:

– Ты что, я испекла такую сдобу, что лучше ничего не бывает!

Местного языка она не знала – хотя, откровенно говоря, никто не знал его, потому что единого городского языка попросту не существовало. Наций было намешано видимо-невидимо – и казахи, и узбеки, и татары, и уйгуры, и корейцы, и дунгане, и русские… И вот попробуйте в этом месиве разобраться!

Единственным спасением было то, что каждый занимался своим национальным делом. Узбеки открывали харчевни, где готовили традиционную еду – плов, манты, лепешки. Дунгане кочевали, продавали свои товары – овощи, фрукты и специальные кушанья – с лотков, привозили их прямо домой. Украинцы и русские держали кузницы и жестяные мастерские, татары торговали дешевыми украшениями, ленточками, пуговками и прочей кокетливой чепухой.

Иногда раздавался напевный крик: «Ашлямфуя, леменля фуя», «Миёт! Миёт!», «Карто-о-ошка, картошка! Лука-лука, реди-и-иска!» Это были дунгане, китайцы-мусульмане, кочевой народ, который в то время жил в Верном во множестве. У них был свой фирменный знак: они торговали восточными кушаньями, которые пользовались успехом у местных ребятишек и мастеровых. Одним из блюд была ашлямфуя. На легкой тачке с деревянным струганым столом с бортиками по бокам привозили они свое изделие. Стол раскладывался, опираясь на ножки, а покупатель усаживался на складной стульчик. Получалась передвижная столовая. В тарелку летела плошка холодной отварной лапши. Затем скребком набирался кисель, похожий на белый студень, еще какие-то приправы, заливалось все это уксусом. Кушанье было своеобразным, очень острым и имело успех у любителей крепких ощущений. Их можно было легко вычислить по открытому рту – так они ходили «для проветривания». Кроме того, дунгане продавали так называемый мед – совсем не похожее на настоящий мед небольшое пирожное, оно было редким лакомством для детей.

Хана много помогала беднякам, жалела их. Она не забыла те страшные времена, когда в родительском доме по несколько дней не водилось хлебной крошки, а от голода тошнило и болел живот. Поэтому и ставила в прихожей, в укромном месте, в маленьком шкафчике возле сундука, тяжелый каравай хлеба и крынку молока и будто бы случайно оставляла открытыми дверцы шкафа. Бедняки, зная о Ханиной задумке, приходили и отламывали по ломтю хлеба, выпивали кружку молока, но делали это тайно, так, чтобы не унизиться да не осрамиться. Хана не ждала благодарности, но по глазам нищих, по их движениям и жестам видела, что ее тактичная помощь не проходит даром, что хоть чуть-чуть, но облегчала она их тяжелую участь. Хотя по воспоминаниям о родительском доме иллюзий она не строила: знала, что чем сильнее человек нуждается и чем полезнее помощь, что ему оказывает ближний, тем больше он этого ближнего ненавидит. Поэтому, когда однажды, отправляясь на рынок, услышала в прихожей шебуршание пришедших подкормиться и их злобный шепоток, она ничуть не удивилась.

– Разожрались, паскудники! – говорила одна. – Ишо и хвалятся, мол, нам не жалко, пожрите и вы!

– Да будет тебе, Ципора, – ответила другая, – ломай каравай да пойдем отсюдова.

– Нет, а я не понимаю, за шо это ей такая счастья свалилась? Ну за шо? Чем я хуже ейного? У меня муж всю жизнь отпахал на царя-батюшку. А как руку ему оторвало, так и все. И не нужон он больше. А мне шо делать? У нас детишек аж шесть штук, и все голодные! Ну вот скажи мне, Хайка, ну где божья справедливость? Почему одним все, а другим ничего?

– Ну уймись, старая, – отвечала ей Хайка, – охолонись. Пойдем.

– У-у-у, ненавижу! – погрозила Ципора кулаком в сторону комнат. – Была б моя воля, убила бы собственными руками!

Хана, конечно, ничуть не удивилась, но это совершенно не значит, что ей не было обидно и сердце не облилось горячей кровью. Она заплакала слезами отчаяния, но никому об этом случае не сказала, не озлилась. Только со следующего дня стала два каравая ставить.

Ханох это увлечение благотворительностью не одобрял, считал, что все нищие – воры и обманщики. Однажды он предложил побирушкам вымыть пол, за деньги, разумеется, но те отказались:

– Нэйн, дос кен их ништ![16]

– Он а софэк[17], – удовлетворенно сказал Ханох, поглаживая бороду.

Были и специальные, прикормленные нищие, которые приходили строго по часам, будто на службу. Одна – хиленькая старушка с дочкой-инвалидкой, которая постоянно судорожно трясла рыженькой плешивой головкой и закатывала голубые глазки. Это несчастное больное существо словно нарочно было рождено на свет в укор всем здоровым и сильным: мол, вот она я, поглядите на меня, убогую и обделенную! И мало было таких черствых сердец, которые не таяли бы при виде этой бессильной и страдающей девушки и ее старой матери. По этой парочке сверяли часы: они всегда приходили ровно к полудню, всегда одинаково одетые: потрепанные серые платья и серые же чепцы на головах; всегда одинаково голодные: ели жадно, торопясь, разбрызгивая молоко и раскрашивая хлеб; всегда одинаково благодарные:

– Золен дир ди энт динэн[18].

Однажды они не пришли. Их ждали к полудню, они не появились. Их ждали к вечеру, они не появились. Когда же не пришли они и к началу субботы, тут уж местные жители совсем заволновались. А потом пронесся слух, что юродивых застрелили казаки.

Лица, голоса, улыбки и взгляды; белые здоровые и желтые испорченные зубы; скрюченные рабочие руки; рыжие, с проседью, черные, каштановые и русые волосы пестрели в глазах. Запахи сладкие и пряные, влажные, кислые и горячие смешивались в воздухе. Русских звали москалями, украинцев – хохлами, евреев – жидами, татар – моравинами, узбеков – сартами, уйгуров – таранчами. Даже улицы были названы Сартовская, Таранчинская, Моравинская.

Здесь сочетались великая степная красота и следы человеческой жизни, мелкие и ничтожные на фоне величавых гор. Здесь сосуществовали дыхание вечности и лошадиный навоз. Здесь жили древние народы: евреи, казахи, узбеки и малочисленные нации, исчезнувшие с лица земли. Здесь царственные горы – казалось, протяни руку и прикоснись к ним! – с интересом глядели на крикливые споры базарных торговцев. Здесь могучая многотысячелетняя история наблюдала за попытками людей создать свой новый общий мир…

Город был двухуровневым. Наверху, ближе к горам, свежему воздуху и сочной земле, селились люди состоятельные: портные, фотографы, купцы, врачи. Они строили добротные деревянные дома с просторными комнатами и голландскими печами. Они устраивали завтраки на балконах с дивным видом на горы. В этом квадрате «не допускалось неправильной и некрасивой застройки во избежание безобразия в кварталах». Здесь были лучшие здания города: дома военного губернатора и епископа Туркестанского, военного собрания, мужская и женская гимназии, собор, типография.

В нижней части жили все остальные: ремесленники, торговцы, кузнецы, пекари и хозяева харчевен. За пределами центра строились дома поскромнее, победнее, в которых жили чиновники, офицеры, купцы, промышленники. За ними, на окраинах, территории «третьего разряда», селилась беднота в лачугах и саманных домиках. Здесь всегда было жарко и пыльно, тесно и потно.

Улицы в верхней части были красивыми – прямыми, зелеными, ухоженными, с аллейками. Улицы внизу тоже были прямыми, но узкими, густо застроенными, с покосившимися домиками.

Ланцберги, конечно, поселились в нижней части города, рядом с Нижним базаром. Да, в городе было два рынка. На Верхнем покупали жены богатых купцов, зубных врачей и чиновников. Здесь были лучшие овощи, фрукты и выпечка – крестьяне из ближайших деревень привозили свои продукты прямо сюда. Свежее мясо, нежные наливные яблоки, пузатые помидоры, сладкие арбузы, теплое парное молоко… Со всех сторон базар был застроен мастерскими, фотоателье и парикмахерскими. Здесь же находились дамские магазины, работали модистки и шляпницы.

Внизу была настоящая барахолка: продавали поношенную одежду, обувь, кухонную утварь, вязаные шарфы и носки, лапти, валенки, веники… Люди приходили сюда, чтобы услышать последние новости, посплетничать, поскандалить, обменяться своими товарами. Вокруг бегали ребятишки. Тут же пасли скот и торговали необработанной свиной кожей. Рядом, прямо на земле, сидели попрошайки и нищие, убогие и прокаженные, а еще – бесчисленные гадалки со своими загадочными картами и разноцветными бобами.

Горы тоже были многослойными. Нижнюю часть их, начинавшуюся прямо из города, покрывали густые мохнатые сосновые леса переливчатого богатого цвета, от нежного желтовато-салатового до исчерна-зеленого. Средняя часть гор, словно колючий цветок, была усыпана отвесными острыми скалами, ершистыми, как иголки, серыми или серо-коричневыми. Но и здесь нет-нет, да и проскальзывала жизнь: с трудом, прогрызая суровую землю, вырастали чахлые березки и цветы – скромные одуванчики с незабудками. По склонам резво носились рогатые горные козлы и прыгали птички – перепелки и куропатки. Верхняя же часть гор была покрыта льдом. Даже летом суровый ледяной покров не терял белизны и неприступности. Правда, и ему изредка приходилось жертвовать толикой своего грозного облачения, когда весной, словно поддавшись всеобщему оживлению, нехотя, ворча и фыркая, начинал он таять, истекая прозрачной, чистейшей горной водой, отдавая свое богатство городу, наполняя его арыки задорным журчанием, поля – сочным чмоканьем, а жителей – радостным чувством.

Хана просыпалась ближе к утру, когда солнечный свет только начинает пробиваться сквозь белые ситцевые занавески. Бросала беглый взгляд на младенца, спящего в люльке, потом на мужа, похрапывавшего рядом. В комнате прохладно, и первым делом нужно затопить печь. А потом постирать белье, выйти к резнику за курицей, помыть, почистить, приготовить, заштопать все дырки на детских штанах, а их накопилось немало; придется еще поругаться с молочницей за прокисшее молоко, собрать сливы, которые давно уже сохнут на чердаке, прополоть сад… Да мало ли какие дела ожидают ее, какие непредвиденные расходы опустошат и без того не слишком толстый кошелек, какие неожиданные напасти обрушатся на плечи! И некому помочь. Никто не возьмет на руки расплакавшегося младенца, никто не соберет рассыпавшуюся золу из печи, никто не подаст мужу горячий обед, никто не пожалеет ее, не погладит, не прижмет к себе, не вытрет слез. Она одна, всегда одна! И не от кого ждать ни поддержки, ни похвалы.

Хотя нет. Есть одна радость в ее жизни, которой ждет она целую неделю. Это только ее время, когда она не тонет в одиночестве, но купается в удовольствии. Это – банный день. Каждый четверг, вечером, она оставляет хозяйство на мужа и отправляется в баню. Там стоит смешанный запах смолы и пота. Еще пахнет березовыми вениками, распаренным деревом, душистым мылом… Хана быстро раздевается, аккуратно складывает вещи в предбаннике и вступает в помывочную. Тут мыльная вода разлита повсюду, стоят ковшики и шайки. Женщины, красные, мокрые, с завязанными волосами, усердно натирают свои тела мочалками. Хана тоже берет небольшую бадью, наполняет ее горячей водой. От поверхности поднимается пар, он обжигает, но не сильно, а, скорее, приятно. Она кладет в воду кусок мыла, растирает его, пока вода не покрывается пузырьками. Потом начинает свой ритуал. Она любит эти процедуры, когда ее тело освобождается от одежд, от забот, от обязанностей, когда в своей наготе она не чувствует никакого стеснения, а наоборот, свободу и легкость.

Хана рассматривает свое тело. Оно уже не такое, как раньше, – живот мягкий, дряблый, в многочисленных складках и растяжках, руки и ноги покрыты вздутыми венами… Кое-где, особенно на голенях, вены видно особенно четко. Синие ручейки растекаются по ее ногам. Руки маленькие, но сухие, жилистые, с короткими ногтями. Лицо ее давно покрылось мелкими морщинками, а в волосах появилась первая седина. Но она все еще сохранила стройность, и груди ее, конечно, не такие упругие, как в молодости, все еще нежны, и талия ее еще тонка, и бедра еще крепки.

Но долго себя рассматривать нельзя, неприлично. Она знает, чувствует, что на нее смотрят. Оборачивается – ну, конечно, Крыстына, тут как тут!

– Поди сюда, Ханка! – кричит она, и Хана покорно подходит. – Похлестай меня чуток.

Хана берет веник из березовых листьев, опускает его в мыльную воду. Крыстына лениво развалилась на лежаке. Хана тихонько, чтоб не больно было, начинает проводить веником по спине.

– Давай поднажми! – требует Крыстына. – Посильнее бей!

И Хана бьет сильнее. Крыстына подставляет свои дебелые бока. Стонет от удовольствия. Ее тело, большое, сочное, покрывается пятнами, но ей все мало.

– Поднажми, Ханка!

И Хана бьет еще сильнее. Крыстына смеется, березовые листья разлетаются дождем, кожа ее становится красной.

– Вот хорошо! Вот молодец!

Наконец Хана устает и опускает веник.

– Спасибо, соседушка, – благодарит ее Крыстына. – Хочешь, и тебя побью?

– Нет, не надо.

Хана торопится скрыться от глаз соседки, и пока та отлеживается, постанывая, как тюлень, спешит в парную.

Здесь уже все готово. Стены и пол обиты деревом, от которого исходит острый запах смолы. Хана ложится на лавку, кожу обжигает жаром, но она не обращает на это внимания. Она прижимается к горячему дереву, впитывает его тепло и жмурится от удовольствия. Члены ее расслабляются, мышцы разжимаются, вся она размякает и тает. Мысли покидают ее голову, руки расслабляются, губы раскрываются, и она полностью отдается этому жаркому, обволакивающему теплу. Она не слышит и не видит ничего, что происходит вокруг. Она не чувствует ни боли, ни жара. Она погружена в состояние умиротворения и спокойствия.

Но проходят десять минут. Пора возвращаться. Хана открывает глаза. Слышит вопли товарок, сочные шлепки по ягодицам, плеск воды в бадье, журчание мочи в сортире… Она нехотя поднимается. Обтирается полотенцем, надевает чулки, платье, фартук, натягивает парик и бредет домой.

Навстречу новой неделе.

Глава восьмая

– Бриллианты! Сапфиры! Изумруды! Ничто так не завораживает, как блеск этих камней! И ничто так не украшает женщину, как эти камни. Вы хотите стать женщиной мечты? Вы хотите, чтобы мужчины сходили по вам с ума? Вы хотите, чтобы они бросали к вашим ногам предложение руки и сердца? Тогда вам нужны бриллианты. И сегодня – сюрприз! – это потрясающее кольцо с сапфиром и бриллиантами со скидкой девяносто пять процентов! Да-да, вы не ослышались! Скидка девяносто пять процентов на это потрясающее кольцо с бриллиантами и сапфирами!

– Хочу! Хочу!

– Вы хотите выглядеть, как королева?

– Хочу! Хочу!

– Вы хотите, чтобы это кольцо было только у вас и королевы Великобритании?

– Хочу!

– Тогда заказывайте его немедленно!!! Скидка девяносто пять процентов – и кольцо ваше. Вы заплатите всего лишь пять процентов от стоимости, и это потрясающее кольцо будет вашим! Вы все еще думаете? Бросайте думать, берите телефон и звоните нам!..

– Ага, щас, – сказала я телевизору. – Разбежалась.

Сегодня мне предстоял сложный день. Старуха заранее предупредила, что мы пойдем гулять. Не могу сказать, что от этой новости я пришла в восторг. Во-первых, я все еще немного побаивалась своей подопечной – просто не знала, чего от нее ожидать. Во-вторых, плохо представляла техническую сторону нашей прогулки. Как, например, спустить ее вниз по лестнице? Ведь лифта в доме нет. Как перевести ее через дорогу? Как, в конце концов, ее одеть, если она категорически отказывается даже в летнюю жару снимать свои теплые тапки? Все эти вопросы донимали меня, пока я шла на работу. Так, что затмили даже мечты о кольце с бриллиантами и сапфирами, которое было только у британской королевы.

К моему удивлению, подопечная встретила меня в дверях, полностью готовая к прогулке. Она была одета в легкое платье, под которым я даже заметила бюстгальтер, на ногах – туфли из мягкой кожи, разношенные, но крепкие, в руках – вполне приличная сумка красного цвета. Волосы убраны в пучок, на губах – в тон сумке – красная помада, во рту – красивые парадные зубы. Я давно обнаружила, что у старухи были две пары вставных челюстей: одни – на каждый день, ими было удобно жевать, и в них ее речь была четкой и разборчивой, а вторые – исключительно для красоты. Они давили и жали, говорить в них было практически невозможно. Нижняя губа при ношении парадных зубов западала внутрь, поэтому помаду приходилось наносить практически на подбородок. Большую часть времени зубы спокойно лежали в стаканчике со специальным раствором. Зато какие они были красивые! Ровные, белые, чистые – ну просто конфетка!

– Почему не готова? – строго спросила она, осмотрев меня с ног до головы. Одета я была как всегда – в старые джинсы и растянутую майку, на ногах – обычные кроссовки, волосы небрежно убраны в хвост. Сумки у меня отродясь не было, потому что телефон и те небольшие деньги, которые иногда водились, легко умещались в кармане.

– Не готова к чему? – спросила я.

– К прогулке. К выходу на улицу.

– А вы что, когда мусор выбрасываете, тоже губы красите? – попыталась огрызнуться я.

– Девочка, я мусор не выбрасываю. Для этого есть специальные люди.

– Интересно, кто?

– Ты, например. А в общество я выхожу исключительно с накрашенными губами.

От такого хамства у меня перехватило дыхание. Я уже собралась было ответить ей что-нибудь, но вовремя сдержалась.

– Пойдем, – она протянула мне морщинистую руку.

Я дала ей возможность опереться на себя.

– А как вы себе представляете мы будем спускаться по лестнице?

– Как все. Ногами.

– Очень смешно.

Старуха еле передвигала своими распухшими тяжелыми ногами с выпирающими венами. А нам предстоял тяжелый путь: пятнадцать ступенек до нижнего пролета, потом – переход через небольшой внутренний садик, дальше – еще пятнадцать ступенек до спуска на улицу. Я с ужасом представила это путешествие.

– Ну, пошли, – подтолкнула меня она. – Я уже и не помню, когда в последний раз выходила из дома.

Она крепко схватила меня за руку цепкой, как сморщенная куриная лапка, ладонью. Тяжело ступая, то и дело останавливаясь, чтобы отдохнуть, и задыхаясь от стука собственного сердца. Минут через пятнадцать моя подопечная наконец одолела сложный спуск. После этого еще несколько минут мы посидели на скамейке, а затем отправились в ближайший сквер, который находился прямо через дорогу.

Парк, в который мы направлялись, был небольшим, но ухоженным и чистым. Здесь росли старые, возраста моей подопечной, фикусы и эвкалипты, мощные корни которых выпирали из земли, а широкие кроны создавали приятную тень и прохладу. Пели птицы на кустах дикого винограда, где уже появились первые ягоды. На клумбах росли красные розы, ровные ряды мелких петуний обрамляли парк по периметру. Тяжело дыша, мы уселись на скамейку. Говорить не хотелось, после долгого пути единственным желанием было просто отдохнуть. Я с ужасом представляла себе, какой будет дорога обратно.

В сквере была маленькая детская площадка, куда выходили гулять няни или молодые мамы с детьми. Мы просидели минут пятнадцать, молча созерцая происходящее вокруг, прислушиваясь к пению птиц и шелесту листьев, как вдруг мое внимание привлекла молодая женщина, которая привезла на коляске маленького ребенка. Я не видела ее года три, наверное, но сразу же узнала. Длинные светлые волосы, стройная фигура, зеленые глаза… Конечно, это была она! Ребенка я никогда не видела, но сразу поняла, что это – его ребенок.

Меня бросило в жар. Почему здесь? Почему сегодня? Почему сейчас?

Старуха заметила мою нервозность.

– На нее смотришь? – спросила она.

– Что? – Я не сразу сообразила, что она обращается ко мне.

– На красотку эту смотришь? – повторила она. – Знаешь ее?

– Да, немного. – Я смутилась. Конечно, знаю! И никого в жизни не ненавидела больше, чем ее.

– Красивая. – Старуха будто специально растравливала мне душу. – Высокая, фигура хорошая. На такую любой мужик клюнет. – Я молчала. – Таких в мое время называли «юбка».

– Чего?

– Ну, юбка. Ну, сама понимаешь.

Я только тяжело вздохнула.

– Да, такие сейчас в моде, – продолжала моя мучительница. – Нос задирает. Хорошего о себе мнения. Красотка!

– Ну хватит! – взмолилась я. – Вы же видите, что мне больно!

Она ничего не ответила. Сделала вид, что смотрит в сторону.

Женщина тем временем остановилась и отстегнула ребенка от коляски. Девочка примерно полутора лет соскочила с кресла и, умилительно ковыляя, побежала к качелям. Мать усадила ее, девочка с визгом раскачивалась, и вид у обеих был очень довольный. Да, это определенно была его дочь! Светлые волосы, темные, мягкие глаза, широкий покатый лоб… Конечно, в ее младенческой пухлости и кривых ножках сложно было угадать черты того единственного мужчины в моей жизни, которого я любила, но я знала: это его дочь.

Через несколько минут девочке надоело качаться, она слезла с качелей и побежала к горке. Вдруг она остановилась и увидела нас со старухой. Я замерла в ожидании самого ужасного. Девочка взвизгнула и побежала к нам. Мы не успели даже удивиться, как она подскочила, обхватила ручонками старухины ноги и уткнулась в ее колени.

Мать тут же подбежала, оттащила девочку, и та громко зарыдала.

– Извините, – сказала женщина. – Я не знаю, что на нее нашло.

– Ничего, ничего, – пробормотала старуха. Как мне показалось, ей польстило внимание маленького ребенка.

Бывшая соперница взглянула на меня и, конечно, сразу же узнала. Мы никогда не были близко знакомы, но любили одного мужчину, и этого вполне достаточно, чтобы возненавидеть друг друга. Она посмотрела на меня насмешливым, чуть презрительным взглядом. Как я ненавидела этот взгляд! Она всегда на меня так смотрела. Конечно, я была для нее легкой жертвой. Она превосходила меня во всем: в красоте, в кокетстве, в искусстве обольщения. Она была гораздо больше женщиной, чем я. Она умела бросить такой пронзительный взгляд зеленых глаз из-под густых бровей, что можно лишиться чувств. Она умела так эффектно вильнуть бедром или наклонить голову, что мужчины готовы были на что угодно. Она обладала теми женскими знаниями и умениями, которых напрочь была лишена я.

– Привет! – сказала она.

– Привет, – буркнула я в ответ.

– Это Майя, – она указала на девочку.

– Очаровательный ребенок, – пробормотала я.

– Как дела? – Она явно не собиралась прекращать эту мучительную сцену.

– Очень хорошо! – ответила я и с вызовом взглянула в ее красивое, тонкое лицо.

– Рада за тебя. – Она улыбнулась. – Может, передать от тебя привет?

– Можешь не передавать.

– Как скажешь.

Она улыбнулась, опустила девочку на землю, и вместе они вернулись на площадку.

Не знаю, какой вид у меня был. Может, я позеленела от злости, а может – покраснела от стыда. В любом случае чувствовала я себя ужасно.

– Ты его до сих пор любишь? – раздался скрипучий голос.

– Кого?

– Сама знаешь кого. Того, кому она привет хотела передать.

– Какая теперь разница? – Я тяжело вздохнула. – Если он меня никогда не любил…

Я чувствовала, что сейчас расплачусь. Ну почему я такая нелепая? Почему со мной все время происходят какие-то дурацкие истории? Почему я, сиделка, выхожу погулять со своей старухой и наталкиваюсь на жену и ребенка своего бывшего и единственного, кстати, любовника?

– Любишь, вижу, что любишь. Страдаешь. Плохо тебе.

– Да, очень. – Я не выдержала и разрыдалась, отчаянно и горько. Знала, что это глупо, что она, победительница, обязательно заметит мою слабость и, конечно же, еще раз отпразднует свое торжествующее превосходство и мое жалкое поражение. Знала, что выгляжу нелепо и смешно, но ничего не могла с собой поделать.

Вдруг я почувствовала, как тяжелая рука легла на мою спину, и подняла голову: старуха утешала меня!

– Поплачь, поплачь. – Она тихонько похлопывала меня по спине. – Плачь и слушай…

* * *

…Она кормила младенца. Груди ее, как коромысло с ведрами, наливались молоком и слегка покалывали, когда тоненькой струйкой оно вытекало наружу. Наполняясь, становились они твердыми и большими, каменными. Малыш сосал с бессознательной, звериной жадностью, чуя сладковатый запах, пожевывая и поглаживая язычком материнский сосок, твердый и упругий, как горошина. Хана с наслаждением наблюдала за ним.

Ханох каждый раз, когда удавалось ему взглянуть на жену в момент кормления, испытывал чувство неловкости, даже стыда. Он до сих пор не свыкся с тем, как круто изменилась его жизнь. Он, немолодой, потрепанный обстоятельствами человек, вдруг превратился в отца семейства, примерного мужа и хозяина большого дома. Сказал бы кто несколько лет назад – ни за что бы не поверил! Ее обнаженная грудь, крепкая, налитая, словно скульптура, завораживала его, вызывала растущее внутри желание. Ее главная женская суть, ее тепло, любовь, страдание, долг и обязанность – все смешивалось в единую струю, вытекающую из груди.

Ребенок насытился и заснул, улыбаясь. Он откинулся назад, и сосок словно нехотя выпал из его рта. Хана бережно переложила младенца в люльку, покачала, устало улыбнулась. Из груди ее, все еще открытой, выкатилась капля молока и застыла, недвижная. Она была белой и нежной. Ханох не удержался, подполз и слизнул ее. На вкус молоко было сладким и жирным.

Время шло. Дети росли, одни заботы сменялись другими. Но и грусть, мучавшая Хану в первые месяцы, и тоска по дому, и ощущение безысходности начали забываться. Все больше свыкалась она с мужем, все роднее и дороже становился он ей. Его крепкие мозолистые руки, его широкая окладистая борода, его упрямый взгляд и суровый профиль – все то, что когда-то пугало и притягивало ее, и теперь не теряло своей привлекательности. Более того – чем больше узнавала она мужа, чем больше понимала его, строгого и неприветливого на людях, но по-детски нежного и любящего с ней, – тем больше любила его.

Тем роднее становились они друг другу, чем сложнее складывалась их судьба. Совместные тяготы и невзгоды, беды, разделенные пополам, горести, пережитые вместе, трудности, расколотые надвое, – все это сближало их, слепляло в единый комок, такой тесный, что иногда невозможно было понять, где кончается эта связь, где Хана перестает быть частью Ханоха, а он, в свою очередь, освобождается от нее. Все больше они становились семьей.

Она часто думала о таинстве появления человека на свет. Прежде, еще до замужества, Хана всегда с любопытством и завистью разглядывала беременных женщин. В беременности есть что-то волшебное, чарующее, что раскрывает красоту, глубинную женскую суть, окутывает ее покрывалом тайны. Беременных женщин вокруг было много: каждая рожала по несколько детей, но часто младенцы умирали, не успев выдохнуть и первого звука. «Какое чувство испытывает женщина, когда в ней живет другой человек?» – спрашивала она. Но никто не мог ей ответить на этот вопрос, просто отмахивались, как от попрошайки. А она пыталась постичь самую главную загадку жизни… Сколько людей живет в ней? Какие они? Мужчины, женщины, умные, талантливые, красивые, жестокие, завистливые, убийцы, праведники… Из чего происходит человек? И где он пребывает до рождения? Где носится его душа, прежде чем влететь в женское лоно?

Шира, которая когда-то была служанкой в родительском доме, а потом, когда они обеднели, осталась жить запросто, приживалкой, болезненная Шира, говорила, что человек рождается из грязи. Она никогда не была замужем – жених бросил ее, женился на другой девушке и произвел на свет десяток ребятишек. Такого вероломства Шира никогда не простила. Она рассказывала про него гадости и ненавидела весь мужской род. Шира была пустой. У нее не было ни семьи, ни друзей, ни дома. Она нянчила хозяйских детей, вытирала им носы, стряпала нехитрую пищу и вечно ворчала. Но к ней привыкли, как привыкают к скрипящей кровати.

Внешность у нее была самая заурядная – приземистая, коренастая, некрасивая. В детской памяти Ханы сохранилась сцена: Шира сидит около печи, что-то штопает и широко, во весь рот, зевает. Ребенку интересно заглянуть внутрь ее рта, и оттуда идет запах гнили и одиночества…

От нее Хана слышала рассказы о грязи и нечистотах, окружающих приличных с виду людей. Она утверждала, что человек возникает из грязи, слизи и крови; живет всю жизнь в дерьме; умирает – и превращается в грязь, ту мерзкую жижу, что прилипает к ботинкам его внуков.

И вот однажды произошла с Широй неприятная история, о которой взрослые старались детям не рассказывать: она родила ребенка. Хиленького, синенького мальчика, который дико вопил сутки напролет. Она пыталась утешить его, засовывала в рот соску – связанный в тряпице кусочек хлеба, но это мало помогало. Ребенок продолжал задыхаться от рыданий.

Конечно, появления в доме нового человека никто не ожидал. Отец кричал, что лучше сразу в петлю, чем кормить еще одного оборванца.

– Не возьму! – возмущался он. – А халэрэ дир айн коп![19] Не возьму байстрюка!

Но она все же принесла его – орущего скрюченного цыпленка, и стало ясно: надо брать.

Интересно, но Шира при всей своей болтливости так и не рассказала, откуда взялся младенец. До самой смерти молчала, даже когда соседки ее поддевали: мол, каким это ветром надуло? А она молчала и только изредка плакала над своей убогой судьбой: ее, одинокую и нищую, никто никогда не любил. И счастья у нее никогда не будет, ведь счастье – оно внутри, а у нее внутри ничего нет. И дети жадно заглядывали ей в рот, когда она зевала, пытаясь все-таки отыскать там счастье для бедной Ширы.

А мальчишка ее скоро помер, не прошло и года. Такой слабенький и прозрачный, он был обречен. Шира плакала и приговаривала: айфэлэ, индэлэ[20], индэлэ откуда вышел, туда и вернулся. В грязь…

Теперь, когда Хана сама родила детей, кормя младенца, третьего ребенка по счету и первую девочку, Двойру, она размышляла о том, что главная человеческая тайна – жизнь и смерть – находится в ее власти. Этот малыш появился из пустоты, возник в ней, и это странное обстоятельство, жизнь внутри жизни, не давало ей покоя. Жизнь внутри жизни, мир внутри мира, вселенная внутри вселенной, и так до бесконечности… Что же тогда человек? Крупинка внутри огромного целого? Или целое, хранящее в себе миллиарды крупинок… Молодая, растерянная, одинокая женщина, мечтающая понять мир, она задавалась одними и теми же вопросами – и не находила ответа.

Но времени на размышления становилось все меньше. Жизнь шла своим чередом, дети рождались один за другим, люди привыкали к новому миру. Однажды Хана заметила, что посуда на столе странно звенит и подрагивает. «Показалось», – подумала. Но тут завизжал соседский пес – как петух, протяжно и высоко. Ребенок, задремавший на груди, проснулся и нервно дернулся. Хана занервничала.

– Вставай, дура! – ворвалась в дом Крыстына. – Вставай! Детей в охапку и бежим!

Хана вскочила, младенец заплакал.

– А что делать?

– Бежать! Детей уводи. Детей! – Она схватила за руку своего Степку и побежала.

Хана в растерянности вцепилась в первое, что попалось под руку, – одеяло, кастрюлю, в которой было немного еды. Подхватила новорожденного младенца, толкнула к выходу старших. Не успели выбежать на улицу, как произошел первый толчок. Голова закружилась, земля под ногами зашевелилась, деревья и дома подпрыгнули, где-то раздался треск – обвалилась крыша. Хозяева завопили, забегали, как куры вокруг своего насеста, но было поздно.

На улице уже собралась толпа. Люди галдели, кричали что-то. Она глазами искала Ханоха, но его нигде не было. Дети плакали. Бабы громко переговаривались. Солнце ушло, воздух стал пыльным и горьким.

– Что это? Что это? – спрашивала Хана.

Ей что-то отвечали, она не понимала. Кругом гвалт, воздух висит, земля дрожит…

– Ну, будем устраиваться, – вздохнула Крыстына и уселась на тюки, которые она выволокла из дома. Привычная к таким природным явлениям, она, казалось, и не испугалась совсем. Семеро ее детей, все белокурые, вихрастые, чумазые, стояли в ряд. Тут же вертелся ее муж – вертлявый, хитроватый.

– Как это устраиваться? – удивилась Хана. – Я не понимаю.

– А чего тут понимать? Пока все тихо, будем ждать, – презрительно отвечала Крыстына.

– Чего?

– Как чего? – И лицо ее исказилось брезгливостью, будто червяка проглотила. – Новых толчков.

– Но почему здесь? – все не могла взять в толк Хана.

– Вот дура, – обратилась соседка к мужу с победным видом, – ну не в доме же! А ну стены повалятся? Тебе на голову.

– А-а, – согласилась Хана.

Саманные домишки с глинобитными крышами и земляными полами, стоящие в два ряда, чуть не налезая друг на друга, покосились от первых ударов, но выстояли. Эти маленькие круглые дома делали из смеси глины, песка, земли, соломы и воды. Укладывали их вручную, вылепливая дом нужной формы и размера. Толстые стены зимой хранили тепло, а летом охлаждали. На дороге, там, где обычно ездят брички, сидели люди – на тюках с вещами, на одеялах, подушках, сундуках.

Потом – второй сильный удар, земля подпрыгнула, и домишки попадали и посыпались. Дом крякнул, хрустнул, как скорлупа, и развалился на части.

Послышался визг, треск, грохот. Саманные домики разрушились, под их толстыми стенами были похоронены вещи, мебель, продукты, одежда, невезучие их хозяева, не успевшие выбежать.

Большой двухэтажный деревянный дом, стоявший как раз рядышком с домиком Ланцбергов, принадлежащий купцам Еремеевым, загорелся.

Гудят церковные колокола, носятся как исступленные люди, мечутся хозяева, плача и не зная, как спасти свой скарб. Дом трещит, балки и перекрытия внутри него рушатся, падают с сухим треском вниз, окна лопаются, из них вылетают языки пламени, а несчастные хозяева готовы броситься в самое адово пекло, лишь бы унять его пожирающую мощь; их силой останавливают соседи. Приезжает пожарный расчет. Вытягивают лестницу, тащат шланги, льют воду. Пожар, кажется, разгорается с новой силой. Тут уж и соседи, оторвавшись от своих развалин, бегут с ведрами воды тушить пламя.

«Плах-х-х, плах-х-х, плах-х-х», – обрушивается на огонь вода. Тот урчит, сопротивляется, чуть утихает, но вновь набирает силу, вновь лижет все вокруг своим кровавым языком.

«Плах-х-х, – шипит вода из шлангов, продолжая борьбу. – Плах-х-х».

Наконец огонь смиряется и утихает. Выпускает последний дымок и исчезает.

В этой суматохе Хана с трудом отыскала Ханоха, который прибежал на крики. Он схватил старших – Моисея и Ицхака, подхватил девочку-младенца, и все вместе побежали они в подвал синагоги – укрыться на случай, если снова начнутся толчки.

Так сидели они долго. С полдня, наверное. А потом вышли и с опаской отправились домой.

От их саманного домика не осталось почти ничего – только горстка искореженной глины да крыша, убого и нелепо покрывавшая это пепелище. И самое обидное было то, что земляная стихия уничтожила его, а горевший рядом купеческий домина, исторгший из своего ядра невероятные запасы разрушительной мощи, устоял.

Хана заплакала. Все ее усилия, все ее надежды пошли прахом! Они вновь оказались нищими, бездомными и беззащитными.

Рядом в разбросанных и забытых тюках копошились дети. Они не плакали, лишь испуганно смотрели по сторонам. Вдруг увидела она, как из сгоревшего купеческого дома вышла хозяйка – дородная баба лет сорока пяти. Волосы всклочены, лицо искривлено болью, платье задрано и разорвано. В руках она несла обугленное полено. Она поравнялась с Ханой и Ханохом и плюхнулась рядом, глядя вперед невидящим взглядом. Полено оказалось трупом маленького ребенка.

– Внучок, – почти неслышно сказала она, будто бы в воздух, – не уберегли.

И, обняв почерневшее тельце, зарыдала утробно и безутешно.

Несколько суток Верный был без воды. Не осталось ни одного неповрежденного здания. Погибли люди, околел скот. Город был почти полностью уничтожен. Особо пострадали большие кирпичные дома – гимназия, архиерейский дом с церковью, губернаторский дом. Рухнула соборная колокольня, развалилась Покровская церковь… В горах стоял невероятный грохот, рушились скалы, перегораживая долины, а изменившие свое русло реки заливали дороги, тропы, аулы, стоянки, людей, скот.

А для Ланцбергов наступили долгие годы скитаний по разным углам, по чужим домам.

Глава девятая

Я приходила к своей подопечной рано утром, пока солнце еще не пекло в полную силу. Обычно старуха почти не обращала на меня внимания и развлекала себя самостоятельно: подолгу сидела возле окна, и, вооружившись маленьким зеркальцем и пинцетом, выкорчевывала темные волоски, растущие на подбородке, пропалывала все еще густые брови, даже пыталась выдавливать несуществующие угри. Тут уж я не выдерживала и забирала у нее из рук оружие, после чего она, конечно, страшно на меня обижалась. Иногда она смотрела телевизор, после чего особо важные факты записывала в свою записную книжку. Например, такие: «Андропов – настоящая фамилия Файнштейн». Или «Кассандра – незаконная дочь Педро Луиджи».

Однажды она спросила меня:

– А что такое «эвтаназия»?

Я на секунду замерла.

– А вам зачем?

– Просто интересно. А по телевизору все говорят: эвтаназия, эвтаназия. А что это?

– Это когда человеку по его просьбе делают смертельный укол.

– Это как самоубийство, что ли?

– Ну да. Только гуманное.

Она надолго задумалась.

– Нет, я бы так не хотела, – сказала она наконец.

Мне была неприятна эта тема, и я ответила уклончиво:

– Ну, когда смертельная болезнь… Это чтобы не мучиться.

– Нет, нет. Я бы все равно этого не хотела. Сколько уж судьба отмерила тебе мучений, все надо пережить.

Мы снова замолчали. Я чувствовала неловкость от этих разговоров, попыталась отвлечь ее внимание, но она продолжала:

– Я самоубийц никогда не понимала. Вот честное слово! Ты что думаешь, убивая себя, избавляешься от страданий? Нет. Только эти страдания перейдут на других, и от этого не только больно, но еще и стыдно.

Она снова замолчала и ушла в какой-то свой тайный мир, но через некоторое время вдруг оживилась и произнесла с заговорщицким видом:

– Пойдем, покажу тебе что-то.

Я удивилась: какие могут быть секреты у древней старухи? Но она уже с трудом встала со своего кресла-качалки и проковыляла к двери. Я послушно пошла за ней. Мы вышли из квартиры.

– Нет, только не это! Только не эти ступеньки!

Но старуха не обратила внимания на мои стоны. Она крепко схватилась за поручни и, аккуратно переставляя ноги, стараясь не потерять концентрации, начала опасный спуск. Я смотрела на нее завороженно. Медленно, но уверенно она продвигалась от ступеньки к ступеньке, ни разу не оступившись, не поскользнувшись и не попросив моей помощи. Когда же наконец она опустила ногу на последнюю, пятнадцатую, ступеньку, я не выдержала:

– Так вы умеете спускаться?

Она победоносно взглянула на меня, на губах заиграла лукавая улыбка.

– Почему же вы это скрывали?

– Ты не болтай. А лучше принеси мне ходунки. Без них тяжело.

Я спустила ее ходунки по лестнице, все еще не веря, что старуха самостоятельно проделала этот сложный путь.

– Ну, пошли! – скомандовала она.

Я засеменила за ней, а она неторопливо, но твердо вела меня. Мы обогнули маленький запущенный садик, который был разбит возле дома, прошли по дорожке, выложенной из плоских широких камней, завернули за дом, и я ахнула, увидев маленькую беседку, скрытую в глубине сада, укутанную листвой деревьев и утонувшую в их тени. Здесь с трудом могли уместиться два человека. В беседке стояли столик из бамбука и два стульчика. Кувшин с водой и лимоном и стакан свидетельствовали о том, что здесь часто бывают и поддерживают порядок.

– Это что? – спросила я.

– Это мое укромное место, – объяснила старуха. – Ну, не стесняйся. Садись!

Она уселась на стульчик. Было видно, что здесь она чувствует себя уверенно и спокойно. В этой крохотной беседке, укрытой тенью от изнурительного летнего зноя, огражденной от чужих глаз густой листвой и защищенной от шума городской жизни, она была настоящей хозяйкой.

– Откуда это здесь взялось? – спросила я.

– Я сама себе устроила. Хорошо, правда? – На ее губах, тонких и бескровных, играла настоящая девичья улыбка. В глазах светилась радость. Она была горда собой.

– Правда, хорошо! – Я не смогла сдержать удивления и восхищения.

– Ну, ну, садись! – пригласила она меня.

Я зашла внутрь и уселась на второй стул.

– Ты в карты играть умеешь?

– Нет.

– Ладно, научу.

Она открыла ящичек под столом, вынула оттуда колоду карт – старых, потертых и потрепанных. На них с трудом можно было различить картинки.

– Красные – это черви и бубны. Черные – это трефы и пики. Запомнила?

– Ну, примерно.

– Всего в колоде пятьдесят две карты. В каждой масти по тринадцать карт, начиная с двоек и заканчивая тузом. Туз – самая сильная карта, она бьет любую другую. И так – по нисходящей. Король бьет любую карту, кроме туза. Дама – любую, кроме короля и туза. Валет – любую, кроме дамы, короля и туза. Поняла?

– Ну вроде бы.

– Еще есть козыри. Козырь бьет любую не козырную масть, но в своей масти подчиняется тем же правилам, что и остальные. Понятно?

– Понятно.

– Будем играть в дурака. Я тебе покажу.

Она раздала по шесть карт, открыла козырь – четверка бубен. Мы начали играть. Играла она легко, изящно, со знанием дела. Карты летели из-под ее рук, как перья, – ловко, метко.

Я быстро ухватила суть игры. Научилась отбиваться, собирать пары, удачно переводить, избавляться от мелкой ерунды, подкидывать новые карты… Но каждый раз соперница ловко выпутывалась из моих ловушек, умело отбивала мои нападки и всегда выходила победительницей.

– Это неинтересная игра, – заявила я.

– Конечно. Когда проигрываешь, всегда неинтересно, – резонно заметила старуха.

Моя подопечная обыгрывала меня раз за разом, и в какой-то момент я начала злиться. Она, наоборот, испытывала от каждой победы детский восторг. Щеки ее раскраснелись, с приоткрытых губ не сходила довольная улыбка, а глаза блестели так, как будто она собралась на свидание. Я же злилась все больше.

После очередного, шестого по счету поражения я в отчаянии воскликнула:

– Так нечестно! У меня же карты хорошие в руках! Почему я проигрываю?

Старуха хитро улыбнулась:

– Это потому, что ты играешь перебором – выбрасываешь карты, которые тебе приходят. А ты должна держать в уме всю колоду! Считать карты, которые уже вышли. Думать, какие у меня на руках. Пытаться угадать, что осталось в колоде. Вот когда будешь контролировать игру, ты будешь выигрывать.

– Но это невозможно! Как я могу держать в уме пятьдесят две карты?! Это нереально.

– А как ты хотела? Вот и жизнь твоя бессмысленная, потому что ты отвечаешь на чужие ходы. А ты должна делать свои и предугадывать ходы других. Вот тогда начнешь жить своей жизнью.

Я, конечно, ничего не поняла из ее слов.

– На сегодня я устала, – объявила моя соперница. – Принеси мне что-нибудь поесть. Хочу еще немного посидеть здесь.

Я сбегала на кухню, сделала на скорую руку бутерброды с сыром. Я уже получила право пользоваться хозяйской кухней и неплохо на ней ориентировалась. Когда в первый раз открыла кухонные ящики, была поражена – они были забиты продуктами так плотно, как будто старуха собиралась жить вечно. Старые, вздутые консервные банки, коробки с крупами, в которых давно уже завелись жучки, упаковки кофе и шоколадных конфет, покрытые плесенью, пачки нераспечатанных макарон, древнее печенье, прогорклое масло… Продуктов было столько, что можно было накормить целый пансионат одиноких старушек. Но о том, чтобы выбросить испорченную еду, речи быть не могло.

Я наскоро порезала огурцы и помидоры, которые нашла в холодильнике (слава богу, свежие, их только вчера привез Роман), и пулей понеслась вниз. Подходя к беседке с подносом в руках, я замерла от изумления. До меня доходил голос. Низкий, чистый, сильный голос. Она пела!

На слух я никак не могла разобрать слов. Что-то на идиш, наверное. Я остановилась так, чтобы старуха меня не заметила, и слушала ее пение. Пела она от души. Чуть фальшиво, простодушно преувеличивая свои вокальные данные, голос иногда срывался на старческое дребезжание. Но она пела! Это было глубокое, искреннее, настоящее пение. Я не понимала слов, но угадывала смысл. Она пела о любви, о разлуке, о тоске и печали. От этого пения, исходящего из самых недр ее души, безыскусного, но такого честного, у меня мурашки пошли по коже. Я стояла и слушала, пока она не закончила петь.

