Антонио Катифоро

Жизнь Петра Великого

Antonio Catiforo

Vita di Pietro il Grande

Перевод — М. Г. Талалай. Научная редакция — Д. Ю. Гузевич

Комментарии Д. Ю. Гузевича и М. Г. Талалая при участии П. А. Авакова, Е. В. Анисимова, В. В. Аристова, А. М. Булатова, М. А. Витухновской, И. В. Кувшинской, П. В. Соколова

Именной указатель подготовлен М. Г. Талалаем и Д. Ю. Гузевичем

В оформлении обложки использованы фрагменты шпалеры с изображением Петра I из усадьбы Бликлинг-холл, Великобритания.

Фото: Michael John Button. Flickr. CC BY 2.0.

© М. Г. Талалай, перевод с итальянского, статья, комментарии, 2022,

© Д. Ю. Гузевич, комментарии, 2022,

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2022,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Антонио Катифоро и его биография Петра I

Одно из первых и самых популярных в XVIII в. жизнеописаний Петра I вышло в Венеции на итальянском языке в 1736 г.

Его длинный, в духе времени — разъяснительный, титул гласил: «Vita di Pietro il Grande Imperador della Russia estratta da varie memorie pubblicate in Francia e in Olanda» («Жизнь Петра Великого, Российского Императора: извлечения <дословно: извлеченная> из различных записок, опубликованных во Франции и Голландии»). Также в духе времени, жизнеописание вышло анонимным. Но в те времена пишущих людей и, соответственно, книг было мало, и анонимность сохранялась недолго. Так и венецианская книга в последующих итальянских изданиях, начиная со второго (1739), уже имела печатное имя своего создателя — Антонио Катифоро.

Выходец с греческого острова Закинф (иначе Закинтос, или Занте), из знатной семьи афинского происхождения, Антонио Катифоро[1] (ок. 1685–1763) был связан с венецианской и шире — итальянской культурой по рождению, так как Ионические острова тогда входили в число владений Светлейшей республики (Серениссимы) и венецианский вариант итальянского использовался там в качестве государственного[2]. С 1702 г. Антонио обосновывается в Риме, сначала как ученик (convictor; т. е. живущий в интернате) Греческой коллегии Св. Афанасия, а затем как ее преподаватель. Вне сомнения, в Риме он считался униатом, грекокатоликом: подобный метод «похищения» образования в итальянских католических учреждениях был принят в греческой среде, не имевшей тогда, под турками или венецианцами, собственной системы православного обучения.

Священническую карьеру Катифоро начал в Венеции, при старейшем греческом приходе в Европе — св. Георгия «дей Гречи», где в 1710 г. был рукоположен во диакона известным епископом-униатом Мелетием (Типальдом)[3]. Это выглядело вполне естественно — выпускник римской униатской коллегии постригается у униатов в Венеции. Однако если в Риме православных, считавшихся тогда схизматиками, вообще в институционализованном виде не существовало, то в Венеции ситуация сложилась иной: тут действовали православные община, братство («сколетта Сан-Никколо») и иные учреждения. Антонио прибыл в Лагуну в самый разгар конфессиональных трений среди соплеменников: греческая община в тот момент переживала раскол, причем православные греки обращали свой взор к петровской России.

В те годы вообще возникли особо развитые связи между венето-греческой общиной и русским правительством, и, вне сомнения, Катифоро именно в Венеции в тот момент познакомился или непосредственно с русскими эмиссарами, и/или с прорусски настроенными православными греками. Именно по просьбе последних 7 декабря ст. ст. 1710 г. Петр I отправляет в Серениссиму свое известное письмо-ходатайство в защиту храма Св. Георгия от захвативших его униатов, возглавляемых тем самым епископом Мелетием[4].

Катифоро все-таки должен был сделать свой выбор, и он сделал его, как свидетельствует его биография, в пользу православных институций: все последующие годы Катифоро последовательно придерживается их стороны. В этом его укрепляет, вне сомнения, возвращение на Закинф, куда он уезжает вскоре после (униатского) поставления во диаконы. Более того, несмотря на «униатское прошлое», на родине он становится православным священником.

В 1715 г. из‐за конфликта Серениссимы с Оттоманской Портой и соответствующей военной угрозы со стороны турок молодой иеромонах покидает Закинф ради службы в России: приглашение было получено от самого А. Д. Меншикова — вероятно, через Венецию. Антонио пересекает Европу и отплывает на восток, но уже в самом начале морского путешествия его корабль терпит крушение у берегов Голландии. Катифоро, спасенный местными жителями, остается в Амстердаме некоторое время, которое он использовал также для овладения голландским языком, подрабатывая домашним учителем в богатой семье, в итоге так и не добравшись до России.

Турецко-венецианский конфликт на Адриатике продолжался, и Катифоро вновь оказался в Венеции, где получил должность преподавателя Греческой коллегии Флангиниса («Флангиниева школа»). Тогда же он усвоил для себя в итальянском обиходе титулование «аббат», соответствующее, вероятно, архимандриту.

На некоторое время, в 1725–1730 гг., он опять возвращается на Закинф, где теперь уже возглавляет церковную общину острова, но затем опять, и теперь уже надолго, обосновывается в Лагуне. Именно к этому венецианскому периоду, с 1732 по 1750 г., относятся большинство богословских и исторических трудов Катифоро, многие из которых до сих пор еще не изданы. Он публикует в 1734 г. ставшую популярной «Точнейшую грамматику греческого языка» («Γραμματικὴ Έλληνική ἀκριβεστάτη»), переводит на новогреческий с французского «Историю Ветхого и Нового Завета» янсениста Н. Фонтена («Ἱστορία τῆς Παλαιᾶς καὶ Νέας Διαθὴκης»); под его руководством выходит венецианский аналитический альманах «Storia dell’ anno» («История года»), где большое, и уважительное, внимание уделялось делам России. Одним из его основных занятий стала титаническая работа над комментированным изданием и переводом на латынь полного корпуса сочинений патриарха Константинопольского Фотия I (ок. 820–896), однако этот труд он не сумел завершить, написав лишь вводную статью и составив сотни аннотаций[5]. Аббат продолжает преподавание в Греческой коллегии: среди его учеников — Елевферий Вулгарис, тоже выходец с Ионических островов, ставший при Екатерине II видным деятелем российской культуры — епископом Евгением.

К старости плодотворный литератор-богослов вернулся на родину, где и провел последние годы. К сожалению, увезенный им на Закинф архив погиб там во время землетрясения 1953 г.[6]

За жизнеописание Петра, которое и прославило его имя, Катифоро принялся в 1735 г. Его венецианская книга была сразу же переведена на новогреческий, затем трижды (!) на валашский — разными переводчиками во всех трех Дунайских княжествах, на «иллирийский славянский» (т. е. сербохорватский), на венгерский и, о чем ниже особо, на русский.

Высокое качество работы Катифоро (хотя теперь, спустя три столетия, мы находим в его тексте немало неточностей) обеспечивалось не только высокой культурой автора и научной добросовестностью, но и великолепной базой — венецианской Библиотекой св. Марка (Biblioteca Marciana), куда стекались не только все свежие книги, но и вся европейская периодика. Еще одно достоинство текста — его изысканная литературность. Так, автор, помимо обязательной Библии, цитирует Демосфена, Тацита, Овидия и других античных мудрецов (при этом, как выяснилось при переводе, он зачастую цитирует не самих классиков, а сборники «крылатых фраз», широко распространенные в ту эпоху).

Книга Катифоро имеет шесть глав, названных по-итальянски «libri», то есть «книги»; это порой приводит к ложному представлению о якобы шеститомном сочинении. Но в любом случае это объемная публикация: в первом ее издании 350 страниц.

Первая глава — общий, энергично написанный экскурс в историю допетровской Руси с доведением повествования до регентства Софии, с указанием предпосылок для назревших реформ. В последующих пяти главах достаточно последовательно рассказывается собственно о царствовании Петра и о его преобразовательной деятельности.

Одним из первых в Европе Катифоро создал портрет самодержца-просветителя, справедливо сравниваемый с тем, что позднее был предложен в сочинениях Вольтера[7]. Однако для автора Петр был важнее не как просветитель, а как самодержец — талантливый созидатель могучей православной державы. Восхищенно описывая успехи царя, он неоднократно восхваляет избранную им государственную систему, которую теперь называют меритократией: автор на примерах показывает, каким образом Петр собирал своих сподвижников, невзирая на титулы и происхождение. Несколько идеализированно представлено положение России в Западной Европе, которая, согласно автору, благосклонно восприняла новую могучую силу на Востоке. Вхождение Московского царства в европейское сообщество было обусловлено начальными яркими дипломатическими акциями — в первую очередь Великим посольством[8]. Автор описывает политические, экономические, военные реформы монарха, всегда успешные, по его мнению.

Православная империя представлялась автором как будущая освободительница подневольных народов от их турецких завоевателей, именно поэтому «Жизнь Петра Великого» получила такой широкий резонанс на Балканах.

Важен и исторический контекст появления книги. В 1735 г. вспыхнула очередная Русско-турецкая война, которая рассматривалась в Европе как неизбежное продолжение поступательного движения России на юг — к Балканам и Проливам. Как и большинство греков, Катифоро мечтал о возрождении Эллады, а живя в Венеции, не мог не заметить упадок ее военной мощи, на которую прежде уповали греки, и в целом ему был очевиден прагматизм венецианцев, давно видевших в турках традиционных и надежных коммерческих партнеров.

Повышенное внимание автор уделил религиозной проблематике. Это, вне сомнения, обусловливалось тем, что он священник, более того — православный священник в католическом окружении. Ему, как говорилось выше, самому пришлось пережить конфессиональные трудности и сделать свой выбор. Поэтому Катифоро подробно рассказал о беседе Петра с сорбоннскими богословами в 1717 г. по поводу возможного объединения Католической и Православной Церквей[9]. Любопытно, что и последнюю Церковь он часто называет «Cattolica», имея в виду ее вселенскость[10].

Уже спустя год после итальянского издания вышел греческий перевод книги, выполненный врачом греческой общины в Венеции А. Канкеллариосом. Публикация имела чуть более длинное название, чем в оригинале: «Βίος Πέτρου τοῦ Μεγάλου αὐτοκράτορος ῾Ρουσσίας, πατρὸς πατρίδος, συλλεγες ἐκ παντοίων ὑπομνημάτων ἐν Γαλλίαις κα ῾Ολλανδίᾳ ἐκδοθέντων», так как после титула «автократор[11] Российский» стояло прибавление «Отец Отечества». Не приходится сомневаться, что на венецианские печатные станки этот перевод пошел после визы его автора (в тот момент — еще анонимного), однако вызывает удивление, что рафинированный аббат доверяет важное переводческое дело некоему медику — нет ли здесь какой-то издательской или авторской уловки? И не написал ли сам Катифоро греческую версию, не поставив свое имя ради сохранения анонимности?

В 1742 г. за перевод книги Катифоро на русский берется молодой чиновник при Коллегии иностранных дел Стефан (Степан Иванович) Писарев (ок. 1708–1775). Неизвестно, рассматривал ли он книги других авторов, но на его стол в итоге попадает именно трактат Катифоро[12]. Много позднее, в печатном издании своего перевода, он указал, что принялся за свой труд после «изустного повеления» императрицы Елизаветы Петровны[13]. Такая расплывчатая формулировка многих не убеждала: высказывалось предположение, что это была личная инициатива самого Писарева[14]. Однако сохранившаяся в Библиотеке Академии наук рукопись 1743 г. имеет пространное посвящение императрице Елизавете Петровне с упоминанием ее августейшего «соизволения»[15], и поэтому сомнения в реальности высочайшего заказа отпадают.

Стефан Писарев отличался высоким профессионализмом. Даровитый студент московской Славяно-греко-латинской академии, он еще до ее окончания, в 1725 г., был включен графом С. Л. Владиславичем-Рагузинским в важнейшую дипломатическую миссию в Китай. По сути дела, он становится канцеляристом при русском посольстве в Пекине и вместе с ним возвращается в 1728 г. в Россию. Сначала Писарев преподает греческий язык в родной Славяно-греко-латинской академии, а в 1731 г. переезжает в Петербург и поступает на службу чиновником в Коллегию иностранных дел, поднимаясь по служебной лестнице до чина статского советника и посвящая свой досуг переводам — преимущественно с итальянского и греческого[16].

Итак, в 1743 г. Елизавета Петровна получает, спустя всего семь лет после выхода оригинала, профессионально подготовленный перевод жизнеописания ее знаменитого отца с длинным, но весьма исчерпывающим названием: «Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго, Отца Отечества, собранное из разных Книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте Италианском, а потом и на Греческом: с коего на Российской язык перевел статский советник Стефан Писарев».

Однако публикации перевода пришлось ждать тридцать лет: он вышел уже в правление Екатерины II, причем за собственный счет уже вконец отчаявшегося переводчика.

Причины такой впечатляющей задержки неизвестны. Высказывалось предположение, что в правительственных кругах по получении рукописи Писарева вызрело решение иметь трактат какого-то более престижного западного автора, каковым в итоге, спустя годы, стал Вольтер[17]. Сам переводчик в напечатанной книге в 1772 г. невнятно обвиняет, спустя тридцать лет, неких «недоброхотов». Кто же эти «недоброхоты»? Нельзя исключить, что ими были еще жившие в те годы современники Петра, как-то нелицеприятно упомянутые (или, наоборот, забытые) в книге Катифоро.

Нельзя сказать, что дело пропало втуне: на Руси стали широко циркулировать рукописные варианты «Жития Петра Великого». Сохранившихся списков много: сегодня их насчитывают в Российской национальной библиотеке — более 35, в Библиотеке Академии наук — более 20, в Российской государственной библиотеке — более 10 экземпляров и т. д. Биография монарха «заслуженно приобрела широкую популярность. Это объяснялось интересом к личности великого государственного деятеля, ясностью и простотой авторского изложения, мастерством переводчика»[18]. В итоге трактат «Vita di Pietro il Grande» в русском переводе лег в основу многих рукописных компиляций Елизаветинской эпохи: заинтересованные люди не только его переписывали, но и добавляли свои предисловия, новые фрагменты, комментарии. Можно с уверенностью говорить, вслед за исследователем С. Л. Пештичем, о серьезном «влиянии произведения Катифоро на развитие русской исторической мысли»[19]. Любопытно, что даже после выхода «Жития…» из печати его продолжали переписывать от руки. Русским переводом трактата широко пользовался И. И. Голиков в своих «Деяниях Петра Великого» (правда, он со временем разочаровался в работах иностранных авторов). Эту книгу имел в своей библиотеке и Пушкин: когда он собирал материал для своей незавершенной «Истории Петра I», то добросовестно, четырежды, указал источник («по свидетельству Катифора») — точно так же, когда в «Медном всаднике» поэт в уста Петра вкладывал метафору об «окне в Европу», он указал ее автора — Альгаротти.

Каким же образом книга «Vita di Pietro il Grande» попала в Петербург, кто первым обратил на нее свое внимание? Вероятно, ее — в итальянском или греческом варианте — мог приобрести выходец с Балкан граф С. Л. Владиславич-Рагузинский, собравший богатейшую библиотеку. (После его кончины в 1738 г. Писарев получил по завещанию часть библиотеки своего патрона.)

Венецианскую книгу мог знать и ценить другой представитель высоких кругов — Семен Кириллович Нарышкин, которому Писарев посвящает один из своих переводов греческой духовной литературы. Хотя это посвящение относится к позднему периоду (1773 г.), высказывается убедительное предположение, что два ровесника — эрудированный аристократ-эллинофил и культурный чиновник при дипломатическом ведомстве — уже общались в Петербурге в 1730‐х гг.[20] При этом Нарышкин, как известно, имел весьма близкие отношения с Елизаветой Петровной: сразу по ее восшествии на престол он начинает блестящую дипломатическую карьеру.

Нельзя исключить и некую роль князя Антиоха Дмитриевича Кантемира, тоже дипломата-эллинофила и тоже ровесника Писарева, хотя сведений об их возможном знакомстве нет.

В любом случае представляется, что именно в кругу этих молодых «русских европейцев» (в момент восхождения Елизаветы на престол им чуть более 30 лет) с их связями на Западе (при особом внимании к средиземноморским и греческим делам) и осуществился выбор венецианской книги в качестве первой биографии Петра на русском и ими же было сформировано благожелательное мнение только что воцарившейся императрицы[21].

Писарев с энтузиазмом берется за «Житие Петра Великого». Давно замечено, что его труд — это больше, чем простой перевод. Исследователь этого текста пишет: «Сравнивая рукописи русского „Жития“ с итальянским оригиналом и с русскими печатными изданиями, я пришел к выводу, что „Житие“ — не простой перевод sine ira et studio[22], а до некоторой степени переделка, приноровленная к потребностям и взглядам русского читателя XVIII века»[23], поясняя далее: «Такая „переделка“ вместо перевода книги сама по себе ничего оригинального не содержит — <…> такие „переделки“ были широко распространены»[24].

Автор этих строк, взявшийся, вслед за Писаревым, за перевод венецианской биографии Петра, с таким форсированным выводом согласиться не может: все-таки это была не «переделка», а верный добросовестный перевод, с некоторыми (редкими) изъятиями и дополнениями. Пользуясь своими знакомствами и положением при дипломатическом ведомстве, Писарев порой подключает документы (всегда с указанием источников), уточняет, комментирует. Он приспосабливает терминологию Катифоро к отечественной, исправляет личные имена, топонимы, чины и звания, в которых венецианский автор иногда путался, но никаким «приноровлением к потребностям и взглядам русского читателя» Елизаветинской эпохи Писарев не занимался.

Приведем некоторые замеченные нами отличия оригинала от перевода.

Катифоро в местах с церковным дискурсом для паствы Русской православной церкви употребляет западный, католический термин «рутены», а саму Церковь именует «Церковью Рутении», так как в католическом обиходе долго использовалось латинское обозначение Руси — Ruthenia. Стефан Писарев везде переводит «рутенов» как «россияне», и, соответственно, Церковь Рутении — Российская. Иллирийцев, как тогда в Италии именовали балканских славян, входивших в юрисдикцию римских пап, переводчик обозначает просто как «славян». Императора Священной Римской империи Писарев титулует «цесарем Римским», а его подданных — «цесарцами», как это было принято в Московии. Катифоро часто использует звание «маршал», которого тогда в русской армии не было, и Писарев иногда по смыслу переводит это как «вождь», а иногда уточняет звание — для Б. Н. Шереметева, называя его «фельдмаршал». Вице-канцлер П. П. Шафиров у Писарева становится «подканцлером», атаман Мазепа — «гетманом». В одном рассказе про казаков он добавляет «запорожские». Там, где Катифоро говорит о подмосковном «замке» Петра, Писарев ставит топоним — Преображенское; Livonia он переводит как «Лифляндия» и т. п., в целом точно подыскивая русские географические названия.

Ряд хронологических неточностей Катифоро, неизбежных при таком обширном труде в ту эпоху, Писарев исправляет: например, в одном месте, где описываются европейские войны с Оттоманской империей, 1686 год он меняет на 1688‐й; в других случаях просто деликатно опускает ошибочные даты. К примеру, Второй Крымский поход венецианец отнес к 1688 г., а не к 1689, и Писарев ставит — «следующий Крымский поход», без даты, и т. д.

Он опустил поверхностную справку Катифоро об утверждении патриаршества на Руси, избыточную для русского читателя. Радикальную правку он вносит в цифру погибших при строительстве Петербурга — у Катифоро, внесшего свою лепту в миф города на костях, — 200 тыс., у Писарева — 20 тыс., в десять (!) раз меньше.

Особенно переводчик внимателен к сведениям о доме Романовых, что было вызвано желанием пройти цензурные запреты и понравиться императрице. В рассказе о первом царе из этой династии, Михаиле Федоровиче, вместо ошибочного определения его отца как «патриарха» он ставит «митрополит Ростовский». Он выпускает обстоятельный биографический рассказ о Екатерине I (включая сведения о ее низком происхождении), лапидарно поставив: «Сия есть достодивная жена, которая, произшедши от рода Скавронских, знатного Лифляндского Шляхетства, достигла быть Самодержавною Императрицею Всероссийскою». Там, где Катифоро ошибочно пишет, что царь Иоанн «оставил после себя только двух дочерей», он исправляет цифру — «трех дочерей», добавляя про неупомянутую дочь: «Меньшая Параскева Иоанновна в девицах скончалася»[25]. В ряде случаев, когда венецианец преждевременно называет Петра императором, Писарев находит близкие определения — «царь», «государь», «самодержец»[26]. Автор часто называет своего героя, еще до официального присуждения титула, «Петром Великим», и переводчик, дабы избежать анахронизма, остроумно делает в таких случаях инверсию: «великий Петр». Фаворит Меншиков из «сына пироженщика» у Писарева становится «сыном мельника» и т. п.

В ряде случаев Писарев дополняет сюжеты Катифоро документами. Он вставляет в перевод грамоту к нидерландскому правительству (1697 г.): «Высокомочные Господа Генеральные Статы достохвальных, превосходительных и вольных соединенных провинций!» и т. д. Описывая один из эпизодов Северной войны, имевший место в 1702 г., он вставил пространный текст «ведомости, присланной к великому Петру от генерала-фельдмаршала Шереметева». В описание 1705 г. включена «Ведомость о сем действии, присланная от вице-адмирала Крейса к генералу Роману Брюсу», а в сюжете об одном дипломатическом инциденте с Англией в 1708 г. — пространный текст «речи, говоренной Посланником [Чарльзом Уитвортом]», а также «ответ от великого Петра оному Посланнику данный».

Уже после кончины Елизаветы, при Екатерине II, готовя рукопись к печати, он прорабатывает свежую русскую историографию и в своих комментариях ссылается на эти более поздние источники — «В Летописце г. Ломоносова[27]» и «В российской истории, называемой Ядро[28]».

Однако все эти случаи лишь показывают профессионализм переводчика и его прекрасное знание предмета. Он никогда не меняет ни оценки, ни структуру оригинала. Вопреки выводу В. В. Буша о «переделке» Писарева, представляется, что тот и не мог пойти на отсебятину: в конце концов, он сформировался на канцелярской работе в Коллегии иностранных дел, занимаясь переводами официальных документов, и отдавал себе отчет в важности следования документу.

В целом обстоятельная статья В. В. Буша, посвященная труду Писарева, страдает серьезным изъяном: исследователь посчитал предуведомление переводчика о том, что он переводил венецианский трактат не с итальянского, а с греческого, «выдумкой», характерной для «литературных нравов XVIII века» и понадобившейся Писареву для ублажения цензоров. Полагая, что греческого перевода книги Катифоро вообще нет, Буш тщательно сравнивал русский текст с итальянским, а не с греческим, придя в итоге к необоснованному выводу о «переделке»[29]. Особенно дурную услугу эта его ошибка оказала в части, посвященной делу царевича Алексея: Буш составляет перечень корреспонденции между Петром и царевичем, которая отсутствует у Катифоро, но наличествует у Писарева. Это позволяло последующим исследователям думать, что переводчик якобы имел доступ к делу царевича и активно им пользовался. См., к примеру, такое утверждение: «Писарев значительно дополнил книгу Катифоро фактами и документами, в частности материалами по „делу царевича Алексея“»[30]. В действительности он просто переводил греческий текст, который в этой части был намного пространнее, чем итальянский (что, заметим, указывает на деятельное участие Катифоро в подготовке греческой версии своего труда)

* * *

После выхода первого русского перевода книги Катифоро прошло два с половиной столетия, и отечественному читателю, как мы полагаем, пришла пора вновь открыть для себя это интереснейшее жизнеописание Петра I, составленное просвещенным европейским автором.

Опубликованное впервые в 1736 г., оно впоследствии не раз переиздавалось, при этом если самые первые переиздания повторяли первоначальный текст, то в 1748 г. вышла дополненная публикация, куда автор добавил несколько первоначально отсутствовавших фрагментов, в частности — пространное, с богословским уклоном, описание встречи монарха с сорбоннскими теологами и порожденные этой встречей документы: очевидно, что автор, православный священник, живший в католическом окружении, с годами стал более чувствительным к проблеме расхождения Западной и Восточной Церквей. Взяв за основу именно это итальянское издание, при нашей работе мы сверялись как с греческим переводом (1737), так и с русским переводом Писарева, о котором мы подробно написали выше. Это существенно помогло прояснить ряд пассажей автора.

Немалую трудность представляли искажения в русской ономастике, характерные и до сих пор для западной славистики. Преодолев соблазн оставить все имена собственные, как их написал Катифоро, мы все-таки предпочли дать правильную форму, сопровождаемую авторским написанием на латинице, в квадратных скобках. Мы также решили не архаизировать русский язык «под Осьмнадцатый век», хотя такое искушение (особенно при наличии текста предшественника) существовало. Уверены, что труд венецианского историографа может органично войти в современную петровскую библиотеку.

Михаил Талалай

Предисловие к переводу

Новый перевод биографической книги о Петре Первом, написанной в Венеции Антонио Катифоро в 1735–1736 гг., естественно, нуждался в точных и подробных комментариях, работа над которыми, пожалуй, оказалась не менее трудоемкой, чем собственно перевод: комментаторам было необходимо параллельно с венецианским автором восстанавливать перипетии Петровской эпохи.

При составлении комментариев мы пользовались следующими приоритетами: 1) дать справки по персоналиям; 2) указать вымысел (подчеркнем, что вымысел не авторский — Катифоро лишь пользовался доступными ему источниками); 3) дать оценку тем сведениям, по которым у читателя могут возникнуть ошибочные представления.

Теперь перед отечественным читателем — по сути дела — две книги: одна — это собственно переведенный текст Катифоро, другая — обширный корпус наших комментариев. Представляется, что они играют роль не только уточнений и исправлений — внимательный читатель получит возможность сравнить представления о Петре той дальней эпохи, включая легендарные и мифопоэтические, с современными историческими знаниями. Образ Петра при этом приобретает интересные многомерные координаты — мы видим его одновременно из XVIII в. и из XXI.

Казалось бы, петровская биография Катифоро уже давно преодолена новой литературой. Зачем же мы взялись за ее новое издание?

Во-первых, нами двигало убеждение, что книгу «Vita di Pietro il Grande» можно смело отнести к литературным памятникам — по ее высоким художественным качествам, по удавшемуся намерению автора включить свой текст в высокий жанр жизнеописаний великих людей. Однако свежее обращение к итальянскому трактату представляется важным не только с литературной, но и с историографической точки зрения. Напомним, что сам автор в России не бывал и с самим монархом не встречался (хотя, вне сомнения, виделся с петровскими эмиссарами в Венецианской республике), с архивными документами не работал, поэтому его труд следует считать компилятивным. Однако метод компиляции в ту эпоху являлся более чем приемлемым, требуя от «компиляторов» высокой компетенции: в самом деле, Катифоро был полиглотом (итальянский, греческий, французский, латинский, голландский, английский) с большими связями с европейскими гуманитариями и с великолепной базой в качестве венецианской Библиотеки св. Марка, куда стекались свежайшие публикации. Автор честно ставит прямо в названии книги указание на французские и голландские записки. Его книга — чуть ли не первая в европейской историографии, еще не получившей в тот момент цельного жизнеописания императора. Она, думается, как раз и интересна своей аналитичностью, тенденцией, «образом Петра».

Во-вторых, трактат Катифоро можно считать неким рубежом в петровской историографии. Прежде западные сочинения о Петре выходили или еще при его жизни, или сразу же после кончины монарха. Это были тоже компиляции, тоже с широким использованием периодики, как газетной, так и журнальной, реже — с привлечением архивных документов, и, что было характерно для того периода, с личными впечатлениями от встреч авторов с Петром или от их пребывания в России (упомянем, к примеру, тексты Перри и Вебера). Не было недостатка и в политических памфлетах «на злобу дня», например по причине т. н. Северного кризиса 1716 г. Именно после книги Катифоро пришла пора собственно исторических сочинений о Петре самых разных жанров, вершиной которых для XVIII в. станет книга Вольтера (впервые появившаяся в печати в 1759–1763 гг.). Влияние Вольтера не ослабили и отечественное монументальное произведение Ивана Голикова — 12-томные «Деяния Петра Великаго…», выходившие в 1788–1789 гг., и 18-томные «Дополнения к Деяниям Петра Великого». Конечно, значение труда Катифоро значительно более скромное. И тем не менее он был достаточно известен в культурной русской среде. Как уже указывалось, русский перевод «Vita di Pietro il Grande» успешно циркулировал в форме списков, а печатной книгой пользовались поколения читателей, включая того же Голикова и даже Пушкина.

В-третьих, высокопрофессионально подведя итоги петровского правления и изложив в литературной форме самые важные тексты о Петре того периода (и в прорусском ключе), Катифоро дал нам прекрасную возможность увидеть то, что было известно в Европе о российском монархе и самой России к середине 1730‐х гг.

В-четвертых, вновь познакомившись с этим текстом, мы лучше понимаем формирование исторических анекдотов о Петре, «запущенных» в отечественной культуре в конце XVIII в. (в первую очередь в книге А. А. Нартова): многие из них встречаются уже у Катифоро и, следовательно, циркулировали уже до середины 1730‐х гг. Однако «петровские анекдоты» нуждаются в более тщательной реконструкции, для которой не хватает переводов на русский язык ряда европейских сочинений 1710–1720‐х гг. Надеемся, что публикуемый нами новый перевод венецианской книги станет импульсом для дальнейшей переводческой работы над текстами той эпохи.

И, наконец, последнее. В ходе подготовки комментариев и при консультациях с другими исследователями, в первую очередь с Е. В. Анисимовым как с ученым, на сегодня лучше, чем кто-либо, знающим петровскую историографию, стало понятно, что у Катифоро есть описания событий, неизвестных по другим источникам. Часть из них, безусловно, является вымыслом либо самого венецианца, либо авторов, заметками которых он пользовался. Но вот часть описаний может восходить к свидетельским показаниям и другим текстам Петровской эпохи, вполне адекватно отражавшим сюжеты, позднее забытые. Некоторые из них отмечены в наших комментариях. Они требуют дополнительных исследований, и сочинение Катифоро как раз дает такую возможность.

* * *

Приведенные нами в примечаниях сведения имеют библиографические ссылки, при этом использование общедоступной справочной литературы (в том числе интернет-энциклопедий), за редким исключением, не оговаривается.

При определении дат широко использовалась предоставленная Д. Ю. Гузевичу рукопись Е. В. Анисимова «Биохроника Петра Великого: день за днем. 1672–1725», что также не оговаривается, и «Походные журналы (Юрналы) Петра Великого», что оговаривается не всегда.

Мы привлекли к комментированию ряд специалистов, примечания которых подписаны их именами: это А. М. Булатов, П. А. Аваков, В. В. Аристов, И. В. Кувшинская, М. А. Витухновская. Кроме того, мы обращались за консультациями к следующим нашим коллегам: Е. А. Андреева, А.‐М. Канепа Мордаччи (A. M. Canepa Mordacci), М. О. Логунова, О. А. Красникова, Й.‐П. Нильсен (J. P. Nielsen), В. В. Тевлина.

Фундаментальную помощь при переводе архаичного итальянского текста оказали специалисты по культурной истории Италии Ю. В. Иванова и П. В. Соколов.

Наша особая признательность — Е. В. Анисимову, который критически прочитал как перевод, так и комментарии и высказал ценные замечания, уточнения и дополнения, которые также отмечены его именем.

Дмитрий Гузевич,

Михаил Талалай

Антонио Катифоро

Жизнь Петра Великого, Императора Российского:

извлечения из различных записок, опубликованных во Франции и в Голландии

Предисловие

Всякий, кто как следует поразмыслит о всеобщей истории мира, без труда обнаружит, что Небу угодно время от времени посылать на землю людей возвышенного и выдающегося духа, которые благодаря одной лишь от рождения им присущей проницательности ума достигли в благороднейших науках и искусствах столь великого совершенства, что для других людей сумели сделаться в избранной ими области образцом для подражания или предметом поклонения. Одним из таких счастливцев был, без сомнения, ПЕТР Великий, император Российский, который, как кажется, явился в этот мир, чтобы стать в великом искусстве благого правления величайшим примером для преемников своих и дивом — в очах всего мира. Он уже в нежнейшую пору своей жизни выказал, что рожден на свет исключительно для того, чтобы даровать счастье подвластным ему народам, в чем и должна заключаться цель доброго правителя. Таков был сей бесподобный самодержец, который без помощи наставников, не читавши книг и не переступая порога школы политиков-царедворцев, но, напротив, будучи взращен самым что ни на есть неподобающим образом, сумел из самого себя породить и счастливо осуществить великий замысел, состоявший в том, чтобы преобразовать свое государство, приобщить к цивилизации свои народы и облагородить нацию, до той поры пребывавшую в полном невежестве, если не сказать — варварстве. Государь, поистине заслуживающий восхищения, ибо он сумел произвести невероятные, но оттого не менее истинные метаморфозы у диких и неистовых животных и сделать их образованными и культурными людьми, камни превратить в города, болота — в оружейни, а леса — в академии. От природы наделенный в высшей степени проницательным умом, способным замышлять великие предприятия, беспримерным мужеством, необходимым, дабы претворять их в жизнь, и нерушимой твердостью духа, позволяющей доводить их до конца, Петр, несмотря на бесчисленные препятствия, которые подстерегали его на каждом шагу, расширил пределы своей и без того уже обширнейшей империи, вновь присоединив к ней провинции, долгое время бывшие под властью могущественнейших ее соседей. Он отыскал самое что ни на есть подходящее место для постройки великого города и сосредоточил в нем торговлю всего Севера, за несколько лет доведя число жилищ в нем до шестидесяти тысяч, а число жителей — до четырехсот тысяч[31], хотя прежде на этом месте можно было видеть лишь горстку хижин убогих рыбарей. Он создал из ничего огромный флот и спустил на море до шестидесяти линейных кораблей[32] и восьмисот галер[33], а кроме того — без числа малых кораблей, и превратил в отличных моряков насельников гор и лесов. Он установил в своих войсках дисциплину, достойную лучших образцов регулярных армий; основал в своем государстве академии всевозможных наук[34], особенно же морского дела[35]; привел в порядок финансы по типу самых просвещенных монархий Европы; установил твердые законы для отправления правосудия; щедрым и обильным вознаграждением привлек в свое царство мастеров, особенно сведущих в искусствах и ремеслах и полезных для благоукрашения города, и, что труднее всего, вывел свое духовенство из состояния непроходимого невежества, которым оно как будто гордилось, заставив служителей Церкви заняться науками и сделав их, почти против их собственной воли, учеными. Ревность его о вере простиралась так далеко, что он обратил в христианство жителей языческих провинций, убедив их сжечь идолов и принять христианство не мечом и насилием, но лишь словом ревностных проповедников[36]. Одним словом, можно сказать, что он прославил свою нацию во всем мире, обессмертив память о себе в грядущих поколениях.

Ошибается тот, кто думает, что лишь седая древность может гордиться привилегией производить на свет великих людей. Дерзнем и мы повторить вслед за Тацитом его слова: Non omnia apud priores meliora, sed nostra quoque aetas multa laudis imitanda posteris tulit[37][38]. В нашу эпоху холодный Север дал миру двух героев, достойных сравнения с теми великими мужами, которыми хвалится греческая и италийская древность. Каждому ясно, что я говорю о Карле XII, короле Швеции, и Петре I, царе России. Карл, без сомнения, принадлежит к числу самых выдающихся из героев, какие родились на земле во многие века: в пору ранней юности он уже громил армии, покорял страны, отнимал и раздавал по своему произволу королевские венцы[39], усмирил Данию, подчинил себе Польшу, обложил данью Саксонию, навел ужас на кесаря[40] и князей Германии. Несмотря на всё сказанное, Петра Великого следует поставить выше Карла — это признают даже те историки, которые описывали деяния Карла[41][42]. Карлу неоднократно удавалось с небольшим числом шведских солдат побеждать во много раз превосходящие его числом силы московитов, однако случалось это до тех пор, пока во главе их не стал Петр Великий, вдохнувший мужество в сердца своих воинов. Когда же этим двум полководцам случилось помериться силами[43], Петр не только вышел победителем, но и разгромил того, кто прежде в тысяче сражений ни разу не познал поражение.

Жизнеописание этого славного героя на итальянском наречии, с подобающей тщательностью извлеченное из сочинений английских, немецких и голландских авторов, описывающих его царствование, я и намереваюсь, читатель, представить твоему вниманию. Первое из таких сочинений, которое мне удалось обнаружить, вышло в Лондоне на английском языке под именем Джона Перри[44]. Этот автор утверждает, что, будучи инженером, провел в Московии на царской службе двенадцать лет. Однако так как этот писатель жестоко поссорился с некоторыми министрами российского двора, то и повествование его не свободно от гнева и пристрастия. Нередко он не гнушается выдавать за истинные факты совершенно ложные измышления, особенно в том, что касается религии и обычаев московитов. Кроме того, написанная им история доходит лишь до 1715 года и не охватывает последних десяти лет жизни Петра. В Германии пять лет спустя появилось сочинение, посвященное этому же предмету. Автором его был немецкий дворянин: не объявляя своего имени, он сообщает лишь о том, что некоторое время прожил в Петербурге[45]. Будучи протестантами[46], оба этих писателя не упускают случая оскорбить религию московитов, особенно в тех вопросах, в которых Русская Церковь[47] согласна с Римской[48]. К примеру, г-н Перри не стесняется утверждать, будто «единственное препятствие, не позволяющее подданным тартарам[49] Российской империи принять христианство, — это злонамеренность и невежество московитов, сказывающиеся в почитании ими образов. И потому тартары не могли (пишет он на странице 172 парижского издания своего труда[50]) без ужаса думать о том, чтобы принять подобную религию, ибо Бог в подлинном Его образе не может быть нарисован или представлен рукою человека»[51]. В этом же месте английский автор добавляет, что оные тартары, «по вере своей связанные с магометанами, обосновывают свои убеждения весьма разумными доводами, утверждая, что Бог — это предвечный Творец всего сущего, дающий людям жизнь и принимающий к Себе после смерти тех, кто прожил эту жизнь добродетельно». Неудивительно, что человек, который одобряет и хвалит подобные взгляды, диаметрально противоположные Евангелию, договаривается и до того, что «тартар он находит более искренними и честными, нежели московитов». И уж вовсе непереносимой становится его самоуверенность, когда он берется утверждать, будто «если бы тартарам проповедали веру столь же чистую, как та, каковую исповедуют в Англии, и если бы им принесли ее служители столь же честной жизни, каковы англикане, то в нее удалось бы обратить не только тартар, но и самоедов и других варваров-язычников, населяющих крайние пределы Московии близ Северного полюса». Как если бы не было общеизвестно, что и образ жизни, и проповеди англиканского духовенства, по признаниям самих же писателей-англикан, не свободны от тех же пороков, которые они приписывают католическому и греческому клиру[52][53]. Кроме того, г-н Перри забывает о том, что в его собственную эпоху русские миссионеры[54], без всякой помощи англиканских служителей, обратили в веру Христову многие тысячи идолопоклонников, как нам позволит увидеть в дальнейшем наша история.

В 1725 году в Амстердаме были изданы в четырех томах записки под именем барона Ивана Нестесурано, московского дворянина[55]. Кем бы ни был этот писатель, он явным образом предпочитает протестантское вероучение католическому[56], и нередко сам он демонстрирует малодушие и маловерие по отношению к самым основаниям христианства, даже в простых его истинах. Вот что он пишет, рассказывая о древнейших страницах истории московитов в самом начале своей книги: «Если правда, что разделение мира между теми, кому предстояло населять его и в нем жить, совершилось на равнине Сенаар[57], то представляется весьма вероятным, что северные страны оказались заселены довольно поздно. Более того: заселены они оказались лишь из‐за того, что других земель не хватало, ведь сама жизнь там несет в себе множество неудобств». Немного ниже он добавляет: «Нельзя ли предположить, что раса их была спасена от вод потопа, который, по-видимому, не затронул северные страны, особенно если принять в расчет, сколь отличаются от прочих людей живущие там самоеды[58], зыряне [Zembliani][59] и лопари [Laponi][60]?» Кому не очевидно, что подобное может говорить только человек, который ни во что не ставит авторитет Священного Писания, которое не оставляет сомнения в том, что разделение народов произошло именно на равнине Сенаара и что в водах потопа погибли все народы земли, ибо воды сии достигли вершин самых высоких гор?[61][62] Opertique sunt omnes Montes excelsi sub universo Coelo[63][64].

После того как писатель этот показывает, как низко он ценит Писание, он не упускает ни единого повода, чтобы пренебрежительно отозваться и о Святой Церкви, глумясь и насмехаясь над таинствами, обрядами, священниками и иноками, епископами и патриархами, кардиналами и понтификами. Особенно же изостряется его ядовитый язык против почтенного Общества Иисуса, утверждая, что «отцы-иезуиты не желают называться монахами, потому что лишены их добродетелей, хотя и наделены всеми их пороками», что те «удивительным образом умеют проникать всюду, где надеются найти какую-нибудь корысть» и что они «способны разжечь великие усобицы в любом государстве, вследствие чего всякий благочестивый и благоразумный человек должен их чураться».

Так как вышеописанные книги наполнены подобного рода дерзкими и возмутительными положениями, нам кажется непозволительным и недопустимым предложить вниманию католического читателя[65] просто их перевод, как это делалось до сих пор с другими, в высшей степени полезными трудами. Кроме того, оные записки занимают семь томов, и изложение там ведется слишком пространно — в форме, чаще употребимой в газетах и меркуриях[66], чем в исторических сочинениях, что могло бы вызвать у читателя лишь скуку. Поэтому я и удовольствовался тем, что аккуратно извлек из этих трудов сам рассказ о деяниях Петра, добавив к нему лишь краткие примечания, не лишенные интереса, извлеченные мною из других источников, а также время от времени приводя, ради удовольствия ученого читателя, краткие размышления, опирающиеся в большинстве своем на те или иные глубокомысленные изречения наиболее авторитетных авторов.

Книга первая

Описание местоположения и климата Московии. Обращение московитов в христианскую веру. Краткое известие о князьях, правивших там до пресечения фамилии Рюрика. Известная трагедия Лже-Димитриев. Восшествие на престол фамилии Романовых, третьим представителем которой был Петр Великий. Бунт стрельцов в период его малолетства. Козни, которые строили против него стрелецкий глава и царевна Софья, его сестра.

Московия в собственном смысле слова — это одна из многих провинций, образующих Российскую империю[67], а именно та из них, которую омывает Москва-река, давшая имя городу — столице этой губернии и всей монархии. Впрочем, обыкновенно под именем Московии разумеют всю ту часть страны, которая находится под властью царя: область эта именуется также Белой Россией — из‐за того, что большую часть года ее покрывает снег, и Великой Россией[68] — по причине величины ее территории, ибо она — самая большая в Европе. Достаточно сказать, что она, как утверждают географы[69], простирается с севера[70] на юг от пятидесятого[71] градуса до семидесятого[72], а с запада на восток до девяносто второго, т. е. до крайних пределов Европы[73], не считая тех областей, которыми московиты владеют в Азиатской Тартарии и которые простираются до сто десятого градуса[74]. Таким образом, одна Российская империя по величине своей территории больше, чем Франция, Испания, Италия и Германия вкупе собранные.

Климат в Московии такой холодный, что на крайнем севере лед никогда не тает, вследствие чего земля там бесплодна. Иначе обстоит дело в тех областях, что расположены к югу: хотя снег и лежит там две трети года, во время трех или четырех летних месяцев поля полностью покрываются зеленой травой, которой хватает, чтобы прокормить скот на протяжении всего года. Земля там дает такой урожай зерна, что его хватает не только для удовлетворения нужд жителей, но остается еще и на продажу за границу, прежде всего голландцам, которые каждый год нагружают этим зерном до восьмисот кораблей: они признают, что для Голландии Московия является тем же, чем в иные времена была для великого града Рима Сицилия. Это необыкновенное плодородие исследователи природы приписывают тому же самому снегу, благодаря которому почва делается более плодоносной: или потому, что снег задерживает в земле тепло, или потому, что содержащаяся в нем селитра обильно удобряет почву, или же потому, что сильные морозы уничтожают червей, которые, уцелей бы они, попортили бы посев.

Неудобство, происходящее от сильных морозов, природа восполняет московитам другими преимуществами. Обильный снег, выпадающий по зиме, замерзая, так утрамбовывает дороги, что по ним можно беспрепятственно путешествовать и перевозить товары из одного места в другое. Для этой цели московиты используют сани, или телеги без колес[75], которые с необыкновенной легкостью и быстротой тащат за собою лошади: они в этом краю малорослые[76], но крепкие и выносливые. Люди, привычные тут к постоянному холоду, легко переносят трудности и лишения. Их темперамент становится столь крепким, что они частенько выбегают из горячей бани на лютый холод и не боятся такими разгоряченными нырять в ледяную воду какой-нибудь речки или лить себе на голову холодную воду, не заболевая после ни плевритом, ни катаром и не испытывая никакого из тех неудобств, которые в нашем климате непременно повлекло бы за собой такое поведение. Более того: многие, страдая от головной боли, особенно вызванной похмельем, ложатся на голую землю и, покрыв всё тело снегом, по прошествии нескольких часов встают совершенно здоровыми.

Московия особенно богата пенькой и льном. Кроме того, там в таком изобилии встречается мед, что им не только хватает его для собственных нужд, чтобы делать медовуху, но и для того, чтобы продавать в огромном количестве чужеземцам. Воск, который они собирают, представляет собой одну из самых доходных статей в их торговле. А торгуют они, помимо прочего, разного рода кожами, в том числе дублеными, шкурами морских коров[77], ворванью и льняным маслом, скипидаром, смолой, дегтем, парафином, тальком, вервием, корабельным лесом и деревом, пригодным для плотницкого дела. В лесах там водится множество медведей, волков, оленей, тигров[78], лис, куниц, соболей, горностаев и других редчайших зверей, шкуры которых приносят самый большой доход московитам: каждый год в царскую казну от продажи их поступает больше миллиона золотых.

Многие толкователи Писания придерживаются мнения, что имя мосхов, или московитов, происходит от Мосоха, сына Иафета и внука Ноя[79][80], а имя россов, или руссов, — от Росса, которого пророк Иезекииль упоминает рядом с Мосохом и Тубалом[81][82], как мы можем прочесть у ученейшего Александра Маврокордата[83][84]. Московиты у географа Птолемея называются роксолянами, у Страбона — сакками, у Геродота, Диодора и других обыкновенно скифами. Поэтому всё то, что древние писатели сообщают о войнах, ведшихся народами Скифии, а равно и амазонками[85], может относиться к московитам. Оставив в стороне всё то, что касается происхождения их государства, сведения о котором, как и у всех прочих народов, перемешаны с баснями, скажу только: все русские летописи согласны друг с другом в том, что в год от сотворения мира 6370, т. е., по константинопольскому летоисчислению, которому последуют и московиты, от Рождества Христова 862, князь Рюрик [Rurich], унаследовав владения братьев своих, сделался единоличным правителем всего народа. Ему наследовал сын по имени Игорь, который, женившись на Ольге [Olla], знатной женщине из Пскова [Dama di Plescovv], не раз воевал с соседними народами. Победив их и подчинив своей власти, он прошел войной до Фракии, но на обратном пути был убит в засаде древлян [Dreuliani], народа, известного ныне под именем казаков [Cosacchi][86].

Единственным сыном Игоря был Святослав [Svatoslao]. После смерти отца он был еще слишком юн, чтобы взойти на престол, поэтому вместо него стала править мать, Ольга, и правила она как великая государыня. Она сумела отомстить за смерть мужа, сделав древлян своими данниками. Посетив в 941 году от Рождества Христова Константинополь, она приняла христианскую веру, взяв в крещении имя Елена. Святослав же умер язычником и оставил власть двум своим законным сыновьям[87], незаконному же, Владимиру [Vlodimiro], оставил одну лишь Новгородскую землю [provincia di Novogorod]: этот Владимир по смерти братьев сделался единоличным правителем всей страны. В начале своего правления Владимир вел беспутную жизнь: помимо шести жен, он держал гарем из шестисот наложниц. Затем, однако, под влиянием матери, которая была в услужении у Ольги, он обратился в христианство, принял имя Василия и, женившись на сестре Василия, императора Востока, прожил с ней беспорочно двадцать три года. Именно он ввел на Руси христианство, пригласив из Константинополя монахов и священников. Те, искоренив язычество, распространили в этой стране Евангельскую весть и принесли в нее обряды Восточной Церкви. Владимир умер в 1005 году[88], и рутены[89] почитают его апостолом своего народа и празднуют его память 15 июля, а 11‐го числа того же месяца они празднуют память княгини Ольги, иначе Елены.

В летописях московитов мы читаем, будто христианскую веру насадил в России св. апостол Андрей, но затем однако из‐за постоянных набегов тартар народ постепенно оставил ее, и Владимир вновь восстановил ее в конце X века от Рождества Христова. Господин Нестесураной, пусть он и составил записки о царе Петре, напечатанные в Голландии, пренебрежительно отзывается об обращении Владимира, которое описывает так: «Владимир был могуществен: этого было достаточно, чтобы к нему стеклась толпа священников, которые, доказывая ему необходимость ввести в стране свою религию, превозносили каждый догматы собственной секты и т. д.». Как будто бы обращение государя, которое должно повлечь за собой переход в христианство всего весьма многочисленного народа, следует приписывать не озарению с небес, а политическим интригам своекорыстных и честолюбивых священников. Клуверий[90], хотя он и протестант, преподносит это обращение как чудо. Он заимствует из «Истории» Кедрина[91] следующий рассказ. Когда миссионеры прибыли в Россию проповедовать Евангелие, они среди прочего упомянули о том, что Христос неоднократно спасал Своих служителей из пламени. Русские, желая проверить их слова, решили подвергнуть такому испытанию Евангелие: епископ, бывший во главе оных ревностных миссионеров, с пылом испросил Небо о милости, и молитва его была услышана. Евангелие положили в пышущий жаром костер и держали его там, пока не сгорели все дрова, собранные для этой цели: книга же осталась невредимой, и русские, отбросив колебания, покорились благой вести Христовой. Память об этом чуде московиты хранили так бережно, что, когда патер Поссевино[92], прославленный теолог из Общества Иисуса (он был отправлен Папой Григорием XIII[93] послом к царю Ивану Васильевичу [Giovanni Basiloviz][94]), предложил этому Двору присоединиться к Католической Церкви, московиты не пожелали дать ему никакого другого ответа, кроме следующего: «Предки наши были идолопоклонниками: они не поверили Евангелию, пока не увидели, как оно осталось невредимым в пламени пышущего жаром костра. Испытайте и вы так же ваш катехизис, и если это вам удастся, мы все покоримся вашей проповеди». Разумный Поссевино почел за лучшее отказаться, сославшись на заповедь Писания: «Non tentabis Dominum Deum tuum»[95].

Ярослав [Jeroslao], сын Владимира, оставил пятерых сыновей[96], которые разделили между собой страну, однако Владимир II[97], рожденный от третьего из этих пяти, вновь объединил ее под своей властью. Он покрыл себя славой, сражаясь с венграми и булгарами, и ходил войной даже на Константинополь[98][99], но Константин Мономах, правивший в то время, сумел убедить его отступить от города богатыми дарами, которые преподнесли ему трое епископов: те, желая повысить ценность этих даров и польстить Владимиру, наделили его титулом царя, т. е. императора[100].

Сын Ярослава Всеволод [Vesevolode][101] оставил восьмерых наследников[102], которые вновь разделили между собой власть и, погрязнув в гражданских усобицах, дали удобный случай тартарам завоевать Россию и обложить ее данью. Это продолжалось до тех пор, пока Василию Димитриевичу [Basilio Demetrovitz][103] не удалось сокрушить их иго, изгнав их из Москвы, которую они прежде того захватили. Этот правитель жил в конце XIV века и, умирая, пожелал оставить власть над государством своему брату Григорию[104], лишив прав наследства своего сына, Василия Васильевича [Basilio Basilovitz], потому что подозревал его в том, что тот покусился на честь его супруги. Это решение вызвало разногласия. Бояре, знатнейшие люди царства, встали на сторону Василия против Григория, который защищал свою власть силой оружия. Однако, умирая, он объявил своим преемником племянника, несмотря на то что имел двух родных сыновей. Они не одобрили решения отца и выступили против своего двоюродного брата Василия: желая сделать его неспособным к правлению, они выкололи ему глаза. Бояре пришли в ужас от такой жестокости и вернули Василия в Москву, которой он правил до самой своей смерти под именем Слепого.

Иоанн [Giovanni][105], сын его, стяжал себе прозвание Победоносца благодаря победам, одержанным им над тартарами, великим князем Литовским и шведским королем[106]. Он женился вторым браком на Софье, дочери Фомы Палеолога, князя Мореи[107]. Она родила ему сына, который и унаследовал власть в 1505 году от Рождества Христова под именем Василия Ивановича [Basilio Juanovitz][108]. Этот монарх добился больших успехов в борьбе с литовцами и поляками и стяжал такую славу, что в 1514 году Максимилиан I, император римлян, отправил к нему торжественное посольство, желая заключить с ним союз[109]. В московском архиве по сей день хранится оригинал привезенного послом письма, в котором Максимилиан неоднократно[110] именует государя России императором[111].

Иван Васильевич[112] в возрасте двенадцати лет[113] унаследовал от отца власть и некоторое время правил под опекой матери. После ее смерти[114] он, стремясь обратить к цивилизации подвластные ему народы и приобщить их к полезным для общества искусствам, отправил в 1548 году посольство к императору Карлу V, прося его прислать ему как можно больше знатоков различных искусств, однако приехали лишь немногие. Он начал войну с тартарами и за два военных похода полностью отвоевал у них Казанское царство [Regno di Casan]. Сразу же вслед за тем он пошел войной на город Астрахань [Astracan] (важнейший коммерческий пункт для множества народов — тартар, монголов, китайцев, персов, армян, грузин, торговавших на Каспийском море), застал защитников врасплох[115] и позволил солдатам[116] разграбить город и взять богатую добычу[117]. Что же до магометан, бежавших от ярости победоносных врагов, то царь повелел тех из них, кто отказался принять крещение, утопить в реке[118]. Это было поистине жестокое деяние, совершенно не согласное с мягкосердечием, которое предписывает Евангелие Христово, однако оно было оправдано политической целесообразностью со ссылкой на следующий изощренный аргумент. Оставить магометан в качестве подданных на завоеванной территории означает превратить их в своих тайных недругов внутри страны; позволить им перебраться в другие магометанские земли означает увеличить число явных врагов за границей[119]. Эти доводы не имеют силы применительно к иудеям, так как у них нет собственного царства, однако, несмотря на это, подобные меры против них применил царь Иоанн, когда несколько лет спустя, захватив Полоцк [Polocz], приказал утопить в реке всех евреев, отказавшихся креститься[120]. Чернь обыкновенно восхищается такими чрезмерными проявлениями ревности и одобряет их, хотя св. Павел и говорит, что они совершаются по неразумию, не secundum scientiam[121][122]. Селим, Великий султан, отправил войско числом в триста тысяч турок, которое перекопские тартары усилили сорока тысячами лучников, дабы отобрать Астрахань у московитов. Однако неверные потерпели унизительное поражение. Сигизмунд, король Польский[123], разгневавшись на царя Иоанна из‐за взятия Полоцка, причинил ему множество бедствий, побудив тартар вновь обрушиться на Россию с таким неистовством, что они дошли до самой Москвы и сожгли ее на две трети. Стефан Баторий[124], преемник Сигизмунда, продолжил эту вражду: он отобрал у московитов Полоцк и другие территории. Иоанн не смог противостоять столь яростному натиску и попросил покровительства у Римского Первосвященника — мера, к которой прибегали, хоть и без всякой пользы, многие греческие императоры накануне падения их империи. Григорий XIII, занимавший в то время Святой Престол, лелеял, подобно всем Папам, надежду подчинить Ватикану Восточную Церковь. Он отправил к Иоанну вышеупомянутого Поссевино, дабы принудить польского короля, подчиненного Святому Престолу, примириться с московитами. Баторий некоторое время помедлил, но в конце концов заключил мир на условии, что царь уступит Польше то, чем он владел в Ливонии, а поляки возвратят России те земли, которые завоевали незадолго до того. Помимо войн с внешними врагами, царь Иоанн боролся с внутренними возмущениями, которые он усмирил все, кроме одного, в ходе которого он против воли убил собственного первородного сына. Разгневавшись на молодого князя, которого подозревал в соучастии в заговоре, царь ударил его по голове посохом с такой силой, что несчастный через четыре дня умер[125]. Это происшествие повергло отца в безутешную скорбь на всю оставшуюся жизнь: эту скорбь он пытался смягчить, посылая частую и щедрую милостыню Патриархам Константинополя и Александрии, а также монахам Святой Горы и Гроба Господня, чтобы они непрестанно молились об отпущении его греха и спасении души его сына. Наконец в 1584 г. он умер в возрасте пятидесяти шести лет[126], оставив двух сыновей: Федора[127], которого назначил своим преемником, и Димитрия[128], которого ввиду его малолетства отдал под опеку князя Богдана Бельского [Bogdan Bielchi][129].

Федор в возрасте двадцати двух лет принял в свои руки бразды правления и, взяв в супруги сестру князя Бориса Годунова [Boris Gudnow][130], сделал шурина своим местоблюстителем. Бельский, опекун Димитрия, желая сам править государством, попытался силой возвести на престол своего подопечного под тем предлогом, что Федор был якобы не способен к правлению[131]. Однако этому воспротивились знатнейшие бояре («Гранды» — Grandi) и принудили его вместе с подопечным удалиться в Углич [Uglitz], маленькую крепость на землях Казанского царства[132]. Борис, видя, что у царицы, его сестры, нет детей, замыслил захватить верховную власть над Россией. Дабы устранить единственное препятствие, мешавшее его замыслу, с большим трудом и щедрыми посулами заставил приближенного к нему служилого человека принести в жертву невинного Димитрия. Убийца немедля исполнил этот преступный приказ, однако князь Борис, желая как можно надежнее скрыть свое преступное деяние, отплатил изменнику той же монетой, повелев убить его на обратном пути с места преступления. Некоторые говорят, что мать Димитрия, заблаговременно извещенная о намерении Бориса, спрятала своего настоящего сына и заменила его другим ребенком сходного телосложения. Отсюда и берет начало та — уж не знаю: комедия или трагедия — Лже-Димитриев, сыгранная на подмостках великого театра Российской империи, зрителями которой мы вскоре станем. При дворе действительно ходили слухи, что именно Борис был виновником оного убийства, однако этот хитрец сумел так искусно заставить всех молчать, что продержался у власти до смерти царя, своего шурина, последовавшей в 1597 году[133]. Не обошлось без подозрений, что преждевременной этой смерти поспособствовала отрава.

С кончиной Федора прервалась древняя царская династия, восходящая к Рюрику, и знатнейшие люди царства собрались, чтобы выбрать нового монарха. Борис удалился в монастырь, сделав вид, будто желает оставить мир, хотя на самом деле более всего желал славы сего мира. Эта уловка ему удалась. К воротам монастыря стекались бояре и народ и усердными мольбами стали убеждать Бориса принять царский венец, которого он так желал тем более, чем решительнее от него отказывался. Ему не пришлось, однако, долго наслаждаться им в мире. В Литве нашелся юноша приятной наружности около двадцати четырех лет от роду, который утверждал, что он и есть тот самый Димитрий, сын царя Иоанна, которого Борис пытался убить и которому удалось избежать этой опасности благодаря предусмотрительности его матери и милосердия одного священника. В подтверждение своих слов он показывал золотой крестик, инкрустированный алмазами, который, по его словам, ему повесили на шею при крещении по обычаю, принятому у московитов. Польская республика сочла целесообразным встать на защиту интересов этого Димитрия и предоставить в его распоряжение достаточное по численности войско, чтобы возвратить ему престол его предков. Во главе этого войска, которое сопровождал казачий отряд, Димитрий вступил в пределы России, где многие города открыли ему врата, и на его сторону перешло множество служилого люда и бояр. Царь Борис, придя в замешательство от этих известий, послал против Димитрия армию, достаточную, чтобы остановить его продвижение. Зная, какой властью над душой его народа обладает религия, Борис заставил Патриарха Московского[134] отлучить от Церкви всех, кто встал на сторону Димитрия, и назвать его «вором, обманщиком и колдуном». Войска, направленные против польского войска, обратили его в бегство, так что Димитрий остался с одними казаками. Однако, так как стремящемуся к высшей власти не место посредине между горними высями престола и бездной смерти (Imperium cupientibus nihil medium inter summa aut praecipitia[135][136]), Димитрий, воодушевленный самим отчаянием, с одними казаками атаковал русских с такой яростью, что смял пехоту и заставил конницу с позором обратиться в бегство. Счастливый для Димитрия исход этой битвы привлек на его сторону многие города, согласившиеся признать его своим государем. Когда Борис получил это печальное известие, с ним случилось сильнейшее кровотечение, от которого он спустя несколько дней и умер в апреле 1604 года после семи лет правления. Бояре незамедлительно избрали на царский престол его сына Федора, пятнадцати лет от роду, назначив регентшей при нем его мать. Однако Димитрий продолжал свой поход, и, когда он подошел к Москве, народ, всегда охочий до новизны, заполонил Кремль и заключил царя Федора и его мать в темницу. Вскоре после этого их нашли мертвыми: неизвестно, убили ли их изменники, надеявшиеся тем заслужить благоволение Димитрия, или они сами выпили яд, чтобы избежать унижений, которым мог подвергнуть их победитель[137]. Димитрий прибыл в Москву шестнадцатого июня: россияне сразу же провозгласили его своим императором[138], и он с большой пышностью совершил торжественный вход в город и отправил в Польшу помпезное посольство, желая выразить этой стране свою признательность и попросить себе в жены дочь сандомирского воеводы[139], главного вдохновителя всего этого грандиозного предприятия.

Между тем, московиты почувствовали себя оскорбленными из‐за того, что Димитрий предпочел раздавать должности иностранцам, в особенности полякам. Главой недовольных стал некий Федор Шуйский [Teodoro Zuschi][140]: он надеялся возвыситься благодаря падению Димитрия. Тот узнал о заговоре, Шуйский был арестован и специально созданным для этой цели судом приговорен к смерти на эшафоте как виновный в оскорблении Его Величества. Четвертого июля, в момент приведения приговора в исполнение, Димитрий, желая произвести впечатление зрелищем царского милосердия, помиловал его и, думая, что этим даром совершенно его обезоружил, сделал его ближайшим своим доверенным лицом. Однако уже в самом скором времени стало ясно, сколь опасно для государя сохранять жизнь тому, кто однажды осмелился плести против него заговор. Думая, что ему больше нечего опасаться, Димитрий продолжил, как и прежде, оказывать благоволение полякам и привечать при дворе отцов-иезуитов. Он отдал им большой монастырь рядом с государевым дворцом и не скрывал того, что полагается во всех своих делах на их советы. Это поведение возбудило новый прилив ненависти к нему в сердцах всех московитов, заклятых врагов любой религии, кроме греческой. Бояре, и прежде всего Шуйский, воспользовались женитьбой Димитрия на сандомирской княжне, чтобы претворить в жизнь свои замыслы. Обряд венчания по греческому обряду провел тот же самый Патриарх, который за несколько лет до того подверг отлучению всех вставших на сторону того, кого он теперь торжественно благословлял[141]. Во время свадебных торжеств, продолжавшихся много дней, группа заговорщиков в полночь заняла дворец: исполненные ярости, они перебили всех попавшихся им на пути поляков или тех, кого они принимали за поляков. Царь Димитрий от шума проснулся и, осознав опасность, выпрыгнул из окна, ища спасения, однако люди Шуйского схватили его и привели в приемную залу. Шуйский, желая сохранить видимость закона посреди беспорядков и возмущений, повелел привести вдову царя Иоанна[142], которая подтвердила, что ее сын был действительно убит по приказу Бориса, а человек, который находится в зале, вовсе не ее Димитрий. После этого он был изрублен на мелкие куски[143].

Не подлежит сомнению, что ни одному тирану не удалось убить своего преемника. Бояре тотчас избрали своим государем того же Шуйского, который на своем примере явил истинность оного речения Тацита: Summa scelera incipi cum periculo, peragi cum praemio[144][145]. Он прежде всего повелел опубликовать манифест, чернивший память предшественника, в котором объявлялось, будто «в законном порядке установлено, что оный самозванец был монах по имени Гришка Отрепьев [Grisca Utropoia], исполнявший обязанности певчего в монастыре рядом с Императорским дворцом в Москве, а потом, пристрастившись к занятиям магией, воровством похитил российский престол. Желая обогатить поляков отнятым у московитов добром и доставить удовольствие иезуитам, своим советчикам, он попрал все обычаи Восточной Церкви и пообещал Папе искоренить в Российской империи древнюю греческую религию, как это следует из писем, направленных ему Папой. Однако Небо, разгневавшись на него, поразило его той карой, которой он заслужил». Когда этот манифест был опубликован, Шуйский приказал сжечь труп Димитрия, а пепел выбросить в реку: он полагал, что тем самым оправдал свой поступок и придал законный вид своему избранию на царство.

Однако другой самозванец[146], опираясь на поддержку поляков, испортил победителю его торжество. Он выдавал себя за царя Димитрия, который будто бы сбежал от московских смут, а Шуйский по ошибке приказал убить другого человека. На сторону самозванца встали многие города, и удача сопровождала его в трех битвах с Шуйским, во время которых было перебито множество московитов. Те, с одной стороны, не были уверены в исходе битвы, полагая, что Шуйский неугоден Небесам; а с другой — убеждены, что победитель действительно самозванец, поэтому решили предложить царский венец Владиславу [Ladislao], сыну Сигизмунда, короля Польши[147], который с готовностью его принял, но не слишком торопился отправлять сына в Москву. Тем временем Шуйский был низложен с престола и укрылся в монастыре, откуда его вместе с домашними насильно извлекли и выдали полякам. Произошло это одновременно с тем, как Димитрий был убит тартарами в Калуге [Coluga].

Но и третий Димитрий[148] не замедлил явиться. Этот человек, служивший в Москве дьячком в некоей канцелярии, имел наглость утверждать, будто он — тот самый Димитрий, который спасся в Угличе от убийц, посланных Борисом, в Москве — от нападения Шуйского, в Калуге — от засады тартар. К нему присоединилось некоторое количество солдат и людей низкого звания, и в скором времени ему стало казаться, что ему улыбнулась удача. Тогда он разослал по всей России манифест, в котором «повелевал своим верным подданным вспомнить о долге и покориться их законному государю». Великий город Псков [Plescovia] открыл ему ворота, однако, погрязнув в разного рода бесчинствах, он сделался столь ненавистен народу, что люди не просто его покинули, но выдали настоящему царю, желая стяжать его милость: тот вскоре велел повесить его за пределами Москвы[149].

Этим царем стал Михаил Федорович Романов [Michele Federovitz Romanof][150], которого незадолго до того московиты избрали на место Владислава: на протяжении двух лет тот не объявлялся, чтобы принять предложенную ему корону, к тому же возникло подозрение, что поляки собираются превратить Московию в польскую провинцию. Тогда князья и бояре торжественно провозгласили московский престол вакантным и выбрали себе монархом вышеназванного Михаила, сына Федора Романова [Teodoro Romanof], в то время Патриарха Московского[151]. Этот иерарх был двоюродным братом со стороны матери царя Федора Ивановича: он сначала покрыл себя славой на посту верховного командующего, а затем вступил на стезю духовной жизни и достиг патриаршего сана. В действительности все единогласно желали избрать царем самого патриарха, однако почтенный старец решительно отказался, заявив, что «церковный сан, который он на себя принял, не позволяет ему заниматься мирскими делами», и предложил вместо себя сына, Михаила, который вскоре с общего согласия бояр [Senatori] и был провозглашен царем. В то время этому государю было семнадцать лет от роду, однако он был одарен всеми способностями, делающими юношу достойным владычествовать. Он сохранил почтительную любовь к своему отцу, иерарху, который заслуживает того, чтобы навсегда остаться в памяти русских, ибо от него в третьем поколении происходит наш герой: ведь до своего удаления от мира он произвел на свет царя Михаила, от Михаила родился царь Алексей [Alessio], а от Алексея родились три царя — Федор [Teodoro], умерший бездетным[152], Иван [Giovanni], оставивший после себя двух дочерей[153], и Петр Великий, славную жизнь которого мы намереваемся описать. Из двух дочерей царя Ивана старшая, Екатерина [Catterina], к настоящему времени уже умершая, была герцогиней Мекленбургской, а младшая, Анна, вдова герцога Курляндского, счастливо правит обширной Российской империей.

Михаил, взойдя на престол, прежде всего направил свои усилия на то, чтобы подавить смуты, вызванные самозванцами. Чтобы навсегда искоренить самую их возможность, он силой золота склонил казаков отдать ему Калугу, в которой держал свой двор мнимый сын Димитрия II, и сделал так, дабы и сын этот, и его мать, несчастная княгиня Сандомирская, были утоплены в проруби[154]. Он вел войну с Швецией, завершившуюся мирным договором. С поляками он также заключил перемирие на четырнадцать лет. Он взял в жены Евдокию Лукьяновну [Eudossia Lucanowna][155], которая родила ему сына, будущего царя Алексея. Он столь мудро отправлял правосудие, что добился любви не только своих подданных, но и чужеземных: при дворе его можно было встретить послов большинства соседних держав, стремившихся поддерживать с ними добрые отношения. Даже Генеральные штаты Соединенных провинций[156] отправили к нему торжественное посольство, желая восстановить торговлю с Архангельском. Спокойствие его правления попытался возмутить четвертый самозванец, выдававший себя за сына царя Шуйского: он также надеялся сыграть роль царя на подмостках великого театра России, однако, узнав, что его же домашние собираются выдать его царю Михаилу, решил отправиться странствовать по свету, в каждой стране меняя платье под стать местным обычаям, а вместе с ним и религию. Он отправился сперва в Константинополь и там сделался турком; оттуда он переехал в Рим и объявил себя католиком; затем он появился в Германии и там представлялся то лютеранином, то кальвинистом. Наконец он угодил в руки герцога Голштинского, который и выдал его московитам. Те отправили его в Москву, где он был повешен и четвертован[157]. Так завершилась в России печально известная трагикомедия самозванцев. Нельзя отказать этим людям в незаурядном мужестве и отваге. Они пытались ловить рыбку в мутной воде, стремясь хоть на краткое время вкусить сладость власти. Тот, кто обратится к историческим сочинениям древних, найдет в них сходные примеры. Так, в «Истории» Тацита мы читаем о Лже-Нероне, который, будучи обыкновенным музыкантом, имел дерзость выдать себя за настоящего Нерона, утверждая, будто тот, вопреки молве, вовсе не умер. Многие ему поверили или сделали вид, что поверили, и к нему присоединились почти все дезертиры и целые отряды солдат, из‐за чего его стали в самом деле опасаться. Множество народу примкнуло к восстанию под знаменами самозванца в силу общераспространенной склонности людей к новизне: Rerum novarum cupidine, & odio praesentium[158][159]. Однако негодяю этому недолго суждено было смущать народ. Кальпурний Аспренат[160], военачальник императора Гальбы[161], позаботился о том, чтобы несчастный, кем бы он ни был, был убит[162]: interfectus, quisquis ille erat: corpusque in Asiam, atque inde Romam pervectum est[163]. Но вернемся к царю Михаилу. После благополучного и долгого правления он скончался 12 июля[164] 1645 года.

На другой день князья и бояре возложили царский венец[165] на главу Алексея, которому было тогда шестнадцать лет. Господин Морозов[166], которому Михаил вверил воспитание будущего государя, сделавшись первым министром, управлял империей с излишним высокомерием. Он добился того, что царь взял себе в жены одну из дочерей Ильи Милославского [Elia Miloslauschi][167]. Сам он женился на второй из них и так стал свояком своего подопечного и монарха. Морозов и Милославский объединились с Плещеевым [Plesoff][168], главным судьей Московского суда: они образовали своего рода триумвират, который решал все государственные вопросы по своему произволению. Народ, не в силах терпеть злоупотребления и притеснения, которые учинялись ими самими или происходили с их попущения, открыто восстал против них и не желал успокаиваться, требуя смерть двух главных министров, и царь с большим трудом сумел умолить народ сохранить жизнь своему воспитателю Морозову, который в дальнейшем вел себя с большей осмотрительностью. Усмирив мятеж, Алексей начал войну с поляками и в 1654 году после долгой осады взял город Смоленск [Smolensco], а потом и Вильно [Vilna]. В то же самое время он во главе другого сильного войска отвоевал Черниговскую область [Czernicovia] и важный город Киев [Chiovia], который позже, после заключения мира, поляки ему уступили. И те же поляки оказали ему помощь против Швеции в осаде Риги, однако эта цитадель оказала такое ожесточенное сопротивление, что московитам пришлось заключить перемирие, в конце концов превратившееся в прочный мир.

Спокойствие правления царя Алексея было возмущено восстанием Стеньки Разина [Stenco Rasino][169], предводителя казаков, российских подданных, возмущенного тем, что генерал Долгоруков [Dolgoruchi][170] приказал повесить его брата[171] — решение это и в самом деле было слишком поспешным. Под этим предлогом Стенька стал подначивать казаков открыто выступить против гнета московитов. Они так и сделали и заняли многие города. Теснимые царским войском, они попросили взять их на казенный кошт. Когда это им было позволено, они пообещали впредь вести себя смирно. В скором времени, однако, Стенька снова сбросил с себя личину смирения и попытался провести среди казаков религиозную реформу, проповедуя им особый вид социнианства[172]. Ему удалось взять штурмом несколько городов, после чего он обратил свою ярость против Астрахани: там солдаты, стоявшие на часах, открыли ему ворота, пока назначенный из Москвы губернатор молился в церкви[173]. Войдя в город, казаки безжалостно убили губернатора вместе с его детьми[174]. Они пронеслись по городу, всё круша на своем пути, подобно неистовому потоку, и повсюду оставляя следы своей жестокости. Однако подоспевший со своими войсками генерал Долгоруков[175] загнал мятежников в ловушку, громя их отряды. Они рассеялись по городу, и предводитель их, не чувствуя себя в Астрахани в безопасности, попытался найти убежище в лесах. Однако, будучи арестован одним из своих же присных, он был отослан в Москву, где его подвергли суду как мятежника и приговорили к смерти в 1671 году[176].

На следующий год турки вознамерились вторгнуться в Польшу, и царь Алексей отправил посла в Константинополь, чтобы сообщить султану о союзе, который он заключил с поляками и по условиям которого был обязан вооруженной силой поддерживать своего союзника, если тому грозило нападение. И в самом деле, он не только оказал полякам требуемую помощь, но и, ревностно соблюдая союзнические обязательства, одновременно с этим отправил послов ко всем дворам христианского мира, и среди прочих к Верховному Понтифику Клименту X[177], стремясь, в меру возможности, составить лигу против свирепого недруга христианского рода. Все дворы любезно приняли этих послов. В Риме посланники испытали определенные трудности при исполнении церемониала: московский посол отказался целовать туфлю понтифика, указав на то, что подобное унизительное действие недостойно величия его государя. Причина ничтожная, ибо в то время даже и цари не считали для себя зазорным держать стремя Патриарха Российского и помогать ему садиться на коня и слезать с него. Вместе с тем папа не хотел в своем ответе Алексею титуловать его царем, опасаясь, что титул этот на иллирийском наречии[178] означает то же, что на итальянском языке — император. Посол совещался с разными кардиналами, но все эти переговоры закончились ничем — равно как ничем оказались и красивые слова и громкие обещания других дворов. Однако Алексей, совершенно не смущенный этими неудачами, а скорее, наоборот, преисполнившись рвения, решил лично остановить натиск турок: он уже приступил к исполнению своего замысла, когда Господь призвал его к себе в 1675 году[179] в возрасте 46 лет. Алексей был женат дважды. Первая жена его, которая была, как мы уже сказали выше, дочерью Ильи Милославского, родила ему двух сыновей — Федора и Ивана[180], и шесть дочерей[181], среди которых особенно выделялась принцесса Софья[182]. Вторая жена Алексея, бывшая дочерью Кирилла Нарышкина [Cirillo Narischino], родила на свет Петра Великого и принцессу Наталью[183].

Федор унаследовал власть от своего отца в возрасте восемнадцати лет. Он продолжил войну с турками, подавил мятежи и вернул Украину; в конце концов он добился мира с Портой и решил заключить брак, взяв в жены даму из рода Заборовских [Sabarofschi][184]. Свадьбу сыграли в начале 1681 года. Через несколько месяцев супруга умерла, и царь женился во второй раз на другой даме из наизнатнейшего рода по имени Мария Апраксина [Maria Apraxin][185]. Но если первый брак оказался роковым для супруги, то второй — для супруга, которого за несколько дней убила горячка[186]. Этот государь был, бесспорно, одарен великими талантами, о чем свидетельствует, не считая прочего, героический поступок, совершенный им за несколько лет до смерти. Он повелел всем знатным людям государства принести ему подлинные грамоты с указанием их титулов и привилегий — будто бы для того, чтобы подтвердить их. Те послушно явились в назначенный день и принесли эти грамоты царю. Он же, собрав их в огромную кучу, бросил в огонь, горевший в приемной зале, провозгласив при этом, что «привилегии и преимущества отныне опираться будут не на рождение, а на заслуги»[187]. Благородная максима, которую впоследствии в полной мере претворил в жизнь в Российской империи наш Петр.

Однако самым важным доказательством того, что Федор поистине обладал великим талантом к управлению государством, следует считать принятое им решение относительно наследника престола. Он не оставил после себя сыновей; у него было только двое братьев — Иван и Петр. Вполне естественно было бы сделаться его преемником Ивану — первому по старшинству, и казалось, что и сам Федор должен бы отдать ему предпочтение, ведь он был рожден от его матери, в то время как Петр — от мачехи. Однако царь выше всего ставил благо своих народов. Он видел, что Иван, столь же слабый умом, сколь болезненный и немощный телом, не сможет полноценно управлять столь обширным царством. Напротив, глядя на лицо Петра, он заключал по блеску в глазах, по ловкости манер и живости речи, что в теле его заключена душа, рожденная править. Поэтому, вопреки праву первородства и обычаю всех монархий, против ожиданий всего двора, он объявил своим наследником младшего из братьев[188].

Петру было тогда всего десять лет[189]: он родился от брака царя Алексея с Натальей Нарышкиной [Natalia Narischina] 30 мая 1672 года по старому стилю, которого благоговейно придерживаются московиты: в соответствии с более точным, григорианским, стилем это было девятое июня. Все сословия государства, неизменно послушные последней воле царей, беспрекословно признали Петра своим государем, однако властолюбие Софьи, старшей единоутробной сестры Ивана[190], привело к тому, что мудрое решение Федора не было исполнено. Эта женщина, наделенная живым и проницательным умом, желая не только участвовать в управлении государством, но и самой быть государыней, тотчас же замыслила заставить Петра разделить власть с братом: «Если на стороне Петра была последняя воля покойного царя, то на стороне Ивана были законы и обычай всего мира. Если бы на престол удалось посадить обоих братьев, то Петр был бы вынужден уступить первенство Ивану как старшему». Таким образом она надеялась незаметно удалить Петра от государственных дел и взять в свои руки управление страной.

Одновременно с тем, как Софья задумывала этот план, другой властолюбец стремился к той же цели независимо от нее. Это был Хованский [Covanschi], глава Стрелецкого приказа [Camera degli Strelizzi][191] — в России тот, кто занимает эту должность, имеет примерно такие же полномочия и обязанности, как в Турции ага янычар. Намереваясь воспользоваться малолетством Петра и слабоумием Ивана, он распустил слух, чтобы самому завладеть престолом[192], будто царь Федор был отравлен. Подчиненные ему стрельцы собрались, чтобы отомстить за кровь государя, обвиняя придворных, влияния которых Хованский особенно боялся. Ничто больше не могло остановить алчности и жестокости этой солдатни, и меньше чем за сутки улицы Москвы покрылись трупами, дворцы знати были разграблены, лавки купцов опустошены, невиновные перебиты вместе с виноватыми. Царевна Софья, у которой нашли прибежище многие бояре вместе с Патриархом, видя, что дело плохо, оставила дворец и отправилась туда, где мятеж бушевал с особой силой. Ее появления оказалось достаточно, чтобы усмирить недовольство. Однако ей не удалось извлечь из этого никакой для себя выгоды: после того как возмущение улеглось, все дружно поспешили возложить венец [corona] на голову Петра[193], который был призван и объявлен Царем и Государем всея Руси [Czar e Signore di tutte le Russie].

Царевна Софья вынуждена была смириться с тем, чему не могла воспрепятствовать: несмотря на то что ей пришлось узнать на деле, какова польза от действий Хованского, она всё же стала подбивать его и его стрельцов на новый мятеж. Те, подстрекаемые своим начальником, стали угрожать вновь повергнуть весь город в хаос, если им не покажут царевича Ивана. Пришлось уступить и показать его им: тогда они, возложив на его голову другой царский венец, провозгласили его царем вместе с братом. Одновременно с этим бояре были вынуждены сделать царевну Софью регентшей, приставив к ней совет с великим канцлером Долгоруковым [Dolgoruchi] во главе[194].

Казалось, спокойствие было восстановлено. Царевна получила то, что хотела, и не могла рассчитывать ни на что большее, однако властолюбие Хованского не было утолено. Ему казалось, что он может достичь своей цели только посредством новых возмущений, поэтому он продолжил разжигать у своих солдат, которых насчитывалось примерно двадцать тысяч, тот мятежный дух, который он же в них и зародил. Он пустил слух, будто готовится заговор против общественного спокойствия и покушение на жизнь царей. Верные слуги царского дома умолили своих господ укрыть от опасности их священные особы. Они скрылись в Троицком монастыре, прекрасно укрепленном месте, расположенном на расстоянии пятидесяти миль от столицы. Граф Головин [Golovino] собственнолично увез туда царя Петра[195]. Прошло всего несколько дней, и стрельцы вновь восстали, и, принеся множество невинных людей в жертву своей ярости, особенно жестоко расправились они с великим канцлером и его сыном[196]. Подобную наглость со стороны стрельцов царевна Софья должна была публично осадить. Но то ли она не верила, что ей под силу будет их наказать, то ли рассудила, что стоит приберечь их для претворения в жизнь черных замыслов, которые тогда уже вынашивала, — как бы то ни было, она удовольствовалась тем, что обратилась к Хованскому с просьбой, «дабы он сохранил свои войска верными долгу, и заодно поблагодарила его за ревностное служение ее дому»: ведь всю эту резню он-де учинил для того, чтобы отомстить за смерть царя Федора. Между тем сделалось известно, что царя Петра в Троицком монастыре коварно пытались отравить, однако яд благодаря вовремя подоспевшей помощи верных слуг не оказал того вредоносного действия, на которое рассчитывал замышлявший это святотатственное убийство, кем бы он ни был. Тем не менее в членах тела Петра осталась от этого отравления некая склонность к болезни, на протяжении всей жизни его впоследствии проявлявшаяся в некоторых весьма необычных симптомах[197].

Поддержка царевны весьма воодушевила Хованского, который счел, что теперь всё готово для того, чтобы царский венец попал ему в руки — или, по крайней мере, в руки его сына. В царской семье существовал обычай — не выдавать принцесс замуж, а отправлять их для обитания в какой-нибудь монастырь, в котором, правда, они продолжали вести весьма приятную жизнь. Царевна Софья, не желая следовать этому правилу, добилась того, что ей было позволено оставить монастырь под предлогом помощи брату, царю Федору, в его болезни. Свободный дух, царивший при дворе, нравился ей больше, чем суровость монастыря, и она решила не возвращаться в обитель[198]. Для того чтобы жизнь ее при дворе никому не показалась странной, она подговорила других принцесс, своих сестер и теток, оставить монастырское обитание и жить при дворе, как она сама. Хованский счел, что его замысел возвести собственную семью на царский престол может увенчаться успехом, если ему будет придана некоторая видимость законности, и решил женить своего сына на царевне Екатерине [Catterina], младшей сестре Софьи. Он надеялся, что при новом возмущении стрельцов цари будут убиты и тогда народ с готовностью передаст царский венец его сыну ради его супруги. Он опирался в этом своем намерении на пример царя Михаила: ему представлялось, что тот взошел на российский престол лишь благодаря тому, что происходил от княгини из рода древних царей[199]. Поэтому он стал подначивать своих стрельцов совершить чудовищное убийство, постоянно отзываясь об обоих царях в самых пренебрежительных выражениях. Ивана он называл «немощным и слабоумным», а Петра — «ребенком, которому по летам впору питаться молоком кормилицы, а не царствовать». В этих своих речах ко всему этому он добавлял также, что, по всей вероятности, «Петр страдает тем же недугом, что и его братья». Увидев, что царевна Софья благосклонно восприняла прежние его дерзкие поступки, он более не боялся явно обнаруживать свои намерения и без обиняков посватал царевну Екатерину за своего сына. Тогда открылись глаза у Софьи: ей стали ясны цели властолюбивого полководца, однако в свойственном ее природе искусстве притворства она столь преуспела, что ей удалось без труда обмануть Хованского. Она сделала вид, что одобряет его замысел, а в действительности стремилась лишь выиграть время, чтобы успеть принять против него меры. В числе ее советников и сторонников был князь Василий Голицын [Basilio Galizino][200], особа весьма умная и ловкая, лучшая в этом роде из всех, кого только можно было найти в России. Этому министру она открыла свою тайну. Ловкий вельможа посоветовал царевне, не теряя времени, устранить Хованского, повинного уже во многих преступлениях, караемых смертью. Теперь эти двое вместе стали искать средство, чтобы исполнить задуманное[201].

Цари продолжали оставаться в Троицком монастыре. Тут случился праздник св. Екатерины, имя которой носила царевна. В то время и в России распространен был обычай торжественно отмечать праздники святых, имена которых носили цари, царицы и члены царской семьи. И вот начались широкие приготовления к этой церемонии: приглашены были многие бояре и сенаторы, и среди них — Хованский с сыном. Так как царевна Софья готовила задуманное ею в строгой тайне, Хованский ни о чем не подозревал: поэтому он вместе с сыном, без сопровождающих, направился к монастырю. Внезапно путь ему преградил отряд драгун[202] числом около двухсот, и он совершенно неожиданно для себя был схвачен и вместе с сыном препровожден в дом по соседству. Там им зачитали смертный приговор и без промедления обезглавили. Таков был конец первого изменника, злоумышлявшего против жизни Петра, о сохранении которой, как представляется, само Провидение заботилось с особым тщанием[203].

Как только стрельцы узнали о том, что случилось с их вождем, они решили объединиться, чтобы отомстить за его смерть тем, кого они найдут в ней виноватыми, кем бы те ни были. Они отрядами рассредоточились по городу и прежде всего заняли арсеналы и склады, угрожая всё истребить огнем и мечом. Двор сразу же получил известия о случившемся. Задолго до этих событий царь Алексей привлек себе на службу большое число иностранных офицеров и солдат, прежде всего немецких, и образовал из них особый корпус[204], на который многочисленные стрелецкие полки смотрели с пренебрежением и досадой. Князь Голицын посоветовал царевне выставить против мятежников эти иноземные войска, квартировавшие в слободе [Borgo] под Москвой[205]. В Троицкий монастырь вызвали офицеров для дачи им приказаний, которые они должны были исполнить: те поспешили в монастырь, не подумав о том, что они оставляют свои семьи на милость стрельцов. Те, узнав о приказах, которые получили немцы, решили предотвратить уготованное им наказание, напав на их слободу и захватив их жен и детей. Были среди них и такие, кто хотел уничтожить всю слободу огнем и мечом, однако менее жестокие их собратья воспротивились столь варварскому решению и уговорили своих товарищей примириться с двором. Для этой цели в Троицкий монастырь послали нескольких офицеров. Так как вина на них лежала меньшая, чем на других, их выслушали благосклонно, и они добились прощения — на том, однако, условии, что сложат оружие и выдадут властям зачинщиков мятежа. Те сделали даже больше, чем от них требовали: привычные к кровопролитию, они направили свою ярость против тех, кто сам так часто подавал ее пример. Перебив своих полковников и многих других офицеров, они разошлись по домам[206].

Царям больше нечего было бояться, и они отправились обратно в столицу, сопровождаемые знатью и иностранными войсками. Разоруженные стрельцы выстроились вдоль дороги и кланялись в землю, моля о милосердии. Тогда стала ясна великая разница между величием Петра и убогостью Ивана: последний смотрел на происходящее в оцепенении, в то время как Петр, напротив, с подлинно царским величием и видом одновременно суровым и благосклонным давал стрельцам понять, что милость им дарована[207]. Так, сопровождаемые благословениями облагодетельствованных стрельцов и приветственными криками собравшегося народа, цари со всем двором возвратились в Кремль (так у московитов называется царский дворец). Царевна Софья, распоряжавшаяся всем, как полновластная государыня, немедленно произвела князя Голицына в чин великого канцлера[208], который в России, как для других монархиях, соответствует должности первого министра. Голицын взялся за мятежных стрельцов и назначил следователей, которым поручено было собрать точные сведения об их поведении. Тех, чья вина была наиболее тяжелой, приговорили к смерти, остальных отправили в ссылку. Из этих ссыльных образовали четыре полка, которые были расквартированы на четырех концах Российской империи[209]. Великий канцлер распределил все должности, освободившиеся после стольких смертей, между теми, кого он считал наиболее достойным их занять, не обращая никакого внимания на их родовитость. Должность главы Стрелецкого приказа, которую занимал Хованский, была отдана одному искателю удачи по имени Шакловитый [Techelavito][210]. Молодой Голицын[211], двоюродный брат канцлера, был назначен главой Казанского приказа; должности глав остальных приказов были розданы тем, кого скорее можно было считать ставленниками канцлера, чем его коллегами. Всё это навлекло на него ненависть родовитых бояр — ведь отныне они лишены были привилегий, которыми предки их обладали исстари[212].