Наконец я приблизилась к ней и поставила поднос на бамбуковый столик.

– Почему так долго? – спросила она недовольным голосом.

– Я слышала, как вы поете.

– А, это… – Она рассеянно уставилась в одну точку. – Я всегда хотела петь. Но… Жизнь сложилась иначе…

* * *

…Теперь Ханоху нужно было работать с утроенной силой, чтобы купить новый дом взамен старого. В самом центре рынка, там, где собиралось всегда больше всего народу, напротив мясной лавки, открыл он свою сапожную мастерскую. Собственно, это была маленькая деревянная будка, ее легко можно было разобрать так, чтобы в случае необходимости перевезти на другое место. Крошечная – шесть метров площади, – она вмещала в себя и служебное помещение, и склад, и рабочий кабинет. Ханох сидел на маленьком стульчике, поставив перед собой лапку – специальное приспособление, на котором ремонтировал обувь. Лапка эта была чрезвычайно удобной: из тяжелого чугуна, устойчивая, как раз того размера, что нужно, со съемной стопой и хорошим, в меру широким, каблуком. Он ставил на лапку нужный башмак и начинал обчищать его со всех сторон. Где надо – новую подкладку пришьет, где требуется – набойку подправит, а где и носок подрежет. Чтобы клиент доволен был, славу о нем добрую пустил да назад вернулся. У него и инструмент подходящий имелся: бесчисленные плоскогубцы, щипчики и шила разных диаметров, специальные молотки, ножи и пилы. Но были, конечно, и любимые инструменты. Самым приятным в работе был красивый большой молоток: широкий круглый набалдашник с одной стороны, со специальным, чтобы подошву прикрепить, красивым изгибом, будто девичья бровь, переходил в другой конец – тонкий, острый, чтобы подобраться к таким потаенным местам, за каблуком или внутри башмака, куда ни один другой не пролезет. Тут еще нужно ударить правильно, сапожное мастерство ведь непростая штука. Ударить надо быстро, наотмашь, без размаха. Гвозди-то деревянные, из бука сделанные, такой гвоздь неумелому сломать – раз плюнуть. А мастер знает, как ударить надо, как прицелиться точно, как замахнуться – и тогда гвоздь мягко, как в масло, входит в кожу и сидит там, не шелохнувшись, смирно, крепко.

Еще у него есть любимый нож – огромный тесак с вывернутой ручкой. Он очень острый, и лезвие у него широкое, удобное. Им он режет кожу для подошвы. Как правило, кожа эта грубая, свиная или козлиная, шершавая и дурно пахнущая. Нож идет тяжело, приходится прилагать немало усилий, чтобы вырезать точно по башмаку.

Работа тяжелая. Нужно вручную подошву прошивать, ведь клей – штука крепкая, но ненадежная. Делают его так: в крутой кипяток добавляют муку и немного смолы. Все тщательно перемешивают, доводя до кипения, а потом варят минут этак еще пятнадцать-двадцать. Тут надо вовремя успеть использовать клей, пока смола не затвердела. Но для верности Ханох еще проводит пару строчек шилом с толстой нитью – так, чтоб уж намертво.

А вообще, он работу свою любит. Мысль улетает куда-то вдаль, пока сидит он в своей крошечной каморке, она гуляет, как невеста перед свадьбой, мечтает. Ему никогда не скучно работать – всегда придумает он себе что-то интересное и так увлекается, что не замечает, как день проходит. А за ним другой наступает – работу делать да мысли думать.

Однажды зашел к нему в каморку купец знакомый по фамилии Селиванов. Маленький, короткопалый, с бородкой стриженой и носом-картошкой. Глазки прищуренные, будто смеется вечно.

– Ой, Ханох! – обрадовался Селиванов. – А вот ты мне как раз и по надобности. Приходи ко мне вечерком, о деле потолкуем.

Ханох собрался, как полагается: кафтан субботний надел, с лампасами, на шею модный шарф повязал – единственное отступление от правил, которое он позволял себе, шляпу надел, бороду пригладил и пошел. Когда он появился в доме у Селивановых, семейство как раз обедало. Лакей доложил о его прибытии, хозяин просил к себе. Когда Ханох вошел в столовую, он увидел такую картину: за столом сидел сам купец, напомаженный и надушенный, как жених на свадьбе; рядом восседала толстая и мрачная его супруга; тут же, рядом, сидела курносая девица лет пятнадцати, на удивление похожая на мать суровым видом и тупым выражением лица.

– А, Ханох, дорогой! – радостно заорал Селиванов. – А мы тут кушаем, – зачем-то пояснил он, утирая пальцами жирный рот, – ты подожди, я мигом буду.

Ханоху такой прием не понравился, но виду он не подал. Уселся в узком темном коридорчике без окон, на небольшой диванчик и принялся ждать.

Селиванов появился минут через сорок. Он плотно пообедал свининкой с печеной картошечкой, запил все кофеем со сливками, закусил сдобной булкой, выкурил сигарку для улучшения пищеварения и лишь после того вышел к ожидавшему его гостю.

– Вот и славненько, теперь можно о деле потолковать, – сообщил он, – у меня вот какое к тебе предложение: мне человек нужен, толковый, с хваткой, чтобы поручения разные выполнять – то за товаром съездить, то дела всякие денежного свойства решать… Вот ты мне как раз подходишь. Ты человек немолодой, воровать тебе нечего. Да и репутация у тебя хорошая, знают тебя в городе. А платить я буду хорошо, за этим не станет.

– А что делать нужно?

– Ну вот, например, в город соседний съездить, с местными потолковать, цену хорошую на товар выбить. А иногда, – купец Селиванов интимно приблизился к Ханоху, – и дела сердечные утрясти. Ну, ты меня понимаешь, там, номера снять для особы секретной или там фельдшерицу устроить…

Ханох подумал чуток и ответил:

– Знаете что. Пока вы тут кушали, я из вашей кухни запахи нюхал. И что-то так у меня желудок прихватило. У вас нужник где?

– Там, – опешил Селиванов, показывая пухлой ручкой.

– Я туда, пожалуй, загляну. Предложение ваше обдумаю.

Больше Ханох в дом к Селиванову не возвращался. А детям всегда говорил: «Прежде чем пойти в гости, надо обязательно покушать». И еще: «Если хозяин не приглашает гостя за стол – никогда не имейте с ним дел».

Но предложение купца показалось ему интересным. И Ханох не был бы самим собой, то есть рисковым и любопытным человеком, если бы долго усидел на месте. Вскоре начал он ездить в Китай, Бухару и Сибирь – кожу хорошую подкупить, инструмент добротный присмотреть, идеи новые подхватить… Купцы-кожевенники брали его в попутчики с удовольствием и деньги ему доверяли, знали, он не подведет и не обманет. Сначала опасались, конечно, мол, еврей все-таки. А потом присмотрелись, полюбили, зауважали.

Он прекрасно разбирался в своем деле. Хорошая кожа должна быть мягкой, податливой, как лепесток розы. Она должна быть упругой, тянуться в меру, принимать форму ноги. Хорошей кожей считалась бычья и коровья, она шла на добротную обувь; хуже – козлиная и баранья, из нее делали сумки, подкладки, ею обивали мебель, а самой лучшей – кожа ягнячья, совсем нежная и тонкая, из которой опытные сапожники мастерили дорогую, изысканную обувь.

На каждом куске кожи, который он выбирал с такой тщательностью, стояла его печать «Ханох». Он первый придумал красить кожу, сам изобретал расцветки, смешивал краски. Дома, на кухонном столе, он раскраивал ее на детали, подметки, набойки, голенища.

Спустя десять лет после землетрясения Ханох купил большой дом из четырех комнат, с кухней в подвале, с кирпичным полом и большой русской печью. Чтобы попасть на кухню, нужно было пройти через весь дом и в удаленном углу, незаметном беглому взгляду, найти вырезанную в полу деревянную дверку. Лишь приподняв ее и спустившись вниз по крутой лестнице, можно было добраться до кухни. Дом этот раньше принадлежал зажиточному скотоводу, который держал вяленое и свежее мясо в этом погребе, прекрасно сохранявшем продукты. Поэтому в кухне, где Ханох прорубил крохотное окошко, всегда царили полумрак, прохлада и сырость. Там стоял большой стол со скамьями, бесчисленные ящички и коробки хранили продукты и крупы, а на специальной полке громоздились тарелки и кастрюли. Посреди стола стояла вазочка со свежим букетом сирени или лилий, а на маленьком подоконнике покоилась фиалка. Рядом с кухней находилась комнатка, которую сдавали внаем.

Теперь у них был большой двор, где Хана держала кур и здоровенного пса Пирата, любимца детей и известного проказника. Он славился тем, что регулярно разрывал им штаны и жевал рубашки, зато снисходительно позволял на себе кататься и добросовестно охранял дом. Одной из особенностей Пирата была патологическая нелюбовь к соседскому псу, маленькому, шустрому Шарику, невероятно пронырливому и подлому. Собаки выясняли свои отношения часами, точно две крикливые соседки, они лаяли и цапали друг друга через отверстие в заборе, но до настоящей драки дело не доходило. Так, вцепятся в лапы да визжат, хоть водой их отливай.

В саду росли яблони, груши и черешня – мощное старое дерево с великолепной кроной и сочными, крупными, спелыми до черноты ягодами, которых в хороший год собирали до десяти ведер. Из черешни варили варенье и компоты, остальное раздавали соседям и продавали на рынке. Ханох сам ставил на телегу груженные фруктами ведра и отправлялся на базар. Обычно кто-то из детей сопровождал его, и редко возвращались они без денег: Ханох умел продавать.

Хана разбила огород, где посадила огурцы и помидоры, лук и картофель. Целые грядки были отданы под клубнику – маленькую, сладкую; то и дело попадались душистые кусты смородины, крыжовника; оградой служили колючие заросли малины, усыпанные ягодами, и вьющиеся, назойливые тонкие стебли винограда экзотичного сорта «дамские пальчики» – плоды были продолговатыми, овальными, так что запросто могли сойти за изящный зеленый пальчик. Повсюду величаво стояли розы; клематисы, колокольчики и петунии скромно пестрели на солнце, переливаясь блестящим светом; у подножия деревьев примостились фиалки и герани; мощный львиный зев выглядывал из кустистого горошка, а в крошечном пруду, на берегу которого в тени росла клюква, плавали кувшинки.

В самом дальнем углу сада, рядом с грушевыми деревьями, стояла будка – отхожее место, а рядом, в глубокой яме, громоздилась куча компоста, стыдливо прикрытая большой деревянной крышкой.

К этому времени семья разрослась еще больше, и детей уже было пятеро: Моисей, Ицхак, Двойра, Нехама, Мириам. Лишь один идет в хейдер, другой тянет материнскую титьку; лишь одна наденет первое платье, как другая полощет руки в кадке с отрубями для кур; лишь один начнет ходить – другой пищит от коликов в животе. И круговорот этот бесконечен и беспрерывен.

В доме теперь всегда были слышны детские крик и смех. Детские ножки торопливо ступали по двору, то и дело спотыкаясь и падая. Плач сменялся радостным хохотом, ругань – поцелуями, а обиды – прощением. Все они с малых лет знали, что матери необходимо помогать, поэтому у каждого были свои обязанности: кто огород полет, кто урожай собирает, кто ягоды моет, а кто таскает воду для полива из ближайшей колонки.

Спали дети в большой просторной комнате, на брошенных на пол матрацах, укрывшись тонкими махровыми одеялами. Родители ночевали в соседней комнатушке, гордо называемой спальней, где стояла большая кровать с настоящей периной и тугими подушками.

Укладывание спать было самым замечательным событием дня. Оно сопровождалось пронзительным и протяжным криком, причитаниями и уговорами. Дети, набегавшись за день, были совершенно обессилены. Их хватало лишь на то, чтобы вяло сопротивляться. Но и тут запал быстро кончался, как только Хана вносила в комнату огромный таз, куда наливала горячую воду. Здесь и наступало то приятное занятие, которого ждали весь день, – мытье ног. Настоящая помывка происходила раз в неделю, зато ежедневно мылись ноги. Начинали всегда с самого младшего. Он осторожно, с опаской, опускал ножки в таз, а старшие подбадривали его криками и возбужденным смехом. Мать мыла ножки горячей водой с мылом, потом тщательно вытирала полотенцем. Вымытый ребенок уже не имел права выходить из комнаты и тут же забирался под одеяло. Затем шла очередь другого, потом – следующего. И так, пока все ноги не были вымыты. Наконец в мутную серую воду погружала усталые стопы сама Хана, и теперь уж Ханох помогал ей смыть грязь. Когда и с ней было покончено, Ханох ополаскивал грязной водой свои конечности, пропахшие потом и телячьей кожей, и семейство погружалось в сон.

На ночь Хана ставила в детскую вместительный горшок. Наутро вокруг него образовывалась очередь из сонных ребятишек, причем последний, усевшись на горшок, обязательно проваливался попой в теплую жидкость. И почему-то процедура эта вызывала неизменно бурный восторг, поэтому каждый стремился встать позади очереди, чтобы окунуться в мочу. Завершением ночи и началом нового дня считался тот момент, когда Ханох торжественно выносил горшок и выливал его содержимое в компостную яму.

Еще важнейшим делом в жизни верненского еврея был поход в синагогу. В пятницу вечером, после изнурительной недели работы, люди собирались в священном доме, чтобы помолиться перед приходом субботы. Синагогальный служка Шмулик Ноздреватый – человек крошечного роста с длиннющей, до пят, бородой, – поет громко, старательно. Поначалу его голос звучит механически, как граммофон. Он читает длинный псалом, состоящий из ста семидесяти шести стихов, и молящиеся повторяют за ним как заведенные «Счастливы те, чей путь непорочен, следующие Торе Г-сподней…» Постепенно в его голосе появляются страстные нотки – это погружается он в молитву. Пока язык повторяет заученные с детства строки, мысли взмывают к душе, которая как раз в это время ведет свои переговоры с Господом. Она рассказывает ему о том, что в доме его, чистеньком и жалком, снова нет ни крошки хлеба. А жена его, толстая и рябая Роза, мать его десятерых детей, подрабатывает повитухой и делает незаконные аборты всем бабам в округе, хоть это и запрещено и ее могут в любой момент арестовать. А по ночам он, крохотный Шмулик, вяжет шапки из собачьей шерсти, потому что на жалованье служки семью не прокормить, и детей много, и, не допусти, Всевышний, Роза может еще принести пару-тройку, тогда хоть совсем ложись да помирай. А после субботы у него дай бог чтобы остался хоть маленький кусочек халы и дети не пошли в хедер голодные. А он заглянет в синагогу ненадолго, а потом отправится на рынок – будет пытаться продать свои шапки. Но берут их плохо: казахи и узбеки носят свои традиционные головные уборы – тымаки; русские – так те привыкли к сибирским холодам, здешние зимы для них не беда; остаются только заезжие крестьяне да свои, евреи. Но каждый день, измученный нищетой, бедный Шмулик упорно бежит на рынок в надежде, что сможет продать свою шапку хоть за бесценок, чтобы купить детям пропитание.

– Сколько за товар хочешь, брат? – спросит казах.

– Не из собаки, чай, шапка, жидок? А продаешь как будто из каракуля, – скажет русский.

– Ци кен мэн бакумэн а рабат?[21] – поинтересуется еврей.

Вот что рассказывает субботняя душа Всевышнему, так жалуется она на свою несчастную, искореженную жизнь, полную лишений, унижений и печали. И спрашивает она Его в гневе: Господи, где же Твоя справедливость? Где же Твоя доброта? Где же Твоя забота? И Всевышний слушает, кивает, нашептывает что-то ей ласково и вдыхает в нее немного радости и спокойствия. И возвращается она к Шмулику умиротворенная, чтобы смениться будничной душой, которая снова будет страдать и готовить новую порцию грустных рассказов, чтобы поведать их в субботу Богу…

Ханох стоит перед амудом[22] – невысокий, крепкий, с длинной седой бородой, в талесе[23] – и о чем-то горячо спорит с Богом, о чем-то просит, с чем-то не соглашается. Он говорит с Богом на равных, потому что он – еврей, правоверный еврей, отец большого семейства, честный человек. Вокруг него толпятся другие. И каждый лезет к Богу со своим – кто с просьбой, кто с укором, кто с благодарностью, а кто и с проклятием. Для всех желающих пообщаться с Всевышним нет места в синагоге. Молящиеся заполняют ближайшую крохотную улочку, и гул их монотонных голосов поглощает собой все вокруг, пугает, вселяет суеверный страх в соседей. Они боятся евреев, стараются обходить их места стороной – настолько необычен и страшен их разговор с Богом. Вся синагога рыдает. Рыдают почтенные старцы и совсем зеленые юнцы, только что прошедшие обряд бар-мицва[24]; серьезные отцы семейств и бездумные прохиндеи. У всех в голове только один вопрос: за что? За что ты караешь нас, Всевышний? За что тысячи лет мы вынуждены кочевать, бездомные, чужие на всякой земле? За что ты убиваешь нас, принося все новые и новые испытания, посылая все новых мучителей и истязателей, которые придумывают для нас новые пытки и страдания? И бросают евреи этот упрек Всевышнему и тут же замаливают его тысячью других молитв, каются в своих прегрешениях, срамных мыслях, словах и поступках, в горечи, доставленной родным, грубых словах, брошенных в сердцах, в непрощенных и затаенных обидах. Евреи молятся вдохновенно, изо всех сил пытаясь вымолить у Бога отпущение грехов. И, заходясь в экстазе, забывают они о своем укоре Господу, прощают Его жестокость и смиряются с Его волей.

– Ибер а йор ин Эрец Исраэль[25], – говорят евреи друг другу, расходясь по домам.

Глава десятая

С тех пор каждое утро мы начинали с партии в дурака. Я по-прежнему проигрывала, но уже не так безнадежно – оказывала сопротивление, и моей напарнице приходилось применять все больше и больше изворотливости, чтобы одолеть меня. Я училась запоминать карты, вычислять припрятанные козыри, провоцировать соперницу и сбрасывать ненужное в удобной для себя комбинации. Но этого было недостаточно, старуха раз за разом обыгрывала меня, хотя и не без труда.

Мне казалось, она была рада моим успехам. Чем труднее ей доставалась победа, тем ярче блестели ее глаза, тем розовее был румянец на щеках, тем более молодой и игривой она выглядела. Я же злилась все больше, хотя и заразилась игровым азартом и мечтала о том дне, когда смогу одержать законную победу.

После игры мы, как правило, продолжали сидеть в беседке до обеда, то есть до того момента, когда мне нужно было собирать вещи и уходить домой. Я приносила старухе бутерброды или фрукты, она благосклонно принимала пищу из моих рук. Больше она не пела, хотя я надеялась услышать ее пение. Она давно ничего не рассказывала, и я начала скучать по ее долгой, неторопливой истории, которую она внезапно прервала.

Чаще всего мы сидели и слушали курлыканье голубей или гортанные крики зеленых попугаев, которые недавно поселились в наших местах. Это были крупные птицы с длинными хвостами, зеленым оперением и оранжевыми клювами. На шее у них прочерчена яркая оранжевая борозда, как будто кто-то нарочно надел на них ошейник. Они гнездились в ветвях деревьев, на крышах домов, на заброшенных чердаках. Я любила наблюдать за ними, когда они садились на ветви высокого, старого пекана, срывали недозрелые орешки и, придерживая лапками, острыми клювами разделывали скорлупу, вынимали содержимое и с жадностью проглатывали. Людей попугаи не боялись, вели себя нахально и позволяли наблюдать за собой сколько заблагорассудится.

Однажды во время таких наблюдений моя подопечная сказала:

– Странное дело, Ева. Мы знакомы уже два месяца, и ты еще ни разу не обратилась ко мне по имени.

Я оторопела. Да, действительно, я не знала ее имени! Про себя называла ее «старуха» или просто «она», а к ней обращалась «на вы», без имени.

– И как же мне вас называть?

– Меня всю жизнь звали Лилией. Красивое имя, да?

– Красивое, – подтвердила я.

– Но ты зови меня тетей Лилей.

– Хорошо.

С тех пор как мы начали играть в карты, мысли о них не отпускали меня. По дороге домой я продумывала комбинации, анализировала партии и старалась понять свои ошибки. Да и дома голова моя была занята взятками и многоходовками. По ночам мне снились козыри и навязчивые двойки, от которых никак невозможно было избавиться.

Наконец через несколько недель ежедневных баталий наступил великий день. Как всегда, утром мы одолели тяжелый спуск по ступенькам и обосновались в нашей беседке. Тетя Лиля тут же вытащила из ящика колоду и принялась тасовать.

Первую партию я проиграла с треском. Вторую – без шансов. Сопернице моей, похоже, наскучило играть со мной.

– Последнюю – и все на сегодня, – сказала она.

Я раздала карты, открыла козыри – бубны. Сначала игра не предвещала ничего нового. Я играла вяло, безынициативно, и казалось, что исход предрешен. Карты мне выпали слабые, сплошь мелочь, но обрадовала козырная дама. Потом пришел и король, но я знала, что у противницы припрятан бубновый туз, а значит, я обречена, как обычно, на поражение.

В конце партии я осталась с козырной дамой и королем и валетом крестей, которого некуда было приспособить. Как обычно, я плохо рассчитала вариант и допустила ошибку: пошла с трефового валета, заранее ожидая проигрыша. Но тут тетя Лиля совершила неожиданный для нее маневр: вместо того чтобы отбиваться, она перевела козырного валета мне, так что мне пришлось отбивать две карты. Не веря своему счастью, я побила валетов козырной дамой и королем и победно закончила партию.

– Кажется, все, – сказала я робко.

Я впервые выиграла, и это был настоящий подвиг!

Старуха недовольно нахмурилась. Она держала в руках три карты и переводила обиженный взгляд с них на меня. Казалось, она не могла поверить в происходящее. Она – проиграла? Похоже, эта мысль не укладывалась в ее голове.

– Я есть хочу, – проскрипела она капризно.

– Сейчас принесу.

По дороге на кухню и обратно я радовалась, как будто меня пригласили на свидание. Я буквально ликовала, светилась от своей победы. Первая победа в моей жизни! Такой никчемной, бессмысленной жизни!

Я сделала бутерброды, аккуратно порезала овощи, красиво разложила фрукты, но когда зашла с подносом в беседку, тетя Лиля смотрела куда-то вдаль. Взгляд ее был задумчивым и почти безжизненным. Я тихонько тронула ее за плечо.

– А, ты… – Она растерянно взглянула на меня. – Пойдем домой.

– Но… Я принесла.

– Пойдем, говорю.

Я была не в силах противиться ее властному тону – развернулась со своим подносом и поплелась за ней домой.

– Жди меня здесь, – велела она, когда мы одолели трудный подъем по лестнице.

Я отнесла поднос с едой на кухню и осталась там же ждать тетю Лилю.

Через несколько минут я увидела, как из глубины коридора выползает ее согнутая почти что вдвое фигура. Было видно, что каждый шаг дается ей с трудом. Старуха еле передвигала одеревеневшими ногами, одной рукой опираясь на ходунки, а в другой держа небольшую вещицу.

Я подскочила, чтобы помочь ей дойти, и дотянула до кресла-качалки, в которую она плюхнулась с нетерпением. Немного отдышавшись, она сказала:

– Гляди сюда.

Вещица оказалась шкатулкой – очень красивой, из дорогого дерева, покрытого темной краской, с золотой инкрустацией на крышке и витиеватым орнаментом по бокам. Старуха открыла ее, и я заметила, что внутри шкатулка отделана не хуже, чем снаружи: красный бархат, наверняка приятный на ощупь, плотно прилегал к стенкам.

Недолго поковырявшись в своей коллекции, тетя Лиля выудила кольцо.

– Вот, бери.

Я не могла поверить своим глазам! Это было старинное кольцо из черненого серебра с замысловатым орнаментом и большим камнем посредине. Не такое, как в рекламе, а намного лучше!

– Я не могу это взять, – сказала я твердо.

– Бери, дура. Ты выиграла.

– Что за ерунда! – вскрикнула я. – Мы же не на деньги играли, а так просто. И вообще, зачем вы мне это показываете? Вот потеряете что-нибудь, а я потом виновата буду!

– Бери, дура! Просто так играют только идиоты! – Старуха раздраженно прикрикнула на меня. – Если я говорю бери, значит бери. И не перечь мне!

– Нет, нет и нет! Я такие подарки не принимаю.

– Это не подарок. Это награда.

– Да вы с ума сошли! А что скажет Рома? Да он убьет меня, если узнает!

– Не убьет. Ему это не интересно. Да и вообще, я умру, а оставлять это некому. Пусть и у тебя что-нибудь будет на память.

– Вы это серьезно говорите?

– Абсолютно.

Все еще не веря ее словам, я взяла кольцо в руки. Оно было небольшое, изящное и совершенно не похожее на все, что я видела в витринах дорогих магазинов.

– Нравится?

– Очень.

– Надень.

Я нацепила его на безымянный палец. Ну, чисто королева!

– Вы уверены в том, что вы делаете?

– А что, ты решила, что я выжила из ума?

– Нет, но…

– Я, вообще-то, голодная. Поди, принеси мне чего-нибудь.

Я снова побежала на кухню, не переставая любоваться кольцом, подхватила поднос и вприпрыжку вернулась к старухе.

– Присядь тут, – она указала на диван. – Рассказывать буду.

* * *

Когда резник Сухощевский скончался, его место занял Тувья Ицикович, который недавно переселился с семьей из города Ковно. Во дворе своего дома он резал скот, а жена его Муся, смуглая женщина с искрящимися лукавыми глазами и белоснежными зубами, улыбчивая, подвижная и постоянно беременная, помогала в торговле. У нее были звонкий голос и сильные, быстрые пальцы. Голову покрывал традиционный чепец, а взгляд был одновременно насмешлив и жесток. Казалось, внутри у нее всегда живут двое: будущий ребенок и ядрышко смеха.

Отец резал кур мастерски: крепко брал птицу, прижимал ей одной рукой крылья, открывал горло – и одним быстрым движением свободной руки перерезал глотку. Важно было убить животное сразу же, чтобы оно не испытало страха. Если смерть не наступала мгновенно, то такое мясо обычно было невкусным, жестким, сухим, оттого что мышцы становились напряженными, теряя свою мягкость. Хозяйкам это не нравилось, они ругали резника за недобросовестную работу.

Потом убитую птицу передавали Мусе. Та ловко сцеживала лишнюю кровь, обдирала перья, потрошила и обмывала в соленой воде. Потная шея ее была облеплена перьями, руки испачканы в крови, передник покрыт слизью, калом, прилипшими кусочками мяса. Во время работы она болтала без умолку, успевая показать свои белые зубки и хитрые глазки.

Залмана как старшего мать с детства приучила к своей работе. Тот не любил кровавого занятия, всячески пытался отлынивать, вырывался и убегал. Но в конце концов, усвоив несложную науку разделки птицы, делал положенное спокойно, быстро и без эмоций. Помощником он стал отменным, хотя и не любил своего дела.

Толковый мальчик, он схватывал все на лету, быстро учился, но еще быстрее соображал. Его пытливому уму категорически не хватало тех скудных впечатлений, которые дарила провинциальная жизнь еврейского местечка. Ему хотелось узнать то, что находилось за пределами этого закрытого, глубоко традиционного, отсталого мирка.

Больше всего любил он, усевшись по-турецки под старой липой, перебирать камешки. Его смышленое личико с некрасивыми, грубоватыми чертами и огромным носом выражало крайнее напряжение. Он даже высовывал язык и облизывал губы, как всегда делал, когда был занят серьезным и важным делом, требующим максимальной отдачи. Руки его – проворные, цепкие – ловко перебирали цветные камешки, а глаза бегали от усердия и сверкали. В них отражался отблеск камней. Он любил собирать, раскладывать маленькие камешки, составлять из них фигурки людей и животных, деревья, цветы, листья… Мать часто заставала его за этим занятием и всегда бывала недовольна. «Лучше бы делом занялся!» – кричала она.

А еще кроме камешков Залман очень любил собирать и сушить цветы и разноцветные перья, если удавалось их найти. Да, не мужское занятие, он признавал это с горечью. Но ему нравился их едва уловимый запах, их нежность и мягкость. Цветы полагалось высушивать внутри книг, но так как книг в доме было немного и все они были исключительно религиозного содержания, то приходилось хранить цветы прямо в Священном Писании. К счастью, отец никогда в святые книги не заглядывал, потому что читать не любил, а молитвы знал наизусть.

Камешки и цветы были разных форм и оттенков. Ими можно рисовать картины – настоящие, живые! Вот великолепные древние горы. Они равнодушно смотрят на людей, суетливо копошащихся у их подножия. Вот проскочил конь, воздушный, сильный. А здесь проплыло и исчезло облако – его нещадно выжгло солнце. Солнце в этих краях не жалело ничего и никого: ни полей, ни рек, ни растений, ни животных… А уж людей тем более! Убийственное пекло уничтожало посевы, выжигало цветы и испепеляло землю, а люди и скот падали без чувств от его жестоких лучей.

Мальчик погружался в свой выдуманный мир, который жил по его законам. В нем не было горя и унижения, обид и незаслуженных упреков. В нем не было всего того, что так угнетало его в мире настоящем: материного фартука, липкого от крови, грязных перьев, облеплявших все вокруг, нестерпимого предсмертного кудахтанья кур.

Однажды, сидя в своем укромном месте, он увидел маленькую точку, которая появилась из-под заходящего солнца. Ему показалось, что это телега. Он присмотрелся. Телега приближалась быстро, как будто летела по воздуху. Нет, вдруг сообразил он. Это не телега. Это автомобиль! Автомобиль? В их городе? Он попытался измерить его пальцем: тот рос буквально на глазах. Сначала чуть доходил до уровня его большого пальца, потом стал втрое больше.

Залман не успел опомниться, как автомобиль оказался совсем близко. Так близко, что мальчик едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не быть раздавленным его колесами. Автомобиль пронесся мимо него, поднимая за собой огромный столб пыли. Залман потер ушибленный зад и медленно поднялся на ноги. На том месте, где еще несколько секунд назад он сидел, сооружая картины, остались жалкие осколки и рассыпавшаяся труха от сухих цветов.

…Через четверть часа Ардальон Ардальоныч Пухов сидел в своем кабинете и размышлял. Это был невысокий бледнолицый человек средних лет с блеклыми серенькими глазками, хитро щурившимися из-за пенсне, светлыми жидкими волосами и острым носом; очень аккуратный, гладко выбритый, надушенный, в хорошо сшитом и ладно сидящем сюртуке, с накрахмаленным белейшим платочком, выглядывавшим из верхнего кармана, и начищенных до блеска сапогах. Ардальон Ардальоныч производил самое положительное впечатление, но опрятностью своей и безупречностью манер вызывал смутное малообъяснимое чувство опасности. Он был из тех людей, что твердо верят: лучше запачкать совесть, чем сапоги. Царским указом он был назначен управляющим по Туркестанской области еще в 1905 году, и с его появлением по округу прошел страшный холодок.

Первым делом Пухову не понравилась «вольность» местного населения. Привыкший к жесточайшей дисциплине, вымуштрованный донельзя, Пухов не признавал никакой свободы, знал лишь силу кнута и ружья.

Он велел вызвать атамана местного казачьего войска генерала Крупнова. Генерал ввалился в чиновничий кабинет тяжелой поступью стареющего богатыря. Это был здоровенный детина исполинского роста и еще более громадного веса, с большими жирными усами и жестким властным взглядом. Крупнов отличался крутым нравом и тяжелым кулаком. Жил он уединенно, кроме прислуги, старой кухарки Марфы да лакея Ивана, в доме его не было никого. Старый вояка, он столько пережил на своем веку, что иным хватило бы на десять жизней.

Пухов долго беседовал с генералом, выяснял подробности местного управления. Узнал он вот что: казаки в целом, если не брать некоторые неприятные инциденты, жили с местным населением мирно. Те платили положенную дань, а казаки, в свою очередь, обязались поддерживать порядок. Жили они вполне обособленно в своих хуторах, вмешивались в местные проблемы редко и исключительно по крайней нужде. В конфликты не вступали, разве что кто отказывался платить оброк. Тогда рубили нещадно, но справедливо. Пухов слушал – и хмурился. Ему такое положение дел не нравилось. Ему хотелось страха.

Они шептались с Крупновым как заговорщики, громко чокались рюмками с водкой, налитой из изящного графинчика, который Пухов ловко выхватил из буфета, чмокали и хихикали, оглядываясь по сторонам, будто опасаясь, что кто-то за ними подглядывает.

А после этой встречи край потрясла цепь кровавых разбойных нападений.

Казаки ворвались в Верный внезапно, рано утром, когда город только просыпался и вступал в свой привычный жизненный ритм. Они появились – на конях, с шашками, с нагайками и ножами за поясом – и принялись рубить всех, кто имел несчастье оказаться на их пути. Улицы солнечного города были залиты кровью, наполнились криком и стоном. Люди пытались увернуться от жестоких ударов, бежали кто куда, не разбирая дороги, сталкивая слабых и топча их, телами своими защищали детей, старались спрятать их в безопасное место. Казаки врывались в дома, громили, грабили, били посуду, рвали в клочья одежду, перины и подушки и пускали по ветру пух и перья, казалось, будто улицы покрыты снегом; сворачивали шеи курам, резали баранов, душили кроликов, закалывали свиней. Били мужчин, убивали стариков, насиловали женщин. Особенно усердствовали они, когда дело доходило до «инородцев».

Добрались они и до резника. Дом его был зажиточным, с нарядными ставнями на окнах. Вышел седой крепкий хозяин, Тувья Ицкович, с ружьем на плече. За ним, сжавшись от страха, стояла его вечно беременная жена Муся с детьми. Хозяин взглянул в глаза атамана казаков с жутким шрамом во всю щеку.

– О-хо-хо, – захохотал порезанный, – ты что ж, драться вздумал? О-хо-хо, – заржал он во всю глотку, и хохот его подхватили остальные всадники, – а ну-ка, казаки, устроим ярмарку!

С диким криком кинулись они на Тувью, искромсав его в секунду на куски. Женщина и дети заорали от ужаса, но спасения им не было. Казаки набросились на несчастных, принялись выгибать руки и задирать юбки. Дети кричали, мать умоляла пощадить их, но никто не слышал их стонов.

Вдоволь порезвившись, казаки исчезли так же внезапно, как и появились. Верный погрузился в траур.

Залман был единственным из всей семьи, кому удалось пережить погром. Мать как раз отправила его в подвал за сушеными яблоками, когда во дворе их дома появились казаки.

– Блайб дортн! Оставайся там! – успела она крикнуть на идиш так, чтобы погромщики не разобрали.

В узкую щель в потолке Залман смог разглядеть происходящее. Он видел, как убивали его родителей, видел, как надругались над их телами. Видел застывших навсегда маленьких братьев и сестер, видел ужас в их мертвых глазах. Он видел и запоминал, видел и запоминал, видел и запоминал…

Чтобы никогда не забыть.

Спустя несколько дней главы еврейской общины Верного собрались в доме Ханоха. Старый реб Моше с трясущимися руками, маленький Шмулик и сам Ханох сели у стола, чтобы обсудить произошедшее накануне. Это был самый жестокий погром в истории города. Более половины еврейских семей пострадали. Некоторые счастливчики отделались тем, что потеряли скот и имущество. Те, кому повезло меньше, потеряли жизнь. Решено было передать нуждающимся все деньги, собранные общиной, и бедный Шмулик, печально вздохнув, вынужден был согласиться.

Но оставался еще один важный вопрос: что делать с десятилетним бездомным сиротой Залманом Ициковичем? Как найти ему новую семью? Как найти ему новый дом? Все трое долго и мучительно обсуждали эту тему, но никак не могли прийти к решению. Наконец, в их тяжкие раздумья вмешалась Хана. В другие времена это вызывало бы форменный скандал – женщина не имеет права встревать в мужской разговор! Но худенькая, скромная Хана вдруг проявила отчаянную смелость и заговорила:

– Я готова взять мальчика в семью и растить его так, как будто это мой родной сын.

Мужчины с удивлением взглянули на нее. У Ханоха и Ханы уже пятеро своих детей, да Хана еще и в положении. Как тут взять еще одного ребенка?

– Ты уверена в своих словах? – спросили мужчины.

– Да, я уверена.

Так Залман стал частью семьи. Было решено, что он будет учиться в ешиве у меламеда Шолейма, куда ходили старшие дети Ланцбергов. Обычно ученики, которых называли бохерами, были мальчики из бедных семейств, прилежные в учебе. Они отправлялись для получения образования в хорошие, престижные ешивы, откуда выходили учеными, уважаемыми людьми. Чаще всего судьба их была предопределена: они женились на дочерях состоятельных евреев, которые считали за честь породниться с талмудистом, а сами продолжали всю жизнь штудировать Тору. Но до женитьбы еще нужно было как-то дожить, а это было непросто, поэтому влачили несчастные ешиботники самое жалкое существование и выживали за счет пожертвований местных жителей. Спали в синагоге, подложив руку под голову, на жестких деревянных скамьях. Зимой дрались за место у печки, и считалось большой удачей урвать себе немного тепла. Одежду они получали от сострадательных сограждан и всегда в неподходящее время: в начале лета им доставались теплые зимние вещи на вате, а поздней осенью – летняя одежда и обувь. Зимой они мерзли, а летом потели вдвое сильнее, чем богатые люди. Они влачили это жалкое существование из года в год, до двадцати лет, штудируя Талмуд. Но в распоряжении Залмана имелась крохотная комнатка с кукольным окошком и громадной кроватью, занимавшей большую часть «хором», с мягкой, толстой и воздушной периной и огромной подушкой, которую Хана собственноручно набивала гусиным пухом и куриными перьями.

Ешива располагалась прямо в домике меламеда[26] Шолейма, крошечном, убогом, с низкими потолками и земляным полом. Кажется, некогда, давным-давно, домишко был окрашен в желтый цвет. Теперь он глубоко врос в землю, а его маленькие окошки едва пропускали дневной свет. В жилище меламеда все находилось в движении: по полу и стенам ползали тараканы и муравьи; под потолком копошились летучие мыши; нечистая постель хозяев дома, казалось, тоже шевелилась от бесчисленных клопов; со всех сторон сновали дети; жена меламеда, Браха, все время была занята какой-то работой по дому, да и сам учитель бегал из одной комнаты в другую, чтобы уследить за всеми учениками.

Учитель Шолейм был рано поседевшим кудрявым красавцем с задумчивым видом и энергичными движениями. Работу свою выполнял добросовестно скорее от безысходности, чем от большого интереса, но детей любил. Все соседские девчонки сходили от него с ума. Жена же его, Браха, могла бы служить олицетворением тупости и уродства – крупная, тяжеловесная и злая, с плохими зубами и землистым цветом лица. Она выросла в семье богатого закупщика хлеба, но в силу катастрофической некрасивости успехом в обществе не пользовалась, а энергию свою направляла на чтение. Дело это, в ту пору запретное, а для женщин в особенности, она совершала в большой тайне, панически боясь разоблачения. Может быть, именно поэтому так сурово она обходилась с учениками, которых ловила при этом срамном занятии.

На ее счастье, в городе появился нищий молоденький меламед, который скорее прельстился ее наследством, чем глубокими знаниями, поэтому и предложил ей руку и сердце. Во время предсвадебной лихорадки папенька ее скоропостижно скончался. А после его смерти вскрылись многочисленные долги, главным образом азартного свойства, и таким образом накопленные миллионы ушли в неизвестность, так и не побывав в красивых руках меламеда. Говорят, именно тогда и поседел он, обнаружив себя в одно прекрасное утро мужем злобной уродины, да еще и нищим, как последний бродяга.

Огромная, словно слониха, Браха неуклюже передвигалась по дому, ни на минуту, правда, не прекращая работы. А работы было много: она пекла медовые пирожки с «глистовой»[27] травой, варила сласти – горох и сладкий горошек, которые у нее каждый день покупали ученики, вела полностью все хозяйство и беспрестанно качала ребенка – крошечную девочку, которая, несмотря на свои полтора года, еще не ходила. Это было их единственное выжившее дитя, и родители обожали ее и трепетали над ней, как над чахлым цветочком. Ее колыбель была увешана всевозможными амулетами, талисманами и каббалистическими заговорами. А сама она, с вечно мокрым ртом, в замызганной от слюны рубашечке, имела вид жалкий, даже жалобный. Это некрасивое маленькое создание вызывало смешенное чувство отвращения и сочувствия.

Но главной задачей жены меламеда было прикрикивать на учеников. В этом она достигла истинного мастерства, так что дети ее боялись и старались лишний раз не попадаться на глаза.

Залман оказался прилежным учеником. У него были отменная память и завидная усидчивость, он обладал редким для молодого человека умением добиваться поставленной цели, даже если она кажется скучнейшей и бессмысленнейшей, как, например, заучивание наизусть очередной главы Торы со всеми комментариями. Залман терпеть не мог свои занятия, но привык доводить начатое до конца, а значит, собственное самолюбие не позволяло ему оставить невыученным урок.

Голова его была забита всевозможными цитатами из Священного Писания, но душа принадлежала совсем другой религии. Он был страстным и тайным поклонником учения Маркса и мечтал вступить в ряды социалистической партии. Об этом мало кто знал, но среди учеников была налажена целая подпольная сеть по передаче запрещенной литературы. Соблюдая строжайшие правила конспирации, ешиботники передавали друг другу контрабандные книги и, пользуясь специальными шифрами, вели между собой тайную переписку. Одному Богу известно, как удалось Залману достичь самого верха подпольного движения, но факт остается фактом: у него на руках была записка содержания почти интимного от самого вождя в изгнании В. И. Ленина. Нервным быстрым почерком в послании было написано следующее:

«Дорогой товарищ! Так держать! Не склонять головы перед опасностью и биться до окончательной победы революции!»

И подпись: «Ваш Ленин».

При этом слова «революция» и «товарищ» занимали почти половину строки, витиеватые буквы растягивались, будто пружина, и от этого обретали особенное, великое звучание.

Эту записку Залман хранил в специальной коробочке, которая висела на груди, и каждый вечер, словно молитву, перечитывал слова Учителя.

Однажды случилось ужасное: жена меламеда поймала одного из учеников за чтением фривольного любовного романа зарубежного автора по фамилии Мопассан. Конечно, образованная Браха слышала об этом писателе, но вынести такой позор в собственном доме не могла и восприняла произошедшее как личное оскорбление. Книжка была написана по-русски, что было вдвойне преступно, ведь в школе строго воспрещалось говорить на ином языке, кроме идиша или иврита. И что самое отвратительное, гадость эта лежала поверх раскрытого Талмуда!

Что тут началось! Браха кричала, как раненый зверь, вспоминая все беды и болезни, о которых она когда-либо слышала, и призывая их на голову несчастного. Провинившегося ученика подвергли тягчайшему допросу, даже голодным пыткам, но он так и не признался, где добыл эту заразу, кто снабдил его этой мерзкой литературой и как вообще пришло в голову ему, сыну почтенных родителей, читать подобное, с позволения сказать, сочинительство. Но больше всего возмутило жену меламеда то, что на обложке книги была нарисована дама. Нет, упаси боже, не голая, а вполне приличная дама, в шляпке и с зонтиком, но – о ужас! – она кокетливо приподняла юбочку, из-под которой выглядывала тонкая ножка. Такого возмутительного безобразия жена меламеда, уродливая Браха, вынести не могла, и преступника было решено наказать по всей строгости, а именно: сообщить родителям, на неделю отстранить от занятий и заставить сто раз переписать от руки сцену передачи евреям Священной Торы, чтобы навсегда вбить в мятежную голову понимание ценности этой великой книги.

О, если бы знала она, эта несчастная, убогая Браха, какие мысли, какие намного более опасные идеи обуревают учеников ее мужа, какие коварные, жестокие планы роятся в этих скромно потупленных головках, старательно зубрящих Тору… Та страсть, что овладела их умами, была гораздо сильнее, гораздо мощнее, чем невинное детское желание проникнуть в мир взрослых. Это была страсть к разрушению, возникшая и выросшая из многовекового унижения, из боли и страха, въевшихся в кожу. И она, эта страсть, искала выхода…

Браха с силой выволокла провинившегося ученика на середину комнаты. Им оказался лопоухий худой мальчишка по имени Давид. Он печально и обреченно уронил голову, ожидая страшного наказания. Рядом с ним стояла Браха с налитыми кровью глазами. Ее муж, учитель Шолейм, кажется, был напуган не меньше детей. Он сжался в уголке, опасаясь гнева супруги. Браха визжала и топала ногами, призывая на голову преступника различные беды и наказания. Наконец она устала кричать и спросила тихим, зловещим голосом:

– Скажи мне ты, маленький ублюдок, откуда у тебя это?

Мальчик молчал. Молчали и все остальные дети.

Залман вжался в стену, ожидая, что кулаки Брахи обрушатся на его голову. Ведь это он дал Давиду злополучную книжку! И, кроме того, снабдил ее соответствующими комментариями.

Мальчик молчал.

– Швындлер![28] Эпикойрес![29] Подонкес![30] Зындыкер![31] Дети, повторяйте за мной. Давид эпикойрес. Давид подонкес. Давид зындыкер. Ну, быстро! Швындлер! Эпикойрес! Подонкес! Зындыкер! Дети, повторяйте за мной. Давид эпикойрес. Давид подонкес. Давид зындыкер. Ну, быстро!

Он не помнил, что еще говорила Браха. Она ревела и безумствовала, она билась в истерике, она изобретала новые ругательства и привлекала все новые кары. Ее буйное воображение не знало границ.