Конец первой книги

Книга вторая

В Москве заключен вечный мир со Швецией. Царевна Софья силится повредить нравы Петра. Император Германии пытается склонить московитов к союзу против турок. Князь Василий Голицын ведет войну с крымскими тартарами, но возвращается в Москву, не добившись успеха. Софья предлагает ему убить обоих царей, но он разубеждает ее и добивается того, чтобы царю Ивану была найдена супруга. На следующий год[213] Голицын опять предпринимает поход против тартар, и снова безуспешно. Брачное сочетание царя Петра. Софья плетет против него новый заговор. Заговор раскрыт, и Петр заточает Софью в монастыре. Петр упраздняет стрелецкое войско[214] и заменяет его иностранными полками. Он предпринимает осаду Азова и со второй попытки завладевает крепостью. Петр создает в Воронеже [Veroniza] арсеналы и доки для строительства кораблей. Он совершает долгое путешествие и посещает многие дворы Европы. Новый заговор заставляет его вернуться в свои земли, где он проводит в высшей степени полезные реформы.

Так обстояли дела в стране, когда в Москву прибыли послы шведского короля, желавшие возобновить мирный договор с Россией: предыдущий договор был заключен в Кардисе [Cardis] в 1662 году на двадцать лет, и теперь они истекали[215]. Князь Голицын с готовностью откликнулся на предложение шведов и добился того, что Кардисский договор превратился в вечный мир. Оба царя поклялись соблюдать его и отправили в Стокгольм нового посла, чтобы тот принял от шведского короля подобную же клятву. Посол был принят при этом дворе с большим почетом, а Карл XI поклялся соблюдать мир со всеми подобающими случаю торжественными формальностями.

Могущество царевны Софьи и канцлера[216] Голицына после заключения этого договора, который обеспечивал России полное спокойствие на внешних рубежах, еще увеличилось: они безраздельно правили государством и принимали все меры, которые казались им политически целесообразными для удержания власть. Для этого они назначили на наиболее важные должности доверенных людей, отстранив родственников царя Петра по материнской линии и всех других сторонников молодого государя, этой единственной надежды Российской империи[217] и единственного препятствия на пути к осуществлению честолюбивых замыслов царевны. Держась этой нечестивой политики, она пыталась развратить нравы своего брата, раз уж лишить его жизни не было никакой возможности. Под предлогом заботы о брате она позволяла ему обретаться в компании развращенных и беспутных юнцов, стремясь тем самым возбудить в душах подданных отвращение и ненависть к царю[218]. Однако эта недостойная уловка не имела успеха, ибо если семена добродетели в душе Петра и ослабели, то все же задушить их и истребить до конца не удалось. Вместо того, чтобы развратиться примером сверстников, которых сестра сулила ему в товарищи, юноша, напротив, сумел мало-помалу привить каждому из них любовь к тем многочисленным добродетелям, к которым он от природы был склонен. Самой большой его радостью было обучаться самому и обучать своих товарищей, как бы играючи и ради забавы, различным военным упражнениям и механике, и прежде всего — мореходному искусству. Почти каждый день Петр плавал на Переславском озере [Lago di Perislavia][219], что в Ростовском княжестве [Ducato di Rostou]: он делал все, что положено и матросу, и шкиперу, на маленьком суденышке, приказав для этой цели изготовить все необходимое для военного корабля снаряжение. Можно сказать, что именно там он изучил азы этого искусства и вскоре сделался одним из лучших его знатоков.

Приблизительно в это же время мятеж Текели [Techeli], князя Трансильвании[220], и громкие обещания, которые он сделал султану Мехмеду [Maomet] IV[221], стали причиной войны в Венгрии. Император Леопольд[222], оценив пользу от союза с Россией, отправил к царям посла, дабы побудить их взяться за оружие против общего врага христианства. Однако вышло так, что императорский посол не смог исполнить этого поручения, потому что Голицын счел нецелесообразным разрывать перемирие, заключенное еще за двенадцать лет до того с Портой в царствование Федора, и посольство не принесло желаемого результата. Тогда император возложил свои надежды на Польшу. Там в это время еще правил великий Собеский [Sobieschi][223], который в 1676 году заключил с турками не слишком почетный мир, потому что по его условиям под властью Порты оставались важные земли Каменеца [Caminizza][224]. Поэтому для Венского двора было несложно привлечь этого короля к союзу против турок, в одной из статей которого было недвусмысленно сказано, что «следует усердно склонять Царей к вступлению в союз». Христианские державы серьезно рассчитывали на помощь Московии. Польский король также предпринял усилия, чтобы привлечь царей к союзу, но безуспешно. Так продолжалось до тех пор, пока в 1684 году к наступательному, на время войны, и оборонительному, навечно, союзу с Польшей и императором присоединились венецианцы. Тогда польскому послу наконец удалось заключить в Москве договор[225], по условиям которого «за Россией мирным путем было закреплено право на владение Киевом и Смоленском, а Цари со своей стороны обязывались ради восстановления христианской веры в магометанских землях начать войну с турками и тартарами и отправить послов во Францию, в Англию, Данию и Голландию, дабы побудить эти державы объединить силы против магометан». Во исполнение договора граф Шереметев [Seremetov][226] был отправлен в Польшу, а оттуда в Вену; князь Долгоруков [Dolgoruchi][227] — во Францию и Испанию, другие посланники — к другим дворам. Но с искренними намерениями в эту лигу[228] вошел только Папа, когда император, венецианцы и поляки избрали его покровителем их союзного договора.

В Российском Сенате [Senato di Russia][229] было решено, что, пока венецианцы попытаются отобрать у султана Морейское княжество и сковать его действия в Далмации, поляки атакуют его войска у границ Подолии [Podolia] и Волыни [Volinia], а немцы[230] будут держать оборону в Венгрии и Трансильвании, московиты начнут войну в Тартарии и попытаются захватить Крым, драгоценный полуостров в Черном море, который древние называли Херсонесом Таврическим [Taurica Chersonesus]. Князь Голицын принял на себя верховное командование, порученное ему тем Сенатом. Однако, прежде чем выступить в столь серьезный поход, он добился того, что его сын был произведен в бояре в чине великого канцлера[231]. В начале весны[232] он направился в сторону Крыма с войском в триста тысяч человек пехоты и сто тысяч человек конницы[233]. Однако путь оказался сопряжен с таким множеством трудностей, что до границ Тартарии они добрались только к середине июня, но не смогли там закрепиться, потому что тартарский хан[234] приказал опустошить всю страну на пространстве пятидесяти лиг[235], дабы не позволить вражеской армии продвинуться из‐за недостатка средств к существованию — прежде всего воды и фуража. Поэтому военачальнику московитов пришлось изменить план и возвратиться обратно тем же путем, не находя чем прокормить свою армию, которая начала быстро таять из‐за дизентерии и голода. Голицын между тем приказал арестовать атамана [Atman][236], т. е. казачьего генерала, который за переговоры с тартарским ханом был смещен с должности и отправлен доживать свои дни в Сибирь. Этого атамана звали Иваном Самойловичем [Giovanni Samueleviz][237]. Главнокомандующий Голицын поставил на его место[238] знаменитого Мазепу[239], о котором мы расскажем в свое время. Все же нельзя сказать, что этот поход не принес никакой пользы. Ведь ближайшей целью его было помешать тартарам прийти на помощь туркам в Венгрии или в Польше, и цель эта была достигнута. Кроме того, князь Голицын получил возможность исследовать эту территорию и заметить то, что могло бы помочь или помешать россиянам в их будущих походах в Крым. Так, он приметил на реке Самаре место, подходящее для закладки города, который мог бы послужить военным приграничным складом. Этот замысел был воплощен в начале следующего года: город был построен по чертежам голландского инженера и назван Новобогородицк [Novobogrodilla][240].

Когда князь Голицын вернулся ко двору[241], царевна Софья подробно рассказала ему обо всем случившемся в его отсутствие и прежде всего поведала об опасениях, которые вызывало у нее чрезмерное усиление партии царя Петра, во главе которой стояли Нарышкины, т. е. родственники императрицы [Imperadrice][242] — матери Петра[243]. Поэтому бояре, особенно же их сыновья, видя, что именно Петру предназначено стать опорой царства (ибо царь Иван был немощен и телом, и духом), примкнули к Петру, от которого зависела теперь их дальнейшая судьба. Софья боялась, что, если с течением времени эта партия возьмет верх, с ее регентством будет покончено и правление ее прекратится. Властолюбие до такой степени ослепило ее[244], что она не только замыслила в душе своей, но имела даже дерзость предложить своему фавориту пойти на государственную измену: «лишить жизни собственных братьев[245], дабы ей достался царский венец». Услышав это предложение, Голицын изменился в лице, ведь, хотя властолюбив он был не меньше царевны, в нем все же не до конца еще угасло чувство чести. Не зная, как поступить, он, с одной стороны, понимал, что с ним будет, если он открыто отвергнет план, предложенный ему такой норовистой царевной, с другой — думал о том высоком достоинстве, которого может достигнуть он сам и его семья, если поддержит замысел Софьи. Наконец он нашел выход, который, как казалось, примирял властолюбие с добродетелью. Он одобрил, или сделал вид, что одобрил, все цели царевны, но, осудил средства, которыми она этих целей намеревалась достигнуть, объявив их чрезмерно жестокими и опасными. Он сказал, что «к той же цели можно прийти непрямыми путями, пусть и не столь короткими, зато более надежными. Ведь необходимо же принимать в расчет и мнение общества, которое непременно восстанет против самой Софьи, если будет считать ее виновной во внезапной смерти Царей: поэтому ему представляется более подходящим другой путь. Следует дать Царю Ивану супругу, а в случае, если он окажется неспособным к исполнению супружеского долга — а были основания полагать, что так оно и случится, — подговорить жену к тайному совокуплению с кем-то. И тогда выйдет так, что у Ивана появится потомство, а значит, сторонники Петра будут разочарованы и непременно его покинут, а его самого легко будет принудить вступить в монашество. В этом случае они добьются своей цели, ибо телесная немощь Ивана позволит им пользоваться всей полнотой власти. После этого им будет легко известить весь свет о прелюбодействе царицы, объявить ее детей незаконными и лишенными каких бы то ни было прав на царский венец. Вслед за тем они добьются расторжения этого супружества и пострига царицы, уличенной в измене, и подберут Ивану другую жену, от которой не будет потомства. Так царский венец естественным образом окажется на голове царевны, которая заблаговременно назначит на важнейшие должности своих ставленников. Наконец, чтобы привлечь на свою сторону духовенство, лучше всего облечь патриаршим саном игумена Сильвестра[246], человека, способного к самым хитроумным интригам»[247].

Таков был план Голицына, всё же не столь преступный, как замыслы Софьи, однако и отнюдь не невинный, хотя и может показаться, что внешние приличия здесь были соблюдены, — а это и является целью политики, позволяющей скрыть от очей людских самые черные преступления. Царевна Софья, видя и свою выгоду в плане, предложенном ее фаворитом, приняла его без колебаний и предоставила Голицыну самому заботиться о его исполнении. Голицыну оказалось легко убедить царя Ивана жениться. До тех пор цари имели обыкновение выбирать себе супругу из самых красивых дочерей их подданных, которым для этой цели приказывали явиться во дворец. Из тех девиц, которые были представлены царю Ивану, выбор его пал на Прасковью Федоровну [Proscovia Federuna][248], дочь боярина Федора Салтыкова [Fedro Solticof][249], и царь заключил с ней брак со всеми подобающими случаю священнодействиями[250]. Добродетель молодой государыни стала первым препятствием в исполнении преступного замысла канцлера; кроме того, царь Иван не оказался, вопреки всеобщему мнению, бессильным, и царица вскоре сделалась беременна[251].

Партия Нарышкиных, делавшая ставку на царя Петра, легко разгадала замысел царевны Софьи и ее фаворита. После обстоятельных совещаний было решено выдвинуть против канцлера Василия Голицына такого человека, который сумел бы противостоять его чрезмерной власти. Для этой цели они приставили к царю Петру князя Бориса Голицына [Bors Galizino][252], двоюродного брата канцлера. Нисколько не уступая талантами кузену, он сумел за короткое время войти в доверие к своему высокому покровителю[253].

Наступил 1686 год[254], и в Османской империи начались неурядицы: имперские войска заняли ряд важных крепостей в Венгрии[255], а венецианцы в Греции — прекрасный Морейский деспотат [Regno della Morea][256]. Сам Константинополь, столица этой могучей монархии, оказался под угрозой, потому что восставшие янычары низложили[257] Мехмеда IV и поставили на его место Сулеймана II[258], его брата. Поляки не сумели добиться сколько-нибудь значительных успехов. Московиты, ничуть не смущенные скромными успехами предыдущей кампании, начали новые приготовления и под командованием все того же Голицына направились к Тартарии[259], чтобы внезапным приступом взять город Перекоп [Precop], блокировавший проход на Крымский полуостров. Они надеялись найти город беззащитным, потому что были уверены, что хан, его правитель, отправился на подмогу Великому султану [Gran Signore][260] в Венгрию. Но неожиданно навстречу им выступил калга-султан [Sultano Galga], сын хана[261], с большим войском хорошо вооруженных тартар. Ничуть не устрашенные этим, московиты атаковали вражеские войска с такой яростью, что обратили их в бегство. Российские войска пустились в погоню за неприятелем и приблизились на расстояние пяти лиг[262] от Перекопа. Хан, которого его сын своевременно предупредил через гонцов о приближении московитов, стремительно оставив Венгрию, поспешил назад в свои земли и появился в виду противника с сорока тысячами всадников, разделенными на несколько отрядов. И тогда московиты, окруженные со всех сторон тартарской конницей, решили выставить перед своей пехотой заслон из фризских лошадей и гарцевать на них перед пехотными траншеями, тем самым их охраняя. Некоторые отряды тартар решились атаковать российскую конницу: та, испугавшись, укрылась за обозом. Тартары, воодушевленные этим, опрокинули часть войска противника и, без сомнения, разгромили бы его окончательно, если бы боярин Долгорукий [Ruca][263] не подоспел на помощь со своими людьми. Бесстрашие этого военачальника московитов так обескуражило варваров, что те обратились в бегство. В то же время генерал Шереметев на левом фланге перешел в атаку с такой храбростью, что тартары были вынуждены отступить, хотя и сумели захватить некоторую добычу. Тогда мужество вернулось к московитам, и они продолжили движение к Перекопу и, приблизившись к городской артиллерии, приступили к осаде. Хан, который, как и положено хорошему военачальнику, умел использовать в сражении ум не менее, чем руки (Non minus est Imperatoris superare consilio quam gladio[264][265]), сделал вид, будто хочет вступить в переговоры с московитами, и сумел под разными предлогами затянуть дело так надолго, что за это время у противника закончились припасы, и русские, не будучи в состоянии дольше оставаться в этой бесплодной степи, которая, к тому же, была намеренно опустошена самими тартарами, оказались принуждены снова вернуться домой несолоно хлебавши[266]. В связи с этими событиями в Москве из приверженности к лести и бахвальству[267] уже начали готовить публичные празднества в честь победы Голицына над тартарами и изгнания их в Крым за Перекоп[268].

В то время сторонники царя Петра, узнав о беременности царицы Прасковьи[269], убедили главу своей партии, который достиг уже полных шестнадцати лет, также вступить в брак[270]. Царевна Софья предприняла все меры, чтобы расстроить этот замысел, но тщетно[271]. Петр 29 января[272] 1689 года сочетался браком с Евдокией Федоровной [Eudosia Federovna][273], дочерью боярина Федора Лопухина [Fedoro Lapuchim][274], из старинного боярского рода. В следующем году она родила ему сына[275]. Эти меры полностью разрушили планы великого канцлера, в отсутствие которого противная ему партия усилилась настолько и сумела так дискредитировать его действия в качестве министра и полководца, что по возвращении его из похода Петр отказал ему в аудиенции[276]. Для Софьи немилость ее фаворита стала ударом: защищать его от царя означало самой лишиться царской милости, оставить вовсе без поддержки — дать понять всему свету, что все ее планы пошли прахом, а возможно, были попросту выданы посвященными в них людьми в надежде вновь обрести благоволение царя. Эта предприимчивая женщина пустила в ход все средства: подобострастие, лесть, посулы. В конце концов ей удалось добиться того, что царь Петр допустил Василия к целованию руки, хотя большой пользы ему в том и не было, потому что пришлось проглотить горькие упреки, от которых ему нечем было оправдаться[277]. Однако царевна нашла в себе силы на новое предприятие: чтобы полностью оправдать в глазах публики своего фаворита, она стала просить у царей позволения вознаградить всех тех, кто хорошо послужил родине в последнем походе. Единственной ее целью было собрать вокруг себя значительное число сторонников за счет того самого государя, которого она собиралась устранить. Царь Петр, начавший уже понимать, что значит править государством, воспротивился этому намерению, указав на то, что желательно было бы сначала ему внимательно изучить заслуги, а уж после раздавать награды. Однако Софья совершенно этого не хотела, потому что ее целью было представить оказанные благодеяния как собственную заслугу. Поэтому она с такой настойчивостью и энергией упрашивала братьев, что вынудила Петра позволить ей действовать так, как ей было угодно[278].

Добившись этого позволения, Софья составила перечень дарений вместе с Голицыным: он был во главе списка. Голицын получил полторы тысячи крестьянских дворов в разных краях. Щедрые подарки получили и другие бояре из партии царевны. Офицерам достались подарки в соответствии с чином каждого из них — ей удалось облагодетельствовать даже совершенно не ждавших этого некоторых господ, чтобы привлечь их на свою сторону. Щедроты эти произвели два различных последствия. Унижение, которое царевне пришлось испытать, чтобы добиться разрешения их проявить, заставило ее задуматься о том, насколько ограниченна ее власть, и она не без оснований заключила, что вскоре ей предстоит лишиться ее окончательно. Всё это не могло не показаться весьма обидным даме, которая привыкла полновластно распоряжаться всем со времен болезни царя Федора, не встречая ни малейшего сопротивления. В то же время у царя Петра и его приближенных открылись глаза, когда они увидели щедрость, с которой царевна расточала милости людям всех чинов и званий, и им стало ясно, сколь многочисленно и могущественно ее окружение, к тому же возраставшее с каждым днем. Особенно их беспокоило то, что на ее сторону склонялась основная часть войск, и прежде всего стрельцы.

Каждая сторона оценивала ситуацию по-своему, и каждая предприняла шаги, чтобы упредить другую. Нарышкины здраво рассудили, что рискуют потерять все, если попытаются одним ударом сокрушить власть царевны и канцлера, и решили действовать окольными путями. Царевна, внимательно следившая за всем происходящим, поняла, что на руинах ее могущества Петр выстраивает собственную власть, которую уже несколько раз применил против нее самой и многократно — против ее клики. И вот, не сомневаясь в том, что в конечном счете будет отстранена от власти, если позволит всему идти своим чередом, она начала уже раскаиваться в том, что последовала слишком осторожным советам Голицына. Она пригласила фаворита в свои покои и, преувеличивая степень нанесенного ей братом оскорбления, когда тот отказался предоставить канцлеру аудиенцию и долго не хотел позволить ей раздать столь малые награды, отчетливо дала ему понять, что «он станет первой жертвой надвигающейся катастрофы, если будет медлить и дальше». Министр, который был не менее догадлив, чем царевна, не мог отрицать, что ее предположения не были лишены оснований. Он мог бы, однако, указать ей на то, что именно их властолюбие стало причиной того, чего они теперь так опасались, и что они не навлекли бы на себя всех этих бед, если бы удовольствовались тем высоким положением, которое уже прежде занимали. Однако, хотя Голицын и не был так жесток, как царевна, властолюбием он ей не уступал: некоторые думали, что он собирался обмануть ее и, женившись на ней, чего она и сама хотела, возвести на престол своих сыновей от первого брака[279], а не тех, которых могла бы родить ему Софья. Как бы то ни было, Голицын заранее одобрил любые действия царевны, изъявив готовность поддержать ее во всем, что она намеревалась предпринять, исходя из того, что она скорее согласится погубить своих братьев, чем вернуться в монастырь. Понимая, что замысел Софьи не так легко исполнить, как ей казалось, министр решил тайно отправить в Польшу своего сына и часть своих сокровищ[280]. Однако, в силу той естественной склонности, которая заставляет людей спешить с исполнением тех дел, к которым у них нет охоты — insita mortalibus natura propere sequi, quae piget inchoare[281][282], — нетерпеливость Софьи не оставила Голицыну времени для исполнения его осторожного замысла.

Царь Петр находился в замке неподалеку от Москвы[283], пока Софья плела против него чудовищный заговор. Призвав к себе вероломного Шакловитого, который сменил Хованского на посту главы Стрелецкого приказа, она поручила ему убить не только самого царя Петра, но и его мать, жену и большую часть родственников и приближенных. С готовностью приняв это нечестивое поручение, убийца поспешил в стрелецкие слободы и, отобрав самых решительных из числа своих подчиненных, раскрыл им тщательно продуманный план, который предстояло той же ночью исполнить, обещая, что добычей их станет имущество убиенных, — ибо такие посулы склоняют души низкие и продажные к самым отвратительным злодеяниям. Однако среди стрельцов нашлись двое, которых привела в ужас мысль о том, чтобы обагрить руки кровью своего государя. В строжайшей тайне поспешили они к замку, где пребывал в то время царь Петр, и в подробностях рассказали ему о заговоре, сплетенном против него. Петр не решался верить в столь великое вероломство сестры и собственных войск; однако, так как важность дела не давала ему покоя, он тотчас отправил в Москву одного из своих дядьев по матери вместе с князем Борисом Голицыным, чтобы точнее узнать положение вещей. Едва проделав половину пути до столицы, эти двое издалека увидели стрелецкие полки, быстро шедшие к Москве во главе с Шакловитым, который не преминул бы схватить их обоих, если бы они вовремя не свернули на другую, более короткую дорогу и не бросились бы в ноги своего государя, уверяя его в том, что опасность и вправду близка. В то время Петр совещался с самыми преданными из своих домашних о том, что ему следует предпринять, однако известие о быстром приближении войск Шакловитого не позволило ему продолжить совет. Как за восемь лет до того, когда граф Головин[284] спешно вынес Петра на руках и перевез его в Троицкий монастырь, дабы спасти от только что открывшегося ужасного заговора[285], так и теперь ему пришлось в большой спешке сесть в карету вместе с матерью и супругой[286], беременной и едва одетой, и со всем своим двором бежать в тот же Троицкий монастырь[287] — как нам уже приходилось говорить, место, защищенное весьма надежными укреплениями. Шакловитый, заявившийся со своими разбойниками в замок[288], был крайне обескуражен, узнав, что царь Петр со всем двором[289] только что удалился в большой спешке. Он не сомневался, что его предали. Поэтому он скрыл свое истинное намерение, объяснив, что прибыл раздать жалованье солдатам, охранявшим замок, и в смятении возвратился к царевне[290].

Эта неудача, которая привела бы в замешательство любого другого человека, никоим образом не смутила Софью. Она решила вести себя так, будто ничего не знала о случившемся в замке и в Троицком монастыре. Князь Голицын убеждал ее бежать с ним в Польшу. «Это означало бы, — ответила она, — постыдным образом бросить игру и признаться в преступлении, в котором нас хотят обвинить. Пусть первый удар пришелся мимо — у нас довольно еще времени, чтобы нанести новый, только на сей раз я все возьму на себя. Если нам удастся подчинить себе царя Ивана, то мы сможем делать всё, что будет нам угодно, от его имени. Петру останется довольствоваться лишь половиной власти. На моей стороне стрельцы, и благодаря щедрым подаркам мне удалось приобрести столько сторонников, что лучшие люди империи во мне кровно заинтересованы». Голицын, видя, что Софья тверда в своем решении, по необходимости принужден был смириться со всем тем, что могло воспоследовать из ее намерений, сам став жертвой упорства своей покровительницы. Правда и то, что при дворах государей путь лежит через постоянные опасности к смертельной угрозе для чести и жизни. In Principum Curiis per pericula ad grandius periculum pervenitur[291][292].

На следующий же день в Москве стало известно о том, что произошло в замке. Софья изобразила гнев и изумление, всеми силами выказывая желание видеть брата в безопасности. Она воображала, что ей удастся этими уловками обмануть людей и свалить на кого-нибудь другого вину в столь гнусном преступлении. Однако боярин, посланный Петром[293], быстро дал ей понять, что при дворе все уже известно. Он не пожалел в ее адрес горьких упреков от имени царя и не убоялся даже назвать ее «изменницей и предательницей». Софья дерзко ответила, что «не заслуживает подобных обвинений, что брат ее был обманут, что все это смятение произошло лишь от панического страха и что боярин чинит ей тягчайшую обиду, почитая ее до того подлой и низкой, что будто бы она могла злоумышлять против жизни родного брата своего и государя, чьи владения с такой заботой сохраняла для него во время его малолетства».

Пока царевна пыталась таким оправдаться, Петр решил известить бояр и всех знатных людей об опасности, которой подвергся, и одновременно побудить тех, «кому дорога его жизнь, явиться к нему в Троицкий монастырь»: этого было достаточно, чтобы весь свет собрался в монастыре[294]. Посовещавшись с доверенными лицами, Петр приказал канцлеру Голицыну[295] явиться в Троицкий монастырь, но этот несчастный отказался под предлогом, будто «царь Иван хотел оставить его при себе». Софья, увидев, что дело принимает серьезный оборот, попыталась заручиться поддержкой стрельцов и привлечь на свою сторону младших офицеров, которые в подобных случаях имеют большее влияние на подчиненных, чем полковники. Ей удалось вовлечь в свою партию и царя Ивана, убедив его в том, что «всю вину хотят свалить на него и что единственной целью Петра было сосредоточить всю власть в своих руках, отняв ее у Ивана, и править одному». Хотя простота Ивана и не позволяла ему живо реагировать на слова сестры, всё же, поддавшись на уговоры царицы, своей супруги, и Голицына, он в первый и, может быть, единственный раз в своей жизни лично отдал приказ стрельцам «оставаться при нем во дворце и не исполнять никаких приказаний брата, пожелавшего сеять смуту в государстве». Эти слова Софья перетолковала на свой лад, добавив, что «дерзнувший ослушаться заплатит жизнью»[296]. Вот как гармонии доброго правления вредит пребывание в одном государстве нескольких государей и насколько прав был царь поэтов[297], когда утверждал, что в монархиях может быть только один суверенный правитель.

Οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη: εἷς κοίρανος ἔστω. Non est complures regnare bonum, imperet unus[298][299]. Этот принцип никак не бросает тень на аристократические республики, ведь в них также суверен всегда один, а именно — весь Сенат в целом. Дело не обстоит так, что в них столько же суверенов, сколько сенаторов. Стрельцы, получившие от царя Петра приказ направиться в Троицкий монастырь, не знали, к какой партии примкнуть. Шакловитый, их командир, приказал им остаться в Москве, однако значительное их число не подчинилось и в беспорядке направилось к Троицкому монастырю: их примеру последовали остальные, за исключением самого Шакловитого и нескольких других, замешанных в нечестивом заговоре. Софья не пала духом и, надеясь утишить гнев брата, решила отправить к нему для переговоров двух своих теток, сестер царя Алексея[300], которые, подобно ей, оставили монастырь ради удовольствий придворной жизни. Она научила их тому, что следует сказать, дабы уверить Петра в ее невиновности и «переложить ответственность на властолюбивых советников, искавших выгоду в раздорах в императорской семье, за все те напраслины, которые на нее возводятся, более же всего за страшное обвинение в покушении на жизнь брата, каковое обвинение было столь же ложным, как и то, которое возводили на нее раньше в связи с заговором Хованского». Царевны, не теряя времени, направились в монастырь и бросились к ногам племянника, умоляя его «не верить лживым слухам, злонамеренно распускаемым с целью поссорить его с сестрой». Они добавили, что «она пришла бы и сама, если бы не боялась чрезмерного влияния ее врагов на умонастроение Его Величества, однако готова изъявлением полной покорности показать, сколь почитает власть брата, чья жизнь ей дорога не менее ее собственной». Петр выслушал своих теток весьма терпеливо, однако затем наглядно продемонстрировал им достоверность обвинений, выдвигаемых против Софьи. Тогда те, ужаснувшись, заявили, что «не желают возвращаться в Москву, а лучше умрут здесь, с Петром»[301].

Известие о неудачном исходе посольства повергло Софью в состояние полного смятения, и тем не менее, решив испробовать все доступные средства, она прибегла к заступничеству Святой Церкви. Она знала, что Патриарх Российский пользовался непререкаемым авторитетом не только у народа, но и у царей. Итак, она отправилась к этому предстоятелю и в таких красках расписала свое положение, что тот согласился ходатайствовать о ней. Это был старец, почитаемый за свои седины не меньше, чем за святость жизни. Имя ему было Адриан, и он был десятым Патриархом Российским[302]. Царь и весь двор приняли его со всем подобающим почтением[303]. Патриарх стал было говорить государю обо всем, что могли внушить ему христианская нравственность, долг по отношению к родным, интересы государства и необходимость поддержания добрых отношений в императорской семье. Однако государь пресек его речь и раскрыл во всех подробностях коварный заговор, тщательно продуманный и почти удавшийся, и заставил его окончательно умолкнуть, рассказав о том, что сам Патриарх должен был стать одной из жертв и что на патриаршем престоле его должен был сменить игумен Сильвестр. Добрый старец, испугавшись, умолк и решил остаться при дворе Петра, увеличив тем самым число его сторонников[304].

Софья, лишившись и этой надежды и не зная, на кого еще положиться, решила сама попытаться оправдаться перед братом, предварительно заперев во дворце полковника Шакловитого[305] с несколькими стрельцами, более всех замешанными в преступлении, чтобы при необходимости выдать их брату и ценою их голов купить примирение. Итак, она направилась в Троицкий монастырь скорее как повинная, чем как царевна по крови, в сопровождении канцлера Голицына, великого казначея и незначительного числа своих сторонников. Петр, узнав о решении Софьи, тотчас отправил ей навстречу одного из своих придворных[306], чтобы сообщить от своего имени, что в Троицком монастыре она принята ни в коем случае не будет и должна вернуться обратно. В большом смущении она исполнила этот приказ. Голицын же продолжил путь[307] и у ворот монастыря был арестован и посажен под стражу. Петр, желая законным порядком привлечь к суду всех причастных к злодейскому заговору, отправил в Москву отряд из трехсот солдат во главе с полковником[308] для ареста изменников, имена которых были внесены в особую роспись. Когда этот офицер прибыл в Москву, он первым делом потребовал у Софьи выдать начальника стрелецкого. Софья пыталась возражать, но полковник, которому были даны точные указания, заставил ее понять, что не посмотрит на ее царский сан, если она без промедления не исполнит приказа царя. После этих слов Софья, не понимая, что еще можно сделать, выдала на верную смерть того самого человека, которому за несколько дней до того раздавала самые щедрые посулы. Она не осознала, что, выдавая Шакловитого, дает врагам неопровержимые свидетельства своей виновности, а если бы она устроила ему побег, то оказалось бы невозможно уличить ее в подобных преступлениях. Как только начальник стрелецкий с сообщниками оказался в руках полковника[309], их заковали в железа и привели в Троицкий монастырь. Шакловитого сразу же поставили перед коллегией судей, назначенных нарочно для этой цели. Те четыре часа подряд допрашивали его с большим тщанием, однако, так как тот решительно отказывался открыть истину, пришлось подвергнуть его пытке. Несчастный не смог вытерпеть мучений и, понимая, что сказать правду для него будет не лучше, чем скрывать ее — Juxta periculoso ficta seu vera promeret[310][311], — после нескольких ударов, нанесенных ему палачом, признался в том, что получил задание убить царя Петра вместе с его матерью, женой и дядьями. После этого признания его увели обратно в тюрьму, дали перо и бумагу, и он составил подробный отчет о заговоре, рассказав также и о том, кто подтолкнул его к столь чудовищному злодеянию. Признания других арестованных подтвердили слова начальника стрельцов, после чего осталось только вынести приговор. Шакловитый был осужден к колесованию: ему отрубили сначала руки и ноги, а потом и голову. Подобным же образом были казнены двое стрельцов, которые должны были стать исполнителями святотатственного убийства. Некоторые из заговорщиков были приговорены к вырыванию языка, прочие к изгнанию[312]. Что касается великого канцлера, то потребовалось заступничество князя Бориса, приходившегося ему двоюродным братом и пользовавшегося доверием царя, дабы ему сохранили жизнь. Вместе со всем семейством его выслали на самую далекую северную окраину Российской империи, близ полюса, а имение его было отписано в казну[313].

Оставалось наказать Софью, главную зачинщицу заговора, однако Петр, считая недопустимым бесчестить единокровную сестру, решил последовать максиме императора Тиберия[314], согласно которой государи должны скорее покрывать постыдные дела своих родственников, чем о них рассказывать: Ob externas victorias sacrari signa: domestica mala tristia operienda[315][316]. Он ограничился тем, что попросил ее покинуть дворец и удалиться в монастырь, который она сама выстроила близ Москвы[317]. Софья не хотела подчиниться и надеялась выиграть время, чтобы осуществить другой свой план: удалиться в Польшу под защиту польского короля. Однако царь, оповещенный об этом плане, направил строгий приказ начальнику стрелецкому[318] доставить ее силой в монастырь. Приказ был исполнен, а монастырь был окружен стражей во избежание визитов. Таков был конец регентства Софьи, дамы выдающихся способностей, но чрезмерно властолюбивой. Сам Петр, хорошо ее знавший, высоко ценил ее таланты. Он, конечно, ошибся в ней: не довольствуясь достигнутым ею высоким саном, она дерзнула посягнуть на большее, чем ей было позволено, и не побрезговала использовать для этой цели самые гнусные и нечестивые средства. Этот недостаток считают возможным извинять те политики, которые говорили, ссылаясь на Плутарха, что если законы правосудия и могут вообще нарушаться, то только для стяжания высшей власти: Si jus aliqua causa esset violandum, Imperii causa violandum foret[319][320].

Через два дня после отстранения царевны Софьи Петр вернулся в Москву[321] вместе с супругой и со всем двором словно бы триумфатором во главе войск во всеоружии. Царь Иван, взиравший на все эти события с полным безразличием или, скорее, с естественным для него бесчувствием, вышел навстречу брату: они обнялись и, обменявшись обещаниями взаимной дружбы и согласия, отправились каждый в свои покои. С того момента имя царя Ивана мы находим лишь в заглавиях государственных указов, вплоть до самой его смерти, последовавшей шесть лет спустя. Именно от раскрытия вышеописанного заговора можно считать начало правления Петра Великого[322], который именно тогда, будучи восемнадцати лет от роду, взял в свои руки бразды правления.

Князь Борис Голицын безраздельно пользовался благоволением царя, однако Нарышкины, которые ввели его во власть для того, чтобы уравновесить влияние канцлера Василия, начали осознавать, какую ошибку они совершили, увидев, что он распоряжается всем столь же полновластно, как его двоюродный брат. Так он стал при дворе русских царей тем же, чем Виний[323] был в Риме: quanto potentior, eo invidior[324][325]. Поэтому они начали предпринимать такие действенные меры и пустили в ход такие средства, что Петр в конце концов уступил просьбам матери и ее родни и пообещал удалить его от двора. Борис, узнав об этом, решил упредить развитие событий и уехал в свою вотчину, ни с кем не прощаясь. Вскоре после этого царь пригласил его обратно ко двору, но он не смог долго противостоять интригам противной партии. И вот, после того как Борис окончательно впал в немилость, в ранг первого министра был возведен Лев Нарышкин [Leone Narischino][326], брат царицы-матери и дядя царя Петра[327].

В то время Петр держал при себе нескольких способных иностранцев, которым он безраздельно доверял и манерам которых подражал, полагая их нужными для вящей цивилизации своего народа, о которой он постоянно думал с юных лет. Среди этих иностранцев особенно выделялся господин Лефорт[328], который из своей родины, Женевы, отправился в Амстердам, чтобы обучиться торговле[329]. Потом, однако, он занялся военным делом и переехал в Данию[330], а оттуда в Россию[331], где московиты приняли его на военную службу[332][333]. Он был назначен командовать отрядом гвардейцев[334], сопровождавших царя Петра, когда во время мятежа Хованского его укрывали в Троицком монастыре[335], и имел счастливую возможность познакомиться с этим государем в молодости. Очарованный его умом, Петр с тех пор постоянно держал его при себе и питал к нему особенную любовь и уважение[336]. Он любил беседовать с ним о нравах и обычаях других народов Европы, об устройстве их армий, торговле, навигации, гражданском благозаконии и богатствах: именно по его совету Петр приказал построить на Переславском озере маленькое парусное суденышко, оснащенное пушками, в форме военного корабля, на котором он обучался азам морского дела, о чем мы уже упоминали выше[337].

Проницательный Петр заметил неизменную склонность стрельцов к мятежу и заговорам против его особы и решил устранить эту угрозу, упразднив эти войска, в чем-то напоминающие римских преторианцев или янычаров Великого султана. Стрельцы были, собственно говоря, регулярной[338] пехотой царей, численность которой обыкновенно составляла тридцать тысяч солдат, и расквартированы они были в Москве и окрестностях[339]. Так как они пользовались многочисленными привилегиями, то немалое число жителей столицы стремились зачислиться в эти войска ради этих привилегий. Петр, решив заменить стрельцов другими пехотными полками, начал постепенно готовить реформу. Сначала он создал маленький отряд из пятидесяти солдат, независимый от стрелецких полков и состоящий по большей части из иностранцев. Он желал, чтобы солдаты этих полков носили немецкое платье и обучались военному делу на немецкий манер под командованием упомянутого господина Лефорта[340]. Ради поощрения этих новых войск Петр сам в них стал служить сначала барабанщиком, потом капралом, а затем сержантом, пока не достиг чина капитана. Тогда он стал командовать этими солдатами нового строя, часто проводя с ними упражнения, на которые приходили поглазеть также и стрельцы, не понимавшие, что из этого скромного воинства однажды образуется могущественная армия, которая приведет их самих к гибели. Иностранные офицеры, состоявшие на службе Его Величества, набирая рекрутов, привезли в Россию из разных стран, в особенности из Германии, большое число храбрых солдат, к которым присоединилось также некоторое количество россиян, так что малый отряд, постепенно возрастая в числе, превратился в батальон, потом в полк, а затем образовалось несколько полков: так возникла своего рода семинария для подготовки войск, которые царь потом использовал против турок и шведов, как мы увидим далее.

В это время продолжалась война между союзниками и османами, однако отношения между поляками и московитами не были вполне искренними: они не доверяли друг другу и смотрели друг на друга с взаимной ревностью. Турки, прекрасно зная о недоверии между двумя враждебными им странами, решили взрастить его еще более и отправили в Польшу делегацию, сумевшую внедрить в умы поляков подозрение в том, что Россия тайно готовит сговор с Портой против Речи Посполитой [Repubblica di Polonia]. Делегаты дали понять, что такие переговоры Голицын повел уже с год назад с посланником Великого султана. Поляки, не питавшие к России симпатии, легко поверили этому и заявили делегации, что готовы замириться с турками на умеренных условиях. Такую же операцию турки проделали у царя Петра[341] против поляков, добившись успеха: государь, поверив в тайные переговоры между Польшей и Турцией, решил более не тревожить Тартарию и направил в Варшаву [Versavia] посланника с наказом добиться точных разъяснений[342]. Турецкие делегаты, убедившись, что посеянные семена раздора дают добрые всходы, удалились домой. В итоге неверные, воспользовавшись этой ситуацией, ввели три больших войска в Венгрию. Одно из них, состоявшее исключительно из тартар, опустошало все дотла.

Император[343], уяснив оттоманские хитрости при дворах России и Польши, отправил в Москву к царю Петру господина Книтца [Knitz][344], который убедительно доказал этому государю ложность измышлений турок насчет их сепаратного мира с поляками: напротив, польский король лично готов возглавить войско против общего врага. Не вполне убежденный, царь решился-таки выслать свою армию в Тартарию; поляки же с необыкновенной медлительностью выступили уже к самому окончанию кампании, что позволило оттоманам получить в Венгрии весомые преимущества против императора. Все это побудило императора отправить в Москву барона Курцена [Kurzen][345], дабы убедить царя Петра ввести в дело крупную армию, потому что необходимость в этом была уже неотложной, и употребить ее против тартар, чтобы те, скованные боевыми действиями в своей стране, не смогли идти на помощь Великому султану. Диван, узнав о цели этого посольства, решил отправить к государю России другое посольство с предложением мира на выгодных условиях. Тартарский хан присоединил к послу Порты нескольких своих делегатов. Таким образом, во дворе России живо нуждались обе стороны: стало казаться, что победа останется за тем, кого поддержат московиты. Царь, однако, без колебаний принял сторону христиан против неверных.

Между тем, хотя царевна Софья и была удалена под крепкой стражей в монастырь, куда никого не пускали, она, однако, по-прежнему оказывать огромное влияние на происходящее при дворе и в провинции, где у нее было немало тайных сторонников. Каждый день обнаруживались новые заговоры, направленные против реформ, которые стал вводить царь. Вот как враждебно люди склонны смотреть на те меры, которые ради их собственного блага осуществляет предусмотрительный правитель.

Один из такого рода заговоров раскрыл для царя Петра Даниил Меншиков [Daniele Menzicof][346], который в то время был простым пирожником в царском дворце[347]. Однако природа наделила его многими дарованиями, которые сделали его достойным лучшей участи. Это был юноша приятной наружности и глубокого ума, весьма проницательный, красноречивый и обходительный, несмотря на низкое происхождение. Продавая пироги придворным, он не раз узнавал о разного рода заговорах против особы государя. Этого оказалось достаточно для того, чтобы царь стал безраздельно ему доверять. Петр сурово покарал изменников и сделал юного Меншикова одним из своих конфидентов[348].

В это же время произошло приятное для царя событие: из Китая возвратился, после двухлетнего отсутствия, русский посол[349]. Цари с давних пор имели обыкновение время от времени отправлять ко двору китайских императоров своих послов, во-первых, для подтверждения мирного договора, а во-вторых, для поддержания торговых отношений, приносивших России великую пользу. В 1692 году царь Петр также пожелал отправить посольство ко двору Канси [Cum-Y][350], правившего тогда в Китае, чтобы сообщить ему о восхождении своем на престол и заверить его в своем искреннем желании сохранить добрые отношения между двумя империями. Это поручение он возложил на одного датского дворянина по имени Эверт Избрант [Eberto Isbrand][351], за несколько лет до того поселившегося в Москве. Посол отправился в путь в марте в сопровождении всего лишь двадцати двух человек[352] и к концу сентября добрался до окрестностей той великой стены, которая отделяет Китай от Великой Тартарии[353]. Все путешественники единогласно описывают эту стену как необыкновенное строение, длина которого достигает тысячи пятисот итальянских миль, толщина — пятнадцати локтей, высота — тридцати локтей[354]. Мы знаем из истории Китая, что одиннадцатый император из числа правивших этой страной, по имени Ши Хуанди [Oambi][355], построил ее за двести пятьдесят лет до Рождества Христова[356] для того, чтобы поставить преграду набегам тартар — народов, обитавших у северных границ Китая. Этот государь взял от каждых десяти жителей своей империи по три работника и завершил возведение стены за пять лет. Русский посланник был принят китайским императором со всеми подобающими почестями и, исполнив возложенные на него поручения, выехал из Пекина весной и достиг окрестностей Москвы в последние дни января 1694 года[357]. Невозможно передать, с какой радостью принял его царь Петр: не в силах дожидаться, пока тот доберется до дворца, он сам встретил его за городом, чтобы выслушать его рассказ обо всех подробностях его путешествия и результатах переговоров. Так сильна была в нем жажда узнать чужие страны и жизнь иноземных государей[358].

Среди других вещей он вынашивал дерзкий замысел построить флот. Хотя в стране его был выход к трем морям: Каспийскому [Caspio], Черному [Nero] и Балтийскому [Baltico], — порт был только на Каспии, однако его невозможно было превратить в центр такой большой торговли, какую Петр хотел развить в своем государстве. Так как условия мира, который в канцлерство Василия Голицына был заключен со Швецией, не позволяли Петру продвинуться на Балтике далее Ладожского озера [Lago Ladoga], ему оставалось только Черное море. Однако было ясно, что на берегах этого моря турки не позволят ему закрепиться и, даже если бы ему удалось построить там флот, те никогда бы ему не позволили пройти через Пропонтиду[359] и Дарданеллы, дабы достичь Архипелага и торговать в Средиземном море. В результате Петр решил обратить свои взгляды к этим территориям и выбрал город Воронеж, чтобы там построить первые в России корабельные верфи[360]. Итак, воспользовавшись возможностью обратить себе на пользу настойчивые просьбы императора римлян[361], он решил завоевать Азов [Azof], или Азак [Azach][362], которые древние географы именовали Танаисом[363], потому что город этот располагался при впадении реки Танаис в Меотское озеро [Palude Meotide], у современных географов носящее имя Забакского моря [Mare delle Zabacche][364]. Азов очень выгодно расположен и хорошо укреплен, но главное его преимущество — порт, и поэтому царь придавал ему большое значение, ведь контроль над ним позволяет, с одной стороны, держать в узде крымских тартар, совершавших постоянные набеги на рубежи Московии, а с другой — сделать этот город центром замышляемой торговли.

В 1695 году в борьбе сошлись два могущественнейших монарха Европы: Петр I и Мустафа II[365]. Мустафа, преемник Ахмета III[366], своего дяди, выступил в поход против Венгрии. Петр, которому шел в то время двадцать третий год, направился к Азову[367]. Так как городом этим владели турки, они, хоть и застигнутые врасплох, сумели доставить туда столь значительные подкрепления, что это позволило осажденным совершать частые вылазки, доставлявшие немало хлопот московитам. Царь Петр, страстно желавший стяжать славу в своей первой военной кампании, был повсюду, за всем следил, всем распоряжался. Его войска неоднократно вступали в стычки с осажденными и неизменно выходили из них победителями: они начали уже захватывать сам город, когда один изменник по имени Яков [Jacob][368] обратил весь успех в ничто. Он командовал артиллерией, однако, получив выговор от какого-то российского боярина, под началом которого он служил, решил отомстить: запечатал ночью дула всех орудий[369], перебежал к неприятелю и рассказал паше обо всем содеянном. Паша, пользуясь сведениями, которые сообщил ему изменник, решил со своими людьми предпринять решающую вылазку. Московиты, удивленные тем, что не получают никакой поддержки от своей артиллерии, дрогнули, и этим не преминули воспользоваться неверные. Напрасно царь и его генералы пытались воодушевить свои войска и отразить натиск врага. Не было никакой возможности восстановить в войсках порядок, и турки учинили страшный разгром, заставивший благоразумного царя полностью изменить стратегию осады. После этой неудачи Его Величеству показалось невозможным в текущей ситуации захватить этот город, и он счел необходимым вернуться в столицу, надеясь во время следующей кампании исправить ошибки предыдущей[370].

Сделав вывод, что поражение его связано прежде всего с недостаточным числом кораблей[371], которые могли бы помешать оттоманам доставлять подкрепления по воде, Петр дал приказ инспекторам, находившимся по его распоряжению в Воронеже, подготовить для следующей кампании как можно больше крупных и малых военных кораблей. И в самом деле, повелев доставить в кратчайшие сроки все необходимые материалы, Петр смог с удовлетворением видеть, как на воду было спущено значительное число кораблей различного водоизмещения, не считая военных судов, оснащенных тридцатью пушками[372]. Этот флот был построен на реке Воронеж [Voroniz]: спустившись по ней до Танаиса, царь дал смотр флоту и нашел его соответствующим своему замыслу, насколько позволяли обстоятельства времени, места и малочисленность работников. Сухопутное войско в 1696 году было еще сильнее, чем в году предыдущем[373], была усилена и артиллерия — увеличено число пушек и мортир. Генералы Шереметев и Шеин [Schein][374], оба московиты из знатнейших семей, занимали в этой армии командные посты: из числа иностранцев наибольшим доверием царя пользовались Лефорт и Гордон[375].

Когда войска подошли к Азову, Петр пожелал оставить за собой командование флотом[376], генералу Гордону было поручено руководство осадой, а маршалу Шеину общее командование всей армией. Эти три поста принесли равную славу всем троим их занимавшим, однако царю принадлежала доля и в славе двух других военачальников: не в том смысле, о котором говорил римский ритор, что генералу принадлежит слава его солдат[377][378], — но и в соответствии с реальным его вкладом в победу. Он поспевал повсюду, всем давал указания с такой неустрашимостью и таким благоразумием, что лучше не могли бы распорядиться и самые опытные военачальники. Осада продлилась около двух месяцев: за это время турки и тартары пустили в ход все средства, чтобы заставить неприятеля отступить или по меньшей мере доставить подкрепление в осажденный город. Великому султану удалось усилить тартар крупным отрядом, собранным специально для отправки на подмогу крепости. Турки в соединении с тартарами выступили навстречу русским войскам, собираясь атаковать. Генерал Шеин, окруживший свои войска небольшими шанцами, не ожидал нападение врагов на свой лагерь: несмотря на это, он, во главе своей кавалерии, пусть по численности и серьезно уступавшей кавалерии вражеской, атаковал неверных с такой решимостью, что отбросил их и рассеял[379]. Им удалось вновь соединиться, однако Шеин новой атакой учинил среди них такой разгром, что до самого конца кампании как тартары, так и турки дерзали появляться только в виде летучих отрядов, при благоприятной возможности беспокоивших обозы[380].

После неудачи с подкреплениями турки решили попробовать, не сумеют ли они добиться большего успеха на море, нежели на суше. В Кафе [Caffa][381], приморском городе, расположенном в Тартарии[382], у них был крупный флот, состоявший из галиотов и малых кораблей, прекрасно подходивший для доставки в город подкреплений и продовольствия. Так как туркам удалось проделать этот путь в прошлом году, они тешили себя надеждой, что им удастся повторить его и в этом. Однако Петр, вовремя предупрежденный об их намерениях, ловким маневром разрушил все их планы. Он укрыл часть своего флота за островком в устье реки, а сам остался командовать другой частью флота. После этого он всеми способами стал отвлекать на себя внимание неприятеля, делая вид, будто отступает и собирается плыть вверх по реке. Эта уловка привела к желаемому результату. Обманутые турки устремились в погоню за отступавшими. Тогда российские корабли, затаившиеся под прикрытием острова, выйдя из засады, атаковали сзади вражескую эскадру, в то время как царь, развернув свои корабли, напал на нее спереди и произвел в турецком войске такое смятение, что сумел захватить множество кораблей вместе с экипажами, грузом и деньгами, не считая многих других, отправленных на дно.

Турецкий флот вышел из боя изрядно потрепанным. Царь не сомневался, что турки снова атакуют и понимал, что ему не удастся применить ту же военную хитрость, потому что неприятель, разумеется, заблаговременно обезопасит себя от нее: поэтому он прибегнул к новой стратагеме. Он переправил артиллерию на тот же самый остров и разместил там батарею. Когда же враг вновь предпринял попытку прорваться, как и предвидел предусмотрительный Петр, российский флот соединенными силами с такой энергией обрушился на турецкие корабли, что заставил их отступить к вышеупомянутому острову[383]. Теперь артиллерия, размещенная на острове, встретила их таким сильным огнем, что уничтожила бóльшую часть передовых кораблей. Царь же, атаковав оставшиеся суда с таким пылом и одновременно так строго сохраняя дисциплину, обратил врагов в бегство[384].

Это второе сражение лишило осажденных последней надежды получить подмогу, в которой они остро нуждались. Генерал Гордон предпринимал со своей стороны все меры, чтобы усугубить их положение, и возвел валы различной высоты, господствовавшие над городскими укреплениями. Оттуда осаждающие беспрестанно поливали огнем стены и проделали в них немало брешей, достаточно широких, чтобы в них могли проникнуть атакующие. Напрасно осажденные пытались делать вылазки. Царь, хотя и взял на себя командование морскими силами, не забывал и пристально следить за сухопутными операциями. Невозможно выразить словами, сколь воодушевлены были солдаты, когда видели царя в своих рядах. Viso in acie Imperatore, animi militum accenduntur[385][386]: он не брезговал лично брать в руки кирку или толкать тележку, чтобы помочь работе. Благодаря своим мудрым действиям царю Петру удалось претворить в жизнь задуманное. Осажденные, доведенные до крайности и потерявшие всякую надежду получить какую бы то ни было помощь от своего государя, приняли решение сдаться. Царь, знавший, в каком тяжелом положении они оказались, не пожелал пойти им ни на какие другие уступки, кроме права покинуть город, но без оружия и без имущества и только при условии выдачи того изменника, который во время предыдущей кампании заклепал пушки.

Велико было унижение, причиненное этим поражением не только крымским тартарам, которым теперь грозила опасность попасть в полную зависимость от московитов, но и туркам в Константинополе, потому что теперь московиты получали возможность препятствовать подвозу продовольствия от Черного моря к столице с ее огромным населением. Царь не желал терять времени: приняв все необходимые меры для защиты завоеванного города, он стал завоевывать прилежащую местность и, так как защитники пали духом, без труда подчинил себе значительную часть побережья. После этого, так как погода не позволяла ему продвинуться далее, он вернулся, овеянный славой, в Москву[387]. Желая постепенно поселить в душах своих подданных любовь и уважение к военным предприятиям, он совершил вход в этот город с необыкновенной торжественностью, пройдя через триумфальные арки, изображавшие его завоевания и прежде всего — завоевание Азова. В этом триумфе провели множество пленных турок и тартар, среди коих был и гнусный предатель Яков: его везли на телеге, на которой была установлена виселица, употребленная изменнику в казнь после совершения триумфа[388].

Тартарский хан, опасаясь потерять главные свои земли, отправил, с одобрения Великого султана, своего государя, в Москву посла с предложениями к царю, которые могли принести России немалую выгоду. Однако Петр, желавший сохранить добрые отношения с Венским двором, велел передать тартарскому послу, чтобы он «как можно скорее покинул его страну, и если хан, его господин, хочет заключить какой-либо мирный договор, то пусть он обратится к императору римлян»[389]. Столь благородное деяние побудило императора заключить с царем новый оборонительно-наступательный договор на три года, где специально было прописано, что «ни одна из сторон не может вести мирных переговоров с турками без согласия другой». Светлейшая республика Венеция, извлекшая немалые выгоды из действий царя на Черном море и видевшая благие намерения оного монарха, обозначенные им в письме, направленном в Венецианский Сенат, наделила своего посла в Вене полномочиями, позволявшими присоединить к договору также и Венецию[390]. Она брала на себя обязательство оказать царю ту помощь, которая могла бы усилить его армию: так, был послан царю взвод пушкарей и несколько работников арсенала и мастеров[391].

Между тем в Москве после завершения сопровождавшихся всеобщим ликованием триумфальных торжеств со всех провинций государства собрались бояре, чтобы поздравить своего государя с его славными завоеваниями. Петр принял поздравления с видом радостным и спокойным, однако воспользовался этим удобным случаем, чтобы заметить им, что «победой своей он полностью обязан своему флоту, благодаря которому ему удалось не только помешать туркам доставлять подкрепления в Азов, но и захватить у них несколько саек[392] с продовольствием и деньгами». Кроме того, он указал на то, «сколь выгодно было бы иметь большой флот, если даже такой малый нагнал страх на всех турок вплоть до сераля Великого султана». В связи с этим он сообщил им о своем решении «в будущем построить на Азовском море крупный флот — как для того, чтобы сохранить за собой завоеванный им город, так и для того, чтобы закрепиться на Черном море: для этого он собирался привезти мастеровых из Голландии, Англии и Венеции, чтобы как можно скорее завершить столь важное дело». Наконец, он сам составил список дворян, городов и сословий своего государства, а также самых богатых монастырей, чтобы все за свои средства снарядили один или два корабля в зависимости от размера имущества. Никто не дерзнул ослушаться[393]. За дело принялись с таким рвением, что меньше чем за пять лет в Воронеже было построено сорок хороших боевых кораблей, тридцать галер, двести бригантин и большое число галиотов и буеров. Кроме того, на Борисфене было построено четыреста бригантин большего водоизмещения, а на Волге — триста плоскодонных барок[394]. На кораблях были установлены от тридцати до шестидесяти артиллерийских орудий. Среди этих кораблей был один, построенный под руководством самого царя и оснащенный восьмьюдесятью шестью орудиями[395]. Вот как многое успевал делать этот государь в то самое время, когда со всех сторон его осаждали тысячи внутренних трудностей, мятежей и войн с внешними врагами.

После того как Петр отдал все приказы, необходимые для строительства флота, он созвал свой совет и объявил, что принял решение предпринять путешествие в Европу, чтобы исследовать обычаи, законы и образ жизни других наций и взять из них то, что более всего может быть полезно для России[396]. Кроме того, он отобрал значительное число благородных юношей из лучших семей своего государства и повелел им за счет семьи отправиться в путешествие в различные европейские страны, чтобы научиться там лучшим обычаям самых просвещенных народов[397]. Эти нововведения живо задели не вышедших еще из варварства московитов. Никогда прежде никому из них не дозволялось покидать отчизну, за исключением редких посольств. Выезд из России был тогда запрещен московитам под страхом смертной казни. Этот запрет был не только государственным законом: его поддерживал и авторитет религии. Священники, ссылаясь на некоторые места в Писании, запрещавшие израилитам общение с язычниками, внушали россиянам, что поездки в чужие страны могут лишь извратить их нравы и чистоту веры. Цари никогда и не помышляли выезжать за пределы своего государства. Из сказанного легко понять, как мог отнестись к решению Петра тот народ, который оставался по-прежнему в плену предрассудков и суеверий. Нельзя не признать, что желание изменить народные обычаи всегда чревато не только трудностями, но и опасностями. Velle mores mutare populi nec facile, nec tutum est[398][399]. Люди начали роптать, говоря, что хотят изменить их веру, и обвиняли в этом иностранцев, якобы дававших царю столь гибельные советы. Знать, которой был в тягость данный Петром наказ по постройке кораблей и отправке сыновей в Европу, раздувала ропот простонародья. Недовольные из партии царевны Софьи подливали масло в огонь, надеясь на то, что общее восстание возвратит им кормило правления.

Этого было достаточно для возникновения нового заговора. Во главе его встали три боярина, которые привлекли на свою сторону одного казацкого полковника и четырех стрелецких капитанов[400]. Их план состоял в следующем: поджечь несколько домов, прилегающих к дворцу, — они знали, как быстро появлялся на месте происшествия царь в подобных случаях, лично распоряжаясь тушением огня и следя за тем, чтобы он был погашен как можно скорее и с наименьшим уроном. Заговорщики собирались убить царя в тот самый момент, когда он был занят спасением жизни и имущества своих подданных. После этого Софья должна была переехать из монастыря во дворец, а на главу ее возложили бы царский венец. Стрельцам вернули бы их древнее право охранять дворец, а иностранцы пали бы жертвой общего гнева как те, кто присоветовал царю подобные нововведения. Исполнение этого замысла было назначено на второе февраля. Однако накануне этого дня двое из четырех капитанов, устрашившись участия в подобном злодействе, бросились к ногам Его Величества и рассказали ему во всех подробностях о заговоре, раскрыв все его обстоятельства и разоблачив его зачинщиков. В это время царь Петр был в гостях у г-на Лефорта, своего любимца. Он выслушал этот ужасный рассказ, не выказав ни малейшего смущения. Похвалив рвение доносчиков, он взял с собой самых доверенных людей из числа приближенных и отправился арестовывать участников заговора, среди которых был один из членов его личного совета. Петр велел предать их суду. Под пытками они во всем признались. Суд закончился так быстро, что уже пятого марта все они были казнены на площади тем способом, который был предусмотрен в этом государстве законом об оскорблении государя. Им отрубили сначала правую руку и левую ногу, потом левую руку и правую ногу и наконец голову. Головы их водрузили на столп, возведенный специально для этой цели. Останки казненных валялись некоторое время на площади, где их пожирали псы, а потом были брошены в ров. Казалось, для того, чтобы окончательно избавиться от угрозы других подобных заговоров, нужно устранить царевну Софью, во имя которой многие из них и плелись, — такой совет давали царю и многие его приближенные. Однако здесь царь выказал присущую ему умеренность: будучи убежден, что по крайней мере к последнему заговору Софья не причастна, — а она и в самом деле не могла в нем участвовать, — он не позволил причинить ей никакого вреда и дал ей спокойно доживать остаток жизни в монастыре, где она через шесть лет и умерла своей смертью[401].

Успешно предотвратив таким образом заговор, монарх российский занялся подготовкой к путешествию[402], которого так сильно желал. Царь Иван уже умер в начале предыдущего года[403], оставив после себя только двух дочерей[404]. Петру царица Евдокия родила трех детей, из которых выжил только старший сын, Алексей[405]. Царь расстался с ней еще за несколько лет до того, отправив в монастырь[406], — неизвестно, подозревал ли он ее в неверности, или считал, что она замешана в каком-нибудь заговоре. Таким образом, дома его ничто не удерживало. И вот он решил покинуть свою страну и инкогнито отправиться в чужие земли, скрывая свой монарший сан под обликом подданного. Нельзя не признать, что всякий государь за пределами своей страны оказывается вынужден подчиняться властям тех мест, куда попал. Подобное решение чревато большими опасностями, отчего таковые примеры мы находим в истории крайне редко. Великий Александр ходил походами за границы своего государства в Азию и в Африку, но им руководила лишь алчность к завоеванию новых земель, и в этих своих походах он только и делал, что разрушал чужие царства, вместо того чтобы улучшать жизнь в своей Македонии. Не таков был наш Петр. Он хотел путешествовать как философ, подражая пифагорам, сократам и платонам — путешествовать, чтобы восхитить дозволенным и заслуживающим похвалы путем у чужих народов всё служащее ко благу гражданской жизни и перенести это в свою страну. Благодаря от природы присущей ему проницательности он понял то, о чем писал Аристотель, хотя и не читал написанных им книг: не будет хорошим государем тот, кто никогда не был подданным, — Non contingit eum bonum Principem agere, qui sub Principe non fuit[407]. Петр, провозглашенный царем в возрасте десяти лет[408], стал государем тогда, когда только начал осознавать себя человеком. И вот он добровольно сделался подданным других государей, чтобы выучиться в великих училищах их дворов благородному искусству доброго правления, цель которого — усовершенствование управляемых народов. Он включил в состав посольства трех самых доверенных конфидентов: г-на Лефорта, графа Головина и г-на Возницына [Voscrisestein][409], государственного секретаря. Петр же, скрыв сияние своего царского величия, присоединился к своим послам в качестве их слуги, взяв с собой большое число молодых дворян[410], среди которых своими выдающимися качествами отличался принц Сибирский [Sibrischi][411], потомок древних сибирских царей. Управление империей на время отсутствия царя как будто возлегло на г-на Ромодановского [Romodanoschi][412], который носил в России титул князя-кесаря [Viceczar] и происходил из родовитейшей фамилии. Однако Петр прекрасно понимал тот политический принцип, который предостерегает государей от вверения всей власти над своим государством одному лишь человеку. Princeps nullum virum totius sui dominii faciat custodem[413][414].

Поэтому Петр назначил еще троих регентов: Льва Нарышкина, своего дядю по матери, князя Голицына и князя Прозоровского [Prosorouschi][415], которым он доверил заботу о своих детях и управление гражданскими делами[416], поручив дела военные генералиссимусу Алексею Шеину. Для того чтобы стрельцы не замыслили какой-нибудь новый заговор, он распределил их по отдельным полкам и отправил охранять рубежи. На страже столицы остались двенадцать тысяч иностранцев[417] под командованием генерала Гордона, шотландца по происхождению, столь же любимого своими солдатами, сколь уважаемого московитами.

Так устроив дела, царь в начале мая 1698 года[418] отправился в путь со своими спутниками: это путешествие он пожелал назвать Великим посольством[419]. Через несколько дней они достигли Риги[420], благородного города в Ливонии, в то время принадлежавшего королю Швеции. Это был первый крупный зарубежный город, который посетило посольство. Невозможно передать, с каким жадным интересом Петр осматривал город, наблюдая за расположением улиц и устройством домов, изучая различные ремесла и организацию труда ремесленников, но прежде всего — фортификационные замыслы. Комендант городской крепости, встревоженный, быть может, не без оснований, имел дерзость запретить Петру это делать под тем предлогом, что подобное любопытство не может быть удовлетворено для приграничных укреплений, особенно если неизвестно, кто таков и откуда происходит любопытствующий. Пусть каждый рассудит, сколь Петр был раздражен подобным обхождением.

Но это было не единственное оскорбление, с которым столкнулось русское посольство в Риге. Между дворами существовало соглашение: в нем говорилось, что если посольство одной из стран проезжает через территорию другой, направляясь ко двору иных государей, то оно должно безвозмездно снабжаться всем необходимым: провизией для людей и фуражом для лошадей, жильем, транспортом — как сухопутным, так и водным[421]. Губернатор Риги[422], который не мог не знать об этом договоре, пренебрег при приеме московитов требованиями простого гостеприимства, которых обыкновенно придерживаются при приеме значительных особ ради высокого сана, которым они облечены. Он не только не встретил посольство лично, но даже не пожелал послать вместо себя кого-нибудь из своих слуг[423]. Хотя он и предоставил послам жилье, но весьма неказистое и расположенное за чертой города. Когда же один дворянин, входивший в состав посольства, отправился к коменданту, чтобы сообщить о своем прибытии и попросить об исполнении тех договоренностей, которые были предусмотрены как издавна существовавшим обычаем, так и взаимными соглашениями по отношению к правителю соседней и дружественной страны, комендант сначала отказался дать ему аудиенцию под предлогом болезни и траура по недавно умершей дочери[424]. В конце концов он пригласил этого дворянина в свою комнату и попросил его поприветствовать посольство от его имени и попросить у послов прощения за то, что не смог лично с ними встретиться из‐за болезни. Он добавил, что прикажет часовым пропускать людей из посольства в город: однако коль скоро город Рига является приграничным, то посещать его дозволяется в количестве не больше шести человек за один раз и только в сопровождении шведов. Поэтому он хотел бы просить членов посольства при посещении города не останавливаться для осмотра крепостных стен и укреплений и не приближаться к ним: в противном случае он будет вынужден запретить им вход в город. То же самое он сообщил послам через посредство офицера, которого послал к ним, чтобы поприветствовать их от своего имени. Когда послы выразили свое удивление тем, что г-н комендант подозревает в дурных намерениях благородных и дружески расположенных людей, каковы те, кто входит в состав посольства, то губернатор дал им понять, что имеет серьезные основания не доверять им и держаться настороже. Он вскоре отдал приказ, чтобы каждого московита, пожелавшего посетить город, сопровождали двое солдат с мушкетами через плечо и чтобы никто из них не пребывал в Риге больше двух часов. Однако дерзости местного гарнизона этим не ограничились. Желая осмотреть голландские корабли, стоявшие на якоре в Рижском порту, царь решил пройти по ведшей туда общественной дороге. Так как дорога эта во многих местах подходила близко к крепостным стенам, то солдаты стали кричать ему, чтобы он повернул обратно, наставляя на него мушкеты. Царь отвечал им, чтобы они показали ему другую дорогу, ведущую в порт, и, так как другой дороги не было, они с неохотой его пропустили, однако на всем протяжении пути его сопровождало большое количество вооруженных солдат. Губернатор высказал недовольство участникам посольства в связи с тем, что кто-то из них намеревается составить чертеж крепости, добавив, что за этим не может не стоять злой умысел, и предупредив, что, если кто-нибудь дерзнет еще раз сделать нечто подобное, то заплатит за эту попытку своей жизнью. Наконец, он не постеснялся выставить перед квартирами, в которых жили участники посольства, многочисленную стражу, чтобы лишить их малейшей возможности попасть в город.

Посольство, крайне недовольное, покинуло Ригу и 28‐го числа того же месяца прибыло в Кёнигсберг[425], столицу Прусского королевства[426]. Там оно было принято с великими почестями по приказу бранденбургского курфюрста, который знал о том, что среди его членов был сам царь. Пробыв в Кёнигсберге до двенадцатого июня[427], послы, в высшей степени удовлетворенные оказанными им почестями, преподнесли курфюрсту драгоценные дары: куньи и соболиные меха, а также несколько отрезов вышитой золотом и серебром парчи. В Гамбурге[428] они пробыли недолго, хотя городские власти сделали всё возможное, чтобы их задержать: они хотели произвести на россиян хорошее впечатление, потому что между их городом и Архангельском велась очень интенсивная торговля. Однако царь хотел поскорее попасть в Голландию, а оттуда в Англию[429], ведь именно эти страны были главной целью его путешествия.

На пути туда царя настигло известие о том, что в Польше был, большинством голосов шляхты, избран королем саксонский курфюрст, Август[430], однако партия принца Конти[431] решительно этому сопротивляется, опираясь на поддержку Франции, заблаговременно направившей в Данциг несколько военных кораблей на помощь этому принцу. Царь Петр, считавший избрание Августа законным и желавший сохранить его на престоле, написал своему послу, которого специально отправил на Сейм, чтобы тот передал королю Августу и сторонникам его партии, что шестьдесят тысяч солдат стоят наготове, чтобы защитить его избрание[432].

Приблизившись к Нидерландам, он отправил в Генеральные штаты Соединенных провинций грамоту, датированную как из Москвы, изъяснив им причины необыкновенного посольства[433]. Тем временем, отсоединившись от свиты посольской и взяв с собой только семь дворянских юношей, царь поспешил на почтовых к Амстердаму, который ему не терпелось увидеть[434]. Насытившись видом уютного торгового города, он переплыл на ботике в близлежащий Саардам [Sardan][435], правя рулем самолично, одетый как голландский моряк. Там он повстречал одного местного рыбака, который прежде работал в Воронеже и теперь окликнул Петра по имени[436]. Царь решил арендовать его дом, но при условии неразглашения истины о его персоне[437]. Тем не менее вокруг этих чужеземцев роились люди, убежденные, что среди них есть лично царь. Вместе с тем к границам приближалось Великое посольство, которое было принято Высокомочными штатами с большой торжественностью — в Амстердаме его встретили богатые фейерверки. Как ни пытался Петр сохранить свое инкогнито, все знали о его присутствии и при любом его появлении вокруг него собиралась толпа любопытных. В Саардаме произошел случай, который мог повлечь за собой нежелательные последствия. Мальчишка, которого Петр слишком сильно оттолкнул, пробираясь сквозь толпу, дерзнул бросить ему в лицо гнилое яблоко. Царь, однако, стерпел эту дерзость совершенно спокойно. Однако бургомистр, т. е. управитель тех мест, узнав о случившемся, издал строгий указ против всех, кто дерзнул бы нанести россиянам малейшее оскорбление. И в самом деле, никаких неприятных случаев более не воспоследовало.

Этот великий государь пожелаться остаться на все время своего путешествия в Саардаме в маленьком домике вышеупомянутого рыбака, который стал благодаря этому столь знаменитым, что вплоть до сегодняшнего дня его показывают иностранцам под названием Ворстенбург [Verstenburg][438], что означает «Государев замок». Высшее свое удовольствие состояло в том, чтобы каждый день посещать судостроительные верфи и, замешавшись в ряды работников, с топором в руке работать под руководством мастеров, дабы во всех деталях изучить устройство корабля. Природа наделила его столь удачливой памятью, что достаточно было один раз назвать ему какое-нибудь слово, чтобы он уже никогда его не забыл. Он взял себе имя «Питер бас» [Pieter bas], т. е. «мастер Петр», и не было для него большего удовольствия, чем слышать, как его называют этим именем. Он приветливо обходился с теми, кто его так называл, и в недовольстве отворачивался от тех, кто именовал его «Высочеством», а тем более «Государем». Кроме того, он часто посещал мастерские, где изготавливались якоря, канаты и паруса: он не упускал случая со всем вниманием рассматривать все колеса и механизмы, входящие в состав маслобоен и лесопилок, а также машин для производства бумаги. В Саардаме Петру так приглянулся моряк по имени Мус [Mus], что он привез его с собой в Россию, сделав его шкипером большого корабля с тем, чтобы пройти под его началом все этапы морской службы, как прежде он прошел под командованием г-на Лефорта все этапы сухопутной[439]. Как в Саардаме, так и в других городах Голландии, и особенно в Амстердаме он стремился познакомиться со всеми людьми, преуспевшими в искусстве или науке.

Двадцать седьмого сентября Великое посольство совершило публичный вход в Гаагу: в нем принял участие и сам царь, также инкогнито. Послы были приняты депутатами Провинций со всеми приличествующими случаю формальностями и с необыкновенной торжественностью. Церемония получилась еще великолепнее, потому что ее кортеж увеличился благодаря тогдашнему конгрессу в Рисвике [Risuich][440]. Полномочные послы императора, Испании, Швеции, Дании и Бранденбурга в помпезной процессии нанесли визит российским посланникам, которые ответили им столь же торжественным посещением. Только послы Франции, раздраженные тем, что царь принял сторону короля Августа против принца Конти в борьбе за польскую корону, решили отомстить, отказавшись явить русским послам то почтение, которое подобало их сану[441]. Посольство оставалось в Гааге до октября[442]. Царь преподнес[443] в подарок Генеральным штатам шестьсот соболей[444], лучше которых в Голландии никогда не видели. Штаты в ответ подарили послам три великолепные кареты[445] и драгоценную золотую цепь каждому из них[446].

В то же время до Его Величества, все так же жившего в Голландии, дошла радостная весть об успехах, которым его войскам удалось добиться в войне с тартарами и турками[447]. Генералиссимус Шеин, объединившись с другими русскими генералами, собрал под стенами Азова армию численностью в восемьдесят тысяч человек — инфантерии и кавалерии[448]. От своих лазутчиков он получил известие о том, что тартары вместе с турками, считая, что превосходят противника числом[449], приближаются с целью завязать жестокую битву. И в самом деле: султан-калга, старший сын хана, появился на поле боя тридцатого июля[450] с мощнейшей армией. Шеин, едва завидев врага, поспешил ему навстречу: неприятель храбро встретил первый натиск, однако, когда бой усилился, вынужден был бежать в таком беспорядке, что часть тартар утонула при переправе через реку, другая часть взята в плен, не считая большого числа израненных и порубленных[451]. Битва продолжалась десять часов, потери россиян в ней были совершенно незначительны.

Этой победе предшествовал успех на море. Тартары, надеясь застать врасплох город Азов, привели под его стены большое число галиотов и хорошо вооруженных сайки, однако вскоре были вынуждены отступить благодаря бдительности российского губернатора[452], который, срочно оснастив вооружением все корабли, находившиеся вблизи крепости, обратил тартарский флот в бегство, захватил несколько кораблей и несколько потопив[453]. Царь, получив эти радостные известия, продолжал оставаться в Амстердаме вплоть до середины января[454]: тогда, поднявшись вместе со всеми участниками Великого посольства на борт корабля[455], специально присланного для этой цели королем Англии, он переехал в Лондон, где оставался до конца апреля[456]. Там он провел переговоры о различных вопросах с королем Вильгельмом[457], к которому он всегда питал глубокое уважение. В Лондоне он закончил упражнения в кораблестроительстве и в различных морских материях, в которых стал совершенным мастером. Невозможно описать его радость при лицезрении морского сражения, которое было для него устроено в Портсмуте по воле короля Вильгельма[458]. Стоило бы быть рядом с ним в те моменты, когда в его глазах и жестах отражается происходящее в душе при виде столь многочисленного флота и разнообразных маневров, которые в превосходном порядке проделывали корабли. Он повторял, что «считает чин английского адмирала счастливее, чем царя России»[459]. Все оставшееся время своего пребывания в Лондоне он посвятил посещению мастерских, как это делал и в Голландии, внимательно высматривая образцы различных полезных изобретений, которые можно было бы потом воспроизвести в своей стране. Он также привлек к себе на службу различных профессионалов, которых, посадив на прекрасный фрегат, подаренный ему королем Вильгельмом[460], отправил в Архангельск.

Возвратившись из Лондона в Амстердам, Петр со своими спутниками вскоре отправился в Вену. Однако перед отправлением он решил развлечься денек в плавании между Амстердамом и Нарденом [Naerden]. Корабль выплыл в открытое море при сильном ветре, и моряки, забоявшись, открыто заявили, что они в большой опасности. На что Петр их подбодрил, заявив, «когда это было видано или слышано, чтобы монарх погиб в волнах»?[461]. Часть московитских дворян последовала за своим государем в его путешествии инкогнито через Германию[462], другая часть отправилась в Италию[463] под предводительством генерала Бориса Шереметева[464], отличавшегося немалой мудростью и сообразительностью. Венецианский Сенат воздал оному генералу все почести, которые приличествуют послам коронованных особ, хотя тот послом и не был. С восхищением осмотрев все достопримечательности прекрасного города Венеции, эта группа благородных московитов прибыла в Рим[465], где Иннокентий XII[466] принял их со всей возможной теплотой и любезностью. Узнав, что гости с жадным любопытством разыскивают памятники древности, Папа подарил им несколько частей античных статуй, не считая большого числа Agnus Dei[467][468] и реликвариев — эти подарки понтифики часто делали своим гостям. Из Рима они переехали в Неаполь, а оттуда на Мальту: там Великий магистр принял их со всеми почестями — на банкете по случаю Троицына дня он, посадив генерала Шереметева во главе всех рыцарей Ордена, вручил ему великий крест Ордена, инкрустированный алмазами. Таким образом, он стал первым из московитов, допущенным в этот Орден, славный не менее своей доблестью, чем благочестием[469].

16 июня царь прибыл в Вену[470], и на первой аудиенции, которая была ему дана императором, сообщил ему о недавно полученных им известиях о том, что султан начал переговоры о мире[471]. Монархи заверили друг друга в том, что будут до последнего поддерживать друг друга в борьбе против турок и не заключать мира без взаимного согласия. Во время этого визита после первых комплиментов император надел шляпу, призвав и царя сделать то же самое. Когда тот отказался, сославшись на свое инкогнито, император решил оставаться с непокрытой головой на протяжении всей беседы. 6 июля граф Штаремберг [Staremberg][472], президент военного совета, устроил роскошный праздник для Великого посольства, на котором присутствовали все придворные дамы и кавалеры[473]. Три дня спустя, в день праздника св. апостола Петра по старому стилю, имя которого носил царь, московиты устроили в своем дворце еще один праздник, который император пожелал сделать еще великолепнее, отправив на него своих музыкантов и устроив фейерверки. Царь не упустил возможности посетить самые важные достопримечательности столицы Римской империи: Оружейную палату, библиотеки и картинные галереи и другое. 21‐го числа император устроил для своих гостей большой праздник во дворце Фаворита с фейерверками и залпами из всех орудий[474]. 29‐го числа Великое посольство имело прощальную аудиенцию[475]. Пятьдесят человек, облаченных в черный бархат, несли подарки, предназначенные для императора: это были драгоценные меха горностаев и соболей, а также золоченую и посеребренную парчу, не считая великолепных инкрустаций из драгоценных камней.

После этой церемонии царь собирался отправиться в Италию, и Венецианский Сенат готовился устроить ему прием, подобающий столь могущественному монарху, союз с которым мог быть во всех отношениях полезен. Папа также сделал пышные приготовления, надеясь привлечь в лоно Римской Церкви единственного государя, остававшегося верным Греческой Церкви[476]. Однако, когда царь уже собирался садиться на коня[477], чтобы отправиться в Италию, тревожные вести из его государства заставили его изменить решение и поспешить в Москву. Отъезд государя из собственной страны всегда чреват большими опасностями. Разумеется, что касается народов, через земли которых Петру угодно было проехать, то ими он имел все основания быть доволен, если только не считать дерзости и грубости губернатора Риги[478]. Однако у него были причины опасаться собственных подданных. Еще афинский ритор некогда сказал, что отсутствие государя в его государстве может подстегнуть недовольных к мятежам: Per absentiam Principis, si qui novis rebus student, aliquid moliri solent[479]. В России злонамеренные люди воспользовались возможностью, чтобы превратно истолковать те действия царя, единственной целью которых было облагородить и осчастливить его страну. Невежественные церковники не преминули поощрить сеятелей раздора, внушая народу, что «поступки царя могут привести лишь к ущербу их религии». Стрельцы роптали, что царь упразднил их привилегии. Эти повсеместно звучавшие мятежные настроения придали смелости недовольным воспользоваться тем, что царь далеко, чтобы окончательно отрешить его от престола и не позволить ему вернуться на родину, а еще лучше — подстроить ему на обратном пути засаду и убить. Множество дворян и духовных лиц присоединилось к этому чудовищному заговору, претворение которого в жизнь должно было начаться с убийства всех иностранцев и закончиться возвращением царевны Софьи из монастыря и возведением ее на престол, который должен был быть объявлен вакантным. На границе с Литвой находилось в это время около десяти тысяч стрельцов вместе с офицерами[480]. Они, подстегиваемые и воодушевляемые заговорщиками, под предлогом неуплаты им жалованья за долгое время[481], оставили свои квартиры и выдвинулись к столице. Московское правительство, узнав об этом мятежном выступлении, решило направить к бунтовщикам нескольких уважаемых знатных лиц, чтобы кроткими увещаниями убедить стрельцов вспомнить о долге и вернуться на квартиры. Более того, по зрелом размышлении, ради устранения любых поводов для жалоб, правительство послало стрельцам столько денег, что их хватило не только для оплаты долга, но и на полгода вперед. Бравые стрельцы деньги взяли, но решили продолжить свой поход под предлогом, что они хотят встретиться со своими друзьями и родственниками, которых уже давно не видели, и, кроме того, узнать, что сталось с их царем — умер ли он уже или еще жив. Чтобы воспрепятствовать бунтовщикам двигаться дальше, правительство приказало генералу Гордону преградить им путь со своими войсками, состоящими из ветеранов числом около восемнадцати тысяч[482] под командованием сплошь иностранных офицеров. Генерал встретил стрелецкие полки за сорок миль от Москвы, и, так как его войска добровольно сопровождало множество дворян, желавших явить доказательство своего рвения, он отправил самых надежных из них к предводителям мятежников, чтобы заверить их, что все их требования будут исполнены, лишь бы только они вернулись к исполнению своих обязанностей[483]. Это еще больше придало смелости стрельцам: они ответили, что твердо решили дойти до Москвы и готовы помериться силами с генералом, если тот попытается им помешать. После такого дерзкого и мятежного ответа генерал Гордон, желая только напугать стрельцов, приказал сделать несколько выстрелов из пушек поверх их голов[484]. Священники, находившиеся в рядах бунтовщиков, увидев, что ядра не причинили никому никакого вреда, объявили это чудом св. Николая, который, как покровитель московитов, не позволил, чтобы орудия иностранцев, лютеран и еретиков, причинили вред им, чадам Вселенской Православной Церкви[485]. Воодушевленные этими словами, мятежники яростно атаковали лагерь генерала. Завязалась жестокая схватка, продолжавшаяся до тех пор, пока стрельцы не осознали, что пушки и ружья лютеран все-таки поражают свои цели и что около четырех тысяч[486] их уже пало в битве. Тогда они все в полном составе сдались, за исключением нескольких, обратившихся в бегство. Генерал тотчас же приказал, по примеру древних римлян, казнить каждого десятого мятежника, а остальных отправить в Москву[487]. Там главарей подвергли пытке, и они выдали своих приспешников и зачинщиков заговора: основная их часть была арестована и посажена в тюрьму. Они были преданы суду, но исполнение судебных решений было отложено до прибытия царя, которому срочно было сообщено о случившемся.

Произошедшее заставило царя отказаться от удовольствия посетить прекраснейший край Европы. Благодаря глубине героического своего ума Петр уразумел, что в гражданских неурядицах нельзя терять времени: Nihil in discordiis civilibus festinatione tutius, ubi facto magis, quam consulto opus est[488][489]. Оставив в Вене г-на Возницына в качестве полномочного представителя[490] в Карловицком конгрессе [Congresso di Carlowitz][491], Петр с остальными своими спутниками[492] пустился в обратный путь в свое отечество: он прибыл туда так скоро[493] и в такой строгой тайне, что в Москве его увидели раньше, чем услышали о его прибытии. Первым делом он наградил солдат, сражавшихся с мятежниками[494]. На следующий день он повелел привести к себе предводителей заговора и, самолично рассмотрев их дела, утвердил уже вынесенный им приговор[495]. Одним отрубили головы, других колесовали[496]; немалое число стрельцов похоронили заживо[497]. Две тысячи стрельцов обезглавили[498], и головы их были выставлены на городских стенах, их дома сровняли с землей, а самое имя стрелецкое навсегда запрещено во всей Российской империи. Те из стрельцов, чья вина была менее значительна[499], были сосланы в Сибирь, в Астрахань и Азов с женами и детьми. Святость духовного сана не избавила от наказания тех служителей Церкви, кто участвовал в заговоре. Тогда в Москве было колесовано и обезглавлено не только немалое число священников и монахов, но и несколько игуменов и епископов[500]. Г-н Перри добавляет, что царь тогда «приказал посадить на кол самого Патриарха России»[501]. Однако этот англичанин заблуждается в этом своем суждении, как и во многих других. Патриарх Московский был в то время глубоким стариком, к которому царь Петр питал глубокое почтение. Его звали Адриан, и он умер своей смертью в 1702 году[502], о чем свидетельствуют хроники московитов — сам же г-н Перри упоминает об этом в своем сообщении на странице 350[503]. Чистая правда, что царь, занятый в то время войной с королем Швеции, приказал отложить избрание нового патриарха, а потом и вовсе упразднил этот сан в своем государстве, но неверно, что «он сам объявил себя главой и правителем своей Церкви», как рассказывает нам г-н Перри: царь оставил попечение о делах Церкви ее иерархам, которые, однако, все признавали власть над собой своего государя в делах мирских. Ведь Восточная Церковь никогда не признавала, что духовные лица не подлежат юрисдикции светского государя: напротив, как низшее духовенство, так и все епископы и даже Патриархи неизменно видели в нем своего покровителя и защитника — как их самих, так и церковного имущества.

Не будет неуместным кратко рассказать о том, как было учреждено в Московии патриаршество. В России, несмотря на ее огромные размеры, всегда было совсем немного иерархов: во всей стране насчитывалось не больше тридцати епископов, архиепископов и митрополитов. Среди них первенствовала Киевская митрополия — до 1589 года, когда Патриарх Константинопольский Иеремия, будучи в Москве, по просьбе царя Федора Ивановича издал грамоту, согласно которой «столичный град сего царства должен отныне стать патриаршей кафедрой и что архиепископ сего града должен отныне носить титул патриарха и будет поминаться вслед за Патриархом Иерусалимским». Первого носителя этого сана звали Иовом [Giab][504], а десятого, ставшего также последним, Адрианом, о чем подробнее можно прочитать у Хрисанфа, иерусалимского Патриарха[505], в трактате «De officiis Sanctae Christi Ecclesiae»[506] на 73‐й странице валашского издания. К фигуре Патриарха московиты питали такое почтение, что во время некоторых обрядов сами цари не считали ниже своего достоинства держать ему стремя, когда тот садился в седло. Петр Великий счел политически целесообразным упразднить патриарший сан, который его предшественники так стремились учредить в своей столице. Однако позднее он повелел создать в Петербурге некое подобие Римской курии [Sant’Offizio], в Московии именуемое Синодом и состоящее из двенадцати прелатов, самых просвещенных во всем государстве, которое ведает всеми вопросами религии. Я счел целесообразным сделать это маленькое отступление из‐за г-на Перри, который, будучи плохо осведомлен об этом предмете, пускается в тысячу глупостей и среди прочего распространяется о том, что «Патриарх Константинопольский (которого этот автор по ошибке называет Иеронимом [Gerolimo[507]] вместо Иеремии [Geremia]) отказался от своего патриаршего сана в пользу Московской митрополии, который благодаря этой уступке сделался верховным пастырем и главой Греческой Церкви»[508]. Оставив в стороне бредни этого английского инженера, возвратимся к нашему предмету.

Расправившись с такой суровостью (необходимой в стране, которая до сих пор не избавилась от врожденной дикости) с врагами своего правления, царь устранил основные препятствия на пути задуманных им преобразований, для которых он собирал материал во время своих путешествий. Прежде всего, он ввел во всей армии военную дисциплину по немецкому образцу и облачил всех солдат в униформу: некоторое различие в цвете формы соблюдалось только на парадах. Затем он повелел составить именную роспись всех дворян своего государства, владевших значительным состоянием и не состоявших на службе. Часть из этих людей он обязал присоединиться к армии в качестве добровольцев, других отправил исполнять различные обязанности на флот. Сам же царь, поспешив в Воронеж, к своему большому удовлетворению увидел, что строительство кораблей и галер идет полным ходом. Он вновь приказал работать как можно тщательнее и быстрее.