Когда Залман осмелился открыть глаза, то увидел нависшую над ним уродливую физиономию.

– А ты что молчишь, придурок? Давай повторяй. Давид эпикойрес, Давид! Ну, повторяй!

Залман огляделся. Дети молчали. Никто не осмеливался раскрыть рта.

– Повторяйте за мной, идиоты! – визжала Браха. – Не то убью всех!

Дети молчали.

– Хорошо, – прошипела она. – Сделаем по-другому. Ты! – заорала она на Давида. – Снимай штаны!

– Не надо… – пробормотал Шолейм.

Но Браха даже не обратила на него внимания.

Мальчик молча повиновался и снял брюки.

– Теперь снимай сюртук.

Он молча снял сюртук. Обнаженный, он стоял перед классом, униженный, стыдливо сжавшийся.

– Теперь глядите, что я сделаю.

Она подошла к обреченному и смачно плюнула на его склоненную голову.

– Так будет со всяким! – торжественно объявила она.

И в эту секунду раздался некрепкий, ломающийся голосок:

– Давид эпикойрес, Давид подонкес, Давид зындыкер.

Это был голос Залмана.

– Молодец! – похвалила Браха.

Другие голоса, сначала тихо, но с нарастающей силой, подхватили:

– Давид эпикойрес, Давид подонкес, Давид зындыкер!

И громче других звучал тонкий и неровный голос, исходящий из тщедушной груди:

– Давид эпикойрес, Давид подонкес, Давид зындыкер.

И первым подошел он и плюнул в несчастного.

– Давид эпикойрес, Давид подонкес, Давид зындыкер!

И так совершил он свое первое предательство…

Глава одиннадцатая

– О, нет! Мой новенький автомобиль! На нем такая ужасная царапина! Что же делать?

– Вы неудачно припарковались и у вас жуткая царапина на капоте? Милые детки проехали на велосипеде, и вот результат: крыло поцарапано. У вас есть кот? И он неудачно приземлился на крышу вашего новенького авто? Вы тоже устали от этих страшных царапин?

– О, да! Эти царапины просто сводят меня с ума!

– Не проблема! Теперь с «Супермэджистикантицарапином» у вас не будет царапин на машине! Всего двенадцать литров нашего «Супермэджистикантицарапина», и ваша машина сияет как новенькая!

– Я не верю! Это просто невероятно!

– Пришло время поверить! «Супермэджистикантицарапин» творит чудеса!!! Вот, выливаем на тряпочку всего двенадцать литров этого фантастического средства, протираем хорошенько, и ваша машина просто счастлива!

– Не может быть!

– Да-да! Но это еще не все. Закажите сейчас «Супермэджистикантицарапин» – и вы получите еще один совершенно бесплатно.

– Невероятно!

– Но и это еще не все! Купите «Супермэджистикантицарапин», получите второй в подарок, а к нему еще комплект наших тряпочек. Что? Вы еще не пробовали наши фантастические тряпочки? Тогда вы вообще ничего в жизни не пробовали! Наши тряпочки состоят из ста процентов натуральных материалов, они не бьются, не рвутся и не стираются!

– Не может быть!

– Еще как может! Наши супертряпочки и наш «Супермэджистикантицарапин» – это ваше спасение! Закажите сейчас, закажите сразу же пять штук, и вы получите все это по совершенно невероятной цене! Всего сто девяносто девять долларов плюс доставка, и наш фантастический «Супермэджистикантицарапин» и набор офигительных супертряпочек будут вашими! Спешите!

– Ага, разбежалась! – сообщила я телевизору и нажала на кнопку выключения. – Последние сто девяносто девять долларов на ваш антицарапин потрачу!

Настроение у меня, надо сказать, было отличное, поэтому даже рекламу антицарапина я посмотрела с удовольствием. В тот день я получила зарплату. После продолжительного безденежья, после мучительного отчаяния, после долгого ожидания наконец получила плату за свою работу! Я была горда собой и очень счастлива.

Как договаривались, половину сразу же отдала матери. За квартиру заплатить, продукты купить, кредит выплатить… Да мало ли какие расходы в семье! Я была очень довольна, что принимаю участие в планировании общего бюджета. Я стала добытчицей, и этот факт резко поднял мою самооценку.

Вторую половину зарплаты я совершенно безответственно сняла со счета и положила в свой кошелек, хотя и знала, что делать этого не рекомендуется: во-первых, небезопасно, а во-вторых, соблазнительно. Но мне было наплевать. Я не могла отказать себе в удовольствии владеть собственными, заработанными честным трудом деньгами и решила отправиться за покупками.

Я не покупала себе одежду уже примерно лет сто, и столько же времени не заходила в магазины. Даже побаивалась их немного. Ну, что я буду делать в модном бутике? Прикидываться, что решила купить кофточку за половину моей месячной зарплаты? А в большом сетевом магазине буду изображать из себя занятую деловую женщину, которая заглянула на полчаса, чтобы второпях выбрать себе костюм? Нет, делать в магазинах мне было нечего.

Но сегодня я готова была пренебречь своими устоявшимися принципами и отправиться за покупками. Впервые за много месяцев мне хотелось быть красивой. Захотелось накрасить губы, встать на каблуки, надеть тяжелые бусы. Захотелось сменить прическу, сделать маникюр… Да мало ли чего может захотеть молодая женщина, которая вчера получила зарплату! Да, весьма скромную. Да, маленькую даже. Но все-таки свою собственную, лично заработанную!

Я стояла перед зеркалом и примеряла несколько комплектов одежды – джинсы, шорты, рубашки… Еще и платье зачем-то взяла с собой в кабинку. Я – и платье! Даже смешно стало. В последний раз я надевала платье примерно тогда же, когда купалась в ванне. Но тем не менее оно лежало рядом со мной, ожидая своего часа быть примеренным.

Да, я сильно поправилась с тех пор, как в последний раз заходила в магазин. Привычный размер мне был теперь мал, из штанов вываливались валики жира, и бюстгальтер явно жал. Почему я раньше этого не замечала?

Я придирчиво разглядывала себя в зеркале. Редко выдается возможность посмотреть на себя беспристрастно и в полный рост. Я была невысокой, коренастой, ширококостной. Тонкие губы, толстые руки, кожа неровная и нечистая, волосы – мягкие и непослушные… Разве что щиколотки… Тонкие и изящные, они эффектно выделялись на фоне целлюлитных ляжек.

Вдруг мне вспомнились слова старухи: «Это тело мне не принадлежит». Ведь правда. Это тело мне не принадлежит. Эти широкие бока, эти длинные бесформенные груди, эти ноги, покрытые волнами подкожного жира, – все это чуждо мне. Почему у меня не зеленые глаза, а темно-карие? Почему у меня не прямые волосы, а волнистые? Почему у меня не длинные тонкие пальцы, а короткие и толстые? Только щиколотки. Их бы я ни за что не поменяла.

Продавщица деликатно постучала в дверь кабинки. Я спохватилась, что, наверное, примеряю вещи уже не меньше четверти часа, и наскоро оделась.

– Ничего не подошло, спасибо.

Она равнодушно пожала плечами, а я вышла вон из магазина.

Я еще немного погуляла по торговому центру. Ничто не привлекало внимания, пока я не подошла к страшно дорогому модному бутику, в сторону которого никогда не смела взглянуть. Пачка денег в кошельке действовала ободряюще, и я решилась перешагнуть порог страшного логова разврата. Вежливая продавщица предложила помощь, но я от нее еще более вежливо отказалась. Я разглядывала цветные витрины, залитые ярким светом ламп, любовалась замысловатыми полками и шкафами, в которых аккуратно и чинно висели брюки, юбки, блузки и платья… Даже манекены в этом магазине сверкали роскошью и стилем!

Смешно с моей зарплатой делать покупки в этом магазине! Я тяжело вздохнула, и все же решилась.

– Покажите мне вон тот шарфик.

– Вот этот? С удовольствием.

Я взяла в руки небольшой шелковый шарф сложного розового цвета с фиолетовыми вставками. Продавщица аккуратно повязала его мне вокруг шеи. Нежный розовый цвет освежил кожу, эффектно оттенил темные волосы, смягчил свисающие складки на скулах… Я увидела, как мои глаза заблестели и щеки покрылись румянцем. Я понравилась себе!

– Сколько он стоит?

Продавщица порылась в компьютере и назвала цену. Я пошатнулась.

Шарфик был мягким, нежным, невероятно шедшим мне…

– Я возьму.

Я вышла из магазина с крошечным пакетиком, завязанным тонкой ленточкой. Кошелек, набитый деньгами, больше не обжигал руки и скромно лежал в сумке. Никаких планов на покупки у меня больше не было – шарфик стоил четверть месячной зарплаты. И все же я была довольна! Ни складки жира, ни рвущиеся по шву брюки не могли испортить настроения. Я была по-настоящему счастлива и, решив ни в чем себе не отказывать, купила еще пачку сигарет.

* * *

…В Верном существовал революционный кружок. Еще во время революции 1905 года его участники вели активную подпольную деятельность. Они развешивали на столбах листовки, вербовали сторонников, писали манифесты, но действовали осторожно и скрытно. Лидером кружка был ссыльный рабочий, тайный посланник мирового интернационала Иван Духов – молодой еще человек с нервными, тонкими чертами лица, крючковатым носом и быстрыми, неприятными движениями. Он вечно обливался соплями и вытирал мокроту пальцами, отчего от него пахло грязью и болезнью. Духов ни минуты не сидел на месте. Он то скакал, словно козел, то бегал по кругу, точно петух, а если и садился, то немедленно принимался черкать на бумаге бессмысленные каракули или примитивные и неприличные рисунки. Лицо его тоже находилось в постоянном движении – то язык высунет, то глаза выпучит, то примется ковырять в носу и без того нечистыми руками. Это было нервное, уродливое лицо: нос длинный, волнистый и кривой, глаза маленькие, воспаленные, а рот, тоже перекошенный, почти лишен губ. Духов сильно хромал на левую ногу, поэтому правая часть его тела безвольно болталась во время ходьбы. Он передвигался крайне неровной походкой, и казалось, что вот-вот непременно упадет и расшибется. Важным атрибутом его внешности была культяпка, замотанная в грязную тряпицу. Слухи, бродившие в революционном кружке, повествовали о том, что кисть руки великий человек потерял во время жестоких пыток в царских застенках, и этот факт придавал Духову еще больше авторитета.

Но как только Духов начинал говорить, он сам, а вместе с ним и все вокруг будто бы преображалось. В глазах окружающих он становился почти красавцем, а какая-нибудь нищая комнатка, где происходило собрание, еле освещенная чахлой свечкой, казалась, по меньшей мере, апартаментами императора. Говорил он пламенно, долго и резонно. Знаниями обладал громадными, цитировал Платона и Ницше, вычитывал целые главы из Маркса и статьи Ленина. И хотя в партии революционеров было не слишком много членов, среди них Духов пользовался авторитетом беспрекословным, его слово было законом, а прихоть – приказом.

– Счастье – это право и объективная цель жизни человека, – провозглашал он своим глубоким, красивым голосом, так контрастирующим с безобразной внешностью, – абсолютная свобода, возможность для каждого делать беспрепятственно все, что он захочет, – вот условия счастья. Вся система законов, противоречащих человеческой природе, была создана одним классом людей, а именно буржуазией, желающей руководить остальными и использовать их для своей пользы; весь этот класс в целом ответствен перед нами за настоящее искусственное и печальное положение вещей. Мы обязаны порвать с прошлым, уничтожив класс экспроприаторов и тем самым окончательно разрушив оковы, как социальные, так и моральные…

Мы обязаны создать общество, свободно основанное на коммунальном владении всеми благами; в этом обществе не будет места религии и иным формам контроля. Все решения будут приниматься коллективно, а достигнутое будет делиться поровну, каждому по потребностям.

Словам этим молодые революционеры внимали, словно откровению свыше. Вчерашние ешиботники и темные, угнетенные крестьяне, они обожествляли своего героя, который, казалось им, нес истинный свет в царство тьмы и печали.

– Готовы ли вы ради достижения наших целей пожертвовать собой? – вопрошал он. – Готовы ли вы ради всеобщего счастья пойти на убийство?

– Готовы ли вы ради блага народа отречься от своих родных, от своего прошлого, от своего имущества?

И на все вопросы юные революционеры неизменно отвечали одно:

– Готовы!

Идеи эти, совершенно, впрочем, не новые, хоть и привлекательные, ложились на очень хорошо подготовленную почву. Еврейские мальчики, привыкшие с младых лет изучать Тору, умевшие разбираться в сложных, каверзных хитросплетениях Священного Писания, знавшие учения пророков и мудрецов и толковавшие их по собственному усмотрению, нередко споря не только с учителем, но и с самим Богом; эти дети, тренировавшие свой мозг с тех пор, как только научились читать, и не имевшие практически иных навыков, кроме умственной деятельности; отпрыски угнетенных семей, чьи предки шкурой своей помнили розги царских жандармов и удары казацких сабель, а сердцем своим скорбели по тысячам невинно замученных разъяренной толпой, – эти дети с жадностью бросались на идеи равенства и братства, поглощали их со звериным аппетитом, потому что в них лишь видели спасение из нищеты и унижения.

Детям этим, привыкшим находить удовольствие и развлечение в кругу своей семьи, за обеденным столом, ритуальным обрядом или молитвой в синагоге, вдруг открылся новый мир, где было место не только ежедневным и многочасовым воздаяниям благодарностей Богу, не только обязательным церемониям, но и простым человеческим беседам с другими людьми, неевреями, с теми, кого презрительно называли гоями, и общение с которыми если и не запрещалось, то считалось чем-то не вполне кошерным, пачкающим светлое имя правоверного еврея. Если до того сердце этих мальчиков наполнялось восторгом от изучения Торы и проникновения в ее тайну, то теперь радостью было узнать, например, что на свете есть множество наук, стран и религий; что есть миллионы людей разной наружности и культуры; что существуют море, пароход и железная дорога. Если раньше Тора заключала в себе целый мир и раскрывала его своей мудростью, то теперь мир казался больше и сильнее Торы, и он объяснял ее, а не наоборот. Если раньше существовала лишь любовь к Богу, то теперь появилась любовь к женщине…

Они собирались в сыром подвале с крохотным окошком под низким потолком. Это был заброшенный склад в прошлом богатого владельца пекарни, проигравшегося в пух и прах. Пекарни его ушли в погашение долгов, полуразрушенные мельницы стояли без дела. В подвале, где собирались революционеры, стоял запах прогнившего зерна и сена, на стенах висели капли воды, а по полу сновали крысы, ухитрявшиеся найти пищу в этом мертвом месте.

Духов, получивший кличку Культя, обладал значительным ораторским талантом. Тяжелый кашель, то и дело прерывавший его речи, совершенно не портил гипнотического впечатления, что производил он на слушателей. Он мог остановить любой спор, прервать любую дискуссию, перебить любого выступающего. Бывало, революционеры разгорячатся, разнервничаются, начнут друг друга поносить последними словами, но в момент высшего накала страстей раздается глухой стук «бух-бух», и тут же все смолкают. Это Духов стучит культей по столу. Точно так же, одним ударом, мог он и уничтожить человека, и вознести на пьедестал. Это «бух-бух» часто было одновременно спасением и гибелью.

Среди сторонников революции были недоучившиеся еврейские студенты, такие как Шмуил-Ицхок Миркин, Фрейда Зусман; врачи Шлема-Янкель Вишневский, Рашель Лернер; инженеры, сапожники, ткачи и портные. Все они были обвинены (часто заслуженно) в революционной деятельности и сосланы в Казахстан. У всех была разная, но обязательно сложная и опасная судьба.

Миркин, молодой человек нервического склада, вечно дрыгающий ногами, словно паучьими лапками, нарочно громко гоготал, размахивал руками и сыпал старославянскими идиомами и латынью, из которой знал наизусть лишь одну фразу «cogito ergo sum»; остальные познания его представляли бессмысленный набор звуков, который производил впечатление разве что на чересчур эксцентричных барышень. Местный полицмейстер дал ему такую характеристику: «Характера невыносимого, требует более того, на что имеет право претендовать»; затем дал по шее.

Заслуживает внимания также и девица по фамилии Зусман, чрезвычайно уверенная в себе хамоватая особа, активная революционерка, безбожница, бесстыдница и беспринципница. Она была поймана при подготовке тайной типографии в городе Вильно, приговорена к пяти годам ссылки в город Акмолинск, а после окончания положенного срока вышла замуж за русского революционера Барабанова и перебралась в Верный.

Врач-гинеколог Вишневский и его помощница акушерка Лернер, немолодые, многолетние тайные любовники, попались на контрабанде революционных изданий, и оба были сосланы поначалу в Восточную Сибирь. И срок-то им дали небольшой, всего два года, но случилось непредвиденное: они были пойманы на месте преступления, а именно прелюбодеяния, супругой Вишневского Маргаритой Иосифовной, которая не простила измены и донесла на благоверного, рассказав всю правду о том, что и в местах, весьма отдаленных, он продолжает свою пагубную для империи деятельность. Тогда влюбленным пришлось перекочевать в Казахстан.

Был и еще один крайне странный тип, древний старик – спившийся портной, облезлый бродяга, практически нищий, – который пользовался в кружке огромным, совершенно необъяснимым, на первый взгляд, почетом. Как только в дверях появлялся этот дурно пахнущий, вечно грязный и обязательно пьяный человек, еле передвигавшийся на кривых ногах, с всклоченной бородой и безумным взглядом, старшее поколение революционеров тотчас же преображалось и даже впадало в некий экстаз, будто в предвкушении какого-то невообразимого удовольствия. Пьяница же, прекрасно сознавая свою исключительность и, безусловно, гордясь ею, хорохорился и делал дамам комплименты интимного свойства.

Суть была вот в чем: звали этого человека Гирш Каган, и главная его заслуга состояла в том, что когда-то, будучи еще совсем молоденьким пареньком, он проходил действительную службу вместе с неким рядовым по имени Федор Достоевский, который впоследствии стал великим писателем, мировой знаменитостью, гордостью русской словесности. Каган был призван на службу в ряды кантонистов, но на сэкономленные деньги подкупил писаря, и тот устроил дело таким образом, что юношу, не достигшего еще положенного возраста, перевели на действительную службу в Семипалатинск, где как раз служил Достоевский. С будущим писателем Каган делил одни нары, укрывался одним одеялом и даже ходил в один нужник. Так и сдружились они: писатель-мыслитель-антисемит и еврей-православный-солдат. Они вместе коротали длинные, полные тягот и печали дни, вместе нуждались в деньгах, в пище, в теплой одежде и книгах; вместе терпели унижения начальства, выполняя тяжелую и грязную работу, когда приходилось выгружать баржи, набитые лесом, стоя по пояс в холодной воде, или рубить дрова в лютый мороз; вместе радовались, когда удавалось скопить немного денег и купить что-то из съестного: то пряник, то целую буханку хлеба. Пьяный Гирш, вытирая слюну и слезы, заходился в своих воспоминаниях, рыдая гнусавым голосом:

– Все-то другие говорят, доброго слова не услышишь: «Эй, кантонист, собачий сын, сучий потрох, иди сюда!» Обидно слышать такую грубость, – сопел он, – а он-то как, голосок сладенький, говорит мне: «Гиршенька, малек, поди сюда, сядь к самоварчику, я тебе кипяточку налью». Вот что значит человек настоящий! Не человек – человечище! – и отвратительный старик поднимал корявый, обросший бородавками палец. – А то Федор-то Михалыч за молочком сбегает, то амуницию нам вместе почистит и меня зовет: иди сюда, мол, Гиршенька, малек!..

Вот в таком обществе оказался молодой, неоперившийся Залман-Лева. Сюда же притащил он и соседского паренька Айдара, бывшего на несколько лет его старше.

– Счастье – это право и объективная цель жизни человека, – провозглашал Духов завороженным слушателям своим глубоким, красивым голосом, так контрастирующим с безобразной внешностью.

Воодушевленные революционеры старательно конспектировали слова лектора.

– Извините! – вскрикнула Фридочка тоненьким голоском, которому пыталась придать искушенную порочность. – Записать не успела. Какие такие опоры?

– Социальные и моральные, – сурово ответил Духов, потрясая уродливой рукой, – попрошу не перебивать, гражданка Зусман. Итак, продолжим. Поэтому наша задача – разрушение государственной машины, уничтожение ее.

Чем заменить ее? На этот вопрос еще в 1847 году наш дорогой учитель давал ответ совершенно абстрактный: «заменить организацией пролетариата в господствующий класс». Но мы идем дальше, мы не утописты. Мы совершенно реально смотрим на сложившуюся обстановку. Мы понимаем, что сразу же уничтожить класс чиновничества невозможно. Но свести чиновника к простому рабочему, отменить все денежные и иные привилегии, поставить над каждым надсмотрщика, ввести строжайшую дисциплину – вот наша пролетарская задача, вот с чего можно и должно начать при совершении пролетарской революции. При таком порядке всякое чиновничество отомрет само собой, а упростившиеся функции надсмотра и отчетности будут выполняться всеми по очереди, станут затем привычкой и отпадут, наконец, как особые функции особого слоя людей.

– Пардонэ муа, – встрял Миркин, – а правда ли это, что товарищ Маркс был евреем?

В комнатушке повисла тишина.

– Отрицать не буду, – сказал Духов, – наш учитель происходил из семьи еврейской национальности. Но родители его отреклись от этой гнусной веры. И вам, товарищ Миркин, советую.

– Да уж извольте, – согласился Миркин, – и все же. Были ли у него, так сказать, конкретные принципы решения еврейского вопроса? Ad hoc то есть.

– По некоторым вопросам Маркс дал нам совершенно четкие указания. Что касается еврейства, то Маркс считал, что истинная национальность еврея – барышничество и казнокрадство. Поэтому согласно его учению, чтобы избавиться от еврейства как нации, необходимо избавиться от денег и всяческих экономических отношений. Тогда потребность в еврействе отпадет за ненадобностью, оно не сможет более выступать посредником в денежных связях. Я ясно выражаюсь?

– Попрошу помедленнее, не успеваю! – завопила Фридочка.

– Итак, продолжим. Что же касается способов достижения цели, то тут необходима самая жесткая диктатура угнетенного класса, включая применение оружия, аресты, разного рода принуждения и внушения…

Революционный кружок быстро перерос в серьезную подпольную организацию со слаженной системой управления. В распоряжении бунтовщиков было несколько наемных помещений, называемых «штабами», пара-тройка брошюр, выпущенных в местной типографии, замысловатый код, который они изобрели для связи между собой, и одно, но важнейшее приобретение, делавшее возможным существование всей организации. Дело в том, что в рядах подпольщиков был богатый, но сумасбродный торговец, сделавший состояние на махинациях с недвижимостью. Он панически боялся за свое имущество и был бездетен, а потому, будучи человеком проницательным, понимал, что стоит «мальцам», как называл он социалистов, прийти к власти, как он лишится своего богатства. Поэтому предусмотрительно отщипывал от своего кошелька небольшие суммы, бывшие для него сущими пустяками, а для подпольщиков – крупным состоянием.

Залман давно мечтал стать полноправным членом революционного кружка. Он ходил на тайные собрания, читал запрещенную литературу, размышлял о социальной несправедливости и всем сердцем мечтал встать на путь борьбы. Но завоевать расположение Духова было не так-то просто. Тот был человеком опытным и подозрительным. Он знал, что пылкие еврейские мальчики, с энтузиазмом ввязываясь в борьбу, часто быстро остывают или не выдерживают суровых лишений, которых требует революция. Залман ничем не отличался от других молодых бохеров, поэтому Духов не спешил включить его в ряды настоящих революционеров. Он требовал доказательств серьезности его намерений. И Залман их предоставил.

Как-то на рассвете Хана, как обычно, вышла во двор, чтобы покормить кур и сторожевого пса. Неожиданно внимание ее привлек шорох, доносившийся из глубины сада, и запах гари.

– Кто это там? – спросила она громко.

Ответом ей были сопение и молчание. Она подошла ближе и увидела страшную сцену: Залман, полураздетый, красный, с голой волосатой грудью, с отсутствующим взглядом и всклоченными пейсами, стоял возле яблоневого дерева, под которым был разведен небольшой костерок. Молодой человек выхватывал из пламени обугленные головешки и держал в ладонях, пока кожа не начинала лопаться. Затем выбрасывал их на землю, дул несколько секунд на покалеченные руки, давал себе передышку и вновь хватал раскаленные угольки. Хана чуть не потеряла сознание от такой сцены.

– Что ты делаешь, мешугенер?[32] – закричала она в ужасе.

От испуга ли или из глупой настойчивости, он не только не освободил руки, но и, зачерпнув новую порцию горящих щеп, засунул ее в рот, отчего вся физиономия его страшно исказилась. Хана закричала что было мочи, и на крик ее прибежали испуганные домочадцы. Кое-как потушив огонь, принялись они за спасение Залмана, который, словно безумный, бегал по саду, не желая сдаваться. Наконец он выплюнул угольки и лишился чувств.

Целую неделю он не мог ни разговаривать, ни есть, ни пить. Моисей смастерил ему специальную трубочку, через которую он всасывал воду и растертую пищу. Но любое прикосновение к лицу доставляло ему саднящую боль, поэтому он все больше лежал у себя в каморке и смотрел в потолок. Никто ни разу не услышал от него ни стона, ни всхлипа. Лишь напряженное, вмиг постаревшее лицо да страдающие глаза выдавали его боль.

Для Залмана то, что произошло, было настоящим крещением огнем. Он проверял свои силы: сможет ли вынести адскую боль, сможет ли доказать свою силу и не сломиться перед испытанием? В принципе, задуманное не было доведено до конца. По его плану, подержав в руках пылающие угли, он должен был погрузить ладонь в огонь и простоять так, по крайней мере, полминуты. Но и внезапное нарушение, внесенное Ханой, не слишком испортило результат задуманного. Лева был искалечен, измучен, но доволен: воля победила тело.

После этого эксперимента на его руках, шее и подбородке навсегда остались ожоги: к стянувшейся коже никогда больше не вернулась прежняя упругость, на лбу пролегли глубокие морщины. Залман, по собственному убеждению, стал взрослым мужчиной.

Через месяц после происшедшего Залман вновь появился на заседании революционного подполья. Он был одет в обычный светский костюм, длинные пейсы спрятаны под шляпой, обожженные руки засунуты в карманы. Весть о его страшной болезни уже дошла до членов подполья, но что с ним случилось, никто толком не знал. Духов взглянул на него своими мутно-зелеными проницательными глазами.

– Приветствую вас, товарищи! – хрипло сказал Залман. – Простите за долгое отсутствие. На то были причины.

И с этими словами он протиснулся вглубь тесной, темной комнатки. Собравшиеся провожали его испытующими взглядами: все ждали объяснений.

– Вы надолго нас покинули, товарищ, – наконец сказал Духов. – Где вы пропадали?

– Я был болен, товарищ Духов.

Предводитель революционеров не спускал с него глаз.

– Потрудитесь объясниться, – сказал он сурово.

– Мне не в чем оправдываться, – спокойно ответил Залман. – Я выполнял свой революционный долг.

И с этими словами он вынул из карманов изуродованные руки. Ладони его были красными, сжатая желтая корка покрывала их, а верхний слой кожи – полностью уничтожен.

Собравшиеся ахнули.

Духов чуть заметно улыбнулся.

– Молодец, товарищ! Занимайте свое место.

Духов вскоре обнаружил в молодом человеке сильный характер и пылкое сердце. Он почувствовал, что в хлипком теле спрятаны душа, горячая и жаждущая, и ум, быстрый, острый и любопытный. Наблюдая за Залманом, Духов понял, что этот бохер способен на большие дела и непременно послужит интересам революции. Но для этого ему нужно многому научиться. И тогда он решил посвятить его в священную тайну марксистского кружка.

Это произошло в жаркий летний день. Зной был изнуряющий, как перед дождем. В воздухе, стоячем, без малейшего дуновения ветра, разносился запах пота и навоза. Духов и Залман шли по разбитым улицам, которые были когда-то покрыты плитняком, а теперь пришли в негодность. То и дело попадались ухабы и рытвины, иногда проезжали конки, где-то вдалеке слышалось блеяние баранов, возвращавшихся с пастбища.

Они договорились встретиться на площади около Никольского собора. Это было красивое, недавно отстроенное здание, с многочисленными башнями и пристройками, выкрашенное в нежный светло-зеленый цвет и увенчанное золотыми куполами. Залман не знал, зачем Духову потребовалось вызвать его на встречу, но сам факт, что великий человек обратил на него внимание, не мог не льстить юноше. Придя заранее, он терпеливо дожидался своего учителя. После занятий в ешиве Залман еще не успел переодеться и, наряженный в традиционный черный сюртук, с пейсами, выбивавшимися из-под широкой шляпы, изнывал от жары и инстинктивно сгибал спину, будто пытаясь защититься от жестоких лучей солнца. Сжавшийся, тщедушный, в черном облачении, он был похож на гнома.

Духов приплелся, хромая, как обычно, с опозданием. Несмотря на жару, он был простужен и вытирал нос грязной тряпкой.

– Приветствую тебя, товарищ! – поздоровался Духов.

– Здравствуйте, – вежливо ответил Залман.

– Ну что, пойдем?

Залман собрался с духом и кивнул.

Они нырнули в темный переулок где-то за Никольским базаром. Залман здесь никогда не бывал, хотя неплохо ориентировался в городе. Они долго пробирались по трущобам, то и дело натыкаясь на грязные лужи, зловонные ямы и кишащие тараканами рытвины. Битые кирпичи, глинистая жижа, собачьи фекалии и человеческая моча прекрасно дополняли это жалкое, убогое место.

Наконец они подошли к старому, заросшему плесенью домику. Стены его были покрыты грязью, прогнившие полы воняли, покосившиеся ставни на запыленных окнах грозились свалиться и придавить входящего. Духова ничуть не смутило жалкое состояние здания, он ловко проскользнул внутрь, пошуршал чем-то внутри, зажег свечу. Затем поддел деревянный пол ногой, и распахнулся лаз. Вниз вела лестница, хлипкая и неустойчивая.

– Пошли! – велел Духов.

Залман недоверчиво взглянул на лестницу. Она не внушала никакой уверенности в том, что можно будет живым добраться до подвала. Но Духов уже начал спуск, и Залману ничего не оставалось, как последовать за ним, аккуратно ставя ноги на ступеньки, которые еле виднелись в свете свечи.

Они спустились в подвал, и здесь их ожидало новое препятствие: тяжелая железная дверь.

– Придержи-ка! – приказал Духов и передал молодому человеку свечу.

Он быстро выудил ключ из кармана своей грязной тужурки, вставил в скважину и повернул. Дверь, старчески крякнув, отворилась.

На них пахнуло запахом плесени и пыли.

– Входи! – позвал Духов, и голос его инстинктивно перешел на шепот.

Сначала Залман ничего не увидел. Слабый огонек свечи практически не освещал тесное пространство. Но через несколько минут глаза стали привыкать к полутьме. Он начал различать деревянные шкафы, разместившиеся по всему периметру комнатки. Посередине стояли тяжелый стол и стул. На столе – еще одна, более толстая, свеча. Духов поджег фитиль своей маленькой свечкой, и комната озарилась светом.

Залман ахнул от увиденного. Шкафы от пола до потолка были забиты книгами. Тысячи книг! Книги разные: старые, тяжелые, в кожаных переплетах – и совсем свежие мягкие брошюрки; книги толстые и многотомные – и маленькие, размером с ладонь; книги дорогие, с золотым тиснением и цветными иллюстрациями – и совсем дешевые, со смазанной черной типографской краской. Это была тайная библиотека революционеров.

Залман глядел на это великолепие, разинув рот, и из груди его вырвался лишь легкий вздох.

– Ах…

Он страстно любил книги, но никогда в жизни не видел такого их количества одновременно. В этой тесной, затхлой комнатке, казалось, было собрано все богатство человеческой мысли, накопленное за его историю. Руки сами потянулись к книгам. Он трогал их мягкие кожаные корешки, ласкал желтые, пропитанные пылью страницы, вдыхал запах старой бумаги и пьянел от него. Под пальцами своими ощущал он ту великую мысль, ту огромную мощь, что скрывали эти книги.

– Я оставлю тебе ключ, – наконец прервал молчание Духов. – Будешь приходить сюда каждый день. Дорогу запомнил? – Залман кивнул. – Никому ни слова. Понял?

От восторга потеряв дар речи, Залман восхищенно смотрел на великого человека.

Глава двенадцатая

Иногда тетя Лиля подолгу зависала на телефоне. Родственников у нее было много, поэтому и работы тоже предостаточно. Братья и сестры уже давно умерли, зато остались их многочисленные потомки, которые приходились моей подопечной племянниками, внуками, внучатыми племянниками, женами детей внучатых племянников… В общем, упомнить все это количество не представлялось возможным. У тети Лили была специальная записная книжка с адресами и номерами телефонов, в которой она вела строгий учет всех родственников. Я однажды из любопытства заглянула в нее. Каждый номер проходил под условным названием. Иногда она присваивала клички согласно профессиям: Иоси-дихлофос, Лева-дворник, Муся-медсанчасть, Сара-управдом. Бывало, что позывные были связаны с социальным статусом: Катя-вдова, Исак-холостяк и тому подобное. Обычно я сидела рядом на диване, когда тетя Лиля, вооружившись очками и своей записной книжкой, брала в руки трубку и начинала обзвон. Происходило это примерно так:

– Розочка! – начинала разговор тетя Лиля самым любезным образом. – Ты видела последнюю серию «Любви без границ, без правил и без пределов»? Да? Ну, и как тебе? Как тебе этот бандит? Этот мошенник? Заделал ей ребенка, а потом свалил, гад такой. А она? Она, бедная, любит его до беспамятства. Как? Как это ты не согласна? Что значит… Нет, ты что считаешь, я совсем с ума сбрендила? Ты что думаешь, я первый день на свете живу? Что? Я, между прочим, про тебя тоже кое-что знаю и могу напомнить… Тебе бежать надо? Куда-куда? На хор? Ну ладно, не хочешь, как хочешь. Зайгизунд! – и она в сердцах бросала трубку.

– Идиотка! – следовал комментарий.

– Сама идиотка! – отвечала ей невыключенная трубка.

Я давилась смехом, а тетя Лиля тем временем снова листала свою знаменитую книжку в поисках новой жертвы. На этот раз ей становилась одна из самых активных старухиных собеседниц, которая проходила под кодовым названием «Сара-управдом».

– Сарочка! – Теперь голос ее переливался страдающими нотками. – Сарочка, дорогая. Азохенвей, какое здоровье. Вы знаете, у меня нет желудка? У меня ведь совершенно нет желудка. Уже третий день, да. Что делаю? Ну, бананы там ем, сухофрукты. А вы знаете, сколько я таблеток принимаю? Вы не поверите! Горсти, горсти таблеток. А давление? Это же ужас какое давление. Да, да. Тридцать лет уже. Что? У вас сорок? Не может такого быть. Сарочка, не морочьте мне голову. А еще я не сплю. Да, да, совершенно не сплю. Вы знаете, сколько у меня болезней? И давление, и бессонница, и ноги болят, и руки ноют. А еще и желудка нет, третий день уже нет. Нет, мне не удаляли желудок, с чего вы взяли? Странный вопрос какой-то! – И она вновь в гневе бросает трубку, на этот раз не забывая нажать на кнопку отключения.

– Что значит нет желудка? – Бормочет она себе под нос с некоторым раздражением. – То и значит, что тут непонятного? То и значит, что я уже третий день посрать по-человечески не могу!

А однажды мы даже пошли в ресторан. Ну, ресторан так ресторан – я уже давно ничему не удивлялась. Не могу сказать, что была завсегдатаем подобных заведений, но пару-тройку достойных мест все-таки знала. И все же решила попридержать свое мнение при себе, чтобы дать тете Лиле возможность выбрать самой. Почему-то я была уверена, что в кулинарии она разбирается лучше меня.

Как и в прошлый раз, моя подопечная встретила меня полностью готовая к выходу. Она была одета в платье с кружевами бежевого цвета, шею украшала жемчужная нить, жидкие волосы убраны в хвостик на затылке. На ногах – удобные кожаные мокасины, в руках – коричневый клатч, на губах – красная помада. Парадные зубы она решила не надевать – жевать ими было совершенно невозможно.

Она оглядела меня с явным неодобрением. Я не потрудилась принарядиться перед походом в ресторан. На мне была старая застиранная майка, шорты из джинсовой ткани и кроссовки. Кудрявые волосы я небрежно завязала резинкой, на спину нацепила рюкзак, так как сумки у меня отродясь не было.

Одного ее взгляда, чуть презрительного и осуждающего, было достаточно, чтобы понять: мой внешний вид ей не нравится. Мне стало немного стыдно, но про себя я огрызнулась: «Подумаешь, как хочу, так и выгляжу!»

Мы вызвали такси, и уже через несколько минут, которых хватило как раз чтобы спуститься по лестнице, направлялись в ресторан на поздний завтрак.

– Куда мы едем? – поинтересовалась я.

– Я тут одно место знаю, – ответила тетя Лиля бодрым голосом. – Итальянское. Ты итальянскую кухню любишь?

– Ну, не то чтобы я хорошо в ней разбиралась…

– Ладно, справимся.

Через несколько минут мы подъехали к небольшому торговому центру под открытым небом, в котором было множество магазинов и ресторанов. Я выскочила из машины, помогла своей подопечной выйти. Это место я много раз видела из окна автобуса. Здесь были удобные прогулочные дорожки, крошечные кафешки, детские площадки, аккуратные магазинчики, удобные лавочки. Старуха уверенным шагом повела меня по направлению к ресторанчику. Внутри были расставлены деревянные столики, покрытые белыми скатертями и украшенные живыми цветами в вазочках. Мы медленно прошли по серой брусчатке, выложенной на земле, и уселись за один из столиков.

В это время ресторан пустовал. Мы были единственными посетительницами. К нам подошел официант, мы сделали заказ: две пиццы с оливками и салат капрезе со свежей моцареллой.

Пока ждали заказ, у меня было достаточно времени, чтобы оглядеться и понаблюдать за происходящим вокруг. Начался август – самое тяжелое, самое жаркое, самое душное время года, когда летний зной настолько мучителен, что хочется вылезти из собственной кожи. Рядом с нашим рестораном находился фонтан, из которого била веселая струя воды, а вокруг него – клумбы с душистым розмарином, лавандой и тимьяном.

Людей было немного – мамы и няньки с колясками, сиделки с подопечными… Редкие прохожие иногда заглядывали в магазины, скучающие продавщицы тут же воодушевлялись, прыгали им навстречу, надеясь хоть как-то развлечься в это тягучее августовское утро.

Мы сидели под навесом, нас даже обдувал слабый ветерок. Кроме того, мощные кондиционеры заставляли забыть об изнуряющей жаре. От этого расслабленного ожидания вкусной еды, от этого фонтана, который весело и задорно сверкал на солнце, мне стало легко и спокойно. Вдруг показалось, что тяжелая, изматывающая боль, которая мучила меня на протяжении долгих лет, отпустила.

– Тогда мы тоже заказали пиццу. Отмечали мое двадцатилетие, – вдруг, сама того не ожидая, сказала я. И, хотя старуха не глядела на меня, я знала, что она меня слушает. – Веселая компания собралась, я чувствовала себя счастливой. Я была с ним. Мы встречались уже два года, и я думала, что скоро мы поженимся.

Принесли воду с лимоном, и я с наслаждением выпила.

– Я любила его со школы. Он был старше на три года. Такой красивый, такой талантливый… Я чувствовала себя лягушкой рядом с ним. Он – такой успешный, такой умный, такой яркий, и я – маленькое пресмыкающееся. Но потом он обратил на меня внимание, и я не могла поверить своему счастью. Мне казалось, что такое просто невозможно! Но это случилось, и мы начали встречаться. А потом, когда мне исполнилось двадцать, мы собрались большой компанией и пошли в итальянский ресторан. Точно так же мы сидели и ждали пиццу, и вдруг кто-то привел ее. Она была то ли чьей-то подружкой, то ли просто случайно зашла. И я сразу почувствовала угрозу, которая исходила от нее. Она была красивая, тонкая, светловолосая. Не то что я, пресноводная лягушка. Она была модно одета – в облегающих джинсах и короткой рубашке. Я видела, как он смотрит на нее. Мне хотелось закрыть ему глаза, мне хотелось крикнуть: перестань! Отвернись! Но я не крикнула. Я только видела, как он тонет, и ничего не могла сделать для его спасения. Я хотела крикнуть: остановись! Она никогда не будет любить тебя так, как я! Но не могла. Молчала. А через несколько месяцев узнала, что они стали любовниками. Причем узнала я последней. Мы поссорились, и он расстался со мной. Я прекратила общение с нашими общими друзьями. Это было невыносимо. Ну а дальше – вы знаете.

Принесли нашу пиццу. Я жадно принялась за еду. Корочка была хрустящей, сыр – обжигающим, свежие оливки – кисловатыми и сочными. Да, все-таки моя старуха знала толк в еде! Она тоже ела – аккуратно отламывала кусочки ароматной горячей пиццы и изящно отправляла их в рот. Долго пережевывала, вытирала губы перед тем, как съесть новый кусок. В ее манере есть, такой старомодной, такой элегантной, было что-то завораживающее. Она никуда не торопилась, ничего не стеснялась и получала удовольствие от еды. Вместе с ней я чувствовала во рту текстуру теста, перекатывала языком круглые маслины, раздавливала зубами кусочки помидоров, и это ощущение соединения с пищей доставляло мне радость.

Наконец она прервала трапезу и спросила:

– Что было дальше?

– В смысле?

– Ну, ты сказала «дальше вы знаете». Что было дальше?

– Ну как, они поженились, у них родился ребенок. Вы же видели.

– Нет, я спрашиваю, что с тобой было дальше?

– Со мной? – Я пожала плечами. – Вроде бы ничего.

– Совсем?

– Совсем.

Она замолчала и вновь переключилась на пиццу. Я последовала ее примеру.

Через некоторое время она снова подняла голову, посмотрела на меня пристально и спросила:

– Ты что, хочешь, чтобы я тебя пожалела?

Я слегка удивилась такому вопросу.

– Ну, хотя бы сочувствие показали, что ли. Хотя бы ради приличия, – ответила я.

Она ничего не сказала, только хитро посмотрела на меня и совершила поступок, к которому я была абсолютно не готова, – выковыряла из салата помидорчик черри и запустила им в меня.

– Вы что? – Я обалдела. – Что вы делаете?

Помидор смачно приземлился на моей застиранной майке, на секунду приклеился к ней, а потом свалился на пол.

Она выковыряла еще один помидорчик и опять кинула в меня.

– Да вы что? – Я была возмущена. – Вы что, ненормальная?

Но старуха только смеялась и бросала в меня один помидор за другим. Инстинктивно я отстранялась от этих снарядов, но вскоре вся была измазана красным соком.

– Сумасшедшая! – заорала я и вскочила на ноги, отряхиваясь.

Подскочил официант:

– Что-то случилось?

– Нет-нет, девушка просто опрокинула на себя салат, – объяснила моя подопечная.

Он смерил меня взглядом.

– Я сейчас принесу салфетки.

Пока я оттиралась и отряхивалась, она сидела неподвижно. Я была возмущена и оскорблена таким поведением. Что она себе позволяет? Что она о себе возомнила? За что, вообще, она со мной так обошлась?

Прочитав мои мысли (а в последнее время с ней это случалось часто), она ответила:

– Во-первых, пришло время выбросить эту грязную майку.

– Я ее стирала! – запротестовала я.

– Во-вторых, перестань себя жалеть! А в-третьих, это просто весело!

Я представила себе, как я выгляжу со стороны: измазанная в помидорном соке, жалкая, грязная… И мне стало смешно!

Официанты подозрительно посматривали на нас и перешептывались. Такого им еще не доводилось видеть. Я заметила их взгляды. Мне стало стыдно, но не слишком…

* * *

…Те роды были необычайно тяжелыми. Воды отошли неожиданно рано, за несколько недель до положенного срока. Под складками кожи, растянувшейся под напором беременной матки, стали заметны очертания детских тел. Они двигали ручками, сучили ножками, и движения эти превращали материнское изможденное тело в представление пластилиновых фигурок. Она с изумлением и усталостью смотрела на удивительное действо, разыгрывающееся перед ней: казалось, в животе ее идет борьба, и ни одна из сторон не намерена отступать. То кулачок высунется, то локоток ударит, то ножка покажется.

Девочка родилась первой. После тяжелейших мук наконец показалась ее покрытая волосами головка. Мальчик шел долго. Внутренности матери выворачивались наизнанку под бурным натиском жизни, рвущейся к свободе. Тело ее, не принадлежащее больше ей, изнывало от боли и бессилия, а ребенок все не шел. Боролся, стремился, пытался…

– Ничего не понимаю, – удивлялась толстая усатая Роза Ноздреватая, – голова – вот она, щупаю ее. А ребенка нету.

И снова погружала свои толстые руки в лоно матери; и снова натыкалась на маленькую головку; и снова Хана заливалась слезами и заходилась криком, а малыш все не шел.

Мука эта длилась много часов подряд. Пока наконец не собрались все окрестные повитухи и не приняли решение: тащить младенца щипцами.

Кто-то приносит здоровенные, похожие на ножницы, но без лезвия, щипцы; бабы начинают истово молиться – каждая своему богу; Роза Ноздреватая закатывает рукава, вздыхает глубоко, выругивается матерно… Это длится недолго, всего несколько минут – Роза прихватывает головку младенца своими страшенными щипцами, тянет аккуратно, чтобы не поранить, и природа делает свое дело – последними, самыми изнурительными потугами выталкивает ребенка из тела матери. После чего все громко выдыхают и снова причитают благодарения Богу, каждый – своему.