Возвратившись в Москву, Петр позаботился о том, чтобы привести в порядок внутренние дела. Проводить реформы в этой области было весьма нелегко, потому что все таможни и предприятия, приносившие доход, находились в руках дворян, которые, хотя и назывались обыкновенно «рабами царя», отнюдь не были столь склонны к повиновению: царям приходилось проявлять большую осторожность и искусство в обращении с ними. Существовал обычай, согласно которому вельможи высшего ранга имели в провинциях такую власть, каковой обладал сам царь надо всем государством. Они обладали властью как над жизнью, так и над имуществом своих подданных: не подчиняясь никаким законам, кроме собственного произвола, они мало заботились об отправлении правосудия, и народ обыкновенно страдал от угнетения. Каждый из этих синьоров назначал в провинции, верховным правителем которой он был, еще одного, вторичного, правителя с титулом воеводы [Voivoda][509]. У главного правителя в Москве была канцелярия, ведавшая делами его провинции[510], а у воеводы была еще одна, находившаяся в самой управляемой им области, в которой вершился суд как по гражданским, так и по уголовным делам, а также по финансовым вопросам. Провинциальная палата была обязана докладывать в Москву обо всем происходящем в провинции, однако местные чиновники прекрасно умели делать это в той форме, которая была им удобна, а губернаторы в основном заботились не о том, чтобы как следует разбираться в делах, а о том, чтобы вытянуть деньги из воевод. Последние не получали за свою службу жалованья: наоборот, они нередко платили тысячи скудо[511], чтобы получить свою должность. Хотя на эту должность они назначались не более чем на три года, даже за это время они успевали здорово обогатиться. Легко себе представить, как должен был страдать народ под таким управлением. Дабы найти подходящее средство против столь большой напасти, царь Петр установил во всем государстве форму правления, сходную с той, которую мог наблюдать в хорошо управляемых государствах: он взял на себя назначение как губернаторов, так и их заместителей. И тех и других он полностью лишил контроля над финансами и для этой цели создал Камер-коллегию [Camera di Finanze][512], на которую были возложены функции собирания налогов и контроля отчетности, представляемой сборщиками. Таким образом, налоги были направлены в государственную казну, и народ был избавлен от множества притеснений[513].

Петр добился значительного увеличения общественного благосостояния, обложив налогами все монастыри государства сообразно размеру их имущества. Одновременно всем настоятелям монастырей был разослан строгий приказ, в соответствии с которым в дальнейшем к принятию монашеского сана могли допускаться только лица, достигшие возраста пятидесяти лет. Эта реформа имела две цели. Во-первых, благодаря ней в распоряжение государства поступило множество молодых людей, которые далеко не всегда принимают постриг ради служения Богу. Во-вторых, благодаря уменьшению численности братий во владение царя перешла бóльшая часть монастырских доходов: монастырям осталось лишь самое необходимое для поддержания существования немногочисленных монахов[514].

После этих преобразований, касавшихся управления государством, Петр решил изменить также внешний вид своих подданных и платье, которое они носили. Ему казалось, что с теми принципами цивилизованности и вежества, которые он хотел принести в свою страну, не согласуется ношение бороды, которую московиты всех сословий носили и о которой тщательно заботились, подобно тому как это еще и до сих пор делают все восточные народы. Поэтому он приказал дворянам, купцам и мастеровым людям сбрить бороды под угрозой штрафа, составляющего полную сумму годовой подати[515]. Невозможно передать, какое смятение породило в душах этих людей новое повеление, которые многие сочли чудовищным злодеянием, грозящим уничтожением религии, — и это несмотря на то, что Петр предусмотрительно отметил в своем указе, что духовным лицам будет позволено сохранить бороду: как для того, чтобы отличаться от мирян, так и для того, чтобы служители Церкви могли сохранить тот солидный вид, который придавала им борода. Среди московитов нашлись и такие, что, сбрив бороду из послушания царю, сохранили ее как ценную реликвию, которую завещали положить вместе с собой в гроб, словно боясь, что без нее их не пустят в Царствие Небесное. Затем он издал специальный указ для дворян и всех, занимающих какую-либо должность при дворе, а также их жен, в котором им предписывалось одеваться на французский манер, и добавил к этому распоряжение впредь приглашать женщин наравне с мужчинами на свадебные торжества, пиры, балы и праздники, тем самым отказавшись от бытовавшего в России, как и во всех других восточных странах, обыкновения скрывать женщин от глаз мужчин. Ведь прежде браки обыкновенно заключались одними лишь родителями, а будущие супруги друг друга даже не видели: царь же приказал, чтобы отныне жениху дозволялось познакомиться с невестой как минимум за месяц до заключения брака.

Оставалось устранить тот беспорядок, который был связан с челядью знатных людей. Ни один боярин не выходил из дома без сопровождения большой свиты из слуг, облаченных в одежды различных цветов, следовавших за ним медленной поступью. Чтобы исправить этот дурной обычай, царь не стал издавать никакого специального приказа: он предпочел воспитать людей собственным примером — средством более эффективным, чем любой закон. Он начал появляться на улице в сопровождении всего лишь двух или трех денщиков, всегда быстрым шагом. Этого было достаточно, чтобы все последовали примеру своего государя: Haec conditio Principum est, ut quidquid faciant, praecipere videantur[516]. Бояре избавились от лишних слуг, и царю удалось привлечь в свою армию значительную часть этих людей, которые прежде праздно проводили время в частных домах.

Эти перемены были проведены не сразу и совсем не так легко, как об этом рассказывают. Хотя московиты и называли себя рабами своего государя, они были также, как и большинство людей, скорее рабами своих обычаев и предрассудков. Поэтому понадобился весь героический пыл Петра Великого, чтобы претворить в жизнь подобные реформы.

Нельзя обойти здесь молчанием то, что сделал этот великий государь для того, чтобы показать, какой почет он оказывает тем подданным, которые подобающим образом служат его двору. Пока Петр был в Воронеже, куда он отправился, чтобы, как мы уже сказали выше, чтобы лично проследить за строительством кораблей, в Москве 12 марта 1699 года в возрасте сорока шести лет умер г-н Лефорт[517]. Получив это известие, Петр тотчас оставил все дела и отправился в обратный путь в Москву с такой поспешностью, что за пятьдесят четыре часа преодолел немногим меньше трехсот миль[518], и почтил своим присутствием погребение своего заслуженного министра, обустроив эту церемонию со всей возможной торжественностью[519]. Так как после его смерти должность великого адмирала, которую царь ему пожаловал прежде, чем поставить во главе Великого посольства, оказалась вакантной, Петр назначил на нее генерала Головина, еще одного участника посольства, в то время как господин Возницын, третий их коллега, находился в то время в Карловицах, где в предыдущем, 1698 году был заключен договор о двухлетнем перемирии с Портой[520], которое сделало возможным установить полный мир. В следующем, 1699 году при посредничестве короля Вильгельма, одновременно носившего сан английского суверена и статхаудера Голландии, между Россией и Портой был заключен мир на тридцать лет. По его условиям под полную власть царя переходил Азов и другие места, покоренные им на морских берегах.

Конец второй книги

Книга третья

Царь начинает войну со Швецией и осаждает Нарву. Шведы наносят московитам поражение под Нарвой. Переговоры царя с королем Августом в Бирже. Царь отправляет посольство к королю Датскому и еще одно — в Республику Польскую. Пожар в Москве. Московиты разбивают шведов под Псковом: еще один отряд шведов разбит на реке Эмбах[521]. Нотебург[522] и окрестные города взяты московитами. Триумфальный вход царя в Москву. В ходе следующей кампании царь завоевывает Ингрию[523] и закладывает Петербург. Он осаждает город Дерпт и берет его, а также занимает Нарву. Еще одна блестящая победа московитов над шведами. Войска царя в Литве завоевывают это герцогство. Реншильд наносит поражение Шуленбургу. Король Август отказывается от польской короны из страха перед Карлом, королем Швеции. Московиты наносят поражение еще одному шведскому корпусу под Калишем. Царь отправляет посла к папе с польскими делами. Ассамблея во Львове. Еще одна в Люблине. Обе ассамблеи распускаются из‐за разорения, учиненного войсками царя в польских землях.

Победы, одержанные царем над Оттоманской империей, но еще более преобразования и реформы, проведенные им в империи собственной, стяжали ему при всех европейских дворах такое почтение, что все единодушно согласились именовать его Великим[524]. Этот славный завоеватель и законодатель был наделен слишком живым духом, чтобы мог удержаться от свершения великих дел. Ему казались слишком узкими пределы в действительности весьма обширного его государства, он и стал неустанно искать способы их расширить. Так как на востоке он уже добился этой цели, присоединив к своим владениям важный город Азов и прилегающие к нему части побережья, то теперь он решил двинуться на запад. Изучая историю своей нации, Петр обнаружил, что Ингрия и Ливония[525], некогда принадлежавшие России[526], были силой присоединены к Швеции королем Густавом[527]. Этого было достаточно, чтобы зародить в его сердце желание, а в душе решимость отвоевать эти две области, тем более что он считал обладание ими абсолютно необходимым для осуществления своего плана построить на Балтике какой-нибудь порт[528] и держать в нем большое число кораблей, как торговых, так и военных. Удобной возможностью добиться этой цели стала для него война, разгоревшаяся между Швецией и королями Дании и Польши. У Петра с обоими этими монархами были заключены договоры о дружбе и союзе. Поэтому он решил объявить о своей поддержке союзников в борьбе с королем Швеции. В то время Швецией правил Карл XII, славный своими победами не менее, чем неудачами[529]. Империи обыкновенно основываются не только силой доводов, сколько силой оружия: Imperia magis armis, quam jure constituuntur[530]. Войны же обыкновенно происходят из желания господства: Bellorum causa dominandi libido[531]. Именно поэтому среди правителей существует обычай скрывать эту свою врожденную страсть, и они публикуют разного рода манифесты, где приводят различные основания, побудившие их взяться за оружие. Царь, желая и в этом подражать обычаям других европейских дворов, опубликовал целый ряд манифестов, в которых изложил мотивы, заставившие его объявить войну королю Швеции.

Мотивы эти сводились главным образом к следующему: «1) царь был другом и союзником Дании и короля Августа, и он не мог оставить без отмщения обиды, причиненные им королем Швеции; 2) Швеция покусилась посредством различных ухищрений нанести вред России, несмотря на мирный союз между двумя монархиями; 3) российский посол на обратном пути из Турции был ограблен ливонскими поселянами, подданными Швеции; 4) шведы учинили множество обид московскому почтмейстеру и московским купцам; 5) царь сердился, что с ним неподобающим образом обошлись в Риге, когда он за три года до того проезжал через этот город со своим Великим посольством: дворяне из его свиты содержались словно пленники, им не позволялось выйти из дома». Что касается этого последнего пункта, то царь представил свои протесты на дурное обхождение сразу же после возвращения из этого путешествия шведским послам, которые пребывали в то время в Москве. Король Швеции нимало не позаботился о том, чтобы оправдаться в этом вопросе[532], и царь решил передать его на суд Генеральных штатов Соединенных провинций, которые взялись было изыскать способ удовлетворить его просьбу, не вызвав при этом гнева короля Швеции. Дело вроде уже налаживалось, когда стало известно, что царь, поддавшись на уговоры и королей Польши и Дании, объявил об их поддержке против Швеции и приказал своему послу в Стокгольме сделать краткое представление королю Швеции о мотивах, которые побудили его разорвать с ним отношения и немедленно покинуть этот двор[533]. Об этом своем решении он пожелал известить и европейские дворы.

В то время Карлу, королю Швеции, было восемнадцать лет, но он весь был как огонь и пламень. Увидев, что ему со всех сторон грозит опасность, он, нимало не испугавшись, решил лично возглавить борьбу со своими недругами, оставив в Стокгольме Регентский совет для управления государством. Под его началом было значительное количество войск, но, будучи рассредоточенными по разным местам, они не могли дать более двадцати тысяч солдат, правда, самых отборных из числа ветеранов. Шведы полагали, что московиты направят войска в Ригу для помощи королю Августу, который уже пытался осаждать этот город[534], однако они узнали, что царь во главе большого войска появился под Нарвой, наиболее укрепленным городом в Ливонии[535]. В Нарве критически не хватало солдат, а полковник Горн [Orno][536], который командовал гарнизоном, имел в своем распоряжении не более двух тысяч людей, включая кавалерию. Вместе с тем в крепости было достаточно амуниции и продовольствия.

Следует признать, что послы Великобритании[537] и Голландии неоднократно пытались отговорить царя Петра от этого предприятия[538]. Однако им ничего не удалось добиться. Напротив: царь, преисполнившись пыла, извлек из ножен саблю и поклялся «не вкладывать ее обратно до тех пор, пока не отомстит за королей Дании и Польши, своих союзников», добавив к этому, что «если две эти державы, от имени которых говорили послы, решили вмешаться в его дела, то он прекратит с ними все торговые отношения и конфискует все имущество подданных этих держав в своих владениях». Эта угроза заставила обоих послов умолкнуть, ведь они знали, что размер этого имущества достигает более семидесяти миллионов скудо. Преисполненный твердости духа, Петр выступил в поход и 4 октября 1700 года[539] появился под Нарвой во главе армии из ста тысяч московитов[540], не обученных, однако, воинской дисциплине, за исключением гвардии, числом в двенадцать тысяч отборных солдат[541]. Разбив лагерь и укрепив его возведенными по всем правилам валами, царь пожелал лично осмотреть город и, увидев, что укрепления его не в слишком хорошем состоянии[542], стал не без оснований тешить себя надеждой, что сможет за несколько дней захватить его. Однако он совершил ошибку, решив начать осаду с Ивангорода [Juanogrod][543], соседней крепости, которую некогда построили россияне[544], чтобы сделать его опорным пунктом для захвата Нарвы. Комендант этой крепости, хотя под началом его и было всего триста человек гарнизона, защищался так храбро, что дал возможность королю Швеции своевременно подоспеть на помощь Нарве[545].

Пока этот юный монарх спешил на помощь осажденным, московиты понесли потерю, внесшую смятение в их ряды. Жители Дерпта, узнав, что конвой московитов, вышедший из Пскова, должен проехать близ Чудского озера [Lago Peipo], засели в засаду и внезапно их атаковали. Помимо денег и провизии, которые они там нашли, им удалось захватить штандарт этой провинции, бывший одной из главных регалий российского войска[546]. Этот успех столько внес смятения в ряды московитов, сколько укрепил мужество шведов: последние приняли его за доброе предзнаменование, первые же — за несчастливое и предвещающее непредвиденный провал. В то же время в лагере московитов распространился ложный слух, что пятьдесят тысяч человек, набранных в шведской Лапонии, уже готовятся напасть на Архангельск. Слух этот привел Петра в такое волнение, что он тотчас оставил армию и отправился лично организовывать оборону угрожаемой области[547]. Он справедливо рассудил, что государь не должен вести войну за пределами своего государства, если он не обеспечил безопасности собственным владениям. Qui foris bellum gesturus est operam det, ut domi omnia in tuto sint collocate[548]. Царю было чрезвычайно досадно покидать свое войско, ведь он надеялся вскоре помериться силами с Карлом в решающей битве. Он поручил командование армией генералу Шереметеву, приказав ему прежде всего сжечь склады, которые шведы устроили близ Веземберга [Vesemberga][549]. Генерал с отрядом из шести тысяч всадников[550] попытался исполнить приказ царя, но увидел, что склады надежно охраняются, и решил вернуться в лагерь, не вступая с бой со шведами[551]. На обратном пути он разорил всю округу Веземберга вплоть до осажденного города, так что шведская армия не могла найти ни фуража, ни крестьян, которых Шереметев забрал с собою. Эти меры замедлили продвижение шведов, и русские могли бы захватить Нарву, если бы у них было больше опыта.

К концу ноября[552] король Карл появился в виду московитов, которые превосходили его войско в добрых четыре раза, но он, прекрасно спланировав атаку, провел ее с такой яростью, что московиты, которым их многочисленность скорее мешала, чем помогала, были смяты, преисполнившись страха и смятения. Генералы не могли ни вернуть их на позиции, ни остановить их бегство, начавшее принимать повальный характер. Под толпой беглецов рухнул мост, значительная их часть утонула, и генералам осталось только положиться на милость победителя, который захватил на поле боя огромное количество бронзовых пушек и армейскую казну в полном составе. Так королю Карлу с двадцатью тысячами солдат удалось в первом же бою наголову разбить армию из восьмидесяти тысяч россиян[553]. Урон составлял тридцать тысяч: часть солдат погибла в общей свалке, часть утонула в ледяных водах реки, а остальные попали в плен[554]. Хотя Карл, то ли из великодушия, то ли из стремления сэкономить припасы, или не желая, из политических соображений, держать при себе такое множество врагов, которые числом своим значительно превосходили его собственную армию, распустил всю эту злосчастную братию по домам, предварительно обязав их в его присутствии сдать оружие. В плену он оставил только высших офицеров, которые, однако, вскоре были освобождены за выкуп[555].

На следующий день город Нарва, который иначе не продержался бы и двух дней, с ликованием встречал своего государя и освободителя[556]. Шведские войска, сопроводившие пленных россиян до границ, добавили к этой победе захват форта Питскур [Pitscur][557], крепости, отличавшейся выгодным местоположением и обороняемой гарнизоном в пять тысяч человек. Отряд шведского генерала насчитывал не более двух тысяч восьмисот человек. Несмотря на это, ему без труда удалось взять приступом эту крепость и проложить себе дорогу мечом, хотя он и потерял при этом бóльшую часть своих людей. Эта новая победа позволила королю Швеции развить успех[558], и он стал готовиться к тому, чтобы в самом начале следующего года начать военную кампанию на территории России и одновременно вытеснить из Ливонии короля Августа.

Царь в это время возвращался из Архангельска, уяснив, что вторжение шведов из Лапонии оказалось чистым вымыслом, и вел с собой подкрепление из сорока тысяч человек: тогда-то он и получил известие о поражении под Нарвой[559]. Сочтя неразумным рисковать и ввязываться со столь малым числом солдат в бой с неприятелем, который, к тому же, был воодушевлен недавней победой, одержанной над еще более многочисленной армией, он решил отступить в Москву на зимние квартиры, чтобы наилучшим образом подготовиться к следующей кампании. В Москве народ, совершенно ничего не смысливший в военных делах, не мог понять, как король Швеции с таким небольшим войском мог разбить их собственную армию, гораздо более многочисленную. Клирики, столь же невежественные, как их паства, посчитали, что истинной причиной этого события было колдовство шведов, поэтому они возбуждали народ усердными молитвами просить о заступничестве прославленного епископа Мирликийского св. Николая, чтобы он, как главный покровитель России, защитил их от ярости этих колдунов. Царь, чей ум был более свободным от предрассудков и просвещенным, приписал это событие его подлинной причине, а именно неопытности своих солдат в военном искусстве, и нашел для себя утешение в том глубокомысленном изречении, которое впоследствии оказалось подлинным пророчеством. «Шведы, — сказал он, — некоторое время будут нас бить, но в конце концов благодаря полученным урокам мы научимся побивать их сами». И в самом деле: нет лучшей возможности изучить военное дело, т. е. искусство побеждать врагов, чем постоянно с этими врагами воевать. Militaris disciplina non tam ex libris, quam ex acie discitur[560].

Победа шведов причинила немалую скорбь Августу, королю Польши, который, видя, что поляки проигрывают основную борьбу королю Швеции, своему заклятому врагу, понимал, как необходима ему помощь царя. Поэтому, направив ему письмо с описанием сложившегося положения дел, он предложил ему различные способы хорошо обучить его войско. Царь, страстно желавший узнать всё, что могло поспособствовать улучшению боевых качеств его армии, решил воспользоваться советами своего союзника и выбрал маленький город Бирзен [Birzen][561] на границе с Литвой для переговоров с королем Августом. Оба монарха направились туда безо всякой помпы и провели там вместе пятнадцать дней[562], отказавшись от любых церемоний, которые только тешат тщеславие. Царь охотно выслушал из уст короля Августа, монарха, имевшего обширнейший опыт в военном деле, различные советы для создания в его стране дисциплинированной армии. Они договорились о взаимопомощи в отторжении от короля Швеции его владений на этом берегу Балтийского моря — как в Польше, так и в Германии. Предприняв необходимые для этого меры, царь направился обратно во Псков, а Август вернулся в Варшаву[563].

Король Швеции, узнав о переговорах в Бирзене, решил гнать короля Августа до смерти. Он знал, что его враги, воодушевляемые кардиналом-примасом, ждали лишь повода, чтобы осуществить задуманное и сместить короля с престола. Случай не замедлил представиться: под предлогом переговоров с королем Швеции они открыли Карлу путь вглубь Польши и сумели обезоружить Августа, заставив его вернуть войска в Саксонию. Карл не преминул воспользоваться этими событиями, одновременно предпринимая усилия ради союза с другими державами против царя и Августа. Ему уже удалось заручиться поддержкой Франции. 13 января 1701 года он написал письмо Генеральным штатам Соединенных провинций с просьбой оказать ему помощь в войне с царем, похваляясь победой, одержанной над московитами, и выставляя ее актом божественного правосудия. Однако, когда об этом узнал русский посол, находившийся в Гааге[564], он тотчас опубликовал сообщение о Нарвской битве, заметно отличавшееся от версии, изложенной шведами. Кроме того, он представил Штатам меморандум и письмо к ним от царя, его государя. Генеральные штаты, весьма предусмотрительно избегавшие разрыва отношений с теми державами, с которыми они вели активную торговлю, ответили, что «они с величайшей готовностью исполнили бы роль посредников для примирения сторон, если те сочтут возможным избрать их судьями в своем споре».

Между тем царь, видя, что на помощь поляков рассчитывать не приходится, а Сейм принял решение обязать короля Августа заключить мир с Карлом, отправил торжественное посольство к королю Дании под предлогом выражения соболезнований в связи со смертью его отца и поздравлений в связи с восшествием его на престол, но на самом деле ища помощь против Швеции[565]. Эта миссия была возложена на боярина Александра Измайлова [Alessandro Ismaliof][566], вместе с которым царь отправил еще группу из пятидесяти молодых дворян, чтобы они воспользовались этой возможностью и изучили все наиболее заслуживающее внимания в Датском государстве. Вот как даже посреди самых больших трудностей Петр Великий не упускал из виду ничего, что могло бы вывести его подданных из состояния невежества. Король Дании принял посольство со всем возможным почетом, подобающим его государю, приветствовав его артиллерийскими залпами и приняв его стоя и с непокрытой головой[567]. Несмотря на это, когда дело дошло до сути, он не захотел принимать на себя никаких обязательств, потому что после победы под Нарвой военная сила короля Швеции стала внушать такой ужас, что даже самые заклятые его враги не осмеливались дать ему малейший предлог для нападения[568].

Таким образом, эта попытка потерпела неудачу, и Петр решил вновь обратиться к Польше. Он отправил чрезвычайного посла в Варшаву[569] со столь выгодными для Речи Посполитой предложениями, что она была вынуждена принять план, уже прежде согласованный с королем Августом на переговорах в Бирзене. Как поляки, так и московиты взаимно не желали увеличения владений друг друга. Поляки с радостью возвратили бы Ливонию под власть своей короны, но были слишком слабы, чтобы в одиночку отнять ее у Швеции. Вместе с тем они боялись, как бы царь, вступив в войну, не присоединил эту провинцию к своим владениям: им было бы лучше потерять ее вовсе целиком, чем отдать хотя бы ее часть московитам. В начале войны царь придерживался тех же принципов в отношении поляков, но после поражения под Нарвой ситуация изменилась. Дабы сбить спесь с врага, ставшего слишком могущественным (говорит афинский ритор), можно потерпеть даже сообщество других своих врагов: Ad reprimendum communem et potentiorem hostem, etiam hostium societas expetitur[570]. И честь его, и интересы требовали положить предел горделивым планам шведского юнца. Польша больше, чем кто-либо другой, была способна это сделать, но положение короля Карла в этой стране было весьма прочным. Приходилось жертвовать всем ради получения чего-либо. Петр приказал своему послу в Варшаве употребить все силы, чтобы «убедить власти Республики в том, что царь хочет помочь Польше в отвоевании Ливонии, не пытаясь оспаривать у нее эту территорию». Было предложено выделить для такой помощи корпус в двадцать тысяч человек и субсидию в два миллиона рейхсталеров, а если бы и это было сочтено недостаточным, то царь позволил бы своему послу даже «предложить полякам получить обратно Киев»: те с большим неудовольствием мирились с переходом этого города под власть московитов. Посол царя повел дело так, что заслужил одобрение даже противной партии, но не добился искомого результата.

Пока шли переговоры, обе стороны неустанно вели приготовления к грядущей военной кампании. Королю Швеции удалось сосредоточить в Ливонии корпус в сорок шесть тысяч человек[571], не считая своих солдат, размещенных в Померании и на побережье Швеции. Армия короля Августа, состоявшая из саксонцев и поляков, своевременно пополнилась двадцатью тысячами россиян, которых генерал Штейнау[572] оценил как одно из лучших подразделений этой армии: прекрасно обмундированных, хорошо вооруженных и дисциплинированных, неутомимых тружеников. У царя было под ружьем сто двадцать тысяч человек, изобильно снабженных амуницией и продовольствием, которого почти всегда было вдосталь в его войске[573]. В то же время, внимательно следя за положением вещей в своей стране, он неустанно перемещался от одной провинции к другой с такой же легкостью, как иной государь в своем дворце переходит из чертога в чертог. Из Москвы он переезжал в Воронеж, из Воронежа возвращался в Москву, а оттуда спешил в Новгород, и во мгновение ока он перемещался с одного края своей империи на другой, чтобы решить какой-нибудь вопрос, не всегда принадлежащий к числу самых важных. Ему случилось быть в Москве, когда произошел большой пожар в его дворце[574]. Хотя он и сам лично руководил его тушением, появляясь повсюду, однако огонь обратил в пепел всю деревянную драгоценную мебель: пожар перекинулся на обывательские дома, и значительная их часть сгорела дотла. Огонь был так силен, что он достиг даже знаменитого московского колокола, который единодушно считается самым большим не только во всей России, но и во всей Европе: его диаметр достигает двадцать два аршина[575], а весит он триста пятьдесят шесть центнеров (в центнере сто фунтов)[576]. Царь, отдав все необходимые приказы для устранения вреда от пожара, разбил лагерь в окрестностях Пскова, откуда совершались набеги, достигавшие города Дерпта во владениях короля Швеции и каравшие всё огнем и мечом. Отряд шведов, выдвинувшийся на рекогносцировку перемещений корпуса фельдмаршала Шереметева численностью в восемнадцать тысяч россиян, был ими рассеян. Тогда на поле боя появился генерал Шлиппенбах[577] во главе своих войск численностью в семь тысяч человек, и сражение разрослось. Московиты превосходили своих противников числом, и они их быстро смяли. Схватка была горячей и закончилась, лишь когда у шведов не осталось пороха. Тогда они, проложив себе путь сквозь ряды московитов палашами, обратились в бегство. Московиты гнались за ними на целую лигу[578], но не смогли догнать и удовольствовались тем, что поле боя осталось за ними, а также захватом шести полевых орудий, двадцати офицеров и около трехсот солдат с четырьмя знаменами. В этой битве, состоявшейся 9 января[579] 1702 года, московиты по всем признакам одержали победу. Несмотря на это, шведы, не желая признать, что могли быть побеждены московитами, но и не будучи в состоянии скрыть свое бегство, попытались преуменьшить успех неприятеля, распространив слух о том, что их самих было всего две тысячи человек против ста тысяч россиян, хотя в действительности их было семь тысяч против восемнадцати[580].

После этих событий один шведский отряд осмелился вторгнуться в окрестности Пскова и там в отместку за победу русских в предыдущей кампании предал огню четырнадцать сел. Однако это лишь еще больше придало решимости царю, чтобы отогнать от своих границ столь злокозненного врага. Генерал Шлиппенбах, которому король Швеции поручил охрану тех границ, стоял лагерем в Сагнице[581], когда его шпионы донесли ему о приближении русских войск: он послал отряд в триста солдат на разведку. Первые московиты, которые им попались на пути, изобразили паническое бегство, чтобы заманить врага вглубь своей армии: обманутые шведы все были перебиты, кроме нескольких человек, включая командира, которые попали в плен[582]. После этого Шереметев выступил вперед со своими войсками с расчетом окружить армию Шлиппенбаха. Однако тот, вовремя разгадав замысел неприятеля, переправился на противоположный берег реки Эмбах и приказал разрушить на ней мосты. Шереметев навел через реку понтонные переправы, чтобы перевезти артиллерию, и переправил на другой берег бóльшую часть своих войск. Шведы, не желавшие допустить окружения своих войск неприятелем, атаковали московитов своей кавалерией: началась жестокая рубка. Обе стороны бились отчаянно, однако в конце концов шведы, не выдержав как численного превосходства, так и натиска московитов, обратились в бегство. Московиты пустились в погоню за шведами, догнали их и захватили всю их артиллерию. Часть шведской кавалерии спаслась в Пернау[583]: остаток ее вместе со всей пехотой был поставлен московитам в такие тяжкие условия, что шведам пришлось сложить оружие и сдаться.

Одержав таким образом победу[584], московиты взяли в осаду Дерпт, город, расположенный между Чудским озером и озером Выртсъярв [Vorzievi]. Все было готово для приступа[585], но известия о победе, которую одержал король Карл над королем Августом под Клишовом [Clisso] в окрестностях Кракова в тот же день[586], когда царь разгромил шведов на реке Эмбах, заставили изменить планы. Кроме того, шведы опустошили окрестности Дерпта, и русская армия не могла найти себе провианта, поэтому благоразумный маршал[587] Шереметев счел целесообразным передислоцироваться в Ингрию, по пути взяв штурмом форты Валмер [Valmer] и Мариенбург [Mariemburgo][588]. Между тем царь прибыл в армию, чтобы лично повести ее, хотя и под военным командованием маршала Шереметева, на осаду Нотебурга [Noteburgo] — крепости, расположенной на островке на Ладожском озере в устье реки Невы[589]: эта река соединяет озеро с Финским заливом [golfo Finico], расположенным от крепости на расстоянии тридцати миль[590], где впоследствии будет заложен славный город Петербург [Pietroburgo]. В древности эта крепость принадлежала россиянам, когда под их властью находилась Ингрия, а потом она отошла к Швеции по договору в 1617 году.

Лейтенант-полковник Шлиппенбах[591] — не вышеназванный генерал, а другой человек — командовал в Нотебурге гарнизоном численностью всего лишь в триста солдат при поддержке пятидесяти гренадеров. Российская армия, предпринявшая приступ Нотебурга 30 сентября 1702 года[592], насчитывала тридцать тысяч солдат при пятидесяти орудиях. Шведы храбро защищались вплоть до 12 октября[593], когда комендант наконец капитулировал и сдался[594]. Из крепости вышло живыми и невредимыми восемьдесят три солдата — остальные или погибли, или были ранены.

Захват Нотебурга, которые московиты потом переименовали в Шлиссельбург [Slutelburgo], представлялся царю делом столь важным вследствие тех выгод, которые можно было из него извлечь, что он пожелал для празднования его вернуться в Москву и справить там триумф по образцу древних римлян[595]. В столице были по этому случаю воздвигнуты триумфальные арки вдоль важной улицы, по которой должна была маршировать процессия. Арки были украшены коврами, великолепными картинами и чествующими эмблемами. На одной из арок были установлены различные инструменты, игравшие военную музыку, весьма приятную для слуха, а юноши, украшенные цветочными гирляндами, оглашали воздух знаменитыми словами Цезаря: Veni, vidi, vici[596]. Войска маршировали в превосходном порядке. Во главе их шли маршал Шереметев и другие генералы — как иностранные, так и российские. Кавалер Шереметев, сын маршала[597], вел за собой тридцать шведских офицеров, попавших в плен во время этой кампании. За ними везли восемьдесят пушек и мортир, не считая сорока знамен, захваченных у неприятеля, а также нескольких обозов, груженных оружием и другой амуницией. В конце процессии маршировала царская гвардия, облаченная в специально изготовленные для этого случая мундиры, которым царь постарался придать сколь можно торжественный вид, чтобы вызвать у своих подданных как можно большее уважение к его победам и побудить их с пониманием воспринять те реформы, которые он день за днем производил ради их блага.

Как только закончилось это великолепное зрелище, царь отправился в Воронеж[598], где продолжил неустанно работать над строительством флота. Найдя там большое число пушек, мортир и других военных орудий, отлитых в различных арсеналах и сделанных очень качественно, он приказал перевести значительную их часть в Новгород и Псков. Вернувшись в Москву, он стал готовиться к вторжению в Финляндию, опираясь на завоеванный им Нотебург, неизменно придерживаясь принципа спартанцев — всегда вести войну за границами своих владений на территории врага: Procul a domo est pugnandum[599]. Он решил присоединить к своей армии, уже готовой к любой самой сложной кампании, несколько отрядов тартар и калмыков, своих вассалов, весьма искусных в проведении набегов и опустошении территорий, ибо они с самых юных лет привыкают к грабежам и разбоям, используя маленьких и очень легких лошадей. Лучшее средство для повиновения армии, а также для мужественного и веселого перенесения тягот войны — это своевременная выплата жалованья солдатам, и царь приказал отчеканить новую монету, установив ее стоимость таким образом, что без ущерба для подданных он пополнил казну на значительную сумму[600].

Кампания началась в Ингрии в начале года с осады крепости Ниен [Nia][601], расположенной на реке Неве на расстоянии сорока миль на запад от Нотебурга. Хотя крепость эта и была невелика, но она была весьма укреплена и хорошо охранялась. Местные жители были столь трудолюбивы и изобретательны, что в их руках находилась лучшая часть торговли на Балтийском море[602]. Царю так нравилось местоположение этого городка, что в предложениях, которые он делал королю Карлу, прежде чем объявить ему войну[603], он просил только одного — уступить ему или город Нарву, или крепость Ниен, дабы вести торговлю на Балтийском море его подданным. Царь, окружив крепость своими войсками, атаковал ее раз за разом: каждый приступ стоил ему немало людей, но в конце концов он принудил коменданта капитулировать[604]. Этот комендант нарушил обусловленные кондиции, и царь с согласия своего Военного совета решил, что он вместе со всем гарнизоном должен отправиться в темницу[605].

Несколько дней спустя с частью победоносной армии он появился под стенами Яма [Jama], также хорошо укрепленной крепости[606] рядом с Нарвой. Царь подверг ее такой жестокой бомбардировке, что на следующее утро гарнизон сдался при условии, что им будет разрешено выйти с оружием и имуществом[607]. Так Петр Великий завоевал всю Ингрию, которая из‐за слабости его предшественников попала под власть Швеции. Из Ингрии победителю открылся путь к завоеванию Финляндии. Генерал Крониорт [Cronsolt][608], командовавший шведскими войсками на этой территории, выставил против московитов все имевшиеся в его распоряжении силы. Однако численность и настойчивость московитов позволили им одержать верх и захватить все островки, расположенные на крайней оконечности Финского залива со стороны Нотебурга. Царь, который давно уже лелеял замысел построить в этом месте торговый город, не желал терять времени. Он твердо решил сделать подвластные ему народы более счастливыми, чем они были прежде, и потому стремился распространить среди них искусства и нравы более просвещенных народов. Именно таким образом он надеялся воздвигнуть памятник во имя бессмертия своего имени в памяти самых далеких поколений. Одним из средств, которым пользовались славнейшие монархи Греции и Римской империи ради вечной памяти, было основать какой-нибудь новый город и дать ему свое имя, ибо считали, что достойнее построить один город, чем разрушить сотню. Multo gloriosius condere urbes, quam evertere[609][610]. Так Александр основал Александрию, Цезарь — Кесарию, император Адриан — Адрианополь и великий Константин, не говоря о множестве других, — Константинополь. По образцу этих государей Петр Великий пожелал, чтобы новопостроенный им город был назван по его имени Петрополем [Petropoli][611], что означает то же, что Петербург, т. е. Город Петра, одновременно посвятив его славному первоверховному апостолу св. Петру. Он сам разработал план цитадели, которая должна была стать крепостью для этой новой колонии, и план этот был столь совершенен, что эта цитадель стала одной из самых красивых во всей Европе[612]. Царь собрал со всех концов своей империи огромное количество людей всех возрастов и сословий: россиян, казаков, татар, калмыков, черкесов, финнов, ингров и сибиряков, — чтобы свезти с ближних берегов землю и засыпать ее на избранный островок ради возведения большой крепости. Страстно желая как можно скорее начать строительство, царь приказал приступить к делу еще до того, как подвезли необходимые для этого инструменты: не было ни лопат, ни мотыг, ни кирок, ни тележек, и несчастные люди копали землю как могли, носили ее в полах одежды или на драных и худых циновках — всё это делалось потому, что остров, где строилась цитадель, был слишком низок и было необходимо значительно поднять уровень земли. Так как у строителей не хватало самого необходимого, задачу эту нельзя было решить без тяжелейших усилий. Разумеется, основание этого города стоило жизни больше чем двумстам тысячам этих несчастных[613], которые вынуждены были работать без перерыва и едва могли за ту плату, которую получали за труд, добыть для себя пропитание в этих безлюдных берегах. Не говоря уже о том, что им приходилась пить мутную солоноватую воду и проводить дни и ночи на открытом воздухе: не было ни домов, ни палаток, и они работали под лучами палящего солнца, под ветрами и дождями. Несмотря на все это, работа продолжалась с такой поспешностью, что менее чем за пять месяцев вся внутренняя часть крепости была закончена в наилучшем виде: город был спроектирован так хорошо, что уже в самом скором времени царь мог с удовлетворением наблюдать, как он растет, богатеет, наполняется жителями, становясь наравне с главнейшими приморскими городами Европы.

Пока Петр справлял свой триумф во владениях короля Карла и строил там город-крепость, который будет всегда играть для Швеции роковую роль, потому что благодаря ему московиты оказались способны взять под контроль всю торговлю на Балтике, Карл думал лишь о том, как больнее отомстить королю Августу и лишить его короны, надеясь потом повторить то же самое с московским царем. Ему и в самом удалось так сыграть на недовольстве сенаторов и воевод, и особенно кардинала-примаса[614], что король Август был низложен, польский трон объявлен вакантным, а все те, кто оказывал ему какую-либо помощь, провозглашены врагами отечества. Вслед за этим кардинал-примас, хотя незадолго до того он на Люблинском сейме, торжественно возобновив клятву верности королю Августу, пообещал хранить верность его интересам, теперь провозгласил интеррегнум, назначив день выборов нового короля. Как бы царь Петр ни пытался помешать этим действиям, ему это не удалось: поляки упорствовали в своей поддержке короля Карла. Царь, однако, не преминул отправить к королю Августу подмогу численностью в двенадцать тысяч солдат под командованием генерала Паткуля [Patcul][615] при тридцати шести артиллерийских орудиях[616].

В начале нового, 1704 года царь пожелал начать кампанию с осады Нарвы, захват которой был так для него важен. Армия его уже значительно увеличилась и в числе и амуниции: было построено большое количество кораблей, чтобы взять город в осаду как с воды, так и с суши. Осада началась в апреле. Генерал Шлиппенбах отступил к Ревелю: путь московитам оказался открыт, и они заняли позиции со стороны залива, из‐за чего граф Горн, командовавший гарнизоном города, с большим трудом сумел завести в крепость полк для усиления защитников. Дабы помешать ему получить новые подкрепления, царь установил в устье реки Невы артиллерийские батареи, которые блокировали вход в реку, так что шведский вице-адмирал, попытавшись перебросить в город корпус из тысячи двухсот солдат с некоторым количеством провианта, отступил, ничего не добившись[617].

Шведские генералы не упустили ни одной возможности досадить царю в других местах, чтобы заставить его снять осаду. Среди прочих генерал Майдель [Meidel][618], командовавший войсками в Финляндии и Карелии, дерзнул появиться почти в виду московитов, намереваясь увлечь их в битву, однако царь, у которого были другие цели, без сопротивления уступил ему поле боя и ушел в Ингрию. В то же время, оставив своего маршала Огильви [Ogilui][619] продолжать осаду Нарвы, он отправил маршала Шереметева с другим корпусом к Дерпту, где после описанной выше осады, которая была практически одновременно начата и снята, шведы успели восстановить укрепления и привести цитадель в лучшее состояние.

Однако если шведы приняли меры для того, чтобы укрепить свою оборону, то и царь подготовил осаду двух столь важных крепостей весьма основательно. Ничто не учит людей лучше, чем опыт. Царь уже пытался осаждать обе эти крепости и в обоих случаях потерпел неудачу: именно поэтому он знал, как исправить во второй раз ошибки, допущенные в первый. Он осознал, что не сможет захватить Дерпт до тех пор, пока шведы будут сохранять контроль над Чудским озером, где они обыкновенно держали пятнадцать военных кораблей. Поэтому он направил туда бóльшее число кораблей, чтобы вытеснить оттуда шведов. Лёшерн [Loscher][620], командующий шведской флотилией, зимовал на реке Эмбах. Как только погода ему позволила, он приготовился перейти из этой реки в озеро для обычного его патрулирования. Московиты, вовремя получив известия об этом перемещении, скрыли свои корабли за маленьким островком, расположенным в устье реки. Перейдя оттуда в реку, они бросили якорь в самом узком месте на реке, где неизбежно должен был проходить со своей флотилией Лёшерн, и там по обоим берегам расположили крупный отряд пехоты. Это не остановило шведского командующего: напротив, он безрассудно ринулся в этот узкий проход, через который его корабли могли пройти только по одному, и потому они один за другим были захвачены русскими без какого-либо труда, за исключением корабля командующего, который, увидев, пусть и слишком поздно, куда завела его легкомысленная неосторожность, взорвал себя вместе с кораблем. Московиты одержали эту победу 4 мая[621] и благодаря ей стали безраздельно господствовать не только на Чудском озере, но и на реке Эмбах: переправив по этим водным путям приблизительно десять тысяч человек под Дерптскую крепость, им удалось заблокировать ее со всех сторон. После этого они начали интенсивно забрасывать город бомбами, которые разрушали дома и церкви и привели к смерти множества граждан. Все это делалось по приказу царя: он не переставая сновал между Нарвой и Дерптом и обратно[622].

Осада Нарвы формально началась 24 мая[623] и продлилась более месяца[624]. Граф Горн[625] сообщил о своем положении графу Шлиппенбаху[626], испросив его о срочной помощи. Однако курьер, везший его письма, был перехвачен московитами[627]. Узнав о содержании письма, царь решил прибегнуть к военной хитрости, которая отчасти ему удалась.

Темной ночью он приказал выйти из лагеря отряду из трех тысяч отборных солдат, переодетых в шведскую военную форму[628]. Приблизившись утром к городу на определенное расстояние, они произвели несколько выстрелов в соответствии с тем, что было сказано в письме. Комендант крепости ответил им двумя выстрелами из пушек. Мнимая подмога стала приближаться к городу, делая вид, что вступила в схватку с передовыми отрядами осаждающих. Последние изображали активные военные действия, с обеих сторон слышались частые выстрелы. Солдаты гарнизона, наблюдавшие со стен эту стычку, решили принять в ней участие, особенно когда увидели, что московиты начинают проигрывать. Комендант немедленно отрядил двести всадников и восемьсот пехотинцев в подмогу тем, кого они считали пришедшими на помощь. Некоторые горожане, которые скорее хотели захватить трофеи, чем принять участие в сражении, последовали за этим отрядом, попавшим в конце концов в засаду. Кавалерия, шедшая впереди, спасла от гибели пехоту, но заплатила за это высокую цену: она была истреблена до последнего человека[629]. Полковник, командовавший пехотой, догадался об обмане и поспешил обратно в город, жители которого теперь окончательно осознали, что помощи им ждать неоткуда.

В самом деле Шлиппенбах, стоявший в то время под Ревелем с тремя эскадронами драгун, предпринимал попытки пробиться с разных сторон к Нарве. Однако царь, ни на мгновение не утрачивавший бдительности, отправил полковника Рённе [Renna][630] с восемью тысячами солдат[631], чтобы выбить Шлиппенбаха с этих позиций. Заметив его, шведы отступили, но Рённе стал преследовать их и догнал под Лесной [Lesna][632]. Шлиппенбах защищался храбро, но из‐за решающего численного превосходства неприятеля был разбит, так что спаслось не более двухсот человек из его отряда, остальные же тысяча пятьсот были перебиты или попали в плен. Одновременно с этим осада обеих крепостей продолжалась с одинаковым рвением, однако казалось, что Дерпт должен был сдаться первым. Огонь мортир и одной пушки не прекращался ни на мгновение. Первые разрушали здания, вторая проделала в стенах две большие бреши. Осажденные, однако, продолжали защищаться, являя чудеса храбрости. Они имели смелость совершить не одну вылазку, потеряв при этом немало людей, хотя осаждавшие потеряли еще больше. 24 июля[633] состоялся общий приступ. Сопротивление было столь же упорным, сколь и атака, но в конце концов шведам пришлось уступить московитам, которых воодушевляло присутствие их государя. Они сдались на следующий день с условием, что тем, кто пожелает, будет позволено уйти из крепости, но без оружия[634]. Победитель занял город в тот же вечер, приняв от жителей клятву верности. Дабы вызвать у людей расположение к себе, он позволил возвратиться в свои дома всем крестьянам, нашедшим прибежище в этом городе, призвав их вернуться к обработке своих полей, а для вящего воодушевления пожаловал им освобождение от налогов на восемь лет и одновременно опубликовал указ, где заверял в своей благосклонности, подтверждая все их привилегии[635].

Пока не капитулировал Дерпт, осада Нарвы шла медленно, но, как только Дерпт сдался, царь приказал усилить огонь из артиллерийских батарей. Огнем из пушки московитам удалось проделать в стенах две большие бреши, но осажденные выкопали различные рвы и траншеи, чтобы в случае приступа бороться за каждую пядь земли: это стоило бы русским значительных потерь, если бы благодаря необыкновенному происшествию в стене не образовалась еще одна, более широкая, брешь, которую не смогла бы проделать вся их артиллерия даже за долгое время. Неожиданно обрушился фундамент одного бастиона, так что весь его фасад вместе с парапетом и установленной на нем артиллерией рухнул в ров, который сразу же заполнился и тем самым превратился одновременно в мост и брешь, через которую могли проникнуть до двухсот человек. Это дало случай маршалу Огильви написать любезное письмо графу Горну и побудить его «мирно сдать город и не проливать излишней крови, что неизбежно случится, если начнется приступ». Граф Горн в бешенстве ответил, что «будет сопротивляться до последнего»: одновременно он приказал горожанам взяться за восстановление ряда бастионов. Однако маршал не дал ему времени и 9 августа[636] предпринял общий штурм со стороны сразу всех бастионов[637]: московиты ворвались в крепость с такой яростью и вместе с тем в таком порядке, что шведы не смогли им противостоять и решили отступить в Старый город. Но это не принесло им никакой пользы, потому что московиты усилили натиск, не оставив времени инженерам противника прорыть траншеи, и одним ударом захватили Старый город и крепость, потеряв при штурме всего одного старшего офицера и три тысячи солдат[638]. Шведов при этом погибло немногим менее двух тысяч человек[639], в том числе немало офицеров. Граф Горн, шесть полковников и многие младшие офицеры попали в плен. Впоследствии царь отпустил их на свободу, не желая, чтобы они расплачивались за упрямство своего командира. Графа Горна привели к царю, который, сделав ему суровый выговор, велел посадить его в темницу[640], одновременно выпустив из нее полковника Шлиппенбаха[641], бывшего коменданта Нотебурга, которого граф Горн приказал арестовать, обвинив его в слабой обороне порученной его защите крепости.

Победа обыкновенно будит в солдате дурные инстинкты. Victoria est semper insolens[642][643], говорит князь римского красноречия. Солдаты Царя, захватив Нарву, рыскали по домам в поисках добычи. Петр, желавший приобрести расположение своих новых подданных, узнав об этом, лично поспешил пресечь это безобразие, не просто приказывая солдатам прекратить грабеж, но и вырывая из их рук добычу и возвращая ее владельцам. Он даже убил одного московита, который показался ему слишком наглым. Когда горожане явились изъявить почтение своему новому государю, тот, показывая свою окровавленную шпагу, сказал им следующие памятные слова: «Эта шпага окроплена не вашей кровью, а кровью одного из моих московитов, которую мне пришлось пролить ради спасения ваших жизней». Первым делом царь приказал восстановить укрепления как в Нарве, так и в Дерпте: он устроил удобные квартиры для офицеров и солдат и возвратил христианам греческого обряда храм, который шведы у них отняли, не тронув при этом остальные, принадлежавшие протестантам[644].

Под контролем шведов оставался Ивангород, где было не более двухсот человек гарнизона. Так как Нарвская крепость господствовала над этим городом, комендант ее крепости, после недолгого сопротивления, решил согласиться на почетную капитуляцию, которая тотчас была ему дарована, и россияне 16 августа[645] вошли в крепость. В тех крепостях нашлось большое количество пушек, мортир, бомб, гранат, пуль, пороха и свинца, не считая огромного множества фризских лошадей со снаряжением: почти всю эту амуницию за четыре года до того король Швеции захватил в памятный день Нарвского поражения. Царь приказал воспеть благодарственный молебен [Te Deum[646]], а также несколько богородичных гимнов, принятых в Восточной Церкви.

Фаворитом Петра Великого был князь Меншиков, юноша самого ничтожного происхождения, но добившийся в жизни блестящих успехов. Он был сыном московского пироженщика[647]. Во время службы в царском дворце Петр заметил его и сделал сначала своим камердинером[648], а потом, со временем, назначил его на высшие должности при своем дворе и в своей империи. Он был спутником царя в его путешествиях, вместе с благородной свитой. Царь уже пожаловал ему титул князя[649]: теперь же, желая пожаловать ему также и соответствующие доходы, назначил его вечным губернатором Ингрии[650], которую потом пожаловал ему в ленное владение[651].

В Польше положение дел изменилось. По настоянию короля Карла в Варшаве королем был избран Станислав Лещинский[652], которому было тогда двадцать семь лет: он происходил из одного из знатнейших семейств этого королевства, разделенного на два лагеря борьбою между двумя победоносными монархами. Царь поддерживал Августа, а король Карл — Станислава. Хуже всего было то, что приверженцы противных партий постоянно устраивали набеги на земли неприятелей, требуя друг от друга контрибуций и чиня всеобщее разорение. На стороне Августа, помимо царя, была также лучшая часть князей империи и даже сам Верховный Понтифик[653], который решительно отверг решение кардинала-примаса и даже призывал его с повинной в Рим за поддержку кандидата от государя-лютеранина. Однако сей государь-лютеранин, стоявший с могучей армией в самом сердце Польского королевства, внушал полякам больший страх своим оружием, чем Папа своими бреве[654].

Между тем в Ингрии полным ходом шло строительство вышеупомянутой Петербургской крепости, завершившееся в краткие сроки. По повелению царя начали также строиться дома, и он личным примером и щедрыми раздачами побудил и других делать то же самое: в конце концов среди этих берегов возник город, где день ото дня росло количество зданий и обитателей. Своим проницательным взором царь издалека заметил подходящее место и повелел заложить на нем крепость, которая в скором времени получила название Кроншлот[655] и которая стала своего рода бастионом новопостроенного города, препятствующим к нему приблизиться любому вражескому флоту. Отдав все необходимые для строительства приказы и наблюдая, как едва ли не на его глазах возникает крепость, разрастаясь все больше, царь решил в конце года вернуться в Москву и устроил там пышные торжества, во время которых в триумфальной процессии народу были продемонстрированы сто сорок шесть знамен, а также восемьдесят четыре артиллерийских орудия, захваченных в последнюю кампанию у шведов[656]. Царь, как и подобает хорошему политику, считал необходимым проводить подобные праздники, ибо считал, что благодаря им люди, держа в мысли славу и преимущества, доставленные подобными победами государству, легче будут нести бремя налогов и поборов. В оставшиеся дни зимы царь полностью посвятил себя приготовлениям к следующей кампании. С одной стороны, он условился с королем Августом послать в Польшу сто тысяч россиян[657], с другой — ничто не мешало ему предпринять осаду Риги, чего он особенно страстно желал, дабы отомстить за дурной прием, который был ему оказан, когда он проезжал через этот город инкогнито со своим посольством, а кроме того, что гораздо важнее, — зная, что захват этого города давал ему полный контроль над Ливонией. Для этой цели он переправил в Псков, а оттуда в Полоцк [Polocz] значительную артиллерию, чтобы затем перевезти ее в Ригу по реке Двине [Duna], однако шведы не позволили ему беспрепятственно завершить приготовления. Генерал Майдель, командовавший войсками в Карелии, решил помешать строительству Петербурга, хотя ему удалось лишь сжечь два корабля да еще несколько домишек на краю островка, но они были деревянными, и московиты быстро их отстроили[658]. Гораздо большие опасения вызывал у царя флот шведов в Карлскруне [Carelscron][659], где они сосредоточили двадцать два линейных корабля и двадцать восемь больших фрегата. Так как эта флотилия должна была преодолеть крепость Кроншлот, чтобы добраться до Петербурга, царь решил сосредоточить там все свои морские силы, которые, хотя и были еще не равны по силе шведской флотилии, все же могли противостоять ей. Адмирал Анкерштейн [Ancherstein][660], соединившись с вице-адмиралом Спааром [Spaar][661], отправился на поиски российской флотилии, которой командовал вице-адмирал Крюйс [Creis][662]. Четвертого июня 1705 года[663] российские корабли обнаружили неприятельский флот[664], приближающийся к Кроншлоту. На следующий день шведы, подойдя на достаточно близкое расстояние, обрушили на недавно построенную крепость великое множество бомб и одновременно попытались на сорока плоскодонках высадить на остров крупный десант гренадеров. Однако те были отброшены московитами с такой энергией, что им пришлось спешно вернуться к основным силам, бросив на произвол судьбы пять своих кораблей, попавших в руки московитов вместе со всем экипажем[665]. Командующий флотом, поняв, что все попытки захватить крепость потерпели неудачу из‐за отважного сопротивления московитов, принял решение вернуться на предыдущее место дислокации, чтобы не подвергаться превратностям боя в столь опасном месте. Этот успех тем более добавил славы московитам, что они одолели врагов при значительном численном превосходстве последних, потеряв за весь бой только одного человека[666].

Пока адмирал Крюйс был занят отражением шведского флота в акватории Кроншлота, маршал Шереметев во главе отряда в двадцать тысяч россиян вел боевые действия против шведской армии числом в восемь тысяч человек на территории Курляндии. Корпус генерала Боура [Baver][667] из двух тысяч россиян-кавалеристов, выйдя из лагеря маршала Шереметева, проник до самой Митавы [Mittau], столицы герцогства[668]. Застав гарнизон врасплох, он со своими людьми ворвался в город и, захватив крупную добычу, вернулся в лагерь. Левенгаупт [Levenopt][669], узнав об этом, поспешил со шведской кавалерией к этому злосчастному городу, чтобы защитить его, но обнаружил там только последствия страшного разорения, учиненного московитами. Решив, что те вскоре вернутся и атакуют, Левенгаупт, заняв выгодную позицию, подготовился к отражению нападения: предчувствие его не обмануло. Шереметев явился на сей раз[670] со всей своей армией, состоявшей из четырнадцати тысяч драгун, четырех тысяч пехотинцев и двух тысяч казаков[671]. Левенгаупт приказал выдвинуться вперед нескольким шведским полкам, чтобы узнать, приближаются ли русские войска, с приказом, однако, вернуться сразу же, как только они их увидят. Однако этот отряд не успел даже выдвинуться, как был атакован двумя батальонами россиян, переправившихся через реку. Шведы сумели отбить атаку и вернуться к основным силам. В конце концов несколько эскадронов россиян переправились через реку ради атаки неприятеля с фланга, так обрушились на шведскую кавалерию, что она смяла собственных гренадеров и совершенно расстроила шведские ряды. Левое крыло уже начало подаваться, и победа склонялась на сторону московитов, когда пехота шведов, стоявшая на другой линии, дала возможность им перестроиться, и пехота российская, зажатая между двумя рядами шведов, почти полностью была перебита. На правом фланге шведы также сумели привести в смятение московитов, однако, когда подоспела русская кавалерия, те сумели перестроиться и отразить атаку шведов. Исход боя был неизвестен, и как в одном, так и в другом войске потери были велики, но потом маршал Шереметев получил рану[672], и московиты решили отступить к своему обозу, стоявшему на расстоянии полумили от поля битвы[673]. Солдаты, разъяренные тем, что им не удалось одержать победу после столь ожесточенной битвы, набросились на пленных, взятых под Митавой, и с поистине бесчеловечной свирепостью всех их изрубили[674]. Однако если бывают на свете славные поражения, то это было одним из них. Московиты не стяжали лавры победителей, но зато заслужили звание храбрых солдат, о чем сам Левенгаупт засвидетельствовал перед королем Карлом.

Царь в то время был в Вильно [Vilna], столице Литвы, где он проводил смотр своим войскам в присутствии знатнейших людей своего царства, которые не могли понять, как этому государю за такое короткое время удалось завести столь выученное войско. Главной его целью было провести свою армию вдоль берега Двины для осады Риги. Однако неудачный исход событий в Курляндии, о котором известил царя сам Шереметев, явившийся к нему несмотря на не вылеченную до конца рану, заставил его повременить с этим, тем более что король Карл собрал в Варшаве Сейм ради избрания королем Станислава и репутация царя требовала не допустить созыва этой ассамблеи. Поэтому, когда город Данциг [Danzica], устрашившись угроз графа Пипера[675], первого министра и фаворита шведского короля, решил выдать шведам всех принадлежавших к партии короля Августа, царь написал магистрату этого города письмо[676], где выражал живейшее недовольство этим поступком и угрожал взыскать с жителей этого города по всей строгости, если они и дальше продолжат оказывать поддержку его врагам. В то же время царь изложил властям города веские мотивы, побудившие его привести в центр Польши иностранную армию численностью в добрую сотню тысяч человек: более того, чтобы сделать эти мотивы известными всему миру, он составил манифест, который объявил из своей государевой штаб-квартиры в Потоцке [Potoch] 23 июня 1705 года[677]. И в самом деле, помимо корпуса московитов, стоявшего под командованием маршала Шереметева в Курляндии, царь направил в Малороссию [Russia piccolo], бывшую под властью поляков, генерала[678] Мазепу [Mazeppa] с приблизительно шестьюдесятью тысячами казаков[679], а фельдмаршал Огильви привел в Литву другой, ни в чем не уступавший Мазепе корпус, где был сам царь.

В это время Левенгаупт отступил к Риге, оставив таким образом Курляндию без защиты: тогда царь провозгласил, что берет герцогство под свою защиту, приказав жителям передать в руки князя Меншикова, своего полномочного представителя, все принадлежавшее шведам оружие и имущество, находившееся на территории этой провинции. Это требование не без сопротивления было принято курляндцами, еще слишком приверженными к союзу со шведами. Шведы между тем, хотя и оставили Курляндию, не прекращали боевых действий в Ливонии и Финляндии.

Адмирал Анкерштейн, после провала предпринятой им осады Кроншлота, надеялся на сей раз добиться большего успеха, пользуясь тем, что все силы царя были заняты в других местах. Он решил атаковать эту крепость, обрушив на нее огонь боевых кораблей своего флота. Московиты по приказу полковника Толбухина [Tobulc][680] спокойно ждали, сидя в своих траншеях, зная, насколько лучше была готова эта крепость к обороне теперь, чем прежде. Авангард шведского флота сел на мель c рифами: одни корабли шведов развалились, другие перевернулись[681]. Солдаты храбро попрыгали в воду. Сначала вода доходила им только до колен, однако затем она оказалась гораздо выше, и несколько шведов утонуло. Когда эти две трудности были преодолены, гораздо большую трудность создали им московиты. Последние к тому времени изучили военное искусство во всех тонкостях: они лежали ничком перед заряженными пушками своих батарей. Первый залп принес московитам такой успех, на который они не могли и надеяться. Он опрокинул бóльшую часть высадившихся на берег шведов, принудив оставшихся вернуться на корабли. Московиты поспешили прикончить ружейными выстрелами тех, кого их пушки оставили в живых. Кратко говоря, в этой атаке, продлившейся менее часа, шведы потеряли убитыми более четырехсот солдат и двенадцать офицеров, не считая множества раненых[682]. Ничто не могло доставить царю вящей радости, чем успехи, достигнутые его солдатами на море. Успехи эти еще сильнее побуждали его сделать ставку на усиление флота.

В то же время, когда шведский адмирал пытался атаковать с моря крепость Кроншлот, генерал Майдель решил воспользоваться сложившимся положением, атаковав с моря Петербургскую цитадель, которой командовал генерал-майор Роберт Брюс [Roberto Bruce][683]. Приказав собрать около двадцати тысяч фашин, Майдель со своей армией численностью в пять тысяч человек перешел по этим фашинам, чтобы застать врасплох первую линию обороны крепости. Однако после первого натиска, в котором он потерял более двухсот человек солдат, уяснив, как хорошо охраняется эта крепость, он отказался от своего намерения. Вместо этого он решил напасть на превосходную пильную мельницу, которую царь приказал построить между Петербургом и Нотебургом. Мельница была окружена двойным палисадом, где русские возвели навес, под которым укрывались две тысячи человек, приведенных туда на защиту этой позиции. Шведский генерал неоднократно предлагал им сдаться, однако, получив отказ, решил пойти на приступ. Московиты отразили его с большим мужеством. В третий раз шведам удалось-таки преодолеть палисад и добраться до подножия парапета: бросая оттуда гранаты, они подожгли пороховые склады. Шведы не сомневались, что осажденным ничего не остается, кроме как сдаться: однако этот обстрел привел лишь к тому, что защитники стали обороняться с еще большей энергией. Более того, предприняв смелую вылазку, московиты выгнали шведов из палисадов и заставили их отойти к Выборгу [Viburgo], убив более четырехсот солдат[684].

Петербург, эта новая колония, бывшая тогда, если можно так сказать, еще в пеленках, дала царю такие преимущества перед шведами в этом крае, что он, заняв наиболее выгодные позиции вокруг Гродно, получил абсолютный контроль над всей Литвой: казалось, что он собирается присоединить эту обширную страну к своему государству. Однако единственной его целью было привлечь всю знать этого герцогства на сторону короля Августа, как Карл до того привлек на сторону Станислава польских магнатов. Август по совету генерала Паткуля, исполнявшего в Саксонии роль царского посла, направился в Гродно, чтобы вместе со своим покровителем найти средства, которые позволили бы восстановить согласие в Речи Посполитой и воспрепятствовать успехам Карла, общего врага. Во время самого важного момента переговоров к царю явился нарочный из Москвы, который привез ему известие о восстании, начавшемся в Астрахани [Astracan]. Эта новость заставила Его Величество со всей поспешностью отправиться туда, ибо он знал, что в подобных случаях гораздо важнее дела, чем советы[685]. Взяв с собой крупный отряд солдат, он оставил прочих под командованием короля Августа, князя Меншикова и фельдмаршала Огильви.

После того как царь отправился в свои пределы, король Август, под влиянием своих советников и литовских вельможей, с досадой взиравших на то, как их земли разоряют российские войска, начал лелеять в душе своей самые разные подозрения, на долгое время разрушившие доверие между двумя союзниками. Подозрения настолько выросли, что король Август отправил в Саксонию приказ арестовать генерала Паткуля. Этот приказ противоречил международному праву и всем законам дружбы, благодарности и гостеприимства. Иоганн Паткуль находился в Саксонии в качестве командующего корпусом московитов, которых царь отправил на подмогу королю Августу: вместе с тем он был облечен статусом полномочного посла царя при дворах многих князей германских. В Дрездене он являлся царским посланником, оказав немалые услуги королю Августу. Всё это никак не спасло это от того, что его посреди ночи подняли с постели и бросили в тюрьму под строжайший надзор[686]. Посольство в Дрездене, узнав о судьбе Паткуля, отправило людей, чтобы забрать все его бумаги. Князь Голицын[687], находившийся тогда при этом дворе в качестве комиссара вспомогательных войск Его Царского Величества, выразил официальный протест против этого покушения и одновременно со всей поспешностью отправил царю известия о случившемся. Царь, одобрив поведение Голицына, использовал все средства, чтобы вызволить своего посла, но безуспешно[688]. Несчастного Паткуля продолжали держать под арестом под разными предлогами, пока наконец его не выдали королю Швеции и не казнили там как изменника родины: его безжалостно колесовали и четвертовали.

Карл XII уже короновал с большой пышностью своего ставленника Станислава 4 октября[689] 1705 года: таким образом, сделавшись полновластным распорядителем польской короны, он принудил эту республику заключить с ним мирный и союзный договор, в одной из статей которого провозглашалось, что «Польская и Шведская короны взаимно обязуются считать царя своим неприятелем, прилагать все усилия для борьбы с ним и без обоюдного согласия не заключать с оным государем ни мира, ни перемирия, ни иного договора; кроме того, на территории Польши запрещались любые торговые отношения с россиянами». Договор был заключен 5 декабря и ратифицирован 25‐го того же месяца[690].

Царь, отправившись в свои пределы, обнаружил, что астраханский бунт оказался не столь уж грозным. Некоторые буйные головы хотели воспользоваться пребыванием царя вне России, однако они были разоблачены, арестованы губернатором того города и расплатились головами за свою дерзость или, скорее, безрассудство. На дворе стояла уже глубокая зима, Петр счел нецелесообразным возвращаться в Литву: решив перезимовать в Москве, он отправил Меншикову и Огильви значительные суммы денег и необходимое продовольствие. Однако монарх Швеции, не в силах сидеть без дела на зимних квартирах, решил начать кампанию нового, 1706 года в самый пик морозов и со всей своей армией выступил в поход в январе по обледенелым дорогам. Перейдя через реку Неман [Niemen], он расположил войска между Гродно и Вильно. Генералы московитов, обнаружив, что неприятель молниеносно оказался в непосредственной близости от них, собрались на военный совет, на который был приглашен и король Август. На нем было решено, что генерал Огильви останется в Гродно и будет вести, в зависимости от обстоятельств, оборонительные или наступательные действия против шведов. Король Август должен был направиться в Польшу, чтобы восстановить свою власть над областями, оставленными Карлом, и облегчить ввод в Польшу саксонских войск, находившихся по ту сторону Одера под командованием генерала Шуленбурга [Scoulemburgh][691]. Это знаменитый генерал, который ныне успешно командует войсками Светлейшей республики Венеции в звании маршала, состоял в то время на службе у саксонского курфюрста во главе сорока эскадронов и девяти тысяч саксонских солдат, не считая шести тысяч русских — тех самых, которыми командовал злосчастный Паткуль. Он ждал лишь благоприятного момента, чтобы обмануть бдительность шведского генерала Реншильда [Renscild][692], под началом которого находились тридцать семь эскадронов кавалерии и шесть тысяч пехотинцев. Эти два генерала внимательно следили за действиями друг друга: один из них, чтобы воспользоваться первой же возможностью и переправиться через Одер, другой — чтобы ему помешать. После ряда маршей и контрмаршей ловкому Шуленбургу удалось-таки под покровом ночи переправиться на другую сторону реки со всеми своими саксонцами, а также московитами, состоявшими под командованием генерал-лейтенанта Востромирского [Vostromirschi][693]. Генерал Реншильд, получив поутру известия от своих лазутчиков, тотчас же выступил в поход, чтобы догнать неприятеля, и разбил лагерь в Фрауштадте [Fravestad][694]. Там обе армии сошлись вплотную, и 14 февраля[695] произошла кровопролитная битва, в которой московиты не хуже саксонцев дрались со шведами[696], точно львы, однако шведы в конце концов одержали победу, захватив у Шуленбурга три тысячи пленных, тридцать пушек и почти весь обоз.

Это злосчастное событие лишило мужества сторонников короля Августа в Польше и побудило короля Карла предпринять решительную попытку изгнать московитов из Литвы, шляхта которой, устав кормить друзей не меньше, чем врагов, начала уже склоняться к тому, чтобы признать нового короля, поставленного Карлом. Шведы, воспользовавшись отсутствием царя, который отлучился в Москву, сумели создать такие трудности войскам, находившиеся под командованием Огильви, что этот благоразумный генерал счел более целесообразным отступить в направлении Волыни [Volinia], чем позволить своим людям сгинуть в невыгодной позиции под Гродно[697].

Нельзя не удивиться поведению короля Августа. Он нанес царю Петру личное оскорбление, приказав бросить в тюрьму его посла: теперь же он собирался нанести ему второе, заключив мирный договор, о котором его послы втайне вели переговоры с королем Швеции. Вместе с тем он не счел предосудительным отправить епископа Куявского[698] своим послом в Смоленск [Smolensco], куда уже прибыл царь во главе двадцати тысяч солдат, лучшей части своих войск, к которым присоединился и генерал Мазепа со своими казаками. Епископ Куявский, человек придворный, получил наказ разузнать о намерениях царя. В действительности разузнать о них было нетрудно. Царь, человек прямодушный, не скрывая своего раздражения из‐за оскорбления, нанесенного ему в виде несправедливого ареста его посла, не пожелал предоставить аудиенцию этому прелату. Вскоре после этого князь Меншиков написал королю Августу, что царь, его государь, не станет уводить войска из Литвы и Волыни для того, чтобы дать им оправиться и с новыми силами принять участие в следующей кампании. В действительности вскоре Меншиков получил от своего государя приказ вернуться в Литву и доставить королю Августу подкрепление численностью в двадцать тысяч человек. Однако обнаружилось, что это подкрепление скорее доставило королю Августу беспокойство, чем принесло помощь, хотя положение этого монарха было отчаянным. Карл XII, подчинив своей власти Польшу, торжественным маршем передислоцировался в Саксонию и, повсюду наводя страх, потребовал от этого курфюршества больших контрибуций. Август не мог надеяться получить от царя достаточное войско для изгнания из своего государства шведской армии, насчитывавшей около тридцати тысяч хорошо вооруженных людей; он никак не мог положиться и на тех немногих поляков, которые оставались ему верны, и не видел никакой возможности вернуть себе польскую корону, возложенную поляками на голову Станислава. Ему показалось благоразумным пожертвовать тем, чего у него не было, чтобы сохранить то, что ему оставалось. Это соображение побудило его испросить мира у короля Швеции, не уведомив об этом царя Петра, который, без сомнения, предпринял все усилия, чтобы помешать этому шагу. Август же тайно отправил двух эмиссаров, чтобы заключить с Карлом мир на любых условиях, даже при условии окончательной уступки короны Станиславу. Инструкции были даны этим послам 16 августа, а 25‐го числа следующего месяца был заключен договор в Альтранштедте [Alt Ranstad][699], небольшом местечке под Лейпцигом.

Пока секретные переговоры продолжались в Саксонии, князь Меншиков, поняв, сколь малочисленны шведские войска, которые Карл, покидая Польшу, оставил в Калишском пфальцграфстве под командованием генерала Мардефельта [Mardefeld][700], неустанно побуждал короля Августа к совместной атаке. Однако тот, рассчитывая на секретные переговоры, отказывался от этого предложения под всё новыми предлогами, стремясь выиграть время и надеясь, что со дня на день прибудет курьер с известиями, которые избавят его от всех затруднений. И в самом деле — вернулся один из его посланцев с вестью о заключении договора. Условия показались ему чрезмерно тяжелыми, однако он вынужден был принять их и подписать договор. Тому же самому посланцу было дано поручение собственноручно передать генералу Мардефельту другое письмо, написанное королем Карлом, чтобы сообщить ему о заключении мира. Этот человек собрался уже исполнить поручение и отправиться к Мардефельту, чтобы передать ему это письмо Карла, однако, решив, что до возвращения в Саксонию ему остается слишком мало времени, по собственному произволу отправил вместо себя другого курьера. Курьер этот умудрился заблудиться. Между тем князь Меншиков продолжал беспрерывно давить на короля Августа, чтобы он вступил в бой со шведами. Август, убежденный в том, что Мардефельт уже получил соответствующие приказы от своего государя, тайно предупредил его, что если он вовремя отступит, то избежит грозящей ему опасности. Шведский генерал, не получивший, однако, никаких приказов от своего короля, принял предупреждение короля Августа за военную хитрость. Не помышляя об отступлении, он наступал как раз на том направлении, с которого должны были появиться русские, и занял очень выгодные позиции вокруг Калиша. Король Август предложил созвать военный совет, надеясь благодаря этому выиграть время. Хотя на этом совете было решено, что следует без промедления отправиться в погоню за неприятелем, Август не переставал под новыми предлогами откладывать выступление. Тогда князь Меншиков, начав уже подозревать неладное из‐за этих уловок короля, решительно заявил, что нет больше возможности ждать, и, проведя ночь за составлением плана сражения, на следующее утро со всеми своими войсками, насчитывавшими около тридцати тысяч человек, появился перед шведско-польским корпусом численностью приблизительно в двенадцать тысяч солдат. Поначалу определенное преимущество было на стороне шведов, но потом те, со всех сторон окруженные, оказались в таком тяжелом положении, что вынуждены были бросить оружие и капитулировать. В этом бою погибло более трех тысяч человек и более четырех тысяч попало в плен, не считая спасшихся бегством. Среди пленников оказался и сам генерал Мардефельт: вся артиллерия вместе с обозом также попали в руки победителей[701]. Если бы король Август, сделавший все, чтобы проиграть, захотел воспользоваться случаем, как ему советовал это Меншиков, он сумел бы, возможно, восстановить свои права на корону, однако, сочтя меньшим злом неудобства мира, который он только что заключил с королем Швеции, чем опасности новой войны, чреватой разного рода неожиданностями, — по словам мудрого писателя, melior est tuta pax, quam sperata victoria[702][703], — не хотел лишний раз навлекать на себя гнев короля Карла. Поэтому он решил собрать совет, на котором было постановлено завершить кампанию и разойтись по зимним квартирам.

Оставляю читателям судить о том, как сильно должен был изумиться великодушный царь Петр, когда он узнал[704], что король Август инкогнито отправился в Саксонию и что он уже заключил договор со шведами, по условиям которого полностью отказывался от польской короны и признавал законным королем Станислава, разрывал союз с Его Царским Величеством, обещал не оказывать ему никакой помощи в случае нападения на него и передавал в руки короля Карла генерала Паткуля. Царь не мог не оскорбиться подобным поведением своего союзника в то время, как сам прилагал все усилия, чтобы оказать ему поддержку. Несмотря на это, скрыв на время свое возмущение, он продолжал тщательно заботиться о совершенствовании своего государства и защите новых завоеваний. Он приказал укрепить крепости Нарвы и Дерпта. Он усердно продолжал строительство в Петербурге и уже сосредоточил в Финском заливе значительное число кораблей. И шведский адмирал, и генерал Майдель попытались было вновь атаковать крепость Кроншлот и Петербургскую крепость, однако и на сей раз их нападения были отбиты[705].

Если шведы пытались нанести урон царю на завоеванных им территориях, то царь стремился взять новые. Надеясь захватить прекрасный город Выборг, столицу Карелии[706], царь решил предпринять осаду этого города в середине зимы. Он направился туда[707] с восемнадцатью тысячами человек пехоты и шестью тысячами кавалеристов. Осада продолжалась три недели, и за это время город подвергся сильнейшей бомбардировке, однако, так как шведы к тому времени успели снабдить город всем необходимым и, кроме того, им удалось сохранить доступ к городу по морю, царь, приняв в расчет суровое время года, вынужден был уйти на зимние квартиры[708], отложив на другое время задуманное им предприятие, которое позднее успешно довел до конца. Призвав к себе в шатер наиболее опытных генералов, он провел остальное время в советах и приуготовлениях, нацеленных на предупреждение последствий событий в Саксонии[709]. Август, подписав с королем Карлом договор, согласился отречься от польской короны, чтобы освободить свое курфюршество от опустошавших страну войск победителя, не столько учиняя резню, сколько грабя. При этом короля Швеции удерживали в Саксонском курфюршестве иные причины. Карл получал немалую денежную помощь от Франции и должен был согласовывать свою политику с этой монархией, заинтересованной держать в узде Империю Римлян[710], размещая вблизи ее границ шведские войска.

Между тем, как только поляки, согласившиеся со всеми условиями, которые выдвинул им король Карл, увидели, что он покинул пределы Польши, они, сразу же раскаявшись в содеянном, решили вновь прибегнуть к помощи царя и просить его о заступничестве: они теперь отказались признать своим королем Станислава, потому что он был облечен этим саном скорее под давлением Карла, чем их добровольным волеизъявлением. Равным образом, они отказались признать и Августа, потому что он официально отрекся от престола. Лучшей возможности царю Петру не могло и представиться. Он с величайшей охотой принял приглашение поляков, которое давало ему случай отомстить сразу и шведам, его заклятым врагам, и саксонцам, его вероломным союзникам[711]. Так царь привел войско числом в семьдесят тысяч[712] в Польшу ради просимой ею помощи. В марте 1707 года Петр, прибывший из Львова [Leopoli], собрал Великий сейм из сенаторов и воевод, которые обсудили отречение короля Августа и провозгласили престол вакантным, вследствие чего должны были состояться новые выборы[713]. Царь торжественно обязался «не заключать мира со шведским королем без согласия Речи Посполитой». Кроме того, было решено, что «царь предоставит денежную помощь польским войскам, а Речь Посполитая в свою очередь должна обеспечить по сто сорок фунтов хлеба в день русским войскам до тех пор, пока они остаются в Польше». На этом Львовском сейме присутствовал и царевич Алексей [Czarevitz Alessio], единственный сын царя Петра, однако так как стал распространяться слух, что царь собирается сделать королем Польши названого своего сына, то он, чтобы развеять любые сомнения, сразу же отослал его в Москву. Так щепетилен он был в вопросах чести. Дабы показать полякам пример неукоснительного соблюдения им договора, заключенного на Сейме, он приказал немедленно отсчитать восемьдесят тысяч флоринов польским войскам в качестве жалованья. Оставалось у Петра и одно сомнение: как бы Двор Римский, до тех пор с неодобрением смотревший на избрание на польский престол Станислава, не переменил своего мнения, ведь в таком случае весь епископат и бóльшая часть вельмож последовали бы примеру Святого Престола, к которому Польское королевство питало особенное благоговение. Во удержание понтифика от этого шага царь решил отправить в Рим князя Бориса Куракина [Boris Kurachino][714], весьма способного, а также опытного в посольских делах. Престол Св. Петра занимал в то время Климент XI. Этот понтифик, происходивший из семьи Альбани, полагал, что его род происходит из Албании, одной из греческих провинций. Поэтому он был склонен в Риме поддерживать интересы греков, и все надеялись, что именно при этом Папе Греческая Церковь воссоединится с Латинской. Князю Куракину удалось столь искусно войти в доверие Его Святейшества, что Папа объявил о своем решительном намерении не признавать Станислава польским королем, тем более что тому покровительствовал король Швеции, протестантский государь, который смущал покой римских католиков в Германии, с излишним рвением поддерживая лютеран в Силезии и других землях[715].

Между тем Август выполнил все условия договора, заключенного с королем Швеции: он отрекся от польского венца, признал Станислава законным королем, отказался от дружбы и союза с царем и выдал шведам несчастного Паткуля. На границах Саксонии оставался корпус из тысячи пятисот московитов, которые до сих пор не сумели выбраться из этого курфюршества. Король Карл хотел, чтобы курфюрст выдал ему и их тоже. Это требование не имело ничего общего со справедливостью, однако Август пошел бы и на этот шаг, если бы полковник Ренцель [Reutzel][716], командовавший этим контингентом, узнав о требовании Карла, не спас своих людей от опасности стремительным бегством. Они пробрались по самым безлюдным дорогам Саксонии в Моравию, а оттуда, благодаря поддержке имперских военных, передавших им свои знаки отличия, и охранной грамоте, полученной ими от барейтского маркграфа, они достигли Вислы [Vistola] и целыми и невредимыми добрались до Кракова, хотя и ходили слухи, что император, желая сделать приятное королю Швеции (а он требовал ареста московитов во всех частях империи), сделал вид, будто бы отправил им в погоню эскадрон кавалерии. Невозможно передать радость, которую испытал царь Петр, когда узнал о прибытии этого отряда в Польшу. Чтобы показать полковнику Ренцелю, как он доволен его благоразумными действиями, он образовал из этого пехотного формирования драгунский полк под командованием Ренцеля, сделав эту должность наследственной для его потомков без возможности упразднения ее или преобразования. Вот до какой степени он был готов вознаграждать заслуги своих офицеров[717].

Однако и на врагов царь не ослаблял натиска. Из Львовского воеводства, где продолжал квартировать, он неустанно наблюдал за каждым шагом своих новых союзников. Он обнаружил, что многие из них оставили его, перейдя на сторону Карла и Станислава. Считая, что это противоречит полученным уверениям, он решил покарать их за непостоянство, приказав своим солдатам разорить земли, принадлежавшие сторонникам Карла и Станислава, угрожая сделать то же самое со всяким, кто перейдет на сторону неприятеля. Солдаты, которым была предоставлена полная свобода для совершения подобных действий, не стали разбирать, где территория друзей, а где — врагов, из‐за чего пострадали как одни, так и другие, поэтому такая политика Петра (и в самом деле заслуживающая скорее осуждения, чем одобрения, defleri magis quam defendi possunt[718][719]) вызывала многочисленные жалобы. Эти жалобы дали аргументы посланникам, которых Карл отправил из Саксонии, чтобы убедить воеводу Вишневецкого [Viesnovieschi][720] оставить партию царя. Под командованием Вишневецкого состояла литовская армия, и он привел ее почти в полном составе в лагерь генерала Левенгаупта, и другие литовские генералы последовали примеру своего командующего. Московитам удалось помешать только генералу Синицкому [Stinichi][721]: тот, будучи застигнут врасплох на пути к Вишневецкому, принял решение отступить в Быхов [Bichovia][722], хорошо укрепленный город. Однако московиты, прибыв на место, взяли эту крепость в столь плотную осаду и подвергли его такой жестокой бомбардировке на протяжении трех дней и трех ночей, что обратили в пепел большую часть городских домов, и осажденные вынуждены были сдаться. Там было найдено такое количество пушек и мортир, что царь приказал доставить сотню орудий из их числа в Россию[723]. В плен к царским войскам попало три тысячи этих злополучных солдат вместе с самим генералом Синицким: тот пытался оправдаться, утверждая, что «он не собирался дезертировать, а только исполнял приказы Вишневецкого, своего генерала, не зная о контактах последнего с неприятелем». Царь не стал слушать эти оправдания и отправил его, как мятежника, в Россию в качестве пленника[724]. Затем царь приказал выпустить манифест против Вишневецкого, в котором «он, обличая измену этого генерала, призывал поляков вернуться на его сторону и защищать свою Родину». Вишневецкий ответил на этот манифест, выпустив несколько своих, в которых «сетовал на несчастное положение своей Родины, с которой как враги, так и друзья обходились как с добычей, и заявлял, что принял решение оставить царя только потому, что понимал: его стране не избежать бедствий, пока она будет оставаться под покровителем столь могущественного государя». Следует честно признать, что царские генералы перешли все границы в исполнении приказов своего государя, безжалостно разоряя все, что попадалось им на пути. Хорошо сказал тот философ-моралист, что государь не может быть уверен в расположении подданных, если он не гарантирует безопасность их имущества: Non potest ibi rex esse tutus, ubi nihil a rege tutum est[725][726]. Эти неосмотрительные действия русских генералов, опустошавших и разорявших земли несчастных поляков, вызвали недовольство у всей нации и сильнейшим образом повредили целям царя в Польском сейме, заседание которого открылось в Люблине 22 мая[727] — уже после того, которое состоялось во Львове в марте. Люблинский сейм как раз заседал, когда произошел случай с городом Быховом, захваченным московитами. Сейм пожаловался на это князю Долгорукову[728], посланнику царя в этом благородном собрании, и потребовал возврата Речи Посполитой этого города. Царь написал своему посланнику, чтобы он согласился с требованиями Сейма, и заверил депутатов в том, что «он не собирается захватывать никаких польских земель». Уладив это разногласие, царь решил самолично приехал в Люблин, чтобы своим присутствием побудить Сейм принять решение в интересах общей пользы. Он прибыл туда 20 июня[729] в сопровождении послов Пруссии и Дании. В этом городе произошла встреча, на которой явно обнаружились умеренность, верность слову и великодушие царя Петра. В Люблин для встречи с царем приехал граф Берченьи [Berezini][730], посланный князем Ракоци [Ragozchi][731], который от имени всех недовольных дворян Венгрии предложил царевичу Алексею корону этого королевства. Царь, хотя он и желал бы присоединить к своим владениям какое-нибудь государство, владение которым сделало бы его одним из князей Священной Римской империи и дало бы ему право заседать в рейхстаге, не принял этого предложения, потому что оно рассорило бы его с императором римлян[732], с которым его связывала многолетняя дружба. По этой же причине он отказал Ракоци и в денежной помощи, о которой просил его посол[733].

Как только царь приехал в Люблин, он, несмотря на торжественный прием, который ему оказали собравшиеся на Сейм депутаты, сразу же понял, что не стоит полагаться на внешние демонстрации чувств. Чтобы понять подлинные их намерения, он сделал депутатам Сейма несколько предложений, которые в общем и целом можно свести к двум пунктам: «1. Поляки объявляют межкоролевье и избирают нового короля. 2. Они составляют текст клятвенного обязательства хранить верность Его Царскому Величеству». Депутаты Сейма, надеясь помешать царю осуществить его намерения, ответили, что «они по-прежнему не были уверены в том, что король Август в самом деле отрекся от престола» и потому им необходимо время, чтобы отправить гонцов в Саксонию и убедиться в серьезности намерений оного государя. В действительности Август приказал арестовать своих двоих уполномоченных, которые заключали и подписывали Альтранштедтский договор, отводя подозрения, будто он одобрял эти переговоры. Поляки добавили, что, ожидая ответа от гонцов, Его Царское Величество мог бы принять меры, чтобы изгнать шведов из Верхней Польши: в этом случае, если бы состоялись новые выборы, они смогли бы их провести без каких-либо препятствий. Царь, разгадав намерения депутатов, ответил им кратко и ясно: «Попытка разгадать замыслы Августа — лишь грубый предлог, потому что, к несчастью, всей Европе известно о его отречении», поэтому, ни в чем не ограничивая прав депутатов по избранию нового короля, он хотел предложить им на выбор четырех кандидатов, знатнейших людей королевства. Это были генерал Синявский [Siniauschi][734]; мазовецкий воевода Хоментовский [Semetruschi][735], подканцлер Шембек [Szembech][736] и маршал Конфедерации граф Денгоф [Denof][737]. Царь добавил, что, кого бы из этих четверых ни выбрали королем, он будет помогать ему с тем же усердием, с каким король Карл помогал Станиславу.

Примас Шембек [Szembech][738] на Сейме поддержал предложение царя о необходимости объявить престол вакантным и объявить межкоролевье. Некоторые обвиняли его в том, что он склонялся в пользу партии царя из желания сосредоточить в своих руках ту власть, которой обыкновенно пользуются в Польше церковные иерархи в период межкоролевья. Однако он умел так хорошо управлять настроениями своих поляков, что в конечном итоге было принято решение объявить престол вакантным и собрать Сейм в Новогрудке [Novogrodech], чтобы объединить Литву и Польшу под покровительством царя. По всей видимости, желания царя должны были исполниться. Но не все депутаты Сейма разделяли рвение и намерения своего Примаса. В конце концов царь обнаружил, что эти господа тянули время с одной только целью: они надеялись, что король Карл вскоре вернется в Польшу, намереваясь в этом случае перейти на сторону короля Станислава. Петру не оставалось другого способа спасти свою репутацию, кроме как открыто выступить против Карла, своего неприятеля, на территории Польши. Он рассудил, что, если придется сражаться против своего заклятого врага, представлялось разумным делать это в чужой стране, такой как Польша, нежели в собственном государстве, куда горделивый шведский король хотел привести свою армию. Он разделил свои войска на три части: одну из них он направил в польскую Пруссию, другую в Литву, а третью в окрестности Варшавы. Петр приказал своим генералам следить за действиями короля Швеции, чтобы при попытке перехода через Вислу разрушить все мосты и, если это будет недостаточно для преграды его пути, опустошить огнем и мечом всю страну и лишить врага средств к существованию.

Солдат, от природы жадный до добычи, обыкновенно с излишним рвением исполняет те приказы, которые дают ему право на захват добычи. Московиты, не желая дожидаться того, что собирается сделать король Швеции, решили сотворить еще больше, чем приказал им их государь. Они опустошили всю страну, сожгли целые города, сровняли с лицом земли дворцы и церкви: в целом они учинили за короткое время более страшный разбой, чем самые свирепые враги[739]. Царь был до глубины души потрясен злодеяниями, содеянными его войсками: он выговорил своим генералам за их поведение и приказал им в дальнейшем действовать с вящей осторожностью. Однако эти приказы не возымели никакого действия. Помимо того, что злодеяния были уже совершены и нельзя были ничего изменить, солдаты уже привыкли к грабежу, и офицерам с большим трудом удавалось их сдерживать. Поляки, видя, что ничего не могут добиться их ежедневными апелляциями к царю, оставили сторону московитов и надеялись лишь на то, что король Швеции вернется в Польшу, чтобы благодаря его помощи освободиться от столь опасных покровителей. В действительности, убедившись, что король Карл, достигнув соглашения с Венским двором, склонялся к тому, чтобы вернуться в Польшу, они более не заботились о противопоставлении Станиславу другого короля. Поэтому выборы, которые собирались провести на Люблинском сейме, так и не состоялись: депутаты разошлись, не сделав ничего из того, что предлагал и о чем думал царь. Король Карл оставил Саксонию в начале сентября 1707 года и спешно направился в Польшу, где московиты, заняв лучшие позиции на берегах Вислы, собрались воспрепятствовать его продвижению, как мы увидим в следующей книге[740].

Конец третьей книги

Книга четвертая

Московиты пытаются помешать шведскому королю перейти Вислу, но это им не удается. Царь Петр покидает Варшаву и, решив неотложные дела в Петербурге и Москве, возвращается в Литву. Король Швеции, решив захватить Москву, направляется в Гродно: из‐за этого царь подвергается опасности быть застигнутым врасплох шведами, а Карл, со своей стороны, застигнут врасплох московитами. Царь опустошает значительную часть края, чтобы разрушить планы Карла, и заболевает в Смоленске: после выздоровления спешит в Москву на подавление мятежа казаков. Он возвращается в Смоленск, и там происходит жестокая битва между шведами и московитами. Царь воссоединяется со своей армией и вынуждает войска Карла идти через разоренные дотла территории. Король Швеции, отказавшись от похода на Москву, двинулся на Украину[741] по приглашению предателя Мазепы. Корпус генерала Левенгаупта разбит московитами; мятеж Мазепы. Царь предлагает королю Карлу мир, но тот высокомерно отвергает это предложение и берет в осаду Полтаву. Во время этой осады король получает ранение, а войско его терпит полное поражение. Победоносный царь спешит в Ригу и берет город в осаду: оттуда он отправляется в Польшу и восстанавливает на престоле короля Августа. Затем отправляется в Москву и с триумфом вступает в город. Вернувшись в Петербург, получает известие о том, что его солдаты заняли Ригу. Царь пополняет перечень своих побед: он захватывает Ревель и другие города Ливонии.