Малыш был синего цвета, почти задушенный пуповиной. Он даже не вскрикнул, появившись на свет.

Ему не суждено было прожить и двух дней. Он боролся за жизнь отчаянно, хватал крошечным ротиком воздух, пытался сосать набухшую грудь. Через сутки после рождения стало ясно: не жилец. Хана была в оцепенении. Она слышала, как глухо стучит лопата, разбивает засохшую глину и роет маленькую ямку; глядела, как крохотный скорбный трупик падает в промерзлую, еще не оттаявшую от зимней стужи землю; рыдала, и кладбище тонуло в безутешных, громких и бесстыдных слезах…

– Ну, будет, будет, – успокаивал ее Ханох. – Бог дал, Бог взял, все по воле Божьей.

И сам утирал слезы, набегавшие на глаза и стекавшие тонкими струйками по его огрубевшему от жесткого солнца и постаревшему лицу.

– Убила девчонка его, – прошептала кто-то из соседок, – ох, бедовая будет!..

Девочку назвали Леей, Лилечкой.

Глава тринадцатая

– О, ваши уши опять грязные? Вы ничего не слышите? Эта ужасная сера мешает вам жить?

– Да (печально).

– Не проблема! Наше революционное решение решит все ваши проблемы! Наш суперновый сероочиститель и ушепробиватель уже в продаже!

– Не может быть!

– Еще как может! Представляем вашему вниманию суперновинку: революционный ушепробиватель «Чистоух»! «Чистоух» – это не просто сероочиститель. Это сверхновое устройство, которое нежно и аккуратно очищает ваши уши, оставляя их блестящими и сухими, как будто их только что вынули из упаковки.

– Не могу поверить! Это мои уши?

– Да, да. В комплект с ушепробивателем «Чистоухом» вы получите супернасадки, а также комплект из супермягких щеточек.

– А что это?

– Наши супермягкие щеточки залезают к вам в уши и, пока вы слушаете свою любимую музыку или занимаетесь домашними делами, убирают оттуда все, что там скопилось.

– Какая прелесть!

– Но и это еще не все. В добавление к щеточкам вы получите супернежный мешочек для хранения «Чистоуха». В этом мешочке можно хранить все что угодно. И даже больше!

– Это, наверное, очень дорого?

– Что вы! Сущие пустяки. Всего 98 долларов плюс пересылка и налоги, и «Чистоух» со щеточками и мешочком – ваш. Очень выгодное предложение! Внимание: зарядное устройство для суперушепробивателя в набор не входит…

– Это что? – Мама, суровая, как суд божий, прервала просмотр телевизора на самом интересном месте. – Что это, я тебя спрашиваю? – В руках она держала мой розовый фантастический шарфик.

– Шарф. Шелковый, – ответила я.

– А это? – Она вытащила из кармана халата мое потрясающей красоты кольцо.

– Это… кольцо.

– Откуда? Это же стоит кучу денег!

– Ну да, стоит… – Я начала панически соображать, какой ответ дать матери. Признаться ей в том, что на этот шарфик я потратила четверть своей зарплаты – деньги, на которые мы могли питаться десять дней? Сказать, что кольцо я выиграла у старухи в карты? Или соврать? Или придумать другое оправдание? Что делать?

– Мама, я… я не могу тебе сказать, откуда, – с этими словами я аккуратно выудила кольцо из ее рук.

Мамино лицо преобразилось. В глазах блеснуло любопытство, губы искривились в улыбке.

– Интересно, почему?

– Ну, не могу, и все.

Господи, зачем я купила этот шарфик? Мне и пойти-то в нем некуда. Разве что к старухе, подтирать ее дряблый зад.

– Что-то ты в последнее время от меня скрываешь. Уходишь, не сказав куда, возвращаешься с дорогими подарками.

– Нет, мама, правда. Я ничего не скрываю. Просто… Ну, не могу сказать, и все.

– Да я ради тебя… А ты так… Ну, и держи свою тряпку! – мама зло бросила шарфик мне под ноги, и он беспомощно распластался по полу.

Я бережно подняла его. Шарфик был по-прежнему невероятно красивым. Я осторожно приблизилась к маленькому зеркалу. Примерила его. Шелковая ткань заиграла в лучах солнца. Розовые цвета эффектно оттеняли мою кожу, мягкое прикосновение шелка зажигало блеск в глазах, губы, казалось, тоже обрели нежный розовый оттенок. Нет, я не могла отказаться от такой красоты!

Я спрятала его глубоко в шкаф, твердо решив надевать только по праздникам и на особо важные случаи. Которых в моей жизни никогда не случалось…

* * *

…Айдар рос в атмосфере печали. Его мать, Карлыгаш[33], была молодая еще женщина, измученная жизнью в нищете и унижении. В семнадцать лет ее выдали замуж, заплатив солидный калым. Мужем ее стал Бахтияр – маленький, худой, вертлявый мужичок с вытаращенными глупыми и пустыми глазенками, удивленно глядящими на окружающий мир, и беззубым ртом, из которого вечно текла слюна. Из родного аула она переехала в соседний, к родственникам мужа, где сразу же пришлась не по нраву байбише, свекрови. Та возненавидела молодую невестку за своенравность и «дикость» – и оказалась права. Юная Карлыгаш, едва родив своего первенца, которого назвали Айдаром, и отдав, как полагается, на воспитание родителям мужа, решила удрать из опостылевшего, полного унижений и лишений дома. Рано утром, когда люди в ауле спали и лишь сидящие на привязи собаки уныло и вяло брехали, она собрала свои нехитрые пожитки, села на коня и ускакала в город. Наивная и решительная, она надеялась, что сможет избежать погони, затеряться среди городской толпы и навсегда покончить со своим прошлым. Но этого не произошло. Ее нагнали, жестоко избили и вернули обратно, в мужнин аул.

Но времена уже были не те, что прежде. Старые семейные устои рушились, новые порядки все громче заявляли о себе, роды распадались, аулы срастались с городами. И страдать в ненавистной юрте с жестокой свекровью долго не пришлось. Сначала сгинул отец мужа. Он ушел на жайляу – дальнее пастбище – да так и не вернулся. Лишь прибежала блеющая овца, будто бы пытавшаяся объяснить, что стряслось с хозяином, да ее слушать не стали – зарезали, справили поминки и продолжили жить дальше. Затем Аллах прибрал к себе и беспощадную байбише. Потом царские власти призвали на службу в армию старших братьев Бахтияра. Его самого признали негодным по причине хромоты (нет, из-за непроходимой глупости, считала сама Карлыгаш). И ее мечта наконец осуществилась – семья переехала в город.

Айдар, который после смерти бабушки и дедушки вернулся к родителям, сразу же оказался лишним. Он был болезненным и нервным мальчиком, погруженным в свои мечты, необщительным и ранимым. Никогда не мог выполнить никакое, даже самое нехитрое поручение – набрать воды из колодца, нарубить дров, растопить печь, – не порвав штанов, не разбив себе лоб или не окатив кипятком кого-то из младших. От него исходило ощущение неудачи и заведомого провала. Он ничего не умел делать правильно, и все валилось из его рук, будто из дырявого ведра. Кроме того, Айдар вечно ходил с соплями и кашлем, а зимой и вовсе не выбирался из саманного домика, потому что, во-первых, на него не было обуви, а во-вторых, не было никакой гарантии, что он вернется целым, а не замерзнет где-нибудь по дороге. В сердцах мать Карлыгаш иногда кричала ему:

– Да чтоб ты ушел и не вернулся, несчастное ты создание! Вот выгнала бы тебя на мороз, гадина ты такая, да рука не поднимается! Слава Аллаху, бережет он тебя, волчье вымя!

Отец его, Бахтияр, – полная материна противоположность – был настолько слабым человеком, что даже и не пытался вмешаться в невеселое течение семейной жизни. Он служил раскройщиком ткани в лавке у портного-еврея, толстого и добродушного Хаима, который держал его скорее из жалости, чем из надобности. Казах, выросший на земле, привыкший к запаху конского навоза и полыни, степному ветру и унылому пейзажу, настолько протяженному, что глаз не мог его охватить, тосковал в городе. Все ему было чуждо: и тесные, узкие улицы, и душные, дурно пахнущие харчевни, и люди, люди, люди, которые были повсюду, – шумные, потные, крикливые. Тихий, простоватый, неумелый Бахтияр никак не мог освоить трудную работу раскройщика, поэтому чаще всего деятельность его сводилась к тому, чтобы подносить портному ножницы и иглы, одевать и раздевать заказчиков и разносить готовое платье по адресам. Платил Хаим ничтожно мало, так что заработанного едва хватало на пропитание. Поэтому несчастный Бахтияр носился как угорелый, пытаясь заработать еще хоть немного. Благо ноги его были быстры, а движения проворны, и, отправляясь относить очередной заказ клиенту, он по дороге успевал выполнить еще несколько поручений, за что и получал пару грошей.

Более ничтожного человечишки представить себе было невозможно, как и невозможно было представить более нескладной пары. Карлыгаш, при всей своей суровости, была красивой женщиной – невысокой, но крепкой, с сильными ногами и мощными руками. В сущности, она была бы доброй, если бы не бесконечные тягости и мучения. Ей хотелось любви, но не той, собачьей, которую дарил ей муж, а настоящей, страстной, о которой говорилось в народных преданиях. Она не любила своих детей – все как один они походили на отца, – и ненавидела мужа, особенно в те грязные, липкие ночи, когда он громоздился на нее своим тощим, костлявым телом и пыхтел беззубым ртом, выполняя отчаянный, беспомощный, отвратительный супружеский долг.

Вскоре после рождения Лилечки Хана заболела тифом. Болезнь протекала тяжело – высокая температура, сыпь по всему телу, боли, рвота… Кормить ребенка она не могла, и пришлось срочно искать кормилицу. Ею стала Карлыгаш, родившая недавно очередного младенца.

Так Лилия оказалась в доме Заманбековых. Она много времени проводила в казахской семье. Следила за малышней, грела воду для кумана[34], ставила самовар, училась отделять айран от кислого молока, сбивала в куби[35] масло, валяла курт[36], лепила баурсаки[37], чистила кишки для казы[38], которые Карлыгаш потом продавала. Она бегло болтала по-казахски, бренчала на домбре и чувствовала себя уютно и среди еврейских родственников, и среди казахских соседей.

Но больше всего маленькая Лилечка любила, когда Карлыгаш во время работы рассказывала истории, ертеги.

Давным-давно это было – еще тогда, когда человек не имел власти над животными, да и звери жили друг с другом в ладу и согласии. Огромные стада куланов и антилоп, маралов и диких коз, всякой иной живности заполняли степи и горы, леса и долины. Джейраны мирно паслись возле стай волков, зайцы резвились неподалеку от лисиц. Мир и покой царили повсюду. Ярко светило солнце, журчали родники. Ничто не омрачало жизни счастливых обитателей земли. Звери и птицы, рыбы и гады мирно доживали до старости и с легкой душой умирали в преклонных годах.

Но не нравилось это владыке подземного мира – злобному повелителю мертвых Эрлику. Слишком мало живых существ умирало. Слишком мало было у Эрлика подданных. Гораздо меньше, чем у владыки светлого солнечного мира Жайыка. Угрюмо сидел Эрлик в своем подземном царстве, и черные думы ворочались в его сердце, опутанном паутиной. Лишь об одном была его мысль: как увеличить число своих подданных. Для этого надо нарушить мир и покой на земле, сделать так, чтобы все живое убивало друг друга. Тогда в подземный мир устремятся толпы, и станет народ мертвых многочисленным. Но не может Эрлик подняться на поверхность земли. Лучи солнца иссушат его влажное тело, яркий свет ослепит, от чистого дыхания земли, нагретой солнцем, задохнется повелитель мертвых.

Потому и сидит Эрлик в своем темном дворце. Долгие годы сидит неподвижно и все думает и думает. Не может ничего придумать. Верхние ресницы его вросли в потолок. Нижние ресницы уперлись в землю.

А надо сказать, что в те времена змея имела ноги. Была она сильной и проворной, в беге не уступала быстроногой лани. Жила змея в глубокой норе по соседству с царством Эрлика.

Вспомнил о ней повелитель мертвых. Дрогнули его ресницы, и широко раскрылся огромный голубой глаз, одиноко мерцавший посреди широкого лба.

Когда змея после долгого летнего дня вернулась в свою нору, повелитель подземного царства отправился к ней в гости. Знал он о коварном характере змеи, знал, что глубоко в ее сердце живет злоба, которая до сего времени не прорывалась наружу только потому, что обитатели солнечного мира не знали вражды. Знал он и то, как можно пробудить эту злобу. Зависть и честолюбие – вот ключи, которыми он отомкнет ее.

Сказал Эрлик змее:

– Всем ты взяла: в силе никто не может сравниться с тобой, в проворстве нет тебе равных, в мудрости ты можешь соперничать с филином, в беге ты обгоняешь быстрокрылых птиц. Красивее твоей шкуры нет ни у кого. Ты лучшая среди живых тварей. Но не ценят тебя! Не тебя считают царем зверей, а льва. До каких пор тебе терпеть такое унижение? Ты скромно живешь в своей норе и помалкиваешь, поэтому тебя и не замечают.

Запали слова Эрлика в самое сердце змеи. Зашевелилось в ней честолюбие.

– Что же я должна сделать, чтобы звери поняли, что я первая среди них? – спросила она одноглазого.

– Мало состязаться в проворстве с другими тварями. Среди них немало проворных, и ты будешь лишь одной из многих. Не стоит тебе и состязаться в беге. Многие живые твари бегают быстро, и тебе не выделиться среди толпы. Красивой шкурой тоже многие могут похвастаться. Советов у тебя не спрашивают, поэтому высказывать свой ум тебе тоже трудно. Есть только один путь обратить на себя внимание.

– Какой же? – спросила змея.

– Если станешь состязаться в проворстве, то делай это для того, чтобы убить самого проворного. Если станешь состязаться в беге, то догони самого быстрого и убей его. Тогда все увидят, что нет тебе равных. Станут бояться тебя. А если будут бояться, то и почитать станут, – ответил Эрлик.

Правильную отмычку к сердцу змеи нашел злобный владыка мертвых! Проснулось в ней честолюбие, вырвалось из сердца и забилось в груди в нетерпении.

С тех пор не стало живым тварям покою от змеи. Самых быстрых она догоняла и убивала. Самые проворные стали жертвой ее ядовитых зубов. Не стало мира на земле. Страх поселился в сердцах животных. Искали они укрытия в самых недоступных местах, но змея всюду настигала их. Каждый день все больше народу становилось в царстве мертвых. Радовался Эрлик, видя это.

А змея не унималась, ибо жаждала, чтобы земные твари признали ее первой среди них. Но не слышала признания своей силы, потому что при виде ее все прятались кто куда.

Опустела земля. Собрались тогда животные, оставшиеся в живых, и обратились к человеку:

– Ты единственный среди земных тварей имеешь разум. Помоги нам. Иначе змея погубит всех нас.

– Хорошо, я помогу вам, – ответил человек.

Пошел он к змее и говорит:

– Ты сильная и проворная. Но тебе мешают две вещи: ноги не позволяют тебе быть проворнее всех, а кривое тело – проникать в самые тесные расселины. Хочешь, я помогу тебе и равной тебе не будет?

Согласилась змея. Тогда человек привел ее к тезе[39]. Привязал он змею ремнями крепко-накрепко к тезе и обрубил ей ноги.

С тех пор, говорят, змея стала прямой, гладкой и бессильной. А человек стал царем зверей…

Глава четырнадцатая

– Ева, это Рома.

Звонок раздался ровно в половине первого, когда я давным-давно спала и видела приятные сны.

– Что случилось? – Я еле разлепила губы и глаза.

– Мама упала. Спустилась в сад. Оказывается, у нее там беседка была или что-то вроде того. В общем, она упала и пролежала там до вечера. Соседи потом обнаружили. Я сейчас в больнице. Завтра приходи сюда.

– Ага.

Я попыталась заснуть, но не получалось. В голове мелькали картинки: вот мы сидим в беседке, в этом укромном, никому не известном уголке, и режемся в карты; вот она поет песни глубоким хрипловатым голосом; вот рассказывает свою историю, полную драматизма и тоски об ушедшем…

И тут меня как будто обдало кипятком. Я вскочила. Как я могла ее там оставить? Как не подумала, что в ее возрасте она должна быть под постоянным присмотром, а не шляться одна по лестницам! Это я виновата! Я недоглядела, я упустила!

Остаток ночи я провела, ворочаясь, страдая от бессонницы и угрызений совести. Меня бросало то в жар, то в холод, то в ужас, то в оцепенение. Едва пробило шесть часов, я вскочила и побежала одеваться.

Когда я зашла в палату, то обнаружила ее за ширмой, на большой высокой кровати. На тумбочке стоял стаканчик с любимой вставной челюстью и таблетки, остатки завтрака лежали на подносе. Запах лекарств проник мне в горло, и я с трудом удерживаясь, чтобы не закашляться, набралась смелости и аккуратно отодвинула ширму. Тетя Лиля дремала, одетая в больничную пижаму и укрытая толстым одеялом. Несмотря на августовскую жару, в больнице было прохладно, и я поежилась от неприятной дрожи, пробежавшей по рукам.

Выглядела она страшно – лоб перевязан бинтом, на руке специальная фиксирующая повязка, под глазом заметный синяк. Мне стало невыносимо жаль ее. Я представила, как она лежала на грязной, пыльной земле, как тщетно звала на помощь, как приготовилась встретить свою смерть, одинокая и беспомощная… От потрясения и жалости я заплакала.

– Чего ревешь? – вдруг раздался хриплый голос.

– Как вы себя чувствуете?

– Ну, видишь, не померла пока. Рано мне еще.

– Как это случилось?

– Ну, понятно, как. Сидела, пасьянс раскладывала. Гадала на будущее. Потом стемнело. Я встала, чтобы домой идти. Потеряла равновесие и упала. Все.

Я опять сотряслась в рыданиях. Ведь я должна была быть с ней! Хотя мое рабочее время давно закончилось и формально я была здесь абсолютно ни при чем, все же чувствовала себя виноватой.

– Хватит рыдать! Ты не виновата.

– Больно? – спросила я, утирая слезы.

– Бывало и похуже.

– Что же теперь будет?

– Что будет, что будет… Я откуда знаю? Моя задача сейчас одна – успеть…

* * *

…По вечерам вся семья собиралась на кухне. На большом прямоугольном столе горят свечи, их тусклый свет освещает слабо, поэтому все стремятся сесть поближе друг к другу. Воск капает на стол и застывает в причудливых формах; дети фантазируют, каждый пытается угадать, что означают эти фигурки. Горячий клей скрепляет страницы разбросанных на столе газет, а отлеплять его сплошное удовольствие. Он мягкий, и податливый, и крошится, когда жмешь ногтем. Потом еще долго руки пахнут странной смесью мыла и меда.

В длинные зимние вечера младшие дети сидят возле печки, уютно потрескивающей и переливающейся отблесками огня, и лепят на ее горячие стенки бумажки, смоченные слюной. Бумажки высыхают, падают, дети их собирают и опять клеят. Такое развлечение может длиться часами. Кто-то из малышей не выдерживает, сбрасывает непросохшие бумажки на пол, а другие за это на него очень сердятся. Ханох наблюдает за их игрой из-под густых бровей, говорит мальчишкам полушутя: «Гей авек вун да нонт ерунда»[40]. И те, смущаясь отца, с веселыми криками бегут со своими бумажками к матери.

Жизнь была размеренной, спокойной, гармоничной и тонко, почти ювелирно выверенной. Евреи делили время на отрезки между праздниками: только лишь заканчивался один, со своими ритуалами, молитвами, традициями и блюдами, как подходил другой, и подготовка к нему часто занимала гораздо больше времени и сил, а главное – была намного интереснее, чем само торжество. Кроме того, недели пролетали в одно мгновение: только лишь провожали святую субботу, как наступал четверг, а за ним пятница, когда нужно было тщательно и напряженно готовиться к новой субботе. Они не признавали других праздников, кроме религиозных, не отмечали дни рождения или памятные даты. Бывало, Хана подходила к ребенку, целовала в лоб и говорила примерно так: «Поздравляю тебя сыночек, у тебя вчера был день рождения». Этим празднование и ограничивалось.

Только внешние факторы иногда нарушали чинный ход жизни еврейской семьи. Изнутри он был настолько отточен, что скажи еврею, что когда-нибудь это изменится, он бы никогда не поверил. Закон этот, неизменный на протяжении веков, обязан был простоять еще тысячелетия. Это была устойчивая жизнь, полная странных ритуалов, суеверий и предрассудков, глупых поверий и наивных проклятий.

Когда русская печь наверху накаляется, забрасывают внутрь ведро картошки, и через полчаса она румянится, морщится. Иногда Хана сварит горох, в сите пересыплет его солью, и все, вместе с гостями, с удовольствием едят его как лакомство. Рядом, на стуле, как полноправный член семьи, разместился кот Рыжик, довольно выставив лапки на стол. Он очень воспитанный кот, поэтому никогда не опускается до банальной кражи и ждет, пока ему подкинут кусочек. Тогда ловким движением когтя он сбрасывает его на пол и в одну секунду проглатывает.

Кто-то помогает Хане теребить тушки птиц, очищать горох от шелухи. Девушки штопают, варят, играют с младшими.

Хана и Ханох тоже любили такие вечера. Русской грамотой они не владели, газет не читали, а тут от многочисленных рассказчиков можно было услышать свежие новости.

Иногда кто-то из старших детей брал толстую книгу на идиш и вечером в субботу читал нараспев легенды о Самсоне и Далиле, о царе Давиде, о прекрасном Иосифе. После они сочиняли «продолжение», и родители, для виду, конечно, страшно ругались: разве можно исправлять священную Тору?! Но эти совместные выдумки доставляли всем огромное удовольствие. Они никогда так не смеялись и не плакали, так не страдали вместе с героями и не радовались за них, как в эти вечера.

Оторвавшись от шитья или другой скучной домашней работы, Хана задумчиво разглядывала своих детей. Теперь их было восемь. Мойшик, старший, – сильный и крепкий парень. Руки мощные, как у отца, тело коренастое, сбитое, а глаза веселые, озорные. Видно, о срамном думает. Жениться бы ему пора, а он все никак не решится. Ицик – тот другой. Скромный. Любит всякую мелочь: гвоздики, отверточки, обрезки железа, пластинки, скрепки. Вечно ковыряется в них, составляет какие-то механизмы – так целый день просидеть может. Уж когда Хана, не выдержав, подойдет да сзади подзатыльник влупит, чтобы проснулся, нехотя поднимается, идет за матерью. Двойра – черноглазая, черноволосая, яркая. Подвижная, быстрая, проворная – она любого за пояс заткнет, спуску не даст. С характером девица растет, с прытью. Нехама – построже. Не такая воздушная как старшая, но и не без искорки. Рыжеватая, как мать, кожа белая-белая, с чуть заметными веснушками, чистая-чистая. Ростом высокая, спиной прямая, взглядом упрямая. Видно, цепкая, расчетливая. Купчихой будет. Мириам – серьезная, молчаливая, скромная. Светленькая, будто и не из их рода. Глаза серые, волосы русые. Чтой-то себе думает, не узнать.

Шестилетняя Лилечка, самая смышленая из дочерей. И красавица, каких еще не было! Волосы золотистые, шелковистые, кудрявые падают ниже плеч. А глазки черные, пытливые, пронзительные. Арону пять, а Меир – совсем еще малыш. После рождения двойни молока у Ханы не осталось, поэтому их тоже выкормила Карлыгаш, которой Бог дает потомство каждый год. С младшими больше всего забот. А возраст уже не тот – почти сорок. Силы уходят, а заботы лишь прибавляются… Да и Ханох стареет. Уж нет той ловкости, что раньше; уж руки теряют прежнюю силу и твердость; уж взгляд не так остер… Скоро шестьдесят. И, кажется, она снова беременна.

А Лилечка тем временем читает вслух газеты. Она быстро схватила русскую грамоту, сопоставляя слова на иврите: буква алеф – а, бейс – б… Родители не смогли освоить сложную науку русского языка, поэтому для чтения газет подзывали младшенькую. Газеты были разные, подобранные без всякого толка и порядка, поэтому иногда новости за декабрь читали только в июне.

– Ну, читай, читай. – Отец лениво улыбается сквозь усы.

Лилечка собирается с духом, открывает газету и громко и старательно читает, четко произнося каждое слово:

– «Легальный аборт». Петербургское общество врачей вырабатывает проект легализации аборта».

– Мама, а что такое аборт? – спрашивает Лилечка своим звонким, чистым голосом.

В комнате воцаряется молчание. Взрослые стыдливо переглядываются.

– А там ничего другого нет? – строго спрашивает старший брат Моисей.

– Тут еще много написано. Вот, «аборт, практикуемый уже восемь лет».

– Дальше читай, – приказывает отец.

Лилечка понимает, что сказала что-то неприличное, и личико ее краснеет. Еще чуть-чуть, и она расплачется.

– Читай, читай, – подбодряет отец и ласково гладит ее по голове.

Обрадованная отцовской поддержкой, она хватает со стола ядрышки семечек, посыпанные сахаром, и громко хрустит в перерывах между чтением.

– «Здоровый сон». Не так давно врачи советовали спать на правом боку. В настоящее время, когда благодаря рентгеновским лучам физиология получила возможность наблюдать отправления внутренних органов человека, медики пришли к заключению, что самый здоровый сон на спине именно в положении, указанном на рисунке, так как сердце не сдавлено и работает правильно и даже отдыхает при этом».

– Хорошо, хорошо, – соглашается отец, подкручивая длинные пейсы. Он гордился своими пейсами, считал их украшением и обязательным атрибутом думающего человека. – И перестань жевать, ничего не разобрать!

Лилия высыпает из потной ладошки семечки обратно в миску и продолжает:

– «Количество энергии, которое выигрывает человек при подобном сне против обычного за одну ночь, равняется работе поднятия с земли на 4 фута тяжести весом в 120 фунтов».

– Вот это правильно! Вот с этим я согласен! – довольно комментирует Ханох, покручивая указательным пальцем кудрявый пейс и пробуя его на вкус.

Залман, если не был занят учебой или заседанием революционного кружка, участвовал в семейных вечерних посиделках. С ним приходил и соседский парень Айдар, который в последнее время тоже увлекся марксистской теорией о всеобщем равенстве.

Как настоящий революционер Залман пытался склонить хозяев дома в свою веру, притаскивал откуда-то толстенные сочинения Маркса и Ленина, но те лишь скучали и засыпали под его однообразное, неинтересное, хотя и пламенное чтение. Им было намного интереснее играть в карты, лото, шашки.

– Нет, вы только послушайте! – кипятился Залман. – Вы только послушайте, какая мысль: «Свержение самодержавия – необходимый, но лишь первый шаг к осуществлению великой исторической миссии пролетариата: созданию такого общественного строя, в котором не будет места эксплуатации человека человеком. Русский пролетариат сбросит с себя ярмо самодержавия, чтобы с большей энергией продолжать борьбу с капитализмом и буржуазией до полной победы социализма», – цитировал он незаконно добытый труд Ленина.

– Чушь, – бросил лениво Ханох, – чушь и белиберда. Постэ майсэс[41].

– Да как же так! – не унимался Залман. – Что ж, по-вашему, пролетариат не заслуживает достойной жизни? Что ж, вы, может быть, отрицаете право человека на свободу, на равенство? Может быть, вы считаете, что только буржуи да богатеи могут жировать, в то время как мужик с голоду пухнет? А деревня вымирает!

– Послушай меня, Залман Ицикович! – Ханох нахмурился. – Какое тебе дело до русского мужика? Какое тебе дело до русской деревни? Это чужой народ и чужая страна, не лезь туда! Живи себе спокойно, читай Тору, молись, учись. Только выкинь ты эту дурь из головы!

– То есть как это выкинь? – Залман не на шутку рассердился. – Я выкину, он выкинет, еще кто-то выкинет! Так и ничего делаться не будет. Так и двигаться ничего не будет! Конечно, таким, как вы, богатеям сытым, никакого дела до бедноты нет!

– Что? – Тут уж и Ханох разъярился. – Щенок! Бесенок! Ди клаг брэнгэт дих![42] Я свои деньги заработал! И дом свой заработал! Вот этими руками! – Он трясет своими кулачищами, а дети, напуганные, прижимаются к матери. – А ты? Что ты умеешь делать, кроме как языком молоть? – и он схватил обожженные ладони Залмана, в жизни своей не державшие ничего тяжелее Талмуда.

Но мальчишка рассвирепел не меньше старика, рывком высвободил руки и закричал, нагло глядя Ханоху в лицо:

– Социализм предполагает работу без помощи капиталистов, общественный труд при строжайшем учете, контроле и надзоре со стороны организованного авангарда, передовой части трудящихся!

– Господи, опять заученные фразы. – Ханох бессильно опустил руки. – Послушай меня, мальчик, – продолжил он уже спокойнее, – я тоже когда-то был молодым. И я тоже считал, что могу перевернуть мир. Что могу заставить солнце светить по ночам, а звезды – мерцать днем. Но такого не бывает! Пойми ты, бедные всегда будут бедными, а богатые будут богатеть. И это – закон жизни. Ты его не изменишь, ты должен с ним смириться.

Все замолчали. В комнате повисла тяжелая тишина. Слышны были только треск горящих дров в печке и скрежет кошачьих лап о деревянный пол.

– Вот меня давно такой вопрос интересует, – сказал вдруг Залман, по-хамски развалившись на стуле, – вот вы, евреи правоверные, свинину не едите? Нет? А почему, можно поинтересоваться?

– Да бог с тобой, Залман, – сказала Двойра, – что ты несешь такое? Ты что, с ума сошел, что ли?

– Не сошел я с ума, – буркнул он, – а ты помолчи, баба. Ты свинину ела, я тебя спрашиваю?

– Да что с тобой? Не ел никто из нас свинины, – ответила Хана.

– Не ели, – он торжественно обвел взглядом собравшихся, – ага.

– А ты, можно подумать, ел, – усмехнулся Ицик, оторвавшись от своей работы – он, как обычно, мастерил, по своей привычке низко согнувшись над столом.

– Представь себе, ел. И очень мне это понравилось.

– Господи! О, либер гот! – всплеснула руками Хана. – С ума сошел!

– Ты, бохерецел[43], язык-то свой укороти, – предостерег его Ханох, – как бы хуже не было.

– А вы мне тут не угрожайте, – ощерился Залман, точно волчонок, – мы пуганые. Мне вас бояться нечего. И свинину жрать буду, потому что Библии я вашей больше не верю.

– Что?!

– А то! Надоели вы мне. Не верю вам больше. Ни вам, никому другому! – задыхаясь, закричал Залман. Он посмотрел на маленькую Лилечку и встретил испуганный, застывший взгляд.

– А социалистам, значит, поверил? – заорал Ханох.

– Поверил. Потому что они – за правду. За народ! А вы… вы, вы! – вы злобный капиталист! Буржуй! Враг! Мы будем душить вас, когда придем к власти! Без пощады и без жалости! Мы, мы, мы! – «Господи, что же я делаю? – в панике пронеслось в голове у Залман. – Господи, останови меня!»

– Вон! – заорал Ханох так, что стены задрожали. – Вон из моего дома, бесстыдник! Чтоб ноги твоей здесь не было, тварь неблагодарная!

– Вот только придем мы к власти. Мы, социалисты! – («Что я говорю!») – Вот тогда и посмотрим, кто кого из дома погонит! Вот тогда и увидим! Вы меня еще попомните, – («Все кончено».) – Я вас уничтожу. Клянусь, – мстительно прошипел Залман, схватил шапку и выбежал из дома, чтобы не возвращаться сюда больше никогда. Тяжелая, зловещая тишина повисла в комнате.

* * *

«…Практические работы должны быть начаты немедленно. Они распадаются на подготовительные и военные операции. К подготовительным относится поиск всякого оружия и всяких снарядов, подыскание удобно расположенных квартир для уличной битвы… Затем к подготовительным работам относятся немедленные распознавательные, разведочные работы.

Затем, не ограничиваясь ни в каком случае одними подготовительными действиями, отряды революционной армии должны как можно скорее переходить и к военным действиям. Каждый отряд должен помнить, что, упуская сегодня же представившийся удобный случай для такой операции, он, этот отряд, оказывается виновным в непростительной бездеятельности, в пассивности, а такая вина есть величайшее преступление революционера в эпоху восстания, величайший позор всякого, кто стремится к свободе не на словах, а на деле».

Духов закрыл книгу В. И. Ленина и отложил ее в сторону. В его голове уже созрел план убийства Пухова. Здоровой рукой он начертил на бумаге план резиденции чиновника. Тайная команда, куда входили молодые революционеры, вела слежку за Пуховым. По правилам конспирации был создан специальный шифр. Культя вел специальную книжечку, куда записывал свою остроумную выдумку:

Леонид Иванович – 5 рублей 25 копеек

Алексей Захарович – 3 рубля 76 копеек

Игнатий Давыдович – 6 рублей 12 копеек.

Шифр был хитроумным: под первыми буквами вымышленных фамилий скрывал он подпольщиков. Леонид Иванович – он же Лев Истратов; Алексей Захарович – Айдар Заманбеков; Игнатий Давыдович – сам Иван Духов. Суммами же он обозначал парольный номер, который обязан был присвоить себе каждый член организации. Позже, когда начали появляться телефонные аппараты, в небольшом пока количестве, под паролем стал скрываться телефонный номер.

Залман Ицикович был человеком умным и честолюбивым. Он понимал, что его талмудического образования недостаточно для настоящей революционной борьбы, поэтому все силы своей пламенной души бросил на поступление в университет. Привыкши трудиться над фолиантами, он без труда вызубрил математику, выучился рисованию и черчению, сносно знал географию и физику. Жил он теперь на попечении Духова, а точнее всей революционной ячейки, в прогнившем затхлом подвале. Подкармливали его кто чем мог, приносили теплые вещи и книги. Кроме того, товарищи по борьбе через знакомого директора гимназии устроили его на учебу экстерном. День его складывался так: с утра и до обеда он занимался. Читал, составлял конспекты, делал записи в тетрадь, вспоминал заученный урок. Вечером же начиналась настоящая жизнь, когда собирались товарищи и принимались дискутировать.

Залман ни разу не пожалел о разрыве с семьей Ланцбергов. Более того, злость на них как на поборников капитализма, пораженных грехом жадности и жаждой наживы, росла и крепла в его жестоком, не знавшем пощады, сердце.

В то же время в жизни Залмана впервые появилась любовница. Решив порвать раз и навсегда с еврейским прошлым, он с присущей ему пылкостью окунулся в изучение захватывающего мира плотской любви. Избранницей юноши стала женщина старше его на добрый десяток лет, красивая, высокая, жаркая Тамара Ивановна. Она служила поварихой в гимназии, куда он изредка наведывался. Бог наградил Тамару Ивановну с избытком: тело ее было настолько большим, что вместило бы десяток молодых воздыхателей, а сердце настолько огромным, что позволяло ей любить каждого отчаянно, отдаваясь целиком, последней капелькой своего переливающегося через край тепла погружаясь в любимое существо. Мало кто выдерживал такой натиск, поэтому она после каждого короткого романа снова оставалась одна. К счастью, душевных сил ее хватало не только на любовь, но и на стирание воспоминаний о ней, поэтому страдала Тамара недолго. Следствием романтических отношений стало рождение двух малышей, которых Тамара мужественно воспитывала в одиночку, не требуя от отцов никакой поддержки, а также множество абортов, число которых она бы не смогла назвать с уверенностью. Она была женщиной доброй, душевной и гордой. Но главным достоинством ее было полное смирение и непротивление внешним силам, влияющим на течение ее жизни, оттого она оставалась спокойной и безмятежной.

Залман влюбился без памяти. В ней чувствовалась примесь восточной крови, оттого скулы ее были широкими, волосы темными, а глаза узковатыми, словно она щурилась на солнце. В Верном она родилась. Когда-то ее дед, сибирский купец, одним из первых начал осваивать неизвестный регион, да так и остался, влюбившись в казахскую девчонку. В их семье было много детей, один из сыновей – отец Тамары. Он перенял от своего отца крепкое тело и высокий рост, а от матери – узкие кости и смуглую кожу. Его женой, матерью Тамары, стала литовская крестьянка, которую он привез из очередной торговой поездки. Таким образом, в возлюбленной Залмана смешалось столько кровей, что определить ее национальную принадлежность не представлялось никакой возможности.

Его восхищало крупное, податливое, ладное тело, всегда готовое к ласкам, и каждая складочка казалась ему воплощением женской красоты; его завораживал мягкий блеск глаз и нежный свет ее улыбки; он сходил с ума от движений ее рук, от плавной походки и той удивительной неторопливости, что сопровождала каждое ее действие. Она была похожа на гору – величественную и прекрасную.

Тамара не принимала участия в революционной борьбе, но молча, с улыбкой выслушивала его пылкие речи, вставляя изредка свои замечания. Он зарывался в ее большое тело и, свернувшись комочком, словно цыпленок, говорил что-то о равноправии, о демократии, о власти пролетариата, о терроре как о необходимом условии борьбы, о том, что он готов, если потребуется, вынести любые пытки и пережить любые муки, а если дело дойдет до смерти – отважно принять ее; говорил, что ненавидит свою прежнюю жизнь и презирает тех, кто до сих пор не осознал ее мелочности и убогости; утверждал, что он, как человек порядочный и честный, не имеет права молчать, когда кругом творятся беззакония; кричал, задыхаясь, что человек создан для борьбы и это главное и единственное оправдание его существования.

– Ты тоже так считаешь? – заглядывал он в ее глаза, ища поддержки.

Она лишь пожимала плечами:

– Что до меня – так человек рожден из любви и жить должен в ней. И пусть это будет какая угодно любовь – да хоть к собаке бродячей. Все ж таки живое существо, оно ласки хочет! Вот приходит ко мне такая собака али кошка. Другой ее кипятком обварит, так что шерсть вылезет, да пинка в морду даст до крови. А я всегда что-нибудь да подкину. Пусть кусочек самый махонький, вот такой, – и она сложила пальцы, словно сыпала щепотку соли, – а все ж радость. Вот как я считаю.

Но по большей части она молчала. Молчала, пока он ерзал по ней своим тощим волосатым телом; молчала, когда он лобызал ее губастым ртом и щекотал длинным и крючковатым носом; молчала, пока щупал ее своими обожженными, уродливыми руками… Она молчала, когда спустя много лет он лично подписывал приказ о ее аресте; молчала, когда с его ведома ее насиловали; молчала, когда по его воле ее вели на расстрел.

Наконец мечта осуществилась. На выпускных экзаменах Залман получил отличные отметки, и ему присвоили золотую медаль, как лучшему ученику курса. Но тут подстерегала его новая проблема: количество евреев, зачисленных на престижные факультеты (а он поступал на юридический), не должно было превышать десяти процентов от общего числа студентов. Чиновник, противный человечек с мелкими чертами лица, будто бы притянутыми к центру, так, что, казалось, щеки и уши ему были совершенно ни к чему, вернул Залману бумаги и грубо заявил:

– Документы не ваши.

Залман глядел на него, широко раскрыв глаза, а тот с издевкой продолжал:

– Вы их украли. Вы еврей, а в аттестате сплошные отличные отметки.

– Но это же неправда! Это мои документы! – почти взмолился Залман.

– Ты сначала на хрен свой обрубленный посмотри, – засмеялся чиновник собственному остроумию, – а потом приходи.

В тот же день оскорбленный юноша должен был покинуть Петербург, так как евреям, если они не студенты, запрещалось находиться там в течение полных суток.

Обозленный, Залман понимал, что единственный способ выбиться в люди – изменить не только имя, но и отчество, и фамилию, и религию.

Сразу по возвращении он отправился в Никольский собор, что вблизи рынка. Был яркий солнечный день. Отовсюду слышались крики: торговцы ругались с покупателями и друг с другом, успевая при этом покрыть матом проезжавших мимо извозчиков с их пассажирами, дать подзатыльник клянчащему милостыню бродячему мальчишке, оплевать и засыпать шелухой проходящих мимо груженных покупками хозяек, отоварившихся у конкурентов, не забывая посетовать на ужасную жару, повышение налогов и произвол царских чиновников, а также рассказать последнюю сплетню, посмеяться над анекдотом и окликнуть проезжавшего мимо водовоза, чтобы он, каналья, не подмешивал в воду ослиной мочи, а то однажды его уже поймали на таком преступлении, и в следующий раз ему уж точно несдобровать.

Залмана встретил пузатый и энергичный отец Тимофей, туповатый, нестарый еще священник, который представлял собой удивительную смесь давешнего университетского чиновника и синагогального служки Шмулика Ноздреватого: в нем сочетались самодовольство человека, достигшего в жизни успеха, и исступленность религиозного фанатика.

Отец Тимофей долго слушать не стал.

– Хочешь креститься – милости просим, – сказал он.

Крестным отцом выступил сам священник, крестной матерью стала Тамара. Так Залман Ицикович, сын Тувьи и Муси из Ковно, превратился в Льва Тимофеевича Истратова.

Было установлено, что губернатор выходит из дома на Соборной площади ежедневно без четверти восемь. Садится в автомобиль, проезжает по центральной улице города и ровно в восемь часов утра появляется в дверях своего кабинета. Было решено перехватить Пухова по дороге в присутствие.

Ранним июльским утром, когда город еще спал и только дворники подметали улицы, готовя их к очередному бурному жаркому дню, Айдар и Лева вышли на операцию. Убивать было поручено Леве как самому опытному (после Культи, разумеется) члену революционного подполья.

Было необычайно приятное утро: дул теплый слабый ветерок; солнце еще не приступило к своим привычным обжигающим и удушающим обязанностям, а лишь ласково грело; в арыках журчала вода, а на ветках массивных карагачей чирикали свои веселые песни воробьи.

Без четверти восемь умытый и надушенный Пухов в щегольском костюме и начищенных до блеска сапогах вышел из своих апартаментов и бравым молодцеватым шагом направился к автомобилю. Он запрыгнул в салон, водитель закрыл дверцу, и машина отъехала. Тотчас же вслед губернатору зацокала бричка, где на козлах сидел Айдар, а внутри застыл в напряжении Лева. Настроение у Пухова, по всей видимости, было преотличнейшее, потому что по пути он насвистывал фривольную мелодию, чему-то улыбался и даже, высунувшись из окна, помахал рукой проходившей мимо барышне с зонтиком. Лева, заметив приветственный жест, злобно усмехнулся. На секунду в его душе промелькнуло чувство обжигающей ненависти к этой неизвестной ему барышне за ее зонтик и крепдешиновое платье с оборками. Ее благополучный и довольный вид вызывал у него отвращение и злость. Наверняка, подумалось ему, эта барышня уже сосватана какому-нибудь богатому купеческому сынку и только лишь ждет, пока папенька устроит ей пышную, пошлую свадьбу.

Добравшись до присутствия, Ардальон Ардальоныч нехотя вылез из автомобиля, постоял чуток, вдыхая утренний воздух, погрелся на солнышке, подставив ему свою бритую длинноносую физиономию. В ту же секунду, как занес он ногу на ступень лестницы, к нему подошел молодой человек и выстрелил два раза в живот. Водителя в это время уже связали и оглушили. Пухов недоуменно посмотрел на злое лицо молодого человека, хотел было вскрикнуть, но, схватившись за рану, будто пытаясь ее затянуть руками, упал на каменные ступени. Угасающее сознание не уловило брошенного убийцей обвинения. Пухов так и не понял, за что был убит.

Нужно было торопиться. Лева оставил умирающего Пухова, вскочил в бричку, Айдар что есть мочи ударил лошадь по спине, и революционеры скрылись в неизвестном направлении. Они слышали, как вокруг Пухова собирается толпа, как свистит жандарм, и кто-то бросается в погоню, но были уже далеко, не догнать. На лестнице присутствия остался лежать распластанный труп – даже в смерти своей Пухов сохранил приличную позу, не расплескал крови по тротуару, а лишь аккуратно подмочил ею ступеньку, на которой случилось несчастье.

Отъехав на приличное расстояние, молодые люди, задыхаясь от возбуждения и восторга, наконец остановились. Лева попытался отдышаться, но неожиданно для себя почувствовал ужасный спазм в желудке. Горло его сжалось в судороге, а из нутра полилась густая желтая масса. Его рвало отчаянно, жестоко. Он сам не понимал, что с ним творится: ему казалось, он был готов к убийству; более того, тысячи раз, подробно, почти с наслаждением прокручивал в голове процесс уничтожения врага, и в реальности все получилось, как раз так, как он того и желал. Почему же собственный организм так зло над ним шутил? Почему же он бунтует в этот торжественный и радостный момент?

Его рвало долго, пока он не начал задыхаться от непрекращающихся позывов. Тогда только спазмы притупились, и он смог вздохнуть свободно. В этот момент, приподняв голову, он заметил, как внимательно следит за ним Айдар. В его серьезных, глубоких глазах было что-то насмешливое, издевательское, как показалось Леве, и он злобно бросил:

– Уйди, не смей на меня глядеть!

Соратник ничего не ответил, лишь покосился в его сторону, и опять в его взгляде мелькнуло презрение.

– Не смей издеваться! – закричал Лева, выходя из себя.

Айдар по-прежнему ничего не отвечал, отведя взгляд. Но недоброе чувство – ненависть – зародилось в сердце убийцы.

Глава пятнадцатая

Теперь я приходила на работу в больницу. Выяснилось, что у моей подопечной дела обстояли хуже, чем я предполагала. При падении она сломала ногу и два ребра, вывихнула руку, рассекла бровь и сильно ударилась головой. Каждая травма по отдельности была не очень опасна, но вместе они создавали тревожную картину.

Каждое утро я приходила к ней. Сначала долго сидела возле ее кровати, ждала, пока она проснется. Потом кормила завтраком, потому что из-за травмированной руки питаться самостоятельно она не могла. Потом мы разговаривали. Часто приходили родственники. Я их помнила под кодовыми названиями, типа Иоси-дихлофос и Муся-медсанчасть. Их было много. Они, конечно, не подозревали, что я знаю о них, а вернее, об их семье, гораздо больше, чем они сами. Чаще всего родственники не удостаивали меня даже взглядом, но одна, Сара-управдом, была со мной любезна. Она долго и подробно расспрашивала о здоровье «нашей дорогой Лилечки», делилась своими переживаниями и мыслями. Она смешно заменяла они на оне, называла меня ласково то кисонькой, то рыбонькой и громко сетовала из-за того, что «наша дорогая Лилечка совсем ничего не кушает». В общем, под конец она нам всем так надоела, что пришедший проведать мать Рома вежливо, но настойчиво, отправил ее домой.

Кстати, о Роме. Он часто приходил навестить мать. Когда она уставала и хотела отдохнуть, мы спускались в лобби и заходили перекусить в небольшое кафе. Здесь подавали ароматные круассаны и свежий кофе, и мы подолгу засиживались, болтая о разных вещах.

Рома больше не казался мне отталкивающим, как прежде. Наоборот, в нем была какая-то теплая, неожиданная, обескураживающая застенчивость. Он не был красив – лысый, долговязый, с покрытыми густой черной порослью руками, Рома был далек от того, чтобы стать объектом девичьих желаний, но мне он нравился, несмотря на разницу в возрасте. Его подозрительность сменилась доброжелательностью, надменность – ласковостью. С ним было легко, и я даже забывала, какая я жирная, уродливая и несчастная.

Однажды я сидела у изголовья кровати тети Лили, и вдруг она заговорила монотонным глухим голосом, не открывая глаз:

– Шла китайка с длинным носом, подошла ко мне с вопросом: вы возьмите кипарису, приложите к носу рису, а потом, потом, потом отрубите топором…

Я замерла в ужасе. Старушка сошла с ума и начала заговариваться?

Но тут она приоткрыла один глаз, хитро посмотрела на меня и рассмеялась, обнажив фальшивую челюсть.

– Что, ты уж и поверила? Думала, сбрендила я?

– Ну, вы извините, со своими шуточками…

– Ты вот что, забери меня отсюда.

– Но как же…

– Я тебе серьезно говорю. Помнишь старуху, которая тут за стенкой лежала? Стонала еще громко. Вот ее увезли вчера. Померла она. Не хочу умирать. Рано мне еще.

– Тетя Лиля, но это от меня не зависит. Я не могу вот так взять и забрать вас из больницы. Это невозможно.

– Ну поговори с врачами. Попроси. Не могу я здесь умирать. Тошно мне. Нельзя мне умирать. Я еще не все рассказала.

Через пару недель ее выписали из больницы. Рука по-прежнему была на перевязи, ноги парализованы, но хотя бы шрам на лбу начал зарастать и синяк под глазом из темно-фиолетового стал зеленого цвета. В общем, она была уже не такой страшной, как раньше.

Рома основательно подготовился к возвращению матери из больницы. Купил новую кровать, которая поднималась и опускалась при помощи пульта, новые блестящие ходунки и даже цветы в вазу поставил – для красоты. Я его оптимизм не разделяла – понимала, что ходунки ей теперь ни к чему, кровать будет использована, чтобы мне было удобнее подмывать ее и менять подгузники, а цветы – ну, красиво, конечно.

Санитары подняли тетю Лилю по ступенькам, потому что мы, конечно, ни за что бы самостоятельно не справились с этой задачей. Мы открыли дверь, и я почувствовала, как меня затошнило.

Чистая, отдраенная квартира, которую Рома так заботливо готовил, была разгромлена. Разбитая посуда, перевернутые стулья, содранные со стен картинки… Я остолбенела от ужаса, а Рома побежал внутрь, чтобы понять, какой ущерб причинили грабители. В целом новости были неплохие. Кроме пары сломанных стульев и разбитых ваз погромщики ничего особо вредного не сделали. Новенькая кровать сдвинута с места, но не тронута, а блестящие ходунки печально примостились в углу.

Старуха не могла оценить происходящее, потому что все еще пребывала в лежачем положении, но она угадала по нашим отрывистым репликам, по восклицаниям и ругательствам, что произошло что-то крайне неприятное.

Мы вернули кровать на место, аккуратно уложили больную и укрыли одеялом. Но она была неспокойна – глаза блуждали из стороны в сторону, лицо побелело, руки беспомощно вздымались вверх. Нервным, каркающим голосом она потребовала:

– Шкатулку ищите!

Где была эта шкатулка, мы понятия не имели. Я видела ее лишь однажды, а Рома вообще не припомнил никакой шкатулки. Но долго искать не пришлось. В соседней комнате среди разбросанных старых наволочек и полотенец мы ее обнаружили.

– Пусто? – спросила она хрипло.

– Пусто.

Тетя Лиля издала тяжелый, долгий стон. Лицо ее сделалось серым, глаза закатились. Она сразу же сжалась и уменьшилась в своей большой новенькой кровати.

– Ну, слава богу, хоть кольцо тебе успела отдать.

– Мама, что там было? Драгоценности, деньги?

– Что было – того уже нет. Уйдите все. Я спать буду.

Мы провозились с уборкой до вечера. Поначалу Рома был угрюм и молчалив, но через некоторое время настроение его улучшилось. Он пытался шутить и подбадривать меня, но я не могла веселиться. Увидев серое, осунувшееся, страдающее лицо тети Лили, я понимала, что это конец.

* * *

…В мире шла Первая мировая, страшная и бессмысленная война. В Петербурге произошла революция, и царь отрекся от престола. Разрушались империи, разрывались народы, исчезали правительства, перекраивалась карта мира… До Верного доходило лишь глухое эхо этих событий, но однажды их отголоски появились в плоти и крови на пороге дома Ланцбергов.

Как-то ночью Хана проснулась от глухого стука в дверь и сдавленного, как ей почудилось, стона. Она разбудила Ханоха, и он, прихватив ружье, всегда стоявшее теперь рядом с кроватью, направился открывать. На пороге стоял оборванец в грязном рубище с нечесаной скомканной бородой и потухшим взглядом. Он был невысокого роста, а из-за согбенной спины и низко опущенной головы, будто стыдящейся своей черноты, казался совсем карликом. Человек поднял глаза – опасливо, словно ожидая удара.

– Ир зайт бин аид? Мир вайзн айер хойз[44], – спросил он и смутился.

– Битэ[45], – предложил Ханох гостю пройти внутрь.

– Их бин нит алэйн[46], – замялся нищий и указал в темноту, где жались друг к другу красными от холода и почти обнаженными телами женщина и дети.

– Гейнт арэй алэ[47], – ответил Ханох.

Несчастные евреи, пришедшие в дом, были беженцами из Польши, из Гродзиска. Хана принялась отпаивать теплым молоком замерзших детей (а их оказалось четверо – двое мальчиков-близнецов в возрасте трех лет, грудная девочка, почти мертвая от холода, и шестилетний мальчик), старшие девочки кинулись укладывать в постель и отогревать горячей водой окоченевшую мать. Мойше побежал за доктором для младенца, а Ханох отвел отца семейства в баню. Убогие эти до боли напоминали самих Ланцбергов, изможденных и изголодавшихся, когда-то прибывших в Верный на волах.

Но в этих людях присутствовало еще что-то, чего не было у Ханы и Ханоха, – в них чувствовался страх. Они боялись взглянуть не так, сказать неосторожно или сделать то, что может вызвать гнев хозяев. Боялись вздохнуть лишний раз, чтобы не нарушить их покой. И животный этот страх передавался, как микроб, заражая всех вокруг.

Вещей у них практически не было – лишь походный мешок с лохмотьями, некогда бывшими одеждой, да странный маленький кулечек, который женщина прижимала к груди и ни за что не соглашалась отдать.

Чуть придя в себя, Шауль, отец семейства, оказался совсем не тем карликом, каким предстал перед глазами Ханоха в ночной мгле. Распрямив спину и расчесав бороду, он превратился в солидного и приятного на вид человека, стареющего, но вполне сохранившего былую мощь и осанку. Жена его, Ривка, была некрасива, кривонога; у нее была короткая, не смыкающаяся верхняя губа, обнажающая широкие зубы и придающая лицу выражение глуповатой кротости и простоватой боязливости. Над зубами открывалась полоска красных десен, делая ее особенно неприятной. Она была в высшей степени скрытной и нелюдимой, и единственное, что интересовало ее в жизни – это здоровье детей. После нескольких недель интенсивной кормежки они пришли в нормальное состояние и гоняли по двору, соревнуясь в беге с дворовыми псами. Даже девочка-младенец, почти тотчас оправившаяся от болезни, вызванной недоеданием, и обладавшая, по-видимому, материнским тихим нравом, большую часть времени спала в своей колыбели, изредка просыпаясь для очередной порции молока.

Шауль был болтун и не дурак выпить. Рассказал он следующее: в Пинске они жили большой и дружной семьей. Он считался образованным человеком и даже служил в канцелярии у губернатора переводчиком с еврейского языка. Евреев в прежние времена было множество, и, соответственно, дел с властями тоже немало. Жили они прекрасно, имели собственный дом из трех комнат, носили светскую одежду и детей обучали не в хедере, а в польских школах.

А потом началась война. Старшего сына забрали в армию, а через месяц – и второго. Еще через полгода вышел указ о призыве новобранцев, по которому у евреев нужно брать в армию и льготных первого разряда, то есть единственных сыновей (у других набор шел не дальше второго разряда). Парней нужного возраста у них больше не осталось, зато был такой у соседки, одинокой старухи, воспитавшей внука. Пришли жандармы забирать его на фронт, а та как начни орать, да вопить, да возмущаться, да умолять, да в ногах валяться… Потом стала плеваться, кусаться, оскорблять и проклинать жандармов, а еще – угрожать немцам солдат сдать. Те рассвирепели и убили ее нагайкой. А заодно и остальных принялись убивать, приговаривая: это вам, жиды, за предательство, это вам за немцев! И по всей земле слух прошел, что евреи немцам помогают, кормят их и указывают, где русские войска стоят. Потом и в газетах известия стали появляться: мол, там евреи предали русский отряд в руки немцев, спрятали их в подвале синагоги и вызвали оттуда сигналом; тут евреи из солдат украли у офицеров план наступления и открыли его врагам… Бывали и совсем фантастические слухи, будто бы евреи прокрались во главу немецких отрядов и оттуда направляют войска, дабы немецкими руками покорить великую Российскую империю. И сказали еще, что евреи нарочно уничтожают зерно и скот, чтобы народ извести. А народ-то горячится, саблями да нагайками машет, крови хочет, хоть и сам уж устал от нее. Тут и началось: погром за погромом, убийство за убийством, казнь за казнью, пытка за пыткой, грабеж за грабежом. И вешали евреев, и топили, и резали, и насиловали. Бывало, и в заложники брали, чтобы не шпионили в пользу немцев, но потом все равно убивали как неблагонадежных. Те, кому повезло, сумели бежать, в чем были. Тех же, кто остался, уж нет в живых…

– А мы как были, схватили детей и убежали. И решили: бежать надо как можно дальше, куда-нибудь в глухомань, чтобы уж никто нас там не достал. Вот так мы оказались здесь, – закончил он свой рассказ. – Но вот что интересно, – заговорил он снова, когда наступила пауза и каждый задумался о своем, – меня мучает такой вопрос. Вот мои сыновья служили в русской армии и сражались против немцев. А мой двоюродный брат, женатый, между нами, на шиксе[48], – так вот он на стороне австрияков выступал. Подданство у него австрийское. И что же получается? Может так статься, что друг в друга они стрелять будут? Племянник в дядьку? И обратно?

– Получается, так, – вздохнул Ханох.

– И это вы называете справедливостью? – вдруг загорячился Шауль. – И это правая война? Вот чем, скажите, сыновья мои перед братцем моим виноваты? А мы все чем перед немцами провинились? Почему мы должны бежать из своих домов только потому, что цари друг на друга каркают?

– Тише, тише, – зашикали на него женщины, – тише, не то что…

– Или вот ты мне скажи, – обратился он опять к Ханоху, – а в Германии, что ли, нет евреев? И что, эти самые евреи не стреляют в таких же евреев, как мы? Или, может, у них сердце не там? Или живот в другом месте? – Он распахнул рубаху и выпятил свою волосатую грудь. – Ну, скажи, ты еврей и я еврей. А если завтра скажут нам: идите друг на друга войной – что, пойдем? И что, убивать друг друга будем? И их? – кивнул он в сторону притихших напуганных детей. – И их? – посмотрел он в сторону женщин.

– Что ты, что ты, Шауль, говоришь такое? – запричитала Хана. – Это ж против царя выступление. Крамольные речи! Тише, тише!

– А я вот что тебе скажу, – продолжил Шауль уже тихим голосом, будто бы обращаясь к Ханоху, но глядя куда-то в сторону, – совсем перед нашим уходом обыск был в синагоге. Искали аппарат какой-то, говорят, для сношений с немцами по телеграфу без провода. Понимаешь: у нас – и телеграф! И еще без провода! У нас! Где телег не на всех наберется! И нашли! Самое что интересное, притащили ящик, навроде того, с каким крестьяне на рынок ездят, накидали туда какого-то железа и говорят: предательство налицо. Какое там предательство! Какой там аппарат! – схватился он за голову и начал кружить по комнате. – А с людьми знаешь что сделали? Знаешь, что с евреями сделали, с теми, кто тогда в синагоге был? Их в вагоны в скотские затолкали, детей побросали, а женам прежде юбки задирали да насильничали. А потом те несчастные спрашивают: куда везете нас, панове? А им отвечают: куда приказано. И везут, везут… А те, кто остается, за вагонами бегут, плачут, орут, руки заламывают. Да близко подойти боятся – могут и их забрать. Сам видел, сам слышал все это. И ничего не сделал. Ничего не мог сделать. Схватили детей да в чем были убежали. Подальше, в глухомань. И попробуй меня за это судить. Попробуй, если рука поднимется да язык повернется…

И он зарыдал в голос, не стыдясь своей боли. В комнате стало тихо, лишь раздавались стрекот свечи да шуршание мышей.

– А знаете, почему они все это делают? – вдруг снова заговорил Шауль. – Потому, что боятся нас. Тиранят, убивают, насилуют, позорят – и боятся. Палач всегда боится свою жертву, боится в глаза ей взглянуть, чтобы в них не увидеть себя – зверя. Поэтому хотят истребить нас, чтоб вымерли мы, как собаки, и духу нашего не осталось. Боятся нас. Потому что даже последнюю козявку нельзя убить, глядя ей в глаза. Боятся…

Установление советской власти вызвало вооруженное сопротивление свергнутых политических сил, что вылилось в гражданское противодействие, а затем в Гражданскую войну.

Осенью 1918 года была создана Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Начались аресты, казни, расстрелы, пытки. Лев Истратов стал одним из самых активных сотрудников этого учреждения.

Всероссийская чрезвычайная комиссия создавалась как аппарат, опирающийся на помощь и содействие широких масс трудящихся, кровно заинтересованных в безопасности советского строя. Ее делом было предотвращать преступления, направленные против строя, и пресекать контрреволюционные настроения. Чекисты пошли на фабрики, заводы, в воинские части, проводили разъяснительные беседы с рабочими, солдатами, матросами о своих задачах, просили сообщать сведения о контрреволюционерах и приглашали принять активное участие в работе ВЧК. Объявления об этом публиковались в газетах. Вскоре от желающих не стало отбоя, поэтому приходилось устраивать серьезный отбор. Счастливцы носили красивые блестящие погоны и замечательные шинели, похожие на армейские. Они пользовались всеобщим уважением, а несчастные, не попавшие в ряды чекистов, нередко так расстраивались, что опускались на самое человеческое дно, превращаясь в объекты охоты для своих бывших соратников по соисканию места. Бывало, и кончали с собой.

Истратов стремительно поднимался по ступеням иерархической лестницы. Он активно участвовал в раскрытии и разгроме контрреволюционных вредительских организаций в промышленности, вел беспощадную борьбу с врагами молодого государства.

Его задачей было укрепление советской власти и защита ее от бесчисленных покушений. Он ездил по казахским аулам и русским селам, назначал руководителей, следил за выполнением плана сдачи хлеба, изматывал провинившихся долгими допросами и устанавливал на местах агентурную сеть. Принимали его по-разному. Как правило, люди встречали нового начальника с недоумением и опаской. Молодость его внушала недоверие, с одной стороны, но и страх – с другой. Изредка предлагали ему остаться на ночлег или поужинать. Люди делились кровом неохотно, кормили и вовсе из-под палки.

– Нету ничего, – отвечали, – белые все порубили, красные все сожрали.

Однажды Истратов добирался добрых полдня в дальний аул на разбитой телеге, которую тащила старая кобыла. Автомобили в ту пору были исключительной редкостью. Да и какой автомобиль протиснется по узким горным тропам, где не всякий осел одолеет крутые подъемы и спуски?

Он был изможден и голоден, но от местных приветливости не ожидал. Чужак, представитель враждебной, власти, он привык к тому, что его боялись, ему врали и старались избавиться от него как можно быстрее.

Но к удивлению Истратова и его попутчика – смышленого паренька по имени Иван с хитрыми живыми глазами и искривленными обмороженными пальцами – в центральной богатой юрте, куда они направились сразу по прибытии, их ждал богатый ужин: мясо, свежие баурсаки, колбасы. Посреди стола возвышалась баранья голова, запеченная так искусно, что, казалось, вот-вот заблеет. Открытые глаза животного остекленели в удивительном спокойствии существа, которое познало жизнь и достойно встретило смерть.

Встречал гостей хозяин юрты, он же старейшина аула – высокий широкоплечий пожилой мужчина, Нурберген-дана[49].

– Драсти, айналайын![50] – приветливо поздоровался он. – Мал жан аман ба?[51]

Гости смутились на секунду, потом Истратов строго сказал:

– Мы приехали проверять состояние советской власти в вашем районе.

– Какая работа? Никакая работа! – весело ответил мужчина, улыбнувшись во весь рот. – Сначала кушать, потом работа.

Истратова и Ивана тут же усадили на низкий диванчик, сунули в руки тарелки. Женщины в традиционных платках сновали с подносами и широкими удобными пиалами, куда чуть-чуть, на донышко, наливали чай с молоком. Нурберген-дана, усевшись рядом на низкий диван, посреди юрты, под самым шаныраком[52], угощал гостей, подсовывая лучшие куски мяса и приговаривая, мешая русские слова с казахскими:

– Кушайте, айналайын, мы, казахи, гость уважают. Мы, казахи, гостеприимный народ.

Гости недоумевали. Слишком много почестей наводили на тревожные мысли. Но они были голодны. Глава семьи тщательно разделывал голову: мозг выдали гостям, разбавив бульоном. Уши – детям, чтобы были послушными. Язык разделили между всеми трапезничающими.

– У нас говорят, – рассказывал хозяин, – каждый гость – божий гость. Мы гость любим.

В конце трапезы он громко позвал:

– Жена, поди сюда.

Пришла женщина, немолодая, но красивая, с чистым лицом и блестящими глазами.

– Возьми это, – он указал на баранью голову, – отдай собакам.

Женщина повиновалась. Взяла остатки мяса, демонстративно пронеся разделку мимо гостей, и выбросила собакам. Те, радостно заскулив, сожрали голову. Будь Истратов более осведомлен о местных традициях, это вызывало бы у него подозрения. Но он был зол, молод и категорически беспечен.

– Мы, казахи, гость любим, – загадочно повторил хозяин и широко улыбнулся.

– Ну, спасибо, дорогие хозяева. – Истратов вытер руки о скатерть и довольно икнул. – Накормили-напоили. Теперь нужно и за работу. Я хочу осмотреть ваш населенный пункт, проверить, чего не хватает, чем нужно помочь.

– Извольте, – ответил хозяин.

– Вы эти царские выверты бросьте! – сурово сказал Истратов. – У нас принято говорить: пожалуйста.

– Как скажешь, айналайын, – последовал ответ.

Аул был большой и, по всей видимости, небедный – по теперешним меркам, разумеется. Его еще не коснулась война, стада были целы, юрты нетронуты, люди спокойны. Хотя и здесь звучали отголоски боев: то там, то тут попадались раненые казахи из демобилизованных, изредка слышались причитания женщин. Но в целом было ясно: аул еще не вступил на путь социалистического строительства.

Истратов заглядывал в каждую юрту, вежливо здоровался с хозяевами, прохаживался, заглядывал в котлы и под кошмы – смотрел, не припрятано ли где оружие. Если находил – тут же кивал Ивану, тот ловко подхватывал ружья и кинжалы и утаскивал в телегу. За два часа чекисты тщательно осмотрели весь аул, не по разу обошли вокруг юрт, изыскивая подозрительные предметы, зашли в загоны для овец, потрепали по шерсти собак. Им никто не препятствовал, и принимали их вполне дружелюбно.

На одном из склонов, где пасся скот, Истратов обратил внимание на дерево, сплошь обвешанное яркими лоскутками.

– Это что еще? – спросил он старосту.

– Это на счастье, – услужливо ответил он, – обычай такой.

– Снять! – велело начальство.

– Будет сделано, – поклонился аксакал, улыбаясь. Он снова поднес крынку с кумысом, и чекисты снова с удовольствием выпили.

К вечеру путники почувствовали, что устали и слегка опьянели. Хозяин немедленно предложил им заночевать в ауле. Было решено остаться на ночь, но утром, на рассвете, выехать в город. Истратова и Ивана разместили в разных юртах, и Лев Тимофеевич, укладываясь, прихватил с собой наган – мало ли что.

Наутро, проснувшись и выйдя на улицу, он увидел страшную картину: труп его помощника валялся перед входом в юрту. Лицо его было обезображено – язык вырван, уши отрезаны, глаза выколоты. Из пустых глазниц вытекала жидкость, открытый рот застыл в оскале ужаса. Неподалеку собаки, смачно чавкая и довольно урча, что-то жевали. Истратов поспешил найти хозяина, но тот сам появился вскорости. Во взгляде его не было и тени приветливости.

– Уходи, – сказал он без всякого акцента, – это наша степь. Это наше место. Ты здесь чужой.

– Я этого так не оставлю! – зарычал Истратов. – Где моя лошадь?

– Из твоей лошади вышла отличная колбаса, – ответил хозяин. – Убирайся!

Лев Тимофеевич побежал. Оружие у него отобрали, и оставалось лишь надеяться, что сзади не раздастся выстрел. Он бежал быстро, ему казалось, что он летит – мелькали перед глазами деревья, кусты, цветы. Он услышал за собой звуки погони и лай. За ним гналась свора собак. Он оглянулся – собаки нагоняли.

– Черти! Не хватило вам сегодня человечины, еще захотелось? Не будет вам!

Истратов бежит, тугие ветви стегают по лицу, ноги заплетаются; внезапно начинает колоть правый бок, боль становится острой, пронизывающей; тут же чувствует он, что наступил на что-то, нога начинает кровоточить; он задыхается, кружится голова, зрение затуманивается; он бежит, лай собак все ближе, он ощущает на себе их дыхание; он падает, боль со всех сторон, запах крови и собачьей мочи; он теряет сознание.

– Жок![53] – раздался крик. И собаки отступили.

Хозяин на красивом белом скакуне подъехал к лежащему ниц человеку. Ткнул его кнутом, заставил повернуться.

– Ползи, – приказал он, – ползи, если хочешь жить.

Истратов пополз. Ему было тяжело перебирать локтями и коленями; тело болело от укусов, из ран текла кровь.

– Ползи и не возвращайся, – послышалось сзади.

Истратов полз, пока были силы. Потом упал на землю и ушел в небытие.

Его нашли через сутки. Он потерял много крови, в раны попала инфекция, кое-где уже вылупились первые гнойные черви. На счастье, Истратова немедленно переправили в госпиталь, где спасли ему жизнь.

Спустя год Истратов отдаст приказ уничтожить аул. Мужчин расстреляют на месте; женщин замучают и бросят умирать; детей и скот уведут в город; юрты сожгут. Страх воцарится в степном краю.

Глава шестнадцатая

– Мама, а у нас есть какие-нибудь старые фотографии? – спросила я вечером.

– Какие еще фотографии? – Мама как раз была очень занята – намазывала на лицо какую-то зеленую маску.

– Ну, фотографии. Где родственники всякие, дедушки-бабушки.

– Были когда-то. Но я не помню. А зачем тебе?

– Да так, интересно. Просто я подумала: я ведь ничего о нас не знаю. О нашем роде, о том, откуда мы взялись.

– А чего тебе знать? За тебя раввинат и МВД уже все выяснили.

– Нет, я не о том. Интересно просто понять, какая история нашего рода.

– Голову мне не морочь! – отмахнулась мама и снова принялась намазывать маску. – Лучше подойди, я тебе остатки вымажу.

– Нет уж, спасибо. Я пойду прогуляюсь.

И с этим словами я вышла из дома.

Сколько я себя помнила, мы всегда жили с мамой вдвоем. В Израиль приехали, когда мне было десять лет. Я помню, как мы ездили на метро к бабушке. Она готовила удивительно вкусные блинчики и поливала их медом, сиропом из-под клубничного варенья или просто сметаной. Блинчики ее были кружевными и легкими. Мама никогда не умела печь так вкусно. Еще я помню, как мы ходили в Ботанический сад и цирк. Ботанический сад казался мне огромным и чудесным, как из какой-нибудь волшебной сказки. А цирк я невзлюбила с самого первого раза. Клоуны меня не рассмешили, акробаты не удивили, а дрессированных животных было страшно жалко. В общем, не сложились у меня отношения с цирком.

А потом бабушка умерла, и мы с мамой остались совсем одни. Когда приехали в Израиль, пытались общаться с дальними родственниками, но как-то не сложилось.

Вот у тети Лили все не так – большая, даже огромная дружная семья с братьями, сестрами, тетушками, кузенами, двоюродными бабушками и внучатыми племянницами. И у каждого своя судьба.

Но не может же быть такого, чтобы мы были совсем одни в этом мире! Должен быть хоть один человек, который был бы связан со мной кровно, которому я была бы небезразлична…

Например, мой отец.

* * *

…Стояло теплое, бархатное бабье лето. Солнце, столь жестокое прежде, теперь светило приглушенным, неярким светом и грело ласково, нежно. Была суббота, и евреи, по неизбывной тысячелетней привычке, в этот день отдыхали. Ханох, дряхлый, сильно поседевший и покрытый морщинами, дремал в своем кресле на небольшой веранде. Он уже и Талмуд редко в руки брал. Читал молитвы наизусть, проводил положенные обряды, но в голосе его не было твердости, в руках – силы, в характере – упрямства. Он выполнял возложенную на него обязанность отца семейства и достойного гражданина машинально, как раз и навсегда заученный ритуал. Ханох, конечно, знал, что в стране идет война. Что то и дело проходят восстания, свержения, революции. Что империя, некогда великая, развалилась на части и на ее месте создано что-то новое, непонятное, мертворожденное. Что происходят убийства, погромы, изнасилования. Что люди стонут от террора – красного и белого, на любой вкус.

Но это было далеко от него. Верный, теперь уже Алма-Ату, ужасы войны пока обходили стороной. Этот заброшенный в казахской степи, окруженный горами сонный город жил своей жизнью. И Ханох, семидесятилетний, утомленный, поживший и повидавший, мирно дремал в своем кресле-качалке.

Его не тревожили ни крики ребятишек, что носились по двору с мячом (младшему было всего восемь лет), ни радостный визг старого Пирата, который догонял их, ни азартные возгласы старших детей. Он был погружен в блаженное состояние дремы, неги и удовольствия.

Лев Тимофеевич за эти годы тоже изменился. У него было множество любовниц, он часто ездил по области, в его подчинении находилось большое количество сотрудников. Будучи занятым человеком, наделенный властью, он много и напряженно трудился, налаживая работу ВЧК. Ему, как революционеру со стажем, было поручено строительство новой страны, и времени на ерунду не оставалось. За годы, проведенные в борьбе за советскую власть, Лева превратился в сурового, мрачного и неулыбчивого солдата, привыкшего исполнять приказ, но и знающего, как приказ отдавать. Изменился он и внешне: еще больше похудел и осунулся; лицо приобрело землистый, коричневый оттенок; нос, и раньше висевший крюком, теперь казался еще больше, еще безобразнее. Не осталось прежней мальчишеской наивности; исчез из глаз озорной огонек, а с губ сошла хитрая детская улыбка. Он не выглядел на свой возраст. Это был необщительный человек с колючим и недобрым взглядом, все еще молодой, но успевший стать взрослым мужчиной, жестким, упрямым, не знающим слабости и жалости.

Но была суббота. Прекрасная, томная суббота, когда зелень на деревьях тронута первой желтизной, а голубое небо подернуто легкой дымкой, когда горы, такие величественные, такие недоступные, четко очерченным силуэтом выступают издалека… И он решил выйти прогуляться. В служебной квартире, выделенной ему, все равно никто не ждал. Страстно захотелось вдохнуть освежающий воздух, полюбоваться на краски осени, ухватиться за последние остатки тепла. Пахнуло запахом созревшего винограда, тяжелыми гроздьями висевшего над обвитой лозой беседкой, в которой мирно дремал старый Ханох, налился знаменитый алма-атинский апорт, созрели крупные желтые груши в саду…

У него перехватило дыхание от нахлынувших чувств. Больно кольнуло воспоминание о вечерах вокруг старой белой русской печки, когда он чувствовал себя членом большой семьи.

Истратов остановился недалеко от дома, за редкими брусьями забора, и наблюдал, что происходит во дворе.

А между тем страсти кипели нешуточные. Взрослые Ланцберги вместе с соседями увлечены были игрой, которую придумали сами. Называлась она «игра в лунку» – что-то наподобие гольфа в местном исполнении. Вместо клюшек использовали совки или просто руки, вместо мячиков – орехи. Но ставки делались настоящие, на деньги. Для этого возле лунки сидел специальный кассир, который вел учет забитых орехов и подсчитывал очки.

Лилия, которой недавно минуло четырнадцать, была самым заядлым игроком. Она обладала метким взглядом и твердой рукой, а кроме того, часто тренировалась самостоятельно. Когда все расходились после игры, она оставалась и продолжала оттачивать свое мастерство. Равных ей не было, и Лилия по праву считалась лучшим и самым опасным игроком.

Кроме того, Лилия стала красавицей. Невысокая, стройная и гибкая, с копной светлых рыжеватых кудрявых волос, матовой смуглой кожей, чувственными губами и глубокими черными глазами – она была предметом вожделения многих молодых людей города. К ней еще никто не сватался, ведь она была совсем юной, но родители юношей втайне копили деньги на свадьбу, пока их отпрыски вздыхали и пожирали Лилию горячими взглядами.

Сперва Истратов не смог понять, что красавица с развевающимися волосами и тонким станом – та маленькая девочка, которая когда-то набирала потной ладошкой семечки, посыпанные сахаром, и прилежно читала вслух все, что попадалось под руку. Но это была она! Раскрасневшаяся от азарта, взволнованная от своей победы, босая, в легком ситцевом платье, облегавшем ее узкие бедра и маленькую, но вполне оформившуюся грудь. Сердце его забилось сильнее, он почувствовал необычайный жар, который прошел по всему телу, над верхней губой выступил пот.

Внезапно девочка ощутила на себе взгляд Истратова, обернулась и увидела его. На долю секунды она задумалась, но потом в глазах ее мелькнуло узнавание. А вместе с ним – испуг, удивление, радость… Или нет?

Он смутился. Эта девочка в синем платьице с распущенными локонами и стройным телом была совсем не похожа на других. В ней сочетались красота и строгий нрав, чувствовались сила и нежность. Она знала о своей привлекательности и уже умела извлекать из нее выгоды. Знала, что все мальчишки в округе жизнь готовы отдать лишь за прикосновение к ней. Но мальчишки – это ерунда. Он – не мальчишка, он – замначальника ЧК.

Да, такой будет непросто овладеть. Да и как? Он старше ее на двенадцать лет, по сути, на целую жизнь. Он взрослый мужчина, много повидавший, много испытавший. Она – ребенок. Нет, это невозможно. Ханох ни за что не подпустит его к себе. Даже на порог дома не пустит. Ведь он вероотступник, еретик. Он представитель власти, которая уничтожает все живое вокруг себя. По его приказу в Алма-Ате закрыты все церкви и мечети; минареты разобраны; кресты и колокола переплавлены в пушки; здания приспособлены под склады. По его приказу мужчин убивают, женщин насилуют, над стариками измываются. У евреев выдирают бороды и пейсы, рвут одежды, срывают парики, отрезают полы кафтанов.

Нет, он чужд им, этим жалким людям, которые по-прежнему с упорством продолжают молиться Богу, отправлять свои дикие ритуалы, верить во всякую чепуху. Он далеко ушел в своем развитии, он верит во всеобщее равноправие. Сейчас его время – время свирепых, решительных, энергичных. Время тех, кто не боится совершать поступки, кто с уверенностью смотрит в будущее, кто рассчитывает только на себя, а не на бабьи сказки.

Но она… Она не давала ему покоя. Уже вернувшись в свою служебную квартиру, обставленную аскетично, по-пролетарски, Истратов упал на старую тахту, покрытую зеленым пледом, и закрыл глаза. Он был одинок. В его жизни была работа. Много работы. Но она не могла заменить ему любви, а он жаждал ее. Чем тяжелее приходилось ему в ежедневной борьбе, тем острее хотелось спокойных и мирных вечеров рядом с печкой, рюмкой водки и горячим ужином. Чем ожесточенней была борьба с инакомыслящими, с белой контрой, с диверсантами и предателями – тем сильнее ему хотелось нежности и ласки. Чем злее был он на людях, тем больше тепла хотел отдать родному человеку. Ему нужна была она.

Он уткнулся в зеленый плед и стиснул зубы от бессильной ярости.

Мечтой всех городских красавиц тех лет было креп-жоржетовое платье, а к нему фильдеперсовые чулки – писк моды!

Ткань делали по новой технологии: применяли одновременно нити, скрученные направо и налево в определенном чередовании. Такая крутка нитей придавала ткани повышенную упругость, а при специальной кройке создавала мелко-шероховатый теневой эффект. Но местные портные ничего о ней не знали, и чтобы раздобыть такое платье, нужно было ехать аж в Москву. Вряд ли кто отважился на такое мероприятие.

И вдруг среди алма-атинских красавиц прошел слух: появился заветный креп-жоржет у поляка Казимира!

В лавку к Казимиру, польскому еврею, потянулась очередь. И действительно, Казимир, таинственным, лишь ему известным образом раздобыл ткань. Говорили, ее привезли из самого Кракова. Он с удовольствием показывал девушкам прекрасный материал темно-красного, синего и белого цвета. Ткань переливалась на солнце шелковым отливом и ложилась так, как хотелось заказчице. Хочешь волнами – пожалуйста, бантом перевяжи – будет и бантом. Удивительная, волшебная ткань! Но какая же она была дорогая! Только самые большие богачки – жены купцов да чиновников – могли разгуливать в таком костюме. А остальные лишь облизывались.

У Лилии, конечно же, денег на платье из такой ткани не было. Изредка заходила она в лавку к портному и с отсутствующим видом, будто ее не интересовали последние веяния моды, разглядывала другие материалы. Но глаз тянулся к заветному креп-жоржету, заманчиво сверкающему под лучами солнца.

– Шолейм! – поздоровалась она с Казимиром и постаралась обворожительно улыбнуться. – Как поживаете?

– Не жалуюсь, – ответил он, прищурившись. Казимир был близорук и носил очки, но привычка щуриться, оставшаяся с детства, не покидала его и теперь.

– А я вот… проходила мимо. Дай, думаю, зайду, проведаю Казимира, – снова улыбнулась она и стрельнула взглядом в сторону креп-жоржета.

Он поймал ее взгляд, усмехнулся:

– Ну, расскажи, какие новости, раз уж пришла.

– Да какие у нас новости. Так…

Неожиданно дверь в каморку портного отворилась, и зашла Нехама – старшая сестра.

Она была намного старше Лилии, деловитая, серьезная, обстоятельная. К ней даже сватался сын раввина Яков, но Нехама ему отказала. Она слыла девушкой резкой, упрямой, но отходчивой.

– Ты что это здесь? – спросила Нехама.

– Ничего особенного, – огрызнулась Лилия.

– Мала ты еще на платья засматриваться. Нос не дорос! – и она больно и унизительно щелкнула Лилечку по носу. Та зарделась, разозлилась, закрыла лицо руками и выскочила из лавки. Нехама проводила ее взглядом, а Казимир лишь улыбнулся. Нехаме он нравился – немногословный, трудолюбивый, скромный… Он производил впечатление человека надежного и доброго. Такого, который будет гасить ее не всегда безобидную энергию.

Вдруг дверь открылась, и вошел мужчина. Казимир, погруженный в работу, не сразу обратил на него внимание. Он держал в руках отрез ткани, выбирая подходящую нить, как вдруг взгляд его остановился на красивых, блестящих, вычищенных сапогах. Он поднял глаза и увидел перед собой человека в форме.

– Что хотела эта девушка?

– Какая, товарищ?

– Та, что выбежала отсюда в слезах.

– Вы не подумайте, товарищ, мы не хотели ее обидеть, – затараторила Нехама и вдруг в ужасе закрыла рот рукой. Она узнала Истратова.

– Что она хотела? – спросил он сурово.

– Вот этой тканью интересовалась, – Казимир подскочил со своего стула, услужливо показал ткань.

– На платье сколько надо?

– Ну, метра два, чтобы с запасом.

– Отрежь.

Казимир проворно отмерил ткань, ловко отрезал ножницами, сложил аккуратно, завернул в бумагу и выдал покупателю.

Истратов бросил деньги на стол и, не глядя, вышел из лавки…

Глава семнадцатая

После возвращения тети Лили домой я подолгу засиживалась рядом с ней и проводила у нее намного больше тех часов, которые были выделены и оплачены. Я убирала в квартире, покупала продукты, купала и кормила свою подопечную. Отчасти я делала это потому, что мне было приятно чувствовать себя нужной, даже незаменимой, а отчасти потому, что было интересно проводить время в обществе старой женщины. Хотя она нередко капризничала и дулась на меня, я искренне привязалась к ней.

А еще – мне было любопытно дослушать ее рассказ до конца.

Но была и еще одна причина, в которой я боялась признаться кому-либо, особенно себе, – Рома.

Теперь он приходил чаще, чем раньше. Я узнала, что он живет в отдельной квартире, много работает и прилично зарабатывает, что когда-то он был женат, но давно уже живет один, что за маской брезгливости и ворчливости скрывается глубоко одинокий человек – такой же, как я. Только для меня брезгливость была слишком большой роскошью.

Короткие фразы, которые для нас были полны смысла, быстрые взгляды, включающие в себя очень многое, случайные обжигающие прикосновения… Миллионы людей во всем мире ежедневно переживают то же, что переживали мы! И все-таки в наших чувствах было что-то особенное, и мы оба стыдливо и радостно открывали их для себя.

Однажды Рома вызвался проводить меня до дома. Я была смущена и растеряна – совершенно не привыкла к тому, что могу вызывать какие-либо эмоции у мужчин! Но чувствовала, что Рома не обманывает, я действительно ему интересна.

Мы уселись в машину и всю дорогу обсуждали всякую ерунду. Я хотела попросить его остановить машину за два квартала от дома, потому что мне было мучительно стыдно за наш грязный район, засиженный мухами, загаженный кошками и заплеванный людьми. Но Рома настоял на том, чтобы подвезти меня поближе к дому. Мы остановились на стоянке возле небольшого сквера, где по вечерам собирались наркоманы и куда я боялась ступить ногой.

– Ну, спасибо, – сказала я поспешно и несколько нервозно.

Начала отстегивать ремень, запуталась и совсем смутилась.

Он положил мне на ладонь свою большую теплую руку, и сказал:

– Спасибо тебе за все.

Взглянув на него, меня охватило желание прижаться к нему, ощутить на себе его тяжелые руки. Сама того не ожидая, я повисла на его шее и страстно поцеловала.

– Поехали ко мне, – шепнул он.

Я счастливо промурлыкала что-то в ответ.

* * *

…В старом, покосившемся домике, где когда-то находился хедер меламеда Шолейма, недавно открыли избу-читальню. Шолейма и Браху выселили как нетрудовой элемент, домик экспроприировали, а единственная дочь-инвалид вскоре скончалась.

После недавнего декрета Совнаркома о ликвидации безграмотности была создана чрезвычайная комиссия, занимавшаяся этим вопросом, – Грамчека; объявлен массовый культпоход в народ, созданы многочисленные пункты ликбеза.

Лилия сидела за партой и старательно выводила новую фразу, которую выучила на уроке: «Мы не рабы, рабы не мы». Весь класс, состоящий в основном из рабочих и мастеровых, поголовно безграмотных, бубнит монотонно. «Мы не рабы, рабы не мы» – раздается на разные лады, звучит разными голосами. Лиле смертельно надоела эта учеба. Она все-таки не безграмотная, сама выучилась читать в шесть лет! Но правила есть правила. Формального образования у нее нет, еврейская школа была обязательна только для мальчиков, а то, что она – читатель-самоучка, успевшая перелопатить половину местной нехитрой библиотеки, не спасает ее от обязательной учебной повинности.

В основном доступна была литература пропагандистского толка, сочинения Ленина и Маркса, но иногда удавалось выудить что-нибудь поинтереснее: казахские сказки, эпосы. Однажды ей попалась на глаза книжка, на которой крупными буквами было написано «Мифы Древней Греции». Лилия жадно набросилась на чтение, тщательно изучала хитросплетения личной жизни греческих богов, пока на самом интересном месте не обнаружила, что из книги вырвана добрая половина страниц, и чем там закончилась история, приходилось только догадываться.

О том, что она грамотная, прекрасно знал учитель – бывший активный деятель революционного подполья Айдар Заманбеков. Когда-то, вдохновленный идеями коммунистического интернационала, он мечтал о новом будущем для своего народа и призывал казахов избавиться от классовых предрассудком, оставить кочевую жизнь и переезжать в города, учить русский язык и грамоту. Он даже публиковал статьи в местной газете, где рассуждал об актуальных проблемах казахского общества и предлагал способы их решения. В первый раз его посадили в 1915-м. Тогда власти обвинили его в критике царского режима и наложили совершенно непосильный штраф в 1500 рублей. Айдар предпочел заменить штраф арестом и провел в заключении три месяца. В следующем году за критику его посадили уже на год. Но революционная борьба лишь разжигала пламя ненависти к царскому режиму, и когда он наконец рухнул, Айдар оказался в первых рядах казахстанских коммунистов. Он обладал пытливым, быстрым умом и искренне верил в торжество социализма.

Правда, партийную карьеру он делать не стал. Ему хотелось пойти в народ, нести коммунистические идеалы в массы, поэтому Айдар отправился учительствовать. Оклад его был небольшим, работа сложной, а дело благородным.

К счастью, занятия в избе-читальне длились всего три месяца и уже подходили к концу. Занудное изучение букв и написание нехитрых текстов из «Букваря для рабочих» Лилечке осточертело окончательно, поэтому большую часть урока она пялилась на красивого и статного учителя. Он действительно выделялся среди других – на редкость светлокожий, с тонкими чертами лица, крепким, сильным телом, умными черными глазами. Лилечка знала его с детства, а теперь, повзрослев, чувствовала, что начинает в него влюбляться.

Наконец урок закончился, и Лилечка с радостью выбежала на улицу. Были сумерки, солнце скрылось за горами, тускло и тоскливо горели последние отблески уходящего дня. Она чуть поежилась от сентябрьской первой прохлады, вдохнула сырой воздух, как вдруг из темноты появилась фигура мужчины. Лиля испугалась, даже вскрикнула от неожиданности. Но через несколько секунд глаза привыкли к сумраку, и она узнала в человеке, одетом в военную форму, с начищенными до блеска сапогами, Залмана Ициковича.

– Поздно уже, – сказал он командным тоном, даже не соизволив поздороваться. – Я тебя провожу.

Он согнул локоть, подставляя ей, но Лиля отказалась взять его под руку.

– Мне нельзя… – пролепетала она.

– Глупости. Бросай эти патриархальные штучки. Мы сейчас живем в новом мире.

– Но отец увидит… – Она не оставляла попыток отказаться от ухаживаний.

– Сейчас власть другая. Твой отец больше ничего не стоит. Мы теперь у власти.

– Залман, зачем ты пришел?

Он вздрогнул от этого имени. Много лет никто не произносил его.

– Я хотел увидеть тебя. – Он попытался коснуться ее лица, она отвернулась. – Ты стала очень красивой.

– Залман, не надо…

– Ну, ладно. Мне это даже нравится. Твоя скромность тебе к лицу. – Ему все-таки удалось отвести прядь золотисто-рыжих волос от ее щеки. – Это тебе подарок.

Он протянул ей сверток.

– Что это?

– Открой.

Она развернула. В последних лучах солнца блеснула шелковым отливом великолепная ткань.

– Это мне? – не поверила она.

– Тебе. Нравится?

– Очень! – ответила она в восхищении.

– Я хочу, чтобы в этом платье ты была на нашей свадьбе.

Лиля вспыхнула. Ей четырнадцать лет! Она и в мыслях еще не держала никакой свадьбы. Отец никогда не позволит ей выйти замуж за этого ужасного человека. Да и, в конце концов, она его совсем не знает!

– Забирай! – Она отдала ему сверток с тканью. Не без сожаления, конечно. – И уходи отсюда!