Карл, король Швеции, во главе армии, выросшей до пятидесяти двух тысяч солдат[742], везя с собой военную кассу в двадцать два миллиона скудо[743], собранных в Саксонии, большое число орудий и всю необходимую провизию, покинул Дрезден в начале сентября 1707 года[744]. Он быстро двигался к Польше, намереваясь оттуда выдвинуться в центр России, дабы сорвать корону с головы царя, как он уже сделал с королем Августом. Армия царя в Польше насчитывала шестьдесят тысяч человек, не считая двадцать тысяч казаков и шесть тысяч калмыков. Петр, убедившись в том, что неприятельская армия шестью колоннами движется к Висле[745], самой большой реке в Польше, со всей возможной поспешностью собрал Большой военный совет, на котором генералы приняли решение, что Его Величество оставит армию на попечение Меншикова и Шереметева, своих заместителей по войску, а сам отправится в Петербург[746]. Там он мог бы, во-первых, отдать все необходимые распоряжения как по армии, так и по флоту, который был способен доставить неприятности неприятелю. Как только царь отправился в Петербург, российские генералы, во исполнение решений Большого совета, заняли позицию на берегах Вислы, чтобы преградить путь неприятелю. Позиции были так хорошо укреплены, что, как ни пытался король Швеции, он так и не смог навести через реку ни одного моста. Карл, однако, не желая праздно сидеть на берегу, захватив с собой нескольких солдат, на маленьких лодочках посреди ночи переплыл Вислу, чтобы разведать расположение московитов. Эта нетерпеливость, однако, едва не стоила ему жизни или, по меньшей мере, свободы: его и его товарищей атаковал вражеский отряд, и он спасся исключительно благодаря мужеству и верности своих немногочисленных спутников, которые пошли на смерть, чтобы дать своему государю время переплыть реку обратно и вернуться в лагерь. Карл, потеряв надежду навести через Вислу мост, решил дождаться, пока вся река не покроется льдом, а до этого времени разместить своих людей на зиму вдоль одного берега реки, в то время как на другом был расположен лагерь московитов.

Так обстояли дела, когда царь Петр получил известия о посольстве Оттоманской Порты к королю Швеции и королю Станиславу с предложением им союза против России под тем предлогом, что турки хотели заставить царя более не вмешиваться в польские дела. На самом же деле туркам не нравилось видеть Азов в руках московитов, и они лишь и ждали возможности вернуть его себе. Кроме этого, король Карл, преисполнившись гордыни, внушенной победами над поляками и саксонцами, высокомерно объявил, что «собирается перенести театр военных действий в сердце России, надеясь поднять мятеж среди ее жителей, недовольных своим государем, только и думавшего, как бы ему изменить древние обычаи народа и взвалить на его плечи новые налоги ради покрытия расходов на свои военные авантюры, от которых для государства не было никакой пользы». Эти два обстоятельства побудили царя оставить Петербург и поспешить в Москву, где все его уже с нетерпением ждали, чтобы возместить ущерб от страшного пожара, обратившего в пепел почти две тысячи домов, а также образцово наказать зачинщиков недавно случившегося в Астрахани бунта, которых местный воевода отправил в Москву. Его Величество прибыл в свою столицу 16 декабря[747] и был принят, со всеми возможными почестями, ее жителями, не видевшими своего государя два года. Царь сразу же предпринял меры ради восстановления сгоревших домов и приказал казнить астраханских мятежников[748], как они того заслуживали, а также провел консультации с главными лицами своего двора относительно различных дел государства, особенно же относительно неминуемых грядущих военных действий. Находясь в столице, он имел удовольствие видеть, как возводится великолепное здание царской аптеки, построенное со всей возможной пышностью[749]. Оно было разделено на множество помещений, среди которых была огромная библиотека и великолепная зала для хранения лекарств, где были расставлены вазы из тончайшего китайского фарфора. Там трудилось восемь аптекарей и сорок подмастерьев, готовя лекарства для всех сухопутных войск и флота Его Величества. Рядом с этой аптекой, к вящему удовлетворению царя, был выстроен великолепный госпиталь для больных и немощных[750].

Наступил новый, 1708 год, когда царь получил от князя Меншикова известие, что король Карл переправился по льду через Вислу и двинулся к Литве, на пути своем встречая множество препятствий, но преодолевая все их с непоколебимой твердостью и неизменным успехом[751]. Понимая, как важно держать врагов вдали от границ своего государства, царь, оставив свою столицу, поспешил в Гродно[752], город в Литве, чтобы по крайней мере преградить шведам проход к реке Днепр [Nieper], иначе Борисфен, раз уж не удалось помешать им добраться до Вислы. Он приказал укрепить большой мост в Гродно и поручил его охрану бригадиру Мюленфельсу [Malenfeld][753], под командованием которого состояло две тысячи солдат. Шведский король не знал, что царь уже в Гродно, но ему было достоверно известно, что московитам приказано готовиться выступить ему навстречу. И вот, взяв с собой не более шестисот солдат, Карл отправился на разведку к гродненскому мосту. Едва добравшись до места, он яростно атаковал драгун, охранявших мост: те, застигнутые врасплох, были опрокинуты при первом же натиске. Карл стал преследовать бегущих вплоть до стен Гродно, однако из‐за наступившей ночи побоялся идти дальше. Он решил переночевать со своим отрядом на открытом воздухе, исполненный решимости начать штурм города на рассвете. В ту ночь царю пришлось поволноваться. Ему доложили, что вся шведская армия еще до рассвета достигнет города, который не сможет выдержать осаду. Благоразумие царя не позволяло ему дожидаться, пока он попадет в окружение: поэтому еще до восхода солнца он внезапно покинул город в сопровождении князя Меншикова и направился в Вильну[754]. Поутру король Карл со шестьюстами солдатами своего передового отряда вошел в оставленный город, не встречая сопротивления. Царь вскоре получил от неких беглецов сведения о малочисленности шведов, которые навели такой страх на город и заставили его столь стремительно обратиться в бегство, а также о том, что отряд самого короля Карла был столь немногочислен, что его легко можно было бы захватить в плен. Невозможно выразить словами досаду, которую вызвало у него это известие: он винил самого себя в том, что упустил возможность захватить столь ценный трофей. Он тотчас же, собрав три тысячи самых храбрых своих солдат, приказал им отбить город обратно, не теряя надежды захватить своего заклятого врага, однако отряд Карла, а также жители Гродно, которые стремительно перешли на сторону Станислава и которым присутствие Карла придавало смелости, оказали тем столь отчаянное сопротивление, что им пришлось отступить и отказаться от столь славного предприятия, которое им, впрочем, вполне удалось довести до конца год спустя.

После этой неудачи царь изменил свои планы и, видя, что упорный его враг твердо решил перенести театр военных действий на территорию его государства, решил заманить его армию в такие места, где она испытывала бы недостаток во всем самом необходимом; когда же она устанет и лишится мужества от долгого и утомительного марша по разоренной дотла территории, ее атаковать. В согласии с этим намерением, выступив в направлении Борисфена, он отрядил казаков, калмыков и валахов, которых в его войске было немало, опустошить все земли на пути следования шведов. Царь приказал генералу Боуру сделать то же самое в Польской и Шведской Ливонии, чтобы шведы, если передислоцируются туда, не могли найти себе продовольствия. Со всех сторон виднелся только дым пожарищ. Король Швеции узнал обо всех этих действиях московитов от бригадира Мюленфельса, которого царь приказал было арестовать за неудачную оборону гродненского моста, но он бежал из-под стражи и переметнулся на сторону шведов. Получив эти известия, Карл решил упредить московитов и преградить им путь, однако разумные меры, принятые царем, не позволили ему исполнить это намерение. Ему пришлось изменить маршрут и оставаться в Виленском воеводстве вплоть до июня из‐за нехватки фуража. В тот период между двумя армиями никаких сражений не происходило, но, несмотря на это, шведы понесли серьезные потери из‐за трудностей пути и множества других несчастий, неизбежных в суровое время года в полностью опустошенной стране. Большая часть их лошадей пала, и единственное, что королю удалось сохранить в целости, была военная касса. Войско царя, напротив, переправилось через Днепр и, спокойно заняв позиции и позаботившись о достаточном количестве продовольствия, не только не уменьшалось, но и день ото дня возрастало.

Неутомимый монарх среди вихря столь важных и серьезных дел не оставлял заботы о своем флоте. Пылая нетерпением узнать, как продвигается его строительство, он решил вернуться в Петербург[755], но, застигнутый тяжелой болезнью, вызванной, без сомнения, переутомлением, приказал увезти себя в Смоленск, поручив командование войсками своим генералам, значительнейшими из которых были Шереметев, Меншиков, Голицын[756], Гольц [Goltz][757], Аллард [Allard][758], Репнин [Repnin][759] и Пфлуг [Pflug][760]. Князю Апраксину было вверено командование русским флотом, который к этому времени уже вызывал у шведов такой ужас, что те, хоть и держали на море около сорока линейных кораблей, не осмеливались даже появиться в виду российского флота, и московиты безраздельно господствовали на всем Балтийском море, включая Ботнический и Финский заливы[761]. Высадив десант, они заняли город Борго [Burgo][762] и сожгли его дотла, а затем захватили еще несколько островков, захватывая встречавшиеся им на пути шведские корабли[763].

Оправившись от болезни[764], Петр вынужден был вместо Петербурга направиться в Москву на подавление нового бунта, поднятого донскими казаками [Cosacchi Donschi] (они называются так, потому что живут на берегах реки Дон, т. е. Танаис, в отличие от запорожских казаков [Cosacchi Zaporoviensi], живущих на Украине). Зачинщиком этого мятежа был один из их главарей по имени Булавин [Bolavino][765]: во главе пяти тысяч бунтовщиков он вознамерился захватить Азов. Этот наглый мятежник почувствовал в себе такую силу, что не постыдился обратиться за помощью ни к Великому Синьору, ни к татарскому хану: правда, те сочли эту попытку не стоящей внимания и не захотели никак ее поддерживать. Прибыв в Москву, царь отрядил двадцать тысяч человек под командованием князя Долгорукова, чтобы образумить мятежников, однако вскоре стало известно, что их главарь, прознав о том, что собственные люди собираются его арестовать и передать в руки московитов, застрелился из пистолета[766]. Тело его доставили азовскому воеводе, и тот приказал рассечь его на четыре части и развесить их на четырех воротах города. Это событие позволило царю сэкономить около миллиона: не считая того, что он смог задействовать в другом месте собранные для подавления бунта двадцать тысяч солдат[767]. Это было особенно своевременно потому, что из разных концов России поползли слухи о готовящихся мятежах, так как народ был весьма недоволен — не столько войной, которой не видно было конца, сколько новшествами, которые царь ежедневно вводил, чтобы приобщить своих подданных к цивилизации. Известно, что царь Петр, получавший донесения не только обо всем, что происходит в его владениях, но и о настроении умов своих подданных, понимая злонамеренность своих подданных, имел обыкновение называть их «сворой тупых животных, которых он пытается превратить в людей». Он нередко заявлял, что «уже отчаялся победить их упорство и вырвать испорченность из их сердец». Несмотря на это, он прилагал все возможные усилия, чтобы преобразить их и улучшить, зная, что любая трудность побеждается настойчивостью. Nihil est quod non expugnet pertinax opera, et intent ac diligens cura[768][769].

Итак, царь, отдав все необходимые приказы ради безопасности своей столицы и других городов своего государства от любых мятежей, отбыл обратно в Смоленск[770], приехав туда как раз в тот момент, когда началось серьезное сражение между одним из корпусов его войск и лучшей частью шведской армии[771]. Король Швеции, решив с помощью военной хитрости переправиться через Березину [Beresine][772], которую обороняли пятнадцать тысяч московитов, отправил отряд в две тысячи своих солдат, чтобы изобразить атаку с этой стороны[773]. Эта хитрость великолепно ему удалась. Собрался весь корпус московитов, чтобы дать отпор этим шведам, а Карл с оставшимися войсками переправился через реку в другом, тайном месте. Замысел его состоял в том, чтобы по одной разбить части армии московитов, прежде чем они соединятся вместе, но те приняли столь грамотные меры предосторожности, что Карл убедился: московиты стали гораздо опытнее в военных делах, чем он себе представлял. Узнав от своих лазутчиков, что один из корпусов московитов, которым командовали всего только три генерала, несколько оторвался от прочих частей, Карл отрядил всю свою кавалерию для атаки на него. Однако московиты дали им такой смелый отпор, что после четырех часов ожесточенного боя со стороны шведов погибло двое генералов, большое число офицеров и около пяти тысяч солдат, не считая множества раненых и двадцати семи потерянных знамен[774]. Со стороны самих же московитов погибло более двух тысяч солдат и было потеряно пять знамен[775]. Местность там была тесной, и московитам там было трудно развернуться: их генералы, намереваясь отвести войска на равнину и заставить врага приблизиться к основным силам армии, организовали пошаговое и упорядоченное отступление своих людей[776]. Шведы, впрочем, и не собирались их преследовать, опасаясь попасть в засаду в лесу, через который лежал их путь. Отступление московитов оставило поля боя за шведами, что дало последним право считать себя победителями. Однако король Карл всё же понял, что добраться до Москвы ему будет не так легко, как вначале казалось.

Эти события произошли 20 июля[777], а два дня спустя, как мы уже сказали, царь вернулся в армию[778] и уже больше не оставлял ее вплоть до окончательного разгрома короля Карла[779]. Последнему пришлось некоторое время остаться в окрестностях Могилева [Mohilou] по эту сторону Борисфена, чтобы оправиться от долгого и утомительного марша и столь кровопролитного сражения, а также для того, чтобы принять меры, необходимые во враждебной и незнакомой стране. В то же время он направил срочный приказ генералу Левенгаупту в Курляндию как можно скорее присоединиться к нему со всеми войсками, амуницией и провизией, которые ему удастся раздобыть, и прежде всего позаботиться о доставке лекарств и мазей для больных и раненых. Казалось, что Карл, отдав эти приказы, будет ждать прибытия Левенгаупта в окрестностях Могилева — эта местность была более подходящей для него и его армии, чем те территории, которые он должен был миновать во время похода на Москву. Прознав о слухах, которые Карл распустил относительно своего намерения идти прямо на столицу России, чтобы преподать царю Петру в Московии такой же урок, какой он уже преподал в Саксонии королю Августу, царь принял благоразумное решение опустошить огромную территорию к востоку от Смоленска, чтобы шведская армия, если будет проходить через эти места, погибла от голода и трудностей. Генерал Левенгаупт, как только получил приказ от своего государя, немедленно собрал все свои войска, в том числе гарнизоны из городов, находившихся под властью Швеции, и, собрав со всех этих городов контрибуции, составил из них корпус в двадцать тысяч человек[780] пехоты и кавалерии, а также приказал нагрузить более семи тысяч телег необходимого провианта. Он проявил такую расторопность, что уже 24 августа прибыл в Полоцк, хотя генерал Боур с отрядом в шесть тысяч московитов не переставал тревожить его постоянными набегами, нападая то с тыла, то с флангов и захватывая то телеги, то людей. Между тем Карл, не желая больше ждать прибытия этой помощи[781], сколь отчаянно он в ней ни нуждался, и неожиданно решил перейти Борисфен, преследуя московитов, вернее же — идя на собственную свою погибель. Там его и ждал царь, хотя и нельзя сказать, что он специально заманил туда врага. Эта переправа произошла 15 августа совершенно беспрепятственно, если не считать калмыков, которые не переставали тревожить набегами то арьергард, то авангард шведской армии.

Петр, в высшей степени удовлетворенный тем, что его враги оказались запертыми в таком месте, где не могли надеяться ни на отступление, ни на подмогу, и считая нецелесообразным рисковать всем в решающем сражении, предпочел действовать на манер казаков, разделив свои войска на несколько корпусов. Неизменно держась берега Борисфена, эти корпуса постоянно вступали в стычки со шведами, стремясь уничтожить их по частям. Поблизости от Черной Натопы [Czarnapata], маленькой речушки, впадающей в Борисфен, произошла весьма ожесточенная стычка между корпусом московитов под командованием князя Голицына и шестью шведскими полками под командованием генерала Розена [Rosen][782]. Король Карл поручил последнему занять выгодную позицию на берегу упомянутой реки. Царь, вовремя получив предупреждение, решил упредить врага. Он направил против Розена князя Голицына[783] с восемью батальонами пехоты и тремя эскадронами конницы. Князь сумел под прикрытием тумана появиться на берегу реки в виду неприятеля так незаметно, что шведы смогли его обнаружить только тогда, когда попали под обстрел его солдат. Вскоре разгорелась ожесточенная битва между обеими сторонами, которая длилась до тех пор, пока туман не рассеялся: шведы увидев, что потерпели поражение, подали сигнал к отступлению. Московиты стали преследовать их и отвоевали шесть значков и два знамени[784]. Шесть полков шведов присоединились к основной армии столь потрепанными, что они начали уже опасаться поражения от московитов. Те оставили на поле боя шестьсот убитых и около тысячи раненых, однако потери шведов были вдвое большими. Этот успех еще больше обнадежил царя, ибо он увидел, что шведы потеряли шесть лучших своих полков, а положение их было таково, что самые незначительные потери грозили необратимыми последствиями. Поэтому он наградил Голицына за храбрость, сделав его кавалером славного ордена Св. Андрея[785], который царь пожелал учредить в Московии в подражание другим европейским дворам сразу же по возвращении своем из европейских путешествий[786].

Через несколько дней казаки и калмыки при поддержке шести тысяч русских драгун обрушились на обоз левого фланга шведов и добились в бою определенного успеха[787]. Король Карл, поспешивший на помощь своим, едва не погиб. Казакам удалось не только убить двух генералов рядом с королем, но даже лошадь под ним. Удача спасла его на вкушение более страшных неудач. Карл, с нежнейшего возраста глубоко приверженный тому мнению, которое всё приписывает предопределению, нимало не боясь опасности, которой он подвергал себя и свои войска, упорно продолжал свой путь к Москве и уже достиг окрестностей Смоленска, как вдруг изменил направление и через леса и болота направился к Северщине [Sevierschi][788]: к этому решению его подвигли широкие обещания, которые, как мы вскоре увидим, раздавал ему гетман Мазепа.

Этот маневр еще более усложнил сообщение между Карлом и генералом Левенгауптом. Корпус последнего после тысячи злоключений, неизменно преследуемый генералом Боуром, в конце концов к 27 сентября добрался до берегов Борисфена и, со всей возможной быстротой наведя мосты, за три дня благополучно переправился через реку[789]. Переправился через нее в скором времени и генерал Боур, присоединившись к войскам своего государя. Левенгаупт вскоре оказался в окружении более чем пятидесяти тысяч московитов, которыми командовал сам царь лично. 7 октября состоялась схватка[790], стоившая жизни пятистам московитам. После первого залпа шведов русская пехота обратилась в бегство, однако царь, полагавший, что от исхода этого дня может зависеть судьба его государства, устремился навстречу беглецам и заставил их повернуть обратно. Дабы не допустить подобного в дальнейшем, он поставил в тылу своих войск значительное число калмыков и казаков, дав им строгий приказ «беспощадно рубить саблями всех, кто оставит строй и обратится в бегство, не взирая на лица, пусть даже это будет он сам, если поддастся таковому малодушию». Этот приказ стоил некоторым жизни, но заставил других собраться с духом и вопреки самим себе храбро сражаться: так ему удалось заставить солдат сомкнуть ряды и вспомнить о долге. Генерал Левенгаупт, избегая сражения, продолжал свой путь к Пропойску [Propoisco][791], но царь упорно преследовал его, желая навязать бой. Левенгаупт, обратившись ему навстречу, приготовился дать отпор, выдвинув вперед два батальона, чтобы не позволить московитам переправиться через болото, разделявшее их войска. Царь приказал князю Меншикову, чтобы тот велел спешиться одному драгунскому полку и атаковать эти два батальона. Обе стороны открыли огонь, но московиты, воодушевляемые своим государем, который к тому же еще послал им на помощь четыре батальона своей гвардии, с такой силой обрушились на два шведских батальона, что больше половины их осталось на поле боя. Левенгаупт понял, что его авангард полностью разгромлен, и в боевом строю атаковал московитов, чтобы их остановить их. Битва возобновилась с новой силой с обеих сторон. Царь бесстрашно появлялся в самых опасных местах, собственным примером воодушевляя офицеров и солдат. Бой продолжался до самого вечера, пока сражающиеся не перестали различать друг друга из‐за темноты. Царь под страхом смерти запретил своим солдатам рассредоточиваться по полю боя, чтобы грабить мертвых, и они всю ночь простояли на страже, следя за врагом. Между тем к его шатру стали сносить трофеи, захваченные в тот день: сорок пять знамен, десять штандартов и шестнадцать пушек, захваченных у шведов. На рассвете московиты заметили во вражеском лагере сильный пожар вблизи от обоза. Царь, построив свои войска в боевые порядки, направил их к этому месту, надеясь застать там неприятеля и вступить с ним в бой, как накануне. Выяснилось, однако, что это была военная хитрость Левенгаупта, которую тот применил, чтобы скрыть отступление: он оставил даже раненых и бросил весь обоз. Петру достались семь тысяч телег с провиантом, предназначенных для остро в нем нуждавшейся армии Карла. Царь не хотел позволить врагу даже отступить непотревоженным: он приказал генералу Пфлугу преследовать отступающих тремя тысячами гренадеров и таким же количеством драгун. Отряд Пфлуга не прошел и полутора часов, как наткнулся в лесу на остатки корпуса Левенгаупта: русские яростно обрушились на шведов и гнали их до самого Пропойска, где партия беглецов численностью в три тысячи человек окопалась на одном церковном кладбище. Генерал Пфлуг попытался незамедлительно выгнать их оттуда, но, когда некоторые офицеры подали знак о готовности капитулировать, он отправил к ним лейтенанта-полковника[792] с шестью гренадерами, чтобы принять капитуляцию. Однако вышло так, что большая часть шведов, упившись водкой, не пожелала слушать своих офицеров, а некоторые даже имели дерзость стрелять в гренадеров и двоих убили. Лейтенант-полковник, видя подобное поведение, вернулся в расположение своего генерала, который принял решение больше не щадить наглецов. Он приказал своим солдатам ворваться на кладбище и убить всех, кто попадется под им руку. Во время этой резни часть шведских солдат бежала к реке Сож [Sossa][793]. Генерал Миних [Munich][794], гнавшийся за ними по пятам, заметил графа Левенгаупта, пересекавшего реку вплавь вместе с передовыми отрядами своих солдат. Миних переправился через реку и сам со своим отрядом, однако, увидев, как офицеры умоляют его о милосердии, решил взять их в плен, порубив солдат: тем временем Левенгаупт получил возможность спастись с четырьмя тысячами уцелевших людей. Миних присоединился к генералу Пфлугу: они привели в лагерь шведских офицеров и принесли туда свои трофеи. Сам царь сообщил новость об этой победе фельдмаршалу Шереметеву, с особенной радостью подчеркнув, что «шестнадцать тысяч шведов были побеждены двадцатью тысячами московитов»[795], потому что только такое их количество приняло участие в этом памятном деле[796]. Повелев всем своим солдатам вознести подобающие хвалы Всевышнему и отдав необходимые распоряжения, чтобы восстановить порядок в войсках, царь приказал им расположиться на отдых.

Генерал Левенгаупт, спеша известить своего короля о произошедшем, послал к нему разными путями шведского офицера[797] и польского шляхтича: но оба они, попав в руки московитов, не смогли доставить послание. Однако дурные новости, обыкновенно на крыльях летающие, достигли его другими путями. Королю Карлу ничего не оставалось, кроме как ускорить свой путь на Украину, чтобы объединиться с Иваном Мазепой. Последний происходил из одной из лучших казацких семей: с малых лет он изучал в Польше в иезуитской школе науки и искусства, благодаря чему избавился от налета казацкого варварства и пользовался неизменным уважением у своего народа. От природы он был наделен благородной душой, тонким и проницательным умом. Царь, оценив его таланты, осыпал его почестями и продвигал по службе, в конце концов поставив атаманом[798], т. е. генерал-губернатором казаков, его вассалов. Мазепа, уже не ожидая новых милостей от своего благодетеля, задумал сбросить владычество московитов и узурпировать суверенную власть над Украиной, по обычаю людей, сверх меры тщеславных: cum jam nihil reliquum est, quod cupiant[799][800]. Очарованный славой подвигов короля Карла, он задумал воспользоваться им для своих целей. Дабы привлечь на свою сторону весь народ, и прежде всего войско числом в тридцать тысяч состоявших под его командованием казаков, он начал вразумлять офицерам, «сколь тяжела их рабская доля под властью московитских наместников, которые нарушают их привилегии и разоряют их земли непосильными поборами, и сколь сладка, напротив, свободная доля народов, живущих по собственным законам и не зависящих от иностранных государей». Он внушил им, «что король Швеции как будто послан был Небом ради освобождения». Стараясь придать своему мятежу видимость справедливости, он предложил своим товарищам отправить к царю посланца, который от имени всего края должен был заявить протест против злоупотреблений наместников, присылаемых царем им из числа придворных. Предложение было единогласно принято, и это опасное поручение было возложено на некоего Войнаровского [Voinarofschi][801], племянника Мазепы[802]. Царь, впрочем, уже начинал догадываться об изменнических замыслах атамана. Были перехвачены несколько его писем, и стало известно, что Быстрицкий [Bisnischi][803], любимец Мазепы, навещал короля Швеции. В других обстоятельствах Петру было бы достаточно одних этих косвенных доказательств, чтобы арестовать изменника и наказать его за предательство, однако при сложившемся тогда положении вещей он счел за лучшее повременить и ограничился тем, что поручил армии Меншикова понаблюдать за казаками. Но когда царь узнал о приезде Войнаровского и о его поручении, он не мог больше сдерживать свой гнев и, вместо того чтобы выслушать посланца Мазепы, приказал бросить его в тюрьму, из которой, впрочем, ему посчастливилось незаметно сбежать[804]. Мазепа, узнав об исходе миссии племянника, более не сомневался в том, что его измена раскрыта, и поэтому во избежание кары со стороны своего государя поспешил присоединиться к королю Карлу. Под предлогом атаки на шведский корпус он переправился на другой берег реки и там раскрыл перед солдатами свой замысел, который раньше сообщал только офицерам. Казаки пришли в ужас от предложения устроить мятеж и стали решительно протестовать: были среди них и такие, кто предлагал арестовать Мазепу и выдать его царю. Таким образом, ему удалось привести с собой в лагерь шведов только две тысячи казаков, оставшихся ему верными, в то время как другие почти в полном составе присоединились к армии князя Меншикова. Нашлись, однако, два полковника, которых внезапно обуял дух мятежа, и они с отрядом в чуть более чем две тысячи казаков напали на город Батурин [Baturino], чтобы передать его в руки короля Швеции. Меншиков, получив предупреждение о намерениях этих негодяев, поспешил взять этот город в осаду, прежде чем шведы смогли подоспеть на помощь и, воспользовавшись разногласиями, царившими среди казаков, вошел в город[805]. Перебив всех мятежников, он приказал колесовать обоих полковников[806], зачинщиков бунта, и отдал на разграбление этот несчастный город, где обнаружил сотню вполне исправных пушек. Такое же бедствие постигло и некоторые городки в окрестностях, которые подозревались в поддержке Мазепы и которые могли оказать помощь королю Швеции. Так удача, сопутствовавшая царю Петру, вернее же — благоразумные его действия позволили менее чем за месяц разрушить два важнейших замысла неприятеля: соединение его армии как с корпусом Левенгаупта, так и с казаками Мазепы. А ведь еще два месяца назад король Карл тешил себя надеждой на исполнение этих планов: если бы это ему удалось, бог знает, что сталось бы с Российской империей.

Король Швеции, видя, чем в действительности обернулись громкие обещания Мазепы, собирался уже обойтись с ним как с предателем, решив, что тот специально заманил его на Украину в ловушку, расставленную царем. Однако, внимательно понаблюдав за ним на протяжении нескольких дней и видя искреннюю радость, с которой тот перешел на его сторону, понял, что должен винить только свою собственную несчастную судьбу, которая уже в нескольких сражениях явила ему свою неблагосклонность, и стал теперь во всем доверять этому прославленному изменнику. Между тем князь Меншиков, овладев Батурином, собрал казачьих полковников и зачитал указ царя, подтверждавший все их привилегии[807]. Кроме того, он призвал их выбрать нового атамана, поскольку Мазепа был предан Военному суду, объявлен изменником и торжественно лишен ордена Св. Андрея, которым царь благоволил его пожаловать. Изображавшую его куклу проволокли по земле и повесили на виселице в Батурине. После этой символической казни в одной церкви собрали всех казацких голов. Отстояв церковную службу, они в присутствии князя Долгорукого[808], представителя Царского Величества, выбрали своим атаманом, т. е. генералом, Ивана Скоропадского [Ivan Scorpatzchi][809], и это избрание было сразу же утверждено царем и провозглашено под залпы всех пушек и ружей.

Суровость наказания, пусть и заслуженного, вызвала сочувствие к Мазепе со стороны его народа, ведь простонародье обыкновенно сочувствует впавшим в немилость вельможам, которых ненавидело, пока те были в фаворе. Король Карл, узнав об этих настроениях среди казаков, издал манифест, призывая их перейти на его сторону и обещая им всё, что обыкновенно обещает тот, кто обещает не свое, а чужое[810]. Эта уловка ему удалась, и многие казаки, прежде не поддерживавшие мятеж Мазепы, теперь присоединились к нему. Это заставило царя опубликовать также и со своей стороны манифесты[811], в которых он, «желая опровергнуть клеветнические обвинения, возведенные на него королем Швеции, выпячивая вину изменника Мазепы, подчеркивал, что вступил в эту войну исключительно для того, чтобы защитить свое государство и вернуть те области, которые предки Карла отняли у России, и освободить христиан Ингрии и Карелии, которых шведы принудили оставить греко-православную веру и принять лютеранство». Кроме того, он живописал в этих манифестах «жестокое обращение, которому подвергались россияне в плену у шведов: как их морили голодом, отказывались отпускать за любой выкуп, а многих убивали таким зверским способом, что превзошли даже турок; как король Швеции приказывал иногда отрезать пленным пальцы, а потом их отпускал; как он дошел даже до того, что превратил множество церквей рутенского обряда в конюшни, подобно тому как в Польше шведы оскверняли храмы и часовни, похищая из них священные сосуды и серебряные оклады священных изображений и подвергая пыткам несчастных священнослужителей, чтобы те отдали им спрятанные ценности; как они нередко бросали наземь и топтали ногами Святые Христовы Таинства и пили из потиров; как они дерзали заходить в церковь во время службы со своими собаками и т. д. Наконец, он призывал народы Украины не верить обещаниям изменника Мазепы и посулам шведского короля, единственной целью которого было грабить и разорять их страну, как он уже учинил в Польше и Саксонии».

Устроив таким образом дела, царь приказал войскам разойтись на зимние квартиры, так как год уже заканчивался. Однако Карла, преисполненного ярости против московитов, не смогла удержать на зимних квартирах даже стоявшая тогда необыкновенно морозная погода. В самый разгар холодов, когда его солдаты умирали сотнями[812] и получали обморожение, Карл занял Батурин, к тому времени уже полностью разоренный, и несколько окрестных селений, которые все были построены из дерева, плохо укреплены и не имели малейшего военного значения. Шведские хронисты представляют эти завоевания как славные деяния в своих реляциях, которые они распространяли по всей Европе, надеясь таким образом восстановить славу своей нации, которая потерпела немалый урон из‐за ударов, нанесенных московитами в том же году в Ингрии и Финляндии. Так, российский корпус числом в три тысячи солдат вступил в бой с двухтысячным отрядом шведов под Выборгом: они атаковали противника с такой яростью, что за два часа шведы были полностью разгромлены[813], а командовавший ими полковник Шлиппенбах [Slipembac][814] попал в плен. Это событие, произошедшее около середины августа, не помешало генералу Либекеру [Lubecher][815] попытаться в начале сентября неожиданно напасть на Нарву и Петербург с десятью тысячами шведов при поддержке шведского флота, который должен был атаковать крепость Кроншлот в качестве отвлекающего маневра[816]. Адмирал Апраксин, узнав о планах шведов, предпринял все необходимые меры, чтобы дать им достойный отпор. Шведы, переправившись через Неву[817], подошли к московитским укреплениям, которые обороняли шесть тысяч солдат. Между сторонами началась перестрелка, но московиты, хотя и уступали противнику числом, защищались так храбро, что шведам пришлось отступить и укрыться на кораблях[818]. Московиты, их преследуя, догнали в тот момент, когда часть шведов уже поднялась на борт[819], а другие были заняты истреблением лошадей, числом в три тысячи, которых не могли забрать с собой[820]. Московиты перебили около двух тысяч несчастных шведов[821] и захватили их обоз. Шведский адмирал более не осмеливался приближаться к российскому флоту, оборонявшему крепость Кроншлот.

Начался уже 1709 год, всей Европе запомнившийся сильнейшими морозами, из‐за которых даже в теплой Италии покрылись льдом реки и лагуны. Несмотря на это, король Карл, упорствовавший в намерении проникнуть в самое сердце России, не обращая внимания на мороз[822], продолжил путь к Москве, однако, как только он достиг Ворсклы [Olca][823], границы Московии, его встретил генерал Рённе, яростно его атаковал и учинил страшное побоище шведских солдат. Сам Карл с трудом избежал гибели или, по меньшей мере, плена, однако известно, что под ним пал израненный конь и рядом с ним были убиты двенадцать его гвардейцев[824]. Это событие побудило казаков оставить шведского короля и молить о милости царя, который с радостью ее оказал. Карл поэтому оказался вынужден снова отказаться от продвижения к Москве и вернуться на Украину, надеясь получить подмогу из Польши. Однако царские войска перерезали все пути, по которым врагу могла доставляться помощь, и поэтому шведам пришлось оставаться в окрестностях Будищ [Budizin][825] весь апрель и значительную часть мая[826]. После этого, устав так долго пребывать в бездействии, Карл собрал военный совет, на котором было решено предпринять осаду Полтавы [Pultava], так как Мазепа уверял шведов в том, что они найдут там все необходимые припасы, а также значительные суммы денег, лично им припрятанные после решения присоединиться к шведам. Полтава сама по себе в военном отношении имеет совершенно ничтожное значение, однако царь Петр считал ее удобной для размещения складов и поэтому снабдил укреплениями и гарнизоном в пять тысяч человек из числа отборных солдат под командованием генерала Алларда, по происхождению шотландца[827], который не только имел основания верно служить государю, осыпавшему его тысячами благодеяний, но и имел зуб на шведов, которые дурно обошлись с ним, когда он был у них в плену[828].

Петр Великий, видя, сколь благосклонна к нему была до той поры фортуна, но понимая, сколь она непостоянна и как легко она может обратиться на сторону короля Карла, военные достоинства которого уважал, решил выдвинуть ряд выгодных предложений, долженствовавших побудить Карла к заключению мира, которого мудрые государи ищут даже тогда, когда могут рассчитывать на победу в войне: Pacem volunt etiam qui vincere hostem possunt[829][830]. Поэтому он отправил к Карлу посольство с предложением мира на условиях возвращения шведам всех земель в Ингрии и Ливонии, за исключением двух городов, Петербурга и Шлиссельбурга, которые желал сохранить для развития торговли своей страны[831]. Сколь бы умеренными ни были эти требования, король Швеции высокомерно их отверг, ответив переговорщикам, что «примет капитуляцию царя в Москве и заставит московитов выплатить тридцать тысяч рублей в качестве компенсации за расходы, понесенные шведами в этой войне», которые в действительности понесли несчастные саксонцы и поляки[832]. Тогда только царь, нахлобучив поглубже шляпу, сказал: «Хорошо же: брат мой Карл во всем хочет быть Александром, но надеюсь, во мне он не найдет Дария[833]»[834].

От армии Карла оставалось немногим более двадцати тысяч человек, когда он приказал генералу Розену захватить Полтаву. Чтобы отразить натиск шведов на город, князь Меншиков с крупными силами кавалерии и пехоты выступил им навстречу. Так как у шведов почти не было артиллерии, им пришлось атаковать городские форты со шпагами в руках. Им удалось захватить три из этих фортов, но это им стоило почти трех тысяч солдат[835]. Несмотря на это, они так храбро рвались вперед, что Меншиков начал опасаться за положение города, однако, собравшись с духом, он позаботился о том, чтобы доставить в город необходимые подкрепления. И здесь он оказал своему царю и благодетелю, пожалуй, самую важную из множества прежде уже оказанных им услуг. Он отрядил два подразделения из состоявших под его командованием войск: одно из них он отправил к верхней части города, другое к нижней, приказав обоим в установленное время открыть сильный огонь, под прикрытием которого подкрепление смогло бы по мосту проникнуть в город. Этот приказ был исполнен в ночное время. Было ни зги не видно, а огонь, ведшийся московитами, учинил немалый переполох в рядах шведов. Карл, уверенный в том, что его войска подверглись атаке, поспешил прийти на помощь полку своей гвардии, дислоцированному в нижней части города, и одновременно послал войска на помощь солдатам, державшим оборону в верхней. Между тем российские подкрепления, несшие с собой фашины, навели понтонный мост и, войдя в город, подготовили там артиллерию для защиты моста и соединений с основными силами армии[836].

После того как князь Меншиков предохранил таким образом Полтаву, царь принял решение положить конец этой столь бедственной войне. Он уже нанес значительный урон армии шведского короля в небольших боях, в каждом из которых погибала то тысяча, то две тысячи его солдат, а то еще больше: на сей раз он решил окончательно ее уничтожить. Его войска утратили страх перед шведами, напротив — привыкли их побеждать. Численное превосходство было, без сомнения, на стороне царя: можно сказать, что они превосходили шведов и мужеством: шведы же были изрядно потрепаны и пали духом. Одновременно с тем, как Петр Великий отдал приказ переправиться через Ворсклу, маленькую речку, чтобы дать противнику решающее сражение и изгнать его из Полтавы и со всей Украины, Карл XII принял отчаянное решение атаковать московитов, надеясь лишь на то, что ему удастся испугать их столь дерзким нападением. Преисполнившись решимости претворить в жизнь свой замысел, он с отрядом всего в тридцать гвардейцев бросился в воду, чтобы вплавь преодолеть узкий рукав реки и разведать, что происходит у врага. Когда он был на середине реки, ружейная пуля, выпущенная кем-то из московитов, охранявших реку, попала королю Карлу в ногу, пробила сапог и раздробила пяточную кость. Он, не произнеся ни звука, а быть может, в пылу схватки ничего не заметив, продолжил путь, однако потом, уже вернувшись в стан и увидев кровь, обильно лившуюся из сапога, осознал грозившую ему опасность. Люди короля умоляли его лечиться, но он и слышать не хотел об этом до тех пор, пока нога его не распухла так, что он от боли не мог ею двигать: лишь тогда он позволил разрезать на себе сапоги и начать лечение. Хирурги с ужасом увидели, что рана начала уже давать гангрену, поэтому на консилиуме было решено отрезать королю ногу, чтобы спасти ему жизнь. Однако среди них нашелся один более опытный или, по крайней мере, более смелый хирург, который предложил вылечить его при помощи нескольких глубоких надрезов. «Лечи меня, — сказал обрадованный король Карл, — режь, не думая, как предписывают тебе правила твоего искусства. Я не боюсь: не бойся и ты». И, с готовностью протянув ему ногу, король с бóльшим спокойствием, чем даже окружающие, смотрел, как из разрезов течет свинцово-черная кровь, с такой твердостью духа, как будто это была кровь его врагов. Эта решительная операция, дополненная использованием сильных лекарств, остановила гангрену, и Карл через несколько дней был уже в состоянии, лежа на носилках, воодушевлять своих солдат на битву.

Карл получил ранение 23 июня[837]. На следующий день царь переправил через Ворсклу все свои силы[838] и, подойдя к стану шведов, приказал построиться кавалерии и пехоте, а также приказал как следует окопаться, чтобы не быть застигнутым врасплох. 27‐го числа[839] перед рассветом шведы попытались упредить россиян и, выйдя из строя, атаковали их кавалерию с неожиданной силой. Российская кавалерия исполнила свой долг, хотя ей и пришлось отступить под защиту шанцев, пока им на подмогу не пришла пехота. Московиты стали вести непрерывный огонь по противнику, опрокинув их правый фланг и захватив в плен генерала Шлиппенбаха. На левом фланге князь Меншиков атаковал шанцы, которые оборонял генерал Розен, с такой яростью, что последний был вынужден сдаться на милость московитов. Так закончилась первая сцена того памятного дня: это было 8 июля 1709 года по григорианскому календарю.

Шведская кавалерия, отступив, присоединилась к пехоте: те и другие построились в боевые порядки на расстоянии мили от стана московитов. Царь тотчас приказал двум шеренгам своей инфантерии выйти из лагеря, оставшегося под охраной третьей: пехота заняла место в центре, а кавалерия на флангах. Так, за три часа до полудня, начался второй акт. Россияне так храбро сражались, что за полчаса вражеская армия была полностью разбита: те, кому удалось избежать смерти на поле боя, бежали; московиты преследовали их со шпагами и пиками до ближайшего леса, где среди прочего им удалось пленить фельдмаршала Реншильда [Renschild][840] и герцога Вюртембергского [Vurtemberga][841], кузена короля Швеции[842]. Царь, неутомимо объезжавший поле боя и лично следивший за всем, увидев бегство неприятеля, приказал не убивать пленных и особенно проследить за тем, чтобы была сохранена жизнь его «брату королю Карлу». Когда несколько минут спустя ему сообщили, что на поле боя были найдены носилки короля Швеции, разрубленные на куски, царь выразил глубокую скорбь и крайнее беспокойство, оплакивая судьбу этого великого государя, которого ценил и которым восхищался в силу свойственной людям склонности чтить доблесть даже у врагов. Петр велел искать тело Карла среди убитых, одновременно приказав своим генералам со всем возможным рвением преследовать остатки неприятельской армии. К этим генералам присоединился князь Меншиков. Он допросил шведского интенданта, захваченного в плен, и тот поведал, что остатки армии находятся на берегу Борисфена в ужасном состоянии, без хлеба и пороха: король с ними, и они собираются переправиться через реку[843].

На самом деле король, несмотря на свою незажившую рану, приказал носить себя в носилках в самые опасные места сражения со шпагой в одной руке и пистолетом в другой, чтобы самим своим присутствием воодушевлять солдат и побуждать их храбро сражаться до последнего. Однако, когда генералы поняли, что силы оставляют их короля, они так усердно стали его упрашивать покинуть поле боя, что он в конце концов уступил их мольбам и согласился положить себя на коня. Но не успели они это сделать, как конь пал замертво, убитый выстрелом из ружья московитов. Тогда решили положить его в коляску генерала Мейерфельда [Mejerfeld][844]: ее запрягли шестью парами лошадей, и король приказал отвезти себя на берег Борисфена для переправы. Носилки короля несколько раз роняли в переполохе боя, и его рана так разбередилась, а боль так усилилась, что на протяжении нескольких часов он не мог произнести ни слова. Как только он немного пришел в себя, он сразу же вспомнил о графе Пипере [Piper][845], своем самом доверенном министре, и стал повсюду его искать, однако граф, застигнутый врасплох московитами в окрестностях Полтавы в тот момент, когда сжигал документы канцелярии, попал в плен вместе со всей документацией и двумя миллионами рейхсталеров, частично саксонской чеканки.

В этих столь тяжелых обстоятельствах король Карл решил прибегнуть к переговорам и послал генерала Мейерфельда с горнистом к царю Петру, чтобы сообщить ему о том, что «он наконец согласен принять мир на условиях, которые многократно ему предлагались. И, если царь не пожелает ему этого позволить, пусть он по крайней мере не препятствует ему вернуться в Польшу»[846]. Царь удивился, сколько высокомерия осталось в этом государе после столь страшного поражения, и ответил, что «король Швеции слишком поздно решился согласиться на мир и первоначальные его условия, прежде предлагавшиеся царем, уже не могут быть приняты, потому что ситуация изменилась». Горнисту было поручено передать ответ Карлу, а генерала Мейерфельда царь приказал арестовать, не столько потому, что тот осмелился явиться к нему без грамоты, сколько по другой причине. Когда Мейерфельд попал в плен к русским в битве под Калишем, он был отпущен на условии, что король Карл в ответ отпустит генерала московитов: так как это условие не было выполнено, генерал должен остаться пленным[847]. Карл, узнав о случившемся от горниста, познал на опыте истинность того, о чем писал Саллюстий: начать войну в нашей власти, но не всегда в нашей власти ее прекратить: Bellum ex arbitrio sumitur, non ponitur[848][849]. Утратив последние надежды, Карл поручил командование своими поредевшими войсками графу Левенгаупту[850] и, взяв с собой несколько офицеров, направился в Бендеры [Bender], город, находящийся на территории Османской империи в Тартарии, объявив, что «предпочитает лучше попасть в руки турок, нежели московитов». Не буду говорить о том, что происходило с этим несчастным государем во время его длительного пребывания в Бендерах: об этом можно прочитать в его биографии, составленной искусным писателем[851]. Скажу только, что после этого поражения из «Северного Александра», как его сначала называли, он превратился в «Неистового Орландо», а из великодушного Ахилла выродился в свирепого и безумного Аякса.

Пока Карл был на пути в Тартарию, князь Меншиков настиг жалкие остатки шведской армии, которыми командовал генерал Левенгаупт, и объявил им, что «они должны немедленно сложить оружие, иначе им не будет пощады». Левенгаупт, видя, что не может выдержать бой с победоносным противником, попытался по крайней мере добиться от Меншикова как можно более мягких условий капитуляции[852]. Было условлено, что «все солдаты и офицеры будут рассматриваться как военнопленные: с солдатами будут обходиться уважительно, а офицерам будет позволено на некоторое время вернуться в дома под честное слово; царю будет передана вся шведская артиллерия со всей амуницией, знаменами, штандартами, музыкальными инструментами и военной казной». Так в плену оказались сам Левенгаупт с двадцатью тремя полками кавалеристов и драгун, а также шестнадцатью полками пехоты. Вместе с теми, кто был захвачен раньше, в плену у московитов оказалось шестнадцать тысяч двести восемьдесят семь человек[853]. Московиты провели смотр своих войск и обнаружили, что потеряли за время всего сражения четыре тысячи сто сорок шесть человек[854].

Мудрый человек никогда не упускает случая воспользоваться благосклонностью фортуны: Ducis est, fortunae se praebenti non deesse[855][856]. Как только Петр, после одержанной им победы, узнал, что Карл вместе с Мазепой переправились через Борисфен[857], он, предполагая, что они направились на Волынь, тотчас написал генералу Гольцу, который находился в той провинции с двадцатью тысячами русских солдат, чтобы Гольц без промедления выслал им навстречу эскадрон доброй кавалерии, препятствуя воссоединению с оставшимися в Польше частями шведской армии. Эта мера была предусмотрительной, но король Карл уже успел отправить письмо генералу Крассову [Crassau][858], в котором, сообщая о своих злоключениях, приказывал ему как можно скорее оставить Польшу, ради спасения немногочисленных остатков его войск. Между тем, когда царю было доложено, что князь Меншиков захватил в плен весь неприятельский авангард, не вынимая шпаги из ножен, он поспешил к нему и подоспел как раз в момент принятия капитуляции. Судьба этих несчастных солдат живо его тронула, и он неоднократно выражал свое неудовольствие поведением государя, принесшего в жертву своему честолюбию такое множество своих верных подданных, которым он должен был быть отцом и хранителем. Петр великодушно даровал свободу многим офицерам[859], в знак своей милости и снисхождения, приказал раздать несчастным пленным значительную сумму, чтобы поддержать их в крайней нужде. На следующий день царь пожелал разделить трапезу со всеми шведскими генералами, которые должны были пить за здоровье того, чьими пленниками они были. Посреди здравиц царь спросил у маршала Реншильда, «какова была численность армии короля Карла, когда она пересекла границы Московии». Тот ответил, что общее их число могло составлять двадцать тысяч шведов, не считая возможной поддержки казаков. «Как же может быть, — сказал тогда Петр, — что такой благоразумный государь, как Карл, отважился с горсткой людей вторгнуться в столь обширную и незнакомую ему страну, как Россия?» Маршал ответил царю, что «король не всегда советовался с генералами, но те, как верные подданные, слепо повиновались своему государю». Эта верность так пришлась по нраву великому Петру, что он, сняв с портупеи собственную шпагу, подарил ее Реншильду, попросив его сохранить ее в залог уважения, которое питал к его мужеству и верности. Подобные же знаки своего расположения он явил и графу Пиперу, и другим высокопоставленным пленным: более того, чтобы они не испытывали ни в чем недостатка, Его Величество расположил их рядом с собственными генералами. Граф Реншильд оказался рядом с графом Шереметевым, граф Пипер — с графом Головкиным[860], герцог Вюртембергский — с князем Меншиковым; так же были размещены и все остальные.

Однако победитель не ограничился тем, что продемонстрировал милость к побежденным врагам: он решил также наградить своих победоносных воинов за храбрость, повысив их всех в чине. Князь Меншиков был сделан фельдмаршалом[861], граф Головкин — великим канцлером [Gran Cancelliere][862], Рённе — генералиссимусом [Generalissimo][863], Шафиров [Scaferof][864] — подканцлером [Vice Cancelliere]. Остальные были награждены орденом Св. Андрея[865] или повышены в чине в зависимости от звания и заслуг. Солдатам царь раздал впоследствии столько денег и подарков, что все они почувствовали необыкновенное удовлетворение от того, что служат столь милостивому и щедрому государю. Царь не захотел в этой раздаче обойти и себя самого. Мы уже упомянули выше о том, что он хотел шаг за шагом пройти всю лестницу военных чинов, как в сухопутных войсках, так и на флоте. В доказательство своих заслуг он указал на то, что самолично захватил в плен шведского генерала, и показал своим генералам пулю, пробившую ему шляпу. За это из сержант-майоров [Sargente Maggior] он был произведен в генерал-майоры [Generale Maggior][866]. Великие души обыкновенно столь же беспощадны к врагам на поле боя, сколь милостивы к просящим о пощаде после победы: Quanta perviccacia in hostem, tanta beneficentia adversus supplices utendum[867][868]. Петр Великий пожелал распространить свою милость даже на мятежных казаков, вновь согласившихся подчиниться его власти, и даровал им свое прощение — при том, однако, условии, что они сложат оружие. Вместе с тем он пообещал десять тысяч рублей любому, кто выдаст ему изменника Мазепу, живого или мертвого.

Выказав таким образом свое великодушие, царь, собрав в Полтаве большой Военный совет, разделил свою армию на три части. Сорок тысяч солдат под командованием Шереметева и Меншикова должны были отправиться в Ливонию. Тридцать тысяч под командованием Голицына и Боура выдвинулись в направлении Польши, а генералы Репнин и Аллард должны были остаться с шестнадцатью тысячами солдат на границах России, чтобы поддерживать на них спокойствие[869]. Легко представить себе, как в Москве встретили подобную новость. Цесаревич Алексей позаботился об организации празднеств, в которых должны были принять участие иностранные послы. Когда прошел слух, что скоро должен прибыть триумфатор, власти города возвели тридцать триумфальных арок[870] на дороге, по которой он должен был въехать. Однако дела более важные, чем торжественный въезд в столицу, заставили царя отбыть в другие места. Его присутствие было необходимо в Польше: оттуда он без промедления переправился через Борисфен, чтобы присоединиться к генералу Гольцу в Волыни. Однако из‐за треволнений этой жестокой войны и величайших тягот бесконечных маршей и контрмаршей царь заболел и оказался вынужден несколько дней провести в постели в Киеве[871]. Находясь там, в промежутках между пароксизмами лихорадки он не переставал отдавать необходимые приказы. Так, он приказал усилить армию Гольца дополнительными полками, чтобы тот с вящим успехом противостоял генералу Крассову.

В отдаленных государствах едва могли поверить в полтавскую викторию, но в конце концов она была подтверждена таким множеством донесений, что более сомневаться в ней было невозможно. Тогда поляки, принадлежавшие к партии царя, приободрились и, проведя переговоры с примасом Шембеком, отправили посланцев к королю Августу, призвав его вернуться в Польшу и вновь взойти на престол. Август сначала выказал нежелание уступить просьбам своих польских подданных, но в конце концов, приняв решение вернуться в свое королевство, прежде всего опубликовал манифест, который включал в себя в общем и целом три положения: «1) король протестовал против недостойного обращения со стороны короля Карла как с ним самим, так и с его наследными землями; 2) он пространно разъяснял несправедливость и недействительность своего отречения, указывая на то, что чувствовал себя по совести не связанным положениями Альтранштедтского договора, потому что договор тот был коварным и вынужденным актом, особенно потому, что он клялся на коронации никогда не отрекаться от королевского венца без согласия Польского сейма; 3) он объявлял о принятом им решении вернуться на престол, подчеркивая, что решение это было им принято с согласия Его Царского Величества», великодушию, твердости духа и верности которого Август возносил красноречивые хвалы. Царь, который прекрасно владел искусством притворства, уже в конце прошлого года делал вид, будто забыл обо всем, что совершил Август. Поэтому он призвал короля вернуться в его государство, дабы отвлечь внимание Станислава и тем самым воспрепятствовать ему отправить королю Швеции подкрепление, как он собирался сделать. Станислав, видя решимость Августа вернуться на престол и не считая себя способным противостоять ему, также опубликовал от своего имени манифест, в котором объявлял, что не желает противиться воле судьбы, уступает власть более обласканному ею претенденту и советует также и друзьям своим примириться с оным монархом на максимально благоприятных для себя условиях.

Между тем царь, оправившись от болезни, оставил Киев и 14 сентября присоединился к армии генерала Гольца[872] и союзной армии графа Синявского, тверже всех других польских генералов сохранявшего верность своему государю. Затем, 8 октября, он провел переговоры с королем Августом неподалеку от Торуни [Thorno], значимого города в Польской Пруссии: тот специально прибыл на берег реки за две мили от города ради встречи своего избавителя[873]. Государи обменялись выражениями радости от свидания. Август поздравил царя с блестящей победой над королем Карлом, а царь поздравил его с возвращением в свое королевство, ни словом не упомянув о той обиде, которую тот ему причинил, тайно заключив Альтранштедтский договор. К тому же Август предпринял всевозможные уловки, взвалив вину на полномочных посланников. Первые дни прошли в празднествах, во время которых царь, не прибегая к словам, молчаливо попрекнул короля Августа за его поступки, сделав так, чтобы тот увидел висящую на его бедре шпагу — эту шпагу Август вручил королю Швеции, и ее нашли в брошенном шведами обозе на поле Полтавской битвы. От развлечений перешли к переговорам. Поляки направили к царю депутацию с поздравлениями его от имени всей Республики с полной победой над неприятелем. На поздравления поляков царь живо ответил, что «от благословений, ниспосланных Небом его оружию, никто не извлек большей выгоды, чем их Республика, потому что они возвратили ее в руки ее законного короля». Несколько саксонских дворян также поздравили царя по этому случаю, сказав, среди прочего, что они «всегда желали успеха его оружию, но уже не чаяли таковой победы, какая случилась», на что царь с готовностью сказал, что их «неверие соответствовало человеческой слабости, но Господь Бог даровал мне победу, соответствующую Его всемогуществу».

Затем посланцы Республики изложили, как было им поручено, просьбу к Его Царскому Величеству «не оставлять в Польше более двенадцати тысяч солдат; его также просили вернуть Республике все крепости, завоеванные им в Польской Украине, а также отпустить на свободу князя Вишневецкого». Эти предложения, быть может, были не лишены оснований, однако в сложившихся обстоятельствах они выглядели иначе. Царь, знавший о том, что значительная часть поляков симпатизирует шведам, решил ответить с позиции силы. Относительно украинских крепостей он не захотел даже разговаривать, потому что отвоевал их у шведов. Что касается Вишневецкого, то он, напротив, настаивал на том, чтобы Сейм сурово и примерно его наказал, а также наказал других вельмож, которые своими беззаконными действиями нанесли страшный урон Республике. Что же до войск, то царь пожелал, чтобы князь Меншиков разместил свои войска в Нижней Польше, а польская армия вместе с саксонской должны были переместиться в Верхнюю Польшу и Польскую Пруссию.

Завершив переговоры, монархи разъехались: Август вернулся в свои наследные земли в Саксонию[874], а царь направился в Мариенвердер[875], где его ожидал король Пруссии[876], который также отъехал на две мили от города, дабы с ним встретиться. Царь пробыл там девять дней: оба государя присоединились к союзному договору, заключенному между королями Польши и Дании. Тут было уговорено, что Петр отдаст свою племянницу принцессу Анну[877] в жены Фридриху, третьему герцогу Курляндскому[878], изгнав из его герцогства окопавшихся там шведов. Их венчание совершил 30 октября 1710 года в Петербурге рутенский епископ[879]. Потеряв спустя считаные недели своего супруга[880], принцесса-вдова обитала в Курляндии до 1730 года, пока штаты Российской империи не избрали ее императрицей Всероссийской, и ныне славно правящей, стремящейся своими могучими войсками поразить врагов христианства, согласно предначертаниям своего доблестного дяди.

Пятого ноября царь отбыл из Мариенвердера в Митаву[881], столицу Курляндии, чтобы руководить операциями его войск, разделенных на шесть частей. Первая из них находилась под командованием фельдмаршала Шереметева и насчитывала пятьдесят две тысячи человек, вторая, под командованием князя Репнина, — восемнадцать тысяч, третья, под командованием генерала Ренцеля, — шестнадцать тысяч, четвертая, которой командовал князь Голицын, — семь тысяч гвардейцев, пятая, под командованием генерала Боура, — двенадцать тысяч драгун и казаков, шестая, под командованием генерала артиллерии Брюса, — пятнадцать тысяч. Во главе всей армии был поставлен генералиссимус князь Меншиков[882] в звании царского генерал-адъютанта[883]. Этой армии были приданы шестьдесят больших мортир, триста пушек и шестьдесят тысяч бомб, предназначенных для осады Риги. Генерал Стромберг [Stromber][884], оборонявший город, быстро отозвал шведские войска из Курляндии и, приказав сжечь пригороды, разослал повсюду манифесты, полные обвинений в адрес московитов. Уязвленный царь приказал ответить тем же. Московиты среди прочего освоили и искусство воевать с помощью пера, преуспев в нем наравне с самыми утонченными министрами иноземных дворов. Впрочем, в Риге удары, наносимые лишь на бумаге, значили немного. Врагов побеждают оружием, а не словами, как мудро сказал великий Демосфен Афинский: Non verbis vincuntur hostes, sed armis[885]. Царь встал лагерем под стенами Риги 25 ноября[886]. Всё было готово для бомбардировки города. Его Величество хотел уже начать приступ, собственноручно зажигая фитиль первой бомбы[887]. Власти города отправили к царю депутацию, чтобы отвратить, если возможно, грядущую беду, но им ничего не удалось добиться: московиты решили начать бомбардировку. Город, однако, отчаянно и мужественно сопротивлялся. Царь, приобретший богатый опыт в военном искусстве и умевший, подобно опытнейшим врачам, на основе изучения симптомов предсказывать исход и продолжительность болезни, предвидел, что город в конце концов вынужден будет сдаться, но у его защитников было достаточно сил для затяжной осады. Поэтому, отдав своим генералам необходимые приказы, царь отбыл в Москву, куда для чествования съехалось великое множество иностранных гостей. Однако царь пожелал сначала проехать через Петербург[888], откуда он отправил королю Дании значительную сумму, чтобы тот смог начать войну против Швеции на своем участке. Отдав также приказы относительно флота, который рассчитывал использовать в будущей кампании, он прибыл в свою столицу 24 декабря, но торжественный въезд в город совершил только первого января, в день начала нового 1710 года[889]. Состоялась великолепная триумфальная процессия, во время которой публике были показаны взятые у шведов трофеи, знамена, пушки и мортиры, а также пленные генералы и даже носилки, на которых носили короля Карла во время Полтавской битвы. Победителя приветствовали все сословия государства, духовенство и миряне: ему зачитали панегирики и поздравительные стихи под бесконечные приветственные крики толпы, исполненной радости от славных свершений своего государя. Радостные торжества и празднества продолжались до середины февраля[890], когда они увенчались известиями о публичных извинениях, Анна, королева Англии, согласилась принести их царю за оскорбление его послу в Лондоне в форме, о которой мы расскажем ниже.

В 1708 году царь отозвал своего посла Матвеева [Matuof][891] при английском дворе, назначив его послом при Генеральных штатах Соединенных провинций[892]. Некие торговцы, которым этот господин задолжал определенную сумму денег, под тем предлогом, что после прощальной аудиенции его полномочия заканчивались, имели дерзость потребовать его ареста[893]. Двор немедленно выразил свое неодобрение этому дерзкому шагу. Торговцы сами были арестованы, а послу предложено любое удовлетворение, но он, от всего отказавшись, обо всем доложил своему государю[894]. Царь, приняв это дело близко к сердцу, настаивал на том, чтобы торговцы поплатились за свою дерзость жизнью. Английские законы, однако, противоречили этому требованию царя, и начались переговоры. В конце концов г-ну Уитворту [Viruort][895], послу королевы в Москве, удалось уладить дело таким образом, что царь удовольствовался самой обширной компенсацией, на которую могла пойти королева. Уитворт был облечен статусом чрезвычайного посла Великобритании для придания церемонии вящей пышности[896]. Царь стоял под балдахином: посол предстал перед ним и произнес речь на английском языке, которую двое секретарей одновременно переводили на российский и немецкий языки, чтобы иностранцы также поняли ее содержание[897]. После речи посол передал в руки царя письмо, написанное королевой. Как в речи посла, так и в письме царь именовался «Высочайшим и Могущественнейшим Императором и Императорским Величеством». В них говорилось о том, что «Королева выражает глубокое сожаление в связи с обидой, нанесенной его послу, и что она приказала наказать обидчиков самым суровым образом, однако, так как основополагающие законы ее королевства не предусматривают смертной казни в подобных случаях, она ограничилась тем, что, объявив их лишенными чести, приняла меры к тому, чтобы в будущем предотвратить подобные эксцессы». Царь ответил, что принимает извинения из сердечного расположения к Ее Величеству, королеве Британской, которыми он полностью удовлетворен, и приказал прекратить все разговоры об этом деле, как уже улаженном[898].

Почти одновременно с этими событиями в Москву пришло счастливое известие о взятии Эльбинга [Elbinga][899], важного города в Польской Пруссии[900], который оборонял шведский гарнизон численностью около тысячи солдат[901]. Вот как произошло это знаменательное завоевание. Генерал Ностиц [Nostiz][902], выдвинувшись в конце января в окрестности Эльбинга, взял его в такую плотную осаду, что ни один человек не мог выйти оттуда. Как только вода в городских рвах покрылась льдом, он решил перейти через них и взять город приступом. Несмотря на непрерывный огонь артиллерии, московиты взобрались на стены, ворвались в город и захватили в плен всех гарнизонных солдат. В городе было захвачено множество пушек и пороха, а также провианта: их победа была тем более славной, что за весь бой они потеряли только тридцать солдат[903].

Посреди праздничных торжеств, с большой пышностью прошедших в городе Москве, царь не упустил возможности воздать хвалу Господу Богу, даровавшему ему столь многие победы. В это время архиепископом Сибирским стал Феофилакт [Teofilacto], и он, прежде чем отбыть к себе в епархию, явился к царю на прощальную аудиенцию[904]. Петр Великий, лучше любого географа знавший образ жизни народов, в особенности тех, что обитали на обширных просторах его империи, и слышавший, что на окраинах Сибири живут еще народы, пребывающие во тьме идолопоклонства, решил воспользоваться случаем, чтобы побеседовать с новым прелатом и призвать его приложить все силы для обращения в христианскую веру язычников, великое множество которых жило на дальних границах его епархии. На этой встрече царь говорил с таким жаром, что архиепископ, как только приехал в Сибирь, приложил все силы к обращению неверных. Из множества народов, живущих племенами вдоль берегов реки Оби [Obio] от Сибири до Ледовитого моря [Mar gelato] и пребывающих во мраке язычества, поклоняясь звездам и деревянным идолам, наиболее удобопреклонными к принятию христианства доброму прелату показались остяки [Ostiachi]. Он приступил к делу с таким рвением, посылая к ним в качестве миссионеров людей, известных святостью жизни: он и сам забрался в чащу этих ужасных лесов, что целый год покрыты снегом и льдом, и стал проповедовать слово Божье, так что в скором времени целые семьи, отбросив укоренившиеся суеверия, приняли святое крещение. Господу было угодно благословить это предприятие, и христианская вера распространилась в этих местах так быстро, что спустя пять лет царь с радостью узнал, что христианство приняло более сорока тысяч остяков, а в настоящее время число неофитов превосходит сто тысяч человек. Рвение этого иерарха и его миссионеров тем более заслуживает восхищения, что народы эти прозябают в крайней нужде, не имея самого необходимого и не зная, что такое хлеб или деньги, ловят себе осетров, довольствуются звериными шкурами в качестве одежды и жмыхом в качестве пищи.

К концу февраля царь из Москвы переехал в Петербург[905], где, собрав корпус в двадцать четыре тысячи солдат[906], направил его осаждать Выборг[907], Так как у этого города, столицы Карелии, имелся также очень удобный порт в Финском заливе, царь одновременно послал для его осады флот под командованием адмирала Апраксина, вместе с которым отправился и сам ради блокады города с моря такой же плотной, как с земли — сухопутные войска[908]. Осажденные продолжали обороняться вплоть до 12 июня, когда силы для сопротивления иссякли и они стали договариваться о капитуляции[909]. Капитуляция была им дарована, и гарнизону было дано право покинуть город с оружием и обозом и переправиться в Стокгольм, а протестантскому духовенству и жителям была гарантирована свобода вероисповедания. Когда же наступил момент принять капитуляцию, адмирал Апраксин приказал арестовать солдат гарнизона, объявив, что они «останутся военнопленными, потому что, хотя царь обыкновенно и не изменяет своему слову, теперь он чувствовал себя вынужденным поступить именно так, чтобы отплатить шведам, трижды нарушившим обычаи, которые среди христианских народов принято соблюдать даже по отношению к врагам: 1) когда к шведским судам подошло русское судно под белым флагом, чтобы провести переговоры об обмене нескольких московитов, содержащихся в плену в Швеции, на шведских пленных, содержавшихся в России, шведы, задержав судно вместе с экипажем, изодрали флаг Его Царского Величества[910]; 2) в Стокгольме был, вопреки обычаям христианских государей, арестован посол Хилков [Chilcof][911], а имущество его было конфисковано. Царь отпустил шведского посла при условии, что в ответ будет отпущен его собственный посол, однако Хилков остался под арестом[912]; 3) когда была объявлена война, в Швеции были арестованы все российские купцы, а все их имущество было конфисковано: им не было дано времени, чтобы покинуть страну, и они были осуждены на тяжелые работы, словно рабы, и многие из них умерли от переутомления и голода[913]»[914]. Граф Апраксин объявил, что, когда шведское правительство исправит положение по этим трем вопросам, гарнизону будут предоставлены все те права, которые были им обещаны. Несмотря на это, было позволено раненым офицерам, а также вдовам и детям убитых солдат уехать, куда они хотели, взяв с собой все свои пожитки[915].

Как только Шереметев, продолжавший осаждать Ригу, узнал о взятии Выборга, он тотчас сообщил об этом осажденным, призвав губернатора сдаться во избежание кровопролития и полного разрушения города, тем более что в том состоянии, в котором этот город находился, он не смог бы держать оборону долгое время. Генерал Стромберг ответил на этот призыв пушечными залпами, надеясь на помощь с моря, однако московиты так плотно заблокировали все подступы, что шведский флот, отчаявшись чего-либо добиться, отступил, потеряв несколько судов, попытавшихся прорвать блокаду. Поэтому губернатору пришлось уступить необходимости и сдать город 29 июня[916] — в день, когда московиты празднуют день Князя Апостолов[917]. Шереметев даровал осажденным даже более, чем они просили, зная, что царь всегда стремился произвести хорошее впечатление кротостью своего правления. Царь и в самом деле добавил к условиям капитуляции по великодушию своему указ, который возвращал рижским дворянам все имущество, которое отняли у них шведы согласно программе редукции[918]. Из двенадцати тысяч солдат гарнизона вышло только пять тысяч, почти половина из которых — раненые[919]. После этого Шереметев включил в состав своей армии части полков, набранных в Карелии и в Выборге[920], обосновав это тем, что эти провинции перешли под власть московитов и потому полки эти не должны более рассматриваться как шведские. Помимо этого, многие солдаты добровольно перешли на службу к царю. В городе было взято пятьсот орудий[921], но тут совсем не было провизии и мало амуниции. Около шестидесяти тысяч человек из находившихся в городе погибли во время осады от мора и голода[922].

Царь, с нетерпением ожидавший в своем лагере известия о сдаче города, воспринял его с большой радостью. Приказав служить молебны Богу и устроить публичные празднества, он решил не упускать случая, казавшегося ему благоприятным, развить успех своих кампаний. Он взял в осаду крепость Дюнамюнде [Dunamunda][923], и она через несколько дней капитулировала[924]. Остальные города этой провинции были завоеваны без особого труда. Пернау [Pernau][925] сдалась московитам 21 августа. Кексгольм [Kexolm][926] — 19 сентября[927]. Ревель капитулировал 9 октября[928], хотя из пятидесяти тысяч жителей чума оставила в живых едва три тысячи. После стольких побед первой заботой царя стало доказать жителям Ливонии благодетельность своего правления. Он вернул им все привилегии[929], восстановил крепости и торговые отношения, а также пригласил иностранцев для заселения этого края, который война и мор почти полностью опустошили. Чтобы привлечь к себе симпатии дворянства, он образовал пятнадцать полков из ливонцев, повелев, чтобы все офицеры в этих полках были дворянам. Наконец, чтобы воздвигнуть вечный памятник своему благочестию и благодарности Богу за многочисленные благодеяния, он приказал построить в Полтаве великолепный храм во имя св. апостола Петра и св. Сампсона Странноприимца (του Αγίου Σαμψών του ξενοδόχου), потому что он носил имя первого из них, а в день памяти второго, который празднуется в Греческой Церкви 27 июня, а по григорианскому календарю выпадает на 8 июля, он одержал столь знаменательную победу. Перед храмом возвели великолепную колонну, на которой он, по обычаю древних афинян, повелел высечь историю той достопамятной баталии[930].

Конец четвертой книги

Книга пятая

Турецкий султан объявляет войну царю. Последний посылает мощную армию в Валахию, где ему пришлось убедиться в тщетности своих чаяний и едва избежать попадания в руки татар и турок. Его супруга Екатерина советует ему искать мира с великим визирем. Царь добивается мира и возвращается в свою страну. Он устраивает брак своего сына Алексея с принцессой Вольфенбюттельской. Царь ищет возможности войти в число князей империи, но император не хочет пойти на этот шаг. Новые конфликты с Портой, вскоре улаженные. Царь оказывает помощь Дании и Пруссии против Швеции и одерживает несколько побед на суше и на море. Он с триумфом входит в Петербург и принимает посольства из разных стран. Умирает супруга царевича Алексея. Царь, оставив Петербург, объезжает различные города своего государства, а затем совершает второе путешествие в Голландию, откуда переезжает в Париж. Царь возвращается в Петербург и издает новые распоряжения. Царевич Алексей бежит из России, его возвращение, суд над ним и кончина.

До сих пор судьба была благосклонна к Петру Великому. Он отнял у Османской Турции важный город Азов со всем побережьем, отвоевал у Швеции три провинции, жемчужины этого королевства: Ингрию, Финляндию и Ливонию. Он победил и разгромил короля Карла, наводившего трепет на Польшу, Саксонию и империю и грозившего погубить Россию. Теперь же ему настало время, хотя бы ненадолго, увидеть и неблагосклонный ее лик. Фортуна решила без всяких предисловий сыграть с ним такую шутку, из‐за которой он едва не потерял в один момент все могущество и всю славу, которые стяжал за многие годы.

Король Карл, находясь в Бендерах[931], неустанно убеждал и французского посла[932], и татарского хана[933], чтобы они подстрекали Порту к объявлению войны московитам. Петр Толстой[934], царский посол в Константинополе, использовал все средства для того, чтобы помешать переговорам шведов с турками и заставить турок изгнать из подвластных им земель короля Карла. Диван[935] несколько раз обсуждал этот вопрос, и в результате было решено, что «султан чувствует себя обязанным оказывать помощь королю Швеции, потому что тот прибег к высокому покровительству, однако по законам Корана ради услуги этому государю нельзя объявить войну царю, если царь не решит сам первый нарушить мир и не предпримет каких-либо враждебных действий на землях Османской империи». Татарский хан, заклятый враг московитов, искусно отправил нескольких человек в Порту с жалобой на них: однако Диван, узнав об этом, не стал прислушиваться к измышлениям, пока 15 июня 1710 года не был низложен визирь Али-паша [Alì Bassa][936], обвиненный в том, что его подкупили русские, и великим визирем не был назначен Кёпрюлюзаде [Kiuperlì Sadè][937]. Этот человек, от природы наделенный умом и спокойным и искренним нравом, всего через шестьдесят дней своего правления был удален на свою прежнюю должность губернатора Негропонта[938]. За краткое время, пока он был великим визирем, султан решил предоставить Карлу эскорт численностью в сорок тысяч человек татар и турок, чтобы сопроводить его, словно триумфатора, через всю Польшу до границ Швеции. Сам визирь известил об этом решении Толстого, который сразу же сообщил о нем своему государю. Царь немедленно направил из Петербурга султану письмо, датируемое 27 июля 1710 года[939], в котором, укоряя его за это решение, заявлял, что «он бы согласился с тем, чтобы эскорт Карла составлял не более трех тысяч человек, но только не из татар, потому что те слишком жадны до грабежа и любят совершать набеги через границы. В противном случае, если король со столь многочисленным войском появится в Польше, как он, царь, так и союзная ему Речь Посполитая воспримут этот шаг как объявление войны». Это письмо, прямо противоречившее интересам Порты, заставило Константинополь принять другое решение, и на место Кёпрюлюзаде был назначен Балтаджи Мехмед [Baltagì Mecmet][940].

В момент этого переназначения одна мелочь в церемониале дала возможность королю Карлу еще больше распалить недовольство турок против московитов. При назначении нового визиря иностранные послы обыкновенно просят его об аудиенции ради поздравлений с избранием на высшую должность в империи. Российский посланник попросил аудиенции первым, но ему ответили, что «первое место полагается французскому послу, как самому старинному союзнику Порты, в особенности потому, что согласно издавна существовавшим договорам король Франции пользовался титулом императора». Толстой ответил, что «французский государь считается дворами Европы лишь королем, а не императором: этот титул куда больше подобает его государю как правителю всероссийскому, поэтому первое место причиталось ему, по крайней мере, как чрезвычайному послу». Эта дискуссия продлилась несколько дней: турки, обратившись к архивам, выяснили, что российский государь всегда именовался лишь титулом царя. Было решено, что его посол будет допущен к аудиенции только после французского, а другим послам будет сообщено, что они будут допущены только вслед за послом Великобритании. Толстой протестовал, но безуспешно; тогда он попросил передать великому визирю, что «в таком случае ему придется отказаться от чести нанести тому визит»[941]. Татары, шведы и французы не преминули нашептать визирю, что подобный ответ дерзок и исполнен презрения к Его Высочеству — такой титул с некоторых пор был присвоен великому визирю. Помимо этого, из‐за границы поступили и другие жалобы, и в конце концов Диван принял решение объявить царю войну, а Толстого отправили в Семибашенный замок[942]. Об этом было объявлено во всех концах Оттоманской империи: был издан также манифест, в котором провозглашалось, что «неверные русские тысячами способов нарушили мир и верховный муфтий[943] мусульман всего мира издал фетву, в которой он объявлял им войну. Поэтому всем вооруженным силам государства приказывалось присоединиться к великому визирю, чтобы начать эту войну». Этот указ был издан в месяце зулькада 1122 года[944], что соответствует декабрю 1710 года по нашему календарю[945]. Великий визирь подготовил все необходимое для военной кампании так быстро, что уже через три месяца, к середине марта 1711 года, он выехал из Константинополя, чтобы встать во главе османской армии, сосредоточенной под Адрианополем[946], и выступить оттуда маршем к Дунаю [Danubio][947].

Царь не мог получить сведений о происходящем в Константинополе от своего посла, потому что тот содержался под стражей, а также потому, что все его курьеры были арестованы на границе и из трех писем, посланных царем султану, ни одно не дошло до адресата. Несмотря на это, он узнал обо всем другими путями и так быстро, что успел подготовиться к кампании быстрее самих турок. Первым делом он отдал приказ укрепить оборону Азова, послав туда опытных морских офицеров и всю необходимую провизию. Поручив князю Меншикову заботу об Ингрии, Финляндии и Ливонии, царь отбыл в Москву. Там он собрал под своим началом армию в пятьдесят тысяч человек регулярных войск и крупными денежными подарками убедил калмыцкого хана выступить против крымских татар. Эти крымские татары, охочие до грабежа, не став дожидаться, пока султан начнет кампанию, открыли военные действия уже в январе. Войско крымского хана насчитывало сто тысяч татар, а калга-султан[948], его сын, командовал другим войском численностью в пятьдесят тысяч[949], и им также помогал воевода Потоцкий [Potochi][950] с десятью тысячами солдат разных наций: поляков, шведов, венгров, валахов и казаков. Один татарский отряд дошел до Изюма[951] [Izium] — первого русского города в направлении приазовских степей — и опустошил весь этот край, взяв крупную добычу. Хан и Потоцкий продвинулись еще дальше, заняв несколько небольших крепостей, однако, когда выпал снег, оставили их, вернувшись на Перекоп с большой добычей и двенадцатью тысячами пленных. Другая судьба ожидала Белоцерковскую [Bialocerchiev] крепость[952]: ее гарнизон, составлявший не более пятисот московитов, противостоял всему татарскому войску численностью в сорок тысяч человек. Из последних четыре тысячи были истреблены, а потом, когда подоспел на подмогу князь Голицын[953], и еще пять тысяч: у татар отвоевали всю добычу и пленных, а тех, кто уцелел, обратили в бегство.

В то же время великий визирь, не слишком опытный в военных делах, совершил большую ошибку, сместив с должности капудана-паши[954] знаменитого Джанун-Ходжу [Gianun-Chogia], лучшего среди турок флотоводца[955]. Паша, пришедший ему на смену, получил приказ вывести в море триста кораблей и посадить на них сорок тысяч солдат. Топчи-баши[956], т. е. генерал артиллерии, получил приказ держать наготове значительное число орудий. Был смещен со своего места бендерский сераскир[957], которого подозревали в тайном соглашении с царем[958]. В то время от имени султана правили, с титулом князей[959], в Валахии — Константин Бессарабский [Costantino Bassaraba][960], в Молдавии — Дмитрий Кантемир [Demetrio Cantimiro][961]. Последний, при первом знаке неизбежного столкновения России и Оттоманской империи, решил изменить своему изначальному государю, вверившему ему княжество, но способному при любом своем капризе или же капризе визиря лишить его головы. Так князь Кантемир стал искать другого государя, от которого чаял получить Молдавию в вечное княжение своей семьи. В то время в том краю оказался Георгий Поликала[962], дворянин из Кефалонии[963], служивший врачом Толстому в Константинополе — он вез в Польшу рекомендательные письма царю Петру, желая поступить к нему на службу[964]. Князь Кантемир, тщательно удостоверившись в надежности Поликала, поручил ему передать царю собственное зашифрованное письмо, где обещал ему передать всю Молдавию, а также снабдить царскую армию всем необходимым провиантом, не испрашивая никакой награды, кроме как утверждения в собственном княжестве. Царь Петр, получив эти послания от греческого врача, тут же утвердил его при своем дворе, в особенности — при своей супруге-царице, о которой нам еще представится рассказать. Князю Кантемиру же он ответил, что за его доброе отношение к делу христиан князь не только получит всё искомое, но также царскую милость и покровительство. Одновременно он написал князю Валахии предложение перейти на сторону христиан, обещая его роду вечное княжение в той стране, с новыми привилегиями. Князь Валахии, воодушевленный этими обещаниями, ответил Петру обещаниями всяческой поддержки и признанием его своим легитимным правителем, как для него лично, так и для его народа. В самом деле население этих двух княжеств, как и другие народы греческой веры, начали смотреть на царя Петра как на ангела, посланного с Небес, чтобы положить конец тирании турок. И сам Петр, видя, сколь могучая и прекрасно вымуштрованная армия находится под его командованием и сколь медленно турки заканчивают свои приготовления, стал полагать, что Небо избрало его для низвержения тирании магометанских варваров и возрождения славы Империи Греков. Особенно эти чаяния подогревало пророчество, обнаруженное на могиле императора Константина[965]: согласно ему турок из Константинополя изгонит «белокурый народ» [Nazione bionda][966], под которым многие разумели русских и московитов. Царю это также давало надежду, что греки под турецким подданством при первой возможности восстанут и окажут ему поддержку. В то время распространились слухи, что великий султан[967] собрал на Черном море большое число кораблей, чтобы внезапно напасть на Азов[968], и царь предпринял значительные усилия, чтобы этого не допустить: на воду были спущены двадцать больших линейных кораблей, не считая флагманского корабля с 86 пушками и большого числа галер и галиотов[969]. Однако ход кампании не потребовал участия морских сил как той, так и другой державы.

Пока шли эти приготовления, послы Англии и Голландии в Константинополе[970] попытались предотвратить столь разрушительную войну, посоветовав королю Швеции заключить мир с царем. Г-н Джеффрис [Jefries][971], британский посланник, даже приехал в Бендеры, чтобы предложить королю Карлу решить дело миром. Однако этот государь, воодушевленный военными приготовлениями, которые ради своего шведского союзника предпринимала Порта, ответил лишь, что «не может заключать никакого договора с царем без согласия и участия Порты».

Царь двенадцатого июня прибыл в Сороки[972] [Saroca], город в Молдавии, со всем двором. Но, проведя там несколько дней, он попал в то же положение, в каком оказался король Швеции на Украине. Его войско стояло лагерем в разоренной стране, без провианта и обоза, в отдалении от земель, откуда можно было бы получить подкрепления. Действительно, врага так и не было видно, а под началом царя стояла огромная армия, однако это лишь увеличивало его затруднения, так как солдат нечем было кормить. Князь Кантемир, как только русская армия перешла Днестр [Niester], немедля присоединился к ней, как обещал, с двадцатью тысячами своих молдаван[973] и со спешно собранным провиантом, опубликовав манифест во оправдание своего поступка, а также ради побуждения остальных своих подданных встать под его знамена. Совсем иначе поступил князь Валахии: забыв об обещаниях Петру, он остался недвижим в столице княжества, опасаясь рассердить Порту и ожидая распоряжений от великого визиря. Петр отправился в Яссы[974] [Jasi], столицу Молдавии, и собрал военный совет, где было решено стоять там лагерем, пока не будет собрано достаточно провианта для снабжения армии. Это было мудрое решение, однако царь предпочел другое, казавшееся ему более удачным, а именно: выдвинуться к Дунаю, чтобы занять мосты и не дать туркам переправиться через реку. Очевидно, что в подобном случае можно было не только пополнить продовольственные запасы, но и поставить в затруднительное положение турок. Однако судьба устала благоволить Петру, и этот великий государь решил прислушаться к совету господаря Молдавии, который должен был подойти со стороны реки Прут, чтобы захватить склады турок, полные разного рода провизии. Этот совет Кантемира имел для царя такие же фатальные следствия, какие для короля Швеции имел совет Мазепы осадить Полтаву.

Русским войскам до сих пор удавалось одерживать верх как над татарами, так и над турками, и над войсками Потоцкого. Они продвинулись до окрестностей Бендер и, если бы не бдительность одного сипаха[975], захватили бы короля Швеции. Но все эти успехи закончились сразу же после перехода через Прут. Московиты оказались в обширных и бесплодных степях, испытывая нужду в самом необходимом. Как только царь узнал, что турки приближаются к Дунаю, он отправил генерала Януса [Janus][976] с крупными силами, чтобы преградить им путь, но было уже слишком поздно. Турки уже переправились по шести мостам, а корпус генерала оказался развернутым вдоль Прута. Наконец восьмого июля[977] великий визирь появился прямо перед русской армией: их разделяла только река. Татарский хан также занял весьма выгодную позицию, и российская армия, лишенная провизии, оказалась зажата между татарскими и турецкими войсками. В ночь между девятым или десятым числом три турецких паши переправились через Прут, а хан выдвинулся им на помощь. Во время этого выдвижения татары обнаружили корпус генерала Януса, на ночь укрывшийся за лесом, и атаковали его авангард, однако Янус спас-таки свой корпус, отступив на позиции маршала Шереметева. На заре татары перешли в наступление. Московиты держались хорошо и стойко отражали атаки противника. Между тем до царя дошли известия о том, что конвой из четырех тысяч обозных телег, направлявшийся к нему из России, попал в руки к татарам. Этот удар был особенно тяжел для московитов, ведь у них уже несколько дней не было провианта и у многих не осталось даже хлеба. Несмотря на это, солдаты, воодушевленные присутствием государя в своих рядах, разделявшего с ними все тяготы, укрепили позиции рвами, по периметру которых выставили пушки и фризских лошадей.

Великий визирь, по совету Понятовского [Poniatoschi][978], польского генерала, из ненависти к московитам сопровождавшего турецкую армию, переправился через реку со своими войсками и, подойдя на расстояние двухсот шагов к российским шанцам, начал обстреливать их из пушек, которые, впрочем, не причинили существенного вреда обороняющимся. В центре круга, образуемого траншеями, царь приказал собрать все телеги и соорудить из них нечто вроде ограды, за которой укрылась его супруга Екатерина[979], со своим двором. Это та самая удивительная женщина, которая была бедной ливонской крестьянкой, а стала императрицей Всероссийской. Рожденная от неизвестного отца и воспитанная из милости в доме лютеранского священника[980], она до восемнадцати лет трудилась служанкой, пока ее не полюбил один шведский драгун и не попросил ее руки[981]. Не успели они сыграть свадьбу, как московиты захватили Мариенбург [Mariemburgo][982], и невеста попала в руки сначала генерала Боура[983], а потом и князя Меншикова[984]. В доме Меншикова однажды гостил царь Петр, и он счел Екатерину достойной своей любви. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как этот государь по не слишком хорошо известным причинам прогнал от себя царицу Евдокию [Ottochesa][985] и, ревнуя лишь о счастье и благополучии своего народа, охладел к делам любовным. Только Екатерина оказалась способна вновь разжечь в его душе пламя страсти. Или же, быть может, Петр Великий, как считают многие, заметил в лице этой девушки такие черты, которые указывали на то, что она способна поддержать и продолжить благие реформы, начатые им в своем государстве. А может быть, царь уступил естественной склонности, которую разделял со всеми прочими смертными, в особенности с другими государями: склонность эта состоит в том, чтобы испытывать влечение к одним людям и отвращение к другим — Fato et sorte nascendi, ut cetera, ita Principum inclinatio in hos, offensio in illos[986][987]. Эта внутренняя склонность, незаметная для внешних наблюдателей, сделала царицу Евдокию ненавистной в глазах царя и не позволяла ему разделять с ней ложе и царский престол, и она же внушила ему любовь к Екатерине и побудила его, несмотря на низкое ее происхождение, сделать ее своей супругой и соправительницей. Эта любимица судьбы и в несчастных для Петра обстоятельствах нашла способ еще укрепить любовь к себе царя, как мы сейчас увидим.

Российская армия была окружена врагами снаружи и еще больше страдала от отсутствия припасов внутри, и царь провел ночь в великом беспокойстве, коря себя за «ловушку, куда его завела его несчастная судьба, а точнее — его неосмотрительность, ведь он совершил ошибку, уведя армию так далеко от границ своего государства и не обеспечив ее в достаточной мере провиантом, а также не предпринял достаточных усилий, чтобы помешать туркам переправиться через Дунай или по крайней мере через Прут». Он понимал, что следующий день неизбежно закончится как для него, так и для его войска или гибелью, или пленом. Он решил скорее умереть, чем оказаться во власти врагов: Ut morte honesta contumeliis captivitatis eximeretur[988][989]. Позвав в свой шатер генерала Шереметева, он приказал ему, чтобы «на заре все подготовились к общей атаке на войска великого визиря», и в то же время строго-настрого запретил «кому-либо под любым предлогом заходить в его шатер». Получив этот роковой приказ, генералы московитов решили претерпеть все ради своего государя. Однако Екатерина, узнав от своих офицеров о решении, принятом государем, призвала их на совет, на котором присутствовал также вице-канцлер Шафиров[990]. Было решено, что «следует просить великого визиря о мире и царя нужно убедить в такой необходимости». В этом заключалась самая большая трудность. Кто дерзнул бы войти в шатер царя вопреки его прямому запрету? И потом, как можно было убедить человека столь возвышенной души унизиться до мольбы к туркам о милости? Suadere Principi quod oporteat, magni laboris[991][992]. Екатерина, знавшая, какое влияние она могла оказывать на царя Петра, осмелилась войти к нему в шатер и, упав к его ногам, так красноречиво живописала необходимость попытаться вступить в переговоры с великим визирем, что царь, убежденный в той же мере разумными доводами, сколь и слезами своей супруги, немедленно отправил в неприятельский лагерь нескольких своих посланцев, которые сумели силой золота найти подход к кахье[993] [Kiaja], а через него — к великому визирю. Екатерина пожертвовала для этой цели самые лучшие свои драгоценности и собрала за короткое время сумму денег, достаточную для того, чтобы распалить природную алчность первых министров Порты[994].