– Лиля, погоди! – Он смягчил свой командный тон. Все-таки она девушка, нежное создание. С ней нельзя разговаривать, как с солдатом, нужна деликатность. – Нет, я тебя не тороплю. Ты еще молодая, я подожду пару лет. Но не больше.

Он развернулся на каблуках своих начищенных до блеска сапог, подложил сверток с тканью под правый локоть, зловеще улыбнулся и исчез в темноте.

Глава восемнадцатая

После нашего страстного свидания мы с Ромой решили не торопить события и уж точно не раскрывать наши отношения. Я, как обычно, ходила на работу, он приезжал пару раз в неделю, чтобы навестить мать.

Однажды я, обессиленная, возвращалась домой после долгого рабочего дня. Жара стояла невыносимая, я изнывала от духоты и усталости, больше всего на свете мечтая о том, чтобы зайти в душ, смыть с себя пот и грязь, выпить воды и залезть с ногами на диван. Еще хотелось писать, есть и спать. В общем, я стремилась к одному – вернуться домой побыстрее.

Я сразу заподозрила неладное, когда обнаружила, что дверь заперта изнутри на щеколду. Значит, мама дома и не хочет, чтобы я открыла дверь своим ключом. Интересно, почему? Я недовольно постучала.

Она подскочила к двери, выглянула сквозь щелку. Вид у нее был загадочный и возбужденный.

– Ой, – сказала она, – хорошо, что ты пришла. То есть хорошо, что ты не зашла. То есть, в общем, я не одна.

– Мама, мне неинтересно, с кем ты там. Дай мне зайти домой.

– Не могу. – Мама нервно хихикнула. – Ну, я не одна, понимаешь?

– Мама, я устала. Мне нужно помыться. Пусти меня немедленно!

– Ты не понимаешь, что ли? – взвизгнула она. – Не могу я тебя пустить.

– Мама, мне в туалет нужно! – заорала я.

– Ну ладно, – согласилась она. – Только в туалет и быстро, – сказала она, пропуская меня внутрь. – У меня мужчина, понимаешь?

Хотелось ответить что-нибудь грубое, но сил уже не было, и я побежала в уборную.

Когда я закончила свои дела и вышла на кухню, то обнаружила сидящего на моем стуле мужчину. Он был толстый и лысый, на волосатой руке блестел браслет с фальшивыми бриллиантами.

– Это Алекс, – засуетилась мама.

– Я счастлива, – ответила я и отвернулась от жирного Алекса.

– Ева уже уходит, – сообщила мама своему гостю. Она заискивающе улыбалась, и голос у нее был препротивнейший.

– И не собираюсь, – ответила я.

– Ева! – вскричала мама в гневе. – Как тебе не стыдно!

– Тогда уйду я, – сказал Алекс угрожающим тоном.

– Нет-нет, что ты! – Мама заломила руки, как в бразильском сериале, который мы недавно смотрели с перерывами на мою любимую рекламу.

– Я ухожу. – Алекс поднялся и вопросительно взглянул на меня.

– Я счастлива, – повторила я.

Он медленно поплелся к выходу, видимо, надеясь, что я одумаюсь. Алекс еле передвигался, его огромные толстые ноги с трудом несли жирное тело.

Мама побежала следом, но он неумолимо, хотя и крайне медленно, приближался к выходу.

– Нет, прошу тебя, – умоляюще бормотала она. – Ну, не уходи. Ну, я придумаю что-нибудь. Ну, честное слово.

– Вот когда придумаешь, тогда и поговорим, – веско заметил Алекс и захлопнул за собой дверь.

Тем временем я разогрела вчерашние макароны, поудобнее уселась на моем стуле и включила телевизор. Как раз передавали рекламу про прокладки.

Мама зашла на кухню, тяжелым мешком плюхнулась на стул и траурным голосом произнесла:

– Как ты могла!

– Мама, ты мне телевизор загораживаешь.

– Как ты могла! Ты испортила мне жизнь! Ты растоптала мою любовь!

– Ой, мама, не начинай, а? Вот этого грязного борова ты называешь любовью?

– Ну и что? Зато он разведен! И у него собственный магазин! На рынке, да, магазин, представь себе! Я могла бы пожить по-человечески, если бы не ты… У-у-у! – Она натурально завыла.

– Мама, ну чесслово, сил нет никаких, – и я уткнулась в свою тарелку со вчерашними макаронами.

– Правильно мне говорили, не надо было тебя рожать. Ведь знала я, ничего хорошего из тебя не получится.

– Вот здрасьте! – Есть сразу расхотелось, и я отшвырнула тарелку. – Вот это новость!

– Да, еще мама мне говорила: куда ты с ребенком?

– А я думала, бабушка меня любила.

– Зря думала! Да, я хотела даже аборт сделать. Но папочка твой, сволочь такая, отговорил. А потом бросил меня с тобой на руках, скотина.

– Про скотину я уже слышала.

– Да, да, слышала, – сказала мама плаксивым голосом. – А я тебе еще скажу. Он женатый был, а я, дура, верила, что вот-вот он бросит жену и уйдет ко мне. Сволочь! А я-то уж не девочка, мне-то уже тридцать семь было. Я тоже нормальную семью хотела! Нормального мужа, нормальных детей!

– Но мама…

– Молчи! Из-за тебя все! Из-за тебя у меня вся жизнь наперекосяк пошла. Никому я не нужна была с ребенком на руках. Вот ты во всем виновата!

– Мама, только давай без сцен.

– Без сцен ты хочешь? – Она опять вспыхнула. – А без сцен не получится. Потому что вся наша жизнь убогая – это одна сплошная сцена ужаса! Ненавижу тебя! Убирайся вон!

– Мама, ну перестань…

– Убирайся вон, говорю тебе! Видеть я тебя больше не хочу! Даю тебе три дня, и чтоб духу твоего здесь не было!

– Мама, но мне некуда идти…

– Куда хочешь! Снимай квартиру, комнату, уходи куда хочешь! Меня это не интересует! Убирайся, чтобы я тебя больше не видела!

Она вышла из кухни, хлопнув дверью, а я осталась сидеть в полной растерянности.

* * *

…Лилечке, конечно, были приятны ухаживания Истратова. Взрослый мужчина, занимающий важный пост, – это не сопливый соседский мальчишка. Кроме того, он был ей все равно как брат – по крайней мере, раньше. Но выйти замуж? Вот так, неожиданно? И после того, как он нанес страшное оскорбление ее отцу? В чем заключалось это оскорбление, она бы сейчас и не вспомнила, но о Залмане в доме никогда не говорили с тех самых пор, когда он в ярости покинул его. Не говорили – значит нельзя было. Значит, есть в нем что-то, что делает его человеком не их круга, чужим, почти что гоем. Хотя с гоями часто бывает легче и проще, чем со своими.

Она часто ходила на рынок, потому что у Ханы сил на домашние хлопоты оставалось все меньше. У входа на базар всегда было многолюдно. Нищие и пьяницы, торговцы подержанным товаром и скупщики краденого, всевозможные мутные личности толпились здесь, совершая свои темные делишки. Лилия привыкла к ним, как к неизменному городскому пейзажу, и мало обращала внимания, но иногда все же останавливалась, чтобы поглядеть на старух, которые, усевшись на большие тюфяки, предсказывали будущее, гадая на бобах. Никогда в жизни не подходила она к ним, ведь мать строго запретила приближаться к этим страшным женщинам. Но Лилия чувствовала себя такой одинокой и беззащитной, ей хотелось услышать, что будущее ее не столь безотрадно и пугающе, как настоящее, и она решилась подойти к одной из старух. Та знаком указала ей на маленький табурет. Лилия села. Старуха протянула ей грязную черную руку.

– Деньги давай.

Лилечка порылась в кармане, достала несколько монет – свои скромные накопления. Старуха сгребла монеты, внимательно их изучила, потом взглянула в лицо девушке и сказала:

– Думай.

– О чем?

– О чем хочешь знать.

Старуха вывалила на большой блестящий поднос ровно сорок одну фасолину. Разложила кумалак[54], разбила бобы на три кучки и выстроила в ряд. Потом по какой-то сложной схеме начала перекладывать фасолины, пока не собрала три ряда. Наконец она глубоко задумалась. Лилия сидела тихо, стараясь не дышать.

– Ты проживешь длинную жизнь, – произнесла наконец старуха. – Очень длинную. Может, сто лет, а может, и больше. Но жизнь твоя не будет счастливой.

– Почему?

– Помолчи, – резко ответила гадалка и снова замолкла.

После долгой паузы она сказала:

– Ты скоро выйдешь замуж. Твой муж тебя знает, и ты его тоже. Он будет намного старше и очень будет тебя любить. Но жизнь твоя будет тяжелой.

– Почему? – снова спросила Лилия.

– Не знаю.

Старуха снова замолчала. Потом резким движением смешала бобы, вскинула голову и впилась в нее тяжелым взглядом.

– Он страшный человек. Очень страшный.

– Кто?

Но старуха только всматривалась в ее лицо, ничего не отвечая.

– Иди, я больше ничего не скажу.

– Но…

– Иди! – прикрикнула она. – Больше ничего тебе не скажу. Но помни: тебя ждет страшный человек.

Глава девятнадцатая

Делать было нечего. Конечно, и я, и мама прекрасно понимали, что за три дня я не найду ни нового жилья, ни новой работы, которая позволила бы самостоятельно снимать квартиру. Поэтому между нами установилась глухая вражда, и ни одна из нас не готова была идти на перемирие.

Тетя Лиля, которая угасала с каждым днем, все-таки не могла не заметить моего угнетенного состояния.

– Что стряслось? – спросила она меня как-то.

– Меня мама из дома выгнала.

– За что?

– За то, что я тварь неблагодарная. Она ради меня собой пожертвовала, жизнь на меня положила, а я вот какая оказалась…

– Дурой ты оказалась.

– Почему это?

– Потому что все, что человек делает, он делает исключительно ради себя. Не верь, когда говорят, что это ради семьи, или ради детей, или ради родины. Человек всегда руководствуется только своими собственными интересами. И только изредка это совпадает с интересами других.

– Что-то вы такое сложное мне говорите. Мама здесь при чем?

– Твоя мама жила всю жизнь так, как ей хотелось. Ей хотелось ребенка – она его получила. Но ребенок вырос. Ты выросла. Она этого не заметила. Вот и смириться не может с тем, что ее время ушло, а твое только начинается. Хотя и с большим опозданием.

– Ну а делать-то мне что теперь?

– Оставайся здесь. Пока не найдешь себе что-нибудь подходящее.

Так я поселилась у тети Лили. Рома вызвался оплачивать мне полный рабочий день, и я стала круглосуточной сиделкой – заняла маленькую комнату по соседству со спальней, перевезла свои вещи, постелила на узкой кровати и начала обживаться.

* * *

…С кем посоветоваться? Кому поведать о своих страхах? В жизни никогда еще Лилечка не чувствовала себя такой одинокой и растерянной. Рассказать матери или сестрам? Нет, это невозможно. Подруг у нее нет, по крайней мере таких, с кем можно поговорить об интимном и важном событии. Остается только один человек, которому можно довериться, – Айдар.

Вскормленные одним молоком, они всегда чувствовали связь между собой. Он, так же как и Залман, был намного старше Лилечки, но испытывал к ней братскую нежность, которая со временем имела шансы перерасти в мужскую любовь.

В детстве они часто гурьбой бегали купаться на речку Алматинку, которая протекала через весь город. Вода холодная, с гор, речка мелкая и бурная, зато в ней были устроены запруды из камней, которые позволяли купаться в маленьких заливах без опасения быть унесенным стремительным горным потоком.

С тех пор прошло много лет, но воспоминания о детской дружбе все еще связывали их. Лилечка вызвала Айдара на свидание в их условном месте, там, где находились мужские купальни. Они были особенно популярны в выходные летние дни, но в конце сентября, когда солнце не грело, как прежде, а вечерами становилось свежо, желающих искупаться было мало.

Айдар пришел немало удивленный. Их отношения, близкие и доверительные, никогда не выходили за рамки приличий. Они были связаны тайной симпатией, когда каждый взгляд, каждое движение рук, каждое оброненное слово обладает секретным значением, понятным только двоим. Кроме того, они далеко не были уверены в чувствах друг друга. Ведь их разделяло абсолютно все: возраст, положение, религия, национальность… Кроме воспоминаний о детстве, когда Айдар был старшим братом и товарищем по играм, их, по сути, ничего не связывало, и все-таки что-то смутное, малопонятное тянуло друг к другу.

Он пришел в сумерках. Она ждала его на берегу, задумчиво подбирая камешки и бросая их в реку. Ее тонкий силуэт, ее хрупкость, ее невинность вызывали в нем волну нежности.

– Ты звала меня? – спросил он.

Она резко повернула к нему лицо – прекрасное лицо с горящими глазами.

– Да, мне нужно тебе кое-что рассказать.

Лиля рассказала об ухаживаниях Истратова, о его настойчивости, о неясных, но вселяющих страх угрозах.

– Айдар, что мне делать? – спросила она, и голос ее дрогнул.

Он долго молчал. Потом обнял ее, прижал к груди и сказал:

– Ничего не бойся. Пока я с тобой, я сумею тебя защитить.

Он почувствовал, как она уткнулась в его грудь и рубашка взмокла от ее слез.

Айдар и Лиля сговорились встретиться еще раз, через неделю. Виделись они обычно по вечерам. Молодые люди не признавались в этом вслух, но оба чувствовали, что об их связи стоит помалкивать. Не то чтобы в ней было что-то предосудительное или стыдное, но они знали, что их отношения никогда не найдут понимания ни у ее, ни у его родни. Поэтому они невольно стремились уйти из города, сбежать от чужих глаз, найти убежище там, где будут наедине.

Так, однажды они отправились в горы. Было прохладно, начало ноября. По пути попадались то грубые кочки, то ямы, то растущие сплошной стеной кустарники. Многовековые деревья, уставшие от своей сложной, длинной жизни, роняли ветви на землю, а те врастали в почву, заполняя собой, своей мощью, все пространство, превращая все вокруг в густой непроходимый лес. Жирные, сытые корни, изнывающие от своей толщины и тяжести, как громадные черви, выползали на земную поверхность, обнажая зловещую клоаку сокрытой в глубине жизни. Земля была усыпана сморщенными листьями, дул сильный ветер. Чем выше, тем становилось холоднее. Ночью были заморозки. Правда, снег еще не выпал, но мертвые листья уже покрылись тонкой ледяной коркой, а остывшая земля стала твердой и угрюмой.

Слева разверзлась горная бездна. В глубине, журча, протекал ручеек, ловко огибая разноцветные моховые островки, причудливо разлетевшиеся по дну, из которого вырастали грозные каменные глыбы с острыми углами и отвесными боками. Справа возвышалась глухая каменная стена, поглощавшая свет и звук. В воздухе чувствовался запах птичьего помета и прелых разлагающихся растений, ветер доносил слабые ароматы навоза, овечьей шерсти и дыма.

Наконец добрались они почти до самого верха, до того края, выше которого начинались ледники. Взору их предстал дикий сад, вольно растущий в горной выси, ничуть не стесненный человеческим присутствием. Это были яблони-дички, гордость местных жителей. Летом у спелых яблок был удивительный сочный и сладкий вкус, а весной деревья цвели, завораживая своей мягкой и гармоничной красотой, нежными белыми и розовыми лепестками, от которых исходил медовый аромат. Сейчас же сад был сухой и мертвый. Голые деревья жутко, как привидения, вырастали из земли, а их ветви походили на щупальца страшного зверя.

Они устали и уселись на землю посреди сада. Начал накрапывать дождик. Лилечка поежилась от неприятных, колючих капель, укуталась в свою теплую телогрейку. Вдруг ей стало страшно: что будет дальше? Какая судьба ей уготована? Кто защитит ее в минуту отчаяния?

Айдар любовался ее детским лицом, обрамленным густыми волнистыми волосами, ее крепкими белыми зубами, ее раскрасневшимися от долгого пути щеками. Он вынул из кармана тряпицу и протянул ей.

– Гляди, это тебе.

Она развернула ткань – и увидела кольцо. Удивительно красивое, старинное, сделанное в традиционном казахском стиле из черненого серебра с орнаментом и большим камнем посредине.

– Это мне? – удивилась она.

– Да.

Она понимала, что в кольце спрятано то, что Айдар не мог сказать вслух: что он любит ее, мечтает о ней. Она потянулась к нему, обняла за шею и поцеловала.

– Я хочу, чтобы ты помнила обо мне, когда меня не станет.

И вновь страх окатил ее, и острая боль заныла в сердце. Что-то будет, что-то будет… «Тебя ждет страшный человек», – вспомнила она предсказание гадалки и еще крепче прижалась к тому единственному человеку в мире, рядом с котором ей не было страшно.

В этом печальном одиноком саду на вершине горы, в гордую, торжественную тишину ворвались человеческие стоны усталости, счастья и боли…

Глава двадцатая

Домой идти я не хотела. С мамой мы отношения практически не поддерживали, она даже ни разу не позвонила, чтобы узнать, как у меня дела. Я только сказала, что поселилась у тети Лили, и, кажется, ей было вполне достаточно этой информации. Но я твердо решила, что должна выяснить кое-какие подробности своей биографии, а поэтому превозмогла обиду и отправилась домой.

Дверь я открыла своим ключом, зашла внутрь и обнаружила маму сидящей на кухне. В руках у нее, как обычно, была сигарета. Она с удивлением взглянула на меня, а я оторопела, увидев ее. Как она постарела! Мы не виделись всего несколько недель, но мне показалось, что она состарилась на целую жизнь. Волосы были совсем седыми, наверное, потому что она забыла их покрасить. Полы халата, небрежно наброшенного на голое тело, раскрылись, обнажив дряблые ляжки и обвисшую грудь. В глазах стояла усталость, а лицо приняло жалобное выражение.

И вдруг впервые в жизни я поняла, что передо мной – не мама, которая может все, самый умный, самый близкий, единственный человек в мире. Передо мной – несчастная, разочарованная, уставшая женщина, которая, так же как и я, хочет любви и тепла.

– Мама! – позвала я тихонько и, не ожидая ответа, обняла ее и прижалась к ней. Мы обе зарыдали. Но в этот раз я впервые поняла, что не я плачу на ее плече, а она уткнулась в мою грудь.

– Ты вернулась? – спросила она сквозь слезы.

На этот вопрос у меня не было ответа, потому что возвращаться я как раз и не собиралась.

– Нет, мама. Прости, но тетя Лиля совсем плоха. Она уже не встает с постели. Я нужна сейчас ей.

– Да, да, я понимаю. – Мама утирала слезы по-детски, кулаком. – А тогда зачем ты пришла?

Я долго молчала, копила силы и наконец сказала:

– Мама, ты должна мне рассказать про моего отца.

Выражение маминого лица тут же стало таким как всегда – строгим и уязвленным.

– Зачем тебе?

– Мне надо знать. Ну, не могу жить так, как будто я дворовая собака без роду и племени. Не хочу быть одна.

– Ты что ж, меня похоронить уже решила? – Мама снова заплакала. На этот раз – от обиды.

– Да нет же! Ну что ты говоришь такое! Я просто хочу разобраться в своем прошлом, чтобы лучше понять свое настоящее. Понимаешь?

Она ничего не ответила. Мы молча выкурили по сигарете. Потом она сказала:

– Пойдем.

Мы зашли в спальню. Обычно мама не любила, когда я заходила на ее территорию, но не в этот раз. В комнате пахло мылом и старым деревом. Она подошла к дряхлому, наполовину развалившемуся шкафу, где хранила свои вещи и постельное белье, порылась в нем и вытащила стопку бумаг.

– Вот все, что у меня есть. Если хочешь – ковыряйся в этом сама. Мне это уже давно неинтересно.

– Спасибо, мама.

Я взяла стопку и вышла из дома.

* * *

…Вскоре наступил большой праздник – очередная годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Праздновали с особым размахом и даже шиком. Ликующие народные массы вышли на улицы, красные флаги развевались повсюду, город увешан транспарантами: Слава ВКП(б)! Настроение у всех было бодрое и приподнятое, и в воздухе разлито возбуждение.

На Верхнем базаре устроили театр. Раньше ярмарки, цирк и театр Петрушки приезжали на Пасху, но теперь, когда религию отменили, решили приурочивать народные гулянья к революционным праздникам.

Театр, конечно, был примитивный. Труппа, состоявшая из бродячих актеров, играла, как и везде в провинции, в сарае. Стены его украшали пестрыми простынями, сцену сколачивали из досок. Скамьи, стулья и прочий реквизит театру одалживали состоятельные горожане, Ланцберги в том числе. За это их пускали на спектакль бесплатно. Но контрамарок тогда еще не изобрели. Просто нужно было назвать предмет, одолженный театру, и вас пускали без билета. Например, говоришь: «комод», или «одеяло», или «столовый прибор» – и сразу все ясно! Некоторые артисты останавливались в домах гостеприимных горожан: жили, столовались и превращали размеренную, спокойную жизнь в балаган.

Представление в театре должно было начаться в девять часов вечера, но практически никогда не начиналось раньше одиннадцати, потому что всегда ожидали приезда какой-нибудь важной особы. В антрактах играл небольшой оркестр, состоящий почти исключительно из еврейских музыкантов – клейзмеров.

Театр был событием городского масштаба. Его всегда ожидали с нетерпением и посещали каждый вечер. Из евреев в театр ходила только молодежь.

Лилечка страстно любила театр. Она даже пыталась дома ставить представления, но получалось коряво и скучно, поэтому большим успехом ее выступления не пользовались. Зато у девушки был низкий, красивый голос. Она втайне мечтала стать знаменитой певицей и, конечно, всегда вызывалась помогать заезжей труппе с организацией, а на спектакле сидела в первом ряду.

Представление называлось «Золушка». В первой сцене под лирическую музыку небольшого оркестрика появилась бедная девушка в грязном фартуке со шваброй в руках. Играла ее немолодая уже актриса, много старше Золушкиного возраста – миловидная блондинка с тонким сладким голоском, такая крошечная, что вполне могла бы сойти за карлицу.

Золушка сидела в обнимку со шваброй, пела свою грустную песенку, и в зале слышались всхлипывания.

Лилечка глядела на сцену завороженно. Она представляла, как, одетая в грязный халат, кружит по сцене в свете керосиновых ламп, как поет трогательную Золушкину песню, как музыка и блеск окружают ее.

К концу спектакля девушка пришла в возбуждение и даже некоторую ажитацию. Она уже не только представляла – она видела себя там, на сцене, утомленной, но довольной, с чувством некоторого опустошения и удовлетворения. Выходя из зала, она не скрывала слез, которые часто настигают людей, чувствующих, что сделали человечество счастливее и чище. Но неожиданно мечтательное и романтичное настроение исчезло, когда она наткнулась на человека в военной форме, который стоял, боком опершись о дверной проем, и терпеливо ждал ее. В руках он держал большой букет цветов.

– Это тебе. – Лев Тимофеевич сунул цветы ей в лицо, опять не потрудившись поздороваться.

Лилечка, совершенно не ожидавшая такого оглушительного возвращения в реальность, резко отстранила букет.

– Не надо!

Истратов, для которого и так ухаживания были сущей мукой, начал злиться.

– Бери!

– Да не надо мне! – вскрикнула она и отшвырнула букет. Выходившие из зала зрители с удивлением и любопытством уставились на новое представление, гораздо более интересное, чем прежнее.

– Ты эти штучки брось! – Истратов всерьез рассердился, взял ее под локоть и потащил в сторону. – Давай без ерунды!

– Я вам, кажется, все уже сказала, товарищ! – Лилечка говорила громко и уверенно. – Дайте мне пройти.

Он ослабил хватку.

– Лиля, подожди.

– Да оставьте вы меня в покое! – Она уже кричала. – Я уже сказала, я вас не люблю и замуж за вас не пойду!

– А кого любишь? – Истратов вновь схватил ее за локоть и взглянул прямо в глаза. И вдруг страшная догадка поразила его. Как он мог не догадаться сразу! А ведь ему намекали, до него доходили слухи… Но ему почему-то казалось, что это настолько невозможно, что он не придавал сплетням никакого значения.

– Залман, оставь меня, прошу, – сказала она изменившимся тоном.

– Все равно ты будешь моей, – процедил он.

– Никогда этого не будет! – Лилия снова закричала. Что он о себе возомнил? Нацепил погоны, бряцает своим оружием, кичится своими наградами – и думает, что ее может так же легко завоевать! – Никогда, слышишь!

– Посмотрим. Я умею ждать.

– Не дождешься!

– Время покажет. Поверь мне, ты еще прибежишь ко мне сама. И это случится намного раньше, чем ты думаешь.

Истратов был прав. Долго ждать не пришлось. В 1926 году ОГПУ, как теперь называли зловещую организацию, начало преследовать оппозиционеров – зиновьевцев, троцкистов. Оппозиционеры не только были исключены из партии; они были высланы в удаленные города страны, арестованы и приговорены к длительному заключению. К 1927 году троцкистов оставалось в стране несколько тысяч. Показательные суды были проведены во всех уголках страны, виновные были разоблачены и наказаны.

Зимой 1928 года Лев Давыдович Троцкий вместе с женой и сыном Львом был сослан в Алма-Ату – так теперь называли старый город Верный. В Алма-Ате им выделили меблированные комнаты в гостинице «Джетысу». Ссылку бывший нарком по военным делам, основатель Красной Армии, принял достойно.

Грязненькая деревня, кишащая малярийными комарами, засиженная мухами и заплеванная бездомными, которых оказалось множество после перенесенных страной потрясений, – такой предстала перед ним Алма-Ата. В городе не было света, водопровода, газа и канализации. И хотя власти попытались сделать все возможное, чтобы высокие гости ни в чем не нуждались, Троцкий вынужден был работать при свете керосиновой лампы, мочиться в горшок и умываться из ковша с водой, принесенной сыном или вездесущим агентом ЧК с соседней водокачки.

Главным добытчиком семьи стал сын Лева. Он ежедневно выходил на разведку. Ознакомился с городом, выяснил, где находятся центральные почта и телеграф; тут же наладил связь с молоденькой почтальоншей, которая по блату первым делом приносила почту к ссыльным, а потом уже шла по остальным адресам. Лева нашел аптеку, гастроном и старьевщика, который снабжал опального вождя остро заточенными карандашами, отменными перьями, чернилами и свечами.

Истратов как начальник ГПУ обязан был постоянно принимать участие в жизни ссыльной семьи. Когда он впервые шел на встречу с Троцким на улицу Гоголя, испытывал благоговейный страх. Человек этот, представлявшийся ему величайшим (после Ленина, разумеется) существом на свете, кумиром, достойным всяческого подражания, предстал перед ним седым больным стариком с усталым взглядом. Истратов вошел в кабинет тихо, стараясь не нарушить рабочего процесса, предварительно предупредив ссыльных о своем приходе через одного из своих соглядатаев, вечно пасущихся около них. Троцкий сидел за столом и что-то напряженно писал. Он даже не удостоил его взглядом, лишь фыркнул под нос что-то наподобие приветствия. На нем были домашний халат и домашние же туфли, и у Истратова мелькнула мысль о том, что именно в этих туфлях застали его коллеги из московского ГПУ, когда пришли выселять. По инстанции ходили слухи, будто бы агентам пришлось одевать Троцкого почти насильно в тот момент, когда отправляли его в дорогу; он сидел недвижно, всем видом своим показывая презрение к новой власти. Агенты сами натянули ему на ноги сапоги, накинули шубу на спину, а на голову нахлобучили шапку; затем подняли по-прежнему бездействующего оппозиционера на руки и понесли по лестнице вниз, к автомобилю. Сын его в это время звонил в соседские квартиры и кричал: «Смотрите, товарищи, Троцкого несут на руках!»

Истратов был поражен. Не того Троцкого ожидал он увидеть! Отправляясь к нему на встречу, он заготовил целую речь. В ней он должен был сказать, что понимает – товарищ Троцкий ошибся, оступился, встал на неверный путь. Но он, Истратов, как верный ленинец, как продолжатель идей Маркса и преданный последователь большевистской революции по мере своих скромных сил готов помочь вернуться Льву Давыдовичу на правильную дорогу, вновь доказать свою любовь к советскому народу и стать полноправным членом социалистического общества. Вместо всего этого из горла вырвалось что-то невразумительное. Троцкий даже не пошевелился в ответ, проскрежетал что-то сквозь зубы и вернулся к своей работе. Во всем облике его чувствовалось глубочайшее презрение. Тогда Истратов сказал другое:

– Ваша дочь умерла. Нина. От скоротечной чахотки. Мне жаль.

Впервые Троцкий смерил его взглядом. Он знал, что зять его, Нинин муж, был арестован незадолго до высылки, а дочь подвергалась бесконечным обыскам, угрозам и давлению со стороны его политических противников. Знал, что у нее слабое здоровье и лишь преданность отцу заставляет ее продолжать борьбу, впрочем, уже проигранную.

– Почему мне только сегодня об этом сообщили? – спросил он раздраженно. – Это ж больше трех недель прошло! Безобразие!..

– Мне очень жаль, – повторил Истратов.

– Да плевать мне на вас и ваши сожаления! – заорал Троцкий, вскакивая с кресла. – Из-за вас, из-за вашей поганой компании предателей и заговорщиков я вынужден здесь, в этой дыре, просиживать штаны вместо того, чтобы заниматься работой! Убирайтесь отсюда! Вы – мелкий, бесчестный человек! Как, впрочем, и вся ваша братия!

Истратов вышел. Его немало удивила реакция Троцкого на известие. «Вот что значит настоящий революционер, – с уважением подумал начальник ВЧК, – даже смерть дочери его не берет. Никаких чувств, никаких эмоций, ничего лишнего. Лишь долг. Перед страной, перед партией».

И еще он подумал, что ему никогда не стать таким, настоящим. В его сердце еще живут чувства, от которых никак не удается избавиться. Он никогда не был оригинален, был лишь учеником, но учеником старательным, прилежным, преданным. Истратов начал свои эксперименты в юности – они были наивными, ребяческими, глупыми. Он узнал вкус злобы и власти, вкус мести и воздаяния, вкус страсти и борьбы, но не смог определиться в своих чувствах, и в этом была его слабость. Поэтому так завидовал он тем, кто, не ведая упреков совести и сомнений, выполнял свой долг. Нет, он был слишком умен для того, чтобы отказаться от мысли; он был слишком сложен для того, чтобы отказаться от чувств; он был слишком трезв, чтобы опьянеть от ярости. Он отрицал прошлое и нес свое, новое, будущее, где нет места заблуждениям. Но в его душе не было единства, он не был до конца уверен в том, что придет к тому, о чем мечтал. В глубине души понимал он, что счастье, к которому так стремились революционеры, было недостижимо; более того, счастье заключалось в пути, в движении к нему, а не в достижении. Но и на пути этом он не ощущал счастья.

Лев Давыдович Троцкий после получения известия о смерти дочери рьяно, с утроенной силой, принялся за работу. Ему совершенно необходимо было подготовить доклад к Шестому конгрессу Коминтерна. Он писал днем и ночью: письма, статьи, телеграммы, программные речи, отчеты и воззвания. Но более всего интересовала его критика программы Коминтерна, которую он писал, выправлял, отдавал в переписку, снова правил и снова отправлял. Вся эта деятельность была своеобразным пластырем на ране, оставшейся после гибели Нины, после его позорной высылки из Москвы и публичного осмеяния и оскорбления.

Лев Давыдович в то время не знал еще, что все его дети умрут насильственной смертью. Дочь Зинаида покончит собой, сын Сергей будет арестован и расстрелян, младший Лев будет отравлен цианистым калием в парижской клинике.

По утрам он получал в постель газеты, письма и телеграммы. В газетах прочитывал лишь заглавия и подписи, остальное его не интересовало. Слишком хорошо знал он тех, кто подписывался под клеветой на него. Они, как правило, разделялись на две категории: те, кто отходил от дел, оттесненные нарождающейся сталинской верхушкой, и стремящиеся всеми силами задержаться у власти, очерняя своего бывшего соратника, а часто – и непосредственного начальника; и те, кто только начинал политическую карьеру, ведь давно известно, что нет начала лучше, чем предательство. Поток вранья и откровенной чуши был настолько оглушительным, что не было смысла, да и сил, читать все от начала до конца. По сути, статьи не отличались друг от друга, авторы лишь изощрялись в новых эпитетах и новой лжи… Письма и телеграммы он читал тщательно, вооружившись карандашом и подчеркивая отдельные, важные места. Потом отвечал: обязательно в тех случаях, когда речь шла непосредственно о его здоровье и о судьбе Коминтерна, и редко тогда, когда автор сообщал о последних новостях в Москве и о старых, но уже бывших, знакомых. Всего за полгода он отослал около восьмисот политических писем и пятисот пятидесяти телеграмм.

Спустя примерно месяца три после приезда, когда весна уже вступила в свои права, а город зеленел и переливался множеством цветений, Лев Давыдович сказал как-то сыну Льву:

– Лева, ты не мог бы организовать охоту? Страсть как хочется вырваться из этого убежища на природу, в лес. Поинтересуйся, голубчик.

Молодой человек немедленно отправился к местным органам ЧК с требованием вывезти отца в лучшее место для охоты. Истратов, немало обрадованный возможностью провести время с легендарным Троцким, лично вызвался сопровождать бывшего вождя мирового пролетариата в село Боровое, прекрасно обустроенное как раз для такой цели.

В одно погожее майское утро, в воскресенье, Истратов на служебном автомобиле заехал в апартаменты Троцкого. Он уже был готов: одет в легкий, но удобный холщовый костюм, в кепке и мягких кожаных тапочках – и ожидал Истратова у подъезда. В руках у него было ружье – длинное, двуствольное, за плечами – охотничья сумка с припасами: хлебом, квасом и копченым мясом. В отличие от прошлого приема в этот раз Троцкий встретил Истратова дружелюбно, даже с улыбкой.

– Ну, здравствуй, здравствуй, тезка, – похлопал великий человек его по плечу, – готов повоевать?

– Попробуем, – весело отозвался Истратов.

Когда они сели в автомобиль, Троцкий спросил уже серьезнее:

– Вы вообще когда-нибудь на охоте были?

– Да признаться, не был никогда, товарищ Троцкий.

– Это плохо, – нахмурился Лев Давыдович, – ну что ж, будем вас учить. Знаете, Бисмарк когда-то сказал, что самая большая ложь происходит в трех случаях: перед выборами, во время войны и после охоты. Запомните, молодой человек, ко мне это не относится. Все, что я говорю – чистая правда.

– Да кто же смеет усомниться, товарищ Троцкий?

– Есть такие… От вас я жду только одного: слушайте, что я говорю, и выполняйте мои поручения.

Конечно, будь на месте собеседника кто угодно другой, Истратов бы не преминул показать, кто тут начальник. Но в тоне пожилого господина было столько решимости и твердости, что молодой, но уже опытный чекист не посмел перечить.

– Вы еврей? – спросил Истратова Троцкий чуть позже.

– Да.

– Крещеный?

– Да.

– Нехорошо. Не по-советски это. Не по-большевицки.

– Так это ж до революции было.

– Все равно нехорошо. То, что от еврейства своего отреклись – это одобряю. А что крестились – это плохо.

– Да я и сам раскаиваюсь.

– Ну да ничего. Кто в молодости не ошибался! Главное, что по духу вы преданный большевик. Это так, я надеюсь?

– Конечно, Лев Давыдович.

– Вы, наверное, слышали, какие пакости про меня пишут.

– Да уж, читал.

– Не верьте. Более пламенного революционера, чем я, все равно не найдете. Я на нее, на революцию, жизнь положил. Революция, собственно, потому и революция, что все противоречия она сводит к альтернативе: жизнь или смерть. Я выбрал жизнь внутри революции. В наши времена все разногласия решались просто: гильотина. Сегодня же гильотину заменила кляуза. Прошлое фальсифицируется, мировая революция терпит поражение за поражением, а сталинская бюрократия тем временем укрепляется. То, чего мы добились с товарищем Лениным, сейчас переосмысливается этими мерзкими интриганами. Происходит политическая передвижка классов: те, кто раньше был внизу, в стороне от революции, сейчас лезут наверх. И им совершенно невыгодно говорить правду о реальных событиях Октября. Им выгодно перекроить историю под себя, мол, это они привели к пролетарской революции, а мы – что ж, жалкое племя, размолотое в муку мельницей истории. Наша задача в этом случае – не капризничать, а бороться за свои интересы. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, Лев Давыдович, но не могу с вами согласиться. Вы несколько субъективируете ситуацию. Хотя я и не отрицаю, что гонения на вас преувеличены…

– Молчать! Что вы знаете! Сталин – это самая выдающаяся посредственность нашей партии! Он дальше своего носа не видит! Меня все предали, разве вы этого не понимаете? Друзья, соратники – эти псы шелудивые, Зиновьев и Каменев – они же кампанию мерзкую против меня вели, и все ради того, чтобы в глазах начальства хорошо выглядеть. А их потом троцкистами второго сорта назвали. И поделом! И правильно! Но против Сталина они – пшик, мошки. Сталин их в бараний рог скрутит. И правильно сделает, между прочим! Понимаете? Сейчас время ничтожеств, вот в какое время мы живем.

– Товарищ Троцкий! Я как должностное лицо не могу позволить, чтобы в моем присутствии велись такие разговоры. Так что попрошу вас сменить тон, иначе мне придется прибегнуть к мерам…

– Ну ладно, ладно, – сказал Троцкий уже примирительно, – успокойтесь вы. Кстати, долго нам еще ехать?

– Нет, подъезжаем уже.

Он глянул в окно. Маки застилали степь, словно огромный красный ковер. Они простирались до самого горизонта, где солнце соприкасается с землей. Маки были крупными, со спелыми головками и черными зернышками. Они опьяняли своим запахом, а красота их была столь завораживающей, что хотелось тут же лечь на это ложе, укрыться алым одеялом и заснуть спокойным сном. И еще подумалось, что миллионы этих цветов создают невероятную, поразительную красоту, каждый же по отдельности одинок и жалок.

Автомобиль остановился возле охотничьего домика недалеко от живописного озера. Выйдя из машины, мужчины ощутили свежий аромат хвои и водорослей. Они огляделись вокруг: чистейшая озерная вода отливала синевой; по ней шла мелкая рябь от чуть заметного ветерка; плескались караси, весело выпрыгивая наружу и оставляя на воде замысловатые круги и спирали; здесь же, в зарослях ивняка и камышей, ютились утки: они часто выходили из своего убежища, не подозревая об опасности, ныряли в воду в поисках съестного, чистили клювом перышки, учили желтых, взъерошенных малышей плавать и добывать пищу. Из леса доносились крики фазанов, топот заячьих лапок, шорохи мышей и мелких птиц, и стук дятла.

Их явно ждали. Откуда-то появился пожилой казах-лесник с крынкой кумыса. Гости с удовольствием напились и даже чуть-чуть захмелели.

– Ну что, пойдем? – спросил ссыльный. Истратов довольно кивнул.

Не успели они отойти и на несколько метров от озера, как наткнулись на утиное гнездо. Заботливая мамаша нарочно укрылась вдали от глаз, чтобы никто не мешал ей высиживать яйца. Рядом крутился и отец – он был красивым, нарядным: шейка переливалась разными красками, от ярко-зеленого до темно-синего; перья были черными, с белой крапинкой; лапки красные, с острыми коготками на концах. Утка, наоборот, красотой не отличалась: серая, бестолковая, толстая, она грозно шипела на непрошеных посетителей и вид имела довольно опасный.

– Ишь ты, – усмехнулся Троцкий, – мегера!

Они прошли в глубь леса. Под ногами трещали ветки и сосновые иголки; то и дело попадали шишки диковинных видов; хвойные деревья перемежались березами, у корней которых росли грибы; пеньки поросли мхом и маленьким цветочками, желтыми, синими и красными; то и дело в кустах шныряли, шурша, животные, не желавшие показывать носа, пока в гостях у них находились люди…

Стояла теплая погода, но тучи сгущались, поэтому дождь был неминуем.

– Ну что ж, приступим?

Лесник заслал пса на озеро. Тот с веселым лаем прыгнул в воду, задиристо ощерив пасть, отчего перепуганные утки нестройными рядами взмыли в воздух. Раздались выстрелы, потом звук упавшей туши. Пес с урчанием притащил первую добычу. Ей оказалась молодая утка, почти подросток, явно не рассчитавшая своих сил в противостоянии с оружием.

– Для начала сойдет, – поморщился ссыльный вождь.

Погода портилась. Накрапывал дождик. Трофеями охотников оказались всего десять тушек. Этого было мало.

– Помните, молодой человек, я рассказывал вам, что никогда не лгу о своей охоте?

– Помню.

– Так вот, в лучшие времена я заваливал одним выстрелом лося, а уток и гусей – не счесть. Сегодня что-то не идет. Погода дурная. Кстати, у вас в лесу водятся лоси?

– Не знаю, Лев Давыдович. Может, пойдем? Сейчас дождь хлынет.

– Ни в коем случае. Я наконец-то вырвался на природу, ночевать будем здесь, под открытым небом. Располагайтесь, молодой человек. Будем обращаться в варваров.

Никакие уговоры Истратова и лесника не помогли. Троцкий выразил упрямое желание спать на земле. Истратову ничего не оставалось, как отослать лесника отдыхать в тепле и безопасности в домике, а сами охотники улеглись на сырую после дождя землю. Из сумки Лев Давыдович достал кусок баранины и развел костер с удивительным умением, которого от него никак нельзя было ожидать. Над котелком, заранее припасенным, он повесил веревку, на нее – промокшую рубаху. Словом, он расположился, как бывалый охотник, и Истратову оставалось лишь подчиниться его уверенным движениям. Пахло потом, землей и хвоей.

Они провели в лесу неделю. Купались в озере, спали на открытом воздухе, ели пойманную дичь, пили кумыс, гуляли, разговаривали… Прежняя презрительность великого революционера ушла, он стал прост в общении и даже мил. И несмотря на суровые обвинения, которые бросал он в адрес своих обидчиков, Истратов проникся к нему прямо-таки сыновней любовью.

– Лев Давыдович, позвольте вам задать вопрос, – неуверенно сказал Истратов, рассеянно ковыряясь в земле. После дождя комья грязи приобретали причудливые, замысловатые формы: крендели, завитушки и даже целые узоры.

– Задавайте.

– А как вы потеряли власть?

– Странный вопрос! Будто власть – это кошелек, который можно обронить, не заметив. Впрочем, мне его задают часто. Я никогда не был частью партийной верхушки. В смысле, той ее частью, которая участвует в общественной жизни. Мне чужды были походы друг к другу в гости, совместные посещения балета, выпивки и посиделки. Я не подходил к образу жизни остального партийного руководства, и за это меня побаивались и не любили. Даже не стремились привлечь к совместной деятельности, поэтому я не участвовал ни в сплетнях, ни в слухах, ни в интригах. Если угодно, назовите это началом потери власти.

– Но почему вы не хотели быть вместе со всеми?

– Я? С этим отребьем? Да о чем вы говорите, молодой человек! Да, меня считали заносчивым. Что ж, я и был таким. Потому что мы с товарищем Лениным творили историю, а эти, кроме как сотворить бесчинство, ничего делать не в состоянии!

– Но ведь вы могли сплотить вокруг себя партийную верхушку, и тогда, может быть, все пошло бы по-другому…

– Я понимаю, что вы имеете в виду. И в отличие от вас привык называть вещи своими именами. То, что Сталин сейчас играет первую роль – не его заслуга, а, скорее, наше поражение. Мы находимся в своего рода переходном периоде политического сознания. Прошлое осталось позади, а будущее все никак не наступит. Вот в такие моменты и выходят на первый план такие сталины – узколобые, примитивные, агрессивные. Помяните мое слово, товарищ Истратов, то-то еще будет. Нас ждут великие потрясения, и вы, – он ткнул пальцем в пиджак Истратова, – еще в них поучаствуете. А меня увольте.

Спустя несколько месяцев Троцкий будет выслан из страны. А товарищ Истратов начнет проводить работу по разоблачению и разгрому троцкистско-бухаринских, национал-фашистских бандитов, подлейших агентов японо-германского фашизма.

Глава двадцать первая

Вечером, когда тетя Лиля заснула, я достала бумаги, которые отдала мне мама. Там были фотографии и письма. Я аккуратно разложила эти сокровища и принялась читать.

Оказывается, моего отца звали Эдуард. Фамилии я нигде не нашла. Он писал моей матери полные нежности письма, в которых описывал свои чувства к ней и те места, которые мечтает поцеловать, понюхать, пощупать, припасть, приткнуться и тому подобное. Мне даже стало стыдно от этих подробностей. Потом он сообщал, что скучает, жить без нее не может и мечтает увидеть. Честно говоря, от таких пылких речей я бы тоже двинулась умом. В следующих письмах он деловито и сухо объяснял, что просто завален работой, на личную жизнь времени не хватает катастрофически, и он выражает осторожную надежду когда-нибудь встретиться. Вот сволочь! Тут я была совершенно солидарна с мамой.

Согласно датам этого эпистолярного романа охлаждение чувств произошло ровнехонько в год моего рождения. Гнида! Он просто струсил и подло сбежал, скотина!

Какая банальная история! Он – женатый говнюк, а она – немолодая одинокая женщина, которая понимала, что это ее последний шанс, и вскочила в уходящий поезд – то есть родила меня. Даже стало немного обидно. В истории моего появления на свет не было ничего романтичного. Обычный пошлый роман.

Я отложила в сторону письма и принялась изучать фотографии. Да, таким я его и запомнила в тот единственный раз, когда видела на кухне нашей квартиры: высокий, холеный, хорошо одетый и прекрасно пахнущий мужчина. Здесь, на фотографии, он еще достаточно молод. Не больше сорока, я думаю. Наверное, я бы на месте мамы тоже не устояла.