Король Швеции, узнав от Понятовского о положении вещей, инкогнито приехал в лагерь великого визиря, чтобы убедить его воспользоваться случаем сокрушить империю московитов. Однако он приехал слишком поздно, потому что визирь уже согласился на условия, предложенные неприятелем. Царь послал визирю письмо, в котором заверял, что «никогда не имел намерения оскорблять Оттоманскую Порту, а взялся за оружие только для того, чтобы защититься, но вместе с тем он готов представить султану любое удовлетворение и просит о перемирии». Письмо произвело необходимый эффект. Визирь, видевший, с каким мужеством московиты бились в предыдущих сражениях, предпочел те надежные выгоды в случае заключения мира неопределенному исходу решающей битвы, обещавшей быть со стороны московитов, воодушевляемых отчаянием, весьма ожесточенной. Он сразу же согласился на перемирие, отдав всем своим войскам приказ отступить, а затем лично проехал вдоль рядов с саблей в руке, требуя от солдат прекращения военных действий. Взяв в качестве заложников вице-канцлера Шафирова и графа Михаила Шереметева[995], сына маршала, визирь заключил с царем мирный договор, в соответствии с положениями которого он получал возможность вернуться в свое государство на следующих условиях. «Царь должен быть вернуть Порте крепость Азов с прилежащими к ней землями, а также разрушить все форты, воздвигнутые в ее окрестностях; он должен был прекратить притеснения казаков, подданных Польши или Тартарии, освободить всех пленных турок и не препятствовать возвращению короля Карла в его страну. Царю рекомендовалось начать с Карлом переговоры о мире, на приемлемых для сторон условиях». Этот договор был заключен и подписан 13 июля 1711 года[996]. В действительности великий визирь пытался включить в договор ряд особых условий, намереваясь, среди прочего, вынудить царя оставить всю артиллерию, выдать князя Кантемира и графа Саву[997], которых турки собирались наказать по всей строгости, наряду с прочими изменниками Порте. Однако Петр и в этих стесненных обстоятельствах не мог принять вещи, казавшиеся его подлыми деликатной душе. Понятовский при этом вовсю старался, чтобы царь стал бы пленником великого визиря. В своем письме к королю Станиславу Понятовский писал, что «паша и турецкие офицеры истово верят, что визирю угодно видеть царя и весь его двор пленниками, как я ему советую: он мне обещал не подписывать никакого соглашения, не узнав моего мнения. Когда канцлер Шафиров прибыл к визирю за письменными условиями для передачи их царю, я воспользовался обстоятельствами и, войдя к нему в шатер, ознакомился с условиями и заявил, что теперь визирь может оказать Порте невиданную услугу, которую прежде не смог выполнить ни один визирь, — привести к султану такого пленника. Визирь мне сделал великие обещания. Однако, когда Шафиров вернулся из русского лагеря с ответами, визирь забыл о всех своих обещаниях и, вместо того чтобы ужесточить условия, удалил из них сдачу Кантемира, Савы и артилерии».

Как только новость о перемирии распространилась в войсках великого визиря, турки сбежались в лагерь московитов, чтобы продать им свои запасы, так что поле битвы превратилось в веселый базар[998]. Визирь дал московитам хорошее сопровождение из сипахов ради защиты от возможных нападений татар[999] и поляков. Московиты отступали в совершенном порядке, под барабанную дробь, с развевающимися знаменами и шпагами наголо, везя за собой сорок орудий. Таким образом, Петру Великому удалось, можно сказать, счастливо избежать опасности, грозившей его империи полным крахом. Султан, получив известие о случившемся, так обрадовался, что приказал устроить празднество и не только публично одобрил деяния своего визиря, но и богато его одарил. Между тем царь продолжил свой путь, пока не достиг границ своего государства. Затем, отдав необходимые приказы и разместив войска на надлежащих позициях, отбыл в Торгау, в Польшу[1000]. Королева, супруга Августа[1001], устроила торжества в честь бракосочетания царевича Алексея с принцессой Софьей[1002], дочерью Людвига Рудольфа Вольфенбюттельского [Luigi Rodolfo di Volfenbutel][1003] и сестрой Елизаветы-Кристины[1004], супруги Карла VI[1005], который как раз в эти дни был избран императором римлян. Царевичу было в то время двадцать два года, а герцогине восемнадцать. Молодых обвенчал в присутствии царя 25 октября[1006] греческий священник по обряду Восточной Церкви. После этой церемонии супруги направились в Вольфенбюттель, а царь вместе с царицей — в Ригу, которая приняла своего нового государя со всеми почестями[1007].

Французы и шведы делали все возможное, чтобы разжечь новые трения между царем и Портой, всеми силами очерняя перед султаном действия великого визиря. Царь догадывался о происходящем и поэтому, с одной стороны, приказал неукоснительно исполнять все статьи договора, заключенного на Пруте[1008], а с другой — сосредоточивал крупные силы на Волыни, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. Вместе с тем царь не переставал думать о славе своего царства. Ливония некогда считалась одной из ленных земель Священной Римской империи. Царь, завоевав эту провинцию, счел, что может быть признан одним из князей Германского корпуса империи[1009]. Поэтому он дал понять императору Карлу VI о желании получить от него инвеституру, чтобы он мог, подобно другим немецким князьям, иметь своего представителя на рейхстаге, предлагая взамен послать ему на помощь в войне против Франции двадцать пять тысяч солдат[1010]. И в самом деле: необыкновенное рвение, проявленное послом французского короля в Константинополе против московитов, вызвало у царя большое негодование против этого монарха. Как бы то ни было, Венский двор не удовлетворил просьбу царя. Ему ответили, что хотя Ливония и в самом деле перешла под власть царя, однако она может быть возвращена Швеции по условиям мирного договора, который рано или поздно будет заключен. Кроме того, если Ливония станет феодом империи, той придется принимать участие во всех интригах, могущих из‐за нее возникнуть. Эти доводы были лишь предлогом. Настоящей причиной было нежелание принимать в состав Германского корпуса империи столь могущественного государя, каким был царь.

Между тем великий визирь, узнавший из перехваченных писем об интригах, которые плетет против него шведский король в своих письмах султану, приказал прекратить выплату пенсии в пятьсот дукатов ежедневно, которую государь-беженец получал от Порты, и послал несколько отрядов солдат, чтобы следить за королем. Несмотря на это, партия Карла, опиравшаяся на поддержку французского посла, возымела такое влияние на султана, что тот сместил Балтаджи Мехмеда с поста визиря, назначив на его место Агу Юсуфа[1011], из янычаров[1012]. В итоге положение дел для московитов изменилось. Прибывший в Константинополь татарский хан и провел переговоры с султаном, в результате которых было решено возобновить войну с царем, если тот не примет следующие условия Порты: «1) в течение месяца царь должен вывести войска из Польши и более не вмешиваться в дела этого королевства; 2) король Швеции сможет вернуться в свою страну в сопровождении такого количества войск, какое он сочтет нужным, царь же ни под каким предлогом не должен пересекать границ Польши». Два московских посла, деятельно поддержанные послами Англии и Голландии, сумели снова уладить разногласия, заключив мир на двадцать пять лет: очередной договор был подписан новым визирем пятого августа 1712 года[1013]. Можно сказать, что обе стороны заключили этот договор с искренними намерениями. Царь, как только узнал об исходе переговоров, приказал перебросить на Украину войска, стоявшие на Волыни, а в Ливонию — те, что стояли в Литве. Султан одиннадцатого числа того же месяца отправил письмо своему наместнику в Бендерах, чтобы тот позаботился о скорейшем отбытии Карла, ибо хотел, чтобы войска, долженствовавшие сопровождать его до границ Швеции, вернулись в Турцию до зимы. Несмотря на всё это, и данный мир продлился всего лишь полгода.

В то время царь собрался было посетить Москву, чтобы восстановить ущерб, нанесенный страшным пожаром, который уничтожил до двадцати тысяч деревянных домов, уцелели лишь каменные дома, которые Его Величество повелел построить в городе за несколько лет до того[1014]. Однако, так как более важные дела потребовали его присутствия в другом месте, царь удовольствовался тем, что отдал приказы о проведении необходимых для ликвидации ущерба мероприятий[1015]. Корпус в две тысячи московитов взял в осаду Штеттин [Stetino][1016], а прочие царские войска подошли к Штральзунду [Stralsund] и Рюгену [Rugen] — трем важнейшим укреплениям Шведской Померании[1017]. Царь также направился туда, но так как шведы разместили в крепостях довольно сильные гарнизоны и могли обороняться в них долго, то он оставил свою армию под командованием короля Августа и инкогнито отправился в Берлин, где провел переговоры с королем Пруссии, а затем отбыл в Дрезден. Оттуда он опять переехал в Мекленбург, чтобы встретиться с королем Дании. Эти государи провели переговоры 20 декабря 1712 года[1018] и договорились начать следующую кампанию с атаки на Рюген и осады Штральзунда.

Между тем султан уступил уговорам татарского хана, а также французского посла г-на де Ферриоля [Defalleur][1019] и послов короля Швеции, нарушив недавно заключенный договор под тем предлогом, что в Польше по-прежнему оставались русские войска. Действительно: некоторое их число оставалось в Торуне и Эльбинге, однако, так как эти города Петр отвоевал у шведов, это не могло служить законным основанием для разрыва договора. Поэтому султан, отстранив от должности визиря Юсуфа и заменив его Сулейман-пашой[1020], бросил в Семибашенный замок людей царя, его посла Толстого и еще одного дворянина из московитов, привезшего ратифицированный экземпляр последнего договора[1021], и объявил России войну. В самом начале весны 1713 года султан прибыл в Адрианополь, намереваясь стать во главе своих войск в начинающейся кампании. Однако прежде он хотел, чтобы король Швеции вернулся в свою страну, и лично приказал ему это. Король Карл не побоялся воспротивиться этому повелению, заявив, что «не согласен уехать прежде, чем сможет побеседовать с султаном, чтобы устранить любые недоразумения относительно его самого и его намерений». Этот ответ был передан султану в искаженном виде и был истолкован в худшую сторону, и тот заключил, что «король Швеции решил его поучать». Он немедленно отправил другого посланника в Бендеры со строгим наказом немедленно выпроводить оттуда шведского короля, даже силой, если потребуется, и доставить его в Адрианополь живым или мертвым. Карл, узнав об этом приказе из своих источников, приказал обратить свой дворец в Бендерах в крепость, хотя и не верил, что турки в самом деле прибегнут к такой крайности. Однако комедия или, точнее, трагедия, которая последовала за этими событиями[1022] и о которой любопытствующие могут прочитать в изящном жизнеописании Карла XII, вышедшем из-под пера г-на Вольтера[1023], наглядно показала, что Карл ошибался.

Шаги шведского короля привели к тому, что турки стали считать его сумасшедшим и называть Делибей[1024], что на турецком языке означает «безумный государь» [Pazzo Principe][1025], и министры Порты стали убеждать султана не начинать новую войну с московитами. Царские послы услышали об этих намерениях Дивана, сидя в заключении в Семибашенном замке, ибо с помощью всемогущей силы золота и туда было можно проникнуть. К счастью, случилось так, что именно в этот момент в Константинополь прибыли известия о том, что царь вернул Польше Эльбинг, что лишало султана любых оснований жаловаться, и он начал склоняться в пользу переговоров. Граф ди Кольер [di Colliers], посол Голландии, быстро добился освобождения русских послов, которые взялись за дело с таким рвением, что уже 3 июля 1713 года был заключен третий мирный договор[1026], подтверждавший положения прежнего договора, к которым были добавлены столь изощренные метафизические статьи, которые показывают, что турки вовсе не столь глупы и грубы, как мы, христиане, себе их представляем. Татарский хан не преминул потребовать возобновления ежегодной выплаты дани, которую порой цари платили татарам, но ничего не добился. Царские послы решительно отказались обсуждать этот пункт, а Порта не захотела из‐за него вступать в войну. После разрешения этого вопроса и после долгих усилий и препирательств о границах двое русских заложников наконец выехали из Константинополя в сентябре 1714 года[1027], а в начале следующего месяца шведский король покинул Димотику [Dimotica][1028] и отбыл в свое государство[1029].

Переговоры с Турцией не помешали Петру Великому вести боевые действия на подвластных Швеции территориях. Он преследовал отступающие шведские войска с неизменным успехом. Из Гамбурга царь переехал в Альтону [Altena][1030], которую шведы безжалостно спалили дотла: он с болью взирал на эти руины и, сострадая постигшим жителей несчастьям, приказал раздать им деньги и даровал им привилегии в торговле, которую они по обычаю вели с Архангельском. 12 февраля 1714 года[1031] царь во главе пяти батальонов своей гвардии атаковал шанцы, в которых оборонялся знаменитый шведский генерал Стенбок [Steinboc][1032]. Они были расположены на выгодных позициях между Фридрихштадтом [Federicstad][1033] и Тённингом [Tonninghen][1034]. Несмотря на упорное сопротивление Стенбока, царь взял шанцы приступом и выгнал оттуда неприятелей, вынужденных спасаться бегством. Узнав об этом, шведский гарнизон, стоявший в Фридрихштадте, стремительно обратился в бегство. Царь стал преследовать шведов, захватил часть обоза и около трехсот пленных, потеряв со своей стороны одного лейтенанта и нескольких драгунов[1035]. В тот же день он вошел со своими войсками в Фридрихштадт и провел там всю ночь. Генерал Стенбок, боясь попасть в руки врага, удалился в крепость Тённинг. Царь, передав командование войсками королю Дании, отбыл из Фридрихштадта в Вольфенбюттель, узнав о том, что между герцогиней, его невесткой, и царевичем Алексеем, ее супругом, приключилась размолвка. Царь их помирил и убедил в добром согласии отправиться в Петербург. Из Вольфенбюттеля царь переехал в Шёнхаузен [Schonausen][1036], чтобы обсудить с королем Пруссии[1037] дела, касающиеся Померании. Оттуда через Данциг и Кёнигсберг он прибыл в Ригу, где находилась в то время царица, только что родившая ему дочь, которой в крещении было дано имя Марии Петровны [Maria Petrofna][1038]. Затем царь отправился в Петербург[1039] и, не желая ни минуты оставаться без дела, собрал из портов Ревеля и Нарвы около трехсот кораблей различного водоизмещения и, посадив на них корпус числом в двенадцать тысяч солдат, под попутными ветрами отплыл в Гельсингфорс [Elsingfos]. После успешной высадки войск на берег[1040] царь, не теряя времени, отправился в Петербург[1041]: он хотел посадить на корабли еще один десант, чтобы продолжить свои завоевания в Финляндии. Конвой был немедленно собран: царь приказал ему немедля отправиться в путь и усилил первую свою эскадру еще двадцатью фрегатами. Восьмого сентября[1042] московиты подошли к Або, столице Финляндии, и без труда захватили ее, так как шведы оставили город. Из всей взятой в городе добычи больше всего царя обрадовало множество хороших книг, найденных в городской библиотеке[1043]. Царь устроил в Петербурге прекрасное книжное собрание и не мог бы найти более ценной добычи для коллекции этого своего музея[1044], желая лично привезти туда книги. Вернувшись в Петербург, царь ни минуты не оставался без дела. Он немедля приказал своим генералам отправиться на поиски шведского войска в Тавастии [Tavasto][1045], где им удалось добиться больших успехов. Царь направил подобные приказы и другим частям своей армии, находившимся в Померании под командованием князя Меншикова, которым удалось стяжать не меньшую славу. Уже в июле им удалось захватить остров Рюген[1046] и взять в осаду Штральзунд. В сентябре они заняли Штеттин[1047], город столь же богатый, сколь и хорошо укрепленный и густо населенный. Царь захватил его лишь для того, чтобы вернуть королю Пруссии, что и сделал.

Этот государь был так же неутомим во время военных кампаний, со всем возможным рвением преследуя врагов, как и, по возвращении в свою страну, при непрестанном занятии гражданскими делами своих подданных, не забывая наказывать своих министров за самовольные действия. Царю поступали секретные донесения с указаниями на нарушение некоторыми министрами данных им инструкций. Он со всей строгостью изучал их поведение, и если кого-нибудь уличал в злоупотреблениях, то тому не было никакого способа избежать наказания, к которому его приговаривали специально избранные для этой цели комиссары во главе с великим канцлером Головкиным [Golofchino][1048], всеми почитавшимся за человека с безупречной репутацией и безошибочным чувством справедливости. Положив таким образом предел злоупотреблениям министров и отдав другие распоряжения, в высшей степени полезные для государства, особенно же для торговли, царь приказал снарядить флот для дальнейшего завоевания шведских земель.

На арсеналах работа шла с максимальной скоростью и тщательностью, и царь проверял там дела, собственноручно исправляя обнаруженные ошибки. Одним утром, когда был назначен спуск на воду большого военного корабля, он взял с собой весь двор и всю знать, пребывавшую тогда в Петербурге. После церемонии и банкета, который всегда сопровождал подобные обстоятельства, он, будучи в самом веселом расположении духа, произнес следующую речь: «Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет тридцать тому назад, что мы с вами здесь, у Остзейского моря[1049], будем плотничать и в одеждах немцев, в завоеванной у них же нашими трудами и мужеством стране, воздвигнем город, в котором вы живете? Что мы доживем до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлеными? Что увидим у нас такое множество иноземных художников и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времен) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились было и по всем Европейским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши. А поляки, равно как и все немцы, пребывали в таком же непроходимом мраке невежества, в каком мы пребываем доселе, и только непомерными трудами правителей своих открыли глаза и усвоили себе прежние греческие искусства, науки и образ жизни. Теперь очередь приходит до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях, будете слушаться без всяких отговорок и привыкнете свободно распознавать и изучать добро и зло. Указанное выше передвижение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истинное отечество свое — в Грецию. Покамест советую вам помнить латинскую поговорку — ora et labora (молись и трудись) — и твердо надеяться, что, может быть, еще на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесете на высшую степень славу русского имени»[1050]. Все присутствовавшие, рукоплеская этим словам, громко восклицали, что готовы следовать любому распоряжению их государя.

Помимо большого числа галер и других кораблей, которые по его приказу были построены в Петербурге, Петр купил также несколько больших кораблей у Англии и Голландии[1051]. Присоединив их к своим собственным, он получил в свое распоряжение флот числом в тридцать хороших военных кораблей, восемьдесят галер и сто галеотов под командованием адмирала Апраксина [Apraxin][1052]. Царь лично прибыл на место боевых действий, чтобы атаковать остров Аланд [Aland], расположенный буквально напротив Стокгольма. Московиты не могли до него добраться из‐за шведского флота, бороздившего воды залива. Царь приказал атаковать этот флот. Шведы не смогли причинить московитам никакого урона, кроме одной-единственной галеры, которую им удалось пустить ко дну. Московитам же, напротив, удалось захватить корабль шведского контр-адмирала с шестью галерами и несколькими шлюпками, а множество других пустить ко дну. Этот контр-адмирал сражался с большим мужеством, но в конечном итоге вынужден был уступить московитам, превосходившим противника численностью и не уступавшим ему мужеством[1053]. Царь в этой битве был одновременно генералом, шкипером, солдатом и матросом, повелевая голосом, действуя руками, воодушевляя своим примером. Погибло пятьсот шведских солдат, и более шестисот попали в плен. Благодаря этой победе московиты овладели островом Аланд, оставленным шведскими солдатами. Успешный исход этого предприятия заставил шведов опасаться, как бы царь не решил дойти до самого Стокгольма, до которого ему оставалось не более двенадцати лиг. Страх охватил саму столицу: каждый начал думать о средствах к собственному спасению. Правительство приняло меры к защитите порта. Однако приближение зимы не позволило царскому флоту атаковать Стокгольм. Поэтому он, удовольствовавшись теми успехами, которые ему удалось достигнуть в ходе кампании, направился в Ревель, а оттуда в Петербург, где народ устроил ему триумфальную встречу. Однако, перед тем как он туда добрался, на море случилась страшная буря, грозившая всему флоту пойти на дно. В этом отчаянном положении царь принял решение: его спутникам, смыслившим в морском деле, казалось, что оно приведет его к неминуемой гибели. Полагая, что из двух зол выбирает меньшее, царь вверил свою жизнь небольшой шлюпке, невзирая на уговоры и мольбы ближайших к нему людей. Он отвечал им: «Вы не верите предопределению!» Взойдя бесстрашно на эту шлюпку, словно новый Цезарь с его знаменитым «Caesarem vehis»[1054][1055], царь, держась берега, преодолел значительную часть пути в самый разгар бури и посреди ночи, пока не достиг места для высадки. Благополучно сойдя на берег, он приказал развести большой костер, чтобы тем самым подать своим условленный знак о том, что опасность ему не угрожает.

Триумфальный вход царя состоялся 20 сентября 1714 года[1056]. Это торжество началось с залпа ста пятидесяти орудий. Затем появились три русские галеры, за ними три шведские скампавеи[1057], с четырьмя пушками на каждой из них, за которыми следовали шесть также шведских галер с четырнадцатью орудиями на каждой. За ними следовал флагманский фрегат шведов с контр-адмиралом Эреншёльдом [Erensciold]. Затем можно было увидеть скампавею с русским контр-адмиралом (им был сам царь, пожелавший во время этой процессии именоваться только так); замыкали шествие три русские скампавеи, полные солдат. Солдаты, сойдя с кораблей на берег, прошли под триумфальной аркой, великолепно устроенной и украшенной различными эмблемами, одна из которых изображала орла, — герб московитов, — нападающего на слона, с подписью «Aquila non capit muscas»[1058][1059], намекавшей на шведский фрегат, называвшийся «Слон»[1060]. Когда царь со всем кортежем из победителей и побежденных достиг крепости, г-н Ромодановский, князь-кесарь [Viceczar] России, сидя на троне в окружении сенаторов, пригласил контр-адмирала предстать перед ассамблеей и, приняв из его рук письменный рапорт об одержанной победе, приказал зачитать его вслух. После этого сенаторы посоветовались между собой и, задав различные вопросы контр-адмиралу, произвели его в вице-адмиралы в награду за важные заслуги перед отчизной. Все присутствующие торжественно его приветствовали словами «Soratsi[1061] Vice-Ammiral!», что на русском языке означает «Да здравствует вице-адмирал!». Вся эта постановка, которая в случае с другим государем выглядела бы как нелепое шутовство, в случае Петра может считаться максимой высокой политики, потому что ее целью было мягко внушить своим подданным почтение к военным подвигам, любовь к морскому делу и уважение к вышестоящим офицерам. После этого Петр, в высшей степени довольный тем, что заслуженно получил чин вице-адмирала флота, суверенным императором которого он был, вернулся в сопровождении тех же людей на борт своего корабля. На корабле был поднят вице-адмиральский штандарт, и все иностранные послы выразили царю свои поздравления: они легко приноровили тяжести своей миссии к причудам монарха, ко двору которого были посланы. Когда время поздравлений подошло к концу, царь отправился во дворец князя Меншикова. За трапезой Его Величество выказал особое уважение шведскому контр-адмиралу, сказав окружавшим его дворянам: «Вы видите здесь храброго и преданного слугу короля Швеции, мужество которого делает его достойным высоких наград. Всегда буду питать к нему уважение, хотя он сделал все возможное, чтобы убить как можно больше самых храбрых моих солдат». Затем царь, повернувшись к нему, с улыбкой сказал: «Я вас прощаю, можете рассчитывать на мою дружбу». Шведский контр-адмирал, почтительно поклонившись своему победителю, ответил ему так: «Всё, что я сделал для моего государя, — лишь часть моего долга: я даже искал смерти, но тщетно. (Он и в самом деле получил семь ран.) Однако для меня немалое утешение в моем несчастье — быть пленником Петра Великого».

Среди трофеев, во время триумфальной процессии выставленных на всеобщее обозрение, было также десять орудий, шестьдесят знамен и три штандарта, которые князь Голицын[1062] незадолго до того захватил у генерала Армфельдта [Arnefeld][1063] в окрестностях Лапполы[1064] в Финляндии. Этот генерал укрылся в шанцах вместе с чуть менее чем десятью тысячами шведских солдат, значительная часть которых была набрана из крестьян. Голицын атаковал их превосходящими силами. Шведы выдержали атаку и отразили натиск московитов, но те атаковали снова, и финские крестьяне обратились в бегство, своим примером побудив к тому же и остальных. И та и другая сторона понесла большие потери: шведы потеряли пять тысяч человек, пятьсот человек попали в плен; у московитов были убиты шесть тысяч, однако, благодаря численному превосходству, им удалось одержать победу. Эта победа была тем более важной, что благодаря ей русские завладели всей Финляндией. Кроме того, русский комендант Выборга вскоре после этого осмелился с небольшим отрядом проникнуть в Саволаксию [Savolaxia][1065], захватил маленький островок Малин [Malin][1066] и город Нейшлот [Nislot][1067], хотя тот и был хорошо укреплен.

В таком положении были дела, когда король Карл, инкогнито проехав через Трансильванию, Венгрию, Австрию и Германию, прибыл в Штральзунд 22 ноября 1714 года[1068]. Там он принял похвалы от соседних государей, которые также посоветовали ему наконец заключить со своими врагами мир, однако он решительно воспротивился этому предложению. Для начала он собирался набрать в Померании армию в двадцать пять тысяч солдат и взять у своих подданных деньги, необходимые для возобновления войны. Король Дании, король Август и царь всю зиму потратили на то, чтобы расстроить замыслы своего упорного врага. Король Пруссии, у которого Карл хотел отобрать Штеттин, присоединился к ним. Наконец ганноверский курфюрст, который как раз тогда взошел на английский престол под именем короля Георга[1069], также присоединился к этой партии, из‐за того, что Карл претендовал на власть над Бременом и Верденом, которые уступил ему некогда король Дании. В таких обстоятельствах война возобновилась в 1715 году с еще бóльшим, чем прежде, ожесточением. Однако, прежде чем перейти к описанию операций этого года, представляется необходимым привести некоторые подробности, этого года касающиеся.

Посол, которого отправил к царю персидский шах[1070], среди прочих подарков привел прекрасного азиатского слона. Царь приказал перевезти его из Москвы в Петербург, где в хорошем месте для него построили большой дом и как следует кормили, однако это животное не может долго жить вне своего родного климата. Его кормление стоило ежедневно пятнадцать скудо: на них покупалась водка [aqua vita], изюм, рис и другая еда[1071]. Почти в то же самое время царь принял другого посла от Мехмета Баодира [Mecmet Baodir], хана узбекских татар[1072], обширные владения которого граничат с Персией, Индией и Китаем. Этот государь, хотя он и варвар, услышав о славных победах, одержанных Петром Великим, решил отправить к нему это посольство, чтобы искать его покровительства против обид, которые чинил ему хан Аюка [Aiuga][1073], другой татарский князь, однако бывший вассалом Российской империи[1074]. Посол был с почестями принят царем, который пожелал несколько раз с ним побеседовать, чтобы получить точные сведения о положении дел в этой стране. Помимо этих двух послов от государей, искавших дружбы Петра, к его двору прибыл еще один, отправленным калмыцким ханом[1075], вассалом России. Он был препровожден в канцелярию, чтобы изложить то, что было ему поручено. Приняв эти посольства, царь потратил последние месяцы года на то, чтобы навести порядок внутри государства.

Он приказал пересчитать дома в Петербурге, и их оказалось тридцать четыре тысячи пятьсот пятьдесят[1076]. Дабы сделать городские здания более долговечными, царь приказал строить стены домов из кирпича и крыть их черепицей. Он приказал своему представителю во Франции[1077] привлечь на русскую службу обещаниями выгодных условий как можно больше толковых мастеров, обещая тем, кто согласится переехать в его страну, хорошие условия жизни и освобождение от всех податей на десять лет. Желая сделать резиденцией своего двора именно Петербург, созданный им, можно сказать, из ничего, приказал свезти в город из разных мест около двенадцати тысяч семей и даже повелел вдовствующей царице, своей невестке, оставить Москву и переехать вместе с царевнами, ее дочерями[1078]. Он создал в одном из городских дворцов канцелярию, которую можно считать одной из лучших в Европе, потому что во всей Европе не найти другой канцелярии, где бы депеши составлялись на нескольких языках. В ней было двадцать секретарей и двадцать переводчиков на такое же количество языков: русский [Moscovito], польский, латинский, немецкий, английский, фламандский, датский, шведский, французский, испанский, итальянский, греческий, турецкий, китайский, татарский, лапонский, сибирский, калмыцкий, монгольский и ливонский. Один механик предложил царю построить большой мост через Неву, чтобы соединить Петербург с Ингрией, однако царь не согласился, ответив, что «он скорее повелел бы разобрать такой мост, если бы он уже существовал». Более того, он приказал, под страхом сурового наказания, проделывать этот путь, пусть нередко и сопряженный с опасностями, исключительно на парусной, а не весельной лодке, чтобы приучить своих подданных к мореплаванию.

Когда закончились холода, которые в Петербурге длятся до конца мая, царь решил вновь двинуть на шведов свой флот. Он уже заранее приказал построить плоты собственного изобретения[1079], из которых можно было образовывать группы и с большой легкостью высаживать на берег десант. Всё было готово к июню 1715 года, когда Его Величество вывел свой флот из гавани. Все думали, что он хочет соединиться с датчанами и вместе произвести высадку на острове Рюген. Однако так как он отбыл из Ревеля только в середине июля[1080], то ему пришлось довольствоваться нападением на Готланд [Gotlandia], где его солдаты учинили великое разорение, сожгли и разграбили целые деревни. Оттуда он в начале сентября переправился к берегам Судермании [Sudermania][1081], и там его войска также учинили разгром[1082]. Невозможно передать, какой страх вызвали в Шведском королевстве эти действия московитов. Царь, однако, торжественно заявил, что «лишь упорное нежелание короля Карла принять любые предложения мира принуждает его продолжать враждебные действия, глубоко противные как характеру царя, так и его намерениям».

Возвратившись после не слишком результативной кампании в Петербург, он с великой радостью узнал о рождении сына у царевича Алексея[1083], однако эта радость сменилась огромной скорбью, ибо вскоре скончалась именитая мать новорожденного[1084]. О Петре можно сказать то же, что сказал некогда об Августе Тацит: Ut valida Augusto in Rempublicam fortuna, ita improspera domi fuit[1085][1086]. Царь, добившийся необыкновенных успехов в деле приобщения своего народа к цивилизации, потерпел полную неудачу в попытке сделать Алексея своим достойным преемником, способным довести до конца лишь начатое Петром за его краткую жизнь. Он надеялся, что, быть может, супруге царевича, наделенной сильным и возвышенным духом, удастся сделать то, что не удалось самому царю ни личным примером, ни приказами. Руководствуясь этими соображениями, он остановил выбор на второй дочери герцога Вольфенбюттельского, однако это решение, обещавшее поистине великую славу этой принцессе, сделало ее несчастной на всю жизнь. Постоянное близкое общение царевича Алексея с людьми, подлыми как по происхождению, как и по образу поведения, до такой степени испортило его нрав, что он не переносил даже вида достойных людей. Этой скверной манеры он держался и в отношении своей супруги. Он согласился взять ее в жены лишь для того, чтобы изменить твердо принятое царем решение отправить сына в монастырь, рассудившего, что лучше отсечь от тела больной член, чем позволить ему сделаться главой. Как только принцесса приехала в Россию, ее муж тотчас же забыл все данные им обещания переменить образ жизни. Он поселился отдельно от своей супруги, не видя ее целыми неделями, а в те редкие моменты, когда они встречались, царевич разговаривал с ней грубо, ясно давая понять, сколь она ему отвратительна. Он влюбился в одну финляндку, сделав ее сожительницей и поселив ее в своем доме: проводя с ней дни и ночи[1087], он не обращал внимания ни на ту обиду, которую причиняет тем самым своей супруге, ни на тот скандал, который его действия вызывали при дворе. Animo per libidinem corrupto nihil honestum inerat[1088][1089]. Каждый легко может судить, какую скорбь должно было подобное поведение рождать в сердце столь разумной и утонченной принцессы. Она переносила все с героической твердостью, однако эта твердость не могла уберечь ее кровь от порчи. Через шесть дней после родов она почувствовала себя так плохо, что стали опасаться за ее жизнь. Царь, также чувствовавший в тот момент себя нехорошо, приказал перевезти себя в ее покои на особой машине на колесах. Принцесса, чувствуя приближение смерти, поручила покровительству царя своих близких и слуг и вскоре после этого, первого ноября, умерла в возрасте двадцати одного года. Она была погребена в крепостном соборе со всеми подобающими ее сану почестями.

Скорбь царя из‐за смерти этой столь достойной принцессы вскоре была утолена рождением царевича, которого произвела на свет царица, его супруга. Празднества, устроенные по этому случаю, продолжались много дней. 17‐го числа того же месяца новорожденный был крещен под именем Петра Петровича [Pietro Petrovitz]. Заочными крестными ребенка стали короли Пруссии и Дании, однако в скором времени смерть похитила царевича[1090].

В следующем месяце в Москве произошло событие, наглядно демонстрирующее, в какой мере царь Петр и весь рутенский люд[1091], несмотря на все торговые связи с протестантами, были привержены древней традиции Вселенской Церкви[1092] чтить священные изображения и искать заступничества святых. Появился один рутенский священник по имени Фома, т. е. Томмазо, который, по неизвестным причинам, начал открыто выступать против почитания святых и имел дерзость разбить топором иконы Девы Марии и св. Алексия[1093] в тот самый день, когда праздновалась память этого святого. Его тотчас схватили окружавшие его люди и отвели к властям: так как он не пожелал внять увещаниям духовенства и доброхотов из числа верующих, которые убеждали его отречься от заблуждений, то специальным указом царя он был приговорен к сожжению заживо как еретик-иконоборец и осквернитель священных обрядов[1094]. Тот, однако, принял смерть с необыкновенной твердостью, до последнего момента продолжая проповедовать свое учение. Этот случай побудил царя призвать церковных прелатов своей империи созвать Всероссийский собор ради искоренения злоупотреблений, проникших в церковный обиход. Собор состоялся в Москве, и епископы обязались придерживаться следующих правил: «1) Не прибегать к мерам церковного наказания, в особенности к отлучению, кроме случаев самой очевидной ереси и публичного нарушения Божьих заповедей. 2) Заставить монахов жить братством и не покидать своих монастырей, не селиться в домах мирян без особого разрешения архиерея, имеющего в виду спасение их душ. 3) Не позволять строить новые церкви без необходимости. 4) Не рукополагать священников для их обогащения, а только ради блага и пользы их паствы. 5) Лично посещать свои епархии по меньшей мере раз в три года, притом не из корысти или тщеславия, а из апостольского рвения о просвещении иереев и избавлении народа от всевозможных заблуждений, чтобы люди почитали священные изображения в соответствии с духом Святой Вселенской Православной Церкви, и поклонялись бы только подлинным мощам. 6) Не вмешиваться в дела и споры гражданской политики»[1095].

Помимо этих установлений, относившихся к области церковной жизни, царь Петр пожелал реформировать и гражданскую жизнь своих подданных, искоренив суеверную традицию оплакивания мертвых. Московиты придерживались обычая проявлять во время погребения своих родственников чрезмерную скорбь, провожая их в последний путь громкими рыданиями и горестными воплями. Петр воспользовался возможностью, которая представилась ему 14 января 1716 года: в этот день в возрасте пятидесяти одного года умерла царица — вдова царя Федора[1096]. Мудрый государь повелел перенести ее тело в церковь крепости с большой пышностью в сопровождении всего клира, но строго запретил неуемные рыдания и повелел, чтобы впредь на похоронах придерживались таких же правил поведения.

Пусть и не до конца еще оправившись от недомогания, заставившего его несколько дней не выходить из дома, царь не мог заставить себя дожидаться конца весны в Петербурге. Шестого февраля он вместе с царицей покинул город[1097] и за шесть дней добрался до Риги[1098], где произвел смотр строительства фортификационных сооружений, а оттуда переехал в Данциг и оставался там до конца апреля[1099] Однако он не терял времени даром. Устроив брак своей племянницы, царевны Екатерины, старшей дочери царя Ивана[1100], с Карлом Леопольдом, герцогом Мекленбургским[1101], царь решил захватить для своего зятя Висмар, важный торговый город, который Густав Адольф[1102] некогда отнял у Мекленбурга, а теперь его со всех сторон блокировали войска Дании и Ганновера. Царь добавил к этим войскам двенадцать тысяч своих солдат, чтобы внести свой вклад в отвоевание этого города. Пока царь отдавал приказы, необходимые для организации этого похода, он получил радостное известие о взятии Каяанибурга [Caianeburg][1103], последнего города, который шведы удерживали в Финляндии.

Упомянутый брак был заключен в Данциге в царской часовне[1104]: венчал супругов российский архимандрит[1105]. На церемонии присутствовали король Август, прибывший в Данциг ради беседы с Петром, вернувшим ему престол, о польских делах. В праздничных торжествах принял участие весь город: на площади были устроены винные фонтаны, а народ кормили, по обычаю московитов, жареным быком. Во время этих праздников пришло известие о том, что в порт Кёнигсберга вошли сорок пять российских галер[1106], и царь спешно отплыл из Данцига, чтобы провести их смотр и вместе с ними вернуться обратно[1107]. В Кёнигсберге он встретил посла персидского шаха, которому предоставил аудиенцию 4 мая[1108], а на следующий день он взошел на императорскую галеру[1109] и девятого числа того же месяца с эскадрой прибыл в Данциг[1110]. За короткое время его отсутствия его послы предъявили властям города целый ряд требований, которые показались им чрезмерными, и те собирались воспротивиться им, применив силу. Однако благодаря посредничеству польского короля удалось добиться, чтобы власти Данцига выдали московитам, неизвестно под каким предлогом, сто тысяч рейхсталеров[1111]. Они также обязались разорвать все отношения со Швецией на время войны и предоставить в распоряжение польского короля четыре хорошо вооруженных корабля. Царя при его возвращении приветствовали залпом из ста пятидесяти орудий: власти Данцига хотели таким образом почтить новый флот московитов и, может быть, заодно показать ему, что в городе много артиллерии. На следующий день, оставив галеры, царь отправился в Штеттин ради переговоров с прусским королем о положении дел на Севере[1112]. Из Штеттина он отправился в Штральзунд, а оттуда в Мекленбург[1113], где его союзники захватили город Висмар[1114]. Как бы царь ни пытался добиться того, чтобы этот город перешел к герцогу — его племяннику, Ганновер ни за что не хотел его ему уступить. Царь почувствовал себя оскорбленным, и это стало причиной разногласий между ним и Ганноверским двором, в которые впоследствии оказался вовлечен и Лондонский двор: продолжались они до самой смерти нашего героя. Между тем, получив известие о том, что датский король находится в Гамбурге, царь в конце мая направился туда для переговоров[1115]. Государи решили, что произведут высадку в Скании [Scania], чтобы заставить короля Карла оставить Норвегию[1116]. Было также уговорено, чтобы датский и русский флот подошли к Копенгагену. Из Гамбурга царь переехал в Пирмонт[1117] на минеральные воды: благополучно отдохнув, он в конце июня вернулся в Шверин [Schuerin][1118], что в Мекленбургском герцогстве, а четвертого июля вместе с царицей направился в Росток [Rostoc], куда, предварительно высадив часть войск на остров Рюген, прибыли сорок пять галер[1119]. На галере генерал-адмирала находилось пятьсот человек, на других — триста, на более мелких судах — сто пятьдесят. На самых крупных насчитывалось шестьдесят весел. Царь пожелал взять на себя командование галерами, а фельдмаршалу[1120] Шереметеву поручил командовать войсками. Петр прибыл в Копенгаген семнадцатого числа того же месяца и был встречен салютом из всех городских орудий, а также корабельных пушек[1121]. Король Дании вместе со знатнейшими из своих придворных на большой фелуке встретил его у форта Прёвестенен [Provestein][1122]. Королевский двор и власти города сделали все возможное для вящих развлечений российского императора.

В те же дни прибыли английская[1123] и голландская[1124] эскадры, сопровождавшие множество торговых судов, которые шли в различные балтийские порты[1125]. Помимо галер, в Копенгагенском порту стояли еще десять русских военных кораблей, на борту каждого из которых было от шестидесяти до восьмидесяти пушек[1126]. Царь, гордый тем, какой большой флот состоит под его началом, предложил английскому адмиралу Норису [Noris][1127], голландскому контр-адмиралу Деграве [Degrave][1128] и королю Дании объединить все четыре флота и сопроводить купеческие корабли до места назначения. Общее командование было вверено Его Царскому Величеству: его корабли заняли позицию в центре, английский адмирал вел авангард, датский — арьергард, а голландский получил приказ сопровождать купеческие корабли в порты назначения. Шестнадцатого августа царь приказал поднять на центральной мачте свой императорский флаг[1129] в знак того, что принял на себя главное командование всей армадой. Тотчас же адмиралы иностранных флотов поприветствовали его салютом из всех корабельных орудий и приспустили свои флаги. После залпа они отплыли из порта и, проделав короткий, но обставленный с большой помпой путь, прибыли в Штральзунд. Оттуда царь, приказав следовать за собой остальным кораблям, перевозившим его войска, вместе со всей благородной армадой вернулся в Копенгаген. Царь сам признал, что «никогда в своей жизни не испытывал большей радости, чем когда он в открытом море командовал столь крупной армадой, включавшей в себя флоты четырех благороднейших народов». Эти его слова перекликаются с уже сказанным в Лондоне, что он «предпочел бы чин адмирала английского флота, нежели русского царя»[1130].

Король Дании с полной уверенностью ожидал запланированной высадки, но его план был неожиданно отвергнут царем, не пожелавшим подвергать свои войска риску погибнуть от голода в Скании, опустошенной, чтобы лишить врагов продовольствия, шведами, кроме того, приближалась зима, и царь счел за лучшее отправить свои войска на квартиры[1131]. Неизменно сохраняя твердость духа среди стольких военных тревог и исполненный решимости прославить свой народ во всех концах земли, неожиданно он решил совершить еще одно путешествие, чтобы посмотреть на великий город Париж, который ему не удалось посетить во время первой поездки в Европу. Итак, вернувшись в Гамбург[1132], царь вместе с царицей направился оттуда в Голландию. Он прибыл в Амстердам 17 декабря[1133] и был встречен салютом из всех городских орудий, а также приветственной делегацией из четырех депутатов, назначенных Генеральными штатами для того, чтобы сопровождать царя во время его пребывания в Голландии. Царица осталась в Везеле [Vesel][1134] и 13 января разрешилась от бремени[1135]. Царь, узнав о случившемся от курьера, немедленно известил об этом Генеральные штаты, пригласив их участвовать в крещении младенца, однако вскоре он узнал, что тот умер в самый день рождения[1136]. Он провел в Амстердаме два самых суровых зимних месяца, внимательно изучая навигацию, коммерцию и мануфактуры. 20 марта[1137] он вместе с царицей прибыл в Гаагу и прожил во дворце князя Куракина [Curachim], своего посланника, до четвертого апреля[1138]. Петр неустанно старался замечать все самое важное и полезное, что только мог найти в Голландии. В то время в Гааге жил один математик, хвалившийся тем, что изобрел компас, точно показывающий как широту, так и долготу, благодаря чему легко можно было определить любой меридиан. Царь пожелал присутствовать при опытах. Математик приказал устроить восьмиугольную палатку над лодкой, плававшей в маленькой заводи, в дно которой были вбиты шесты, снабженные номерами. В палатке висел рисунок, изображавший эту заводь в виде обширного моря, а шесты изображали различные порты и побережья. Царю хватило терпения провести в этой палатке более трех часов вместе со знаменитым лордом Альбемарлем [Albermale][1139] и несколькими голландскими депутатами. Моряки, сидевшие снаружи шатра, гребли, направляя лодку то туда, то сюда, а математик, запершись в палатке, показывал, в какой части заводи находится лодка и рядом с каким шестом. Царь Петр, разбиравшийся в математике не хуже маститого профессора, делал ему разного рода замечания, которые порой приводили того в замешательство. Несмотря на это, царь признал, что этот математик далеко продвинулся в изучении широт, но пока еще не довел до совершенства свое изобретение[1140].

Пока Его Величество был в Голландии, в Англии был раскрыт заговор барона Гёрца [Gortz][1141] и графа Гилленборга [Gillemborg][1142], которые пытались поднять в Великобритании восстание, чтобы посадить на трон своего претендента[1143]. В Лондоне был арестован Гилленборг, чрезвычайный посланник шведской короны, а Генеральные штаты по запросу короля Георга арестовали в Голландии Гёрца, посланника короля Карла[1144]. Бумаги, найденные у этих посланников, указывали на существование заговора, исполнение которого было намечено на март, когда король Швеции должен был высадиться в Англии с десятью тысячами человек пехоты и четырьмя тысячами кавалерии, не считая большого количества оружия, которым они должны были вооружить двенадцать тысяч англичан. Из найденных документов следовало, что шведы надеялись вовлечь в заговор также и царя. Так как сей государь весьма щепетильно относился к вопросам своей чести и в самом деле считал себя невиновным, он тотчас же написал Веселовскому [Veselofschi][1145], своему послу в Лондоне. В письме он писал о чувстве обиды, которое вызвало у него подозрение в участии в заговоре против коронованной особы. Веселовский представил королю Георгу меморандум, где указывалось, что «царь, его государь, приказал ему поздравить Его Величество с раскрытием заговора и заверить в том, что царь сам был удивлен дерзостью шведов, которые пытались приписать ему намерения, столь чуждые его представлениям о чести, интересам и нраву, ибо он весь был на стороне короля Георга, ведь если бы другой претендент взошел на английский престол, то оказал бы деятельную поддержку королю Карлу как своему благодетелю, и тот смог бы воспользоваться ею против России. Царь отмечал, что все это было происками шведского посла, стремившегося любыми средствами нанести урон чести Его Царского Величества, в то время как сам он искренне привержен союзу с королем Георгом и готов оказать ему любую помощь». Король Георг, то ли убежденный искренностью этого меморандума, то ли сочтя целесообразным скрыть свои мысли, приказал дать российскому посланнику письменный ответ, в котором заявлял, что «благодарит Его Царское Величество за расположение и вовсе не подозревает его в каком-либо заговоре в пользу претендента и т. д.».

Благодаря этой переписке в душах обоих монархов вновь установился, хотя бы по внешности, мир, и царь, страстно желавший посетить благородное Французское королевство, отбыл из Гааги, оставив, однако, там царицу во избежание утомительных церемоний, которые ожидали бы русскую императрицу[1146] при этом дворе, бывшем образцом утонченности. Когда царь прибыл в Антверпен[1147], его приветствовали от имени императора принц Гольштейнский [d’ Olstein][1148] и принц де ла Тур [della Torre][1149], посланные сопровождать его во время всего его путешествия по Нидерландам. 14 апреля[1150] он достиг Брюсселя, а оттуда направился в Дюнкерк [Duncheche][1151] ради его знаменитого Рисбана [Risbanco][1152], ибо он намеревался по его образцу устроить такой же в Петербурге. Седьмого мая[1153] царь прибыл в Париж, где светлейший герцог Орлеанский[1154], регент королевства, организовал ему торжественную встречу. Герцог сразу же по приезде царя нанес ему визит[1155], и они беседовали около часа. Царь воспользовался случаем воздать хвалу мудрости регента, а последний имел все основания восхититься непревзойденными талантами монарха России. Парижские придворные утверждали, что встреча двух этих государей была очень похожа на встречу Ганнибала со Сципионом, оставшихся полными восхищения друг другом. Два дня спустя сам король Франции[1156] в сопровождении маршала Вильруа [Villeroi][1157] и своих приближенных нанесли визит российскому императору, который встретил юного монарха у самой кареты, проводил его в свои апартаменты и после получасовой беседы сопроводил его обратно. На следующий день царь нанес ответный визит[1158], и Христианнейший король[1159] также встретил его у кареты, а потом проводил его до нее обратно. Так царь Петр, доверив свою священную особу государству, отношения с которым были совсем не безоблачными, был принят со всеми почестями, каких только мог ожидать. В тот же день явились его поприветствовать купеческий пробст и городские старейшины, принеся ему подобающие случаю дары.

После церемониальных формальностей царь пожелал удовлетворить свое любопытство, тщательно осмотрев дворцы, площади, церкви, мосты, сады, водные шутихи, водопады, кабинеты редкостей, медали, раковины, книги, старые эстампы и другие достопримечательности как в самом Париже, так и за его пределами: в Сен-Клу, Фонтенбло, Сен-Жермене и Версале[1160]. Когда царь посетил дом г-на Лоне [Launai][1161], занимавшегося чеканкой медалей, хозяин дома приказал отчеканить в присутствии царя золотую медаль и преподнес ее ему. Царь с удовлетворением посмотрел на собственное погрудное изображение, отчеканенное на лицевой стороне медали с надписью: Petrus Alexiovitz Czar, Mag. Russ. Imperator[1162][1163], а на оборотной стороне парящую в воздухе фигуру Славы с двумя трубами, вокруг которых была надпись: Vires acquirit eundo[1164] — слова, отсылающие к путешествиям царя, а на экзерге — Lutet. Paris. 1717[1165][1166]. 13 июня к нему с визитом прибыл монсиньор нунций[1167], приветствовавший его на итальянском языке: на поздравления ответил вице-канцлер Шереметев[1168]. На следующий день царь посетил королевскую типографию, а потом Коллеж четырех наций, основанный кардиналом Мазарини [Mazzarino][1169]. Он побывал также в библиотеке и там познакомился и завязал дружбу с г-ном Вариньоном[1170], знаменитейшим французским геометром. Так как царь создал два училища — один в Москве, другой в Петербурге — то он решил воспользоваться случаем, чтобы разузнать как можно подробнее об устройстве коллежей во Франции, ибо он хотел построить еще несколько их в России. В доме г-на Пижона[1171] царь увидел знаменитую сферу, движущуюся по системе Коперника, и она так ему понравилась, что он немедленно отсыпал за нее две тысячи скудо. После этого он отправился в Сорбонну, где был принят ее докторами со всеми почестями[1172]. 18‐го числа он отправился инкогнито проститься с королем, которому подарил великолепный план Петербурга, который был повешен в зале королевского совета[1173]. На следующий день царь пожелал отправиться на парламентские слушания, чтобы выслушать адвокатов, участвовавших в процессе: по завершении слушаний генеральный адвокат поднялся со своего места и, обратившись ко всей ассамблее, сообщил, что им столь редко выпадает честь видеть на своем заседании монарха, обладающего столь могущественной властью как в Европе, так и в Азии, и что память об этом событии была достойна занесения в парламентские регистры, чтобы сохранить ее для потомства. После обеда король нанес царю визит. После этой церемонии царь посетил Академию наук, и ученейшие ее члены продемонстрировали ему, к величайшему его удовлетворению, различные эксперименты. 20‐го числа, в день Пятидесятницы по старому стилю, отстояв службу в своей часовне, Петр отправился обратно в Голландию, но прежде приказал раздать придворным золотые медали собственной чеканки, изображающие наиболее знаменательные деяния его царствования[1174].

Не могу не рассказать здесь о том, что произошло между царем Петром и богословами Сорбонны. Когда государь посетил с визитом эту знаменитую академию, сорбоннские доктора, поблагодарив его за то, что он почтил их своим присутствием, вознесли хвалу его славным деяниям, однако добавили, что для стяжания им подлинного бессмертия не хватает только одного, а именно объединения Церкви России с Римо-Католической. Петр ответил, что весьма хотел бы знать мнение этих ученых мужей относительно того, как могло бы произойти столь желанное объединение, и потому просит их изложить письменно взгляды на этот вопрос. Те пообещали выполнить эту просьбу и, явившись на следующий день[1175] к царю во дворец, представили ему следующую записку, составленную на латинском языке — так как записка эта многим может быть интересна, я счел, что сделаю читателям любезность, если переведу ее как можно точнее на итальянский и приведу ее здесь целиком, притом, однако, что мы не одобряем многого, что в ней содержится[1176].

СПОСОБ ОБЪЕДИНЕНИЯ ЦЕРКВИ ВЕЛИКОЙ РОССИИ С ЦЕРКОВЬЮ ЛАТИНСКОЙ: ПРЕДЛОЖЕНИЕ СОРБОННСКИХ БОГОСЛОВОВ ПЕТРУ ВЕЛИКОМУ

Среди прочих мест, которые угодно было посетить в Париже августейшему императору Великой России, он 14 июня сего года почтил своим присутствием и Сорбоннскую академию. Войдя в библиотеку, он заметил несколько книг, написанных на иллирийском языке и касающихся вопросов религии. Тогда он стал очень любезно беседовать с богословами и обсуждать с ними религию рутенов, а также говорить о славе, которую стяжал бы столь великий император, если бы он сумел примирить и объединить Рутенскую и Римскую Церкви. Доктора добавили также, что это было бы не таким уж сложным делом, если к нему подойти с благим намерением и духом любви. На это исполненный человеколюбия император отвечал, что между двумя этими Церквами и в самом деле существуют некоторые разногласия, из которых он особенно выделял два[1177], казавшиеся ему наиболее важными, однако он, будучи занят военными делами и различными гражданскими делами своей империи, не считает для себя возможным вмешиваться в эти споры. Вместе с тем, если бы доктора Сорбонны пожелали изложить свои соображения епископам его Церкви в каком-либо письменном документе, он готов использовать свою власть для того, чтобы обязать тех ответить.

Воодушевленные обещаниями столь благосклонно к ним расположенного государя, сорбоннские теологи представили Его Величеству упомянутый документ, и тем большие на него возлагали надежды, что они с восхищением наблюдали, как он прилагает все усилия для умножения славы своей империи не только военными подвигами и развитием свободных искусств и наук, но и ревностью о вере, от которой, как он знает, зависят счастье и долговечность государей и государств.

Мы знаем, что апостол велит нам прежде всего заботиться о том, чтобы хранить духовное единство в узах мира, ибо един Бог, един Господь, едина вера, едино крещение. Тому, чтобы достичь этого единства в нашем случае, немало способствует то, что в Рутенской Церкви нет таких препятствий к его обретению, которые мы с горечью наблюдаем у протестантов и различных восточных сект.

Рутенская Церковь, подобно нашей, исповедует единство высшего величия Божьего, единосущие Трех Божественных Лиц и отвергает богохульные измышления как древних, так и новых ариан.

Рутенская Церковь, подобно нашей, исповедует все догматы, касающиеся ипостасного единства и различия двух природ во Христе.

Она разделяет учение Католической Церкви о первородном грехе, искуплении людей через Иисуса Христа и о необходимости содействия Божьей Благодати для совершения любого благочестивого поступка.

Рутенская Церковь, подобно нашей, верит, что Христом были установлены Семь Таинств, что хлеб и вино поистине прелагаются в Тело и Кровь Христовы и на Евхаристии совершается высшее таинство поклонения Господу Христу, реально присутствующему в хлебе и вине.

Она почитает, как и мы, Пречистую Деву Марию и святых, царствующих на Небесах вместе со Христом, и обращает к ним свои молитвы. Она почитает также мощи святых и воздает святым образам поклонение, подобающее их первообразам.

Так же, как и мы, она признает необходимость молитв, подачи милостыни и совершения таинств за верных членов христианской Церкви, умерших в мире с ней, твердо веруя в то, что благодаря этим действиям души их могут получить облегчение, если они должны уплатить пеню Божественному Правосудию.

Она признает, так же, как и мы, что Христос дал Церкви власть устанавливать законы, которым должны повиноваться все верные ее чада, а именно священный закон поста, воздержания от мясоедения в определенное время, предписанное Церковью.

Наконец, чтобы не медлить более, перечисляя одно за другим положения вероучения, общие для нас и для рутенов, достаточно сказать, что они почитают Священное Писание и церковное Предание, как непреложные правила веры. Они верят, подобно нам, в видимую и вселенскую Церковь, непогрешимую в своих суждениях и решении вопросов веры, и исповедуют, что вне этой единой, святой, вселенской[1178] и апостольской Церкви не может быть спасения.

Если за пределами этой единой Церкви нельзя даже надеяться на спасение, как учат Священное Писание и непрерывное и неизменное Предание, если сектантов и еретиков св. Павел называет среди грешников, которым закрыт путь в Царствие Небесное, то с каким рвением и каким усердием должны христиане стремиться к достижению совершенного согласия и устранять все препятствия, возникающие на этом пути? Да и что может помешать христианскому миру достичь этого благороднейшего и всеми чаемого блага, а именно объединения Рутенской и Латинской Церквей?

Может быть, таким препятствием могла бы стать какая-нибудь глава церковного устава. Однако уже известно, что в различных частях Церкви устав может быть разный, и это никак не вредит единству. In pluribus Provinciis — говорит св. Фирмилиан[1179] в послании inter Cypr. 75[1180] — multa, pro locorum, et hominum diversitate variantur, nec tamen propter hoc ab Ecclesiae Catholicae pace, atque unitate aliquando discessum est[1181].

О том же учит более пространно св. Августин в Epist. 3 ad Casul.[1182][1183]: Sit ergo una fides universae quae ubique dilatatur Ecclesiae, tanquam intus in membris, etiamsi ipsa fidei unitas quibusdam diversis observationibus celebratur, quibus nullo modo quod in fide verum est impeditur. Omnis enim pulchritudo filiae regis intrinsecus: illae autem observationes quae variae celebrantur, in eius veste intelleguntur; unde ibi dicitur: In fimbriis aureis circumamicta varietate. Sed ea quoque vestis ita diversis celebrationibus varietur, ut non adversis contentionibus dissipetur[1184].

И в самом деле: вплоть до злосчастных времен Керулария[1185] между Востоком и Западом царили совершенная гармония и мир, хотя обряды их и различались. Даже в государствах, жители которых придерживаются латинского обряда, встречаются различные обычаи. Все греки, вернувшиеся в общение с нашей Церковью, сохранили свой обряд. Поэтому Рутенская Церковь без каких-либо затруднений сможет сохранить свой обряд, а значит, совершать евхаристию на квасном хлебе, лишь бы члены ее не хулили латинского обычая и признавали действительным причастие на опресноках, которое признавали действительным также Феофилакт, Димитрий Хоматиан, Иоанн Кипариссиот, Варлаам, Григорий Протосинкелл[1186] и многие другие греческие авторы, славные своей ученостью и умеренностью взглядов. Нет также никакой опасности, что Римский Первосвященник пожелает упразднить какие-либо другие обряды Рутенской Церкви, ведь и мы сами не боимся, что он решит упразднить какие-либо обычаи Галльской Церкви, потому мы и уверены, что он не может ничего подобного сделать.

Так может быть, в церковном чиноначалии или управлении Церковью есть что-нибудь, могущее воспрепятствовать достижению столь чаемого согласия между Церквами или замедлить его? И хотя кажется, что именно это более всего вызывает сомнений у Рутенской Церкви, однако все главные трудности исчезнут, если, отбросив все двусмысленные положения, мы обратимся к самому предмету и рассмотрим его ясно и отчетливо.

Наша Церковь учит, что епископы изволением Божьим суть преемники апостолов и викарии Христа, а Римский Понтифик, законный преемник св. Петра, также по воле Божьей первенствует среди епископов и потому есть средоточие единства и видимые узы церковного общения. Именно поэтому его Апостолический Престол обладает potentiorem principalitatem[1187], как говорит св. Ириней во 2‐й главе 3‐й книги «Против ересей», т. е. духовной властью, превосходящей любую другую, дающей ему право следить за соблюдением во Вселенской Церкви священных канонов и сохранением единства вероучения, как учит св. Киприан[1188]. Этот примат Римского Понтифика, основанный на евангельских словах и засвидетельствованный преданием первых веков христианства, принимали также и семь первых Вселенских соборов, признаваемых также и Рутенской Церковью. Это единственное положение относительно примата Римского Понтифика, которого придерживается единодушно и единомысленно Вселенская Церковь. Другие же предметы, относительно которой у католиков нет столь всеобщего согласия, не принадлежат к числу догматов, относящихся к правилу веры или входящих в исповедание католической веры. Это недавно признал даже святейший Папа Иннокентий XI[1189], когда официально одобрил знаменитую книгу, которую написал монсиньор Боссюэ[1190], один из самых наших выдающихся епископов, ради защиты католической веры от клеветнических измышлений протестантов.

И в самом деле: согласно галльскому учению, духовная власть, которой обладает Святой Престол во всей Церкви, и прежде всего власть над другими иерархами, не сводится к произволу Римского Понтифика и не должна сообразовываться с его капризами и пожеланиями. Напротив: применение ее должно определяться священными канонами, утвержденными Духом Божьим и с первых веков неизменно соблюдающимися, ибо сам Христос, Господь наш, наделил высшей духовной властью коллегию пастырей, которой и сам Папа должен повиноваться в делах, касающихся веры, искоренения ересей и церковной реформы. Так было определено Констанцским и Базельским соборами, этого учения официально придерживается французское духовенство, его неизменно поддерживает священный орден парижских богословов.

Более того, мы верим, что суждение Римского Понтифика не является непогрешимым правилом веры, если оно не подкрепляется одобрением Вселенской Церкви. Папе, власть которого является чисто духовной, не дано никакого права — ни непосредственного, ни косвенного — распоряжаться мирскими делами государей и тем более, под любым предлогом, в том числе религиозным, освобождать подданных от их долга по отношению к государям или от клятвы верности. О том, что мы исповедуем и проповедуем эти положения, в Риме прекрасно знают, и хотя там некоторые слишком широко трактуют прерогативы Римского Понтифика и думают иначе, чем мы, однако, так как это различие мнений не затрагивает сути положения о примате римского епископа, мы не остаемся в мире с ними, а они — с нами, и все вместе пребываем в общении.

К этому пункту следует, наконец, добавить, что та власть, который обладает ныне Папа, избирать или утверждать епископов, а также отпускать грехи (предоставленная ему Церквами, или данная по договору с государями, или же подобающая ему в силу его патриаршего достоинства), не должна распространяться на Церкви, эту прерогативу не приемлющие. И действительно, когда речь заходила о примирении обеих Церквей, Латинской и Греческой, такого предложения, мы уверены, никогда не делалось.

Что же могло бы помешать Рутенской Церкви объединиться с Латинской? Может быть, учение об исхождении Святого Духа? Однако даже относительно этого положения не так уж трудно достичь согласия, если всерьез поставить себе цель разрешить эти споры.

Во-первых, Рутенская Церковь учит, что Святой Дух исходит a Patre per Filium[1191], а Латинская — что Он исходит a Patre et Filio[1192]. Обе эти формулировки можно найти у отцов Церкви, почитаемых как одной, так и другой Церковью. Св. Василий Великий и св. Григорий Богослов писали, что два этих выражения — εχ και δια и εχ και ρεν[1193] — имеют один и тот же смысл. Самые выдающиеся богословы согласны в том, что два вышеприведенных оборота, если взять их в их подлинном смысле, используются для обозначения того же самого.

И в самом деле: что же может значить выражение Spiritum procedere a Patre per Filium?[1194] Может быть, оно означает, как считают некоторые греки, не слишком склонные к миру, что Дух исходит от Отца, но при этом Отец и Сын — из одной и той же сущности, ουσία? Но если бы смысл этого выражения был таким, то можно было бы на том же основании сказать Filium procedere a Patre per Spiritum[1195], ведь Сын исходит от Отца, а Отец и Дух единосущны. Однако никто из греков не скажет Filium procedere a Patre per Spiritum. А значит, то, что мы читаем у святых отцов, это выражение следует понимать в более широком смысле — оно означает не только то, что Отец и Сын единосущны, но и то, что оба этих Божественных Лица суть одно начало и от них обоих исходит Святой Дух, quamvis hoc Filio Patre dederit, ut quemadmodum de se, ita de illo procedat[1196], как говорит св. Августин в Tract. 99 in Joann[1197]. Так, если от одной свечи загорается другая, а от них обоих третья (это сравнение мы заимствовали у Григория Нисского, из его «Книги против Евномия»), то нельзя в собственном смысле сказать, что от первой из них третья происходит главным образом, но также и от первой через посредство второй. Именно это и исповедует Латинская Церковь, когда, произнося Символ веры, поет Spiritum Sanctum a Patre Filioque procedere[1198]: поэтому оба этих выражения, если правильно их истолковать, имеют тот же самый смысл.

Во-вторых, Латинская Церковь лишь потому исповедует Spiritum Sanctum a Patre Filioque procedere, что это выражение встречается у святых отцов и в документах Соборов. Так, св. Епифаний в своем сочинении «Против ересей», 62, п. 4, пишет: Semper enim cum Patre Filioque Spiritus est, non patris veluti frater, non genitus, aut creatus: non Filii frater, non Patris nepos, sed a Patre procedens, et accipiens a Filio; a Patre Filioque non alienus, verum ex eadem substantia, eadem divinitate, ex Patre et Filio[1199]. Подобные же рассуждения мы можем найти и у св. Кирилла Александрийского в его «Соборном послании», адресованном Несторию от его собственного имени и от имени Собора, и этот же догмат он исповедует и в других своих писаниях, так что нет оснований считать, что он когда-либо отказывался от своего мнения. Мы могли бы также показать, что этот догмат исповедовали также св. Афанасий, св. Василий, Дидим[1200] и многие другие отцы Восточной Церкви, однако объем нашего рассуждения не позволяет этого сделать. Из числа латинских авторов, как хорошо известно рутенам, такой позиции придерживались великий Иларий, святые Амвросий, Августин, Лев и другие. Как же Рутенская Церковь может отвергать общество тех, кто исповедует учение, разделявшееся святыми отцами, авторитет которых, утвержденный Вселенскими соборами, признает как одна, так и другая Церковь? А если мы верим в него в сердце своем, то кто станет упрекать нас, если мы исповедуем его и устами своими? Тем более что Латинская Церковь не осуждает греков, которые, вернувшись к единству и восстановив согласие относительно спорных положений, произносят Символ веры на свой манер, не добавляя Filioque.

В-третьих, мы полагаем, что разделение греков и латинян произошло не из‐за Filioque. Никаких упоминаний об исхождении Святого Духа нет ни в письмах Михаила Керулария и Льва Охридского[1201], ни в послании Льва IX. О том, что не это учение стало первопричиной раскола, свидетельствует и Петр, Патриарх Антиохийский[1202], в послании к Доменико, Патриарху Градо[1203], в котором он пишет, что Михаил Керуларий обвинял латинян исключительно в том, что они совершают евхаристию на опресноках, εν δε μονωτυτω. И в самом деле, Михаил Керуларий, Патриарх Константинопольский и виновник раскола, порицает латинян лишь за то, что те используют пресный хлеб на евхаристии, не поют аллилуйя во время Великого поста, и за некоторые другие обрядовые мелочи того же рода.

Но сколь ничтожны подобные обвинения! Quam parvi momenti offendicula![1204] — говорит Василий, архиепископ Болгарский, в своем Jus Graecorum[1205]. И вот на этом-то основании Керуларий, без всякого расследования и какого-либо суда, не выслушав сторон, без соборного решения собрал нескольких подвластных ему епископов и дерзнул закрыть латинские храмы, а также отлучить от церковного общения Римского Понтифика и весь Запад, следовавший одним с ним обрядовым правилам. Именно на эти его действия сетовал Папа Лев IX, приводя ему в пример милосердие той истинной матери, о которой рассказывается в истории суда Соломонова, чье сердце облилось кровью, и она не смогла позволить, чтобы рассекли надвое ее сына. К этому рассуждению он добавил такие слова: nihil obesse salutis credentium diversas pro loco et tempore consuetudindes quando una fides per dilectionem operans bona, quae potest, uni Deo commendat omnes[1206]. Таково было начало отделения от латинян греков, а за ними и рутенов.

И вот с этих пор Tristitia magna nobis est, et continuus dolor cordi nostro, pro fratribus nostris[1207]. Наконец, чтобы не рассказывать обо всех усилиях, до сих пор предпринимавшихся Латинской Церковью, чтобы преодолеть этот раскол, причиной которого, впрочем, она не являлась, достаточно сказать, что мы ничего так не желаем, как единства, и ничто так не ненавидим, как раскол.

О том же, что мы должны остерегаться прерывать общение с Римским Престолом, мы читаем у святых Киприана и Фирмилиана, хотя у них с Римским Престолом и были серьезные разногласия. Qui ergo — говорит первый — quis sic discordiae furore vesanas, ut aut credat scindi posse, aut audeat scindere unitatem Dei vestem Domini, Ecclesiam Christi? Monet ipse in Evangelio suo, et docet dicens, et erit unus grex, et unus PASTOR. Apostolus item Paulus hanc eandem nobis insinuans veritatem obsecrat, et hortatur dicens: Obsecro vos, fratres, per nomen Domini nostri Jesu Christi, ut idipsum dicatis omnes, et non sint in vobis schismatici[1208].

К этим словам, полным любви, мы хотели бы добавить только исполненный благочестия призыв одного грека, жившего в более близком к нашему времени, по имени Феориан[1209]. Тот, исповедав, что причастие на опресноках в той же мере является таинством, как и причастие на квасном хлебе, и убедившись, что таково же мнение всех латинян, каких ему приходилось слышать, так обратился к грекам из его Церкви в Epist. ad Sacerd. in montibus degentes[1210]: Primum quidem vos abhortamur, ut alienum animum a contentionibus habeatis: hoc enim moris nostri non est, neque Dei Ecclesiae, sed pacem prosequi cum omnibus; pace Christum possidente, qui facit utraque unum; et Latinos ita ut fratres diligite, recte enim de fide sentiunt[1211].

Прежде чем завершить это наше рассуждение, которое, из‐за скорого отъезда Его Царского Величества, нам пришлось составлять в спешке, мы хотим сопроводить его отъезд молитвами всевышнему Господу небес и земли, чтобы сей Августейший Государь, уже успевший украсить свое царство величием, стяжал бы его еще больше, утвердив в нем господство святой вселенской Церкви и тем самым присоединив его к Царству Иисуса Христа, властью Которого и сам он со славою царствует. Да явится в нем новый Кир, которого Господь держал за правую руку in misericordia sua[1212], как говорит пророк, и да сделается он счастливым преобразователем для своих народов, приведя их к свету истины, миру и согласию и разрушив преграды застарелой вражды между Рутенской Церковью и Церковью Римской, дабы народ христианский вновь стал бы единым, единой — Церковь и единой — вера. Этим благочестивым деянием, этой ревностью о вере он более, чем другими своими героическими свершениями, превзошел бы славу своих предшественников, а верховную власть его, почтительный страх перед которой опирается столь же на доблесть царя, сколь и на мощь его скипетра, ничто не сделает прочнее, чем если он, как верный раб Божий, пожелает посвятить ее защите Божьего дела и, как подобает верному чаду Церкви, приложит усилия к ее объединению.

Сорбонна, 15 июня 1717 года

Эта записка, которую мы воспроизвели здесь, не вынося никакого о ней суждения, была подписана восемнадцатью богословами Сорбонны[1213]. Когда она была вручена царю, тот пообещал показать ее архиереям и богословам Русской Церкви. Так он и сделал, но лишь спустя два года[1214], когда окончательно справился с внутренними нестроениями в своей империи. Среди русских архиереев и знатоков богословия, которым было поручено изучить эту пропозицию, было двое или трое греков, среди которых особенно выделялся владыка Контоиди [Contoidi], уроженец Корфу, который по великой своей учености и обилию знаний был приглашен в Московию занять кафедру вологодского архиепископа[1215]. Они нашли в предложении сорбоннских теологов немало положений, достойных порицания. Одни возмущались тем, в каких выражениях оные богословы призывали российского монарха привести народ свой «к свету истины» и покорить их «власти Иисуса Христа», как будто те, кому удалось сохранить учение Иисуса Христа в неприкосновенности, живут во тьме неверия и вне христианства. Другие говорили, что Греческая Церковь не отделялась от Вселенской: скорее в этом можно обвинить латинян, из чего можно заключить, что догмат об исхождении Святого Духа был упомянут богословами Сорбонны с дурными намерениями, ибо святые отцы, используя формулу ex Patre per Filium, подразумевали под ней не предвечное исхождение, а временнóе, т. е. проявление Духа в твари. Кроме того, они утверждали, что сорбоннские богословы неточно передают мысль св. Епифания и других отцов. Что же до примата Римского Понтифика, то о нем они отозвались с критикой. Они утверждали, что не признают другого Главы Вселенской Церкви, кроме Христа, Который пребывает с нею до скончания века. Папа и в самом деле первый среди епископов, однако это первенство было им получено лишь с дозволения самих этих епископов, желавших воздать честь Риму как столице империи, а не по велению Христа, желавшего, чтобы Его Церковь была вселенской и распространилась in universum mundum[1216], а не была бы привязана к какому-либо одному определенному месту. Следовательно, Римский Престол, пусть и особенный, не мог быть центром Вселенской Церкви. Они также добавляли, что если некоторые греки и поддерживали Пап, то они были продажными людьми, желавшими польстить Римской Курии. В конце концов, после долгого обсуждения письма сорбоннских теологов, высказав множество различных соображений, которые невозможно все воспроизвести в нашей краткой истории, епископы отправились к царю и выразили решительный протест против этого предложения, указав на опасности, коими чревата любая попытка реформировать религию русских, обращенных в христианскую веру усилиями греческих святителей и миссионеров и блюдущих обряды и догматы Восточной Церкви. Этого было достаточно для того, чтобы царь Петр отказался от всех своих намерений на этот счет и больше никогда не упоминал об этой реформе, а русские прелаты так никогда и не дали сорбоннским докторам никакого ответа[1217].

Выехав из Парижа в направлении Реймса, царь через пять дней прибыл в Намюр и 2 августа оказался в Амстердаме. Власти города устроили для него праздник — морское сражение между двумя эскадрами, состоявшими из кораблей различных типов. Все море было покрыто суднами, полными зрителей. Посетив остальные города Соединенных провинций, царь второго сентября вместе с царицей отбыл в Берлин, а оттуда в Данциг, где князь Долгорукий отрегулировал некоторые статьи договора с этим городом, который царь брал под свое покровительство. Из Данцига царь 21 октября направился в Петербург, где не был уже шестнадцать месяцев. В Петербурге он нашел множество проблем, которые необходимо было решить. Народ роптал против министров, на которых было возложено управление государством. Царь имел терпение лично выслушать жалобы обвинителей и оправдания обвиняемых. Для этого он несколько дней провел в Сенате с раннего утра до четырех часов пополудни, однако, поняв, что масштаб зла был бóльшим, чем ему сначала представлялось, и что дело требовало чрезмерно долгих обсуждений, решил создать трибунал, разделенный на несколько коллегий, которые по глубоком изучении вопроса должны были выносить приговоры. Было необходимо, чтобы сенаторы сами представали перед этим трибуналом, отдавая отчет о своей деятельности. Расследование было проведено по всей строгости, и царь с горечью обнаружил большое число виновных в злоупотреблениях, вымогательстве, взяточничестве и растратах. Всем им пришлось понести наказание в соответствии с тяжестью вины.

В то же время царь пожелал коренным образом изменить устройство министерств, поэтому он, в подражание виденному им во Франции, учредил несколько советов под именами Коллегии иностранных дел, финансов, морских дел, мануфактур и коммерции[1218]. Дела иностранные доставили ему не меньше забот. Татары, жившие на границах Казанского царства, хотя и были подданными Российской империи, начали собираться в отряды и угрожать ее провинциям набегами, тем более опасными, что их единственной побудительной причиной была жажда трофеев. Царь подозревал, что татар подначивала Порта ради повода разорвать недавний договор, но оказалось наоборот, потому что султан, узнав о подозрениях царя, послал к нему агу, чтобы «объявить ему, что не только никоим образом не причастен к замыслам этих мятежников, но даже специально предупредил их: если они, возвращаясь после набега, окажутся на территории Оттоманской империи, то пощады им не будет». Царь был весьма удовлетворен этим заявлением, которое казалось тем более искренним, что положение дел в Сербии и Венгрии (там принц Евгений [Eugenio][1219] захватил Темешвар [Temisvar][1220] и Белград [Belgrado]) не позволяло султану создавать себе новых врагов. Поэтому для отражения татар царь приказал выдвинуться к границе значительным силам драгун, чтобы они оказали помощь казакам и защитили оборонительные линии, с большим трудом построенные на берегах Дона [Tanai][1221]. Отдав эти приказы, казавшиеся наиболее неотложными, и сделав необходимые распоряжения для подготовки большого флота к наступавшей кампании, он отправился из Петербурга в Москву, куда прибыл в январе 1718 года[1222] под приветственные возгласы всего народа, с нетерпением жаждавшего увидеть своего государя после почти восьми лет его отсутствия. Он нашел в этом городе немало злоупотреблений, нуждавшихся в исправлении, ведь дерзость губернаторов всегда возрастает, когда их государь далеко, и они надеются, что их прегрешения сойдут им с рук: Magna est illecebra peccandi, impunitatis spes[1223]. Так как и в этом случае число доносов оказалось весьма велико, царь передал рассмотрение этих дел в трибунал, созданный специально для этой цели, потому что сам решил все усилия направить на то дело, которому суждено было стать одним из самых необычных за всё время его царствования.

Царевич Алексей, сын Петра и предполагаемый наследник престола, бежал из России, пока царь был в Копенгагене, собираясь вместе с царицей отправиться оттуда в Голландию[1224]. Для успеха задуманного им побега царевич сделал вид, будто собирается приехать к своему отцу, который и в самом деле пригласил его к себе письмом от 26 августа[1225] 1716 года, в котором он объявлял, что «хочет твердо знать его окончательное решение — он должен или усердно трудиться, чтобы стать достойным наследником престола, или уйти в монастырь. Если он выбирает первое, ему следует в недельный срок прибыть в Копенгаген, чтобы вместе с царем участвовать в военных действиях. Если же он не чувствует себя способным к правлению по нездоровью и предпочел бы постричься в монахи, о чем он неоднократно заявлял, то должен незамедлительно сообщить ему время и место для данного решения, чтобы царь мог чувствовать себя спокойно»[1226].

В действительности еще за несколько лет до того царь, зная о не слишком добрых наклонностях своего сына, был в высшей степени недоволен его действиями, однако скрывал свое недовольство из уважения к принцессе Вольфенбюттельской, супруге царевича. Как только она отошла в мир иной, царь решил направить своему сыну письменную декларацию следующего содержания[1227].

ОБЪЯВЛЕНИЕ СЫНУ МОЕМУ

Вы не можете не знать того, что известно всему миру: как стенает наш народ под игом шведов, которые, захватив несколько приморских городов, отрезали нас от торговли со всем миром. Вы знаете, какую высокую цену пришлось нам заплатить, чтобы сделать нашу армию способной противостоять столь серьезному противнику: если прежде трепетали от страха перед шведами, теперь сами они трепещут от страха перед нами. Этими свершениями мы обязаны прежде всего помощи Божьей, а кроме того — нашим трудам и трудам наших верных подданных. Однако, если я отвожу взор от созерцания тех благодеяний, коими Бог ущедрил наше отечество, и обращаю его на то, что ожидает его после моей смерти, я скорее скорблю о нерадостном будущем, чем радуюсь прежним благословениям. Ведь я вижу, что вы, мой сын, отвергаете любые попытки сделать вас способным принять после моей смерти бразды правления империей. Я утверждаю, что ваша неспособность есть следствие вашего осознанного выбора и вы не можете списать ее на слабоумие или телесную слабость. Хотя вы и не отличаетесь крепким телосложением, всё же нельзя сказать, чтобы вы были совсем уж немощны. Однако вы не желаете слышать о военных упражнениях, хотя именно благодаря им мы выбрались из того мрака, в котором до сих пор мы были погребены. Я не призываю вас начинать войну по своему капризу и хочу только, чтобы вы научились этому искусству. Я мог бы привести немало примеров, доказывающих необходимость для государей знать эту науку, но достаточно вспомнить о греках, с которыми нас объединяет общая вера. Разве не погибла бы их империя, если бы они не пренебрегали военным искусством? Праздность сделала их слабыми, и они подпали под иго тирана, которое несут и поныне. Но вернемся к тому, что я хочу сказать. Я, очевидно, человек, а потому должен буду умереть. Кому я оставлю довершить то, что сам я только начал? Вы до сих пор пренебрегали теми занятиями, которые делают монарха сильным, и теперь я решил письменно сообщить вам свою волю: если вы не измените своего поведения, я решу вас права престолонаследия и отсеку от моего рода, как отсекается от древа бесплодная ветвь. Не надейтесь, что если у меня нет другого сына, то эти мои речи можно считать пустыми словами. Я не пожалею жизни своей ради отчизны — как же я пожалею вас, если вы не сделаетесь достойным? Я скорее передам власть чужому человеку, если сочту его достойным, чем собственному сыну, если увижу, что он не способен к правлению.

Подпись

Петр[1228]

Когда царевич получил это письмо, у Екатерины еще не родился Петр Петрович, но, когда через некоторое время он появился на свет, Алексей ответил отцу открыто: «Он прочитал его послание после похорон супруги, но вверяет себя воле Его Величества, даже если ему угодно лишить его права престолонаследия, и, более того, умоляет его это сделать, ибо считает себя неспособным нести столь тяжелую ношу, особенно теперь, когда Небо послало ему брата, который будет лучше пригоден к управлению империей. В завершение он клятвенно обещал никогда не выдвигать никаких притязаний на престол и удовольствуется тем, чтобы за ним было сохранено его скромное содержание»[1229].

Царь, не удовлетворенный этим ответом, решил предпринять еще одну попытку, написав сыну, что, «по слову Давида», omnis homo mendax[1230]и «потому он не доверяет его клятвам, потому что, даже если теперь он и имеет намерение твердо держаться того, что обещает, впоследствии длиннобородые бояре не преминут соблазнить его и побудить нарушить эти клятвы. Поэтому он призывает его без промедления или переменить поведение и пойти вместе с отцом на войну, или стать монахом»[1231].

Алексей ответил на этот призыв следующим письмом:

Я получил вчера ваше письмо. Болезнь, ныне меня постигшая, не позволяет мне ответить достаточно пространно. Я хочу принять монашеский постриг и прошу вашего милостивого согласия.

20 ноября 1715 года[1232]

Ваш раб и недостойный сын

Алексей[1233]

Перед тем как отправиться в Голландию, царь пожелал посетить царевича Алексея[1234], лежавшего в кровати в своей комнате. Он спросил сына, «какое решение тот принял». Алексей подтвердил новыми клятвами свое желание «стать монахом в каком-нибудь монастыре». Тогда царь, напомнив сыну о тяготах этого служения, посоветовал ему подумать получше и дал ему последний срок для раздумий — шесть месяцев. По истечении срока, видя, что Алексей не торопится исполнять свои обещания, царь отправил ему из Копенгагена вышеуказанное письмо[1235]. Алексей, получив недвусмысленный приказ отца и поняв, что ему больше не удастся тянуть время, не захотел отказываться от царствования, будучи запертым в монашеской келье, и потому решил рискнуть всем, чтобы заполучить все. Прислушавшись к советам своих приближенных, он принял решение бежать из-под власти отца. Царевич сделал вид, будто хочет из Петербурга отправиться в Копенгаген и присоединиться к отцу, но на середине пути, сменив направление, устремился в Вену, намереваясь просить покровительства у Карла VI, императора римлян и своего свояка[1236]. Одновременно, скрывая от отца свой настоящий маршрут, он отправил ему с дороги обманное письмо якобы из Кёнигсберга[1237]. Таким образом ему удалось добраться инкогнито до Вены. Император, посоветовав ему не открывать своего местонахождения, убедил его переехать в Неаполитанское королевство, где риск быть узнанным был меньше. Царь был в Амстердаме, когда узнал о бегстве своего сына; он тотчас разослал множество гонцов, чтобы искать его при дворах немецких и итальянских государей[1238], однако точные сведения о местонахождении царевича он получил только на обратном пути из Парижа[1239]. Тогда он узнал, что Алексей скрывался в Неаполе в замке Сант-Эльмо. Он тотчас отправил к нему тайного советника Толстого и командира своей гвардии Румянцева [Romanzof][1240]: те поспешно прибыли в Неаполь[1241] и передали Алексею письмо от царя, написанное в Спа [Spaa] 16 июля 1717 года[1242], в котором Петр «упрекал сына за бегство из отчего дома под иностранное покровительство и призывал его вернуться в Москву, клятвенно обещая ему, что, если тот с достаточной готовностью откликнется на его призыв, он не только простит ему его недостойное поведение, но и станет любить более прежнего»[1243]. Положение, в котором оказался царевич, не оставляло ему выбора и времени думать о том, покориться или нет. Место, где он скрывался, было раскрыто: император заявил, что не хочет ссориться с царем и поддерживать бунт сына против отца. Поэтому он согласился на предложение посланцев[1244] и, выехав вместе с ними из Неаполя в конце октября 1717 года, прибыл в начале февраля 1718 года в Москву[1245], где, как мы уже сказали выше, находился царь[1246].

Он тотчас предстал перед отцом, и они долго беседовали. На следующее утро состоялось заседание Большого совета. Ранним утром этого дня гвардейцы и весь московский гарнизон с оружием в руках окружили Кремль. Одновременно всем министрам Его Величества, а также самым приближенным боярам был дан приказ явиться в Большой зал дворца[1247], а духовенству — в собор. Ударили в большой колокол, и царевич без шпаги был приведен к Его Величеству при представителях всех сословий государства. Он представил собственноручно им составленную грамоту, в которой признавался в своем проступке и просил отца о милосердии. Одновременно с этим он бросился к ногам отца: глаза его были полны слез. Царь, взяв в руки грамоту, передал ее вице-канцлеру и, подняв с колен сына, спросил его, о «чем тот просит». Царевич ответил, что «взывает к его милосердию и просит сохранить ему жизнь». Царь даровал ему эту милость, добавив, однако, что «отныне он лишается права на наследование царского венца и потому должен официально от него отречься». Алексей отвечал, что с величайшей готовностью исполнит волю Его Величества. Царь провел определенное расследование об обстоятельствах бегства царевича и пожелал расспросить его о тех, кто ему посоветовал решиться на это. Алексей сказал на ухо царю несколько слов, и они удалились в ближайшую комнату, где, как полагают, он назвал отцу имена тех, кто внушил ему совершить этот предерзостный поступок. И в самом деле: вскоре после этого царь разослал в разные концы страны трех курьеров[1248]. Вернувшись после этого разговора в зал, царевич подписал акт, в котором объявлял себя неспособным к правлению и отказывался от всех прав на престол. После этого был прочитан вслух манифест, который царь заблаговременно велел составить, чтобы сделать явными для всех причины, побудившие его лишить своего первородного сына права на престол. После зачитывания манифеста присутствовавшие при этом знатнейшие люди империи подписали грамоту, в которой клятвенно подтверждали справедливость решения царя и признавали законным его преемником Петра Петровича, обязуясь поддержать его против любого, кто осмелился бы противиться, и ни при каких обстоятельствах не принимать сторону Алексея. После этого все собрание направилось в собор, где духовенство принесло такую же клятву на Евангелии. То же самое было велено сделать всем людям в империи, занимавшим сколько-нибудь важную должность или имевшим высокий сан[1249].

Затем царь, желая пролить свет на все обстоятельства проступка своего сына, в особенности же узнать имена его сообщников, сказал Алексею, что если «тот искренне расскажет ему всю правду, то царь простит ему всю его вину: в противном случае полученное им прощение не будет иметь силы». Алексей пообещал обо всем рассказать, ничего не скрывая и не искажая, и в знак подтверждения поцеловал Евангелие и Крест. Было проведено дополнительное расследование, и царевич, среди прочего, признал, что «Василий Долгоруков[1250] сказал ему: „Дайте вашему отцу хоть тысячу письменных отречений, кто знает, что будет, когда настанет время?“».

Подобные же речи вел с царевичем и Александр Кикин [Alessandro Kichino][1251], который говорил ему, что «тот спокойно может сделаться монахом, потому что куколь ведь не прибивается гвоздем к голове — его всегда можно снять и повесить на крючок». Он же посоветовал Алексею искать защиты у императора, сказав: «Если ваш отец пошлет за вами, чтобы вернуть вас обратно, не соглашайтесь, потому что он прикажет отрубить вам голову на глазах у всех».

Никифор Вяземский [Niceforo Vasenschi][1252] сказал ему: «Если нет другого выхода, придется вам удалиться в монастырь. Позовите вашего исповедника и скажите ему, что вас заставили это сделать насильно: тот может доверить дело архиепископу Рязанскому». Последовав этому совету, Алексей рассказал об этом своему исповеднику о. Георгию[1253], протоиерею Петербургского собора, который ответил: «Я обо всем расскажу, когда придет время».

Кроме того, царевич признался, что написал из Неаполя письмо Московскому Сенату и еще одно — архиепископам Ростовскому[1254] и Крутицкому [Cudiz][1255], в которых сообщал о том, что «уехать тайно побудило его исключительно дурное обхождение со стороны отца, твердо решившего услать его в монастырь, однако он остался цел и невредим благодаря Богу и помощи другого человека, обещавшего не оставлять его в любых испытаниях. Эти письма ему посоветовал написать секретарь[1256] Неаполитанского вице-короля[1257].

Когда он достиг Вены и вверил себя покровительству своего свояка, тот посоветовался с принцем Евгением и графом Штарембергом [Staremberg][1258] и после этой беседы решил взять царевича под свою защиту.

Граф Шомборн [Schomborn][1259] сказал ему, что император его не оставит; когда же умрет его отец, он поможет ему взойти на престол.