Я еще немного полистала письма, покрутила в руках фотографии. Ну, и чего я добилась? Мама была права: нечего было лезть в прошлое, копать там, где не следовало. Ну вот, передо мной физиономия этого гада, и что, мне стало легче? Я почувствовала себя не такой одинокой? Как будто вокруг собралась целая толпа мечтающих расцеловать меня родственников. Дура! Влезла куда не следовало, да еще и с мамой рассорилась. Дура и скотина. Вся в папочку.

* * *

– …Слушается дело по обвинению в контрреволюционной деятельности, саботаже и вредительстве. Товарищи, гигантский социально-исторический сдвиг, который представляет собою пролетарская революция в СССР, насытил сгущенным политическим содержанием и те процессы, которые проходят перед пролетарским судом, в особенности перед высшими судебными органами, в переживаемый нами период. Ибо эти судебные процессы дают возможность видеть, как мало-помалу логика борьбы обнажает классовое существо, и видеть это более осязательно, ибо более длительный период деятельности наших врагов проходит теперь перед нами.

В это время перед зданием суда был организован митинг советской молодежи, активно протестовавшей против засилья вредителей и требовавших немедленной и суровой расправы с подлыми врагами народа.

– Поэма, – раздался чей-то задорный голосок, – автор – Джамбул Джабаев:

Свежа моя память. Я помню былое.

Сидели манапы и баи с муллою,

Икали и пили прохладный кумыс,

В угоду им песни рекою лились.

– Итак, в ходе предварительного следствия были выявлены следующие преступления: мы обвиняем этих людей в том, что для достижения своих целей они поставили своей задачей и осуществили, во-первых, блок с откровенными буржуазно-фашистскими организациями, во-вторых, как метод усвоили вредительство, в-третьих, делали ставку на интервенцию и, наконец, ставили своей задачей насильственное низвержение советской власти каким бы то ни было путем.

Продажный акын за кусок бесбармака

Слагал свои льстивые песни собакам,

Униженно ханов и беков хвалил,

Грабителей выше звезды возносил,

Бесчестно присваивал званье героя

Убийцам, ворам, атаманам разбоя,

Батырами именовал палачей,

Чья совесть темнее безлунных лучей.

– Каждая партийная ячейка, помимо чисто партийной работы, должна была стремиться в той или иной форме организовать вредительскую работу. Вредительство имело своей целью не только воздействие на правительство в смысле поворота политики, а создание контрреволюционных настроений в среде рабочих и подготовку контрреволюционного внутреннего восстания. Также активно подготавливалась база для иностранной интервенции.

Цветут наши степи, сады и поля.

В пурпурный халат нарядилась земля.

Как Ленин, наш солнечный вождь гениален —

Любимый, родной, нестареющий Сталин.

Он высится полюсом светлых идей,

Ему помогает плеяда вождей,

Которые вынесли ссылки и тюрьмы,

С которыми встретились в грохоте бурь мы.

– …Какова была ваша конечная цель?

– Свержение советской власти и возрождение капитализма.

– Планировали ли вы вторжение на территорию советского государства войск враждебных держав?

– Да, во время зарубежных встреч с лидерами Интернационала нами планировалось вторжение иностранных войск и насильственный захват власти.

– Как вы готовили это вторжение?

– Изучали военные объекты, построение Красной армии и ее арсенал.

– Вы раскаиваетесь в содеянном?

– Причиной моих противоправных действий послужило заблуждение и грязный поклеп на советскую власть со стороны подлых империалистов. Раскаиваюсь полностью.

Советский Союз, где мы с вами живем,

Джамбул представляет живым существом.

В нем слышны дыханье и сердцебиенье,

Горение чувства и мысли кипенье.

– Я в лице государственного обвинения не могу к ним иначе подходить, как к элементам открыто враждебным, как к элементам, предательски вошедшим в соглашение с контрреволюционным буржуазным миром против нас. Обвинение требует для подсудимых высшей меры наказания.

Родился он в грозном октябрьском бою,

И мать-революция песню свою

Гремела над ним, как прибой океана.

Он вырос на зависть всех стран великаном.

– Мы наблюдали здесь обвиняемых, мы слышали, что почти все говорили о глубоком внутреннем переломе. Почти все не только осознали свои заблуждения, но полностью раскрыли контрреволюционную организацию, выдали своих соучастников, рассказали ту тяжелую, грязную правду, для раскрытия которой с таким трудом шевелятся уста.

В румянце знамен он могуч и здоров.

Пульсирует в нем большевистская кровь.

Он дышит свободой. В нем кости из стали,

А мозг его – мудрый и солнечный Сталин.

– Прошу суд поверить в мою искреннюю преданность советской власти с того дня, как я пришел к окончательному убеждению, что я должен разоружиться.

– Прошу дать мне возможность отдать все свои силы на искреннюю, горячую работу, которая проводится советской властью и коммунистической партией.

– Все меньшевистские мосты я сжег, я не мыслю себя вне коммунистической партии и без работы на пользу пролетариата.

– Я отдаю свою жизнь в распоряжение Верховного суда.

Враги нашей жизни, враги миллионов,

Ползли к нам троцкистские банды шпионов,

Бухаринцы – хитрые змеи болот,

Националистов озлобленный сброд.

Хотели упиться народною кровью,

Хотели услышать рыдания вдовьи,

Мечтали ночами: заводы – на снос!

Посевы – к огню! Поезда – под откос!

– Подсудимых признать виновными и назначить им срок лишения свободы от пяти до десяти лет лишения свободы с поражением в правах. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Любимая Родина нам дорога —

Мы будем рубиться на землях врага.

Рубиться – и в зной, и в дожди, и в снега,

До полного уничтоженья врага.

Чтоб Сталин, рукою потрогав усы,

Узнав о победе, промолвил: «Жаксы».

Айдар Заманбеков, вместе с другими троцкистами и пособниками международного империализма, будет помещен в Карлаг, откуда через два года придет сообщение о его смерти; официальная версия – самоубийство.

В те годы многие из первых коммунистов были арестованы, другие просто исчезали. Им на смену приходили новые, часто приезжие – суровые молодые люди с поэтическими именами Мэлс, Вилен, Ким. Они объясняли на комсомольских собраниях, что родовые муки, в которых появляется на свет советское государство, неизбежно связаны с болью и страданием. И задача молодых коммунистов – очиститься от пережитков прошлого, строить новый мир без оглядки на предрассудки. К предрассудкам относились семейные и прочие узы, религиозные и моральные ограничения, капиталистические пережитки в сознании. Особую нелюбовь у политинформаторов снискало мещанство. Под мещанством понимались жажда наживы, скупость, мелочность и стяжательство. Но вскоре границы этого понятия расширились, и мещанином стал считаться любой, кто недостаточно энергично критиковал капиталистический строй, не до конца искоренил буржуазный образ мыслей.

– В прошлом мы оставили ужасы царизма. В будущем нас ожидает торжество равенства и демократии! Но если кто-то помешает нам в осуществлении этой цели, он будет уничтожен на месте! – поясняли молодые коммунисты.

Впрочем, лозунги эти мало интересовали Лилию. Она чувствовала, как в городе воцарился страх; как он витает в воздухе, проникает в глотку; как душит слова и мысли; как сковывает члены, сжимает сердце… И ей не к кому было обратиться за помощью.

Старшие дети Ханы и Ханоха давно уже выросли. Моисей, с детства слышавший рассказы родителей о европейском городе Вильно, о его мощеных дорогах, великолепных костелах, сверкающих ресторанах и элегантных дамах в изысканных нарядах, изъявил страстное желание его посетить. Его тяготил восточный базар, шумный, грязный, потный. Ему хотелось быть настоящим европейцем. К неудовольствию родителей и зависти младших братьев, однажды он собрал вещи и сообщил, что решил вернуться. Отговаривать его не было никакого смысла: Ханох знал это по себе. Поэтому, поплакав немного, родители отпустили своего первенца в обратный путь. Через несколько месяцев Моисей прислал письмо, в котором, захлебываясь от восторга, рассказал, что женился на своей кузине Эсфирь, дочери Ханиной старшей сестры Леи, что он вполне счастлив, посылает родителям, братьям и сестрам пламенный привет и возвращаться не планирует. Ханох и Хана снова поплакали, но делать было нечего.

Ицхак тоже женился, но остался рядом с родителями. Он стал часовым мастером и теперь с удовольствием копался в сложных механизмах с помощью своих бесчисленных отверток, пинцетов и ключей.

Двойра вышла замуж за Зиновия Кляйна, инвалида империалистической войны, старше ее на десять лет. Вскоре они переехали в соседний город, километрах в тридцати от Верного. Кляйн был потомственным столяром, поэтому вскоре после женитьбы устроил в подвале своего дома мебельную мастерскую, чем и обеспечивал семью.

Нехама сочеталась браком с портным Казимиром, а Мирьям – с мелким чиновником, чья фамилия была Крамер, но за хромоту его насмешливо прозвали Кромер-фис[55].

С родителями остались только четверо: Арон, который теперь вел дела отца, Лилия, которая помогала матери по хозяйству, и двое младших, Меир и Авраам.

А в Советском Союзе началось наступление на чуждый элемент, мешающий строительству социализма, – на кулаков, купцов, торговцев, служителей культов.

Глава двадцать вторая

Прошло еще несколько недель без всяких новостей. Рома приезжал к нам регулярно, два или три раза в неделю. Тетя Лиля не вставала с постели, поэтому мы вместе сидели рядом с ней. Чаще всего молчали, иногда перекидывались несколькими словами. Изредка мы выходили прогуляться, но наедине больше не оставались: мне казалось неприличным заниматься сексом, когда за стенкой лежит умирающий человек. Поэтому отношения наши сохраняли практически девственную целомудренность.

Как-то раз вечером, помыв посуду и прибравшись на кухне, я бесцельно слонялась по квартире, потом уселась на выцветший розовый диван. Внимание мое привлек деревянный комод, в котором стояли старинные альбомы с фотографиями. Я давно уже приглядывалась к ним, но было неудобно взять их без разрешения хозяйки. Теперь же, когда я была посвящена в сложную семейную историю и старуха нарочно рассказала мне ее, я решила, что имею право взглянуть на эти фотографии.

Альбомы были огромными, тяжелыми и громоздкими. Я с трудом подняла их, перетащила на журнальный столик и аккуратно сложила в стопку. Я с трепетом прикасалась к желтым толстым страницам, на которых бережно были приклеены старые фотографии давно умерших людей. К своему удивлению, я их легко узнавала. Вот Ханох с волевым, упрямым, открытым лицом, седой бородой и сверлящими черными глазами. На голове у него красивая меховая шапка – штраймл, такие носят религиозные евреи в праздник. Вот Хана в маленькой шляпке. Вот их дети: мальчики в суконных костюмах, девочки в длинных платьях сложного кроя. Листаю дальше. На новых снимках уже изображены молодые женщины – Нехама, Двойра, Мириам. Все в шляпках, в ажурных перчатках, с помадой на губах. Молодые мужчины в военной форме – Моисей, Ицхак, Арон. Совсем подростки, мезынкл[56], как называла их тетя Лиля, Меир и Авраам. Девятеро детей, огромная семья! Их свадьбы. Их дети.

Вдруг одна фотография привлекла мое внимание. В середине сидела Хана. Она была уже стара и глядела усталым взглядом в камеру. Рядом, по обеим сторонам, – ее взрослые дети: слева сыновья – Ицхак, Арон, Меир, Аврам; справа дочери – Двойра, Нехама, Мириам, Лея. И их дети. Их так много, что я даже и считать не стала. Но что-то в этой фотографии не давало покоя. Что? Я никак не могла понять. Этих людей, ставших для меня родными, я чувствовала и знала гораздо лучше тех, живых, которые окружали меня в реальной жизни. Но что меня настораживало? Что меня смущало в этой фотографии? Я не понимала.

Наконец я отнесла альбомы обратно в комод и отправилась спать. Но сон не шел. Какая-то мысль, какая-то догадка мучила меня… И уже засыпая, меня вдруг как будто окатило кипятком: с фотографии на меня смотрел мой отец!

* * *

… Ежегодно к выборам в местные советы вывешивались в качестве предупреждения списки лиц, лишенных права голоса. Однажды Арон заметил, как на широкой доске для объявлений, где раньше висели афиши с заезжими артистами да сообщения о смертях и рождениях, крепили списки. Он подошел. Никогда еще ему не приходилось разглядывать их вблизи. Там было много знакомых имен – тех, с кем отец вел дела, тех, кого принимали в доме, кого считали уважаемыми и приличными людьми.

Среди них было имя: Ланцберг Ханох Кадышевич.

Арон побледнел. Он понимал, что внесение отца в такой список – это страшный сигнал.

Хмурый, он поплелся домой.

– Отец, – сказал он, – вас внесли в список.

Ханох не сразу понял, о каком списке идет речь. Он несколько отстал от событий последних лет. Революции и войны, продразверстка и нэп проходили мимо него.

Больше всего в жизни он любил два занятия: читать нараспев молитвы и работать с кожей – вычищать ее, разрезать на части, вымачивать, сушить, красить. За этими неторопливыми, кропотливыми и монотонными занятиями, требующим немалого терпения, он и коротал свои дни.

– Какой список? – спросил он не сразу, приподняв очки с мясистого носа и оторвавшись от работы.

– Список лишенных права голоса.

– А, это… – Он вяло пожал плечами. – Ну что, и без моего голоса обойдутся. И я без их голосования переживу.

– Отец, это плохой знак, – сказал Арон. Он уже слышал, что тех, кого называют кулаками, выгоняют из домов и ссылают в отдаленные концы страны. – Отец, нужно продавать дом и уезжать.

– Да брось ты, – отмахнулся он недовольно. – Наемного труда у меня нет, запасов не имею. Мне ничего не сделают. Я свое перед революцией выполнил. По хлебу я чист.

Но катастрофа все-таки разразилась, как ни пытался он о ней не думать.

В конце 1929 года пришло уведомление:

«Ланцберг Ханох Кадышевич, 1859 года рождения, подлежит раскулачиванию и выселению из принадлежащего ему дома. Как злостный торговец, наживший дом нечестным путем, со всем находящимся в доме имуществом, надворными постройками, а также лошадью и телегой. Дом подлежит передаче в ведение коммунхоза с вселением в него очередников. Квартиросъемщиков, проживающих в этом доме, оставить в нем на правах жильцов коммунхоза, кроме ближайших родственников».

Но он не знал еще, что вслед за приказом о выселении придет другой – об аресте.

Когда его пришли арестовывать, все члены семьи были дома. Вошли двое высоких мужчин. Предъявив приказ об аресте, они велели Ханоху немедленно одеваться и следовать за ними. Хана вскрикнула, прижала руки ко рту. Дети молча смотрели, как седого, согбенного старика берут под руки и выводят за порог. Как закрывается за ним дверь, как он бросает прощальный взгляд на свой дом, как исчезает в автомобиле, ожидающем во дворе.

С минуту стояли они в оцепенении. Мысли не лезли в голову. Тело сковал ужас.

Нехама опомнилась первой.

– Беги к нему! – велела она Лилии.

– К кому?

– Ты знаешь. Беги к Залману. Умоляй. Делай что угодно. Только он может помочь.

Лилия оторопела от удивления.

– Так ты все знала? Все эти годы ты все знала? Ты знала и молчала?

Нехама только пожала плечами:

– Догадывалась. Я видела его в лавке у Казимира. А потом, когда он исчез надолго, я поняла, что ты ему отказала. Но какая сейчас разница? Иди к нему.

В Алма-Ате не было человека, не слышавшего о всемогущем Льве Тимофеевиче. Его имя, как имя Всевышнего, не поминали всуе, о нем говорили только шепотом и только самые невероятные вещи.

Лилия не хотела идти. Как он примет ее? Что потребует? Захочет ли вообще видеть? Ей было страшно и одиноко. Она чувствовала себя так же, как и несколько лет назад, когда он пришел к ней с предложением. К кому пойти? Кому рассказать? У кого просить помощи? А если отца ждет та же участь, что постигла Айдара? Нет, это невозможно. Невозможно представить, чтобы ее отец, старый, больной, умер от мучений и издевательств в грязной холодной тюрьме. Что же делать?

И она решилась.

Истратов сидел за широким столом, уткнувшись в документы. Рядом дымился горячий чай. Он любил чай, пил из больших тяжелых стаканов и непременно заваривал сам. Он поднял глаза и увидел ее. Он ждал ее. Знал, что она придет. Ожидание было долгим, но это не страшно, он умеет ждать. У него много времени.

– Зачем пришла? – спросил он сурово.

– Отца арестовали.

– Если арестовали – значит, было за что. У нас просто так не сажают.

– Спаси его, я тебя умоляю.

Она еще больше похорошела за эти годы. Теперь она уже не девочка-подросток с зарождающимися формами, а взрослая женщина, зрелая, красивая. Такая, какая ему нужна. Недаром он хранил тот отрез ткани.

– Ты ведь все понимаешь, – взмолилась она, – ты же все знаешь! Никакой он не враг! Никакой он не кулак! Он всю жизнь работал, все своими руками заработал.

– Если не кулак – разберемся. Уходи, я занят.

Нет, она определенно превратилась в красавицу. Великолепные волосы из-под голубого платка золотыми волнами лежат на плечах, касаются ее круглой, налитой груди, спускаются вниз, к тонкой талии. Миндалевидные глаза полыхают на смуглом лице, чувственные губы приоткрыты. Тонкие руки с длинными пальцами сжаты в кулачки. Она знает, что обречена, но продолжает бороться.

– Никуда я не уйду! – вскрикнула она и подошла ближе к столу. – Помоги освободить его. Пусть заберут все, но только выпусти его из тюрьмы. Он умрет там.

– У нас есть суд, – ответил он. – Я ничем не могу помочь. Убирайся!

Она схватила стакан с дымящимся чаем и выплеснула на стол, заваленный бумагами.

– Ах, так! Дура! – заорал он.

На крик сбежались охранники:

– Лев Тимофеевич, вам помочь?

Истратов с минуту колебался: переводил взгляд с кипящего ненавистью лица Лили на крепких пареньков в голубых фуражках.

– Не надо. Это у нас семейное.

Когда дверь за чекистами закрылась, он сказал, уже спокойнее:

– Что мне за это будет?

– Что ты хочешь? У меня ничего нет. – Она тяжело опустилась на стул с противоположной стороны стола.

Бумаги промокли и стали желтыми, свернулись в кривые волны. Она сняла платок, принялась вытирать их. Капли чая падали ей на юбку, на блузку; платок пропитался крепким ароматом; несколько чаинок осталось на нем, превратившись в причудливый узор.

– Подумай, – сказал он, – если найдешь что-то, что меня устроит, я подумаю, что можно сделать.

– У меня ничего нет, – повторила она.

– Ты можешь любить меня, – произнес он, вставая со стула и приближаясь к ней.

– Но я не могу любить тебя… такого.

– Какого? Что во мне не так?

– Ты изменился, Залман. Я готова была полюбить тебя тогда, в детстве. Но сейчас ты не тот. Я не могу. – Он приблизился к ней. – Ты жестокий, упрямый и грубый! Ты чудовище!

Он схватил ее за горло. Она начала задыхаться. Он отпустил.

– Я не помогу.

– Умоляю тебя, – она упала на колени, – умоляю, спаси его. Ну что ты хочешь? Спаси его, а потом убей меня, если тебе так хочется! Мне уже неважно. Умоляю, Залман…

Она принялась целовать его ноги. Она целовала каждый уголок его брюк – модно отороченных, из хорошего сукна. Она целовала его руки, его бедра, живот, пока не добралась до лица. Она впилась в его губы, обхватила его шею руками.

– Это все, что у меня есть, – прошептала она.

– Этого вполне достаточно, – ответил он…

На свадьбе Лилия, конечно же, блистала в великолепном темно-синем платье из креп-жоржета, и все окрестные барышни сгорали от зависти. Гости тоже были в темных нарядах, вопреки традиции. Свадьба, однако, получилась шумная, с музыкантами-мадьярами, которые создали в городе оркестр цимбалистов. По дороге на церемонию бракосочетания наняли восьмерых извозчиков: на первом восседали жених с шафером и будущим тестем, на втором ехали сестры и братья невесты, на третьем – сама невеста с матерью. На остальных поместились гости и соседи брачующихся. И завершала кортеж целая команда разудалых музыкантов, которые с ловкостью необычайной умудрялись играть и петь веселые песенки прямо во время езды.

Смеются брачующиеся. Смеются родители. Смеются братья и сестры. Смеются родичи. Смеются соседи. Смеются беженцы. Смеются сироты. Смеются нищие и оборванные. Смеются бездомные и калечные.

Танцуют брачующиеся. Танцуют родители. Танцуют братья и сестры. Танцуют родичи. Танцуют соседи. Танцуют беженцы. Танцуют сироты. Танцуют нищие и оборванные. Танцуют бездомные и калечные.

Радуются брачующиеся. Радуются родители. Радуются братья и сестры. Радуются родичи. Радуются соседи. Радуются беженцы. Радуются сироты. Радуются нищие и оборванные. Радуются бездомные и калечные.

И читают молитву «Кадиш»[57] над убиенными.

Глава двадцать третья

На следующий день я дождалась, пока тетя Лиля заснула (благо она теперь спала подолгу, как младенец), и вновь взяла старинный альбом с фотографиями, чтобы сравнить с теми, которые отдала мне мама. Я долго и внимательно вглядывалась в лицо паренька, который стоял среди многочисленного семейства в левом нижнем углу. Он совсем молоденький, подросток даже. Лет пятнадцать, не больше. Долговязый, с вихрастым чубом и стеснительной улыбкой.

Затем я поднесла фотографию, где был изображен мой отец с мамой. Конечно, здесь он намного старше. И чуба уже давно нет, и вид уже не скованный, как у стыдливого подростка, а развязный, уверенный. Вид здорового красивого мужчины. Но это был он! Я совершенно уверена. На чем основывалась эта уверенность, я бы не могла сказать, но твердо знала: это он.

Едва тетя Лиля открыла глаза, я бросилась к ней со своими фотографиями.

– Тетя Лиля, я тут решила альбомы посмотреть, – сказала я. – Вот это кто?

Она скользнула взглядом по фотографиями, но ничего не ответила. Я терпеливо ждала. Она молчала.

– Тетя Лиля, мне это очень важно. Ответьте, кто этот мальчик?

Она тяжело вздохнула:

– Я не помню.

– Ну как же так? Вы же мне рассказывали историю своей семьи и не помните, кто это?

– Не помню. И вообще, не морочь мне голову! – Она разозлилась, насколько позволила ее слабость. – Я должна успеть рассказать. Еще немного осталось. А ты со своими глупостями…

– Но это не глупости! Это очень важно!

Но она упрямо молчала, отвернувшись в сторону.

Вечером пришел Рома. Я и к нему пристала со своими фотографиями. Он взглянул без всякого интереса:

– Не знаю. По-моему, какой-то родственник. Чей-то сын. Или племянник. Откуда я знаю? Да и зачем тебе?

– Нужно. Очень нужно знать.

– Слушай, оставь эти дурацкие альбомы, – сказал он. – Лучше давай сходим куда-нибудь, проветримся. Мама же все равно спит.

– Я не могу. Как ты не понимаешь, что я не могу! – вспылила я.

– Ну, как знаешь. – Он обиженно пожал плечами.

* * *

…Лев Тимофеевич не помог тестю избежать ссылки. Подсобил только тем, что выслали его не в Сибирь, а в соседний город, где жила Двойра с семьей.

За несколько дней до раскулачивания в доме появилась соседка Крыстына, заметно постаревшая, заплывшая жиром.

– Я тут, Ханочка, упредить пришла, – сказала она, – через три дня придут к вам. Дом отбирать будут. Уходите вы, не оставайтесь здесь. А то мало ли что.

– Спасибо, – сухо ответила Хана. – Прости, если чем обидела.

– Это ты меня прости, – всхлипнула Крыстына.

В любом, даже самом скромном доме есть предметы, сохраняющие ценность, пока их не трогают. Но стоит их потревожить, как старый изношенный хлам разрушается, рассыпается в прах. И два старика, прожившие в этом доме много лет, вынуждены были, как нищие, собирать свои нехитрые сокровища в сундуки. Хана хотела было взять кастрюли да крынки, но вскоре поняла, что это глупая и бессмысленная затея. Со вздохами причитаниями, рыданиями и проклятьями наполовину заполнила она сундук старым, даже ей не нужным барахлом. И теперь уже старик стал укладывать свои сокровища: большие и малые тома Талмуда, субботние светильники, ханукию, ветхий талес и штраймл. Оставшаяся утварь – бочка, куда собирали талую воду, изъеденный древесными червями широкий обеденный стол, деревянные стулья, чугунный котел для плова, глиняные горшки для каши, специальные ухваты для подносов с мацой – остались в доме.

Уже покидая его, Хана вспомнила о том, что на восточной стене, в сторону которой обращались евреи во время молитвы, висела картина с изображением Моисея, получающего скрижали Завета на горе Синай. Она хотела вернуться, чтобы забрать ее, но, печально вздохнув, лишь махнула рукой:

– Пусть остается здесь. На кой она нам нужна теперь, эта картинка? Я теперь не хозяйка своего дома, да и дома-то никакого нет.

Покинутый дом напоминал осиротевшую вдову. В голых окнах, как в черных дырах, отражались тучи, и по пустым комнатам гулял ветер. А по немощеной проселочной дороге, увязая по ступицы в грязи, медленно двигалась телега с униженными и изгнанными его обитателями.

Пройдет еще несколько дней, и соседские бабы растащат Ханино белье; соседские мужики разберут инструменты Ханоха; детские вещи и игрушки разойдутся по ближайшим домам; еще через несколько месяцев прекрасный сад зарастет сорняками, которые задушат кусты малины и грядки клубники; деревья перестанут плодоносить, выдавливая из себя крошечные, горькие плоды, будто слезы по погибшему дому. Пес Пират будет убит: его зарубит беззубый солдат за то, что посмел оскалиться на захватчиков. Его похоронят тут же, в саду, возле колодца, и на его пушистой спине вырастет крапива. Лишь одну вещь не смогут утащить: встроенный железный шкаф в сенях, куда Хана складывала припасенные для нищих караваи хлеба и молоко.

Этот старый шкаф останется стоять, даже когда туда вселится новая семья – Шауль и Ривка, те, что когда-то пришли в этот дом как беженцы. Новые хозяева деловито заносили сундуки, торопливо забрасывали через окна баулы, тащили в клетках кур. Разве они виноваты, что новая власть так распорядилась? Разве их в том вина, что Ханох Ланцберг оказался кулаком и контрой? Что вел антисоветский образ жизни, использовал наемную рабочую силу и имел частную собственность? Нет, совершенно очевидно, что их вины в этом не было никакой.

Внуки их резвились тут же, гоняли по саду. Дети уже давно выросли, но они помнили, как когда-то весело соревновались в беге с соседскими псами.

Крыстына, как и тридцать с лишним лет назад, высунулась из окна и смотрела, как новые соседи обустраиваются в доме. Ее тяжелые груди лежали на оконной раме, седые волосы выбивались из-под платка и разлетались на ветру.

Глава двадцать четвертая

Как я ни ломала голову, мне ничего не удавалось выяснить ни про своего отца, ни про мальчика с фотографии. Тетя Лиля молчала, а может, и не помнила. Рома тоже, по-видимому, ничего не знал. К кому идти? Не к маме же! Она уже сказала, что кроме стопки пошлых писем и нескольких карточек у нее ничего не осталось.

Тетя Лиля чувствовала себя все хуже. Она подолгу лежала неподвижно, тихо и медленно дыша. Иногда открывала рот, как будто хотела сказать что-то, но у нее ничего не выходило. И это было страшно.

Так проходили часы. Я сидела в изголовье ее кровати, слушала ее дыхание, ожидая, пока она придет в себя. Иногда подносила стакан воды. Изредка я уходила отдохнуть в свою комнату, оставляя ее одну ненадолго, но душа была неспокойна. Меня тянуло к этой старой женщине, судьба которой была такой романтичной и трагичной одновременно.

И однажды долгие часы ожидания были вознаграждены. Она открыла глаза и посмотрела на меня.

– Ты?! – Она явно была удивлена.

– Да, тетя Лиля. Я здесь.

– Дай мне попить, – велела она.

Я принесла стакан воды.

– Нет, – скорчила она недовольную физиономию. – Завари мне хорошего чаю. Только не пыширц, а нормальный, крепкий чай.

Естественно, врачи запретили ей пить чай. При состоянии ее почек, сердца и всего остального… Но я послушно потащилась на кухню, чтобы заварить крепкого чаю, рассуждая так: если это может скрасить последние дни ее жизни, то разве я имею право отказывать ей?

Я заварила чай именно так, как она меня учила: обдала чайник крутым кипятком, засыпала две ложки чая, залила горячей водой и дала настояться. Потом достала красивую фарфоровую чашку, на донышко налила черной заварки, долила горячей воды, поставила чашку на поднос и понесла старухе.

Она не пошевелилась, когда я вошла, лишь с трудом открыла глаза и взглянула на меня мутным взглядом. После долгого молчания она наконец разлепила слипшиеся губы и хриплым голосом сказала:

– Подними меня.

Я приподняла ее, используя преимущества суперсовременной кровати, соорудила гору из подушек, так что она полулежала в постели, и аккуратно поднесла ей чашку. Она взяла ее своими длинными угловатыми пальцами, вдохнула аромат горячего чая и улыбнулась.

– Молодец! – чуть слышно сказала она.

Она выпила глоток, два. Щеки ее порозовели, губы тоже стали похожими на живые.

– Хорошо! – снова улыбнулась она и почмокала губами. – Хорошо-то как.

Пока она с удовольствием пила чай, я сидела рядом и вглядывалась в ее лицо. Уставшее, больное, испещренное морщинами, изможденное страданием, оно все еще было прекрасным.

– А который час? – вдруг спросила она. – Что-то темно здесь.

– Семь часов вечера.

– И ты еще не ушла?

– Нет, тетя Лиля. Я не ушла. Я теперь живу здесь.

– Почему?

– Мне некуда идти.

– Я считаю, тебе давно пора отделяться и жить самостоятельно, – сказала она нравоучительно.

– Может, я тоже так считаю. Но у меня нет денег.

– Какая ерунда! Деньги – они всегда появляются в самый неожиданный момент. Когда кажется, что падать дальше некуда.

– Может, кто-то и выигрывает в лотерею. Но со мной это точно не произойдет.

– Как знать, как знать… – Тетя Лиля снова хлебнула из чашки. – Хорошо. Все-таки есть от тебя кое-какой толк! – Она улыбнулась мне слабой, угасающей улыбкой. – Знаешь, были времена, когда люди думали, что все в руках Божьих. Потом пришли времена, когда люди стали думать, что все в руках людских. А я тебе так скажу: ни то, ни другое не верно. Наша жизнь – она где-то посередине.

– И что же нам делать?

– Жить. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Просто проживать свою жизнь.

* * *

…Вскоре после свадьбы Лилия забеременела и всю беременность испытывала сложные чувства к плоду, который носила. Никакой тяги к материнству она не испытывала, более того, боялась его и стыдилась своего растущего живота.

И все же это были те недолгие месяцы счастья, которые удалось ей испытать в браке. Муж называл ее ягодэ, ягодка, и только с ней бывал ласков и нежен. Лев Тимофеевич был счастлив. Наконец он добился всего, о чем мечтал: у него большая должность, служебная квартира, шофер, красавица жена, скоро будет ребенок… В его жизни все сложилось прекрасным образом. Так, как он и мечтать не смел. Но он не верил ей. Годы службы приучили его не доверять никому.

Отношения с Лилией, хоть и не отличались особой теплотой, были вполне ровными. Она принимала его без сердечной нежности, но с покорностью. Возвращаясь с работы после тяжелого трудового дня, он, как и мечтал, с наслаждением усаживался в кресло, выпивал стопку водки, закусывал домашним борщом или пловом. Лилия всегда подносила еду сама, не позволяя этого делать прислуге. Кухня – это ее территория, решила она. И Льва Тимофеевича вполне это устраивало. Да, она слегка грустила. Да, в ее глазах не осталось того молодого задора, той лукавой кокетливости, которая была раньше. Но она так же прекрасна, даже еще лучше. Он заказывал для нее великолепные наряды от самых искусных портних, она носила изящные шляпки и тонкие перчатки, а на ногах – дорогие туфли или сапоги. Она знала толк в обуви, выбирала ее тщательно и покупала у лучших обувных дел мастеров.

Дом их был обставлен со вкусом: мебель дубовая, старинная, с широкими подлокотниками и мягкими подушками, на стенах – писанные маслом дореволюционные картины, в углах – вазы тонкого фарфора, раскрашенные яркими красками, на окнах – шторы и гардины, тяжелые, из хороших тканей, классического кроя, с кисточками. Лилия будто бы стремилась задержать время. Все часы в доме отставали – хоть на чуточку, хоть на пару минут. Его это страшно раздражало: пунктуальный, не терпящий задержек, он вечно опаздывал из-за жениной нерасторопности, а потому взял привычку выходить из дома минут на пятнадцать раньше времени, что показывали часы.

В положенный срок Лилия родила мальчика – коренастого, крепенького малыша с короткими кривыми ножками и длинными ручками. Но никто не радовался его появлению, никто не спешил поздравить мать, сообщить радостную весть отцу. Верхняя часть черепа, там, где должен был располагаться головной мозг, у ребенка отсутствовала. Огромные глаза навыкате бессмысленно вращались, ручки рефлекторно вздрагивали. В этом маленьком тельце еще теплилась жизнь, но в ней не было никакого смысла.

Вдруг он открыл рот и завыл. В этом вое, ничем не напоминавшем человеческий, жила тоска. Он был пронзительным, но насыщенным, богатым. В нем чувствовались переливы, оттенки, будто мальчик своим скованным спазмом горлом пытался сказать что-то, донести какое-то знание. Вместе с криком вылетела из тела его душа.

– Больше у меня детей не было, – закончила свой рассказ старуха.

И пока я подбирала челюсть, чтобы задать логичный вопрос: «А как же?..» – она уже громко храпела.

Глава двадцать пятая

В поисках ответа на мучившие меня вопросы я не придумала ничего лучшего, чем позвонить Саре-управдому.

– Сара, здравствуйте. Это Ева, сиделка тети Лили.

– Что-то случилось? – спросила она взволнованно.

– Нет-нет. Ничего особенного.

– А как Лилечка?

– Слабенькая, конечно. Но мы держимся. – Она замолчала. Видимо, ждала, что я продолжу. – У меня вопрос.

– Слушаю, рыбонька.

– Вы не могли бы мне рассказать про вашего родственника по имени Эдуард?

– Эдик-то? – удивилась она. – А зачем тебе?

– Да так. Просто мне кажется, мы знакомы. Мне тетя Лиля фотографии показывала, и показалось, что я его где-то видела… – Я, в общем, и не очень-то соврала, но Сара меня уже не слушала.

– Ну, Эдик – это Лилин племянник родной.

– Как племянник?

– Очень просто. Он сын Моисея. – Я почти что задохнулась. – Ты слышишь? А зачем тебе?

– Так просто. Но вы продолжайте, я слушаю.

– А чего там продолжать? Моисей уехал в Литву и женился там на своей двоюродной сестре, племяннице его матери. А потом, когда началась война в Финляндии, его на фронт забрали. А он семью решил отправить к родителям – на всякий случай. Как в воду глядел. Эдик там, в Алма-Ате, уже родился. Она ж с брюхом была, когда они приехали.

– А что с ним случилось?

– С кем? С Моисеем? Так он же на фронте погиб. Мы еще долго не знали, как матери об этом сказать. Ну потом сказали, конечно. А тебе зачем?

– А что с Эдиком было?

– С Эдиком-то? Так он вырос, мы его все и ростили, он ж без отца рос. А потом уехал куда-то учиться. Не помню уже. У меня память то уже не та, я забывать стала. Вот таблетки не помню принимала или нет. У меня, знаешь, такая книжечка есть специальная, так я в ней пишу таблетки…

– А вы не знаете, где Эдик живет?

– Эдик-то? Так он же умер.

– Умер?

– Ну да. Умер, лет восемь назад. Я ж не помню, я ж таблетки даже не помню…

– А от чего он умер?

– От рака. Жалко, молодой, конечно. Но, честно говоря, человек он был говнистый.

– А семья у него была?

– А то ж! Конечно, была. Жена Зоя и две дочки.

– Две?

– Две. А тебе зачем?

– Так, просто. Нет, наверное, это не тот Эдик, которого я ищу.

– Ну да, ну да.

– Спасибо. До свидания!

Я положила трубку, прежде чем Сара-управдом успела мне ответить.

* * *

…На новом месте Ханох зимой и летом вставал, как обычно, в четыре часа утра и нараспев читал молитвы. Он неспешно умывался, завтракал, немного играл с внуками, потом выходил на улицу, вставал у калитки и долго стоял, молча разглядывая проезжавшие телеги. Как и раньше, в Верном, смотрел он на людей, проходивших мимо, на жизнь, все еще продолжавшую крутиться, в то время как он свою уже прожил. Он давно не работал. Руки стали слабее, молоток не держали, глаз терял остроту, шило попадало мимо подошвы, да и сил становилось все меньше.

Но самое главное не в этом. Важнее всего было, что мысль больше не уносилась вдаль, как прежде, не летала по просторам воображения, как ласточка, не стремилась в невидимые выси, как весенний ветерок. Мысли стали грустными, тяжелыми, земными. В них сквозили печаль, тоска, обида. Иногда он стоял у ворот и наблюдал, как крестьяне везут свой товар на базар, покупал арбузы, дрова, изредка выбирал новую кожу. Но не было уже того любопытства, что раньше. Надломилось что-то внутри, испортилось. Он, славившийся своим богатырским здоровьем и несгибаемым духом, стал немощным и слабым. Болезни одна за другой стали одолевать его. Все чаще отказывали ноги, все хуже видели глаза, все медленнее становилась мысль.

Как часовой механизм вмиг переставал работать, так и у него внутри будто пружина невидимая порвалась. Не мелькали в голове бесчисленные задумки, не проносились, как вихри, замечательные планы, не озаряли его великолепные догадки. Не было того покупательского азарта, бывшего его отличительной чертой, не было энергии, бурлящей раньше. Не было смелости, с которой принимал он решения, расставался с накопленным, исчезла готовность рискнуть, решиться, иногда даже блефовать. Наступило горькое разочарование и бессилие, самое страшное время в его жизни. Время, когда не было желания бороться, не было желания двигаться, не было желания жить.

Как ни старался он убедить себя, что постигшее его горе есть проявление Божьей милости, ему это не удавалось. Сердце саднило от ощущения собственной опустошенности. Он разом лишился не только дома и хозяйства – лишился сознания своей нужности и состоятельности. Кем был он теперь? Нищий, больной, потерянный старик, превратившийся из достойного и уважаемого господина в груду ноющих, беспомощных, грязных лохмотьев.

Он умер через полтора года после переезда. Так и не узнал, что через несколько лет Хане разрешат вернуться в город.

Вернувшись в Алма-Ату, Хана поселилась у Мириам. Скромная и застенчивая, Мириам стала матерью большого семейства и жила в отдельном доме. Старела Хана стремительно. Буквально за год потеряла она светлость ума, а вскоре и силы физические. Она сгорбилась и похудела, ее голова тряслась, а руки отказывались слушаться. Она уже не узнавала своих детей и внуков, не помнила их имена, привычки и детские болезни, забытые чувства.

Ее начали одолевать страхи. Чем ближе становился конец, тем сильнее хваталась она за жизнь. Страх смерти был не разумным, сознательным, а животным, звериным. Она вечно жаловалась на холод, даже в самую удушающую жару куталась в шали и теплые одеяла, ворчливо не соглашалась проветривать душную от жары и пота комнатенку. С жадностью голодного котенка поглощала порошки и таблетки, которыми снабжала ее Мириам, и болезненно подозревала дочь, что она прячет лекарства.

Однако любой окрик или замечание немедленно гасили ее детскую капризность, и она становилась смиренной и покорной. Сил сопротивляться не оставалось, она обреченно опускала выцветшие глазки вниз, паричок ее начинал танцевать на седенькой голове, а согбенная спина никла сильнее.

Хана часами сидела у окошка и глядела на улицу. Она ни с кем не заговаривала, лишь бормотала что-то себе под нос, неразборчивое и бессмысленное. Во сне она тоже говорила. Ее шепот, иногда срывавшийся на крик, надрывное: «О, либер гот!»[58] – выдавал глубокую внутреннюю работу, происходившую в ее душе и наглухо сокрытую от чужих глаз и ушей.

Еще одной страстью, охватившей ее, стала привязанность к платочкам, кусочкам ткани, рваным тряпкам и просто бумажкам и фантикам. Она неизменно держала тряпочку в руках, в рукавах прятались уголки тканей, в карманах, в белье, в платье; даже в домашние тапочки вместо стелек наталкивала она бумажки и газетные обрывки, и те прилипали к ее ступням и смешно отпечатывались типографской краской:

«…горячая признательность большевистской партии товарищу Сталину звучала в словах кузнеца…»

«…весть о снижении цен быстро облетела все цехи…»

«…неуклонно повышается благосостояние трудящихся…»

«…сердечное спасибо…»

«…в ближайшие годы площадь колхозных садов…»

«…в колхозе имени Чапаева Октябрьского района Северо-Казахстанской области…»

«…я и мои товарищи обязуемся повысить темпы работы, выполнять задания только на отлично…»

Перед смертью она начала кашлять. Кашель был тяжелым, страшным, он исходил из глубины ее тонкой груди, сотрясая все тело. Особенно тяжелым он становился ночью, когда стены крошечного домика дрожали от грохота, вырывающегося из ее тела. Потом она стала отхаркивать кровь, а вскоре умерла, зашедшись однажды ночью удушающим кашлем, и на губах ее застыли алые капли.

Раскулачивание затронуло тысячи семей. Кулаками признавали тех, кто имел собственность и скот. Множество байских хозяйств было разорено, владельцы сосланы в лагеря или расстреляны. Скот отбирали и забивали. Разлагающиеся туши заражали воду и почву, начались эпидемии.

– Сжечь! – приказал Истратов. Кровавое зарево взмыло высоко в горы. Дым от горящего мяса еще долго стоял над городом. Страшный джут[59] распространился по степному краю. От него погибли миллионы советских граждан.

Глава двадцать шестая

– Сегодня в нашей программе: сенсационная новость! Секретная информация, которую от нас скрывали в НАТО и НАСА! Впервые в нашей программе вы узнаете всю правду о том, как человечество дурачили на протяжении нескольких столетий! А также: встреча с настоящим Лешим, Великое Американское Привидение, Какие Тайны Открывает Инфракрасное Облучение и много чего интересного! Не переключайте!

Господи, как давно я не смотрела телевизор! Просто думать забыла о его существовании.

– Мама!

Она обернулась на мой голос:

– Ты надолго? Или навсегда?

– Мам, ты все еще на меня злишься?

– А чего мне на тебя злиться? Я уже привыкла, что меня в этом доме ни во что не ставят.

– Мам, ну прости меня.

Мама ничего не ответила, снова отвернулась к телевизору.

– Мама, а я папу нашла. Папочку то есть.

Она метнула на меня удивленный взгляд и наконец оторвалась от своего телевизора.

– Да?

– Да.

– И где же он?

– Он умер.

Мама печально вздохнула.

– Давно?

– Не знаю точно. Говорят, лет восемь назад. От рака.

– Жаль, конечно. Еще не старый совсем.

– Да, совсем.

Я села на видавший виды продавленный диван. Как хорошо мы были знакомы! Я прекрасно знала, где у него выпирают, как кости, пружины, в каких местах он совсем лишился набивки и проваливался вниз, а где еще сохранил былой лоск. По-видимому, диван тоже был осведомлен об особенностях моей фигуры, потому что каким-то удивительным образом умел приноравливаться к любым положениям моего тела. Вот и сейчас он старчески крякнул под моей задницей, но уютно, по-домашнему, подставил продавленные подушки под мои обширные формы.

– Мам, кроме тебя, у меня никого нет.

– А я тебе, кажется, об этом говорила.

– Ну зачем ты так? Я ведь мириться пришла.

Мама замолчала. Потом вынула пачку сигарет, и мы вместе закурили.

– Ты надолго или насовсем? – Она снова повторила свой вопрос.

– Нет, мама, я ненадолго. Я не могу оставлять тетю Лилю. Она очень больна.

– Понятно. О том, что мать больна, ты, конечно, не подумала.

– А ты разве больна?

– Ну, спросила бы.

– Вот я и спрашиваю. Ты больна?

– Нет, сейчас не больна, но я вполне могу стать больной. И ты даже об этом не узнаешь.

– Ну почему не узнаю? Ты можешь позвонить?

– Могу, конечно. Но зачем? Разве тебя это интересует?

– Мама, ты неисправимая эгоистка, – огрызнулась я, правда, совсем беззлобно. Устало даже.

Я еще посидела немного, потом нехотя встала со своего любимого дивана.

– Ну, мне пора идти.

Мама никогда не имела в виду того, что она говорит. Поэтому, когда требовала от меня уйти из дома, она совсем не рассчитывала на то, что я приму ее слова всерьез. Но я была настроена предельно серьезно.

– Ты что, правда уходишь?

– Правда.

Она вскочила с дивана.

– Не может быть!

– Мама, я уже не ребенок. Нам давно пора разъехаться. Ты же сама этого хотела…

– Ну, я тогда разозлилась на тебя. Чего не скажешь в таком состоянии…

– Но это правда.