При отъезде из Петербурга князь Меншиков выдал ему тысячу цехинов, а когда царевич прощался с сенаторами, те дали ему еще тысячу; наконец, Илья Исаев [Elia Isaieu][1260] дал ему взаймы семь тысяч цехинов[1261]. Все они ничего не знали о его намерениях, потому что он сказал им, что едет к отцу в Копенгаген».

Эти показания Алексей дал 8 февраля[1262] 1718 года в письменном виде и собственноручно подписал[1263]. Царь приказал провести расследование в отношении людей, на которых указал его сын, и нашел еще нескольких, более важных его сообщников — оказалось, что «о бегстве царевича знали царевна Мария, сестра царя, и отверженная царица Евдокия», о которых Алексей умолчал. Некоторые утверждали, что «слышали из уст Алексея мятежные речи против образа правления его отца и лично против Екатерины, столь любимой царем».

Царь повелел допросить финляндку, сопровождавшую царевича в качестве его любовницы во время всего путешествия. Она подтвердила многое из того, в чем уже признался Алексей, и добавила еще некоторые вещи. Так, она сказала, что «царевич написал императору Карлу VI несколько писем, направленных против царя, и еще одно мятежное письмо к архиепископу Киевскому»: на очной ставке с этой женщиной Алексей сначала все отрицал, но потом она убедила его сознаться и подтвердить ее слова самолично. В конце концов Алексей признался Толстому и Бутурлину, которым царь поручил вести расследование, что «не только ждал смерти отца, но готов был еще при его жизни поддержать любой заговор, открывающий ему путь к трону».

После окончания процесса царь вместе со всем двором прибыл в Петербург[1264] и, отправив злосчастного Алексея под арест в крепость, повелел собору епископов и митрополитов изложить свое суждение об этом деле, не для того, чтобы вынести приговор, а просто ради указания, какую кару он заслуживает согласно Священному Писанию. В то же время он предоставил светским властям, как гражданским, так и военным, обширные полномочия для расследования этого дела, дав им право искренне высказать свое мнение о нем: исход его он полностью оставлял их решению.

Архиепископы и церковные иерархи 21 июня представили Его Величеству в присутствии сенаторов свое суждение в письменной форме. В общем и целом оно сводилось к тому, что «им не подобает выносить приговор в делах, подлежащих ведению светских властей и зависящих лишь от воли Его Величества. По их мнению, вина Алексея была подобна вине Авессалома[1265]. Они представили вниманию Его Величества несколько мест из Ветхого и Нового Заветов, а также постановлений Гангрского собора[1266] и трудов св. Иоанна Златоуста, в которых речь идет об обязанностях детей по отношению к родителям, а также наказаниях для тех, кто этими обязанностями пренебрегает. Однако, если Его Величество желает наказать своего сына, он имеет для этого множество примеров и свидетельств в Священном Писании; если же он хочет помиловать его, то примером для него может послужить Иисус Христос, готовый принять вернувшегося блудного сына, а также Давид, приказавший своим военачальникам сохранить жизнь Авессалому». Эту бумагу подписали 18 июня 1718 года[1267] три митрополита, пять епископов, четыре архимандрита и два учителя, или проповедника, бывшие тогда в Петербурге[1268].

Четыре дня спустя царевич, после нового допроса в Канцелярии Сената, подтвердил свои прежние показания и добавил, что, когда «протоиерей Георгий приехал к нему в Петербург, он сказал ему на исповеди: „Я желаю смерти отцу“. На это священник ответил: „Бог тебя простит; того же хотим и мы“»[1269]. В тот же день этот протоиерей был арестован и на очной ставке с царевичем во всем признался[1270].

Наконец все сенаторы, министры и генералы общим числом сто двадцать четыре человека вынесли 24 июня[1271] смертный приговор, гласивший: «Так как в ходе процесса выяснилось, в том числе из собственных показаний царевича, что он виновен в измене и мятеже, они с чистой христианской совестью, как если бы предстояли перед Божьим судом, приговаривают его к смерти, однако приговор этот оставляют на утверждение верховной власти, милости и доброй воли государя»[1272]. Царь приказал, чтобы этот приговор был немедленно сообщен преступнику. Тот, услышав о смертном приговоре, дал волю всем чувствам, которые подобное ужасное известие обыкновенно производит в душах людей, не отличающихся героическим характером. Страшные конвульсии во всех членах тела погрузили царевича в своего рода летаргический сон, так что он казался мертвым задолго до того, как и в самом деле умер. Пробовали разные лекарства, чтобы вернуть его в чувство, в том числе даже давали ему понять, что он может много ожидать от милости отца, которой сенатский суд препоручил вынесенный им приговор. Некоторое время спустя царевич пришел в себя до такой степени, что смог снова изъявить раскаяние и попросить прощения у царя, своего отца, в присутствии множества сенаторов и прелатов. Однако потрясение, испытанное им при мысли о столь трагической смерти, было столь сильным, что нельзя уже было надеяться поправить его здоровье. Причастившись Святых Таин, он умер шестого июля[1273]. Его тело было выставлено на всеобщее обозрение и два дня находилось в Троицкой церкви в открытом гробу, выложенном бархатом. Любому было позволено посмотреть на него, и в церковь стекались толпы людей, целовавших царевичу руку. Наконец тело было торжественно перенесено в новую церковь в Петропавловской крепости и было положено в царской усыпальнице рядом с телом принцессы, его супруги, со всеми почестями и церемониями, подобающими принцам крови. На похоронах присутствовал сам царь с царицей и со всем их двором.

Это происшествие, безусловно одно из самых удивительных из всех, о которых нам доводилось читать в исторических трудах, в разных странах получило различное толкование. Некоторые хвалили и превозносили великодушие российского императора, который, словно новый Манлий Торкват[1274], пожертвовал жизнью сына ради почтения к закону, чтобы показать пример своему народу. Другие, напротив, не преминули упрекнуть царя в душевной слабости, потому что он, ослепленный любовью к своей Екатерине, принес в жертву ее честолюбию своего первородного сына ради передачи престола рожденному от нее потомству. Ходили слухи, что в тюрьме несчастному царевичу дали яд и от этого с ним случились конвульсии, которые ошибочно приписали ужасу перед вынесенным ему смертным приговором. Многие сравнивали в этом отношении Петра Великого с королем Испанским Филиппом II, который сходным образом, хотя и по другим причинам, приказал умертвить принца Карла, своего сына[1275]. Со своей стороны, не решусь утверждать ни того ни другого, следуя мудрому суждению Тацита, говорившему, что желание проникнуть в глубинные замыслы государя нечестиво и опасно; кроме того, сделать это всё равно не удастся: Abditos Principis sensus, et si quid occultius parat, exquirere inlicitum, anceps, nec ideo assequare[1276][1277].

Было бы слишком долго подробно рассказывать о процессе над всеми причастными к делу Алексея. Первые арестованные под пыткой обвинили своих соучастников, а те указали на следующих. Среди них были люди всех сословий, как мужчины, так и женщины, и всех возрастов. Царь велел судить их по всей строгости закона. Одни были колесованы, другие повешены, третьи обезглавлены, четвертые посажены на кол, пятые сосланы в Сибирь. Духовные лица были лишены сана, а потом преданы суду. В случае епископа Ростовского архиереи высказали определенное сомнение в том, возможно ли лишить его сана, приводя то основание, что в России нет патриарха, а потому нет никого, кто обладал бы правом это сделать. Тогда царь прибег к уловке. Он спросил у этих архиереев, есть ли у них право избирать и рукополагать епископов. Они ответили утвердительно, потому что и в самом деле таков был обычай на Руси, из чего царь сделал вывод, что они имеют право и низлагать их. Что касается царицы, злосчастной матери бедного Алексея, и сестры его, царевны Марии, то, так как царь был убежден, что они были посвящены в «тайну беззакония» (так называли при дворе бегство царевича), то он приказал перевести первую из ее монастыря в другой, более строгого устава, на Ладожском озере[1278], а вторую посадить в Шлиссельбургскую крепость[1279]. Сожительница царевича, по имени Ефросинья [Eufrosini], была отпущена на свободу, так как стало известно, что царевич принудил ее следовать за собой под угрозой насилия: кроме того, она подробно и откровенно рассказала всё ей ведомое. Говорили, что Алексей заключил с ней брак перед отъездом в Вену — после того, как она приняла религию московитов[1280].

Конец пятой книги

Книга шестая

Разногласия царя с английским королем. Смерть Карла XII. Королева Швеции намерена продолжать войну с московитами. Последние учиняют в Швеции страшные разорения. Царь наказывает нескольких своих министров и изгоняет иезуитов из пределов своего государства. Он продолжает атаки на Швецию и принуждает ее к заключению мира. Царь нарекается титулом императора и с триумфом входит в Москву. Он предпринимает военную экспедицию против мятежников из Персидского царства и завоевывает на Каспийском море Дербент и другие города. Затем возвращается в Москву, а оттуда в Петербург. Принимает посла персидского шаха и заключает с ним союз, а также заключает союз с Оттоманской Портой. Отправляется в Москву и торжественно возлагает корону на голову Екатерины. Возвращается в Петербург, заболевает и преставляется.

Каким бы важным ни было раскрытие столь опасного заговора, как заговор царевича Алексея, царь был занят не только одним этим делом. Будучи в Голландии, он вел переговоры с бароном Гёрцем[1281], первым министром Швеции, умелая политика которого сделала его столь необходимым для короля Карла, что тот ничего не предпринимал без его ведома и во всем полагался на его советы. Этот влиятельный министр осмелился, будучи в Голландии, предложить царю мир будто бы от имени своего государя, не сомневаясь, что тот одобрит эту инициативу[1282]. Царь, у которого было много оснований желать мира со своими соседями, легко согласился на предложение Гёрца. Король Швеции хотел, чтобы все державы, участвовавшие в войне, приняли участие и в мирных переговорах. Царь готов был согласиться, если бы барон Шафиров, его вице-канцлер, не переубедил его, отметив, как опытный политик, в специальном меморандуме, что «если царь заключит мир вместе со своими союзниками, то потеряет значительную часть завоеванных территорий — как вследствие обязательств перед ними, так и потому, что в этом случае король Карл вынужден будет принимать в расчет значительные претензии королей Великобритании, Дании и Пруссии, и в этом случае он будет менее уступчив в переговорах с царем, в особенности потому, что державы-посредницы будут более благосклонны к другим странам-участницам Северного союза, чем к России». Шафиров далее заключал, что «единственным разумным решением будет силой принудить короля Карла принять те условия, которые царь хотел ему навязать». Эти планы в определенной мере совпадали с намерениями Гёрца, считавшего более выгодным для Швеции заключить мир с одним только царем, чем со всеми странами-союзницами одновременно. После некоторых проволочек в качестве места для заключения мира выбрали город Або, столицу Финляндии, однако потом его перенесли на Аланд[1283]. Царь отправил на переговоры генерала Брюса и советника Остермана[1284]. Одновременно, следуя совету своего канцлера, Петр приказал вторгнуться в Швецию корпусу из восьмидесяти тысяч солдат[1285], стоявшему наготове в Мекленбургском герцогстве, а также увеличил состав флота, угрожая Швеции страшным разорением, если король не согласится на мир.

Усилия барона Гёрца, который с паспортом, полученным от царя, проехал через Ревель, а также письма, найденные в Лондоне, породили слух, что царь и король Швеции сговорились друг с другом совершить переворот в Англии и возвести на английский трон претендента[1286]. Говорили также, что российский император посетил Францию не ради развлечения и любопытства, а для того, чтобы при посредничестве герцога-регента заключить мир с королем Швеции и образовать лигу против короля Георга, состоящую из Франции, Испании, Швеции и России. Кабинеты Лондона и Ганновера, поверив этому слуху, отправили в Россию людей, способных проникнуть в тайные замыслы этих дворов. Барон Гёрц вместе с графом Гилленборгом [Gillemburg][1287] прибыли в качестве полномочных послов Швеции на Аланд 17 мая 1718 года. После начала переговоров Гёрц несколько раз ездил к королю Карлу с донесениями о предложениях московитов и одновременно обнадеживал царя, говоря ему, что мир будет заключен на желательных для него условиях и ему «достанутся Ингрия [Ingria], Эстония [Estonia], Карелия [Carelia] и часть Ливонии [Livonia]». Разумеется, царь торжественно заявлял, что не желает уступить ни пяди из тех земель, которые с древних времен принадлежали России и которые он отвоевал силой оружия. Между тем, так как эти переговоры велись в частном порядке и тайно, царь одновременно с ними обсуждал и предложения своих союзников. Он сделал также и еще один шаг — предложил им несколько планов совместных действий против Швеции: или для того, чтобы в самом деле предпринять эти действия, если король Карл не захочет уступить, или для того только, чтобы заставить его смягчить позицию, показав, что ему угрожает. Английский король, выслушав предложения царского резидента Веселовского, отправил в Петербург г-на Джеффриса — скорее для того, чтобы разузнать о ведущихся переговорах, чем чтобы заключить какое-то соглашение[1288]. Мирные переговоры со Швецией продвинулись так далеко, что король Карл вывел почти все свои войска из Швеции, чтобы усилить армию в Норвегии, ибо был уверен, что царь в разгар переговоров не станет тревожить пределы его королевства. Одновременно с этим и царь, со своим флотом предпринявший экспедицию к берегам Финляндии, вернулся в Петербург 14 сентября[1289] и снял вооружение со своих кораблей.

Карл, не тревожимый более московитами, всю энергию направил на войну с датчанами в Норвегии. Невзирая на суровый мороз, нередкий для этого северного климата, он начал роковую для него осаду Фредериксхальда [Fredericsal][1290], хорошо укрепленного города, имеющего ключевое значение для обороны Норвегии. Ему уже удалось взять штурмом форт Глуденлей [Gludenleu][1291], и он думал, что захватит Фредериксхальд без труда. Однако датский губернатор этого города[1292] защищал его с большим мужеством, и Карл решил под покровом ночи в сопровождении двух французских солдат[1293] осмотреть, как ведутся работы по строительству траншей, которые он повелел возвести под стенами города. Но в тот момент, когда он, склонившись над краем траншеи, при свете звезд изучал маневры неприятеля, пуля попала ему в висок, и он тотчас пал замертво. Некоторые подозревали, что его убил один из французских офицеров[1294] — или подкупленный датчанами, или устав терпеть зимние морозы по милости этого монарха, который казался сделанным из бронзы, или надеясь оказать услугу князю Гессен-Кассельскому[1295], недавно женившемуся на сестре Карла. Эта гибель решительно изменила положение дел на севере Европы. Барон Гёрц, не знавший о случившемся, был арестован на пути в Фредериксхальд. Он навлек на себя ненависть всех шведов из‐за гибельных советов, которые давал королю Карлу, и из‐за высокомерия по отношению к знати королевства, поэтому именно он стал первой жертвой, принесенной шведами в жертву их обиде. Суд приговорил его к казни на эшафоте через отсечение головы. Шведский Сенат избрал королевой Ульрику[1296], сестру Карла и супругу князя Гессен-Кассельского.

Царь, узнав о случившемся, поначалу решил, что все договоренности между Остерманом и Гёрцем теперь разрушены, но тревоги его рассеялись, когда он осознал бедственное положение, в котором оказалась Швеция: без армии, без флота, без продовольствия, без денег и без союзников. Несмотря на это, через несколько дней царь узнал, что шведы, стремясь оказать поддержку планам своей королевы, решили предпринять все возможные усилия, чтобы снарядить большую армию на суше и крупный флот на море. Поэтому он решил и сам действовать по плану, который предложил ему Шафиров, и ударить крупными силами в самое сердце Швеции, чтобы заставить ее принять условия мира, уже практически согласованные с королем Карлом. Вместе с тем, чтобы оставить открытой дверь к примирению, царь сделал вид, будто хочет, по крайней мере, продолжения конгресса на Аланде. Начался 1719 год, и он принес с собой продолжение переговоров между послами царя и графом Гиллемборгом [Gillembourg][1297], сопровождать которого королева Ульрика направила барона Лилльенстедта [Giliensted][1298]. Барон Остерман по приказу царя сообщил шведам, что, если они не согласятся на предложенные им условия мира в течение двух месяцев, «им придется увидеть в своей стране более сорока тысяч полномочных посланников, которые вынудят их это сделать силой оружия». Гибель Карла XII (пока он был жив, его безрассудная храбрость в сочетании с безмерными амбициями подавляла его соседей) изменила планы других дворов. Протестантские князья прежде всего считали, что интересам их религии не соответствует позволить царю полностью подчинить себе Шведское королевство, многие провинции которого он уже захватил. Английский король еще в августе присоединился к знаменитому договору о четверном союзе[1299], по условиям которого он обязывался не только выплачивать шведам ежегодную субсидию в триста тысяч скудо, но и задействовать свой флот против царя. В эту лигу вступил также король Пруссии, так как Швеция уступила Пруссии Штеттин, а ганноверскому курфюрсту два города — Бремен и Верден. Таким образом, союзники не только покинули царя, но и стали его врагами. Поэтому царь, твердо вознамерившись осуществить высадку своих войск в Швеции, решил обнародовать причины, побудившие его предпринять эту экспедицию, которая не могла не привести к страшному кровопролитию. Причины эти он изложил в манифесте, в котором объявлял, что «искренне желал мира, однако королева-регентша отвергла все возможности полюбовного завершения войны, и теперь Швеция должна пенять на саму себя за все те беды, которые для нее из этого воспоследуют». Королева в ответ опубликовала свой манифест, объявив своим подданным, что «заявления царя суть лишь ухищрения их заклятого врага, надеющегося принести в жертву своей ненасытной алчности всю Швецию, как он уже сделал со многими провинциями этого королевства. Однако королева надеется, что ее верные подданные продолжат сражаться по образцу их доблестных предков против столь коварного врага». Однако одновременно с тем, как она опубликовала этот манифест, московиты продвинулись уже вглубь королевства, учиняя там страшное разорение. Вот как происходило это жестокое нашествие[1300].

Адмирал Апраксин, собрав военный совет на острове Капельшер [Capel][1301] в середине июля 1719 года начал продвижение от островов Далерё [Dalers][1302]: высадившись на этих островах, он захватил большое число шведских солдат в плен и, захватив медные и другие рудники, уничтожил их до основания, спалив также все окрестные леса вместе с сельскими домами знати. В то же время капитан Сенявин [Sniavin][1303], подойдя с флотом из девяти кораблей к Стокгольму, высадил еще один десант на прилегающих островах. Крестьяне обратились в бегство, позволив московитам без труда захватить множество скота: его было столько, что после раздела добычи на каждые двадцать кораблей пришлось по шестьсот быков[1304]. Спустя несколько дней адмирал вместе с его галерами достиг Ландсорта [Landsort][1305], по дороге захватив два голландских судна, везшие зерно в Стокгольм. Он отправил вперед отряд из нескольких конных казаков: они, приблизившись на расстояние полутора лиг от Стокгольма, захватили одного капрала и восемь солдат из гвардии королевы. Затем с галер высадились несколько полков солдат, дерзнувших проникнуть до самых предместий шведской столицы: не довольствуясь захваченной ими огромной добычей, они предали огню все деревни и дворы, которые попадались им на пути, не щадя даже церквей, ведь лютеранские церкви они не считали священными. После проведенных подсчетов оказалось, что московиты предали огню и разрушили около восьми добрых шведских городов, более тридцати крепостей, около тысячи деревень, сорок мельниц, пятьдесят складов, четырнадцать железных рудников и два медных, не считая бесчисленного количества зерна, фуража и скота[1306]. Выразительно сказал об этом Вегеций: Qui desiderat pacem, praeparet bellum[1307][1308]. Эти жесткие действия московитов отрезвили шведскую королеву. Она прибегла к посредничеству г-на Остермана, чтобы передать царю свое письмо, в котором она просила его прекратить враждебные действия, чтобы она смогла подготовить мирное соглашение. Царь, который только этого и желал, уступил просьбам королевы и тотчас дал приказ своему адмиралу Апраксину прекратить военные действия против шведов и отвести флот в Лемланд [Lameland][1309], тем более что подходящее время года для мореплавания заканчивалось. Во исполнение приказа своего государя адмирал отвел корабли восемнадцатого августа. Восемь дней спустя близ Стокгольма появился английский адмирал Норрис [Noris] со своей эскадрой в сопровождении шведской эскадры под командованием адмирала Спарре [Spar][1310]. Англичане между тем распустили слух, что их прибытие навело страх на армаду московитов и обратило ее в бегство, однако московиты опубликовали подробное донесение о случившемся, из которого явственно было видно, как далеки от истины распространяемые неприятелем слухи.

Одновременно с этим г-н Картерет [Carteret][1311], посол Англии при дворе королевы Швеции, написал царю письмо, в котором содержалось предложение «короля, его государя, выступить в роли посредника, на что уже согласилась королева Швеции»; там также сообщалось, что «Его Величество король Великобритании приказал адмиралу Норрису направиться в эти воды, чтобы защитить торговые интересы английской нации и придать больший вес посреднической роли короля». Наконец, там говорилось, что «король, его государь, заключил соглашение с Христианнейшим королем и другими союзниками, в том числе и Швецией, о том, чтобы положить конец войне, много лет опустошавшей север». Кроме того, посол поручил адмиралу Норрису написать такое же письмо о том же предмете. Эти два письма были переданы от г-на Беркли [Berclei], английского дворянина, российским полномочным посланникам на Аланде, чтобы те передали их своему государю[1312]. Однако посланники эти, заметив оскорбительный и высокомерный тон писем этих двух милордов, не пожелали ни пересылать их своему государю, ни выдать Беркли паспорт, чтобы тот сам мог их доставить. Вместо этого они отправили того же Беркли с письмом к г-ну Картерету, в котором отмечали, что «это не подходящий способ решения столь важного вопроса, ведь Его Величество король Англии мог бы сообщить о своих намерениях царю или написав ему напрямую, или через посредство британских послов в Петербурге».

Лондонский двор понял, что царь ни от кого не готов слушать поучений, и потому тотчас отозвал своих посланников, Джеффриса[1313] и Вебера[1314]. Этого царю было достаточно, чтобы понять намерения короля Георга: кроме того, он узнал, что адмирал Норрис получил приказ присоединиться к шведам для противостояния русскому флоту. Итак, увидев, что этот государь ведет себя уже не как союзник, а как враг, царь приказал арестовать нескольких англичан, проживавших на территории его государства, пригрозив еще и конфисковать все имущество, принадлежащее представителям этой нации и составлявшее более пятидесяти тысяч скудо, если английский флот осмелится предпринять хоть малейшее враждебное действие. В то же время, чтобы показать чистоту своих намерений, он поручил Веселовскому, своему послу в Лондоне, передать королю Георгу меморандум, наделавший немало шума при том дворе. В меморандуме умелый посланник заявлял, что «царь неизменно сохранял искренность в отношениях с королем Георгом как с ганноверским курфюрстом, как и с королем Великобритании, в то время как король Георг вел себя с царем совершенно иначе, своими действиями постоянно демонстрируя желание разрушить дружбу, до сих пор связывавшую две нации к большой пользе для Англии, интересам которой не мог бы послужить подобный разрыв». Этот меморандум был составлен столь живым слогом и излагал все обстоятельства с такой энергией, что король Георг счел недопустимым позволить ему оказать на умы подданных и иностранцев то влияние, на которое он был рассчитан. Поэтому он приказал подготовить ответ, не оставшийся, в свою очередь, без реакции со стороны царя. Г-н Бестужев [Vestuchef][1315], приданный в помощники послу Веселовскому, представил королю Георгу еще одно послание, в котором разоблачал все клеветнические измышления и демонстрировал истину с такой ясностью, что Лондонский двор мог ответить на него только одним способом: приказать послу покинуть Великобританию. Эти меморандумы русских посланников, которые знатоки политики считают истинными шедеврами, послужили лишь тому, что подлили еще больше масла в огонь раздора и взаимного недоверия между двумя народами.

Посреди всех этих интриг царь ни на минуту не забывал тщательно заботиться о порядке в своем государстве. Имея возможность во время пребывания в Париже наблюдать, какие выгоды принесли казне меры, предпринятые в области горнорудного дела герцогом Орлеанским, он создал по этому образцу в Петербурге совет, полностью состоявший из наиболее способных и опытных людей[1316]. Кроме того, он повелел построить литейные мастерские с печами и всем необходимым для работ по металлу. Царь предпринял и еще один шаг на пользу своего отечества, свидетельствующий о прекрасном владении им искусством политики. Московиты имели обыкновение каждый год посещать минеральные воды в Карлсбаде [Carelsbach], Швальбахе [Svalsbach] и Пирмонте [Pirmont][1317], местах, находящихся во владениях соседних государей, и спускали на этот отдых лучшее российское золото. Великий Петр стал думать о том, как бы оставить эти деньги в пределах России. Как раз тогда же были открыты воды в Олонце [Aloniza][1318] — местности, находившейся под властью царя. Петр решил оказать всемерную поддержку этому начинанию, лично посетив эти воды. Одного этого было достаточно, чтобы побудить всех прибегнуть к тому целительному средству, которое их благоразумный и знающий государь освятил собственным примером. Дворяне, съезжающиеся на эти воды каждый год, пользуются этой возможностью, чтобы покупать там различное оружие, которое изготавливают там по воле царя лучшие оружейники, собранные со всех концов Европы.

Примерно в это же время там же, на водах, скончался известный Арескин [Areschino][1319], шотландец, лейб-медик и советник царя. Его тело было доставлено в Петербург, и царь повелел воздать ему все подобающие почести, выражавшие то неизменное уважение, которое Петр питал к заслугам этого великого человека. С такими же почестями был похоронен и старый граф Шереметев, преданно служивший России до последнего дня и принесший ей немалую пользу[1320]. Проявив такую заботу о том, чтобы вознаградить заслуги своих верных слуг, царь пожелал распространить свои благодеяния и на тех, кто мог воспользоваться их плодами. Г-да Толстой, Румянцев, Ушаков [Otsacof][1321] и многие другие, поспособствовавшие раскрытию заговора царевича, были повышены в чине в зависимости от их заслуг и положения. Одновременно с этим, узнав, что некоторые его министры повинны в вымогательствах и злоупотреблениях, он решил учредить новый трибунал, чтобы провести расследование. Царь руководствовался в своей политике максимой, почерпнутой у философа, согласно которой государю следует самому раздавать благодеяния, однако, если нужно наказать виновных, приговор им должны выносить его министры: Opportet ipsum Principem bonis honores distribuere, supplicia vero non per se, sed per alios[1322]. Этот трибунал провел расследование по всей строгости, и Россия с изумлением увидела в числе виновных первых лиц государства: князя Меншикова, князя Долгорукова[1323], великого адмирала Апраксина[1324] и даже князя Гагарина, вице-короля Сибири[1325]. Последний был лишен своей губернии, которой управлял многие годы, и посажен в тюрьму, где вскоре умер. Князю Меншикову было сказано, что, «так как он дурно управлял государственной казной, он должен отдать свою шпагу и приготовиться принять другие наказания, которые будут на него наложены». Тот подчинился приказу и удалился в свой дворец под арест. Адмиралу Апраксину было объявлено, что «он лишается всего имущества и всех должностей и должен оставаться под арестом в своем доме вплоть до новых распоряжений». Князь Долгоруков защищал себя с таким красноречием, что судьи сочли за лучшее узнать мнение Его Величества, прежде чем вынести приговор. Царь, подвигнутый к состраданию воспоминаниями о великих и важных услугах, оказанных ему этими людьми, милостиво даровал им прощение, повелев им прежде пасть к его ногам и молить о снисхождении. Они должны были, однако, выплатить казне крупные штрафы для компенсации причиненного ими ущерба.

Посреди самых серьезных дел Петр Великий не забывал тешить двор веселыми развлечениями. Во время карнавала 1719 года таким развлечением была интронизация самоедского короля[1326]. Самоеды — это народ, живущий на берегах Ледового моря и состоящий в подданстве у российской короны[1327]. Царь, развлеченный беседой с португальцем по имени д’ Акоста [Dacosta][1328], провозгласил его самоедским королем. Этот человек, еврей по происхождению, неудачно пытавшийся преуспеть в Гамбурге как маклер, оказался в доме российского посланника, который представил его царю в качестве шута. Царь увидел, что этот шут весьма разумен и может быть полезен при его дворе, наименовал его для смеху графом и назначил потешным церемониймейстером: этот сан открыл ему путь к самоедскому престолу, который занимал тогда один юродивый, подвизавшийся при дворе. В древности цари имели обыкновение держать при себе определенное количество таких блаженных, подобно тому как другие государи держат шутов. Петр Великий пользовался услугами этих людей с большей для себя пользой, и вот как он это делал. Если ему нужно было сбить спесь с какого-нибудь вельможи, он давал приказ своим шутам, и те всей ватагой отправлялись к этому вельможе, угощая его какой-нибудь непристойностью, или давая ему щелчок по носу, или еще как-то его оскорбляя. Если этот вельможа бежал жаловаться царю, у того уже был готов ответ: «Это же безумец: что я могу с ним поделать?» Однако после, узнавая, чья это инициатива, спесивиться переставали. Самого главного шута двор наделял потешным титулом короля самоедов.

Если избрание этого короля было только шуткой, совсем не шуточным было изгнание отцов-иезуитов из всей России. Общество Иисуса появилось в этой стране под эгидой Венского двора, и иезуитские коллегии были уже учреждены в Петербурге, Москве и Архангельске. Когда же между двумя этими дворами случилось охлаждение из‐за покровительства, оказанного императором царевичу Алексею, царь воспользовался тем предлогом, что иезуиты пользовались поддержкой Вены, чтобы выслать их из своей страны; он также приказал доставить в свою канцелярию их бумаги. Однако, так как ради потребностей торговли католикам была предоставлена свобода вероисповедания, царь позволил приезжать в Россию для служения в храмах священникам и монахам любых других орденов при условии, что они не будут прибегать к покровительству со стороны Венского двора. Царский указ был прибит к дверям латинской церкви в Петербурге в июле и потом разослан в другие российские города[1329].

В начале 1720 года Польский сейм направил царю в качестве посла Мазовецкого воеводу[1330], и он совершил церемониальный въезд в Петербург пятого марта. Этому послу было дано поручение попытаться добиться от царя возвращения Курляндии и Ливонии как провинций, по праву принадлежащих Республике, а также настоять на возмещении убытков, причиненных российскими войсками землям короны. После серии переговоров между этим послом и представителями царя ему был дан четкий ответ, что «Его Царское Величество не может отказаться от притязаний на Курляндию, а также решительно не желает уступать Республике Ливонию, которую он силой оружия даже не завоевал, а отвоевал у тех, кто незаконно ею овладел: что же до нанесенного ущерба, то следует созвать заседание Финансового Совета, чтобы решить, каков долг царя перед Республикой и каков долг Республики перед царем». Воевода оказался в столь затруднительном положении, что был вынужден отказаться от всех притязаний и на прощальной аудиенции произнес настоящий панегирик царю Петру.

Пока в Петербурге происходили названные события, королева Швеции, явив редкий пример супружеской любви, сложила со своей главы корону и передала ее своему супругу, возведя его на престол в качестве короля[1331]. Взойдя на трон, новый король решил, что сможет завоевать любовь своих подданных, продолжив войну против московитов. Однако, обнаружив, что казна практически пуста, он стал подумывать о способах вновь ее наполнить, как вдруг получил своевременную помощь в размере трехсот тысяч скудо, которые шведам направила Франция в счет долга. Эта помощь вместе с теми средствами, которые поступили шведам из Англии и Ганноверского курфюршества, придала мужества шведам, и царь понял, что надеяться на мир с ними не приходится, если только не принудить их к нему силой оружия. Английский двор снова послал в Балтийское море свой флот под командованием вышеназванного адмирала, приказав ему присоединиться к шведскому флоту и препятствовать всем действиям московитов. Англичане, однако, хотели убедить всех в том, что единственной миссией их флота было поддержать предложение о посредничестве, сделанное Его Величеством британским королем, чтобы добиться мира между царем и Швецией, как прежде удалось его добиться между Швецией и Данией. Поэтому адмирал Норрис, прежде чем отплыть из Копенгагена, написал письмо князю Долгорукову, российскому послу при Датском дворе[1332], в котором заявлял, что «Его Величество британский король наделил своего посланника-резидента в Стокгольме, а также своего адмирала полнотой полномочий для того, чтобы те выступили в роли посредников для заключения мира на разумных условиях, и потому он просит передать это предложение Его Царскому Величеству». Долгоруков немедля ответил ему, что «царь, его государь, всегда горячо желал мира и неоднократно являл ясные доказательства этого во время переговоров, но Швеция неизменно выказывала противоположные намерения. Что же до путей заключения этого мира, то если Его Величество британский король желает сообщить нечто Его Царскому Величеству, то он может найти для этого другой, более краткий путь».

Царь и в самом деле твердо решил не принимать предложений о посредничестве, так как он хотел договариваться с Швецией о мире непосредственно или же, если шведы непременно хотели посредника, готов был бы согласиться принять в этой роли императора римлян[1333]. Вместе с тем, так как открытого разрыва между дворами России и Англии не произошло, царь считал, что английский адмирал ограничится маневрами, и поэтому не стал тратить времени на преследование его эскадры, направив всё на запланированные им для текущей кампании сухопутные силы. Наготове в Финляндии уже стояла армия численностью в восемьдесят тысяч человек, не считая передвижных отрядов[1334]. Он также позаботился о снаряжении военных кораблей и галер, неустанно курсировавших между Петербургом и Кроншлотом, Кроншлотом и Ревелем, Ревелем и Петербургом, так что к маю он уже располагал мощнейшим флотом[1335]. Тогда в Петербург прибыл генерал-адъютант[1336], которого новый король Швеции отправил к царю, чтобы известить его о восшествии своем на престол и заверить в особом уважении к Его Царскому Величеству, горячо желая заключить с ним прочный и долговечный мир ради добрососедских отношений с Россией. Царь ответил, что «от всего сердца поздравляет этого государя с восшествием на престол и благодарит его за извещение об этом событии, ведь он и ранее стремился поддерживать мир со своими соседями, и теперь намерения его не изменились, если только король Швеции согласится пойти на разумные условия». Офицера на несколько дней задержали в России, чтобы показать ему идущие военные приготовления и силы, развернутые для наступления на Швецию, если та будет упорствовать в неприятии мира.

Эти церемонии не смогли положить конец войне. Царь, желая поставить Европу в известность о том, что не боится и новых своих врагов, приказал своим галиотам и нескольким большим кораблям выдвинуться в Балтийское море. Седьмого августа выдвинулся и шведский адмирал со своей эскадрой, состоявшей из галиотов и больших кораблей, чтобы разведать действия московского флота, которым командовал князь Голицын[1337]. Он счел, что неприятельский флот уступает его собственному по численности, и потому решил возможным его атаковать. Во время боя две шведские галеры приблизились к берегу, налетели на скалы и были захвачены московитами. Шведы стали грести прочь от берега, в сторону открытого моря. Московиты рьяно пустились за ними в погоню и, непрерывно обстреливая шведов, заставили их отступить и захватили у них четыре фрегата[1338]. Реляции шведов об этом сражении существенно отличались от реляций русских, но, как бы то ни было, ясно, что русские одержали победу и захватили четыре фрегата и пять галиотов, которые с триумфом были доставлены в Петербург и показаны царю, для которого не было победы более приятной, чем победа, одержанная на море, ибо он надеялся, что она побудит его народ с еще большим рвением предаться изучению морского дела. В память об этом сражении царь повелел отчеканить медали, на одной стороне которых можно было увидеть погрудное изображение царя, а на другой — морское сражение и надпись «Старание и мужество одолевают препятствия»[1339]. Дабы воодушевить еще больше своих воинов быть верными долгу в подобных случаях, царь пожаловал князю Голицыну шпагу, инкрустированную алмазами стоимостью в тридцать тысяч флоринов, и приказал раздать схожую сумму наличными офицерам и солдатам, отличившимся в этом сражении.

Однако и сухопутная армия не оставалась без дела. Тот же князь Голицын попытался вторгнуться на территорию Швеции. Его галеры дошли до Аланда, но не смогли продвинуться дальше из‐за льдов. В то же время эта попытка принесла определенные результаты, так как отвлекла внимание неприятеля и поспособствовала осуществлению другого предприятия, возложенного на бригадира Менгдена [Mengden][1340]. Он с отрядом московитов и казаков атаковал новопостроенный город Умео [Uma][1341] в Лапонии [Lappia]: они захватили там большое число шведских солдат вместе с их офицерами, подожгли город и окрестные селения и обратили в пепел огромное число домов, складов и мельниц[1342].

Посреди этих жестоких событий царь не забыл ответить королю Швеции на те знаки уважения, которое тот ему явил. Он послал генерал-адъютанта Румянцева в Стокгольм, чтобы поздравить этого государя с восшествием на престол, засвидетельствовать свое почтение к его персоне и сообщить о своем искреннем желании заключить мир. Помимо этих комплиментов он дал наказ Румянцеву предложить шведам обмен пленными и перемирие на всю зиму. Российский посланник был принят в Стокгольме с тем же радушием, с каким шведский посланник был принят в Петербурге. После хвалебных речей в адрес короля посланник представил графу Горну [Orn][1343], главе канцелярии, предложения об обмене пленными и перемирии, однако граф отвечал так уклончиво, что стало ясно: двор Швеции не слишком стремится к миру. В подобных условиях царь счел целесообразным продолжить военные действия. Так как он думал, что английский флот во время следующей кампании может вновь прийти на помощь шведам, то всю весну потратил на то, чтобы спустить на воду десять новых линейных кораблей, которые имели на борту от шестидесяти до восьмидесяти орудий и которые могли бы сослужить хорошую службу следующим летом. Однако нужды в них не оказалось, как мы вскоре увидим[1344].

Строительство этих кораблей было не единственной заботой, занимавшей Петра: он неустанно трудился на благо своего народа и прилагал все усилия для развития торговли. Поэтому даже посреди всех вышеописанных треволнений он не забыл отправить официальное посольство китайскому императору ради установления с ним согласия и взаимопонимания. После того как в Сибири, в той ее части, которая граничит с Китайским государством, были открыты залежи золота, серебра, меди и свинца, царь позаботился о том, чтобы сделать для той области мудрые распоряжения, которые и в самом деле поспособствовали ее развитию к большой выгоде всех занятых в ней людей. Благодаря обещаниям щедрой оплаты ему удалось нанять на службу множество искусных работников, которых он привлек к участию в этих работах. Это неустанное рвение в трудах и заботах вызвало у царя болезни, заставившие опасаться за его жизнь, однако Небу было угодно сохранить ему жизнь, чтобы он смог довести до конца задуманные им реформы и наконец заключить столь желанный мир.

Поездка г-на Румянцева немало поспособствовала успеху этого великого замысла. Шведы долго не хотели согласиться на обмен пленными и прекращение огня, однако, когда царь отправил к ним двух других посланников, они уверились в искренности его намерений. Они здраво рассудили, что, раз на стороне царя удача и превосходство в силе, он ищет мира не из страха или из нужды, а лишь из стремления к миру. Поэтому они решили отправить в Петербург г-на Далмана[1345], чтобы сообщить царю, что, если он пожелал бы заключить перемирие на текущий 1721 год, Его Величество шведский король на него согласится. Царь, завершив военные приготовления и распланировав операции будущей кампании, небезосновательно опасался со стороны шведов какого-нибудь коварства, ведь за год его враги смогут образовать новые союзы, нарастить силы и стать могущественнее прежнего. Однако он всё же сообщил, что готов принять посредничество Франции, предложенное г-ном Кампредоном[1346], посланником Христианнейшего короля в Стокгольме. Этого заявления оказалось более чем достаточно. Шведский двор немедленно направил этого посланника в Петербург, чтобы выслушать предложения царя. Г-н Кампредон узнал, что царь решительно поддерживает те же условия, которые были некогда предложены и почти согласованы на Аландском конгрессе. Оттуда он вернулся в Стокгольм, где договорились о том, чтобы местом проведения конгресса был назначен Ништадт [Niestadt][1347], маленький финский городок. Туда прибыли полномочные представители обоих дворов — от Швеции граф Лилльенстедт [Liliensted][1348] и генерал Стрёмфельт [Stronfeld][1349], от России — генерал Брюс и советник Остерман.

Во время этих переговоров царь получил новость, что его посланнику в Константинополе удалось преобразовать последнее мирное соглашение, заключенное с Портой, в договор о вечном мире[1350] и что султан дал татарскому хану четкий приказ прекратить набеги на русские земли, грозя в противном случае лишить его своей защиты. Окружение царя опасалось, как бы Англия не помешала заключению мира, который вот-вот должен был быть заключен со шведами. Чтобы избежать такого поворота событий, царь решил предпринять тонкий политический шаг. Он издал манифест, в котором объявлял, что, «хотя Английский двор постоянно предпринимал враждебные шаги по отношению к России, царь, понимая, что шаги эти предпринимаются исключительно по инициативе тех министров, которые ставят интересы Ганноверского курфюршества выше истинных интересов Великобритании, не хочет причинять никакого вреда английской нации, неповинной в этих неприглядных деяниях, а напротив, дарует ей право, как и прежде, свободно торговать на всей территории своего государства». Это заявление царя немало поспособствовало тому, чтобы удержать парламент Великобритании от выделения королю Георгу субсидии на войну с Россией. Между тем на Ништадтском конгрессе продолжались переговоры о мире, но дело слишком затянулось, и российские войска предприняли еще одну экспедицию в Швецию. Генерал Лесли [Lesli][1351] во главе эскадры, состоявшей из галиотов, на борту которых находилось пять тысяч русских солдат и четыреста казаков, отчалил в направлении Аланда 27 мая[1352] и на следующий день пристал к берегам Швеции. Там его войска высадились на берег и огнем и мечом разорили территорию размером приблизительно в сто лиг. Почти не встречая сопротивления и потеряв из своих солдат убитыми всего одиннадцать человек, этот десант учинил среди шведов страшную резню, захватив у них шесть новых галиотов, два торговых корабля и двадцать пять других судов. Во время этой экспедиции были сожжены четыре города и более пятисот деревень. Прекрасно сказал тот, кто утверждал, что война нередко бывает матерью мира: Bellum est causa pacis[1353][1354]. Эта жестокая экспедиция уже закончилась, когда царь получил от своих представителей известие о том, что на конгрессе были согласованы предварительные условия мира и принято решение о прекращении огня. Он тотчас приказал опубликовать соглашение о перемирии, чтобы дать понять англичанам, что Швеция более не нуждается в помощи их флота. В самом деле, этот флот, быстро оказавшийся в Балтийском море, не предпринял никаких действий, как будто его и вовсе там не было: его присутствие не помешало российскому десанту атаковать шведский берег. Адмирал Норрис вернулся в Копенгаген, весьма недовольный, что не смог помешать Ништадтским переговорам, и вынужден был бессильно наблюдать, как король Швеции, искренне желавший мира для своей страны, безропотно согласился уступить Ливонию и Карелию. Ведь и царь действительно не отказывался сделать Швеции некоторые уступки, чтобы до определенной степени возместить ей понесенные ею потери. Эта легкость в достижении взаимного согласия позволила вскоре завершить переговоры подписанием договора, состоявшего из двадцати четырех статей, в которых стороны обязывались забыть прошлые обиды и заключить вечный мир и договор о дружбе между двумя государствами. Шведы уступали России Ливонию [Livonia], Эстонию [Estonia], Ингерманландию [Ingermania], часть Карелии [Carelia], область Выборга и несколько небольших островов. Царь, со своей стороны, возвращал Швеции часть Финляндии и обязался выплатить ей в два срока два миллиона рейхсталеров: кроме того, он предоставлял шведам право покупать каждый год зерно на пятьдесят тысяч рублей в Риге, Ревеле и Выборге, вывозя его беспошлинно, и даровал в этих провинциях также право свободно исповедовать протестантскую религию, как это было прежде. В заключительной статье говорилось о том, чтобы в договор включена была также Польша.

Царь повелел устроить торжественное празднование заключения мира во всех городах своей империи и при тех иностранных дворах, где находились российские посланники, послав им большие суммы денег, чтобы с вящей помпой отметить это славное событие. Мирный договор был оглашен в храме в присутствии царя, иностранных посланников, всего двора и духовенства[1355]. После церковной службы договор был зачитан вслух, а один из епископов[1356] произнес прекрасную проповедь, после которой великий канцлер[1357] вознес хвалу Его Величеству от имени Сената и всего народа, величая его «Петром Великим, Отцом Отечества и императором Всероссийским». За этим последовали артиллерийские залпы, празднества, винные фонтаны, иллюминация по всему городу и фейерверки. Царь пожелал вознаградить труды своих полномочных посланников, пожаловав им богатые дары. Этим он не ограничился, оделив своими милостями даже шведских посланников, первому из которых повелел подарить десять тысяч скудо, второму — восемь тысяч и две тысячи — секретарю посольства. Новость о заключении мира сразу же распространилась по всем концам Российской империи, и одновременно всем губернаторам было приказано отпустить на свободу всех шведских пленных, которых насчитывалось более ста тысяч[1358]. Оказалось, однако, что бóльшая их часть предпочла остаться в России или на службе у царя, или в тех местах, где они уже поселились и обустроились.

Мирный договор положил конец войне, продолжавшейся около двадцати лет, и царь направил свои усилия на совершенствование управления в завоеванных провинциях, в особенности в Ливонии, обнародовав указы, которые призваны были показать мягкость его правления. Он подтвердил всем подданным права владения и титулы и даже предоставил им свободу переселиться куда угодно. Петербургу был дан специальный указ, согласно которому в этот город была перенаправлена основная часть торговли, которая раньше происходила в Архангельске[1359]. Указ поставил в затруднительное положение старожилов тамошних мест, кроме того, именно в этот год разразилась жестокая буря и в Петербурге вода поднялась выше обычного уровня на десять футов, причинив огромный вред зданиям и уничтожив массу товаров. Однако царь, который неоднократно говорил о своем решении «сделать свой город новой Венецией, новым Лондоном, новым Амстердамом», принял меры и к тому, чтобы исправить повреждения от наводнения и возвести высокие дамбы для предотвращения подобных случаев в будущем. Кроме того, он приказал Коммерц-коллегии подготовить склады и удобные квартиры для торговцев, которым предстояло туда вселиться. Многие возроптали, а некоторые даже назвали это повеление царя нарушением интересов общества, несправедливостью и деспотизмом, однако тот, твердый и непреклонный в своем решении, отвечал всем жалобщикам одной и той же фразой, которую имел обыкновение произносить в подобных случаях великий французский политик кардинал Мазарини: «Позволим им говорить, лишь бы они позволили нам действовать». Подобная твердость, в соединении с покорностью желаниям государя, от природы свойственной московитам, превозмогла все препятствия и сделала город Петербург центром всей торговли в России.

После того как царь и его подданные совершили это дело, которое он считал столь важным для блага своего государства, Петр начал переговоры с иностранными государями о другом пункте, касающемся вопросов его достоинства. Когда иностранные посланники получили от своих государей наказ поздравить царя с заключением Ништадтского мира, вице-канцлер Шафиров объявил им, что Петр теперь носит титул императора, который его умолили принять его верные подданные, Сенат и сословия — и титул этот не новый, им обладали уже его предшественники, и император Максимилиан еще задолго до того называл так царя Василия в адресованном ему письме[1360]. Шафиров показал послам оригинал этого письма, а также оригиналы других писем от Венецианской республики, Английского и Испанского королевства, в которых царь неизменно титуловался императором. В самом деле, Сенат в Петербурге постановил, что титул государя отныне должен будет звучать следующим образом: «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Петр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель»[1361].

Царь не ограничился этим объявлением, сделанным иностранным посланникам, которые находились тогда в Петербурге. Император России через своих послов обратился с просьбой о признании своего нового титула ко всем дворам. Некоторые государи согласились без возражений, другие предпочли подождать, пока это сделают другие страны. Король Пруссии[1362], Республика Соединенных провинций и Великий султан первыми признали этот титул[1363]. Датский король не пошел на этот шаг с такой легкостью, потому что боялся, что если он признает за царем этот титул, то может невольно поспособствовать планам царя открыть Зундский пролив для прохода своих кораблей. Российский посланник в Копенгагене уже начал искать пути для претворения в жизнь этого намерения. Датский король имел все основания для того, чтобы не допустить этого, потому что в этом случае Швеция не упустила бы возможности потребовать для себя таких же условий, а за ней и другие морские державы. А ведь всем ныне известно, что этим правом обладает исключительно король Дании и с него получает едва ли не основные свои доходы. Не следует поэтому удивляться тому, что Датский двор так сопротивлялся планам Петра[1364].

После этого великий император Петр пожелал отправиться в Москву, чтобы разделить радость своих верных подданных и сделать необходимые распоряжения. Он отбыл из Петербурга вместе с супругой и со всем двором 21 декабря и достиг Москвы спустя пять дней, однако решил провести остаток месяца за пределами города ради триумфального входа в прежнюю столицу своего государства в первый день нового, 1722 года[1365]. Он проехал под великолепными триумфальными арками, возведенными трудами городских властей, сопровождаемый залпами всех городских орудий и под звон колоколов[1366]. Когда процессия достигла второй арки, к царю с похвальным словом обратился архиепископ Новгородский, президент Синода и глава белого и черного духовенства[1367]. После завершения торжественной процессии еще много дней продолжались празднества и развлечения, которые, однако, не помешали неутомимому Петру сделать все необходимые распоряжения, касавшиеся полиции, армии, денежного обращения и торговли. Однако самый важный его указ был опубликован пятого февраля.

Если всякий хороший гражданин, как писал римский ритор, должен радеть о будущем благе Республики не менее, чем о настоящем: Bono viro non minor est cura, qualis Respublica post mortem suam futura sit, quam qualis hodie sit[1368][1369], то тем более Петр Великий своим первейшим долгом считал позаботиться о том, чтобы его империя перешла в надежные руки и проведенные им преобразования не пошли прахом. Поэтому в упомянутом указе он объявил, что «единственной причиной ужасного конца, постигшего сына его Алексея, был древний обычай», предписывавший передавать власть старшему сыну государя; «опираясь на этот обычай, он счел, что без всяких дополнительных условий является неоспоримым наследником империи. Однако обычай этот очень дурен, и оттого многие разумные родители никогда его не соблюдали, и в Священном Писании мы читаем, что жена Исаака без колебаний передала право наследования младшему своему сыну[1370]; великий князь Иван Васильевич[1371] своим указом назначил наследником князя Димитрия, своего племянника[1372], добившись также того, чтобы его короновал[1373] митрополит Симеон, лишив при этом права наследования собственных сыновей, а потом, четыре года спустя, одиннадцатого августа 7010 года от сотворения мира, разгневавшись на него, лишил его прав на престол[1374] и назначил наследником своего сына Василия, который также был коронован митрополитом[1375]. Поэтому и Петр ради прочных оснований своей империи решил издать закон, согласно которому государь своей волей будет определять наследника, а также лишать права на престол того, кого прежде определил в наследники, если сочтет его недостойным. Ныне он повелевает всем своим подданным, как мирянам, так и духовенству, поклясться соблюдать государеву волю, а тех, кто станет противиться ей, почитать изменниками и наказывать в качестве таковых». Вся знать без рассуждений подчинилась и клятвой подтвердила свою верность воле императора. Петр более всего благоволил знатнейшему из князей Нарышкиных[1376], племяннику царицы, его матери, потому что он неизменно добивался успехов во всех своих предприятиях и особую любовь питал к морскому делу. Ходили слухи, что царь хочет передать власть именно ему и его старшей дочери[1377], однако на деле вскоре оказалось, что он предназначает венец для другой головы, которая должна, преисполнившись ликования, принять ее украшенной новыми самоцветами, сиречь новыми провинциями, которые Петр Великий, прежде чем окончить дни своей жизни, присоединил к своей империи.

Как только Ништадтский мир положил конец долгой и жестокой войне, новые возмущения, которые один дерзкий мятежник уже много лет готовил в Персидском царстве, побудили нашего героя вновь взяться за оружие и дали ему основания для новых завоеваний. Шах Хусейн [Usseim][1378] унаследовал власть над Персией от Сефи Солеймана [Sofi Selim III][1379], своего отца, в 1694 году. Этот государь от природы обладал тупым и низменным духом и удовольствовался тем, что наслаждался радостями гарема, передав управление всеми делами своему главному евнуху, наделенному чином ахмет-дулета [Atemet Dulet], т. е. великого визиря[1380]. После того как он взошел на престол, татары, монголы и арабы тотчас же начали жестокие набеги на персидские земли, которые ему удалось отразить только с помощью золота, однако это средство, вместо того чтобы обуздать дерзость нападавших, напротив, воодушевило их время от времени повторять эти набеги. От персидского государя царь Петр получил право свободного прохода для его караванов и заключил с ним ряд торговых соглашений, под защитой которых русские купцы путешествовали через всю Персию на пути в Китайскую империю. Кандагар [Candaar][1381] — это царство, расположенное между Персией и Империей Великих Моголов [il Mogol][1382] и попадающее в зависимость то от одного, то от другого государства. Магомет Бахир [Maomet Bachir][1383], татарский князь, при поддержке Великого Могола узурпировал этот край, принадлежавший персам. Мир Махмуд, его сын, известный в Европе под именем Мир-Вайса [Mirweis][1384], унаследовал власть от своего отца в 1712 г. Этот юноша[1385], столь же жестокий, сколь и властолюбивый, видя, как Персию раздирают свары между министрами, управлявшие ею под прикрытием марионеточного шаха, совершив несколько набегов на территорию этой империи, замыслил взять в осаду город Исфахан [Ispaan], столицу персидской монархии, под предлогом укрепления власти шаха, практически уничтоженной евнухами, и восстановить спокойствие в государстве. Он был магометанином из секты суннитов, т. е. той, к которой принадлежат и турки, и основная часть татар, а значит, злейший враг последователей Али, каковыми является основная часть персов. Получив поддержку от всех суннитов, он дошел до самых ворот Исфахана. С Алькораном в руке и саблей в другой, он стал фанатически кричать: «Справедливость, справедливость! Свободу истинным мусульманам, долой еретиков — извратителей Алькорана!». Черпая силы в собственной дерзости, а также пользуясь неосмотрительным поведением вельмож Сефи [Sofì][1386] и сетью тайных агентов, которые были у него в городе, Мир-Вайс за пять месяцев поставил этого злополучного монарха в столь затруднительное положение, что ему пришлось открыть мятежнику ворота и уступить с неслыханным для себя унижением корону и трон с единственным условием — чтобы ему было позволено до конца жизни спокойно наслаждаться женщинами своего гарема. Так Мир-Вайс был провозглашен царем Персии 23 октября 1722 года. Пока в Персии продолжались мятежи и нестроения, лезгины [Laschi] — подданные персов, живущие на южном берегу Каспийского моря, — подняв мятеж, неожиданно напали на провинцию Ширван [Sirvan] и захватили город Шемахы [Samachia]. Всё было разграблено. Среди прочих зверств, учиненных этими злодеями, были безжалостно вырезаны триста московитов, находившихся в Персии по торговым делам: все их товары разграбили и украли денег более чем на миллион скудо. Это произошло в 1720 году. Несколько месяцев спустя на караван московитов, возвращавшийся из Китая через земли Персидского царства, напали узбекские татары [Tartari Usbechi], бывшие, как и лезгины, союзниками Мир-Вайса: они всех перебили и разграбили все товары.

Эти бесчинства побудили императора Петра направить в Персию посла с повелением принести жалобу на враждебные действия шаха Хусейна, если тот еще был в то время у власти, а если нет, то на Мир-Вайса. Московский посол нашел Персию в состоянии плачевного смятения: он добрался до лагеря Мир-Вайса, который, похитив царский венец у законного государя, продолжал одерживать одну победу за другой. Послу быстро удалось добиться аудиенции у этого удачливого мятежника, который наряду с чрезмерным властолюбием был известен своим любезным обхождением, ибо он, противно обычаю магометанских владык, со всеми держался просто и открыто. Посол изложил Мир-Вайсу то, что было поручено, напомнив ему, что «его войска, объединившись с узбеками, без какой-либо разумной причины убили подданных императора, его государя, и похитили товары и деньги, привезенные ими из Китая. Так как между российским императором и народами Кандагара не было никакой вражды, эти недружественные действия противоречат праву народов, и посему он требует подобающей компенсации». Мир-Вайс, выслушав требования посла, с важным видом отвечал ему, что «он очень бы хотел добрых отношений с царем Петром, которого ему характеризовали как мудрого и доблестного государя. Поэтому если царь хочет посылать караваны в Китай, то он ему советует прежде заключить союз с узбеками и получить от них право на свободный проход через их земли или, по крайней мере, получить от них охрану для защиты от нападений, потому что он не властен давать законы узбекам — своим союзникам, но не подданным». Ответ этого варварского государя извинял его за действия узбеков, но не за действия лезгин. Это еще больше разгневало обычно великодушного Петра, и он решил сам добиться справедливости[1387]. Он тотчас разослал в восточные провинции своей империи срочный приказ собрать войска. Было также приказано вооружиться и приготовиться казакам и калмыкам; в Астрахани и на берегах Волги было построено большое количество кораблей и галер ради быстрого рейда в Каспийское море. По правде говоря, даже если исключить нанесенные ему обиды, у царя давно уже зрел замысел расширить границы своего государства в том направлении в интересах развития торговли, так как с юных лет он был убежден в том, что торговля и обмен товарами образуют основание величия и могущества любого государства. С этой целью он еще задолго до этих событий приказал опытным инженерам исследовать береговую линию, измерить глубину прибрежных вод Каспийского моря и составить точнейшую карту этой местности, которую представил Академии наук в Париже, когда пожелал стать ее почетным членом[1388]. Намерение его состояло в том, чтобы превратить Астрахань в центр торговли с Персией и Индией, чтобы дорогостоящие товары из этих стран доставлялись через территорию его государства в Петербург, а оттуда поступали в Польшу, Германию и северные королевства. В таком случае у московитов было бы два важных городских центра торговли на двух концах империи, Петербург и Астрахань, непрерывное сообщение между которыми можно осуществлять по Волге и Неве. Как бы то ни было, под предлогом обид, которые подданные и союзники Персии нанесли московитам, царь решил лично повести свои корабли, на борту которых было сто тысяч человек, среди которых было около тридцати тысяч солдат, получивших боевой опыт в многолетних кровопролитных кампаниях против Швеции. Однако, прежде чем отбыть из Москвы, царь решил создать Регентский совет и во главе его поставить князя Меншикова[1389]. Кроме того, он организовал регулярное почтовое сообщение между Астраханью и Москвой и, чтобы сделать морское дело еще привлекательнее для своих подданных, опубликовал указ на благо мореплавателей, в котором предписывалось, что «если владелец корабля, будь то российского или иностранного, обратится с каким-либо делом в Юстиц-коллегию или в суд, то их сотрудники должны оставить все другие дела и заняться вопросом, с которым к ним пришел судовладелец, дабы не задерживать отплытие[1390]. Нарушитель должен будет уплатить цену корабля и перевозимого на нем груза». Наконец 24 июня 1722 года император Петр в сопровождении императрицы Екатерины отправился в Астрахань[1391], послав вперед себя великого адмирала Апраксина, господаря [ospodaro] Дмитрия Кантемира и некоторых других своих придворных. На середине пути его догнал посыльный Генеральных штатов, спешно отправившийся вслед за царем, чтобы сообщить ему об их «державном признании за государем России титула императора»[1392].

Как только турки узнали о военных приготовлениях, происходящих в Астрахани и других восточных провинциях Российской империи, они сильно забеспокоились. Паши, отвечавшие за охрану грузинской границы, известили Порту о том, что «царь вынашивает план присоединить эти земли к России, в каковом случае более четырехсот тысяч мусульман попало бы в рабство к гяурам» (так они называют христиан). Великий визирь изложил свою озабоченность русскому послу в Константинополе, но тот с извинением сообщил, что ничего об этом не знает, и тогда визирь направил агу к самому царю, чтобы отговорить его от задуманного им предприятия или по крайней мере лучше понять его намерения. Царь сообщил Порте об обидах, нанесенных ему мятежником Мир-Вайсом, заносчивость и дерзость которого давно уже стоило сбить. Чтобы доказать как туркам, так и персам искренность своих намерений, царь приказал опубликовать на этих двух языках и распространить во всех прикаспийских городах манифест, в котором объявлял, что «намерение его состояло не в том, чтобы подчинить себе провинции Персии, а только в том, чтобы поддержать власть законного государя и защитить его верных подданных против тирании мятежного Мир-Вайса, и в то же время отомстить за обиды, нанесенные этим негодяем московитам. Поэтому он призывает всех, состоявших под командованием Мир-Вайса, узурпатора и вожака мятежных татар, немедленно оставить сторону мятежников и вернуться под власть законного государя, угрожая в противном случае не давать никакой пощады тем, кто продолжит упорствовать в неверности и бунте. Кроме того, он приказал своим войскам воздерживаться от любых проявлений насилия или непочтительности по отношению к самим жителям Персии или их имуществу»[1393].

И в самом деле: шах Хусейн, когда Мир-Вайс впервые предпринял по отношению к нему враждебные действия, отправил трех послов, одного за другим, попросить помощи у царя Петра на очень выгодных для московитов условиях. Подобно тому, как соседи должны помогать друг другу в случае, если в доме одного из них начнется пожар, так и государи должны поддерживать друг друга, чтобы гасить пламя мятежа или восстания, когда оно вспыхивает в соседнем государстве: им следует держаться вместе, чтобы сбить спесь с тех, кто осмелился бы узурпировать власть своего государя. Поэтому Петр Великий считал своим долгом не отказывать в помощи персидскому шаху, своему соседу и союзнику, в его борьбе против наглого мятежника. Предприняв путешествие по суше из Москвы в Коломну, царь вечером 24 июля отплыл оттуда вместе со своим флотом[1394], состоящим из двухсот семидесяти четырех кораблей, и на следующий день достиг первых островов, расположенных у западного берега Каспийского моря в устье реки Волги. Четвертого августа он достиг Терки [Terchi][1395], столицы Черкесии, города, с давних пор принадлежавшего Российской империи и защищаемого гарнизоном в две тысячи московитов. Там он получил известие о том, что бригадир Ветерани [Veterani][1396], отправленный по суше вперед основных сил с эскадроном кавалерии, находясь в окрестностях Андреева [Andreof][1397], крупного укрепленного города, гарнизоном которого командовал татарский князь, был коварно атакован его жителями, однако он дал им решительный отпор, гнал их до самого города и вооруженной рукой захватил его. Ветерани решил наказать этого татарского князя, который единственный из всех дагестанских князей имел дерзость поднять оружие против московитов: позволив своим солдатам разграбить этот злополучный город, он приказал сжечь его дотла. В этом городе насчитывалось три тысячи домов.

Отбыв из Терки, царь 13 августа достиг берегов реки Сулак [Sulachi][1398], куда съехалось большое число татарских князей, чтобы воздать ему почести и принести различные дары — персидских лошадей и породистых быков. 23‐го числа он прибыл в Таргу [Targu][1399], дагестанский город, расположенный между Терки и Дербентом. Этой страной правили четыре татарских князя. Рядом с Таргу можно видеть развалины огромного города, простирающегося от подножия гор до берега моря. 29‐го числа царь встал лагерем на берегах маленькой речушки Инчхе [Nitzi][1400] на землях, находившихся под властью татарского князя по имени Султан-Махмуд [Sultan Mamud][1401]. Царь отправил трех казаков в город, дав им ряд поручений, однако «их проводник вернулся на следующий день и сообщил, что их дурно встретили татары и казаки эти исчезли неведомо куда». Спустя несколько часов появился сам султан, готовый атаковать московитов, однако вскоре ему пришлось заплатить за свою дерзость[1402]. Московиты встретили его как должно: перебили значительную часть его людей, многих взяли в плен и принудили его с немногими оставшимися обратиться в бесславное бегство. Его резиденция была разграблена и сожжена, еще шесть деревень, принадлежавших этому султану, постигла та же участь: в одной из них нашли израненные тела трех казаков. От пленных удалось узнать, что это злодеяние было совершено по приказу султана, который, имея под своим командованием десять тысяч человек, счел, что сможет противостоять всей российской армии. Царь решил начать сентябрь с казни двадцати из этих пленников в отместку за то, что сделали с казаками: еще одному он приказал отрезать нос и уши и отправил его к врагам с письмом, в котором обличал их дерзость и жестокость. На следующий день царь получил письмо от жителей Баку, важнейшего торгового города в провинции Ширван[1403]. Авторы письма выражали живейшую радость в связи с прибытием его в их страну и горячее желание перейти под его покровительство, чтобы он освободил их от мятежников, поднявших бунт против их Сефи. День спустя московиты появились в садах Дербента[1404], или Дермикапи [Dermicapi]: эти имена указывают на важность этого города. Первое из них означает «Ключ от страны», второе — «Железные врата». Древние называли этот город «Каспийскими вратами», потому что он со всех сторон окружен неприступными горами и представляет собой единственное место, откуда можно проникнуть в Персию. Среди жителей этой страны бытовало прочно укоренившееся поверье, согласно которому эти города выстроил Александр Великий, — и в самом деле, повсюду на берегах Каспийского моря можно видеть следы деяний этого великого завоевателя. Наиб [Naip], т. е. губернатор города, вышел навстречу Его Царскому Величеству и принес ему ключи от города, сделанные из серебра. Войдя в город, московиты нашли там, помимо множества амуниции, сто семьдесят восемь старых железных пушек и шестьдесят медных. Народ сбежался навстречу московитам с таким ликованием, как будто те освободили их город от долгой осады. Император Петр оставался в городе ровно столько, сколько было нужно, чтобы сделать наиболее срочные распоряжения. Он хотел продолжить свой поход, однако, видя недостаток продовольствия и понимая, что найти его в этой стране, опустошенной постоянными набегами татар, будет невозможно, а кроме того, приняв в расчет близость зимы, решил на текущий год прекратить свои завоевания, чтобы продолжить их на следующий. Поэтому, оставив в Дербенте сильный гарнизон, он отправился в Астрахань[1405]. Во время своих путешествий Петр Великий имел обыкновение внимательно изучать все, что встречалось ему на пути. И вот, заприметив неподалеку от реки Сулак удобное место, он приказал построить там красивую крепость под названием «Святой Крест» [Santa Croce][1406]. 25 сентября[1407] он отправил отряд в тысячу казаков и четыре тысячи калмыков с приказом опустошить земли Султан-Махмуда и князя-уцмия [Usmci][1408] — они единственные осмелились напасть на русскую армию во время ее похода. Казаки и калмыки, соединившись с бойнаками [Bugniachi][1409], народом также весьма свирепым, вторглись на земли этих двух татарских князей и, предав все на своем пути огню и мечу, вернулись с четырьмястами пленными в лагерь русских в Аграхане [Agracan][1410], откуда царь со своей пехотой направился в Астрахань по морю, в то время как кавалерия отправилась туда же по суше.

Мир-Вайс сделал все возможное, чтобы помешать планам московитов: он во главе значительных сил выдвинулся к Гиляну [Ghilan][1411], однако прибыл слишком поздно, чтобы помериться силами с царем. Впрочем, он успел это сделать с генералами, которых царь оставил в Дербенте. Те, соединившись вместе, атаковали войска этого мятежника с такой силой, что очень быстро обратили его в бегство. Российские император и императрица между тем возвратились в Москву и триумфально вошли в город, с торжеством неся с собой серебряные ключи от Дербента, которые поднесли им его жители[1412]. Легкость, с которой московиты подчинили себе значительную территорию Персидского царства, и прежде всего город Дербент, имеющий ключевое значение для этой державы, привела Мир-Вайса в немалое замешательство. Он коварно отстранил от трона злополучного Хусейна, своего законного государя, и никто не мог дознаться, что же случилось с этим несчастным. Одни говорили, что тот мертв, другие — что попал в плен к туркам, в то время как на самом деле свирепый узурпатор держал его в заключении в своем собственном серале. Мир-Вайс, опасаясь не только московитов, но и самих персов, которые никак не могли одобрить столь чудовищной измены, решил отправить в Константинополь посланника, напоминая Великому Синьору о том, что «в интересах его доброго имени и его религии следует положить предел завоевательным походам россиян, которые, не довольствуясь покорением прекрасных земель Дагестана и Ширвана, в следующую кампанию запланировали направиться в Грузию, христианские князья которой, без сомнения, радостно встретят царя ради освобождения от господства мусульман». Кроме того, Мир-Вайс также утверждал, якобы согласно достоверным источникам, что «московиты вошли в Персию по приглашению Хусейна, потому что этот подлый Сефи пообещал уступить им земли на берегу Каспийского моря». Посланник Мир-Вайса подкрепил его слова великолепными подарками для министров Порты. Янычары и весь народ только и мечтали о войне, муфтий был открытым врагом московитов, а татарский хан искал лишь возможность дать выход снедавшей его ненависти. Один только великий визирь, Ибрагим-паша [Ibraim Bassa][1413], человек весьма достойный, уже давно занимавший первый пост в Оттоманской Порте, стоял на стороне мира. Будучи вынужден, во исполнение воли Дивана, начать приготовления к войне, он одновременно отправил посла к императору Петру, чтобы узнать о его планах. Царь дал ему понять, что «он взялся за оружие с одобрения Высокой Порты, чтобы отомстить за обиды и оскорбления, ему нанесенные подданными бунтовщика Мир-Вайса, и что он не причинил никакого вреда Порте; одним словом, что он искренне намерен соблюдать мирный договор»[1414].

Великий Синьор остался удовлетворен ответами царя, однако здесь в дела вмешался Фладжи Дамит [Flagi Damit][1415], дагестанский князь. Тот попросил Великого Синьора о помощи, чтобы отвоевать свои земли, захваченные московитами, и обещал уступить их Порте, оставив за собой только право их феодального держания. Диван решил, что следует удовлетворить желание этого князя как правоверного мусульманина, прибегшего к покровительству Порты. Поэтому до сведения царя было доведено, что, если он хочет сохранить мир, он должен прежде всего отказаться от всех завоеванных им земель на Каспии, ибо они прежде принадлежали Высокой Порте, а потом были захвачены персами, пока турки были заняты другими войнами в Европе. Однако, прежде чем предпринять этот шаг, Великий Синьор с мудрой предусмотрительностью решил узнать о том, как смотрит на это император в Вене, который после побед в Венгрии сделался угрозой для турок. И в самом деле, император Карл VI во время встречи с ними ревностно отстаивал интересы императора Петра I, дав им понять, что «связан столь тесными союзническими отношениями с государем России, что, если тот подвергнется нападению, он будет вынужден прийти ему на помощь». Великий визирь ловко воспользовался этим заявлением кесаря, чтобы обуздать порыв тех, кто хотел разрыва с русскими. Одновременно с тем умиротворить султана помогли также действия, предпринятые маркизом Бонаком [Bonac][1416], послом Франции в Порте, который не уставал с жаром доказывать Дивану, что «император России полон желания прекратить свои завоевания и не продолжать их, хотя на границах Персии у него сосредоточены значительные силы». Порта настаивала на том, чтобы царь вернул этому мусульманскому князю по крайней мере Дербент, но г-н Бонак вместе с послом царя добились того, чтобы Порта отказалась от этих притязаний. Пока велись эти переговоры, в Константинополь пришло известие о том, что жители Гиляна, провинции, которая с южного берега Каспия граничит с территорией Ширвана, будучи не в силах выносить обиды, чинимые им мятежником Мир-Вайсом, стали просить царя о покровительстве и по своей воле перешли под его власть. Эта новость вызвала большое смятение в Порте. Когда туда прибыл посол, отправленный князем Тахмасибом [Tamas][1417], старшим сыном злополучного Сефи Хусейна, чтобы просить османов о защите от узурпатора Мир-Вайса, Диван решил воспользоваться возможностью, чтобы отвоевать земли, некогда принадлежавшие туркам по ту сторону Евфрата[1418].

Все эти щекотливые дела не помешали неутомимому императору Петру предпринять новые усилия для подчинения подданных цивильному правлению. Получив некие тайные донесения, он решил провести тщательное расследование действий его министров во время его отсутствия. Многие оказались виновны в злоупотреблениях и вымогательстве и были сурово наказаны: некоторые лишением должности, кто-то изгнанием, другие штрафами. Барон Шафиров, вице-канцлер, любимец царя и первый министр, также был арестован и подвергнут пытке, а всем, кто знал что-либо о его преступлениях, было строго приказано конфиденциально сообщить об этом суду. Процесс над Шафировым завершился быстро. Было установлено, что «он присвоил своему брату высокий титул и выделил ему значительные денежные суммы, не поставив об этом в известность ни императора, ни Сенат; что он подписал несколько указов, не зарегистрировав их; что в качестве директора Почт он самовольно повысил почтовый сбор, а деньги взял себе». Обвиняли его и в других, весьма многочисленных преступлениях. Судьи приговорили его к смерти и во исполнение этого приговора привели на эшафот в сопровождении двух священников, дававших последние напутствия. Шафирову зачитали приговор, который он выслушал с видом полного смирения. Он уже положил голову на плаху, но в тот момент, когда палач уже собирался нанести смертельный удар, явился вестовой, посланный императором, и сообщил ему о помиловании. Сенат тотчас собрался вновь, и Петр Великий, приняв во внимание немалые и значительные заслуги этого искусного министра перед империей, решил смягчить приговор и изменил его на вечную ссылку с конфискацией всего имущества и лишением всех чинов, оставив ему лишь содержание на пропитание[1419].

Перед тем как вернуться из Москвы в свою любимую резиденцию в Петербурге, царь отдал все необходимые приказы, чтобы доставить в Астрахань амуницию, продовольствие, артиллерию и войска для следующей кампании. Прибыв в Петербург к середине марта 1723 года[1420], он без промедления отправился инспектировать строительство кораблей. Тщательно изучив состояние кораблей и увидев, что многие из них начали уже ветшать, царь по здравом размышлении отобрал определенное число грузовых судов и распределил их между Петербургом, Ригой, Ревелем и Выборгом, приморскими городами, повелев, чтобы «корабли эти всегда были наготове для ведения торговли и доставки российских товаров в иностранные государства, а заграничных товаров на Балтику». На каждом корабле должен был постоянно находиться экипаж из двенадцати матросов. Восьмерых из этих двенадцати выделял Его Величество, а городские власти должны были предоставить остальных четверых и заменять их новыми, если кто-то из них умрет, а также строить новые корабли такого же водоизмещения в случае их разрушения или обветшания. Таким образом он надеялся поддерживать в своих подданных интерес к морскому делу и торговле. В то время, когда Петр столь мудро управлялся с делами в своей империи, шведский риксдаг во главе с королем и королевой, собравшись на заседание, решил признать за российским монархом титул императора, а за герцогом Голштинским[1421] — титул Королевского Высочества. Царь поблагодарил их как за одно, так и за другое решение и особенно обрадовался из‐за герцога, потому что собирался выдать за него одну из своих дочерей.

Казалось, что король Дании не может более отказывать царю в титуле императора, который признали за ним другие дворы: однако, видя, что ему не удается получить желаемое, Петр решил добиться своего силой. Он направил своему послу в Копенгаген приказ оказать давление на Данию, чтобы заставить ее принять три следующие статьи: «1. Король Дании признает Петра императором. 2. Русские корабли получают право беспошлинного прохода через Зундский пролив. 3. Его Величество Датский король возвращает герцогу Голштинскому власть над всеми землями его государства». Эти требования были подкреплены приказами, которые были даны адмиралам, подготовить и оснастить большой флот в Кроншлоте и Ревеле. Датчане и в самом деле сочли, что их собираются атаковать, поэтому они также снарядили флот, тем более что распространился слух, что российский император собирается возглавить свой флот лично. Царь действительно взошел на одно из судов этого флота, насчитывавшего двадцать четыре военных корабля, не считая галер. Однако он сделал это лишь для того, чтобы произвести демонстрацию на море и тем самым ввести в заблуждение неприятеля, а заодно дать своим морякам возможность поупражняться. Флот пробыл в море всего несколько дней, после чего, повернув вспять, возвратился в Петербург восьмого августа[1422]. Он решил устроить для своего двора необычное развлечение, которое, по его мнению, должно было стать для его народа полезнейшим упражнением в морском деле. Он пригласил всех министров и всех сколько-нибудь значительных людей поехать вместе с собой в Петергоф, в свой домик для удовольствий, самый великолепный на всем севере. Мы уже рассказывали в другом месте, что Петр Великий еще в юности приказал построить на Переславском озере ботик[1423], в миниатюре воспроизводивший форму и все атрибуты военного корабля. Так наш герой уже в детстве смог научиться морскому делу, и именно этот опыт внушил ему великий замысел создать в своем государстве большую фабрику кораблей. Одним словом, это было рождением грандиозного российского флота, который впервые проявил себя на Черном море во время осады Азова, а затем на море Балтийском численность его выросла до шестидесяти линейных кораблей, не считая бесчисленного количества фрегатов, галиотов, галеасов и галер: последних у царя было около восьмисот. Вот почему этот маленький ботик царь стал звать забавным именем «дедушки» [picciol Nonno], желая показать, что весь огромный флот его государства от него ведет свое происхождение. Царь решил переправить его в Петербург, чтобы сохранить его как памятник и показать потомству, в каком состоянии находилось в России морское дело и до какой степени совершенства он его довел. Он пожелал, чтобы эта перевозка была осуществлена в присутствии всего двора, армии и народа под артиллерийские залпы орудий из крепости и с кораблей. Эта была одна из самых торжественных процессий, когда-либо виданных на море. Вся армада сопровождала этот маленький ботик, проведя его, словно бы в триумфе, от Петербурга до Кроншлота[1424], где он должен был храниться, словно драгоценная реликвия[1425].

Несколько дней спустя после этой необыкновенной процессии в начале сентября в Петербург прибыл Исмаил Бек [Ismael Bei][1426], полномочный посланник князя Тахмасиба, который был, как мы уже знаем, сыном злосчастного шаха Хусейна, а значит — законным наследником персидского престола. Он был принят со всеми почестями, и на аудиенции у Его Величества он выказал ему все подобающие знаки почтения: трижды поклонившись и произнеся изысканнейшее приветствие на персидском языке, он встал на колени и поцеловал край мантии императора, а потом его руку[1427]. Царь, согласно обычаю, справился у посла о здоровье Сефи, его государя. На этот вопрос посол ничего не ответил, а только разрыдался, потому что считал, что старый шах Хусейн уже умер, каковое известие ему подтвердил по дороге в Россию молодой шах Тахмасиб. По завершении аудиенции посла препроводили во дворец, специально предназначенный для чрезвычайных посланников. Затем Его Императорское Величество устроил для него великолепную трапезу, а кроме того, пожелал почтить его краткое пребывание в стране, пригласив его посетить несколько маскарадов. Посреди этих развлечений в Петербург пришла радостная весть о взятии Баку, которое свершилось следующим образом. Генерал-майор Матюшкин [Matuschin][1428], отплыв из Астрахани с флотом из двадцати кораблей и трех тысяч солдат, прибыл под стены Баку 28 июля 1723 года[1429]. Бросив якорь, он отправил одного из своих офицеров с письмом к коменданту города, к которому прилагалось еще одно, которое упомянутый посол, Исмаил Бек, оставил в Астрахани, когда проезжал через этот город по дороге в Петербург. В обоих этих письмах жителей Баку призывали перейти под покровительство Российской империи. Комендант, однако, ответил офицеру, что не может допустить в свой город иностранные войска без ясного приказа Сефи, и одновременно отправил нескольких посланников к генералу Матюшкину, чтобы сообщить ему о том же. Генерал вновь потребовал открыть ворота: он сообщил, что «в противном случае он будет вынужден рассматривать жителей города как врагов, и потому желал без промедлений узнать их решение». Те же послы вернулись и подтвердили, что город решительно отказывается принимать чьи-либо войска, кроме войск персидского шаха. Тогда генерал понял, что ничего не может добиться добром, и решил применить силу, приказав выдвинуться нескольким галеонам для бомбардировки города. Жители мужественно защищались несколько дней, однако под жестоким огнем московитов вынуждены были сдаться седьмого августа[1430] и открыть им ворота города. В качестве оправдания за то, что они не сдались с самого начала, горожане ссылались на неких бывших среди них злонамеренных людей. Таким образом, генерал Матюшкин со своими войсками вошел в Баку, будучи принят со всеми почестями и ликованием народа. Между тем персидский посол в Петербурге не оставался без дела. Так как он знал, что опасаться Оттоманской Порты следует не меньше, чем дерзости и свирепости мятежного Мир-Вайса, он не переставал вести переговоры с делегатами, назначенными для этой цели царем. Переговоры завершились заключением союзного договора между российским императором и князем Тахмасибом, законным Сефи Персии. Договор в общем и целом сводился к двум пунктам: «1. Российский император обещает шаху Тахмасибу спешно придать ему в помощь отряд хорошей кавалерии и инфантерии против мятежников, пока те не потерпят окончательное поражение, и в Персии будет восстановлено спокойствие. 2. В качестве компенсации персидский шах на вечное время уступает России города Дербент и Баку со всеми прилегающими территориями вдоль Каспийского моря, а также провинции Гилан, Мазандеран и Астерабат, которые должны были обеспечить русскую армию всем необходимым; как представляется, у персидского шаха не должно было возникнуть препятствий для принятия этого предложения»[1431]. Именно таким путем государи обыкновенно подчиняют своей власти земли, которые первоначально обязывались лишь защищать и охранять.

Порта, узнав о заключении мирного договора, выразила решительное недовольство, ясно дав понять, что желала бы сама воспользоваться раздиравшими Персию междоусобицами и потому не может благосклонно взирать на союз российского императора с султаном Тахмасибом. Г-н Неплюев [Nieplief][1432], русский посланник в Константинополе, сразу же известил своего государя о намерении Порты объявить войну России. Царь Петр, который, сказать по правде, после прутских событий испытывал паническую боязнь перед османскими армиями, сообщил султану о содержании соглашения, заключенного с юным Сефи Тахмасибом, и пригласил Его Величество османского султана присоединиться к нему, одновременно заверив его в том, что «будет неукоснительно придерживаться соглашений с Высокой Портой, а единственная цель его состоит в том, чтобы помочь несчастному шаху, глубоко оскорбленному мятежным подданным». Это заявление вкупе с усилиями, приложенными французским послом, и миротворческими стараниями великого визиря успокоило султана: он отрядил нескольких делегатов, дав им поручение провести переговоры с французским и российским посланниками о достижении соглашения относительно персидских дел. Полномочные представители двух сторон, после переговоров, прерываемых множеством различных инцидентов, согласились принять следующие статьи: «1. Чтобы султан смог с честью завершить свои предприятия в Персии, юный Сефи должен отправить к нему официальное посольство и просить его положить конец его завоеваниям в персидских провинциях, а также позволить Российскому императору соблюсти подписанный им договор за исключением тех статей, которые несовместимы со славой и интересами Порты: если таковые будут найдены, они будут объявлены ничтожными или уже урегулированными. 2. Российскому императору будет позволено присоединить к своим владениям все территории, расположенные между Кавказскими горами и берегами Каспийского моря, включая Дербент, Баку, Гилян, Маскан, Ран и Ферабат, вплоть до реки Осса. 3. Границы между двумя империями должны будут проходить между Шамахой и Баку. 4. Порте, помимо уже завоеванных ею земель, отойдут провинции Эрвана, Тауриса и Касбина, вплоть до тех мест, где проходили древние границы Оттоманской империи. 5. Другие территории, на которые претендует Оттоманская Порта, будут обсуждаться вплоть до заключения торжественного договора, преимущественно при удовлетворении императора России в параграфах, касающихся торговли»[1433].

Эти два договора не только закрепляли за царем уже завоеванные им земли на берегах Каспийского моря, но и позволили ему, как только в Персии будет восстановлено спокойствие, присоединить к своим владениям две большие и богатые провинции. Существовало весьма действенное средство немедленно положить конец междоусобицам в этой злосчастной державе. Оно заключалось в том, чтобы объединить силы османов и московитов и таким образом разгромить мятежного Мир-Вайса. Однако нельзя было надеяться, что турки объединятся с христианами, чтобы пролить кровь мусульман, хотя неоднократно случалось, что христиане объединялись с турками, чтобы пролить христианскую кровь. Кроме того, Порта не могла оправиться от ревности и страха из‐за появления значительных сил московитов на своих азиатских границах. Как бы то ни было, больше у императора Петра врагов не осталось. Правда, были основания опасаться бунта казаков после смерти их генерала[1434]: они отправили в Петербург нескольких полковников, которые стали слишком решительно требовать дать им угодного им гетмана, а также восстановления многих привилегий, которые были у них якобы несправедливо отняты[1435], однако далее это бесчинство не распространилось. Полковники были арестованы[1436], и царь поставил генералом над этим неспокойным народом князя Голицына, на верность и мужество которого он мог безусловно рассчитывать[1437].

После того как мир повсеместно был восстановлен, Петр Великий все усилия направил на то, чтобы исполнить намерение, давно уже у него созревшее, официально возложить корону на главу супруги, императрицы Екатерины, чтобы таким образом обеспечить преемственность власти, если смерть похитит его раньше, чем ее. С этой целью он опубликовал манифест, в котором, именуя себя «Императором и Самодержцем Всероссийским», сообщал всем своим верным подданным следующее: «Во всех христианских государствах есть у монархов обычай супруг своих короновать, как это многократно бывало у константинопольских императоров греческой веры, а именно: у Юстиниана, Ираклия, Льва Премудрого и прочих. Более того, в прошедшей 25-летней войне, подвергаясь всем опасностям и способствуя России добыть мир и славу, которой завидуют все нации, Наша любезнейшая супруга Императрица Екатерина великою помощницею была, и во многих воинских действах вспомогала, особенно в Прутской кампании, где Российская армия понесла многие потери: за такие труды мы решаем коронацией короны ее почтить в нынешнюю зиму в Москве»[1438].

Для проведения этой церемонии было подготовлено великолепное убранство, однако царя внезапно постигла болезнь, заставившая опасаться за его жизнь, и коронацию пришлось перенести, так как он должен был провести зиму в Петербурге. Оправившись от болезни, царь сразу же вернулся к управлению своим государством. Среди прочего, он издал указ об создании Академии наук в столь любимой им метрополии. Сам Петр получил худое образование, однако его природные способности, глубокий ум, утонченный вкус и великие таланты так удачно восполнили недостаток образования, что благодаря одному только общению с просвещенными людьми он сделался государем, исполненным добродетелей, и вполне мог сойти за изрядного философа, достойного богослова, знатока физических вопросов и математики: лучше всего он разбирался в механике. Довольно хорошо он знал древнюю греческую и римскую историю; современную ему историю он знал в мельчайших подробностях; многолетний опыт научил его всем тонкостям военного искусства и сделал из него политика, однако политика открытого и великодушного. Так, он лучше, чем кто-либо другой, понимал, какие выгоды могут принести нации науки, которые одни могут обратить народ к цивилизации успешнее, чем все остальные искусства вместе взятые, ведь не может оставаться в своем исконном варварском и диком состоянии нация, взращенная на любви к наукам, о чем пел в изысканных стихах латинский поэт:

Adde quod ingenuas didicisse fideliter artes

Emollit mores, nec sinit esse feros[1439].

Он построил оную Академию в Петербурге и приказал, чтобы она состояла из двенадцати членов, одного секретаря, одного библиотекаря, четырех переводчиков и двенадцати студентов. Петр постановил также, что в Академии должны изучаться все математические дисциплины, а также физика и словесность по образцу самых блистательных академий Европы. А так как без обеспечения всем необходимым науки обыкновенно приходят в упадок — sublatis studiorum pretiis, etiam studia peritura[1440], — царь определил на содержание Академии достойную сумму из казны. Этот указ был подписан первого февраля 1724 года[1441].

Словно бы предчувствуя, что жить ему остается недолго, царь не хотел больше медлить с коронацией Екатерины. С наступлением весны он со всем двором выехал из Петербурга и достиг Москвы первого апреля[1442]. Там его встретили турецкий ага и племянник маркиза Боннака[1443], которые привезли с собой текст вышеупомянутого договора[1444]. Хан калмыков[1445] тоже отправил к царю своего посла, чтобы провести переговоры о важных делах. Однако Мир-Вайс тайно приобщил к свите этого посла нескольких переодетых татар, которые, если бы их вовремя не обнаружили, испортили бы весь праздник. Избавившись от этой неприятности, коронацию наконец назначили на восемнадцатое мая[1446]. Готовясь к этому торжеству, императрица Екатерина провела три дня в строгом посте и горячих молитвах. О дне коронации объявил народу секретарь канцелярии, перед которым шествовал отряд солдат с шестью барабанами и двумя тимпанами. Улицы, по которым должна была пройти императрица, были великолепно украшены, как и собор, в котором должна была пройти церемония коронации, о которой я расскажу здесь вкратце, потому что подробное ее описание содержится в жизнеописании Екатерины[1447]. Когда великолепная процессия прибыла в собор и каждый занял предназначенное ему место, император повелел верховному маршалу[1448] подвести к нему архиепископов и других архиереев. Те без промедлений повиновались, и Его Величество обратился к ним с такой речью: «В нашем манифесте мы известили публику о желании нашем возложить корону на главу нашей дражайшей супруги; посему теперь мы желаем, чтобы вы совершили священный обряд, как подобает». Архиереи, выслушав это повеление, приблизились к императрице, и архиепископ Новгородский[1449] от имени всех их сказал: «О православная и великая императрица, да будет угодно Вашему Величеству прочитать вслух символ веры Вселенской Церкви в присутствии ваших верных подданных». После того как императрица произнесла Символ веры на рутенском языке[1450], архиепископ благословил ее благословением, принятым в Восточной Церкви: «Благодать Пресвятого Духа да будет с тобой»; весь клир вполголоса повторил за ним эти слова. Затем императрица преклонила колена, и архиепископ, сняв с головы митру, возложил на нее руки и прочел молитву. Когда он закончил, два других архиепископа взяли императорскую мантию, специально приготовленную для этой церемонии, и передали ее императору, который собственноручно возложил ее на императрицу. Затем они оба преклонили колени, и архиепископ произнес еще одну молитву, после которой император, получив из рук архиереев корону, возложил ее на главу императрицы; на протяжении всей церемонии царь держал в своей руке скипетр. Архиереи вновь благословили императрицу, помянув Пресвятую Троицу, и архиепископ Новгородский положил ей в руку державный глобус. После этого Их Величества воссели на престол и приняли хвалы и поздравления от клира и двора. Одновременно священники возносили молитвы о благополучии их царствия, а затем послышался первый залп из всех орудий и мушкетов, сопровождаемый звоном всех колоколов в городе.

После этого Их Величества вместе сошли с трона и встали на свои обычные места, чтобы отстоять службу. После причастного стиха император взял императрицу за руку и подвел ее к вратам алтаря: там она встала на колени на подушку, два епископа принесли в отдельных сосудах елей и миро, и архиепископ помазал императрице лоб, грудь и руки, при каждом помазании поминая Пресвятую Троицу, а другие архиепископы вытирали места хлопковой тканью. Затем перед Царскими Вратами появился архидиакон с сосудом и произнес слова, которыми в Греческой Церкви на каждой литургии приглашают предстоящих к причастию: «Μετὰ φόβου Θεοῦ, πίστεως καὶ ἀγάπης προσέλθετε — Со страхом Божиим, верою и любовию приступите!» Императрица подошла к причастию и приняла из рук бывшего в служении архиепископа священные Тело и Кровь. Там же другой архиепископ дал ей антидор. После окончания литургии Феофан, архиепископ Псковский, один из главнейших членов Синода, произнес краткую речь, в которой коснулся необыкновенных добродетелей императрицы и показал, что она по праву получила корону Российской империи из рук Господних и своего супруга. Он закончил пожеланием императрице всяческого благополучия от имени всех сословий отечества. После проповеди она с такой же торжественностью была препровождена в императорскую церковь Св. Михаила Архангела[1451], помолилась в ней и вернулась во дворец, где император уже приказал подготовить великолепную трапезу на пяти столах. Первый предназначался для императора и императрицы, второй — для одного герцога Голштинского, который на литургии прислуживал императрице, третий — для архиереев, четвертый — для министров и придворных чинов, пятый — для дам. На следующий день императрица допустила к целованию руки всех явившихся ее поздравить, а император в ее честь повысил в чине множество кавалеров, генералов и других офицеров.

Совершив это великое дело, которое было так для него важно, Петр Великий со всем двором возвратился в Петербург[1452] и провел там остаток года, а как оказалось, и остаток жизни, не переставая использовать все возможности для улучшения жизни своего народа и искоренения в государстве злоупотреблений и учреждения в нем благих законов, способствующих расцвету навигации и коммерции. Для этой цели он образовал нечто вроде регулярного почтового сообщения между Любеком и Петербургом для удобства сообщения и перемещения людей. В эти последние дни своей жизни царь издал указ, готовившийся им многие годы, принципы которого были сформулированы им давно. Этот указ ограничивал не только количество монастырей и церквей во всей стране, но и их доходы, и численность насельников, искореняя злоупотребления, распространившиеся в них из‐за тщеславия, алчности и безразличия иерархов[1453]. В Восточной Церкви священнослужители всегда неизменно повиновались светским государям во всем, что касается мирских дел, и никогда не обладали никакими льготами или привилегиями, кроме тех, которые они получили по милости государевой. Так и в России, которая неукоснительно исполняет все обряды и следует всем догматам Греческой Церкви, царь без всякого стеснения вмешивался в дела духовенства, а духовенство не чувствовало себя оскорбленным или обиженным из‐за указов своего монарха. Все были убеждены, что он желает лишь блага своему народу. К этой единственной цели были устремлены все его усилия, все его мысли и все заботы. Дни и ночи он работал над тем, чтобы удовлетворить нужды своего народа, пока Небо не пожелало отнять его у России для лучшей жизни.

Хотя царь был без остатка поглощен правительственными делами и военными заботами, всякий раз, возвращаясь в свое отечество, он не упускал случая принять участие в церковных службах, неизменно являя собой образец смирения и благочестия. И вот, по своему обыкновению, он пожелал посетить церковь в день Богоявления Господня в новом, 1725 году, и поприсутствовать на церемонии водосвятия, которая в России происходит с большой торжественностью по завершении утрени на открытом воздухе на берегу какой-нибудь реки, в это время года всегда покрытой льдом[1454]. Жестокий мороз в самый разгар зимы, ночной воздух в городе, построенном на болотах, сильный ветер вызвали у него столь жестокую простуду, что он сразу же после службы слег. К простуде присоединилась свирепая лихорадка, сопровождаемая сильными болями и затрудненным мочеиспусканием. Врачи объявили его состояние безнадежным, да он и сам уже чувствовал, что дни его сочтены: поэтому, обеспокоясь избранием наследника, он призвал к своему смертному одру глав Сената и виднейших представителей сословий, объявив им слабым, но властным голосом, что «он, как полновластный господин своей монархии, повелевал всем своим подданным признать своей августейшей государыней императрицу Екатерину, потому что она, будучи посвящена во все его замыслы, одна только способна продолжить и довести до совершенства предпринятые им полезнейшие преобразования, которые он только начал, но не довел до конца». Сенаторы и все присутствующие склонили головы и, уважая повеление своего государя, смиренно отвечали, что «им подобает лишь повиноваться указаниям своего повелителя, не позволяя себе углубляться в мотивы его решений». Non est nostrum estimare, quem supra ceteros, et quibus de causis extollas. Tibi summum rerum judicium Dii dedere: nobis obsequii gloria relicta est[1455][1456].

Позаботившись таким образом о наследнике престола и передав скипетр своей возлюбленной Екатерине, Петр решил позаботиться также о царевне Анне Петровне, своей старшей дочери от той же Екатерины, повелев, в эти последние мгновения своей жизни, отдать ее в супруги молодому герцогу Голштинскому, который по делам возвышенным и важным стал, с некоторых пор, частым гостем царя[1457] и сумел приобрести его любовь и заручиться его покровительством. Брак был заключен в начале наступавшего июня[1458]. Болезнь между тем все усиливалась и причиняла царю сильнейшие боли, но он переносил их с такой стойкостью и мужеством, которые проявлял во всех происшествиях жизни. Наконец, семнадцатого января по старому стилю и двадцать восьмого — по григорианскому календарю[1459] царь испустил дух на руках императрицы, не отходившей от его одра и укреплявшей его в этих последних испытаниях. Императрица Екатерина была сразу же признана Сенатом, клиром и генералитетом и, прежде чем приступить к управлению государством, устроила погребение своего супруга со всем возможным великолепием, возведя в память о нем прекрасный мавзолей.

Так умер в возрасте пятидесяти четырех лет Петр Алексеевич[1460], без сомнения величайший из всех российских государей и один из величайших за всю историю мира. Царь был человеком высокого роста, хорошо сложенным и крепким: в его облике суровость соединялась с веселостью; хороший собеседник, часто остроумный, трудолюбивый и неутомимый в трудах; враг досуга, он не хотел ни минуты оставаться в покое. Вся его жизнь, при внимательном рассмотрении, была одним неустанным путешествием: он преодолевал путь от одного конца своей бескрайней империи до другого с большей легкостью, чем иной государь добирается от своего дворца до какого-нибудь загородного дома для развлечений. Путешествие из Петербурга в Москву, расположенных на расстоянии шестисот итальянских миль друг от друга, которое обыкновенно занимает три недели, он проделывал за четыре дня. Он не знал меры ни в чем и во всем предпочитал крайности, как в трудах своих и ночных бдениях, так и в еде и питье, притом, что здоровью его этот беспорядочный образ жизни не наносил существенного вреда. Никто никогда не видел, чтобы им владела плотская страсть: после отторжения царицы Евдокии он более двенадцати лет не смотрел с вожделением на женщин[1461], до тех пор пока, с первого взгляда пораженный красотой лица и души Екатерины, не посвятил ей без остатка всю свою любовь, которой не изменял до конца своих дней. В сильном и мужественном теле Петра Великого обитали столь же крепкая душа, как и ум, его отличал живой и проницательный дух. Он стал самым ученым человеком во всей России, никогда не изучав даже грамматики: говорил на разных языках не без изящества, умел со знанием дела рассуждать о различных материях[1462]. Он мог преподавать математические науки не хуже самого умудренного учителя; в географии и навигации превзошел самих своих наставников. Опираясь на одно только свое соображение и не прибегая к советам инженеров, он замыслил благородное предприятие — наладить сообщение между Черным морем и Каспийским, а также между Каспийским и Балтийским. Он соединил посредством большого канала реку Дон с Волгой[1463], а посредством другого — Волгу с Невой, рекой, которая впадает в Финский залив, а значит, и в Балтийское море[1464]. Будучи наделен обширным умом, великим и возвышенным духом, он находил удовольствие в совершении грандиозных деяний, превосходящих обыденную меру. Кажется, что он особенно он любил творить из ничего, будто бы подражая Создателю. Подобно тому, как он на месте бесплодных болот и зловонных трясин возвел великий город Петербург с его мощнейшими крепостями, роскошными дворцами и восхитительными садами, так же он и из ничтожного пироженщика (если оставить в стороне всех прочих) сделал князя Меншикова, облеченного высшими должностями в Российской империи, а из жалкой крестьянки сделал императрицу Екатерину, быть может, самую удачливую женщину, какую только видел мир за всю свою историю, взяв ее себе в супруги и возведя ее на императорский престол[1465].

Что касается религиозных убеждений царя, то г-н Вольтер дерзает утверждать, будто Петр был столь же равнодушен к религии, как и Карл XII, король Швеции, усвоивший этот образ мысли во время своего пребывания в Лейпциге от знаменитого философа Лейбница[1466]. Однако наш автор в этом отношении заблуждается. Петр Великий, благодаря частым беседам с учеными людьми, был хорошо осведомлен в вопросах религии и хорошо научился отличать истинное богопочитание от пустых суеверий толпы. Решив дать толчок развитию торговли в своем государстве, он не побоялся даровать иностранцам свободу вероисповедания, однако бдительно следил за тем, чтобы его подданные остались не затронуты ядом ереси. Он до самой смерти исполнял все обряды и предписания Восточной Церкви, притом с такой благочестивой ревностью, что хотя путешествия и постоянные заботы могли бы оправдать несоблюдение постов и отказ от воздержания, предписываемых греческим обрядом, однако он никогда не дерзал самовольно освобождать себя от этих обязанностей, не спрашивая у константинопольского патриарха на то разрешения, не только для себя, но и для своих солдат. Об этом свидетельствуют разрешительные грамоты, до сих пор хранящиеся в архивах этого патриархата. Не подлежит сомнению, что болезнь царя, завершившаяся его смертью, стала результатом благочестивой ревности, побудившей его в крещенскую ночь отстоять церковную службу, проявив себя и в этом отношении как наилучший государь, который, согласно «Политике» Аристотеля, должен быть благоверным и боголюбивым, так как люди обыкновенно охотнее повинуются своему государю, если видят, что он любит праведность. Principe (да будет мне позволено завершить историю достойнейшего из государей словами ученейшего из философов) debet esse potissimum Dei cultor: nam minus timent homines a Prinicipe, si Dei cultorem illum putent[1467][1468].

КОНЕЦ

Библиография

СОКРАЩЕНИЯ

EoI — The Encyclopedia of Islam

ГСВ — Гистория Свейской войны: Поденная записка Петра Великого

ИОГ — История Османского государства, общества и цивилизации

МИРФ — Материалы для истории русского флота

ПДС — Памятники дипломатических сношений с Римскою империею

ПЖ — Походный журнал

ПиБ — Письма и бумаги Петра Великаго/Великого

ПСЗ — Полное собрание законов Российской империи. I собрание

РБС — Русский биографический словарь

Абдулгаффар Кырыми. Умдет ал-ахбар / Пер. Ю. Н. Каримовой, И. М. Миргалеева. Кн. 2. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018. 200 с. — (Язма Мирас = Письменное наследие = Textual Heritage. Вып. 5).

Абдусаламов М.‐П. Б., Чекулаев Н. Д. Из истории персидского похода Петра I: Битва под Эндиреем 1722 г. // Гуманитарные науки в Сибири. Т. 22, № 4. 2015. С. 36–40.

Агеева О. Г. «Величайший и славнейший более всех градов в свете» — град святого Петра: Петербург в русском общественном сознании начала XVIII века. СПб.: Блиц, 1999. 341, [3] с.

Агеева О. Г. Персидское посольство Фазл Али-бека к царю Петру I (1711–1714) // Петр I и Восток: Материалы XI Международного петровского конгресса, Санкт-Петербург, 1–2 июня 2018 года. СПб.: Европ. дом, 2019. С. 46–63.

Агранцев И. Александр Меншиков: Царевич без трона. СПб.: Нева, 2005. 352 с., [16] с. ил. — (Тайны великих).

Азизбаева Р. Е. Несколько заметок к вопросу о призрении детей в эпоху Петра Великого // Петровское время в лицах — 2014: К 300-летию победы при Гангуте (1714–2014): Мат-лы науч. конф. СПб.: Изд-во ГЭ, 2014. С. 15–22. — (ТГЭ. Вып. 73).

Акимов Ю. Г. Объект любопытства, изучения, просвещения и эксплуатации: Сибирские аборигены в политике Петра I // Петр I и Восток: Материалы XI Международного петровского конгресса: Санкт-Петербург, 1–2 июня 2018 года. СПб.: Европ. дом, 2019. С. 261–270.

Акимов Ю. Г. От объясачивания инородцев к «просвещению дикарей»: европейское знание и отношение русских к аборигенам Сибири в первые десятилетия XVIII в. // Петр Великий и Европа наук и искусств: Контекст, сети и циркуляция знания: 1689–1727: Коллективная моногр. по мат-лам двух коллоквиумов в Париже 28–29 и 30 марта 2013 г. / Под ред. Д. Ю. Гузевича и И. Д. Гузевич. Париж; СПб.: Европ. дом, 2020. С. 488–500.

Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I // Вопросы истории. 2006. № 2. С. 15–30.

Алиев Ф. М. Письмо бакинцев Петру I в 1722 г. // Доклады АН АзерССР. Т. 20, № 7. 1964. С. 57–60.

Амирханов Л. И., Ткаченко В. Ф. Форты Кронштадта. Изд. 4‐е, испр. и доп. СПб.: Остров, 2013. 95, [1] с.

Ананьев Д. А. История государственного управления России с древнейших времен до наших дней: Курс лекций. Новосибирск: [РИЦ НГУ], 2009. 293, [1] с.

Андреев А. А. Посольство Ашур Бека к Петру Великому и начало миссии князя А. Б. Черкасского // Петербургский исторический журнал. 2016. № 4. С. 91–103.

Андреев А. И. Очерки по источниковедению Сибири. 2‐е изд. Вып. I: XVII век. М.; Л.: Изд-во АН СССР, Ленингр. отд-ние, 1960. 280 с.

Андреев В. Екатерина Первая // Осмнадцатый век: Исторический сб. Кн. 3. М.: Тип. Т. Рис, 1869. С. 1–26.

Андреева Е. А. Квалифицированная рабочая сила на строительстве Петербурга: 1703–1712 // Петровское время в лицах — 2006: Мат-лы науч. конф., посв. 25-летию открытия экспозиции Эрмитажа «Дворец Меншикова. Культура России первой трети XVIII века». СПб.: Изд-во ГЭ, 2006. С. 5–19. — (ТГЭ. Т. 32).

Андреева Е. А. Петербург Петра I — город на костях: Миф или правда (1703–1712)? // Меншиковские чтения — 2006: Мат-лы чтений = Menshikov memorial readings — 2006: Proceedings of the Conference. СПб.: Историч. иллюстрация, 2006. С. 7–34.

Андреева Е. А. Следственное дело и ссылка А. Д. Меншикова: 1727–1729: Исслед. и док-ты. СПб.: Историч. иллюстрация, 2013. 319, [1] с.

Андреева Е. А. Цена Петербурга: Развенчание мифа о «городе на костях» // Столицы и провинция: Мат-лы IV Междунар. конгр. Петровских городов (Санкт-Петербург, 8–9 июня 2012 года) / Сост. А. В. Кобак, О. Л. Кувалдина. СПб.: Европ. дом, 2013. С. 121–140.

Андросов С. О. Отзвуки дела царевича Алексея в Италии // Италия и Европа. Сборник памяти Виктора Ивановича Рутенбурга. СПб.: Нестор история, 2014. С. 238–244.

Анисимов Е. В. Биохроника Петра Великого: День за днем. — Рукопись. Архив ДГ.

Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб.: Дм. Буланин, 1997. 331, [1] с.

Анисимов Е. В. Женщины на российском престоле. СПб.: Норинт, 1998. 414, [2] с.

Анисимов Е. В. «Зело Вы щастливы»: об истоках могущества А. Д. Меншикова // Петровское время в лицах — 2020: Мат-лы науч. конф. СПб.: Изд-во ГЭ, 2021. С. 34–39. — (ТГЭ. Т. 107).

Анисимов Е. В. Как строили и как жили в петровском Петербурге // Санкт-Петербург: 300 лет истории / Отв. ред. В. М. Ковальчук. СПб.: Наука, 2003. С. 77–108.

Анисимов Е. В. Петербург времен Петра Великого. М.; СПб.: Центрполиграф; МиМ-Дельта, 2008. 424, [7] с.

Анисимов Е. В. Петр Великий: Личность и реформы. СПб.: Питер, 2009. 446, [2] с.

Анисимов Е. В. Пленницы судьбы. СПб.: Питер, 2008. 366, [2] с.

Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I: Введение подушной подати в России: 1719–1728 гг. / Под ред. Н. Е. Носова. Л.: Наука, Ленингр. отд‐ние, 1982. 295, [1] с.

Анисимов Е. В. Царь и город: Петровский Петербург. СПб.: Норинт, 2004. 313, [7] с.

Анисимов Е. В. «Шведская модель» с русской «особостью»: Реформа власти и управления при Петре Великом // Звезда. 1995. № 1. С. 133–150.

Анисимов Е. В. Юный град: Петербург времен Петра Великого. СПб.: Дм. Буланин, 2003. 363, [5] с.

Арзуманян З. А. Нововыявленные документы о политике России в Закавказье в 20‐х гг. XVIII в. // Вестник обществ. наук (Ереван). 1976. № 3. С. 106–110.

Аристов В. Нарва — несостоявшаяся столица Петра I // Столицы и провинции: Мат-лы IV Международного конгресса петровских городов. СПб.: Европ. дом, 2013. С. 196–223.

Аристов В. Петровские реликвии и памятники в Венгрии // Петровские реликвии в собраниях России и Европы: Мат-лы III Международного конгресса петровских городов (Санкт-Петербург 8–10 июня 2011 года). СПб.: Европ. дом, 2012. С. 195–207.

Аристов В. Страницы Яма — Ямбурга — Кингисеппа в истории России и Европы: К 90-летию Кингисеппского района. Изд. 2‐е, перераб. и доп. Кингисепп (Ямбург); СПб.: [Б. и.], 2017. 400 с., ил.

Армяно-русские отношения в первой трети XVIII века: Сб. док-в / Под ред. А. Иоаннисяна. Т. 2, ч. 2. Ереван: Изд-во АН Арм. ССР, 1967. 420, [1] с.

Арсеньев К. Начертание статистики Российскаго госудрства. 2 ч. СПб.: В тип. Имп. воспитат. Дома, 1818–1819. ([6], XXIII, [1], 245, [2]) ([4], 288, [2]) с.

Артамонов В. А. Полтавское сражение: К 300-летию Полтавской победы. М.: МППА БИМПА, 2009. 686, [2] с.

Артамонов В. А. Турецко-русская война 1710–1713 гг. М.: Кучково поле, 2019. 448 с.

Артамонов В. А., Вилинбахов Г. В., Хорошкевич А. Л. и др. Герб и флаг России: X–XX века / Отв. ред. Г. В. Вилинбахов. М.: Юридич. лит., 1997. 558, [2] с., [32] с. ил.

Арутюнян П. Т. Борьба армянского и азербайджанского народов в 20‐х годах XVIII века за присоединение к России // Ученые записки Ин-та востоковедения. Т. 3. М.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 108–138.

Аствацатуров Г. О. Бендерская крепость. 2‐е изд., испр. Бендеры: [Б. и.], 2007. 176 с.

Баггер Х. Петр I в Дании в 1716 году // Новая и новейшая история. 2003. № 6. С. 190–201.

Баггер Х. = Bagger H. Петр Великий в Дании в 1716 году: Переломный момент датско-российских отношений = Peter den Store i Danmark 1716: Et vendepunkt i de dansk-russiske relationer / Пер. с датского Б. Жарова; ред. — сост. Д. Гузевич, И. Гузевич. СПб.: Европ. дом, 2017. 187, [1] с.

Бадирбейли Р. Ф. Отношение западноевропейских дипломатов к Персидскому походу Петра I // Известия АН АзерССР. Сер. истории, философии и права. 1979. № 4. С. 43–49.

Базарова Т. А. = Bazarova T. A. Русские дипломаты при Османском дворе: Статейные списки П. П. Шафирова и М. Б. Шереметева 1711 и 1712 гг.: Исследование и тексты = Russian diplomats at the Ottoman court: Stateinye spiski of Petr Shafirov and Mikhail Sheremetev in 1711 and 1712: Research and documents. СПб.: Историч. иллюстрация, 2015. 863, [1] с.

Базарова Т. А. «Чтоб с теми грамотами был послан нарочитой человек…»: Поездка А. Ф. Лопухина в Стамбул в 1712 г. // Петровское время в лицах — 2018: К 20-летию конференции «Петровское время в лицах» (1998–2018): Мат-лы науч. конф. СПб.: Изд-во ГЭ, 2018. С. 38–47. — (ТГЭ. Вып. 97).

[Байер Т.] Краткое описание всех случаев, касающихся до Азова от создания сего города до возвращения онаго под российскую державу / [Пер. с нем. И. К. Тауберта]. СПб.: При имп. Ак. наук, 1738. 284 с.

Балакирева Л. М. Петровская реформа центрального управления: Юстиц-коллегия и военные ведомства (1718–1724) // Victoria, Gloria, Fama: Мат‐лы Междунар. науч. конф., посв. 300-летию Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи: 9–11 сентября 2003 года / Отв. ред. С. В. Ефимов. Ч. 2. СПб.: [ВИМАИВВС], 2003. С. 31–36.

Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Ч. 1. М.: Тип. Штаба Отдельного корп. Внутр. стражи, 1847. III, 570 с.

[Бантыш-Каменский Н. Н.?] Картина жизни и военных деяний российско-императорскаго генералиссима, князя Александра Даниловича Меньщикова, фаворита Петра Великаго. 3 ч. [Изд. 2‐е]. М.: В Унив. тип., 1809. VIII, 304 с.

Бантыш-Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений России: по 1800 год / [Под наблюд. и с дополн. С. А. Белокурова; вступ. Ф. Бюлера]. 4 ч. М.: Изд. Комиссии печатания Гос. грамот и договоров при Моск. гл. архиве МИД, 1894, 1896, 1902.

Бантыш-Каменский Н. Н. Реестр делам Крымского двора с 1474 по 1779 года / Учиненный Н. Н. Бантыш-Каменским в 1808 г. с предисл. Ф. Ф. Лашкова. Симферополь: Изд-е Таврич. уч. архив. комисс., 1893. [2], 228 с.

Бантыш-Каменский Н. Н. <Так!> Списки кавалеров четырех российских императорских орденов Св. Андрея Первозванного, Св. Екатерины, Св. Александра Невского и Св. Анны с их учреждения до установления в 1797 году орденского капитула. М.: Трутень; Древлехранилище, 2006. 225, [2] с.

Батмаев М. М. Калмыки в XVII–XVIII веках: События, люди, быт. Элиста: Калмыцкое книжн. изд‐во, 1993. 382 с.

Батуринский архив и другие документы по истории украинского гетманства: 1690–1709 / [Сост. Т. Г. Таирова-Яковлева; отв. ред. Т. А. Базарова]. СПб.: Дм. Буланин, 2014. 474, [6] с.

Беспалов А. В. Участник Северной войны фельдмаршал граф Магнус Стенбок (1664–1717) // Новая и новейшая история. 2011. № 6. С. 176–183.

Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: Мифы и реальность. Изд. 2‐е, доп. СПб.: Историч. иллюстрация, 2008. 244, [4] с.

Беспятых Ю. Н. Как ваше слово отзовется?: О рецензии Н. И. Павленко («Наука и жизнь». 2006. № 3. С. 69–75) на мою книгу «Александр Данилович Меншиков: Мифы и реальность» // Меншиковские чтения — 2006: Мат-лы чтений. СПб.: Историч. иллюстрация, 2006. С. 105–124.

Богданов А. П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М.: ИРИ РАН, 2001. 489, [3] с.

Богословский М. М. Петр I: Материалы для биографии / Под ред. В. И. Лебедева. Т. 1: Детство, юность, Азовские походы: 30 мая 1672 — 6 марта 1697 г. / Подгот. к печ., примеч. к илл., указат. Н. А. Баклановой. [М.]: ОГИЗ; Соцэкгиз, 1940. 435, [2] с.

Богословский М. М. Петр I: Материалы для биографии / Под ред. В. И. Лебедева. Т. 3: Стрелецкий розыск; воронежское кораблестроение; городская реформа 1699 г.; Карловицкий конгресс: 1698–1699. / Подгот. к печ., примеч. к илл., указат. Н. А. Баклановой. [М.]: ОГИЗ; Госполитиздат, 1946. 501, [2] с.

Богословский М. М. Петр I: Материалы для биографии. Т. 1: Детство, юность, азовские походы: 30 мая 1672 — 6 марта 1697 г. М.: Центрполиграф, 2007. 478 с.

Богословский М. М. Петр I: Материалы для биографии: В 6 т. Т. 1: Детство; юность; Азовские походы: 30 мая 1672 — 6 марта 1697 г. / Отв. ред. С. О. Шмидт; подгот. текста А. В. Мельникова. М.: Наука, 2005. 534, [2] с.

Боевая летопись русского флота: Хроника важнейших событий военной истории русского флота с IX в. по 1917 г. М.: Воениздат, 1948. 492 с.

Бойко А. Л. В поисках древнего Танаиса: Из истории изучения Недвиговского городища в дореволюционный период. Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 2002. 212 с.

Брикнер А. Г. История Петра Великого. М.: Изд-во АСТ, 2002. 668, [4] с. — (Классическая мысль).

Буганов В. И. Екатерина I // Вопросы истории. 1994. № 11. С. 39–62.

Будин П. А. Петр Великий и церковь // Царь Петр и король Карл: Два правителя и их народы: Сб. ст. / Пер. со швед. В. Возгрина. М.: Текст, 1999. С. 78–96.

Буевский А. Церковная реформа Петра Первого: Историко-канонический аспект // Журнал Московской патриархии. 1985. № 11. С. 91–105.

Булатов А. М. Николаас Витсен, Семен Ульянович Ремезов, Андрей Андреевич Виниус и их вклад в картографию России // Антиквариат: Предметы искусства и коллекционирования. 2013, июнь. № 6 (107). С. 70–83.

Булатов А. М. О карте Менгдена — Брюса // Естественно-научная книжность в культуре Руси. М.: Наука, 2005. С. 90–99.

Булыгин И. А. Церковная реформа Петра I // Вопросы истории. 1974. № 5. С. 79–93.

Бурлака В. О. Азов — город с тысячелетней историей. 2‐е изд., испр. и доп. Азов: Азовский краевед. музей, 2009. 367 с. — (Очерки истории Азова. Вып. 12).

Бушев П. П. Иранское посольство Фазл Али-Бека в Россию (1711–1713 гг.) // Краткие сообщения Института народов Азии. [Т.] 63. М.: Изд-во восточ. лит-ры, 1963. С. 33–51.

Бушкович П. Петр Великий: Борьба за власть (1671–1725) / Пер. с англ. Н. Л. Лужецкой; под ред. Д. М. Буланина. СПб.: Дм. Буланин, 2008. 541, [3] с.

Быкова Т. А., Гуревич М. М. Описание изданий гражданской печати: 1708 — январь 1725 г. / Ред. и вступ. ст. П. Н. Беркова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955. 625, [2] с. — (Описание изданий, напечатанных при Петре I: Сводный каталог. Т. [1]).

Быкова Т. А., Гуревич М. М. Описание изданий напечатанных кириллицей: 1689 — январь 1725 г. / Ред. и вступ. ст. П. Н. Беркова. М.; Л.: Изд‐во АН СССР, 1958. 401, [2] с. — (Описание изданий, напечатанных при Петре I: Сводный каталог. Т. [2]).

Вагеманс Э. Петр Великий в Бельгии. СПб.: Гиперион, 2007. 229, [3] с.

Валишевский К. Царство женщин. Репр. воспроизв. издания 1911 г. М.: ИКПА, 1989. 116, [2] с.

Васецкий Н. А. Женщины российской короны. М.: МГФ «Знание», 1994. 159, [1] с.

Васильева Л. Жены русской короны. Кн. 2. М.: Атлантида XXI век; АСТ, 1999. 552, [8] с.

Вебер Ф. Х. Записки Вебера о Петре Великом и его преобразованиях / Пер. с нем.; предисл. П. Барсова // Русский архив. 1872. Вып. 6, 7, 9. Стб. 1057–1168, 1334–1457, 1613–1704.

Вебер Ф. Х. Преображенная Россия: Новые записки о нынешнем состоянии Московии / Пер. и коммент. Д. В. Соловьева. СПб.: Искусство-СПб, 2011. 302, [2] с.

Вейр Х., де. Арктические плавания Виллема Баренца 1594–1597 гг. М.: Рубежи XXI, 2011. 278, [1] с.

Вельяминов, Степан Лукич / В. Соколов // РБС. Т.: Вавила — Витгенштейн. М.: Аспект-пресс, 2000. С. 387–388.

Веснин С. А. Документальная хроника Санкт-Петербурга Петра Великого. Вып. 2: 1705, без Петра. СПб.: Пропилеи, 2018. 537, [3] с.

Веснин С. А., Раскин А. Г. Документальная хроника Санкт-Петербурга Петра Великого. Вып. 1: Годы 1702–1703 — 1704. СПб.: Пропилеи, 2015. 358, [2] с.

Витсен Н. Северная и Восточная Тартария / Ред. и науч. рук. Н. П. Копанева, Б. Наарден. 3 т. Амстердам: Pegasus, 2010. (XXIII, [3], 621) ([3], 626–1225) (579) с.

Войцеховский В. А. Крепость в Сороках // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института археологии (М.). Вып. 105. 1965. С. 129–131.

Вольтер = Voltaire. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Первого, императора России = Histoire de Charles XII roi de Suede / Пер. и коммент. Д. В. Соловьева. СПб.: Лимбус пресс, 1999. 297, [5] с. — (Переизд.: То же. СПб.: Лениздат; Команда А, 2013. 350, [1] с.).

Вольтер. Собр. соч.: В 3 т. / Под общ. ред. Б. Т. Грибанова. Т. 2. М.: РИК Русанова, 1998. 652 с.

Воскобойников Н. П. К биографии В. В. Голицына // Архив русской истории. Вып. 6. М.: Археографический центр, 1995. С. 126–152.

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I: Редакции и проекты законов, заметки, доклады, доношения, челобитья и иностранные источники / Под ред. и с предисл. Б. И. Сыромятникова. Т. 1. М.; Л.: Изд‐во АН СССР, 1945. XLIII, [1], 601, [1] с.

Востоков С. Пребывание ссыльных князей В. В. и А. В. Голицыных в Мезени // Исторический вестник. Т. 25, № 8. 1886. С. 387–396.

Гайворонский А. Е. Созвездие Гераев: Краткие биографии крымских ханов. Симферополь: Доля, 2003. 108 с. — (Библиотека «Полуостров»).

Ганзен Г. И. История города Нарва: составлена нарвским жителем Гейнрихом Иоганном Ганзеном / Пер. с нем. изд. 1858 г. Е. Ореховой. Нарва: Sata, 2016. 426, [1] с. — (Библиотека Нарвского Общества древностей имени Генриха Ганзена).

Гизен (Гюйссен) Г., барон. Журнал государя Петра I с 1709 по 1710. Половина вторая // Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полнаго сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великаго / Изданное трудами и иждивением Феодора Туманского. Ч. 8. СПб.: Печатано у Шнора, 1788. 336 с.

Гиппинг А. И. Введение в историю Санкт-Петербурга, или Нева и Ниеншанц / Пер. и вступ. ст. А. С. Лаппо-Данилевского; подгот. В. А. Вальковской; коммент. У. Эренсфельд; пер. коммент. О. Логош и В. Петрова. [М.]: Российский Архив, 2003. 470, [2] с.

Гистория Свейской войны: Поденная записка Петра Великого / [Петр I, Макаров А. В., Степанов В. В. и др.]; сост. Т. С. Майкова; (под общ. ред.) А. А. Преображенского. Вып. 2. М.: Кругъ, 2004. (632), (655) с. — (Памятники исторической мысли).

Голиков И. Деяния Петра Великаго, мудраго преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. Изд. 2‐е. Т. 6: [1715–1717 гг.]. М.: В тип. Николая Степанова, 1838. 662, XVI с.

Голиков И. Деяния Петра Великаго, мудраго преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. Изд. 2‐е. Т. 9: [1721–1723 гг.]. М.: В тип. Николая Степанова, 1838. 548, VIII с.

Голиков И. И. Деяния Петра Великаго, мудраго преобразователя России, собранныя из достоверных источников и расположенныя по годам. Ч. 1. М.: В Университ. тип., 1788. XXVI, 368, [2] с.

Голиков И. И. Деяния Петра Великаго, мудраго преобразователя России, собранныя из достоверных источников и расположенныя по годам. Ч. 5. М.: В Университ. тип., 1788. XVII, 418, [2] с.

Голикова Н. Б. Голландец Яков Янсен и его крах в России в конце XVII в. // Вестник Московского университета. Сер. 8 (История). 2004. № 4. С. 11–29.

Голицын Н. Н. Материалы для полной родословной росписи князей Голицыных. Корректурное изд. Киев: Тип. Е. Я. Федорова, 1880. [4], VI, 224 с.

Гомер. Илиада / Пер. Н. И. Гнедича; пред. И. Шталь. М.: Худлитиздат, 1960. 432, [4] с.

Гордин Я. А. Меж рабством и свободой: 19 января — 25 февраля 1730 года: Русский дворянин перед лицом истории. СПб.: Изд-во «Пушкинского фонда», 2005. 273, [7] с. — (Былой Петербург).

Гордон П. Дневник = Diary / Пер., ст. и прим. Д. Г. Федосова. [Т. 4]: 1684–1689. М.: Наука, 2009. 336, [8] с.

Граф Андрей Артамонович Матвеев // Русская портретная галлерея: Собрание портретов замечательных русских людей, начиная с XVIII столетия, с краткими их биографиями: [Альбом]. СПб.: А. С. Суворин, 1887. [116] с. in recto текста, [105] л. изобр.

Григорьев Б. Н. Карл XII, или Пять пуль для короля. М.: Мол. гв., 2006. 547, [3] с., [16] л. ил. — (ЖЗЛ. Вып. 1198 (998)).

Грот Я. К. Библиографические и исторические заметки: Ореховецкий договор; Происхождение Екатерины I. СПб.: [Б. м.], 1877. 32 с. — (Прилож. к XXXI т. Записок Имп. АН. № 3).

Гузевич Д. Ю. Захоронения Лефорта и Гордона: могилы, кладбища, церкви: Мифы и реалии. СПб.: Европ. дом, 2013. 334, [2] с.

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Великое посольство: Рубеж эпох, или Начало пути: 1697–1698. СПб.: Дм. Буланин, 2008. 693, [2] с.

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Несостоявшийся десант в Сконию в 1716 г.: «Русские идут», или Личностный фактор в истории // Материалы Девятых Волконских чтений, посвященных 300-летию победы России в Северной войне и 210-летию Военной исторической библиотеки Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации. СПб., 2022. 12 с. — В редподготовке.

Гузевич Д. Ю. = Gouzévitch D., Гузевич И. Д. = Gouzévitch I. Парадигма Герберштейна, или От царя к императору: Прелюдия ко Второму путешествию = Le paradigme de Herberstein, ou Du Tsar à L’ Empereur: Prologue au deuxieme voyage de Pierre Ier. СПб.: Европ. дом, 2021. 366, [2] с., [30] л. ил., [2] с. — (Второе большое европейское путешествие Петра I: 1716–1717 = Le Deuxieme grand voyage europeen de Pierre Ier: 1716–1717. Кн. 1).

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Первое европейское путешествие царя Петра: Аналитическая библиография за три столетия: 1697–2006. СПб.: Феникс; Дм. Буланин, 2008. 907, [4] с.

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Петербург как зримый принцип «новой территории»: Основная модель петровских изменений // Столицы и провинция: Мат-лы IV Междунар. конгр. Петровских городов (Санкт-Петербург, 8–9 июня 2012 года) / Сост. А. В. Кобак, О. Л. Кувалдина. СПб.: Европ. дом, 2013. С. 97–106.

Дальберг Э. Оправдательное донесение Карлу XII-му рижского губернатора Дальберга: По поводу посещения Риги Петром Великим в 1697 году / Предисл. (и пер.? с фр.) С. В. Арсеньева // Русский архив. 1889. Кн. 1, № 3. С. 385–391.

Данков М. Ю. Архангельская инициатива 1702 года: О стратегической акции Русской армии в Карелии // Защитники Отечества: Мат-лы XIX регион. обществ. — науч. чтений по военно-историч. тематике. Архангельск: Арханг. обл. краеведч. музей; Правда Севера, 2006. С. 3–9.

Дворянские роды Российской империи: 1721–1917 = The Families of the Nobility of the Russian Empire. Т. 2: Князья = Princes / Под ред. С. В. Думина; авт. — сост. П. Гребельский, С. Думин, кн. Г. Апакидзе и др. СПб.: Вести, 1995. 262, [2] с.

Дело царевича Алексея Петровича по известиям голландского резидента Де-Биэ / Пер. с голл. кн. И. Н. Шаховского // Русский архив. 1907. Т. 2, № 7. С. 314–339.

Ден Д. История Российского флота в царствование Петра Великого / Пер. с англ. Е. Е. Путятина; вступ. ст., примеч., науч. ред. и уточнение пер. П. А. Кротова. СПб.: Историч. иллюстрация, 1999. 190, [2] с.

Дипломатическая переписка французскаго полномочнаго министра при русском дворе, Кампредона, с французским двором и французским посланником при Оттоманской Порте, маркизом де Бонаком, с 1723 г. по март мес. 1725 г. [Ч. 4] / Под набл. Г. Ф. Штендмана. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1886. IX, XLVI, 478 с. — (СИРИО. Т. 52).

Дмитриев А. Петр I и церковь // Религия и церковь в России: Советские историки о православной церкви в России. М.: Мысль, 1975. С. 166–183.

Доброклонский А. П. Руководство по истории Русской Церкви. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, Об-во любителей церковной истории, 2001. 936 с. — (Мат-лы по ист. церкви. Кн. 25).

Дудаков С. Ю. Петр Шафиров. Иерусалим: Jews in the World Culture, 1989. 117, [1] с. — (Евреи в мировой культуре. Вып. 11).

Дуров В. А. Очерк начального периода деятельности Кадашевского монетного двора в связи с денежной реформой Петра I // Труды ГИМ. Вып. 47: На рубеже двух веков: Из истории преобразований петровского времени. М.: Сов. Россия, 1978. С. 40–65.

Дьячков А. Н., Узденников В. В. Монеты России и СССР: Определитель. М.: Советская Россия, 1978. 649, [2] с.

Елагин С. История русского флота: Период Азовский. СПб.: Тип. Гогенфельдена и К°, 1864. [2], V, 319, 47, V, [1] с., [16] л. черт. — (Есть репр.: Ростов-на-Дону: Гефест, 1996).

Елагин С. История русского флота: Период Азовский: Приложение. Ч. 2. СПб.: В тип. Гогенфельдена и К°, 1864. [2], XXXI, 519, [1] с.

Есипов Г. В. Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича / Изд-е ИОИДР при Моск. ун-те; [Предисл. М. Погодина]. М.: В унив. тип., 1861. XXII, [2], 26–369, [5] с.

Ефимов А. Денежная реформа Петра I в историографии // Российская история. 2018. № 1. С. 47–58.

Ефимов С. В. Английский шпион и мазепинская измена. Эпизод из истории Великой Северной войны (1700–1721) // Война и оружие: Новые исследования и материалы: Труды Пятой Международной научно-практической конференции 14–16 мая 2014 г. СПб.: ВИМАИВиВС, 2014. С. 90–118.

Ефимов С. В. «Совершенная безопасность от всех внутренних и внешних беспокойств»: Русская армия в Мекленбурге в 1712–1719 годах // Война и оружие: Новые исследования и мат-лы: Труды Восьмой Междунар. науч. — практич. конф. 17–19 мая 2017 года: В 4 ч. Ч. 2. СПб.: ВИМАИВиВС, 2017. С. 178–220.

Ефимов С. В. Шведский дипломат Томас Книппер в России // От Нарвы к Ништадту: Петровская Россия в годы Северной войны 1700–1721 гг.: Сб. материалов Всеросс. научной конф., посв. 280-летию со дня заключения Ништадтского мира / Предс. ред. колл. В. М. Крылов; отв. ред. С. В. Ефимов. СПб.: ВИМАИВиВС, 2001. С. 38–42.

Живов В. М. Церковные преобразования в царствование Петра Великого // Он же. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 364–380.

Журнал или Поденная записка, блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великаго с 1698 года, даже до заключения Нейштадтскаго мира: Отпечатан с обретающихся в кабинетной архиве списков, правленных собственною рукою его императорского величества / Публикатор кн. М. Щербатов. Ч. 2, отд. 2. СПб.: При Имп. Акад. Наук, 1772. [6], 193–763 с.

Загоровский В. П. Изюмская черта. Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 1980. 238 с.

Законодательство Петра I / Отв. ред. А. А. Преображенский, Т. Е. Новицкая. М.: Юридич. лит-ра, 1997. 878, [2] с.

Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев / Сост. Н. К. Ткачева; отв. ред. Б. В. Левшин. М.: Наука, 1989. 308 с.

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в российской торговле XVIII века. М.: Наука, 2005. 716, [1] с.

Иванюк С. А. Крепостные сооружения города Изюм в XVII–XVIII вв. // Вопросы истории фортификации. 2011. № 2. С. 46–50.

Иванюк С. А. Малая война русской армии в период подготовки Полтавского сражения. СПб.: Историч. иллюстр., 2019. 350, [2] с.

Иверсен Ю. Б. Медали на деяния Императора Петра Великаго в воспоминание двухсотлетия со дня рождения Преобразователя России. СПб.: Тип. В. В. Пратц, 1872. [4], XXV, [1], 65, [3] с., XII л. ил.

Ивонина Л. И. Станислав Лещинский // Вопросы истории. 2016. № 2. С. 17–44.

Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. Вып. 9. СПб.: ВИМАИВиВС, 2010. С. 64–79.

Избрант Идес Е., Бранд А. Записки о русском посольстве в Китай: 1692–1695 / Вступ. статья, пер. и коммент. М. И. Казанина. М.: Наука, 1967. 403, [1] с.

Иностранные специалисты в России в эпоху Петра Великого: Биографический словарь выходцев из Франции, Валлонии, франкоязычных Швейцарии и Савойи: 1682–1727 / Под ред. В. С. Ржеуцкого и Д. Ю. Гузевича; при участии А. Мезен. М.: Ломоносовъ, 2019. 798, [2] с.

Искендерова М. К вопросу о русской ориентации в Азербайджане в I трети XVIII века в освещении советских историков: По материалам периодических изданий // Известия АН АзерССР. Сер. истории, философии и права. 1991. № 1. С. 56–63.

История денежных реформ в России; XVI–XX вв.: Каталог историко-документальной выставки / РГАЭ, ГИМ; М. М. Альтман, С. И. Дёгтев, С. Р. Долгова и др. М.: РГАЭ, 2002. 117, [3] с.

История Калмыкии с древнейших времен до наших дней: В 3 т. Т. 1. Элиста: Герел, 2009. 848 с.

История Османского государства, общества и цивилизации / Пер. В. Б. Феоновой под ред. М. С. Мейера. Т. 1. М.: Восточ. лит-ра, 2006. XXXII, 602 с.

История отечественного судостроения: В 5 т. / Под ред. И. Д. Спасского. Т. 1: Парусное деревянное судостроение IX–XIX вв. / В. Д. Доценко, И. В. Богатырев, Г. А. Вахарловский и др. СПб.: Судостроение, 1994. 472 с.

История Северной войны: 1700–1721 / В. А. Авдеев, М. Н. Осипова, Ю. Ф. Соколов; отв. ред. И. И. Ростунов. М.: Наука, 1987. 212, [3] с.

Калязина Н. В., Калязин Е. А. Александр Меншиков — строитель России. Ч. 1: Александр Меншиков; ч. 2: Строитель России. СПб.: Лики России, 2005. (247, [1]), (487, [1]) с.

Каталог архивных документов по Северной войне 1700–1721 гг. / [Сост. и авт. вступ. статьи З. В. Розенбецкая]. Л.: [Б. и.], 1959. 433, [3] с.

[Катифор А.] Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго, Отца Отечества / Пер. с греч. [С. И. Писарева]. 2‐е изд. М.: Унив. тип. Н. Новикова, 1788. [6], 556 с.

Катюшин Е. А. Феодосия, Каффа, Кефе: Исторический очерк. Феодосия: Коктебель, 1998. 159, [1] с. — (Б-ка альманаха «Крымский альбом». Вып. 6).

Клюжев В. М., Поддубный М. В. «Московская гошпиталь» — детище петровских реформ // Петр Великий — реформатор России. М.: [ГКМЗ «Московский Кремль»], 2001. С. 95–100. — (Мат-лы и исследования / ГКМЗ «Московский Кремль». Вып. XIII).

Козлов О. Ф. Реформа церкви Петра I и отклики на нее в русском обществе первой половины XVIII в. // Вестник Московского ун-та. 1968. № 5. С. 86–92.

Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны: 1700–1721. СПб.: Историч. иллюстрация, 2011. 413, [3] с.

Козлова Ю. А. Путешествие Петра I в Западную Европу: 1716–1717 годы. М.: Ломоносовъ, 2020. 185, [7] с.

Козляков В. Н. Марина Мнишек. М.: Мол. гв., 2005. 341, [1] с. — (ЖЗЛ. Вып. 1135/935).

Коннингсбрюгге Ханс, ван. История потерянной дружбы: Отношения Голландии со Швецией и Россией в 1714–1725 гг. / Пер. с нидерл. В. Ронина. СПб.: Европ. дом, 2014. 255, [1] с.

Корб И. Г. Дневник Иоганна Георга Корба во время посольства Леопольда I в Московское государство; Краткое описание опасного мятежа стрельцов в Московии / Пер. с лат. Б. Женева, М. Семевского // Рождение Империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. С. 25–186.

Кордт В. А. Материалы по истории русской картографии / Сост. А. М. Булатов. [Репринт объединенных изданий: Киев, 1899, 1906, 1910]. М.: Картографическая ROSSICA, 2013. [14], 16, [12], 28, [16], 32, [2] с. + 1 CD (103 карты, формат PDF).

Корх А. С. Петр I: Северная война 1700–1721 = Peter the Great: Northern war of 1700–1721 / ГИМ. М.: Внешторгиздат, 1990. 132 с.

Костина И. Д. К истории создания «Царь-колокола»: Новые архивные материалы // Колокола: История и современность: 1990. М.: Наука, 1993. С. 119–127.

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 2: Вып. пятый, шестой, седьмой. М.: Сварог, 1995. 811, [4] с.

Кохен Х., фон. Москва в 1687–1688 гг.: [Письма Христофора фон-Кохен, шведского посланника при русском дворе] / Пер. с немец., сообщил К. А. Висковатов // Русская старина. Т. 23, № 9. 1878. С. 121–129.

Коченовский О. Нарва: Градостроительство и архитектура. Таллинн: Валгус, 1991. 314 с.

Красножон А. В. Бендерский фортификационный комплекс XVI–XVIII вв. // Stratum plus (Кишинев). 2011. № 6. С. 221–251.

Кретинин Г. В. Прусские маршруты Петра I. Калининград: Янтарный сказ, 1996. 188, [4] с.

Кротов П. А. Битва под Полтавой: Начало Великой России. СПб.: Спас, 2014. 566, [2] с.

Кротов П. А. Битва при Полтаве: К 300-летней годовщине = Poltava Battle: 300th anniversary. СПб.: Историч. иллюстрация, 2009. 414, [1] с.

Кротов П. А. Российский флот на Балтике при Петре Великом = Russian fleet in the Baltic under Peter the Great. СПб.: Историч. иллюстрация, 2017. 742, [2] с.

Крылова Т. К. Русская дипломатия на Босфоре в 1711–1713 гг. // Международные связи России в XVII–XVIII вв.: Экономика, политика и культура: Сб. ст. М.: Наука, 1966. С. 410–446.

Крылова Т. К. Русско-турецкие отношения во время Северной войны // Исторические записки. Т. 10. 1941. С. 250–279.

Кудряшов К. В. Половецкая степь: Очерки исторической географии. М.: Географгиз, 1948. 163 с.

Куликов В. А. Развитие аптечного дела на Руси в период XVI–XIX веков // Вестник фармации. 2012. № 4 (58). С. 92–97.

Кулинич А. А. Рукописная копия статейного списка П. А. Толстого в собрании Паниных — Блудовых // Вестник Брянского гос. ун-та. 2019. № 1. С. 73–80.

Курукин И. В. Персидский поход Петра Великого: Низовой корпус на берегах Каспия: 1722–1735. М.: Квадрига; Объед. ред. МВД России, 2010. 375, [9] с.

Курукин И. В. Печальная история «персидского гостя»: Посол Измаил-Бек и заключение Петербургского договора с Ираном в 1723 г. // Исторический вестник. Вып. 11 (158). 2015. С. 200–223.

Курукин И. В. Романовы. М.: Мол. гв., 2012. 509, [3] с. — (ЖЗЛ. Вып. 1600 (1400)).

Курукин И. В., Коседжик Х. Поиск «достойной сатисфакции»: Персидский поход Петра I и посольство Нишли Мехмед-аги в Россию в 1722–1723 гг. // Исторический вестник (М.). Т. 4 (151). 2013. С. 74–99.

Кучирь А. Г. «Каспийское мореходство — дело государево»: История борьбы за Каспий. СПб.: Морское наследие, 2015. 190 с.

Кюнг Э. Нюен — центр транцитной торговли в устье Невы: 1632–1703 / [Пер. с эст.] // Tuna: Ajalokultuuri ajakiri (Тарту; Таллин). Спецвыпуск по истории Эстонии с 17 по 20 век. 2006. С. 15–37.

Лаврентьев А. В. «Записка государевым мерным вёрстам и станом того Крымского походу по вёрстам мерному колесу» 1689 г. // Естественнонаучные представления Древней Руси: Сб. ст. / Сост. и авт. предисл. Р. А. Симонов. М.: Наука, 1988. С. 208–219. — (История науки и техники).

Лавров А. С. Василий Васильевич Голицын // Вопросы истории. 1998. № 5. С. 61–72.

Лавров А. С. Регентство царевны Софьи Алексеевны: Служилое общество и борьба за власть в верхах Русского государства в 1682–1689 гг. М.: Археографический центр, 1999. 298, [6] с.

Лавров А. С. «Царь, без сомнения, находится тут»: Великое посольство в Кенигсберге по донесениям гановерского резидента И. В. Хойша: 1697 г. // Исторический архив. 1998. № 1: Россия и Германия: XVII–XX вв. С. 197–206.

Лагерквист Ларс О. История Швеции / Пер. со швед. Стокгольм: Шведский институт, 2004. 204 с.

Лайдре М. Северная война и Эстония: Тарту в годину испытаний (1700–1708) / Пер. с эст. Таллинн: Арго, 2010. 263 с.

[Ламбер де Герэн Ж. Г.] История князя Меншикова / Пер. с фр. и пред. Л. Л. Альбиной; ред. перевода, коммент. и ст. А. М. Шарыпова. СПб.: Дм. Буланин, 2003. 55, [1] с.

Лапин В. В. Полтава — российская слава: Россия в Северной войне 1700–1721 гг. СПб.: Нестор-история, 2009. 330, [2] с.

Лапшов С. П. Триумф и трагедия: Битва при Стуркюро, 19 февраля (2 марта) 1714 г. // История военного дела: Исследования и источники: [Электронный ресурс] (СПб.). 2014. Спец. вып. 2: Лекции по военной истории XVI–XIX вв., ч. 1. C. 81–132. (http://www.milhisT.info/2014/09/15/lapshov, дата обращения: 17.08.2020).

Лебедев Д. М. География в России петровского времени. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. 384 с.

Летопись Российской Академии наук. Т. 1: 1724–1802 / Сост. и пер. Ю. Х. Копелевич, Н. И. Невская (отв. ред.), Е. П. Ожигова и др. СПб.: Наука, 2000. 994, [2] с.

Ливий Тит. История Рима от основания города: [В 3 т.] / Ред. пер. М. Л. Гаспаров и Г. С. Кнабе; ред. коммент. В. М. Смирин; отв. ред. Е. С. Голубцова. Т. 1. М.: Наука, 1989. 575, [1] с. — (Памятники исторической мысли).

Лисаевич И. И. Доменико Трезини. Л.: Лениздат, 1986. 221, [3] с.

Лиштенан Ф. Д. «Если Папа считает себя непогрешимым, то он, должно быть, глупец, а если не считает, то мошенник» (Петр Великий) / Пер. с фр. И. Д. Гузевич, Д. Ю. Гузевича // Культурные инициативы Петра Великого: Мат-лы II Международного конгресса петровских городов (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2010 года). СПб.: Европ. дом, 2011. С. 58–62.

Логунова М. О. Печальные ритуалы императорской России. М.; СПб.: Центрполиграф; Русская тройка, 2011. 269, [2] с.

Ломоносов М. В. Краткой российской летописец с родословием. СПб.: При Имп. АН, 1760. [12], 75 с.

Лурье С. С. Борьба за власть при преемниках Петра I // Вопросы истории. 1968. № 3. С. 208–214.

Мавродин В. В. Основание Петербурга. Л.: Лениздат, 1978. 230, [2] с.

Мазуркевич Н. Н. Подметное воззвание Левенгаупта 1708 г. // Русская старина. Т. 16, вып. 5. 1876, май. С. 172–173.

Майков Л. Н. Разсказы Нартова о Петре Великом. СПб.: В тип. Имп. АН, 1891. ХХ, 138 с. — (Сб. ОРЯС Имп. АН. Т. 52, № 8).

Майкова Т. Петр I и православная церковь // Наука и религия. 1972. № 7. С. 38–46.

Малиновский К. В. Доменико Трезини. СПб.: Крига, 2007. 231 с.

Манько А. В. Великих посольских дел оберегатель: Политическая биография князя В. В. Голицына. М.: Аграф, 2007. 205, [3] с.

Марков А. С. Петр I и Астрахань. Изд. 2‐е, доп. Астрахань: Новая линия, 2008. 273, [3] с.

Мегорский Б. В. Осады и штурмы Северной войны: 1700–1721. Изд. 2‐е, испр. СПб.: Историч. илл., 2018. 543, [1] с.

Мегорский Б. В. Реванш Петра Великого: Взятие Нарвы и Ивангорода русскими войсками в 1704 году. М.; СПб.: Кордегардия, 2016. 203, [5] с.

Мегорский Б. В. Штурм Эльбинга в 1710 г. // История военного дела: Исследования и источники. Т. 1. 2012. С. 216–232.

Мезин С. А. Петр I во Франции. 2‐е изд., испр. и доп. СПб.: Европ. дом, 2017. 319, [1] с.

Мельгунов С. П. Религиозно-общественные движения XVII–XVIII вв. в России. М.: Задруга, 1922. 194 с.

МИРФ. Ч. 1: Балтийский флот, 1702–1725. СПб.: В тип. Морского мин‐ва, 1865. [4], IX, [1], 704 с.

МИРФ. Ч. 2: Балтийский флот, 1702–1725. СПб.: В тип. Морского мин‐ва, 1865. [4], VIII, [1], 724 с.

Моженок Э. С., Мельников В. А. Некрополь XVIII века (Лазаревское кладбище); Лазаревская усыпальница: План-путеводитель / Гос. муз. городской скульпт. СПб.: Севзапгеоинформ, 2006. 163, [1] с.

Молчанов Н. Н. Петр I. М.: Алгоритм-книга; Эксмо, 2003. 475, [5] с. — (Политические биографии). — (История в лицах и фактах).

Мурзанова М. Н., Покровская В. Ф., Боброва Е. И. Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. [Доп. вып.]: Карты, планы, чертежи, рисунки и гравюры Собрания Петра I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961. 289 с.

Мустафаев Т. Т. Агрессивные замыслы Османской империи в отношении Азербайджана в начале 20‐х годов XVIII в. // Известия АН АзерССР. Сер. истории, философии и права. 1986. № 2. С. 46–53.

Мустафаев Т. Т. О первоначальном вхождении Прикаспийских провинций в состав России: 1722–1732 годы // Известия АН АзерССР. Сер. истории, философии и права. 1982. № 1. С. 75–82.

Мустафазаде М. М. Из истории русско-турецких отношений в 20‐х годах XVIII века // Отечественная история. 2002. № 2. С. 15–30.

Нарвская и Ивангородская крепости / [Сост.: М. Иваск, А. Тооде; ред. В. Булатников и др.] Нарва: [Б. и.], 2007. 88 с.

Нартов А. Разсказы Нартова о Петре Великом / [Публ. Л. Н. Майкова]. СПб.: Тип. Имп. АН, 1891. XX, 138 с. (Сб. ОРЯС ИАН. Т. 52, № 8).

Невилль, де ла. Записки о Московии / Предисл., подгот. текста, пер., коммент. А. С. Лаврова; отв. ред. В. Д. Назаров, Ю. П. Малинин. М.; Долгопрудный: Аллегро-пресс, 1996. 304 с.

Некрасов Г. А. Международное признание русского великодержавия в XVIII в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе: Сб. ст., посвященный Льву Владимировичу Черепнину. М.: Наука, 1972. С. 381–388.

Некрасов Г. А. Учреждение коллегий в России и шведское законодательство // Общество и государство феодальной России: Сб. ст., посв. 70-летию акад. Льва Владимировича Черепнина. М.: Наука, 1975. С. 334–343.

Неплюев И. И. Записки Ивана Ивановича Неплюева: 1693–1773. СПб., 1893. XI, VIII, 193 с. (Repr.: Cambridge: Oriental Research Partners, 1974. Memoir series. № 8).

Нетунахина Г. Д. Музей городской скульптуры: Путеводитель. Л.: Лениздат, 1981. 140, [4] с.

Новичев А. Д. История Турции / ЛГУ им. А. А. Жданова. Т. 1: Эпоха феодализма: XI–XVIII века. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1963. 313, [2] с.

Новлянская М. Г. Филипп Иоганн Страленберг: Его работы по исследованию Сибири. М.; Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1966. 95 с.

Общий морской список от основания флота до 1917 г. / Ф. Веселаго. Т. 1. СПб.: Атлант, 2013. 542, [2] с.

Овсянников Ю. М. Доменико Трезини. Л.: Искусство, 1988. 221, [3] с.

Очерки истории Ленинграда / Отв. ред. М. П. Вяткин. Т. 1: Период феодализма: 1703–1861. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955. 895, [1] с.

Очерки истории СССР: Период феодализма. Т.: Россия в первой четверти XVIII в.; Преобразования Петра I / Под ред. Б. Б. Кафенгауза, Н. И. Павленко. М.: Изд-во АН СССР, 1954. 814, [1] с.

Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков / Отв. ред. А. П. Окладников. Изд. 3‐е. М.: Наука, 1989. 197, [3] с.

Павленко Н. И. Был ли А. Д. Меншиков грамотным? // Наука и жизнь. 2006. № 3. С. 69–75.

Павленко Н. И. Екатерина I. М.: Мол. гв., 2004. 262, [4] с. — (ЖЗЛ. Вып. 1104 (904)).

Павленко Н. И. Петр Великий. [2‐е изд.]. М.: Мысль, 1994. 591, [1] с.

Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. М.: Мысль, 1994. 397, [3] с.

Павленко Н. И. Царевич Алексей. М.: Мол. гв., 2008. 297, [7] с. — (ЖЗЛ. Вып. 1294 (1094)).

Павленко Н. И., Артамонов В. А. 27 июня 1709 г. М.: Мол. гв., 1989. 271, [1] с.

Памятники дипломатических сношений с Римскою империею. Т. 8: С 1695 по 1699 год. СПб.: IIе отд. Собств. Е. И. В. канц., 1867. [6] с., 1416, 164 стб., [1] л. — (Памятники дипломатических сношений Древней России с державами иностранными).

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1: Введение в историю Просвещения в России xviii столетия. СПб.: В тип. т-ва «Общественная польза», 1862. [6], VI, 578 с.

Перри Дж. Состояние России при нынешнем царе в отношении многих великих и замечательных дел его по части приготовлении к устройству флота, установления нового порядка в армии, преобразования народа и разных улучшений края / Соч. капитана Джона Перри; пер. с англ. княжны О. М. Дондуковой-Корсаковой; предисл. М. Семевского. М.: ИОИДР, 1871. viii, 196 с. — (ЧИОИДР. 1871. Кн. 1. С. 1–38; Кн. 2. С. 39–196).

Петр I и Восток: Материалы XI Международного петровского конгресса, Санкт-Петербург, 1–2 июня 2018 года. СПб.: Европ. дом, 2019. 559, [1] с.

Петров А. Нарвская операция 1700 года // Военный сборник. 1892. № 7. С. 5–38.

Петрушевский Ф. Краткая европейская метрология, или Описание главных мер, весов и монет, в Европе ныне употребляемых. Изд. 2‐е, исп. СПб.: В тип. Праца, 1845. [2], 122, [2] с.

ПЖ 1705 года: [Юрналы 1707‐го года] / [Под ред. А. Ф. Бычкова]. СПб., 1854. 26 с.

ПЖ 1707 года: [Юрналы 1707‐го года] / [Под ред. А. Ф. Бычкова]. СПб., 1854. 14 с.

ПЖ 1708 года: [Юрналы 1708‐го года] / [Под ред. А. Ф. Бычкова]. СПб., 1854. 33 с.

ПЖ 1709 года: [Юрналы 1709‐го года] / [Под ред. А. Ф. Бычкова]. СПб., 1854. 26 с.

ПЖ 1713 года: [Юрналы 1713‐го года] / Его же. СПб., 1854. 64 с.

ПЖ 1715 года: [Юрналы 1715‐го года] / Его же. СПб., 1855. 80 с.

ПЖ 1716 года: [Юрналы 1716‐го года] / Его же. СПб., 1855. 110 с.

ПЖ 1717 года: [Юрналы 1717‐го года] / Его же. СПб., 1855. 36 с.

ПЖ 1722 года: [Юрналы 1722‐го года] / Его же. СПб., 1855. 194 с.

ПЖ 1723 года: [Юрналы 1723‐го года] / Его же. СПб., 1855. 41 с.

ПЖ 1724 года: [Юрналы 1724‐го года] / Его же. СПб., 1855. 49, [1] с.

ПиБ. Т. 1: 1688–1701 / Под ред. А. Ф. Бычкова. СПб.: Гос. тип., 1887. XXXVII, 888, LIII с.

ПиБ. Т. 2: 1702–1703 / Под ред. А. Ф. Бычкова. СПб.: Гос. тип., 1889. XXIII, 721, LXII с.

ПиБ. Т. 3: 1704–1705 / Под ред. А. Ф. Бычкова. Там же, 1893. XXXI, 1065, LX с.

ПиБ. Т. 4, вып. 1–2: 1706 / Под ред. А. Ф. Бычкова. Там же, 1900. XXXIV, 1259, CXIV с.

ПиБ. Т. 5: Январь — июнь 1707 / Под ред. И. А. Бычкова. СПб.: Гос. тип., 1907. XXVI, 764, LXXXII, [1] с.

ПиБ. Т. 6: Июль — декабрь 1707 / Под ред. И. А. Бычкова. Там же, 1912. XXVII, [2], 634, LXXXII, [2] с.

ПиБ. Т. 7: Январь и июнь 1708, вып. 1 / Под ред. И. А. Бычкова. Пг.: 1-я Гос. тип., 1918. [4], 640 с.

ПиБ. Т. 7: [Январь — июнь 1708], вып. 2 / Под ред. A. И. Андреева. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1946. V, [3], 641–933, [3] с.

ПиБ. Т. 8: Июль — декабрь 1708 г., вып. 1 / Ред. А. И. Андреев. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948. 406, [1] с.

ПиБ. Т. 8: Июль — декабрь 1708 г., вып. 2 / Под ред. Б. Б. Кафенгауза. Там же, 1951. [2], 411–1178, [2] с.

ПиБ. Т. 9: Январь — декабрь 1709 года, вып. 1 / Ред. Б. Б. Кафенгауз. Там же, 1950. 526, [2] с.

ПиБ. Т. 10: Январь — декабрь 1710 года / Под ред. Б. Б. Кафенгауза. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1956. 869, [3] с.

ПиБ. Т. 11, вып. 1: Январь — 12 июля 1711 года / Под ред. Б. Б. Кафенгауза, А. И. Андреева и Л. А. Никифорова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. 605, [2] с.

ПиБ. Т. 11, вып. 2: Июль — декабрь 1711 года / Под ред. Б. Б. Кафенгауза, А. И. Андреева и Л. А. Никифорова. М.: Наука, 1964. 742, [2] с.

ПиБ. Т. 12, вып. 2: Июль — декабрь 1712 г. / Под ред. Л. Г. Бескровного, Б. Б. Кафенгауза, Л. А. Никифорова и др. М.: Наука, 1977. 629, [3] с.

ПиБ. Т. 13, вып. 2: 14 июня — декабрь 1713 г. / Отв. ред. А. А. Преображенский. М.: Древлехранилище, 2003. 677, [3] с.

Пигулевская Н. В., Якубовский А. Ю., Петрушевский И. П. и др. История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века / Отв. ред. В. В. Струве. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1958. 389, [2] с.

Пирютко Ю. М. Идея Петра: Пантеон России // Культурные инициативы Петра Великого: Материалы II Международного конгресса петровских городов: Санкт-Петербург, 9–11 июня 2010 года. СПб.: Европ. дом, 2011. С. 145–150.

Пирютко Ю. М. Материалы для каталогизации надгробий Шереметевых в Лазаревской усыпальнице // Сохраненная память: К 75-летию музея: Сб. науч. ст. / Гос. муз. городск. скульпт. СПб.: [ГМГС], 2008. С. 84–106.

Писарькова Л. Ф. Российская бюрократия в эпоху Петра I // Отечественная история. 2004. № 1. С. 18–41; № 2. С. 3–19.

Письма царевича Алексея Петровича, к его родителю государю Петру Великому, государыне Екатерине Алексеевне, и кабинет-секретарю Макарову: с приложением писем царевича Петра, царевны Наталии и князя Вяземского к его высочеству / Изданы с подлинников, хранящихся в библиотеке князя Михаила Семеновича Воронцова [Н. Музаркевичем]. Одесса: В Городской тип., 1849. VIII, 89, [1], IX с.

Погодин М. П. Семнадцать первых лет жизни императора Петра Великаго: 1672–1689. М.: Тип. В. М. Фриш, 1875. [2], III, [1], 204, 242, [1] с.

Погодин М. П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем: Эпизод из жизни Петра Великаго. М.: В тип. А. Семена, 1860. [4], 110 с. — (Отт. из: Русская беседа. 1860. № 1).

Полное и обстоятельное собрание подлинных исторических, любопытных, забавных и нравоучительных анекдотов четырех увеселительных шутов Балакирева, Д’ Акосты, Педрилло и Кульковского: В 4‐х ч. / Собрано и в порядок приведено четырьмя увеселительными сочинителями: Никотою Тихорыловым, Гурием Тупорыловым, Варсонофием Острорыловым и Георгием Книжником, на иждивение Михаила Смеевскаго, Михаила Хмурова, Владимира Ежова и иных книжников и грамотеев [коллект. псевд. П. А. Ефремова и М. Д. Хмырова]. СПб.: Тип. Э. Арнольда, 1869. 195, [1] с.

Полтава: К 250-летию Полтавского сражения: Сб. ст. М.: Изд-во АН СССР, 1959. 459, [1] с.

Полтава: Судьбы пленных и взаимодействие культур / Под ред. Т. Тоштендаль-Салычевой и Л. Юнсон. М.: РГГУ, 2009. 462, [2] с.

Полтавская битва 27 июня 1709 года: Док. и мат-лы / [Отв. ред. Е. Е. Рычаловский]. М.: РОССПЭН, 2011. 806, [2] с.

Полтавская битва и ее международное значение: Тез. докл. юбилейной междунар. науч. конф., 17–20 ноября 2009 года. М.: ГКИМЗ «Московский кремль», 2009. 145, [3] с.

Полтавская победа: Из истории международных отношений накануне и после Полтавы. М.: Изд-во АН СССР, 1959. 264, [2] с.

Полтавская победа в исторических и художественных памятниках из собрания Эрмитажа / Ред. С. Л. Плотников. СПб.: Изд-во ГЭ, 2009. 75, [1] с.

Полуботок, Павел Леонтьевич / В. Модзалевский // РБС. Т.: Плавильщиков — Примо. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1905. С. 429–446.

Порозовская Б. Д. А. Д. Меншиков: Его жизнь и государственная деятельность: Биографич. очерк // Петр Великий, Меншиков, Воронцовы, Дашкова, Сперанский. СПб.: ЛИО «Редактор», 1995. С. 95–180.

Порфирьев Е. И. Петр I — основоположник военного искусства русской регулярной армии и флота. М.: Воениздат, 1952. 288 с.

Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. / Пер., вступ. ст. и коммент. Л. Н. Годовиковой. М.: Изд-во МГУ, 1983. 271 с.

Пребывание Петра Великого в Австрийских Нидерландах в 1717 г. // Русская старина. Т. 86, № 4. 1896, апрель. С. 21–29.

ПСЗ. Т. 1–45. М.: В тип. II отд-я Собств. Е. И. В. канцелярии, 1830.

Пушкин А. С. Записки бригадира Моро-де-Бразе: Касающиеся до Турецкого похода 1711 года // Он же. ПСС: В 10 т. Т. 8. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 396–471, 557, 573–576.

Пушкин А. С. История Петра: Подготовительные тексты // Он же. ПСС: В 10 т. Т. 9. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 5–463.

Пчелов Е. В. Дамский век русской истории. М.: [ГИМ], 2020. 149, [3] с.

Пчелов Е. В. Романовы: История династии. М.: Олма-пресс, 2004. 494 с. (Архив).

Пчелов Е. В. Царевич Алексей Петрович и Софья Брауншвейгская в Петербурге // Петербургские чтения: Тез. докл. конф., 23–27 мая 1994 года. СПб.: С.‐Петерб. ассоц. исследователей города, 1994. С. 37–40.

Раздолгин А. А., Скоряков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л.: Стройиздат, Ленингр. отд-ние, 1988. 419, [1] с.

Реформы Петра I: Сборник документов / Сост. В. И. Лебедев. М.: Соцэкгиз, 1937. 379 с.

Ростунов И. И., Авдеев В. А., Осипова М. Н., Соколов Ю. Ф. История Северной войны: 1700–1721 гг. М.: Наука, 1987. 214 с.

Русский литературный анекдот конца XVIII — начала XIX века / Сост. и прим. Е. Курганова и Е. Охотина. М.: Худ. лит., 1990. 268, [4] с.

Русско-дагестанские отношения XVII — первой четверти XVIII вв.: Док-ты и мат-лы / Сост. Р. Г. Маршаев. Махачкала: Дагкнигоиздат, 1958. 334, [2] с.

Санин О. Г. Крымское ханство в русско-турецкой войне 1710–1711 гг. // Москва — Крым: Историко-публицистический альманах. Вып. 2. М.: Фонд «Москва-Крым», 2000. С. 76–87.

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей; [О знаменитых людях: Фрагменты / Пер. с лат. и примеч. М. Л. Гаспарова]; изд. подгот. М. Л. Гаспаров и Е. М. Штаерман. М.: Наука, 1964. 375 с. — (Лит. памятники).

Северная война 1700–1721 гг.: [К 300-летию Полтавской победы]: Сб. док. Т. 1: 1700–1709 / Сост. Р. Е. Альтшуллер, Л. Б. Леонидов, М. Д. Рабинович и др.; под ред. Л. Г. Бескровного и Г. А. Куманева. М.: Объедин. ред. МВД РФ; Кучково поле, 2009. 527, [1] с.

Северная война: Взгляд из Выборга / Сост. С. А. Абдуллина. Выборг: Гос. муз. «Выборгский замок», 2010. 199, [1] с.

Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс: 1692–1724: Очерки и разсказы из русской истории XVIII в. Репр. воспроизведение издания 1884 г. Л.: Худож. лит-ра, Ленингр. отд-е, 1990. [4], III, 344, [4] с.; (Перепечатка с 1884. То же / Общая ред., вступ. ст. и примеч. В. А. Артамонова. М.: Пресса, 1994. 416 с.).

Семёнова Л. Е. Княжества Валахия и Молдавия: конец XIV — начало XIX в.: Очерки внешнеполитической истории. М.: Индрик, 2006. 400 с.

Семёнова Л. Н. Рабочие петербургских заводов артиллерийского ведомства в первой половине XVIII в. // Исследования по истории феодально-крепостнической России: Сб. ст. М.; Л.: Наука, 1964. С. 69–115.

Середа О. Г. Населені пункти Північно-Західного Причорномор’я за османськими джерелами: проблема датування та історичного розвитку // Чорноморська минувшина: Записки Відділу історії козацтва на півдні України Науково-дослідного інституту козацтва Інституту історії України НАН України: Збірник наукових праць. Вип. 4. Одеса: Фенікс, 2009. С. 55–72.

Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд., [доп. и изм.]. М.: ОГИ, 2008. 293, [2] с.

Серов Д. О. Строители Империи: Очерки государственной и криминальной деятельности соратников Петра I. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1996. 262, [1] с.

Синелина Ю. Ю. О характере процесса секуляризации в России // Вопросы философии. 2002. № 12. С. 220–227.

Славнитский Н. Р. Борьба за крепости и складывание системы обороны на северо-западе России в царствование Петра I. СПб.: Нестор-история, 2018. 278, [2] с.

Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Отоманской Порты: В 2 т. М.: Рубежи XXI, 2005. (542) (314) с. — (Историческая библиотека).

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 4. М.: В тип. Селивановскаго, 1826. [4], IV, [16], 656 с.

«Совершенная виктория»: К 300-летию Полтавского сражения: Каталог выставки [10 ноября — 10 марта 2009 г.] = «The perfect Victory»: 300 Years of the Battle of Poltava: Exhibition catalogue / [Науч. ред. В. Р. Новоселов, С. А. Плотников; авт. вступ. ст. Г. В. Вилинбахов, В. Р. Новоселов] СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2009. 398, [1] с.

Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 7: История России с древнейших времен, т. 13–14 / Подгот. к печ. М. А. Рахматуллиным, Н. В. Синициной, В. С. Шульгиным; коммент. А. М. Сахарова, В. С. Шульгина; указат. Р. А. Кленовой. М.: Мысль, 1991. 701, [3] с.

Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 8: История России с древнейших времен, т. 15–16 / Подгот. к печ. А. П. Тюлина и др.; коммент. С. М. Троицкого, И. В. Волковой; указат. Т. В. Мальчиковой. М.: Мысль, 1993. 639, [1] с.

Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 9: История России с древнейших времен, т. 17–18 / Подгот. к печ. М. А. Рахматуллиным, Н. В. Синициной, И. В. Волковой; коммент. С. М. Троицкого, И. В. Волковой; указат. М. А. Новиковой. М.: Мысль, 1993. 671, [1] с.

Сорокин П. Е. Крепостные сооружения в устье Невы в 1611–1717 годах: От Ниеншанца к Санкт-Петербургу // Россия и Франция: Культурный диалог в панораме веков: Мат-лы X Междунар. петровск. конгр. (Санкт-Петербург, 9–10 июня 2017 года). СПб.: Европ. дом, 2018. С. 255–268.

Спасский И. Г. Русская монетная система: Историко-нумизматический очерк. 4‐е, доп. изд. Л.: Аврора, 1970. 255, [1] с.

Старков В. Ф. Описание карты 1525 г. // Отечественные архивы. 1994. № 4. С. 8–15.

Статейный список Ф. А. Головина: 20 января 1686 г. — 10 января 1691 г. // Русско-Китайские отношения в XVII веке. Т. 2: 1686–1691. М.: Наука, гл. ред. восточной лит-ры, 1972. С. 69–647, 762–796.

Степанов С. Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость: История проектир. и стр-ва / ГМИ СПб. СПб.: Белое и черное, 2000. 240 с.

Страницы выборгской истории: Сб. ст. / Гос. музей «Выборгский замок». Кн. 2. Выборг; [СПб.]: Европ. дом, 2004. 730, [1] с.

Строков А. А. История военного искусства. Т. 1: Рабовладельческое и феодальное общество. М.: Воениздат, 1955. LII, 663 с.

Струмилин С. Г. К вопросу об экономике петровской эпохи // Полтава: К 250-летию Полтавского сражения: Сб. ст. М.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 179–189.

Сукина Л. Б. Первые Романовы: Жажда власти и любви. СПб.: Питер, 2007. 350, [2] с.

Талалай М. Г. Католический фактор внешней политики Петра I и его визит во Францию в 1717 году // Европейские маршруты Петра Великого: К 300-летию визита Петра I во Францию. Материалы IX Международного петровского конгресса. СПб.: Европ. дом, 2018. С. 108–117.

[Тальман И. М.] Турция накануне и после Полтавской битвы (глазами австрийского дипломата) / Пер., введение и прим. В. Е. Шутого. М.: Наука, 1977. 104 с.

Татищев В. Н. Избранные труды по географии России / Под ред., со вступ. стат. и коммент. А. И. Андреева. М.: Географгиз, 1950. 248 с.

Тацит Корнелий = Tacitus Cornelius. Сочинения в двух томах = Opera tomi duo. 2 т. М.: Ладомир, 1993. — (Лит. памятники).

Тейльс В. Известия, служащия к истории Карла XII, короля шведскаго, содержащия в себе, что произошло в бытность сего государя при Оттоманской Порте, и достоверное уведомление о несогласиях, приключившихся от времени до времени между его царским величеством и Портою и прочая, и прочая, и прочая; с приложением реляции о последней войне между султаном, цесарем и республикою Венециею / Все достоверными опытами доказано и издано чрез В. Тейльса, перваго переводчика Порты и секретаря при его сиятельстве господине графе Колиере, обретающемся посланником при Порте от их высокомоществ; с французскаго перевел внук его Антон Тейльс. Ч. 1. М.: В Университ. тип., у В. Окорокова, 1798. [2], 204 с.

Тепкеев В. Т. Аюка-хан и его время. Элиста: КалмНЦ РАН, 2018. 360 с.

Терехова Н. Г. Падре Арчелли и его невыполнимая миссия // Россия и Италия. Вып. 6: Итальянцы в России: От Древней Руси до наших дней / Ред.-cост. Е. С. Токарева, М. Г. Талалай. М.: Ленанд, 2015. С. 169–184.

Толстой П. А. Описание Черного моря, Эгейского архипелага и османского флота. М.: Алекс-М; Наталис, 2006. 302, [2] с. — (Восточная коллекция).

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 2: Потешные и азовские походы. СПб.: Тип. II отд. собств. Е. И. В. канц., 1858. 582, [7] с.

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 3: Путешествие и разрыв со Швециею. СПб.: Там же, 1858. 652, [9] с.

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 4, ч. 1: Битва под Нарвою и начало побед; ч. 2: Приложения. СПб.: Там же, 1863. ([4], 611, VIII) ([2], 672, XXVIII, [1]) с.

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 6: Царевич Алексей Петрович. СПб.: Там же, 1859. VII, [1], 9–628 с., [10] л., XII, [1] с.

Фейгина С. А. Аландский конгресс: Внешняя политика России в конце Северной войны. М.: Изд-во АН СССР, 1959. 545, [2] с.

Флоровский А. В. Страница истории русско-австрийских дипломатических отношений XVIII в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе: Сб. ст., посвященный Льву Владимировичу Черепнину. М.: Наука, 1972. С. 389–397.

Хотимский Д. А. Найден второй экземпляр чертежа Московии Павла Иовия 1525 г. 2020. — (http://imago.by/artycle/658-mascovia1525.html; дата обращения: 01.09.2021).

Хьюз Л. Царевна Софья / Пер. с англ. С. В. Лобачева. СПб.: Гранд, 2001. 411, [1] с. (Оригинал см.: Hughes (1990)).

Цветаев Д. В. Петр Великий во Франции // Русское обозрение. 1894. № 2. C. 607–648. — (Имеются: отд. отт.; репринт: М.: Книга по требованию, 2014. 42 с.).

Цезарь Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне / Пер. М. М. Покровского. М.; Берлин: DirectMedia, 2020. 531, [3] с.

Цвиркун В. И. Димитрий Кантемир: Страницы жизни в письмах и документах. СПб.: Нестор-история, 2010. [2], 411, [1] с.

Цвиркун В. И. «Калабалык» 1713 года в свидетельствах современников // Военно-исторический журнал. 2014. № 2. С. 71–76.

Цвиркун В. И. К истории отъезда Карла XII из Османской империи // Situl istorie «Tabăra regelui Suediei Carol al XII-lea de la Vamiţa»: Restaurarea memoriei = Historic site «Camp of king Charles XII of Sweden at Varniţa»: Recovery of the memory. Chişinău: Muzeul Naţional de Istorie a Moldovei, 2017. Р. 79–80. — (Biblioteca «Tyragetia». [Т.] 29).

Цицерон Марк Туллий = Ciceronis M. Tvlli. Речи = Orationes: В 2 т. Т. 2: Годы 62–43 до н. э. / Изд. подгот. В. О. Горенштейн и М. Е. Грабарь-Пассек. Изд-во АН СССР, 1962. 397, [3] с. — (Лит. памятники).

Чарныш, Иван / В. Гарский // РБС. Т.: Чаадаев — Швитков. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1905. С. 32–34.

Черкасов П. П. = Tcherkassov P. Екатерина II и Людовик XVI: Русско-французские отношения 1774–1792 = Catherine II et Louis XVI: Les relation russo-françaises sous le régne de Louis XVI: 1774–1792. М.: Наука, 2001. 525, [3] с.

Чернышев А. А. Российский парусный флот: Справочник в 2 т. 2 т. М.: Воениздат, 1997–2002. (311, [1]) (478, [2]) с. — (Корабли и суда Российского флота).

Чистович И. Феофан Прокопович и его время. СПб.: Тип. Имп. АН, 1868. Х, 752 с. — (Сб. статей, читанных в ОРЯиС Имп. АН. Т. 4); (Nendeln (Liechtenstein): Kraus repr. Ltd, 1966).

Шамаро А. Ответ православных владык // Наука и религия. 1966. № 3. С. 82–83.

Шарымов А. М. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга? // Аврора. 1992. № 7/8. С. 106–165.

Шахид А. Значение «армянского вопроса» в наступательном движении России на Кавказ в XVIII столетии // Северный Кавказ. № 55–56. 1938, нояб. — дек. С. 23–30.

Шкваров А. Г. Лëд, Гранит, Подковы: Покорение Финляндии. СПб.: Русская военная энциклопедия, 2006. 635, [5] с.

Шмурло Е. Ф. Вольтер и его книга о Петре Великом / Подгот. текста и публ. М. В. Ковалева и А. Е. Кулакова; вступ. ст. М. В. Ковалева и С. А. Мезина. СПб.: Нестор-история, 2021. 316, [4] с.

Шулькова Н. Н. Преобразования денежной системы России конца XVII — начала XVIII веков: Реформа Петра I // Денежные реформы в России: История и современность: Сб. ст. М.: Древлехранилище, 2004. С. 37–41.

Щукина Е. С. Медальерное искусство в России XVIII века. Л.: Изд-во ГЭ, 1962. 128, [4] с.

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом // Лавры Полтавы / Сост., послесл., указ. имен В. Наумова. М.: Фонд Сергея Дубова, 2001. С. 9–396, 431–455.

Юхт А. И. Денежная реформа Петра I // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 26–40.

Юхт А. И. Денежная реформа Петра I // Родина. 1994. № 11. С. 47–50.

Юхт А. И. Русские деньги от Петра Великого до Александра I. М.: Финансы и статистика, 1994. 294, [1] с., 41 с. ил., [2] с.

Ямщикова Н. Б. Переславский бот Петра I: К истории хранения и реставрации // Петровские реликвии в собраниях России и Европы: Мат-лы III Междунар. конгр. петровских городов (Санкт-Петербург, 8–10 июня 2011 года). СПб.: Европ. дом, 2012. С. 85–89.

Ястребов А. О., прот. Русско-венецианские и церковные связи в эпоху Петра Великого: Россия и греческая община Венеции. М.: Познание, 2018. 390, [2] с.

Яцунский В. К. Историческая география: История ее возникновения и развития в XIV–XVIII веках. М.: Изд-во АН СССР, 1955. 331 с.

Andreev A. ’Ashur Bek’s Letters and Prince A. B. Cherkassky’s Mission // Manuscripta Orientalia (SPb.). Vol. 22, n. 2. 2016. С. 9–28.

Ausstellungskatalog «Die Flucht des Zarewitsch» / Red.: S. Gfrorner, M. Follner. Wien: Österreichisches Staatsarchiv, 2012. 48 S.

Aust M. Die Landvermessung im Moskauer Reih zur Zeit der Regentschaft Sof’ja Alekseevna (1682–1689) // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. N. F., Bd. 48, H. 1. 2000. S. 90–108.

Aydın M. Kaptan-ı Derya Canım Hoca Mehmed Paşa // Bilig: Türk Dünyası Sosyal Bilimler Dergisi. Sayı 77. 2016, bahar. S. 27–53.

Bissonnette G. The Church reforms of Peter the Great as a problem in soviet historiography // Études slaves et Est-Européennes. Vol. 1, f. 3–4. 1956. P. 146–157, 195–207.

Blanchard A. Dictionnaire des ingéneurs militaires: 1691–1791. Montpellier: Univ. Paul Valéry, 1981. 786, [1] p.

Bruce P. H. Memoirs of Peter Henry Bruce, Esq., a Military Officer, in the Services of Prussia, Russia, and Great Britain, Containing an account of his travels in Germany, Russia, Tartary, Turkey, the West Indies, &c, as also several very interesting private anecdotes of the Czar, Peter I of Russia. London: Printed for the Author’s Wodow; and sold by T. Payne, and Son <…>, MDCCLXXXII (1782). [12], 446 p.; [2nd ed.: Dublin: Printed by J. and R. Byrn, 1783. XV, [1], 527 p.; Fac-sim. ed.: London: Frank Cass & C° Ltd, 1969].

Bruijn J. R. The Dutch Navy of the Seventeenth and Eighteenth Centuries. St. John’s (Newfoundland): International Maritime Economic History Association, 2011. xx, 218 p. (Research in maritime history. № 45).

Bushkovitch P. Peter the Great: The struggle for Power: 1671–1725. Cambridge; N.‐Y.: Cambridge UP, 2001. xii, 484, [1] p. — (New Studies in European History).

C. J. Article III, Contenant ce qui s’est passé de considerable en Allemagne, dans les État du Nord & dans le Levant, depuis le dernier Journal // Suite de la clef, ou Journal historique sur les matieres du tems. T. 31. 1732, avrile. P. 277–293.

Canoniero P. A. Flores illustrium axiomatum sententiarum ac similitudinum politicarum: Ex optimis tum veterum, tum recentiorum historicorum et politicorum scriptis / Collecti per Petrum And. Canonherium; Ad clarissimum Thomam Lopez Ulloa. Antverpiæ: Apud Gasparem Bellerum, M. DC. XV (1615). [2], 20, [2], 644 p.

Cracraft J. The Church reform of Peter the Great. London; Basingstoke: Macmillan, 1971. xiii, 336 p.

Duport du Tertre F.-J. Histoire des conjurations, conspirations et révolutions célèbres. Paris, Paris: Duchesne, 1754. 436 p.

Duffy Ch. Russia’s military way to the West: Origins and nature of Russian military Power 1700–1800. London; Boston; Henley: Rontledge & Kegan Paul, 1981. 256, [1] p.

Eborense A. Sententiae, et exempla ex probatissimis quibusq[ue] scriptoribus collecta, & per locos communes digesta / Per Andream Eborensem Lusitanum. Et ne oneroso volumine grauaretur lector, totum opus in duos divisum est tomos, quorum alter sententias, alter exempla refert. Venetiis: Ad signum Seminantis, M D LXXII (1572). [28], 849, [3] p.

Encyclopedia (The) of Islam. New ed. Vol. 1–10. Leiden: E. J. Brill, 1986–2000. (Vol. 1 [4nd impr.]. 1986; vol. 2 [4nd impr.]. 1991; vol. 4 [3nd impr.]. 1997; vol. 5. 1986; vol. 9. 1997; vol. 10. 2000).

Europäische (Das) System der Balance of Power und die österreichisch-russischen Beziehungen am Anfang des 18. Jahrhunderts: Interdisziplinäre Tagung, 6.‐8. Dezember 2012: [Texte und Abstracts] / Universität Wien. Wien: [S. n.], 2012. [21] Bl.

Fisher A. W. Azov in the Sixteenth and Seventeenth Centuries // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. Bd. 21, H. 2. 1973, Juni. S. 161–174.