Она одним прыжком подскочила ко мне:

– Неблагодарная, я на тебя жизнь положила…

– Вот только не надо, пожалуйста…

– Да я ради тебя… Я ради тебя…

– Мама, мне один человек сказал, что люди ничего не делают ради других. Все делают только ради себя.

– Глупости твой человек сказал! Я же тебе жизнь отдала!

Мне стало жаль ее. В глазах ее стояли настоящие слезы, но я старалась быть твердой.

– Мама, ну мы же не на всю жизнь расстаемся. Спасибо тебе за все, но… Я уже выросла. И, кроме того, я не одна.

В глазах мамы зажглось любопытство:

– У тебя есть мужчина?

– Да, мама.

– Это серьезно?

– Я надеюсь.

– Ты должна меня с ним познакомить.

– Конечно. Обязательно. Мы скоро придем вместе.

Мама обняла меня и крепко прижалась.

– Иди.

Я вышла из дома, в котором прожила столько лет. Впереди меня ждала новая жизнь – взрослая и самостоятельная. В этой жизни будут ошибки и разочарования, радости и печали… Но в ней никогда не будет телевизора!

* * *

…После смерти сына в глубине души Истратова затаилась ненависть к жене. Лишь изредка, глядя на ее зрелое тело, тело женщины, вошедшей в пору своего расцвета, он с тоской вспоминал те недолгие месяцы ее беременности. Тогда они, как ему казалось, были если не счастливы, то хотя бы вместе. Тогда ее ласки, пусть вымученные, были ему приятны; ее голос, пусть раздраженный, звучал для него как музыка; ее сердце, пусть нелюбящее, стучало в такт его дыханию. Теперь же между ними поселилась пустота, имя которой было – сын.

Лиля раздражалась по любому поводу, каждая мелочь приводила ее в ярость. Она с трудом сдерживала свою злобу, а нередко и не утруждала себя этим. Истратов появлялся поздно, часто пьяный, дурно пахнущий – от него несло кровью, коньяком и усталостью, медленно раздевался, иногда лез к ней целоваться. Поначалу она сопротивлялась, кричала и лупила его кулаками в грудь, но эти попытки лишь распаляли его.

Тридцатые годы были временем странным. Большинство населения Советского Союза существовало в нескольких параллельных мирах, которые лишь изредка пересекались. Первый мир – официальный. В нем было все правильно, четко определено, разграничено и не подлежало сомнению. Субъекты этого мира являлись частями всеобъемлющего государственного механизма, ведавшего мыслями, поступками и желаниями граждан. Трудовые будни перемежались пышными праздниками. С размахом праздновались всевозможные даты и события, активно готовились отмечать столетие гибели Пушкина и очередную годовщину революции. Время от времени газеты сообщали о рекордах летчиков и полярников, о победах советских музыкантов и спортсменов на международных конкурсах и соревнованиях, о надоях и урожаях, о борьбе с вредителями и врагами народа.

В другом, частном, мире существовали базары и домработницы, частнопрактикующие врачи и посылки от заграничных родственников, хозяева комнат, сдаваемых внаем, и комиссионные магазины, и даже религия, потрепанная и униженная.

Но был еще и третий мир: внушавшие трепет органы таинственного и всемогущего НКВД, в очередной раз переименованной организации, суть которой осталась неизменной. И хотя формально она являлась одной из многочисленных государственных структур, как, например, отделы народного образования Наркомата просвещения, все понимали, что НКВД – организация особая. Ее полная засекреченность и непредсказуемость действий внушали всеобщий страх, даже на улице при виде работника «органов» в ярко-синей фуражке прохожие чувствовали себя неуютно.

В те годы неожиданно арестовать могли кого угодно – чистильщика обуви и завхоза школы, инженера и заведующего пекарней, счетовода и секретаря обкома. Регулярно разоблачались шайки иностранных разведок, были пойманы шпионы и диверсанты. Обнаруживались банды врагов народа, планировавших подрывные действия с целью свержения советской власти. В городе действовали вооруженные формирования, цель которых состояла в том, чтобы нанести максимальный вред государству. Соответствующие органы вовремя пресекали преступную деятельность и нещадно выкорчевывали шпионов и диверсантов, затесавшихся государственные структуры вплоть до самых главных постов. Работы было много, и Лев Тимофеевич не знал ни минуты покоя.

Контрреволюционные элементы были обнаружены не только на местах, но и среди высокопоставленных членов партии. Врагами оказались люди, занимавшие руководящие должности в республике, практически вся верхушка. И это внушало опасения, ведь неизвестно, сколько еще нечисти скрывалось среди тех, кому было доверено управлять советской страной.

Лев Тимофеевич, теперь полноправный хозяин республики, выступая на съезде ВКП(б) Казахстана, эмоционально описывал ужасающие подробности подрывной деятельности контрреволюционных сил на различных участках народного хозяйства. Он рассказывал, как была создана широкая вредительская сеть, в которую входили диверсанты разных мастей, от японских шпионов до троцкистских предателей. Щупальца этой организации проникли на все основные государственные предприятия, отравили честных партийцев, втянули в свои сети иностранных подданных, создали повстанческую организацию, планировали террористические акты против руководителей партии и правительства. Только благодаря неустанной борьбе сил правопорядка и бдительности граждан удалось уничтожить этот спрут, наглость и кровожадность которого поражали воображение.

Его речь сопровождалась бурными аплодисментами и одобрительными выкриками товарищей.

В действительности же, хотя об этом никто не знал, Истратов жестоко страдал. Он был давно и безнадежно болен. Сначала начались мигрени. Голова превращалась в одну сплошную рану, и казалось, что она – огромный ствол дерева, из которого лезут корявые корни, сучья и ветви, которые притягивают его к земле, к ее затхлому соленому запаху, и держат, не отпуская. В глазах горели огни, которые то вспыхивали ярким пламенем, застилая кругозор сплошной пеленой костра, то внезапно сменялись полной, кромешной темнотой. На долгие томительные часы он становился абсолютно слепым, беспомощным, как новорожденный младенец. Тогда он плакал, и из невидящих глазниц его текли крупные детские слезы. Потом, всегда неожиданно, перед глазами опять проносился огонь, словно трескучая молния, и зрение возвращалось.

Во время этих приступов затмения он испытывал боль. Это была не та обычная боль-обида, к которой привыкает каждый человек с детства, с того самого момента, когда впервые мать шлепает по заду, а соседский мальчишка дает щелчка по лбу или звонкую пощечину. Его боль была иной. Это не была ноющая боль, которая живет в каждом и рождается в тот момент, когда впервые просыпается чувство вины – вины перед погибшим котенком, перед сорванной и засохшей вишневой веткой, перед сломанной игрушкой, перед незаслуженно обиженной матерью. Это боль тупая, мучительная. Боль-вина, в отличие от боли-обиды, сидит где-то внутри, нудит, как приставучая старая соседка; это такая боль, как будто в открытую рану засыпали песок, а потом тщательно залили клейстером, и песок, хорошо смешавшись с кровью и гноем, не дает ране зажить, а все ноет, ноет, ноет.

Но его боль была иной.

Его боль была болью-памятью. Она преследует всех, но возникает не сразу, со временем. Эта боль, накопленная за многие годы, наконец находит выход и умеет терзать сильнее остальных. Страдание от нее не сравнить ни с чем. Эта боль, как дикий зверь, впивается в горло и не желает разжимать своей яростной хватки. Смертельно стискивая зубы, она царапает бесчисленными острыми когтями, обмахивает жестким зловонным хвостом… Вот тогда-то, во время приступов, Истратов превращался в пылающий и клокочущий комок боли-памяти – страшной, жестокой, беспощадной.

После нескольких часов мучений боль отступала, и начиналось новое страдание: он лежал на постели в полном изнеможении, и не было у него сил ни пошевелить рукой, ни повернуть голову, ни выпить воды.

Он ненавидел свой организм, который гнил заживо, распадался на мельчайшие молекулы, отказывался функционировать. Каждая клеточка его, каждая черточка бунтовала и всячески препятствовала слаженной работе тела.

Его одиночество разрасталось вместе с болью: его тело, его собственность, его единственная неотторгаемая целостность, перестало подчиняться ему, предало его, превратилось во внутреннего врага, в скрытого червя, который многие годы терпеливо ждал возможности вырваться наружу и в радостном и злобном оскале насладиться своей властью, своей победой. И вот он прорвался – этот червь гнили, червь смерти.

Истратов привык жить с болью. Она стала частью его сущности. Он просыпался с ломящей болью в суставах, с легким головокружением и небольшой, чтобы напомнить о себе, болью в голове; ныли мышцы, подвывал желудок, гудели почки. Но больше всего боялся он, что вновь начнется приступ, когда из головы полезут корявые корни, как из ствола дерева, и она превратится в одну зияющую рану, до которой страшно дотронуться, оттого что каждое прикосновение вызывает жгучую боль.

Но еще сильнее Истратов боялся, что кто-то прознает о его состоянии. Он вывел такую формулу: здоровье – это когда не ощущаешь своего тела; болезнь – когда ощущаешь каждую косточку и клеточку его.

Он панически боялся, что болезнь его станет явной. Поэтому страдания свои тщательно скрывал и с ожесточением работал.

Под его руководством в Казахстане были созданы десятки трудовых лагерей, переселены сотни тысяч человек, проведены показательные судебные процессы, чистки и репрессии. Каждый год поступали новые директивы из центра по количеству репрессируемых, и год от года цифры росли. Как и положено в стране с центральным планированием, лица, подлежащие репрессиям, были разделены на категории в зависимости от тяжести антисоветской деятельности. Работы было много, и Истратов добросовестно исполнял свой долг и трудился на благо молодого советского государства.

Как-то он проснулся ночью от боли. Живот свело в диком спазме, и содержимое его кишечника вылилось наружу. Он перепачкал одежду, простыню, постель, почти захлебнулся в своем дерьме, почти утонул в тошнотворном запахе, но в этот момент внутренности его вновь скрутило в страшной судороге, и он потерял сознание.

Истратов очнулся в больничной палате. Вокруг шныряли вышколенные молоденькие сестрички, улыбчивые и запуганные до смерти. Он лежал один в хорошо отделанной комнате со всеми удобствами и специальным колокольчиком, которым можно было вызвать персонал, весь перевязанный так, что повернуться или сменить позу не представлялось возможным. Оставалось только ждать.

Правда, долго ждать не пришлось. В дверях появился доктор, седенький, в очочках, с усталой сочувствующей улыбкой интеллигента. Это был старый еврей Гинзбург, арестованный и сосланный в Казахстан в начале 1920-х за меньшевистскую деятельность, а в сущности – за то, что имел неосторожность получить блестящее образование в Швейцарии, отработать десять лет в частной хирургической клинике в Германии и вернуться, на свою голову, в советскую Россию. Он обладал поистине собачьим чутьем в диагностировании болезни – по пульсу, походке, цвету лица и бог знает каким признакам умел определять симптомы и очаг боли, часто даже природу ее. За эти уникальные способности, за прекрасные твердые руки, которые даже в старости крепко держали скальпель, за сговорчивый, тихий нрав его держали в лучшем госпитале республики, который обслуживал только высочайшее начальство, и до поры до времени не трогали.

– Ну-с, как мы себя чувствуем? – пропел профессор низким, словно отшлифованным, голосом.

– Что со мной? – прохрипел Истратов, игнорируя вопрос.

– Мы, голубчик, сделали вам операцию. Она прошла успешно.

– Что со мной? – спросил Истратов снова, и в голосе его слышалось раздражение.

– Ну, если вы так настаиваете, я вам скажу, хоть это в нашем врачебном сообществе и не принято. У вас, голубчик, рак. Мужайтесь, дорогуша, силы вам сейчас понадобятся. – Истратов побледнел. – Вы поступили к нам с подозрением на аппендицит, – продолжал профессор, снимая очки и протирая их чистой замшевой тряпочкой, – в бессознательном состоянии. Извините уж за подробности, но из вашего заднего прохода вытекали кал и кровь. Меня это сразу насторожило, я был не согласен с первоначальным диагнозом. Но все прояснилось, когда мы приступили к операции. У вас поражены желудок и кишечник. Пришлось удалить часть желудка, иначе вы бы не выжили.

– Сколько мне осталось? – проскрежетал Истратов.

– О, этого я вам сказать не могу. Я же не Господь Бог, как это ни прискорбно. Кстати, ваша супруга очень за вас переживает.

– Меня не интересует моя жена, – зарычал Истратов, – меня интересует, сколько мне осталось жить.

– Я вам так скажу, уважаемый, – ответил профессор неторопливо, – в том состоянии, в котором вы пребываете сейчас, могу гарантировать вам от силы пару месяцев.

Чекист издал сдавленный стон.

– У меня есть одна разработка. Это совсем новая придумка, еще не опробованная. Как вы понимаете, для проведения эксперимента нужно разрешение сверху. Хотя кто уж может быть выше вас, – усмехнулся старичок в усы.

– В чем суть разработки?

– Суть проста. Мы удаляем вам часть толстой кишки, значительную часть, иначе сами понимаете…

– Дальше.

– А дальше мы делаем вам прекрасную аккуратную стому и ставим вам специальную трубку, через которую кал будет выходить и скапливаться в специальном накопителе. Остановить раковый процесс, как вы понимаете, мы не можем. Но можем облегчить вам мучения. Итак, кал будет выходить, и это, безусловно, будет доставлять вам некоторые неудобства. Но это единственный способ продлить жизнь.

– Что для этого нужно?

– Безусловно, консилиум, анализы, проверки, потом бюрократический процесс: разрешения, визы, штампы. Это занимает ох сколько времени… А затем, конечно, и самое главное – добрая воля сверху. С медицинской точки зрения у нас все готово. Мы проводили эксперименты на крысах. Уж извините, не поставили вас в известность раньше. Но знаете, это своего рода хобби, медицинский зуд, если желаете. Я ведь все-таки еще и исследователь, а не просто синагогальный резник.

Истратов надолго задумался. Болей не было, до сих пор действовал морфий, который ему кололи во время операции. В его власти было разрешить проблему с новой разработкой в считаные дни. С другой стороны, если он лично примет участие в разрешении новой технологии, его болезнь откроется.

– Вы испробовали вашу придумку на людях? – спросил он наконец.

– Нет.

– Тогда я предлагаю вам сделку, – сказал Истратов. – Вы опробуете технологию на мне. Мы сделаем это тайно, без привлечения официальных служб. В случае успеха операции я стану содействовать продвижению вашего изобретения.

– А в случае неуспеха? – заволновался старик.

– Профессор, в случае неуспеха я буду на том свете, и посадит вас уже другой человек, – усмехнулся Истратов. – Мне терять нечего. Равно как и вам.

Ему сделали операцию. В тело его вставили трубку, соединенную со специальным непромокаемым мешком, называемым накопителем, куда стекал кал. Крепилась вся конструкция на специальном поясе, Истратов не мог самостоятельно снимать ее.

Операция проходили строго секретно. Процесс образования раковых клеток был необратим, и каждый раз, вскрывая брюшную полость, профессор удалял очередной пораженный участок.

Об этом Истратов не знал. Зато пришлось ему заново знакомиться с собственной женой. Лилечка, превратившись со временем в Лилию Иннокентьевну, впервые за эти годы стала ему необходима. Без нее не мог он прожить теперь и нескольких часов. Она приезжала на службу к мужу каждый день ровно в одиннадцать утра и надолго запиралась в его кабинете. Подчиненные Истратова недоумевали, с чего это такая тесная супружеская связь, и строили догадки, часто совершенно фантастические.

В действительности же она приходила, чтобы вынести его говно и вколоть порцию морфия. Теперь он не отлучался из дома, разве только на службу, носил широкие мешковатые пиджаки, чтобы скрыть уродливый накопитель; он начал курить, чтобы забить вонь. Он курил беспрерывно, не выпуская папиросы из руки даже в моменты, когда в кабинете его появлялась жена. Он дымил, расхаживая по кабинету; дымил в разговорах с коллегами, на заседаниях, на официальных обедах, на государственных праздниках, даже на съезде ЦК партии. И все чаще подписывал он расстрельные списки, все больше появлялось в них новых лиц.

Ночи теперь превратились в сплошное непреходящее мучение. Спать было сложно, в поисках нужного положения приходилось долго ворочаться, но это не помогало. Каждое утро просыпался он, разбитый, измученный, перепачканный собственным дерьмом. К болям и страданиям присоединилось новое ощущение – стыд. Он – повелевающий чужими судьбами, он – легким прикосновением пера к бумаге решающий, кому жить, кому умереть, он – уничтожающий любую жизнь, любое существо, – он лежал в постели беспомощный, униженный, умирающий. Он знал, что стыд – это пороки, ставшие явью. И ему было стыдно.

Отношения с женой были странными. Он нуждался в ней отчаянно, не мог обойтись без нее и пары часов, она же вела себя отстраненно, хладнокровно. Прекрасно сознавала свою власть над ним, но не пользовалась ею. Она имела в жизни все, о чем только мог мечтать советский человек: личный автомобиль с водителем, прекрасную просторную квартиру в центре города с прислугой и поваром, лучшие наряды…

У нее была сытая жизнь, которую она ненавидела.

После замужества она редко встречалась с братьями и сестрами, а после смерти сына перестала общаться и с другими людьми, в том числе и высокопоставленными женами. В первые дни она буквально физически чувствовала, что стоит на грани жизни и смерти, и в ее силах нырнуть в бездну или продолжать идти дальше. Она выбрала первое. Она умерла, хотя тело ее, еще молодое и здоровое, продолжало цвести. Несмотря на седину, подернувшую ее прекрасную шевелюру, белизна волос ей даже шла, она эффектно подчеркивала ее смуглую кожу, темные, как у арабки, глаза, по-прежнему сочные губы, тонкие черты лица, чуть тронутые первыми морщинами. Ей было всего тридцать четыре года, и она была все еще привлекательной женщиной.

Она выполняла свою работу санитарки машинально, не замечая ее гадости. Она заботилась о муже, как о младенце, а он превратился в зависимого, несчастного инвалида с дурным характером.

Однажды, во время очередного переодевания, он крепко взял ее за руку. Она с удивлением взглянула на него.

– У меня к тебе просьба, – сказал он хрипло.

– Слушаю.

– Давай выйдем прогуляемся. Мы давно с тобой нигде не были.

– Хорошо. – Она пожала плечами.

Стоял вечер. Они нарочно выбрали позднее время, чтобы не встретить знакомых. Хорошенько оделись, закутались в меховые шубы, хотя уже надвигался март, и вышли на моцион.

Улица была не освещена. Только луна и звезды отражались в белоснежном сухом снеге, скрипевшем под ногами. Зима была богатая, купеческая. Сугробы стояли знатные – высокие, чистые, свежие. На деревьях, во множестве посаженных вдоль улицы, тоже лежал снег. Он укрывал своей белой шерстью голые ветви, сказочно переливался бликами лунного сияния и хрустел, как орешек, падая на землю под легким дуновением ветра.

Они подняли головы: сверху проглядывало слабое мерцание. В глубине, в черноте, с трудом отделяясь от темного неба, скучали горы, словно седые старцы, украшенные блестящей шевелюрой. В воздухе стоял удивительный аромат свободы и чистоты, ясности и невинности. Горло стискивал морозец, но в нем было столько молодого задора, столько свежести, что никак нельзя было на него серчать.

– А ведь хорошо-то как! – сказал Истратов, довольно зажмурив глаза, подняв лицо и подставив его под мелкие хлопья снега, нежными пушинками падавшие сверху. – Аж умирать не хочется.

Она промолчала. Ей тоже приятно было стоять под чистым черным небом, вдыхать запах свежего снега и ловить губами снежинки.

– Знаешь, много лет назад я любил складывать камешки. Я сам находил их, раскрашивал, а потом собирал из них картины. Это было самое счастливое время в моей жизни. Тогда я фантазировал, мечтал. Потом это все куда-то делось. Меня проглотила работа, я занимался тем, что считал важным и справедливым.

Он посмотрел на жену. Она по-прежнему молчала.

– Ты знаешь, однажды я придумал тебя. Ты была такой, как я себе представлял. И я не мог не влюбиться.

Они долго молчали, смотрели на далекие, равнодушные горы.

– Ты лучшее, что было в моей жизни. Я хочу, чтобы ты это знала, когда меня не будет.

Она повернулась, смахнула несколько снежинок с его заросшей щетиной щеки и улыбнулась в ответ. В тот момент она, кажется, его любила.

Глава двадцать седьмая

– Рома, мне нужна твоя помощь, – сказала я по телефону.

– Что-то с мамой? – спросил он взволнованно.

– Нет, с мамой все как обычно. То есть никаких изменений. Это касается меня.

– А что стряслось-то?

– Давай я тебе при встрече расскажу.

– Ладно, я после работы все равно собирался заехать. Вот и расскажешь.

Вечером Рома действительно приехал, груженный пакетами с продуктами. Я накормила его ужином, уложила тетю Лилю спать, и мы наконец смогли спокойно поговорить. Я рассказала ему всю историю с начала и до конца. Про маму, про папу, про то, что мы оказались родственниками. Рома слушал очень внимательно. Когда я закончила, он спросил:

– И в чем заключается моя помощь?

– Я хочу найти его могилу.

– Господи, Ева! Зачем тебе это?

– Мне нужно, – упрямо ответила я.

– Зачем тебе искать могилу человека, который ни разу о тебе не вспомнил?

– Один раз все-таки вспомнил, – уточнила я.

– А, ну, конечно. Один раз – это многое меняет.

– Рома, – сказала я серьезно. – Ты ведь ни разу не видел своего отца?

Он тут же изменился в лице, стал серьезным и каким-то чужим.

– И что?

– Если бы у тебя была возможность найти его могилу, ты бы ею воспользовался?

Он надолго задумался.

– Мать все жизнь рассказывала мне какую-то чушь про летчиков и опасное задание. Сначала я нервничал, переживал, хотел найти отца… Потом перегорело все. А когда в Израиль уехали – мне четырнадцать лет было – так вообще забылось.

Он замолчал и снова погрузился в раздумья.

– Так ты мне поможешь? – спросила я наконец и легонько тронула его за руку.

– Хорошо.

Через несколько дней мы снова встретились. Я провела предварительную работу – нашла в Интернете специальный реестр захоронений, где было указано, на каком кладбище похоронен мой отец. Это оказалось на удивление просто. Тети Лиле мы сообщили, что пойдем прогуляться, а сами отправились на поиски.

Кладбище оказалось огромным. Открытое пространство, разделенное на отсеки, где ровными рядами стояли могильные плиты. В основном они были сделаны из белого камня, но изредка попадались серые и черные.

– И как мы здесь разберемся? – уныло спросила я.

– Пока не знаю, – ответил Рома.

Стоял тяжелый, неподвижный, молочно-матовый зной. Был конец сентября, но никаких намеков на снижение температуры или хотя бы облегчение жары пока не наблюдалось. Вдруг Рома сказал:

– Дождь будет.

– Смешная шутка, – угрюмо пробормотала я. – Только с моим еврейским счастьем в конце сентября в Израиле, да еще и в такую адскую жару, может быть дождь.

Мы бродили между могилами. Плиты, плиты, плиты… Имена, даты, короткие эпитафии. Под каждой из этих могильных плит хранилась история, которую не суждено было рассказать.

Измучившись от невыносимой жары и от бессмысленных поисков, мы сели на скамеечку, заботливо установленную в тени раскидистого кипариса рядом с душистым кустом розмарина. Это был настоящий оазис посреди унылого пейзажа. Мне показалось, что сейчас самое время помолиться, но молитв я не знала. Да и не нужны они были мне… Я молилась сама, своими словами, теми, что исходили из сердца и не были общими для всех.

Пока мы сидели, молочные тяжелые облака, висевшие под небом неподвижным грузом, почернели. Подул ветер. Сначала он принес облегчение, но с каждой минутой становился все сильнее и злее. Я не могла поверить своим глазам, но спустя еще несколько мгновений пошел дождь. Мы с Ромой, прижавшись друг к другу, смотрели на неровные, крупные капли, которые жалили нас, как укусы. Мы вздрогнули от удивления, когда рядом с нами раздался мужской голос:

– Вы, наверное, не можете отыскать могилу? – Мы обернулись. Рядом с нами стоял невысокий мужчина в черной кипе[60], и улыбался: – Я мог бы вам помочь.

– А вы тут все знаете? – спросила я.

– Ну, не все, – он снова улыбнулся, – но частенько здесь бываю.

Мы объяснили, какую могилу ищем и послушно пошли за ним. Пришлось еще долго плутать по кладбищу, дождь нещадно хлестал, мы промокли и продрогли, пока, наконец, подошли к могиле. Я прочитала имя покойного – Эдуард Ланцберг. Если бы я раньше знала это имя! Я бы… Я бы… Что бы я сделала? Ничего бы я не сделала. И ничего бы не изменилось. Я долго стояла над могилой. Рома и вежливый проводник не мешали мне. Слез не было. Я просто стояла и думала.

Дождь перестал. Выглянуло солнце с таким невинным видом, как будто и не было только что этого ошеломительного потока воды, обрушившегося на наши головы.

– Спасибо, – сказала я. – Я все поняла…

* * *

…В тот день, в конце сентября, она, как всегда, подняла мужа, умыла, покормила, помогла ему собраться на службу.

Истратов испытывал невероятную слабость. Каждое движение давалось с трудом, каждое слово исходило из его горла нехотя, как улитка из своего домика. Перед ним на широком столе орехового дерева лежала одна только бумага. Давно лежала, уже несколько месяцев. Стол был чистым, и лишь лист этот зловеще белел на полированном покрытии. На бумаге был напечатан список имен. Под номером два в списке была фамилия. Его фамилия! Что могло быть проще: поставить визу «разрешаю» и короткую, энергичную закорючку-подпись? Не мог. Рука отказывалась двигаться. Начальство в Москве негодовало, требовало немедленного решения. Присылало все новые разнарядки. Давно уже не было старого доктора Гинзбурга. Он пал одним из первых, и Истратов с тяжелым сердцем поставил резолюцию под списком, где значилась его фамилия. Давно уже исчезли тысячи других, невидимых, неизвестных, которые попадали под критерии для репрессий. Он подписывал, подписывал, подписывал… Исполнял свой долг.

Но теперь рука отказывалась. Он думал. Его мучили боли. Гудела голова, обжигало живот, суставы скрипели. Он знал: надежды нет. Пройдет еще немного времени, и он умрет в страшных муках. Он и так уже немало протянул – почти год. Невероятно долго! Организм все еще пытался сопротивляться, правда, с каждым днем все слабее и слабее. Тело его, медленно разлагающееся, превратится в конце концов в сгнивший и дурно пахнущий овощ, наподобие картофелины, залежавшейся в чулане: сначала из нее растут маленькие белые головки-корешки, потом покрывается она черным налетом и размягчается, потом начинает вонять, из нее льется липкая жидкость, она скукоживается, становится страшненькой и мертвой.

Он знал: это все произойдет с ним. Еще месяц, еще два – но так будет. Обычный морфий уже не помогал избавиться от болей. Лилия начала колоть ему опиум. Сейчас он страдал, ему необходима была новая порция наркотика.

Он ждет ее. Боль разрывает его на части. Он ждет ее. На столе белеет бумага, на ней чернеет имя. Имя, которое он произносил тысячи раз, мечтая о ней, лежа в пустой служебной квартире на жесткой тахте, покрытой зеленым пледом. Имя, с которым он просыпался и засыпал многие годы. Дочь врага народа, она подлежит репрессиям, как и тысячи других. Безвинных. Обреченных. И он должен поставить свою подпись.

Конец неизбежен, но его можно отодвинуть, забыть о нем на день, на час, на минуту. Он ждет ее. В голове – больной, тупой, злой – всплывают воспоминания. Помнятся в основном отрывки: камешки, мать с мертвой тушкой, первое убийство, учеба в ешиве, рождение сына, смерть его… Каждое движение дается с трудом. Он подходит к шкафу, большому, дубовому, с коваными ножками и толстыми стеклами. Из глубины его, из потайного ящика, достает потрепанный томик. Он не читал эту книгу много лет. Он, уничтоживший стольких служителей культа, рьяно боровшийся с церковным мракобесием и плутовским поповством, в секретном месте хранил святую книгу. Он открывает ее, и под ноги падают полуистлевшие засушенные цветы, которые он когда-то спрятал между страницами.

Он начинает читать. Квадратные буквы не сразу собираются в слово, чтобы потом соединиться в строку, в смысл. Сначала он ничего не понимает. Потом в памяти всплывают старые, казалось, навсегда забытые молитвы, истории, похороненные в глубине сознания, составляющие суть книги. Он листает ее. Глаз привыкает к маленьким кирпичикам-буквам, читается легче. Боль немного отпускает, он погружается в чтение. Открывает книгу малых пророков. Иона[61].

«Возьмите меня и бросьте в море, и успокоится море для вас, ибо знаю я, что из-за меня эта великая буря вам… И подняли Иону, и бросили в море, и перестало море бушевать…»

Он ждет ее.

«Когда изнемогла во мне душа моя, Господа вспомнил я; пусть придет к Тебе молитва моя, к храму святости Твоей. А я голосом благодарности принесу жертву Тебе; что обещал Тебе – исполню. Спасение – у Бога».

Он ждет ее.

«Встал Иона и пошел в Ниневию, по слову Бога; и провозглашал, говоря: «Еще сорок дней – и Ниневия будет перевернута!» И увидел Бог, что они отвратились от дурного пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел».

Он ждет ее.

«И очень плохо стало Ионе, и досадно стало ему… «А ныне, Господи, прошу Тебя, возьми душу мою от меня, ибо лучше умереть мне, чем жить».

Он ждет ее.

«Как же Мне не пожалеть Ниневию, великий город, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?»

Ждет, ждет, ждет.

Бумага на столе. Книга в руках. Смердящий накопитель. Боль. Нет сил терпеть. Где она? Где она? Где она? Он подходит к окну. Низко. Он подходит к двери. Запирает ее. Снова возвращается к окну. Открывает его. Порыв ветра поднимает бумагу, уносит ее с собой. Шторы развеваются, страницы шелестят. Каждое действие дается с трудом. Берет ножницы. Отрезает длинную узкую полосу. Привязывает к дверной ручке. Другой конец привязывает к карнизу. Серединой обвязывает свою шею. Встает на стул. Зажмуривает глаза. Стул падает. Он больше ее не ждет.

Он не смог совершить это последнее предательство в своей жизни.

Через месяц после его смерти из Москвы придет приказ о его аресте как обвиняемого в массовых казнях, пытках и расстрелах. А в 1939 году на съезде партии он, в числе многих других руководителей ЧК, будет признан врагом народа и агентом иностранных разведок.

Глава двадцать восьмая

…Тетя Лиля упала на подушки совершенно обессиленная. Несколько раз за эту долгую, изнуряющую ночь я вскакивала и подходила к двери ее комнаты, вглядывалась в темноту, вслушивалась в тишину. Я слышала тяжелое, хриплое, прерывистое дыхание. Она лежала на спине, не шевелясь, и лишь грудь ее медленно и тяжело вздымалась и опускалась. В груди ее что-то хрипело и клокотало, иногда вырывались отрывистые, ничего не значащие звуки, изредка ее сон прерывали мучительные стоны. Каждый раз, когда она произносила что-то, я вскакивала и бежала к ней: думала, что ей нужна помощь или она хочет что-то сказать. Но она ничего не говорила. Лишь хрипела и тяжело дышала. Наконец я устала и провалилась в глубокий, неровный сон.

Я проснулась около шести утра. Пошла в туалет, по дороге машинально заглянув в комнату своей подопечной. Никаких звуков. Никаких признаков жизни. Я подошла к ней. Она лежала все так же, на спине. Руки были сложены на животе. Глаза закрыты. Волосы лежали на подушке волнами. Морщины почти не видны. Лицо бледное, с красивыми чертами. Губы полураскрыты.

– Рома! – заорала я в трубку телефона. – Рома!

– Что такое?

– Она… умерла.

Похороны были назначены на полдень. Я успела забежать домой, переодеться в самую траурную одежду, которая у меня нашлась. Мамы, к счастью, дома не было, поэтому я могла спокойно и без объяснений заняться своими делами. Взгляд упал на розовый шарфик. Более неуместной детали гардероба на похоронах представить себе было невозможно. Я взяла шарфик в руки. Он был такой же, как и три месяца назад, когда я купила его, заплатив кучу денег, – мягкий, нежный, великолепного розовато-фиолетового оттенка. Я поднесла его к лицу. Он определенно мне шел!

Я поколебалась несколько секунд, раздумывая, зачем надевать шарфик на похороны, но потом вспомнила покойницу. Что бы сказала она на моем месте? «И думать не о чем!» – я как будто услышала ее голос. Быстро повязала шарф вокруг шеи и вышла из дома.

Собралось множество родственников. Тетя Лиля была последней из детей Ханоха и Ханы, доживших до преклонных лет, и проводить ее в последний путь пришли их многочисленные внуки и правнуки. Мы переглянулись с Сарой-управдомом, и она знаком велела мне подойти. Я подошла к ней, и она припала к моей груди с рыданиями. Сара была такой маленькой и несчастной, что я гладила ее по спине и утешала, как ребенка.

Интересно, думала я, среди всей этой толпы есть жена моего отца Зоя и две их дочери? Любопытно было бы взглянуть на них. Хотя какое это имеет теперь значение!

Вынесли тело, окутанное в саван. Поразительно, какой маленькой тетя Лиля оказалась после смерти… Рома как единственный близкий родственник подошел и взглянул на тело. Я заранее попросила разрешения и положила рядом красивые парадные зубы. Уверена – она бы ни за что не согласилась предстать перед Богом с дырявой челюстью!

Тетю Лилю, такую крошечную, аккуратно положили в могилу, накрыли могильными плитами, прочитали над ней положенную молитву и забросали землей. От ее красоты, от ее ума, от ее суровой судьбы не осталось и следа. Она исчезла под слоем сухой земли.

После похорон мы вернулись в опустевшую квартиру. Я вошла в ее комнату, где стояла пустая кровать. На столике рядом с ней выстроился ряд тюбиков и упаковок с лекарствами. Неряшливо разбросанное постельное белье напоминало о том, что еще несколько часов назад здесь жил человек. Я не смогла сдержать рыданий. Здесь все напоминало о ней, об этой старой, чужой мне женщине, которая за несколько месяцев стала родной. Хотя нет, она мне не чужая. Только об этом никто никогда не узнает.

После я долго перебирала ее вещи – и вдруг почувствовала, как Рома обнял меня. Я обернулась к нему, и мы заплакали вместе.

– Что мы теперь будем делать, Ева? – Рома не стеснялся своих слез, всхлипывая, как ребенок.

Немолодой, лысый, долговязый, он был так по-детски трогателен и так одинок, что я почувствовала к нему почти что материнскую нежность.

Я вытерла слезы и сказала:

– То, что нам завещала твоя мама.

– А что она завещала?

– Жить. Вопреки всему. Несмотря ни на что. Жить.

Мы прижались друг к другу, и вдруг я почувствовала нестерпимое желание. Как это нелепо! Сейчас, в такой момент, когда нужно скорбеть об умершей! Господи, что я делаю…

Когда все закончилось, мы лежали в кровати и курили. Я смотрела на него: он не был красивым мужчиной. У него неспортивная фигура, тяжелые руки, негармоничное лицо… Но он был мой. Такой родной, такой близкий, словно мы знакомы сто лет.

– Черт, я чуть не забыл, – вдруг сказал Рома. – Она же просила отдать тебе кое-что. В наследство, если можно так сказать.

Он ушел в бывшую спальню хозяйки и вернулся, держа в руках белую папку.

– Это тебе.

– Спасибо, – ответила я.

«Привет, сиделка! Моя жизнь закончилась, а твоя только начинается. Тебе повезло. Ты живешь в такие времена, когда твоя жизнь, твое будущее находятся в твоих руках. Мне не повезло. Мне уготовано было судьбой родиться в момент страшного и жестокого эксперимента, который проводился над живыми людьми. Я не смогла построить свою жизнь так, как хотела. Я даже полюбить не успела. Но в этом виновата не только я.

После смерти Истратова меня как жену и дочь врагов народа выслали в АЛЖИР[62]. Ты не знаешь, что это, а я тебе объясню. Это был один из самых страшных лагерей в Советском Союзе. На целых двенадцать лет я была изгнана из жизни. Не буду рассказывать, что со мной происходило в лагерях. Скажу только, что я выжила. Лишилась зубов, здоровья, красоты – но выжила. Я вернулась из лагеря уже постаревшей и подурневшей. Устроилась уборщицей в школу. Нашла маленькую комнату в коммуналке. Пыталась заново выстроить свою искореженную жизнь. Я расскажу тебе только последний эпизод…»

* * *

…Весна 1955-го выдалась холодной и промозглой. Арыки не наполнились горной водой ледяных вершин и не журчали, как в прошлые годы. Промерзлая земля отказывалась оттаивать, упуская тепло для новой жизни, рвавшейся к солнцу. Даже почки на деревьях перестали набухать, как в былые времена. Так природа реагировала на страшные злодеяния, творимые людьми.

Я долго ходила по кладбищу, по его еврейской части. Подошла к могиле родителей, сына, положила цветы. Уходить не хотелось. Здесь было спокойно.

Рядом с маленьким холмиком, засаженным душистыми розами, стояла низенькая скамеечка. Я села, принялась молиться. Тех молитв, которым учили в детстве, уже не помнила, да и не нужны они были мне. Я молилась сама, своими словами, теми, что исходили из сердца и не были общими для всех.

Вспомнилось, как однажды в детстве я наблюдала за церковным торжеством. Верующие страстно взывали к Богу и осеняли себя троеперстными крестами. Подсмотрев эту придумку, я тоже истово принялась креститься. За этим занятием застал меня отец и даже побагровел от возмущения. «Айдишке ун давейн ви агойше!»[63] – сказал он чрезвычайно строго. С тех пор я никогда не крестилась. Но и еврейские молитвы тоже забыла. У меня был свой разговор с Богом.

Неожиданно в глубине кладбища, где-то в зарослях сирени, послышался детский крик – пронзительный, звонкий… Я встала, пригляделась. Возле одной из могилок сидела древняя старуха с младенцем на руках. К тому моменту, когда я подошла ближе, крик перешел в жалобное хныканье. Видно было, что ребенок голоден.

– Ваш? – я спросила.

– Да откуда ж мой, – отвечала старуха, – подкидыш. Я тут к сыночку пришла, проведать, на могилку. Вижу – лежит. Маленький такой, несчастный. Ну, я и подняла. Не твой ли, дочка?

– Нет, не мой. А что делать с ним будете?

– Да что ж с ним сделаешь… К себе не возьму. Наверное, в госпиталь отнесу. Пусть там разбираются.

Я взглянула на малыша. Он был чернявый и лопоухий. Глазки, красные от слез и напряжения, щечки, впавшие от голода, ручки, сжатые в кулачки… Я взяла его. От него пахло свежестью и чем-то неуловимо детским.

– Отдайте мне.

– Тебе? А ты что же, себе его оставишь?

– Оставлю.

Старуха надолго задумалась. Губы ее шевелились, видно, мысли в голове вертелись.

– А ты его в цирк не сдашь?

– В цирк? – удивилась я. – Почему в цирк?

Старуха поманила ее пальцем. Она наклонилась, подставила ухо ко рту бабки.

– У него писюлька чудная, обрезанная! Калечный он, бедняжка.

– Не сдам, – пообещала я.

«Вот и все. Теперь ты все знаешь. Будь счастлива. Не загуби свою жизнь! Помни: всегда иди наверх, стремись к вершине, покоряй ее. А взобравшись на вершину – посмотри вниз, и ты увидишь огромный мир, прекрасный и ужасный одновременно. Горы всегда смотрят сверху, даже если ты думаешь, что они уже давно выжили из ума и ничего не соображают. И еще: вспоминай обо мне иногда. Прощай, сиделка!»

Мне почудилось, как она хитро подмигнула и улыбнулась, обнажив красивые парадные зубы. И пропела насмешливо: «Шла китайка с длинным носом, подошла ко мне с вопросом…». Вместе с письмом я обнаружила в папке старую потертую колоду карт и фотографии молодой Лилии. Она была такой, как я себе и представляла: прекрасное тонкое лицо, длинные волнистые волосы, точеная фигура. Ей восемнадцать. Она еще не знает, что ожидает ее впереди. Она еще не подозревает, что судьба, уготованная ей, будет жестокой и несправедливой. Что ее ждут унижения, лишения и одинокая старость. Что ее красота станет ее проклятием… Здесь же были фотографии Истратова – в военной форме, в тщательно начищенных сапогах. И повсюду – горы. Великие, прекрасные, вечные горы, которые, как мудрые старцы, спокойно и равнодушно глядят на бесчинства, творимые людьми.

– Рома, я хотела тебе сказать кое-что…

– Что?

Я хотела открыть ему правду, которую она утаивала все эти годы, – и вдруг засомневалась. А зачем? Имею ли я на это право? Ради чего рушить мир, в котором он прожил всю свою жизнь? Нет, решила я. Я не буду этого делать.

– Я просто хотела сказать, как сильно я тебя люблю.

Благодарности

У моего дедушки Абрама Ландсмана была скрипка. Старенькая, потертая, с облезшим слоем лака. Он изредка доставал ее из футляра, бережно протирал тряпочкой, канифолил смычок. Играл он откровенно слабо, а негнущиеся пальцы и отсутствие техники никак не способствовали мастерству. Но скрипку он любил страстно, а позже выучился бренчать на мандолине и гитаре. Он хотел быть музыкантом, но ярлык «сын врага народа» навсегда припечатал его к категории «неблагонадежных» и поставил крест на любой карьере. И все же он мечтал о творчестве, а уже перед самой смертью решил написать книгу – о своем детстве, о родителях, о городе, в котором рос. Книга эта – немного наивная, написанная незамысловато – до сих пор хранится у меня на полке. Я открываю ее и погружаюсь в тот мир, который давно исчез. Однажды я поняла, что должна воссоздать его. Воскресить людей, которых я никогда не знала. Как они жили? О чем мечтали? Из-за чего страдали? Так появилась эта книга. В ней многое выдумано, но многое правда. В ней реальные персонажи соседствуют с воображаемыми, а исторические события – с беллетристикой. Но я старалась создать роман, который будет интересен всем.

Я благодарю Еву Левит, которая объяснила мне устройство традиционного еврейского быта, Рину Ромас, которая консультировала по поводу фраз и выражений на идиш, Амину Конурбаеву за помощь в написании фрагментов, связанных с жизнью казахов в аулах. Спасибо тем, кто меня поддерживал на протяжении всего многострадального пути, – моих родителей, мужа и детей. И, конечно, особенная благодарность тем давно ушедшим людям, которых я никогда не знала, но без которых меня бы не было.

Примечания

1

Баухиния – цветущее дерево семейства цезальпиниевых.

2

Ешива – религиозная школа для мальчиков.

3

Рекрутская (искаж.).

4

Кто это? (иврит)

5

Разводное письмо.

6

Несчастный и печальный (идиш).

7

Он живет от мужика (идиш).

8

Не про нас будет сказано (идиш).

9

Птичка (идиш).

10

Врагам моим желаю такое счастье! (идиш)

11

Храни тебя Господь! (идиш)

12

Последний ребенок в семье (идиш).

13

Моча (идиш).

14

Собрание из десяти мужчин для проведения религиозной церемонии.

15

Служка.

16

Нет, этого я не могу (идиш).

17

Без сомнения (идиш).

18

Да благословит Бог твои руки (идиш).

19

Холера тебе в голову! (идиш)

20

Цыпленок, птичка (идиш).

21

Можно ли получить скидку? (идиш)

22

Амуд – пюпитр для кантора (иврит).

23

Мужская одежда для молитвы.

24

Традиционный обряд, который празднуют мальчику в 13 лет; символизирует возмужание и переход в совершеннолетие.

25

Через год в Израиле (идиш).

26

Меламед – учитель (иврит).

27

Специальный отвар из трав, который добавляют в медовые пирожки, чтобы выгнать у детей глистов.

28

Обманщик (идиш).

29

Безбожник (идиш).

30

Подонок (идиш).

31

Грешник (идиш).

32

Сумасшедший (идиш).

33

Ласточка (каз.).

34

Горячий чайник для утреннего умывания (каз.).

35

Емкость для хранения молока (каз.).

36

Сухие соленые шарики из молока (каз.).

37

Маленькие жареные колобки из теста (каз.).

38

Колбаса из конского мяса (каз.).

39

Теза – устройство, на котором казахи выпрямляют кривые жерди.

40

Уходи отсюда, ерунда (идиш).

41

Вздор (идиш).

42

Нечистый тебя принес (идиш).

43

Паренек (идиш).

44

Вы еврей? Мне указали на ваш дом (идиш).

45

Пожалуйста (идиш).

46

Я не один (идиш).

47

Заходите все (идиш).

48

Шикса – девушка нееврейского происхождения (идиш).

49

Мудрец (каз.).

50

Дорогой (каз.).

51

Как поживаете? (каз.)

52

Шанырак – купол юрты (каз.).

53

Нет! (каз.).

54

Гадание (каз.).

55

Хромоногий (идиш).

56

Последыш (идиш).

57

Еврейская поминальная молитва.

58

О, дорогой Боже! (идиш)

59

Голод (каз.).

60

Маленькая шапочка, которой еврейские религиозные мужчины прикрывают затылок. Бывает разных цветов, размеров и материалов – в зависимости от принадлежности к той или иной религиозной конфессии.

61

Фабулу повествования Книги Ионы образуют милосердие Бога и отказ пророка выполнить возложенную на него миссию.

62

А.Л.Ж.И.Р. – Акмолинский лагерь жен изменников Родины.

63

Ты еврейка, а молишься, как гойка! (идиш)

Content

Майя Гельфанд
И горы смотрят сверху

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Благодарности

Примечания