Flucht (Die) des Thronfolgers Aleksej: Krise in der «Balance of Power» und den österreichisch-russischen Beziehungen am Anfang des 18. Jahrhunderts / Hg. I. Schwarcz. Wien: Lit, 2019. 388, [2] S. — (Austria: Forschung und Wissenschaft Geschichte. Bd. 16).

Hughes L. Sofiya Alekseyevna and the Moscow Rebellion of 1682 // The Slavonic and East European Review (London). Vol. 63, № 4. 1985, Oct. P. 518–539.

Hughes L. Sophia, «Autocrat of All the Russias»: Titles, Ritual, and Eulogy in the Regency of Sophia Alekseevna (1682–89) // Canadian slavonic papers. Vol. 28, № 3. 1986, Sept. P. 268–286.

Hughes L. Sophia, Regent of Russia: 1657–1704. New Haven; London: Yale UP, 1990. xvii, 345 p.

Kantecki K. Stanisław Poniatowski: Kasztelan krakowski, ojciec Stanisława Augusta. Т. 1. Poznań: Nakładem i czcionkami F. Chocieszyńskiego, 1880. 232 s.

Kılıç О. 18. Yüzyılın İlk Yarısında Osmanlı Devleti’nin İdari Taksimatı: Eyalet ve Sancak Tevcihatı. Elazığ: Şark Pazarlama, 1997. 244 S.

Klissov / C. H. H. // Nordisk familjebok konversationslexikon och realencyklopedi. Ny reviderad upplaga. Bd. 14. Stockholm: Nordisk familjeboks förlags aktiebolag, 1911. S. 303–304.

Konopczyński W. Dzieje Polski nowożytnej. Wyd. 4-te krajowe. Warszawa: Pax, 2003. 794 s.

Kurat A. N. İsveç Kralı XII Karl’ ın Türkiyede kalışı ve bu Sıralarda Osmanlı İmparatorluğlu. İstanbul: Rıza Koşkun Matbaa, 1943. 706 S.

Lewitter L. R. Peter the Great’s attitude towards religion: From traditional piety to rational theologu // Russia and the World of the Eighteenth Century: Proceedings of the Third International Conference organized by the Study Group on Eighteenth-Century Russia and held at Indiana University at Bloomington, USA, Sept. 1984 / Ed. by R. P. Bartlett, A. G. Cross, K. Rasmussen. Columbus (Ohio): Slavica Publ. Inc., 1988 (c. 1986). P. 62–77.

Liechtenhan F. D. Les trois christianismas et la Russie: Les voyageurs occidentaux face à l’ Église orthodoxe russe: XVe—XVIIIe siècle. Paris: CNRS éd., 2002. 207, [1] p.

Lillienstedt, Johan // Svenskt biografiskt handlexikon. Stockholm: Alb. Bonniers Boktryckeri, 1906. Т. 2. S. 61.

Link-Lenczowski A. Poniatowski Stanisław // Polski Słownik Biograficzny. T. 27. Wrocław: Wyd. Polska Akademia Nauk, 1983. S. 471–481.

Link-Lenczowski A. Potocki Józef // Polski Słownik Biograficzny. T. 28. Wrocław: Wyd. Polska Akademia Nauk, 1984–1985. S. 59–72.

Lyngby Th. = Люнгбю Т. Peter den Stores besøg i Danmark = Визит Петра I в Данию / Пер. Я. Палехова // Danmark og Zarernes Rusland: 1600–1900 = Дания и Российская империя: 1600–1900. Frederiksborg Slot: Det Nationalhistoriske Museum, 2013. P. 43–70.

Mandeville B., de. Free Thoughts on Religion, the Church, and National Happiness / By B[ernard] M[andeville]. London: Printed and sold by T. Jauncy and J. Roberts, 1720. xix, 364 p.

Mandeville B., de. Free thoughts on religion, the church, and national happiness / By the author of The fable of the bees. London: Printed for J. Brotherton, 1723. XIX, 364 p.; 2nd ed. Ibidem, 1729. XVI, 409, XXII p.

Mandeville B., de. Liberi pensieri: sulla religione, la Chiesa e il felice stato della Nazione / Bernard Mandeville; a cura e con introduzione di Alfredo Sabetti. Napoli: Liguori, 1985. 242, [2] p.

Manifeste du proces criminel du Czarewitz Alexis Petrowitz, jué à Petersbourg le 25 jour de Juin 1718 V. S. / Traduit sur l’ Original russien & publié par ordre de Sa Majesté Czarienne // Nouveaux memoires sur l’ état present de la Grande Russie ou Moscovie. T. 2. Paris: Chez Pissot, MDCCXXV (1725). P. 227–393.

Mantran R. Droits d’ entrée sur les navires à Istanbul au milieudu XVIIe siècle (Rüsumat-ı ihtisabiye) // Turcica: Revue d’ études turques (Paris; Strasbourg). T. 5. 1975. Р. 94–107.

[Mauvillon É., de.] Histoire de Pierre I. surnommé Le Grand, Empereur de toutes les Russies, roi de Sibérie, de Casan, d’ Astracan, Grand Duc de Moscovie, &c. &s. &c.: Enrichie de plans de batailles & de médailles. [T. 1]. Amsterdam; Leipzig: chez Arkstée et Merkus, MDCCXLII (1742). [10], 492, [1] p.

Memoires du regne de Catherine, imperatrice & souveraine de toute la Rusie, &c, &c, &c. La Haye: Chez Alberts & vander Kloot, MDCCXXVIII (1728). [6], 613, [6] p.

Minzloff R. Pierre le Grand dans la littérature Etrangère: Publié à l’ occasion de l’ anniversaire deux fois séculaire de la naissance de Pierre le Grand / D’ après les notes de monsieur le comte de Korff, Membre du Conseil de l’ Empire, secrétaire d’ État, ci-devant chef de la Bibliothèque I. P., etc., etc., etc. par R. Minzloff. SPb.: I. I. Glasounow, 1872. XV, 721 p. — (Catalogue Raisonné des Russica de la Bibliothèque Impériale Publique de Saint-Pétersbourg. T. 1).

Nedeczky G. A. A Nedeczky család. Budapest: Nyomatott a «Hunyadi Mátyás»-intézetben, 1891. II, 621, [1], II, [3] p., XXV tbl.

Nestesuranoi I. = [Rousset de Missy J.]. Mémoire du règne de Pierre le Grand, empereur de Russie, père de la patrie, &c. &c. &c. / Par le B. Iwan Nestesuranoi. 4 vol. T. 1er: Abrégé de l’ histoire des czars. La Haye: R. C. Alberto; Amsterdam: H. Uytwerf, 1725. [24], 470, [38] p.; (T. 2–4: Pierre le Grand. La Haye: R. Alberts, 1725–1726).

Perry J. Etat présent de la Grande Russie ou Moscovie, contenant L’ histoire abregée de la Moscovie, un abregé chronologique des czars ou empereurs qui y ont regné, jusqu’à presenT. Et la relation de ce que Pierre-Alexeowitz, à present regnant, a fait de plus remarquable dans ses Etats / Traduite de l’ anglois de Jean Perry. Paris: Chez Jean Boudot, M.DCC.XVII (1717). [8], 76, [2], 83, [12], 339, [12] p.

Perry J. The State of Russia, under the present Czar: In relation to the several great and remarkable things he has done, as to his naval preparations; the regulating his army, the Reforming his People, and Improvement of his Countrey: Particularly those Works on which the Author was employ’d, with the Reasons of his quitting the Czar’s Service, after having been Fourteen Years in that Countrey: Also an Account Of those Tartars, and other People who border on the Eastern and extreme Northern Parts of the Czar’s Dominions, their Religion, and Manner of Life: With many other Observations: To which is annex’d, A more accurate Map of the Czar’s Dominions, than has hitherto been extant. London: Benjamin Tooke, 1716. [10], 280 p., [1] f. de dépl. — (Repr.: L.: Frank Cass, 1967).

Peterson C. Peter the Great’s administrative and judicial reforms: Swedish antecedents and the process of reception: [A Dissertation for the doctor’s degree of law]. Stockholm: A. B. Nordiska bokhandeln, 1979. X, 448, [2] p.

Pierling G. J., le P. La Sorbonne et la Russie: 1717–1747. Paris: Ernest Leroux, 1882. 178 p. — (Репр. переизд.: The Hague; Paris: Europe Printing; Mouton, 1967. — (Russian Reprint Series / Ed. by A. V. Soloviev, A. Kimball. № 56)).

Redaelli M. Il Mappamondo con la Cina al Centro: Fonti Antiche e Mediazione Culturale nell’ Opera di Matteo Ricci sj. Pisa: Ets, 2007. 188 p.

Russie (La) au XVIIIe siècle: Mémoires inédits sur les règnes de Pierre le Grand, Catherine Ire et Pierre II / Publiés et précédés d’ une introduction par le prince Augustin Galitzin. Paris: Didier et Cie, 1863. XXIII, 434 p.

[Rousset de Missy J.] Memoires du regne de Catherine, imperatrice & souveraine de toute la Russie &c. &c. &c. La Haye: Cher Alberts & vandeur Kloot, MDCCXXVIII (1728). [6], 613, [8] p.

Seppel M. The Journey of the Grand Embassy through Livonia and the Great Famine of 1696–97 // Slavonic and East European Review. Vol. 98, № 4. 2020. P. 690–711.

Sevinç T. İsveç Kralı XII: Şarl’ ın Osmanlı Devleti’ne İlticası ve İkameti: 1709–1714 // Journal of History Studies. Vol. 6, is. 1. 2014. P. 139–159.

Talalay M. Tsarevich Alexei in Italy // Flucht (Die) des ronfolgers Aleksej: Krise in der «Balance of Power» und den österreichisch-russischen Beziehungen am Anfang des 18. Jahrhunderts / Hg. I. Schwarcz. Wien: Lit, 2019. S. 255–260.

Tektaş N. Sadrâzamlar: Osmanlı’da İkinci Adam Saltanatı. İstanbul: Çatı Kitapları, 2002. 760 s.

Theyls W. Mémoires pour servir à l’ histoire de Charles XII, Roi de Suède: Contenant ce qui s’est passé pendant le séjour de ce Prince dans l’ Empire Ottoman; et un récit fidéle des troubles survenus de tems en tems entre Sa Maj[esté] Cz[ariene] et la Porte etc., etc.; on y a joint une relation de la dernière guerre entre le Grand-Seigneur, l’ Empereur et la Republique de Venise / Le tout prouvé par plusieurs pièces autentiques; Ecrit par W. Theyls. Leyde: Jean du Vivier, 1722. 392 p.

Tooley R. V. Maps and Map-makers. 7th ed. N. Y.: Dorset Press, 1987. 140 p.

Van den Broecke M. Ortelius Atlas Maps: An illustrated Guide. Houten: HES & De Graaf, 2011. 708 p.

[Voltaire.] Histoire de Charles XII, roi de Suéde / Par Mr. de V* * *. T. 2. Paris: Christophe Revis, 1731. 363 p.

[Voltaire.] Histoire de l’ Empire de Russie sous Pierre Le Grand / Par l’ Auteur de l’ Histoire de Charles XII. 2 t. [Genève: Cramer], MDCCLIX — MDCCLXIII (1759–1763). (xliij, 315 p., 2 f. de cart.), (xxiv, 334 p.).

Voltaire. Histoire de l’ empire de Russie sous Pierre Le Grand / Éd. critique par M. Mervaud avec la collab. de U. Kölving, C. Mervaud et A. Brown. [2 vol.]. Oxford: Voltaire Foundation, 1999. (P. i — xxxi, 85–699), (P. [1–10], 703–1338). — (Voltaire. The Complete Works = Les œuvre completes. Vol. 46, 47).

[Weber F. Ch.] Das veränderte Russland, in welchem die ietzige Verfassung des Geist- und weltlichen Regiments, der Krieges-Staat zu Lande und zu Wasser, wahre Zustand der russischen Finantzen, die geöffneten Berg-Wercke, die eingeführten Academien, Künste, Manufacturen, ergangenen Verordnungen, Geschäffte mit denen asiatischen Nachbaren und Vasallen, nebst der allerneuesten Nachricht von diesen Völckern, die Begebenheiten des Czarewitzen und was sich sonst merckwürdiges in Russland zugetragen, nebst verschiedenen andern bissher unbekandten Nachrichten, in einem biss 1720 gehenden Journal vorgestellet werden… Franckfurth: verlegts N. Förster, 1721. 490 S.

Weber F. Ch. Nouveaux mémoires sur l’ état présent de la Grande Russie ou Moscovie. 2 T. T. 1er où l’ on traite du gouvernement civil et ecclésiastique de ce pays, des troupes de terre et de mer du Czar, de ses finances, et de la manière dont il les a réglées… de tout ce qui s’est passé de plus remarquable dans sa cour, surtout par rapport au feu Czarewitz, depuis l’ année 1714 jusqu’en 1720; T. 2nd où l’ on traite la Description de Pétersbourg et de Cronslot, du Journal de voyage de Laurent Lange à la Chine, de la Description des coutumes et usages des Ostiackes (par J. B. Müller), et du Manifeste du procès criminel du Czarewitz Alexis Petrowitz… par un Allemand résident en cette cour / Trad. fr. le P. Malassis, jésuite. Paris: Chez Pissot, 1725. (xxiv, 338 [pour 448]), ([8], 426, [3]) p.

Willax F. Das Fürstentum Brandenburg-Ansbach und der Fränkische Kreis im Spanischen Erbfolgekrieg: Die Karriere des Generals Lebrecht Gottfried Jahnus von Eberstädt vom ansbachischen Offizier zum General Zar Peters des Grossen. Ansbach: Historischen Vereins für Mittelfranken, 2003. VIII, 244 S. — (Mittelfränkische Studien. Bd. 16).

Wittram R. Peter des Großen Verhältnis zur Religion und den Kirchen: Glaube, Vernunft, Leidenschaft // Historische Zeitschrift. Bd. 173, H. 2. 1952, April. S. 261–296.

Yanov A. The drama of the time of troubles: 1725–1730 // Canadian-American stavic stadies. Vol. 12, № 1. 1978. P. 1–59.

Примечания

1

Согласно греческому написанию — Антониос Катифорос, однако мы будем придерживаться традиционного, итальянизированного варианта — Антонио Катифоро (при этом С. И. Писарев, переводчик «Жизни Петра Великого» в XVIII в., русифицировал имя как Антоний Катифор).

2

В связи с таким пограничным обитанием в двух мирах и идентичность Катифоро становится неопределенной. Современные греческие исследователи считают его, естественно, греком, а итальянцы — итальянцем, раз он писал преимущественно по-итальянски и являлся всю жизнь гражданином Венецианской республики. Если нужна этническая конкретизация, то думается, что правильнее называть его итало-греческим автором.

3

Ястребов А., свящ. Русско-венецианские дипломатические и церковные связи в эпоху Петра Великого. М., 2018. С. 215–220.

4

Там же.

5

См.: Losacco M. Antonio Catiforo e Giovanni Veludo: Interpreti di Fozio. Bari, 2003.

6

Μπόμπου-Σταμάτη Β. Στοιχεῖα γιὰ τὸν ᾿Αντώνιο Κατήφορο κα τὸν Θραγκίσκο Μηνιάτη // Κερκυραϊκὰ χρονικά. 1982. Τ. 26. Σ. 297–310; Καραθανάσης Α. Ε. Η Θλαγγίνειος σχολή της Βενετίας. Θεσσαλονίκη, 1986.

7

Следует заметить, что еще ранее Вольтера образ монарха-просветителя был создан немецкими авторами (И. Г. Лоэнштейн, Ю. Г. Рабенер) — именно они стали первыми, — а также Фонтенелем, «Похвального слова» которого Катифоро не мог не знать. Следуя по стопам Фонтенеля, Вольтер создал свой образ Петра I в «Истории Карла XII» (1730–1731), которую наверняка также использовал венецианский автор. Кроме того, на французском языке выходили очень содержательные записки Ф. Х. Вебера. Что касается Голландии, то там вышла действительно первая полная посмертная биография Петра, написанная Ж. Руссе де Мисси (Нестесураной) по-французски.

8

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Первое европейское путешествие царя Петра: Аналитическая библиография за три столетия. 1697–2006. СПб., 2008; Они же. Великое посольство: Рубеж эпох, или Начало пути: 1697–1698. СПб., 2008.

9

См.: Талалай М. Г. Католический фактор внешней политики Петра I и его визит во Францию в 1717 году // Европейские маршруты Петра Великого. К 300-летию визита Петра I во Францию. Материалы IX Международного петровского конгресса. СПб., 2019. С. 358–366.

10

В русском языке для данного плана возник удобный нюанс: Западная Церковь — католическая, Восточная — кафолическая; обыгрывается возможность разной транслитерации греческой фиты.

11

То есть самодержец, однако не «император», как в итальянском. Впрочем, сам титул включал оба слова: «Император и Самодержец Всероссийский».

12

Не исключено, что в русских дипломатических кругах знали о геополитической ориентации автора: он выпускал популярный в Европе ежегодный альманах «La storia dell’ anno» («История года»), с обзором важнейших событий в разных странах, и в альманахе за 1741 г. в хвалебных тонах описал восшествие на престол Елизаветы Петровны.

13

[Катифор, Антоний.] Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго, Отца Отечества, собранное из разных Книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте Италианском, а потом и на Греческом: с коего на Российской язык перевел статский советник Стефан Писарев. СПб., 1772 («К читателю», без пагинации).

14

Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Ч. I. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 203.

15

Буш В. В. «Житие Петра Великого» Стефана Писарева // Журнал Министерства Народного просвещения. Новая серия. Ч. LIX, окт. 1915. С. 289–291. При этом заметим, что между «соизволением» царицы, т. е. пожеланием, и ее «повелением» разница все-таки есть.

16

Обзор его творчества см.: Николаев С. И. Писарев Стефан // Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 2 (К — П). СПб.: Наука, 1999. С. 437–438.

17

См.: Шмурло Е. Ф. Вольтер и его книга о Петре Великом / Подгот. текста к публ. М. В. Ковалева и А. Е. Кулакова. СПб.: Нестор-История, 2021.

18

Пештич С. Л. Указ. соч. С. 203.

19

Там же. С. 204.

20

Об этом см.: Кагарлицкий Ю. В. К вопросу об издании переводных религиозных книг в России XVIII века: переводы Стефана Писарева и их издательская судьба // Век Просвещения. Вып. II. Цензура и статус печатного слова во Франции и России эпохи Просвещения. Кн. 1. М., 2008. С. 470–497.

21

В. В. Буш, убедительно предполагая, что Елизавета Петровна вряд ли сама могла указать на книгу Катифоро, категорично заявляет, что «выбор был предоставлен Писареву»; см.: Буш В. В. Указ. соч. С. 268. Однако думается, что в таком ответственном деле участвовали более высокопоставленные лица, нежели молодой сенатский чиновник.

22

Без гнева и пристрастия (лат.).

23

Буш В. В. Указ. соч. С. 263.

24

Там же.

25

Хотя и это ошибка: после смерти матери Параскева Иоанновна тайно вышла замуж за генерала и сенатора Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова; см.: Сукина Л. Б. Первые Романовы: Жажда власти и любви. СПб.: Питер, 2007. С. 164–165, 378.

26

Следует отметить, что сам Катифоро употреблял два слова: архаичное Imperador (Imperadore) и Imperatore, причем первое, архаичное, более близкое к латыни, он ставил исключительно в случаях официального титулования «император», а второе — в широком смысле (самодержец, государь и т. п.).

27

Ломоносов М. В. Краткий российский летописец с родословием. М., 1760.

28

Хилков А. Я. Ядро российской истории. М., 1770.

29

В. В. Буш был введен в это заблуждение существованием другой греческой книги о Петре Великом, удивительным образом вышедшей в той же Венеции, в том же 1737 г. (что и перевод книги Катифоро), — книги другого венето-греческого автора Афанасия Скьяды «Происхождение, характер, опасности и свершения Петра I, Отца Отечества, Всероссийского Самодержца».

30

Николаев С. И. Указ. соч. С. 437.

31

Цифры значительно завышены и превышают всё городское население страны на тот момент. К концу Петровской эпохи в Петербурге, по современным оценкам, насчитывалось около 6 тыс. дворов и около 40 тыс. жителей (1/8 всего городского населения России), в то время как официальная статистика давала на 1725 г. 25–30 тыс. жителей. К концу 1720‐х гг. численность населения упала, однако в царствование Елизаветы Петровны, по официальной статистике, она достигла 74 тыс., и реальную цифру можно полагать в приблизительно 100 тыс. [Агеева, 1999, с. 95; Анисимов, 2004, с. 263–265; Мавродин, 1978, с. 106; Очерки истории Ленинграда, 1955, с. 102; и др.].

32

Катифоро весьма точен. Было построено или заложено ровно 60 линейных кораблей (20–50–54-пушечных, 21–58–66-пушечных, 6 — 70–74-пушечных, 9 — 80–84-пушечных, 4 — 90–100-пушечных). Однако в это число не вошли 18 купленных кораблей, 10 «малых» кораблей и 24 фрегата, а также ранние (плохого качества) корабли Азовского флота — 39 кумпанских и 2 галеаса. См.: [Чернышев, 1997–2002].

33

Эта цифра соответствует действительности. Суда галерного типа, построенные до конца 1720‐х гг. (т. е. в основном задуманные при Петре I и заложенные при Екатерине I), а также купленные и захваченные в тот период, имели следующую статистику: галеры, полугалеры, скампавеи и бригантины — 612; галиоты (фактически большие галеры) — 26; шкуты (парусно-гребные, плоскодонные) — 116; забытая захваченная в 1695 г. турецкая галера — 1; итого: 755 судов, к которым следует добавить ряд мелких парусно-гребных судов. См.: [Чернышев, 1997–2002].

34

Петербургская Академия наук (так ее имя закрепилось в истории) была создана в 1725 г., уже после смерти Петра, но по его указу от 28 янв. ст. ст. 1724 г., и называлась Академией наук и Художеств; с 1747 г., после принятия Устава, официально — Императорская Академия наук и Художеств в Санкт-Петербурге.

35

Академия Морской гвардии, она же — Морская Академия в Санкт‐Петербурге. Создана в октябре 1715 г.

36

На эту тему см.: [Акимов, 2019; Он же, 2020].

37

Tacit. Annal. 3. — Прим. автора. «Не всё было лучше у наших предшественников, кое-что похвальное и заслуживающее подражания потомков принес и наш век» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3, параграф 55).

38

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 106].

39

Имеется в виду Станислав Лещинский, избранный новым королем Речи Посполитой в 1704 г. по указанию Карла XII (оставался на престоле до 1709 г., когда Карл XII потерпел сокрушительное поражение под Полтавой).

40

То есть императора Священной Римской империи германской нации.

41

Вольтер. Предисловие к «Истории Карла XII». — Прим. автора.

42

В русском переводе см.: [Вольтер, 1999, с. 7].

43

Петр I и Карл XII лично командовали армиями в одном и том же сражении лишь один раз — 27 июня ст. ст. 1709 г. при Полтаве.

44

Джон Перри (John Perry; у Катифоро: Giovanni Perri; 1670–1732) был приглашен в Россию в 1698 г. как строитель доков и шлюзов; покинул русскую службу в 1715 г. В 1716 г. опубликовал в Лондоне книгу «The State of Russia Under the Present Czar» [Perry, 1716]; см. рус. пер.: [Перри, 1871].

45

Речь идет о первом томе трехтомного сочинения ганноверского резидента в Петербурге в 1714–1719 гг. Фридриха-Христиана Вебера (Friedrich Christian Weber), написанного после его возвращения на родину: [Weber, 1721]. Рус. переводы: [Вебер, 1872; Он же, 2011].

46

Дж. Перри принадлежал к англиканской церкви, Ф.‐Х. Вебер — к лютеранской.

47

В оригинале — Chiesa Rutena (Церковь Рутении), так как у католиков в церковном обиходе долго использовалось латинское обозначение Руси как Ruthenia.

48

В самом деле, парадоксальным образом, Православная Церковь значительно ближе к Римско-католической Церкви, чем к протестантским конфессиям, как в сферах обрядности, церковного искусства, этики труда и быта, так и в сфере подчинения Церкви государству.

49

До середины XVIII в. земли восточнее и, отчасти, южнее европейской части России (фактически вся Сибирь, Северное Причерноморье и Крым) в Европе именовались Тартарией (в том числе Малой и Европейской Тартарией для Крыма, Приазовья и Северного Причерноморья, Буджакской Тартарией у западного берега Черного моря), а ее жители, соответсвенно, «тартарами». Это — термины той эпохи, однако последний этноним несводим к понятию «татары». Поэтому везде в переводе оставлено «Тартария» и «тартары» соответственно, а в комментариях использованы современные этнонимы.

50

Катифоро, скорее всего, пользовался французским переводом сочинения Ф.‐Х. Вебера: [Weber, 1725].

51

Речь идет о запрещении в мусульманстве изображать человеческие образы и, вообще, живых существ. (Здесь и далее в кавычках мы ставим тексты, которые у Катифоро выделены курсивом, употребляемым им в случае заимствований; при этом по большей части, в духе времени, он не указывает источники этих своих «извлечений».)

52

См. книгу под названием «Вольные мысли о вере» («Pensieri liberi sopra la Religione») и в разных статьях «Английской библиотеки» («Biblioteca Inglese»). — Прим. автора.

53

Имеется в виду книга Бернарда де Мандевиля — англо-голландского литератора, потомка гугенотов, бежавших в Голландию (Bernard de Mandeville; 1670–1733) «Free Thoughts on Religion the Church and National Happiness» (1720), переизданная в 1723 и 1729 гг., а в 1722 г. опубликованная в итальянском переводе с названием «Liberi pensieri sulla religione, la chiesa e il felice stato della nazione» («Вольные мысли о вере, церкви и счастливом состоянии нации»); переиздана в 1985 г. [Mandeville, 1720; Idem, 1723–1729; Idem, 1985]. Катифоро дает неточное название и без указания имени ее автора.

54

В оригинале — рутенские миссионеры, церковно-латинский термин.

55

Книга «Mémoires du règne de Pierre le Grand…» [Nestesuranoi, 1725–1726], опубликованная в Голландии в 1726 г. автором под псевдонимом Iwan Nestesuranoi (у Катифоро: Giovanni Nestesurano), в действительности была написана Жаном Руссе-де-Мисси (Jean Rousset de Missy; 1686–1762), французским литератором, основателем первой масонской ложи Амстердама, ставшим позднее, в 1737 г., иностранным членом Петербургской Академии наук.

56

В оригинале «dottrine cattoliche»: Катифоро было свойственно обыгрывать греческий термин «кафолический», т. е. соборный — применительно как к собственно Католической Церкви, так и к Церкви Православной («кафолической»), тем самым сближая две конфессии.

57

Сенаáр, также Шинар — упоминаемая в Ветхом Завете местность в Месопотамии, часто отождествляемая с Вавилонией.

58

Самоеды — общее название северных народов России (ненцев, энцев, селькупов и др.), говорящих на языках самодийской группы, близкой к финно-угорской, и вместе с ней составляющих уральскую языковую семью.

59

Коми-зыряне, финно-угорский народ, проживающий на северо-востоке европейской части Российской Федерации.

60

Саамы, лапландцы — финно-угорский народ, проживающий на севере России и Финляндии.

61

Быт. 11:9. — Прим. автора.

62

Автор имеет в виду библейский пассаж «Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Синодальный пер. Библии).

63

Быт. 7:19. — Прим. автора.

64

Ср. Синодальный пер. Библии: «Покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом».

65

Здесь также под термином «католический» Катифоро подразумевает и «кафолический», применимый к православию.

66

Меркурий, здесь — периодический вестник, то же, что и газета.

67

Катифоро близок к истине. Топоним «Московия» без каких-либо натяжек применим к территории единого государства великокняжеского периода. Его территория изменялась с 18 200 кв. миль (135 908 кв. км) в 1462 г. до 37 200 кв. миль (277 790 кв. км) в 1535–1547 гг., когда страна стала Руским (так!) царством (другое официальное название — Государство Московское, способствовавшее тому, что в западных источниках топоним «Московия» продержался до начала XVIII в.). Территория Российской империи на 1725 г. — 280 тыс. кв. миль (2 090 890 кв. км), что в 15,4 раза больше территории единой Московской Руси на момент ее становления [Арсеньев, 1818, с. 6].

68

Рассуждения автора о Белой и Великой России (Руси) — любопытный пример т. н. «народной этимологии». Первые грамоты с царским титулом, в который вошли слова «Бѣлыя Росіи», датируются октябрем 1656 г. (после присоединения части земель Великого княжества Литовского) [Собрание государственных грамот…, 1826, № 3, с. 12].

69

Чтобы понять, о каких географах может идти речь, посмотрим, чем мог пользоваться Катифоро. Комментарий сделан по нашей просьбе А. М. Булатовым. Гравированные географические карты, в современном понимании этого слова, начали издавать в городах Италии. Впервые — для новонайденного трактата II в. н. э. «Руководство по географии» Клавдия Птолемея (26 карт в Болонье в 1477 г.). Первое географическое изображение нашей страны — чертеж Московии составил по рассказам Димитрия Герасимова и выпустил в свет Паоло Джовио (Павел Йовий) в Риме в 1525 г. Сейчас известны два экземпляра этой ксилографии (ок. 45,5 × 32,5 см), хранящиеся в Москве (в РГАДА) [Старков, 1994] и в Венеции (в Библиотеке св. Марка) [Хотимский, 2020]. Первую географическую карту нашей страны «Moschovia nova tabvla» (13 × 17 см) выгравировал и выпустил Джакомо Гастальди в Венеции в 1548 г. [Кордт, 2013, № IV, с. 9/1]. К концу XVI в. число карт в «Руководстве по географии» Птолемея достигло 69 (издание Джироламо Рушелли, Венеция, 1598–1599). Географические атласы мира, подобные «Зрелищу круга земного» Абрахама Ортелиуса (Антверпен, 1570), в Италии стали издавать с 1690 г. (Джованни-Джакомо де Росси, Рим), перегравировывая карты, составленные географами французского короля.

70

Явная ошибка Катифоро. Счет параллелям, начиная с первых карт Клавдия Птолемея (II в. н. э.), ведется от экватора (нулевой градус) к полюсу (девяностый градус). Если «от пятидесятой параллели до семидесятой», то простирание должно быть с юга на север. — Прим. А. М. Булатова.

71

Незадолго до создания этого произведения была издана первая карта, составленная в России. Западные и южные земли России были измерены и изображены на бумаге Георгом фон Менгденом и Яковом Вилимовичем Брюсом во время Второго Азовского похода 1696 г. Рукописный оригинал карты был вывезен царем Петром Алексеевичем в Амстердам, там выгравирован и отпечатан Яном Тессингом в 1699 г. В ее картуше вместо титульного текста помещено посвящение царю Петру Алексеевичу: «Invicitissimo atque Augustissimo Imperatori. Serenissimo ac Potentissimo Principi Petro Alexiewicio… dedicate et consecrate humilissimus Johannes Thesing, Amstelodamensis. Cum privilegio S. Tz. M.» (55,5 × 48,5 см). Вверху слева — «Ao. Christi. Nati. 1699» [Кордт, 2013, № XLI, с. 26/3–29/3]. На этой карте положение устья р. Дон (р. Танаис у Птолемея) впервые было показано не по мнениям древних — от 54°20′ (по Птолемею) до 49°30′ (Фредерик де Вит, ок. 1670), а по измерениям, произведенным во время нескольких военных походов [Лаврентьев, 1988]. Когда и кем именно производилось измерение географической широты устья р. Дон, автору данного примечания узнать не удалось. В результате измерения устье Дона оказалось на 54°20′ с. ш., что отличается от современного на 10'. В России факт изменения широты не был отмечен историками ни в XVIII, ни в XX в. [Лебедев, 1950, с. 182–191], но в результате этого изменения все европейские карты России вскоре расширили изображение полосы земель между р. Окой и устьем р. Дон, где на карте де Вита располагались OGRAINA, DIKOIA POLE и TARTARIA PRZECOPENSIS, на примерно 250 км [Булатов, 2005]. Катифоро пишет, что географическая широта юга Московии находится на 50°, но не указывает источник, которым он пользовался. Поэтому нельзя понять, о каком положении южной границы Московии пишет автор, поскольку почти непрерывные войны с Османской империей в конце XVII — начале XVIII в. меняли эту границу несколько раз [Кудряшов, 1948, с. 147–156]. — Прим. А. М. Булатова.

72

На «Генеральной карте Российской империи» Ивана Кирилова 1734 г. самой северной точкой является северная оконечность Новой Земли (мыс Желания на современных картах), находящаяся на 77° с. ш. Этот мыс обогнул корабль шкипера Я. Хеймскера и штурмана В. Баренца во время третьего плавания голландцев в поисках Северо-Восточного прохода в августе 1596 г., а годом позже две лодки, построенные перезимовавшими голландцами, на пути их возвращения в Голландию [Вейр, 2011, с. 66–68]. Голландские моряки назвали мыс De hoeck van Begheerte. Он изображен и назван на карте «Tabula terrae Nouae Zemblae, in qua fretum sinusq Waigats… Authore Gerhardo de Weer» (17,5 × 24,3 см), которая была выпущена в свет в книге де Вейра на латинском языке в 1599 г. [Вейр, 2011, с. 164–165]. В наше время на 70° с. ш. находится поселок Амдерма Югорского полуострова — последнее жилье перед Новой Землей. Длина части меридиана в 7° составляет 777 км. — Прим. А. М. Булатова.

73

Восточная граница Европы по картам Птолемея (их издавали в Европе вместе с «новыми» картами до начала XVIII в.) начиналась в устье р. Танаис (р. Дон), доходила до истока реки в Рифейских горах и поворачивала прямо на север, заканчиваясь где-то в неведомой земле. Со временем ее смещали на восток. Ф. И. Страленберг (1676–1747), после возвращения из тринадцатилетнего плена в Швецию [Новлянская, 1966, с. 77, 86], и В. Н. Татищев (1686–1750) [Татищев, 1950, с. 114–115] предложили провести ее по хребту Уральских гор. В начале XIX в. ее проводили по р. Дон до Переволоки, после Царицына — по Волге до Камы, по Каме до Елабуги, откуда до Уральского хребта, далее по линии водораздела на север до берега Байдарацкой губы (Карский залив). — Прим. А. М. Булатова.

74

В переводе C. Писарева здесь стоит следующее примечание: «В наказе Его Императорского Величества о составлении проекта нового уложения главы 2, в 8 статье показано, что Российского государства владения простираются на 32 степени широты и на 165 степеней долготы по земному кругу» [Катифор, 1788, с. 2]. Прим. А. М. Булатова: Собирать материалы об открываемой Сибири первым начал Николаас Витсен (1641–1717) в Амстердаме после возвращения из путешествия в Московию в 1664–1665 гг. К 1690 г. он составил и выпустил в свет свою первую карту «Nieuwe Lantkaarte van het Noorder en Ooster deel van Asia en Europa Strekkende van Nova Zemla tot China… door Nicolaas Witsen. Anno 1687» (115 × 125 см на шести листах) [Булатов, 2013, с. 73], экземпляры которой разослал избранным, в том числе русским царям Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу [Андреев, 1960, с. 87–95]. В 1692 г. Витсен выпустил в свет книгу «Noorden Oost Tartaryen…»; русский перевод в трех томах был выпущен в Амстердаме в 2010 г. [Витсен, 2010]. Следующие карты, показывающие всю Россию от Петербурга до Камчатки, были выпущены в свет в 1726 г. в Амстердаме (анонимная, так называемая «карта пленных шведских офицеров») и в 1730 г. в Стокгольме Ф. И. Страленбергом. Все эти карты показывали восток Сибири по словесным описаниям, они были вычерчены без использования астрономических определений, и ими заканчивался фольклорный период в истории карт России. Поэтому принимать всерьез слова Катифоро о 110‐м меридиане не стоит. Первая карта, вычерченная на основании астрономических определений в Сибири и на Камчатке, была доставлена в Петербург в 1730 г. участниками Первой Камчатской экспедиции капитана Беринга. Впервые она была выгравирована и выпущена в свет в Париже в 1735 г.

75

Начиная с гравюр первого издания «Записок о Московии» С. Герберштейна (Вена, 1549), на одной из которых изображено катание в санях, этот мотив часто использовался в оформлении старинных карт Московии. Вплоть до «Carte de Moscovie. Dressee par Guillaume De-l’ Isle de l’ Academie Royale des Sciences. A Son Excellence Monseigneur Andre Artemonides de Matueof, Ministre d’ Etat de sa Majeste Csarienne L’ Empereur des Russes… A Amsterdam, chez Iean Covens et Corneille Mortier. [1720‐е]» (96,5 × 62,4 см на двух листах), самой популярной карты России в Европе первой половины XVIII в. — Прим. А. М. Булатова.

76

Русское коневодство в XVII в. находилось в большом упадке. Возрождать его для нужд армии, создавая конные заводы («кобыльи конюшни»), начал Петр I. Однако крупных лошадей почти не было. Их производство было налажено лишь при Анне Иоанновне с появлением в составе русской армии тяжелой кавалерии — с формированием на рубеже 1730 и 1731 гг. Конно-гвардейского (кирасирского) полка. Большую роль в развитии коннозаводского дела в России сыграл Э. И. Бирон.

77

Тюленей.

78

Вероятно, рыси (так перевел Tigri и С. Писарев [Катифор, 1788, с. 5]).

79

Быт. 10:2. — Прим. автора.

80

В Синодальном переводе Ветхого Завета Mosoch дается как Мешех.

81

Иез. 38. — Прим. автора.

82

В Синодальном переводе Ветхого Завета Ros дается как Рош.

83

Maurocord. histor. sacra. lib. I. — Прим. автора. «Маврокордат, Церковная история. Кн. 1» (лат.).

84

Александр Маврокордато, иначе Маврокордат и Маврокордатос (1641–1709) — греческий литератор-эрудит, философ, врач, автор исторических, грамматических, медицинских трактатов; обучался в Падуанском и Болонском университетах (кон. 1650‐х — 1664); великий драгоман, жил в Константинополе.

85

На некоторых гравированных картах начала XVIII в. земля амазонок показана: на карте Исбранта Идеса 1704 г. («Nova Tabula Imperii Russici ex omnium accuratissimis… multum emendavit Everardus Ysbrants Ides» (68 × 50,5 см)) на Северном Кавказе в верховьях Терека [Кордт, 2013, н° XXVI, с. 27/3–28/3], на карте Сарматии Филиппа Клювера («Sarmatia et Scythia. Russia et Tartaria Europaea» (23 × 24,8 см)) севернее Танаиса. Несколько севернее того места, где Абрахам Ортелиус (1527–1598) поместил топоним Amazonum на своей исторической карте походов Александра Македонского 1595 г. «Alexandri Magni Macedonis expedition» (36,3 × 46 см) [Van den Broecke, 2011, № 222, p. 276]. — Прим. А. М. Булатова.

86

Смешаны биографии вел. князей Игоря Рюриковича (ок. 878–945), совершившего два похода на Царьград в 841–844 гг. и убитого древлянами в 845 г. при попытке взять слишком большую дань, и его сына Святослава Игоревича (между 920 и 942 — весна 972), убитого печенегами (не древлянами) на днепровских порогах при возвращении из похода в Болгарию (Фракию). Заметим, что древляне не являлись предками казаков (С. Писарев в своем переводе оставляет это утверждение Катифоро про древлян, добавив от себя уточнение про их потомков казаков: «запорожские» [Катифор, 1788, с. 6]).

87

Имеются в виду вел. кн. Ярополк (9??–978) и кн. древлян Олег (9??–977) Святославичи.

88

Князь Владимир скончался в 1015 г.

89

Здесь, как и в других местах с церковным дискурсом, автор называет рутенами паству Древнерусской (позднее Российской) Православной Церкви. С. Писарев везде переводит рутенов как «россияне».

90

Филиппа Клювера, иначе Клуверия (Philipp Clüver; 1580–1622), в Европе XVIII в. считали основателем исторической географии. Современник Клювера Гуго Гроций писал, что Клювер хоть и одержим зудом критики, но читатель должен переносить это терпеливо, так как Клювер обвиняет в грубом невежестве и Цезаря, и Страбона, и других великих [Яцунский, 1955, с. 182–185]. — Прим. А. М. Булатова.

91

Георгий Кедрин (Γεώργιος Κεδρηνός) — византийский монах, историк конца XI в. или начала XII в., автор «Σύνοψις ίστοριών» («Обозрение историй»).

92

Антонио Поссевино (1534–1611) — папский легат в Восточной Европе, первый иезуит, побывавший в Москве весной 1582 г. и оставивший сочинения о России [Поссевино, 1983]. Об иезуитах в Китае см.: [Избрант Идес, Бранд, 1967, с. 311–313]. О работе в Китае иезуитов Маттео Риччи, Фердинанда Вербиста, Мартино Мартини см.: [Tooley, 1987, p. 105–107; Redaelli, 2007]. — Прим. А. М. Булатова.

93

Папа Григорий XIII (в миру Уго Бонкомпаньи; 1502–1585), на престоле с 1572 г. до своей смерти; внедрил календарь, названный его именем.

94

Царь Иван IV Васильевич (1530–1584), прозванный Грозным.

95

Матф. 4:7. — Прим. автора. «Не искушай Господа Бога твоего» (лат.).

96

Сыновей у Ярослава Владимировича Мудрого (ок. 978–1054) было не пять, а шесть: Владимир (1020–1052), Изяслав (1024–1078), Святослав (1027–1076), Всеволод (1030–1093), Игорь (сер. 1030‐х — 1060), Вячеслав (1036–1057).

97

Князь Владимир Ярославич (1020–1052) был не внуком, а сыном Ярослава Мудрого.

98

В 1045 г. — Прим. автора.

99

В действительности поход Владимира произошел в 1043 г., мир с византийцами был подписан в 1046 г.; в переводе С. Писарева примечание с неточной датой опущено.

100

Легендарное сведение. Восходит к мифологеме Мономаховых регалий, впервые сформулированной в Летописной редакции Чина поставления (посажения) на великокняжеский престол (на великое княжение) Дмитрия-внука (ок. 1518) и в цикле «Сказание о князьях владимирских» (ок. 1520). В самом деле, С. Писарев, следуя этим легендам, поставил тут следующее примечание: «Дары сии состояли в кресте Животворящего древа, цепи золотой, ожерелье и короне, которую нашивал Греческий император Константин Мономах; почему Владимир Всеволодович оное именование Мономаха на себя принял» [Катифор, 1788, с. 10]. Однако Катифоро, похоже, путает Владимира Ярославича и его племянника Владимира Всеволодовича Мономаха (1053–1125), который действительно был внуком Ярослава Мудрого и, предположительно, сыном дочери византийского императора Константина IX Мономаха.

101

Великий князь Всеволод Ярославич (1030–1093).

102

Катифоро путает Всеволода Ярославича, имевшего двух сыновей — Владимира Мономаха и Ростислава (1078–1093), и его внучатого племянника Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1154–1212), великого князя Владимирского, у которого действительно было восемь сыновей: Константин, Борис, Юрий, Ярослав, Владимир, Святослав, Глеб, Иван.

103

Великий князь Василий Димитриевич (1371–1425), сын Димитрия Донского.

104

Ошибка: автор спутал имя Григория с Георгием — Юрием (это имя — Юрья — и ставит в своем переводе С. Писарев [Катифор, 1788, с. 10]): после кончины Василия Димитриевича именно его брат Юрий Димитриевич (1374–1434) стал претендовать на великокняжеский престол в пику племяннику, Василию Васильевичу (1415–1462), получившему позднее прозвище Темный (у автора ниже назван Слепым).

105

Иван III Васильевич (1440–1505), великий князь Московский с 1462 г.

106

Речь идет не о шведском короле, а о регенте Швеции, Стене Стуре-старшем (1440–1503), который подготовил освобождение Швеции от унии с Данией и восстановление шведской государственности.

107

Софья, она же Зоя, Палеолог (ок. 1455–1503) — великая княгиня Московская, вторая жена Ивана III Васильевича. Ее отец, Фома Палеолог, был братом последнего императора Византии Константина XI и деспотом Мореи (полуостров Пелопоннес).

108

Василий III Иванович (1479–1533), государь и великий князь Московский.

109

Союз предполагался против Польши.

110

Только один раз в титуле, открывающем грамоту.

111

Грамота Максимилиана I, титулующая Василия III императором (точнее, кайзером, ибо грамота — на немецком языке), была опубликована Петром I в 1718 г. в качестве обоснования его личных прав на императорский титул.

112

Уже упомянутый выше Иван IV Васильевич (Грозный).

113

В возрасте трех лет.

114

Мать, великая княгиня Елена Глинская (ок. 1508–1538), умерла (видимо, была отравлена), когда сыну было семь лет.

115

При приближении казаков астраханцы бежали, и казаки вошли в пустой город без боя.

116

Это были не солдаты, а казаки и стрельцы.

117

Казанское ханство было покорено в 1552 г., а Астраханское (со столицей в Хаджи-Тархане, или Аждархан, в 12 км от современной Астрахани), — в 1556 г.

118

Явная контаминация с экзекуцией полоцких евреев, описанная дальше (и опущенная в переводе С. Писарева). Ни о каких массовых казнях при взятии Астрахани источники не говорят.

119

Ошибочное рассуждение: Иван IV охотно заключал союзы с мусульманскими князьями и принимал их в подданство, сохраняя за ними их веру, хотя переход в православие всячески поощрялся.

120

Описаны события февраля 1563 г.

121

Рим. 10:2. — Прим. автора.

122

В действительности Рим. 20:2. В Синодальном переводе Библии: «основана на знании».

123

Сигизмунд II Август (1520–1572), король Польский с 1530 г.

124

Стефан Баторий (1533–1586), король Польский с 1576 г., трансильванский князь, венгерское имя Иштван Батори (Báthory István).

125

Царевич Иван умер 19 ноября 1581 г.

126

Иван Грозный скончался в возрасте 53 лет.

127

Федор Иоаннович Блаженный (1557–1598), на царском престоле с 1584 г., т. е. в возрасте 26 лет, а не 22, как ниже у Катифоро.

128

Царевич Димитрий (1582–1591) — младший сын Ивана IV и его седьмой жены Марии Нагой. В 1584 г. отправлен с матерью в Угличский удел, где погиб при неясных обстоятельствах.

129

Богдан Яковлевич Бельский (не позднее 1550‐х — 1611) — боярин (1605), опричник, приближенный Ивана IV.

130

Ирина Федоровна Годунова (в иночестве Александра; 1557–1603), сестра Бориса Федоровича Годунова (1552–1605), который в 1587–1598 гг. был фактическим правителем государства, а в 1598 г. был венчан на царство. Ниже у Катифоро ошибочная дата кончины Годунова — 1604 г.

131

Федор Иоаннович был действительно не способен к правлению.

132

Ошибочное утверждение; С. Писарев в своем переводе написал так: «город Углич, который находится в Московской губернии» [Катифор, 1788, с. 17].

133

Неточность: Федор Иоаннович умер в январе 1598 г.

134

Первый патриарх Московский, Иов (в миру Иван, ок. 1525–1607).

135

Tacit. histor. lib. 2. — Прим. автора. «Перед тем, кто идет на борьбу за императорскую власть, один лишь выбор — подняться на вершину или сорваться в бездну» (лат.) (Тацит. История. Кн. 2, параграф 74).

136

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 82].

137

Федор Борисович Годунов (1589–1605) и его мать, Мария Григорьевна Скуратова-Бельская (ок. 1552–1605), дочь Малюты Скуратова, 10 июня 1605 г. были задушены.

138

Он не был провозглашен императором сразу, но 31 июля 1605 г. короновался цесарем в Успенском соборе и венчался царем в Архангельском с миропомазанием и причастием.

139

Марина (после коронации — цесарева [императрица] Мария Юрьевна) Мнишек (1588–1614/1615).

140

В действительности князь Василий Шуйский (ок. 1552–1612), на царском престоле в 1606–1610 гг.

141

Ошибка. Совершенно ослепший патриарх Иов был отставлен, а на его место избран патриарх Игнатий (не позже 1560–1640), который короновал Димитрия и Марину Мнишек и совершал обряд их бракосочетания.

142

Мария Федоровна Нагая (в иночестве Марфа) (1553–1611).

143

Привод Димитрия в «приемную залу» — легенда, не имеющая под собой оснований.

144

Tacit. Annal. 12. — Прим. автора. «Затевать злодейства невозможно, не подвергаясь опасности, но преуспевший в них щедро вознаграждается» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 12, параграф 67).

145

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 223].

146

Известен как Лжедмитрий II и Тушинский вор (15??–1610); второй (венчанный) муж Марины Мнишек.

147

Владислав IV Ваза (1595–1648), старший сын польского короля Сигизмунда III (1566–1632), в 1610–1612 гг. номинальный русский царь; после смерти отца и по свою кончину — польский король.

148

Лжедмитрий III (Исидор, по другой версии Матвей; 15??–1612).

149

Анахронизм: в тот момент номинальным царем оставался Владислав.

150

В 1612 г. — Прим. автора [в действительности в 1613 г.].

151

Официально Федор Никитич Романов (1553(54?)–1633) стал патриархом под именем Филарета лишь 24 июня 1619 г., после возвращения из польского плена, хотя впервые оказался «нареченным патриархом» в Тушинском лагере Лжедмитрия II, где оказался в 1608 г. И, в самом деле, С. Писарев в своем переводе про отца Михаила вместо «патриарха» ставит «митрополит Ростовский» [Катифор, 1788, с. 29].

152

У Федора Алексеевича (1661–1682) от первого брака с Агафьей Семеновной Грушецкой (1663–1681) был сын Илья (11–21 июля 1681), умерший во младенчестве.

153

У Ивана V Алексеевича (1666–1696) было не две, а пять дочерей, из которых две умерли в раннем детстве: Мария (1689–1693) и Феодосия (1690–1691), а три дожили до взрослого возраста: Екатерина (1691–1733), в замужестве мекленбург-шверинская герцогиня; Анна (1693–1740), российская императрица, и Прасковья (1694–1731). Про последнюю дочь, не упомянутую у Катифоро, С. Писарев добавил: «…меньшая Параскева Иоанновна в девицах скончалася» [Катифор, 1788, с. 31], хотя она после смерти матери тайно вышла замуж за генерала и сенатора И. И. Дмитриева-Мамонова.

154

Ошибочные сведения. Лжедмитрий II был убит под Калугой во время охоты 21 декабря 1610 г., за два с лишним года до воцарения Михаила. Его жена, Марина Мнишек, вскоре после его смерти (в конце декабря 1610 или в начале января 1611 г.) родила сына Ивана. Бежала с И. М. Заруцким, который, возможно, стал ее третьим мужем, и до июня 1612 г. находилась под Москвой в Коломне, где ее сын был объявлен наследником престола. Опять бежала с Заруцким на юг, в 1614 г. была схвачена и в июле привезена в Москву, где в декабре 1614 (в январе 1615?) г. «от болезни и с тоски по своей воле умерла», как записал ее бывший подданный, Федор Григорьевич Желябужский (цит. по: [Козляков, 2005, с. 315]), а ее четырехлетний сын повешен.

155

Евдокия Лукьяновна, урожденная Стрешнева (1608–1645) — вторая жена Михаила Федоровича (1626).

156

Нидерланды.

157

Речь идет о Тимофее Дементьевиче Анкудинове (не ранее 1617–1654), выдававшем себя за Ивана, сына Василия Шуйского. Один из первых русских поэтов. Бежал за границу в 1643 г., захватив значительную сумму казенных денег. Ездил по Европе в 1644–1653 гг. Именно его выдал московским властям шлезвиг-голштинский герцог (были еще два лжесына Шуйского — Лже-Симеоны, но они действовали в Польше и Молдавии в 1639–1640 гг.).

158

Tacit. Histor. Lib. 2. — Прим. автора. «Из-за жажды новизны и ненависти к существующему» (лат.) (Тацит. История. Кн. 2, параграф 8).

159

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 53].

160

Луций Ноний Кальпурний Торкват Аспренат — римский политический деятель, консул 94 и 128 гг.

161

Сервий Сульпиций Гальба (?–69) — римский император с 68 г. по свою кончину.

162

Ср. «…триерархи <…> пообещали соответствующим образом настроить солдат, перетянуть их на его сторону и тогда вернуться; сами же пошли и всё честно рассказали Аспренату. По его призыву солдаты штурмом взяли корабль самозванца, где этого человека — кто бы он на самом деле ни был — и убили. Голову его, поражавшую дикостью взгляда, косматой гривой и свирепым выражением лица, отправили в Азию [корабль Лже-Нерона стоял у одного из Эгейских островов], а оттуда в Рим» (Тацит. История. Кн. 69; см.: Корнелий Тацит. Соч.: В 2 т. Т. II. М.: Ладомир, 1993).

163

«Убит — кто бы он на самом деле ни был, — и тело его отправлено было в Азию, а оттуда в Рим» (лат.).

164

Неточность: 13 июля.

165

Венчание Алексея Михайловича датируется 28 сентября 1645 г.

166

Борис Иванович Морозов (1590–1661), боярин, воспитатель («дядька») царя Алексея Михайловича; в 1645–1648 гг. возглавлял русское правительство.

167

Мария Ильинична, урожденная Милославская (1624–1669).

168

Леонтий Степанович Плещеев (?–1648), воевода, судья Земского приказа.

169

Степан Тимофеевич Разин, известный более как Стенька Разин (1630–1671), предводитель восстания 1667–1671 гг., крупнейшего в истории допетровской России.

170

Боярин и воевода кн. Юрий Алексеевич Долгоруков (1610–1682).

171

Атаман донских казаков Иван Тимофеевич Разин (162?–1665), старший брат Степана Тимофеевича Разина.

172

Религиозное антитринитарное учение, названное по имени Фаусто Паоло Социни; возникло и распространилось в Речи Посполитой. Однако данных о том, что оно распространялось среди разинцев, нет. Более того, ходили слухи, что среди восставших был патриарх Никон, в это время находившийся в ссылке.

173

Взятие Астрахани описано ошибочно. Воевода (а не губернатор — таковых в Московии еще не было; С. Писарев, тоже ошибочно, называет его «градоначальником» [Катифор, 1788, с. 37]) — кн. Иван Семенович Прозоровский (1618–1670) во время штурма не молился в церкви, а командовал обороной города. Захвачен в плен и казнен Разиным. Его брат Михаил (ок. 1632–1670) погиб в бою.

174

Сыновья 16-летний Борис Большой (1654–1670) и 9-летний Борис Меньшой (1661–1718) были повешены за ноги. Младший выжил, оставшись на всю жизнь хромым.

175

Всё тот же кн. Ю. А. Долгоруков.

176

В действительности Разин дошел с восставшими до Симбирска, был ранен в бою, увезен на Дон, там весной 1671 г. после боя захвачен «домовитыми» казаками и в апреле 1671 г. действительно привезен в Москву. Казнен 6 июня 1671 г. Астрахань же была захвачена лишь 27 ноября 1671 г.

177

Климент X (в миру Эмилио Бонавентура Альтьери; 1590–1676), папа римский с 1670 г. по свою кончину.

178

В итальянском обиходе иллирийцами тогда именовали балканских славян, входивших в римскую паству; С. Писарев переводит «иллирийский» как «славянский» [Катифор, 1788, с. 38].

179

Правильно: в 1676 г.

180

В действительности сыновей было пятеро. Кроме Федора и Ивана, еще Димитрий (1648–1649), Алексей (1654–1670) и Симеон (1665–1669).

181

Дочерей было восемь, но две умерли во младенчестве или в раннем детстве: Евдокия (1650–1712), Марфа (1652–1707), Анна (1655–1659), Софья (1657–1704), Екатерина (1658–1718), Мария (1660–1723), Феодосия 1662–1713), Евдокия (26–28 февраля 1669).

182

О Софье существует обширная литература. См., например: [Богданов, 2001, с. 210–278; Бушкович, 2008, с. 129–172; Васецкий, 1994, с. 28–44; Васильева, 1999, с. 11–36; Лавров, 1999; Манько, 2007; Соловьёв, 1991, с. 252–453; Сукина, 2007, с. 166–220; Хьюз, 2001; Aust, 2000; Bushkovitch, 2001, p. 125–169; Hughes, 1985; Hughes, 1986; Hughes, 1990; и др.].

183

Была еще дочь Феодора (1674–1677).

184

Агафья Семеновна Грушецкая (1663–1681), из рода Заборовских была ее мать, Мария Ивановна. Агафья умерла после родов.

185

Марфа (не Мария, как у Катифоро) Матвеевна Апраксина (1664–1715).

186

Считается, что он умер от цинги, которая у него носила хронический характер; почти не мог ходить из‐за опухания ног.

187

Красочно описано сожжение т. н. Поместных книг после отмены местничества 12 января 1682 г.

188

Передача трона Федором Петру — недостоверная версия, прямых свидетельств ее нет. — Коммент. Е. В. Анисимова.

189

На момент избрания на царство Петру еще не было 10 лет: он был провозглашен царем 27 апреля 1682 г., а родился 30 мая 1672 г.

190

Софья была не единоутробной, а полнородственной сестрой Ивана и единокровной — Петра.

191

Воевода кн. Иван Андреевич Хованский, по прозванию Тараруй (не позднее 1620-х — 1682) не был тогда главой Стрелецкого приказа, но стал им после того, как 16 мая 1682 г. во время этого бунта был убит глава приказа, кн. Ю. А. Долгоруков.

192

Эта версия, скорее всего, родилась во враждебной ему среде, чтобы оправдать его казнь 17 сентября 1682 г. Однако в течение лета 1682 г. реальная власть действительно принадлежала этому потомку дома Гедимина [Богословский, 2007, с. 43].

193

27 апреля Петр был только провозглашен царем, а его венчание на царство вместе с братом Иваном происходило 25 июня 1682 г.

194

«Великого канцлера» Долгорукова не существовало, и на этом этапе Софье никто не предлагал регентство («правление»). Это произошло лишь 29 мая, после того как Иван 23 мая был также провозглашен царем, а 26 мая стал считаться первым царем [Богословский, 2007, с. 43].

195

Фраза содержит многослойные ошибки и не соответствует действительности в целом. Графских титулов Россия тогда не знала; первым графом действительно стал Федор Алексеевич Головин (1650–1706), но лишь в 1702 г.; ни Головин, ни кто другой не увозили в тот момент Петра в Троицкий монастырь; вместе с братом Иваном и сестрой Софьей он лишь 19 августа отправился по маршруту: Коломенское — Саввин-Сторожевский монастырь — Троицкий монастырь [Богословский, 2007, с. 44]. С. Писарев в своем переводе имя Головина опустил, указав в этом эпизоде на неких «верных царских служителей».

196

Имеются в виду боярин кн. Юрий Алексеевич Долгоруков и его сын, Михаил (ок. 1631–1682). Но никто из них не был «великим канцлером»: отец управлял Стрелецким приказом, а сын был его «товарищем» (заместителем). Сына убили 15 мая 1682 г., а отца — на следующий день.

197

Известная во времена Катифоро легенда. Никакого отравления не было, но нервный тик после событий 1682 г. остался. Такое ощущение, что во всем, что касается Троицкого монастыря, Катифоро отчасти путает события лета — начала осени 1682 и 1689 гг.

198

То, что Софья была тогда в монастыре, является мифом. — Коммент. Е. В. Анисимова.

199

Видимо, имеется в виду, что Михаил Федорович был внучатым племянником первой жены Ивана Грозного, Анастасии Романовны (1530(32?) — 1560). И это действительно сыграло свою роль при выборе его на царство.

200

Василий Васильевич Голицын (1643–1714) — боярин, фаворит царевны Софьи Алексеевны, фактический глава правительства во время ее регентства.

201

Всё вышесказанное касательно расчетов Хованского и советов Голицына Софье не имеет подтверждения источниками. — Коммент. Е. В. Анисимова.

202

У Софьи были не драгуны, а съехавшиеся к Троицкому монастырю конные дворяне; возможно, что среди них были и конные стрельцы; в переводе С. Писарева: «двести человек конных» [Катифор, 1788, с. 50].

203

Вызов Хованского и задержание его никак не связаны с празднованием св. Екатерины, который и не праздновался в Троицком монастыре. Хованский был захвачен не в доме по соседству, а во Всесвятском. — Коммент. Е. В. Анисимова.

204

Они не составляли особого корпуса в эту эпоху, но были офицерами в полках. С. Писарев вместо «корпуса» пишет «слобода» [Катифор, 1788, с. 51].

205

Солдатские полки, которыми командовали иностранцы, не квартировались в Немецкой слободе. — Коммент. Е. В. Анисимова.

206

О каких-либо массовых убийствах в этот период источники не сообщают. Стрельцы были напуганы, и им было не до новых бесчинств даже в пользу Софьи.

207

Источники об этом умалчивают. — Коммент. Е. В. Анисимова.

208

Такого чина в России той эпохи не существовало. В. В. Голицын был «Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегателем, ближним боярином и наместником новгородским», а также фаворитом царевны Софьи, что еще важнее.

209

Информация недостоверная — казней не было, стрельцы жили в Москве. — Коммент. Е. В. Анисимова.

210

Федор Леонтьевич Шакловитый (Большой) (сер. 1640‐х — 1689), думный дьяк, затем глава Стрелецкого приказа (1682–1689), сторонник и фаворит царевны Софьи.

211

Имеется в виду кн. Борис Алексеевич Голицын (1654–1714), с 1689 г. — боярин. Во время событий 1689 г. спас В. В. Голицына от казни.

212

Радикализм В. В. Голицына чрезмерно преувеличен. — Коммент. Е. В. Анисимова.

213

Первый Крымский поход был в 1687 г.; второй — в 1689 г., т. е. через два года, а не на следующий. С. Писарев в своем переводе устранил анахронизм, поставив так: «О другом <курсив наш> походе князя Голицына в Крым» [Катифор, 1788, с. 55].

214

Стрелецкое войско не упразднялось после бунтов ни в 1689, ни в 1698 гг. После бунта 1698 г. были «скасованы» лишь часть московских полков. Более того, во время Северной войны формировались новые стрелецкие полки. Подробнее см. в: [Гузевич Д., Гузевич И., 2013; Они же, 2021, с. 18–19].

215

Кардисский мирный договор (Кардисский мир), по итогам Русско-шведской войны 1656–1661 гг., был заключен в местечке Кардис (нем. Kardis; ныне Кярде (эст. Kärde), Эстония) 21.06/01.07.1661, а не в 1662 г.

216

Такой должности не было. См. прим. 131 на с. 322.

217

Руское (так!) царство официально стало именоваться Российской империей 22.10/02.11.1721.

218

Софья не имела никакого отношения к воспитанию Петра. — Коммент. Е. В. Анисимова.

219

Более известно как Плещеево озеро. В период правления Софьи Петр находился там в июле 1688 г., а также две первые декады апреля и две первые декады июня 1689 г.

220

Граф Имре Текёй, иначе Тёкёли (1657–1705) — венгерский магнат, глава национально-освободительного движения, в союзе с турецким султаном. Княжество Трансильвания по Карловицкому миру 1699 г. освободилось от власти султана и оказалось в зависимости от Габсбургов.

221

Мехмед, иначе Магомед, IV (1642–1693) — султан Османской империи, правивший в 1648–1687 гг.

222

Леопольд I (1640–1705), император Священной Римской империи германской нации с 1658 г.

223

Ян III Собеский (1629–1696) — видный польский полководец, король польский и великий князь Литовский с 1674 г.

224

В октябре 1676 г. Ян Собеский заключил с турками Журавенское перемирие, которое, однако, не было утверждено Сеймом; по условиям перемирия под властью турок оставалась Подолия, с крупным центром Каменец-Подольским.

225

Договор о вечном мире между Руским (так!) царством и Речью Посполитой, заключенный в Москве 26.04/06.05.1686 — крупнейшая дипломатическая победа правительства Софьи.

226

Боярин и воевода Борис Петрович Шереметев (1652–1719), в будущем — генерал-фельдмаршал (1701), сподвижник Петра, полководец, дипломат. Титул графа получил через 20 лет после описываемых событий, в 1706 г.

227

Князь Яков Федорович Долгоруков (1659–1720) — ближайший сподвижник Петра, приказной судья, с 1700 г. — генерал-комиссар, затем — генерал-кригскомиссар, с 1711 г. — генерал-пленипотенциар-кригс-комиссар.

228

Священная лига была создана до этого договора, в несколько этапов в 1683–1684 гг. В 1686 г. Россия вошла в союз с участницей Лиги, Польшей, но сама в состав Священной лиги вошла только в январе — феврале 1697 г. Таким образом, во время Крымских походов 1687 и 1689 гг. и Азовских походов 1695–1696 гг. она действовала как союзница Лиги, но не как ее участник.

229

Так Катифоро называет Боярскую думу.

230

Имеются в виду войска Священной Римской империи германской нации; С. Писарев в своем переводе называет их «цесарцами» [Катифор, 1788, с. 60].

231

В основе описания — записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 139]). Старший сын В. В. Голицына, Алексей Васильевич Голицын (1665–1740) действительно в октябре 1686 г., в возрасте всего 21 года, получил боярский чин, а значит, право заседать в Боярской думе [Дворянские роды…, 1995, с. 36–37].

232

Войско во главе с В. В. Голицыным выступило в поход из Москвы 22.02/04.03.1687 после торжественного молебна в Успенском соборе [Погодин, 1875, с. 119–120].

233

Цифры взяты из Невилля, ср. с: [Невилль, 1996, с. 77, 140]. По утверждению С. М. Соловьёва, численность войска В. В. Голицына составляла 100 тыс. чел., к которым на Самаре присоединилось до 50 тыс. казаков [Соловьёв, 1991, с. 380–381].

234

Селим I Герай (Гирей) (1631–1704) — хан Крыма; занимал престол четыре раза в 1671–1678, 1684–1691, 1692–1699 и 1702–1704 гг.

235

Это описание взято из записок де ла Невилля, ср. с: [Невилль, 1996, с. 77, 140], который пишет о 50 льё («50 lleües»). Таким образом, речь идет о французской мере длины (лиги были английские, испанские, португальские). Невилль в 1690‐х гг., скорее всего, говорил о сухопутном почтовом льё, равном 2000 туазам, или 3898 м (1 туаз = 1,949 м). Сухопутное льё, равное 1/25 земного меридиана, или 4444,4 м, появилось уже в XVIII в. Тогда 50 почтовых льё ≈ 195 км. С. Писарев в своем переводе ставит «двести верст» [Катифор, 1788, с. 61].

236

Правильно не «атамана» (таковые были у донских казаков), а «гетмана», каковые были в Войске Запорожском.

237

Иван Самойлович (1630‐е–1690, Тобольск) — гетман Войска Запорожского на Левобережье Украины в 1672–1687 гг.

238

Указ о переизбрании Самойловича, подозреваемого в измене и не любимого казаками за свое высокомерие, пришел из Москвы в стан Голицына под Полтавой (основанием для указа был донос, об инициаторах которого в историографии идет спор; называется имя Мазепы). События происходили 22–25 июля (ст. ст.) 1687 г. Старшины запросили Голицына, кого он бы хотел видеть в гетманах. Тот назвал имя Мазепы, которое и было выкрикнуто на казацком круге. Подробнее см.: [Павленко, Петр…, 1994, с. 262; Соловьёв, 1991, с. 385–390].

239

Иван Степанович Мазепа (1639–1709) — гетман Войска Запорожского.

240

Богородицкая (Новобогородицкая) крепость возведена в 1688 г. по проекту немецкого инженера Вильяма фон Залена, непосредственным начальником которого был гетман Иван Мазепа. Ее земляные валы сохранились в районе современного поселка Шевченко в черте г. Днепра, на правом берегу р. Самары.

241

Голицын вернулся в Москву поздно вечером 4/14 сентября 1687 г. [Кохен, 1878, с. 122].

242

Правильно: царицы. С. Писарев выходит из положения, именуя Нарышкину «царицей, матерью Государя Императора Петра Великого» [Катифор, 1788, с. 63].

243

Наталья Кирилловна (урожд. Нарышкина; 1651–1694), вдова Алексея Михайловича, царица, мать Петра I.

244

Речь идет не только о властолюбии. Очевидно, что после завершения правления, которое в литературе не очень точно называется регентством и которое официально не ограничивалось сроком, Софью по русским обычаям, в лучшем случае, ждало замкнутое теремное житье, в худшем — монастырь, что ее, одну из наиболее образованных женщин своего времени, совершенно не устраивало.

245

Вряд ли речь могла идти и об убийстве Ивана тоже — этот брат ей не только не был помехой, но, будучи, как и она, по матери Милославским, самим своим существованием являлся для нее определенной защитой. К тому же он был не в состоянии управлять.

246

Сильвестр (в миру Симеон Агафонович Медведев; 1641–1691) — книгохранитель и справщик Московского печатного двора, историограф, духовный писатель.

247

Весь этот «разговор» и план Голицына являются вымыслом. — Коммент. Е. В. Анисимова.

248

Прасковья Федоровна, урожд. Салтыкова (1664–1723) — царица, супруга царя Ивана V (с 1684 г.), мать императрицы Анны Иоанновны.

249

Федор-Александр Петрович Салтыков (16??–1697) — стольник и воевода, затем боярин.

250

Брак Ивана Алексеевича и Прасковьи Федоровны был заключен 9/19 января 1684 г., т. е. за 2,5 года до Первого Крымского похода, что ставит под сомнение весь рассказ или переносит события на более раннее время.

251

Это произошло спустя пять лет.

252

Борис Алексеевич Голицын (1654–1714), князь, боярин, двоюродный брат В. В. Голицына.

253

Трактовка событий неверная — Борис Голицын был изначально в «партии» Нарышкиных. — Коммент. Е. В. Анисимова.

254

Описанные ниже события относятся к 1687–1689 гг., а не к 1686 г., как у Катифоро. В переводе С. Писарева исправлено на 1688 г. [Катифор, 1788, с. 61].

255

В первую очередь речь идет о Буде, которую австрийцы взяли в начале сентября 1686 г. Это был переломный момент в войне с Османской империей. Австрийские гарнизоны появились также в ряде замков Трансильвании.

256

Морея — средневековое название Пелопоннеса.

257

Низложение Мехмеда II произошло 8 ноября (н. ст.) 1687 г.

258

Сулейман II (1642–1691), султан в 1687–1691 гг.

259

Речь идет о Втором Крымском походе, в который войска отправились из Москвы 17/27 марта 1689 г. (ок. 100 тыс. чел., к которым присоединились 15 тыс. казаков) [Погодин, 1875, с. 150].

260

Здесь и далее Катифоро употребляет для турецкого султана принятое на Западе титулование Великий синьор, которое приравнивает ранг султана Блистательной Порты к императору. У Катифоро также встречается титулование sultano, что мы переводим как «султан».

261

Девлет II Гирей (Герай) (1648–1718) — крымский хан из династии Гиреев (1699–1702, 1709–1713), старший сын крымского хана Селима I Гирея.

262

Около 24 км. В переводе С. Писарева: «двадцать верст» [Катифор, 1788, с. 68].

263

Катифоро, однако, не «узнал» уже упомянутого им Я. Ф. Долгорукого, использовав некий источник, где, вероятно, стояло прозвание «Долгая Рука», от которого теперь осталось только «Рука».

264

Caes. lib. 2. de bello Civili. — Прим. автора. «Ведь задача императора — побеждать столько же советом, сколько мечом» (лат.) (Цезарь. Гражданская война. Кн. 2, параграф 72).

265

В современном издании см.: [Цезарь, 2020, с. 293].

266

Описание сражения, осады, намерений переговоров — артефакт, не подкрепляемый документами. — Коммент. Е. В. Анисимова.

267

Дело было не в «лести и бахвальстве», а в выживании правительства Софьи, для чего требовалась яркая победа: из‐за отсутствия таковой попытались прибегнуть к блефу.

268

Подавляющее большинство авторов, описывая неудачи двух Крымских походов, не обращают внимания на то, что они de facto достигли своей цели: Московия выполнила обязательства по договору о Вечном мире с Польшей и сохранила за собой Киев. Однако правительство Софьи само себя перехитрило: походы объявлялись не в помощь Польше против басурман, а для захвата Крыма, что было нереально. Разочарование оказалось для правительства губительным, а о том, что именно эти походы закрепили за Московией Киев, все слои общества давно забыли.

269

Речь идет о первой беременности Прасковьи Федоровны, которая 21/31 (20/30?) марта 1689 г. разродилась дочерью, Марией. Последняя скончалась 13/23 февраля 1692 г., не прожив и трех лет.

270

Брак Петра состоялся до начала Второго Крымского похода.

271

Всё было сложнее — Софья не была против брака Петра, она искала ему удобную ей невесту. — Коммент. Е. В. Анисимова.

272

В этом случае Катифоро указал дату по ст. ст. и к тому же неточно. Событие произошло 27 января / 6 февраля 1689 г.

273

Евдокия Федоровна, урожд. Лопухина, в иночестве Елена (1669–1731) — царица, первая супруга Петра I с 1689 г., осенью 1698 г. насильно постриженная в монахини, мать царевича Алексея.

274

Илларион (Федор) Аврамович Лопухин (1638–1713) — стряпчий, стрелецкий голова и полковник, стольник, боярин.

275

Царевич Алексей Петрович родился 18/28 февраля 1690 г.

276

Кн. В. В. Голицын вернулся в Москву 19/29 июля 1689 г. Торжественный прием в Кремле был 24 июля / 3 августа 1689 г. Петр на приеме отсутствовал.

277

В основе описания — записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 151]).

278

Согласие на награды участникам похода Петр дал 27 июля / 6 августа 1689 г.

279

Первый брак с Федосьей Васильевной Долгоруковой был бездетным. От второго брака с Евдокией Ивановной Стрешневой у В. В. Голицына было четыре сына: Алексей (1665–1640), Петр, Иван и служивший во флоте Михаил (не позднее 1689–1725 или 1726). [Дворянские роды…, 1995, с. 36–37; Голицын, 1880, с. 11, 14–15].

280

В основе описания — записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 162]), согласно которому Голицын собирался отправить в Польшу старшего сына с посольством, младшим сыном, внуком и сокровищами.

281

Tacit. Histor. Lib. 1. — Прим. автора. «Таково уж свойство нашей натуры: человек всегда спешит примкнуть к другим, но медлит выступить первым» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 55).

282

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 31].

283

Речь идет о начале августа 1689 г. Петр в то время находился в Преображенском, как это указывает и С. Писарев в своем переводе: «пребывание свое имел он в некоторой близ Москвы слободе, называемой Преображенская» [Катифор, 1788, с. 77], и далее переводчик вместо «замка» ставит «Преображенское».

284

Федор Алексеевич Головин (1650–1706) — один из ближайших сподвижников Петра I, боярин (1692), граф (1701 или 1702), глава внешнеполитического ведомства (президент Посольских дел), адмирал (1699) и первый в России генерал-фельдмаршал (1700).

285

Как уже указывалось выше, это — легенда. Позаимствована из сочиненния Дж. Перри [Perry, 1716, p. 145].

286

В основе описания — записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 152]).

287

Петр, предупрежденный несколькими стрельцами, в ночь с 7/17 на 8/18 августа 1689 г. бежал (верхом, а не в карете) из Преображенского в Троице-Сергиев монастырь.

288

Имеется в виду Летний дворец в Преображенском, построенный еще царем Алексеем Михайловичем (1661). Рядом находилась Потешная крепость (Прешбург), строившаяся в 1685–1686 гг.

289

Петр бежал лишь с небольшой группой сопровождающих. Никакого двора там не было. Приближенные приезжали в течение дня, а родственники из Москвы прибыли в монастырь через сутки, в ночь с 8/18 на 9/19 августа.

290

Поездка Голицына и поход Шакловитого — легендарны. Было ли намерение убить Петра — не доказано, скорее всего, его не было. — Коммент. Е. В. Анисимова.

291

S. Aug. de Civit. Dei. — Прим. автора. «При дворах государских из беды в пущую беду попадаются» (лат.) (Св. Августин. О граде Божии).

292

В действительности это искаженная цитата из «Исповеди» Аврелия Августина, которую автор воспроизводит, судя по добавленным в нее словам, по какому-то вторичному источнику — скорее всего, это был какой-то трактат о политическом искусстве или сборник политических афоризмов, потому что фраза обнаруживается в таком виде именно в сочинениях такого рода, созданных в эпоху Катифоро. В VIII книге «Исповеди» (гл. 6) фраза на самом деле звучит так: «Et per quot pericula pervenitur ad grandius periculum?» (И чрез сколько опасностей можно прийти к еще бóльшим опасностям?). — Прим. П. В. Соколова.

293

Посланец из Троицы в Москву был отправлен 9/19 августа. Имя его неизвестно. Согласно П. Гордону: «одно знатное лицо» [Гордон, 2009, с. 202].

294

В действительности народу приехало мало. — Коммент. Е. В. Анисимова.

295

14/24 августа 1689 г. В Москве приказания получены 16/26 августа [Богословский, 1940, с. 83].

296

О подобном приказе Ивана нет сведений. — Коммент. Е. В. Анисимова.

297

Имеется в виду Гомер.

298

Homeri. Iliad. I. — Прим. автора. «Нет в многовластии блага; да будет единый властитель» (греч., лат.) (Гомер. Илиада, песнь II, стих 204).

299

В современном издании см.: [Гомер, 1960, с. 39].

300

Царевны Анна Михайловна (1630–1692) и Татьяна Михайловна (1636–1706). В основе описания — записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 154]), который добавляет к ним также сестру Софьи, царевну Марфу Алексеевну (1652–1707). Происходить это должно было между 18/28 и 20/30 августа.

301

О пребывании теток Петра в Троицком монастыре сведения отсутствуют. — Коммент. Е. В. Анисимова.

302

В событиях 1689 г. участвовал не патриарх Адриан (1637–1700), последний (одиннадцатый по счету) патриарх, c 1690 г., в Первый патриарший период истории Русской Церкви, а его предшественник, патриарх Иоаким (1621–1690). По официальному счету Иоаким был девятым патриархом, но в действительности десятым, ибо официальный список не учитывает патриарха Игнатия (июнь 1605 — май 1606). С. Писарев в своем переводе не стал исправлять имя патриарха с Адриана на Иоакима, а попросту его опустил.

303

Патриарх отправился в Троицкий монастырь между 19 и 21 августа (ст. ст.), скорее всего 21 августа 1689 г. Тот факт, что он остался в монастыре, резко изменил баланс сил.

304

Данный разговор является артефактом и либо придуман автором, либо переписан им откуда-то. — Коммент. Е. В. Анисимова.

305

Ф. Л. Шакловитый достиг чина окольничего и стал начальником Стрелецкого приказа, но полковником не был.

306

Гонцов было трое. Первым, 30 августа (ст. ст.) 1689 г., был послан спальник Петра кн. Иван Данилович Гагин. Остановить Софью не удалось. Затем — спальник Иван Иванович Бутурлин. И наконец в с. Воздвиженском в 10 верстах от Троицы ее встретил боярин кн. Иван Борисович Троекуров, угрозы которого оказали действие [Богословский, 1940, с. 84–85].

307

Голицын вернулся в Москву вместе с Софьей 31 августа (ст. ст.), а к Троицкому монастырю приехал лишь 7/17 сентября 1689 г.

308

31 августа 1689 г. Полковник — Иван Константинович Нечаев. С ним были не солдаты, а стрельцы.

309

Софья выдала Шакловитого не И. К. Нечаеву, а позднее, 6/16 сентября, по решению Боярской думы от 3/13 сентября кн. Петру Ивановичу Прозоровскому (1645–1720).

310

Tacit. Ann. lib. 6. — Прим. автора. «Ведь ему равно опасно и открыть правду, и поддерживать ложь» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 6).

311

В действительности афоризм присутствует в Первой книге «Анналов» (параграф 6). В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 10].

312

Шакловитого и двух стрельцов — Кузьму Черемного и Обросима Петрова казнили 12/22 сентября 1689 г. на площади перед монастырем, но не четвертовали, а отрубили им головы [Гордон, 2009, с. 212].

313

Князь Василий Голицын с сыном Алексеем по указу от 9 сентября 1689 г. были лишены боярства, вотчин и сосланы в Каргополь. Пока они были в дороге, условия были ужесточены, и их сослали в Пустозерский острог. Прошло еще три дня, и 18 сентября Пустозерск заменили на более легкий Яренск (Еренский городок), куда семья прибыла 6 января 1690 г., а в марте 1691 г. их по новому повелению отправили в Пустозерск. По дороге в августе 1692 г. они надолго застряли в Мезени. Не позднее 1696 г. они были отправлены на Пинежский Волок (Пинегу) ближе к Холмогорам (133 в.) и Архангельску (207 в.). Кн. В. В. Голицын скончался на Пинежском олоке или на Кулойском посаде (в 35 в. от Пинеги, где у семьи также был дом) 21 апреля 1714 г. Впрочем, в ряде источников встречается указание не на Кулой, а на Кулогоры/Кологоры в 5 в. от Пинеги [Воскобойников, 1995; Востоков, 1886; Лавров, 1998, с. 70–71; Манько, 2007, с. 199–205; Соловьёв, 1991, кн. 7, с. 450; и др.].

314

Тиберий Юлий Цезарь Август (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.), римский император в 14–37 гг. н. э.

315

Tacit. Ann. lib. 3. — Прим. автора. «Подобным образом отмечаются победы над внешним врагом, а домашние неурядицы следует таить под покровом печали» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3, параграф 18).

316

Точная цитата у Тацита (с тем же смыслом): «Ob externas ea victorias sacrari dictitans, domestica mala tristitia operienda». В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 89].

317

Это не совсем так. Речь идет о Новодевичьем женском монастыре в Москве. Последий хотя и был основан еще Василием III в 1524 г., но его основные здания были построены при деятельном участии Софьи, в том числе, на ее средства: трапезная с Успенской церковью и две надвратные церкви — Покрова Богородицы и Преображения Господня.

318

По-видимому, речь идет о новом главе Стрелецкого приказа (с 8/18 сентября 1689), боярине князе Иване Борисовиче Троекурове (не позднее 1650‐х — 1703). 9/19 сентября он был послан в Москву к царю Ивану с требованием заточить Софью в Новодевичий монастырь [Хьюз, 2001, с. 300].

319

Plutar. Apophthegm. — Прим. автора. «Если и стоит преступить закон, то ради царствования» (лат.) (Плутарх. Древние обычаи спартанцев).

320

Однако у Плутарха в его книге «Древние обычаи спартанцев», на которую ссылается Катифоро, этой фразы нет; она, в несколько иной форме, процитирована Светонием в его тексте «Божественный Юлий» («Жизнь двенадцати цезарей»): «Так думал, по-видимому, и Цицерон, когда в третьей книге „Об обязанностях“ писал, что у Цезаря всегда были на устах стихи Еврипида, которые он переводит так: „Коль преступить закон — то ради царства“»; цит. по: [Светоний, 1964, с. 15].

321

Петр и его семья вернулись в Москву лишь 1/11 октября 1689 г. Петр за это время успел побывать на воинских учениях в Александровской слободе, которые проводились под руководством П. И. Гордона.

322

Имя «Великий» Петр получил лишь в 1721 г. из рук Сената, и до этой даты использование имени Петр Великий для конкретных событий является анахронизмом, однако может использоваться для обозначения всей эпохи.

323

Тит Виний (лат. Titus Vinius; ок. 12–69) — римский политический деятель середины I в. н. э.

324

Tacit. hist. lib. 1. — Прим. автора.

325

Точная цитата: «quanto potentior eodem actu invisior» — «ненависть, возраставшая с его <Тита Виния> могуществом» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 12).

326

Лев Кириллович Нарышкин (1664–1705) — спальник, боярин, глава Посольского приказа, брат царицы Натальи Кирилловны.

327

Конфликта с князем Борисом не было, Лев Нарышкин сразу же возглавил правительство. — Коммент. Е. В. Анисимова.

328

Франц Яковлевич Лефорт (1655–1699) — ближайший сподвижник Петра; генерал (1693), адмирал (декабрь 1695 или январь 1696).

329

Из Женевы в Амстердам он выехал в начале июня 1674 г. и отнюдь не для обучения торговле (как хотел бы его отец), а по приглашению курляндского принца Карла-Якова, чтобы принять участие в военных действиях против Франции.

330

В Данию Лефорт не ездил, а, уволившись со службы не ранее ноября 1674 г., до июля 1675 г. проживал в Нимвегене (Голландия).

331

Лефорт прибыл в Архангельск 4/14 сентября 1675 г. с группой военных, которую набрал голландский полковник Яков фан Тростен. В Московии их никто не ждал и в приеме на службу отказали. Лефорт смог решить для себя этот вопрос лишь в августе 1678 г.

332

История восхождения господина Лефорта навстречу милостям царя Петра иначе изложена французским писателем де ла Моттре [della Motraye] в его Критических примечаниях к истории Карла XII, но я для этих, как и других обстоятельств, пользовался сведениями московитского историка. — Прим. автора.

333

В примечании к этой фразе Катифоро ссылается на Обри де ла Моттре (ок. 1674–1743) — французского дворянина-гугенота, агента шведского короля Карла XII, известного своими странствиями по Европе. Речь идет о его книге: «Remarques historiques et critiques sur L’ histoire de Charles XII, Roi de suede, par M. de Voltaire, pour servir de supplément à cet ouvrage» (Londres: M. E. David, 1732).

334

Понятия гвардии и, соответственно, гвардейцев в России той эпохи не существовало. Первой гвардией — «надворной пехотой» — между 6/16 и 14/24 июня 1682 г. себя объявили как раз взбунтовавшиеся стрельцы.

335

Во время всех событий 1682 г. Лефорт не мог никем командовать, ибо отсутствовал в Московии. Саму Москву он покинул 9/19 октября 1681 г., а возвратился в Немецкую слободу 19/29 сентября 1682 г., через два дня после казни отца и сына Хованских в с. Воздвиженском в 10 верстах от Троицы. В саму Троицу Лефорт никак не мог прибыть ранее 20/30 сентября 1682 г. Легенда позаимствована, по-видимому, у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 145–146], а быть может (судя по деталям), скомпилирована из нескольких сочинений.

336

Катифоро путает 1682 и 1689 г. Личные отношения между Петром и Лефортом установились, по-видимому, не без участия боярина князя Бориса Алексевича Голицына (двоюродного брата В. В. Голицына), лишь когда 5/15 сентября 1689 г. иноземные офицеры во главе с П. Гордоном отъехали от Софьи и прибыли в Троицкий монастырь. Все разговоры о более ранней их дружбе не имеют никаких оснований, хотя первая их встреча была зафиксирована за два года до этого, 5/15 сентября 1687 г., когда Лефорт в числе нескольких офицеров, участвовавших в Первом Крымском походе, был у целования руки младшего царя, т. е. Петра. Но это была рутинная церемония без каких-либо последствий, кроме денежного вознаграждения.

337

Лефорт никак не мог быть инициатором строительства судов на Переславском (Плещеевом) озере, ибо работы начались там летом 1688 г. и продолжились весной 1689 г., когда между Лефотом и Петром еще не было личных контактов. Сведения, сообщаемые о ранней деятельности Лефорта, являются обратной интерполяцией его последующего влияния на молодого Петра. Они чрезвычайно интересны как документальное подтверждение того, что «миф Лефорта» в 1730‐х гг. уже полностью сложился.

338

Стрелецкое войско было постоянным, но не регулярным.

339

Речь идет о «московских стрельцах» (20 полков); существовали также «не московские» стрельцы (29 полков) и множество мелких гарнизонов из городовых стрельцов.

340

Речь идет об отряде «потешных», набиравшихся из спальников, стольников, родственников царицы Натальи Кирилловны, обслуги, конюхов. Однако первые из них появились не позже весны 1682 г., еще при Федоре Алексеевиче, когда Петру было только девять лет, и для игры, а не для защиты [Погодин, 1875, с. 20–21]. Лефорт не имел к ним никакого отношения. А вот кто, скорее всего, имел — огнестрельный мастер Симон Зоммер, наиболее вероятный строитель потешного городка — Прешпурка. Другой вопрос, что сразу после того, как Софья лишилась власти, Петр в Александровской слободе 17–22 сентября (ст. ст.) 1689 г. устроил военные учения потешных. Но проходили они под руководством не Лефорта, а Гордона.

341

Это период правления Софьи (1682–1689). Петр — «младший» из двух царей, ему в этот период было от 10 до 17 лет, и никакого участия в управлении государством он не принимал. Все вопросы решали царевна Софья и В. В. Голицын.

342

Возможно, речь идет о дипломатическом конфликте, который возник в конце 1676 г. и продолжался до начала 1678 г. (т. е. еще при Федоре Алексеевиче): поляки осенью 1676 г. под Журавной заключили с турками мир, но не допустили до этих переговоров русского резидента подполковника Василия Тяпкина [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 3, с. 149–150].

343

Имеется в виду император Священной Римской империи германской нации; С. Писарев везде титулует его «цесарем Римским», как было принято в Московии и, затем, в России той эпохи.

344

Видимо, имеется в виду наксиаванский архиепископ Себастьян Кнабе, который был в Москве с 21 января по 14 февраля 1684 г. проездом в Армению. Аудиенцию ему давал только царь Иван (Петр отсутствовал). В грамоте императора Леопольда I от 23 сентября (н. ст.) 1683 г. говорилось о снятии осады с Вены и давались пожелания о союзе с поляками. Впрочем, возможно, что речь идет и о первом визите в Московию Я. И. Курца — см. след. прим. [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 28–29].

345

Цесарский дипломат Яган Игнатий Курц (Johann Ignatius Kurtz; не позднее начала 1660‐х — не ранее 1691), который дважды побывал в Москве: в статусе гонца — с 15 апреля по 16 июня 1685 г. и в статусе посланника — с 15 апреля 1691 г., выехав после 14 сентября того же года [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 29, 35].

346

Александр Данилович Меншиков (1673–1729) — ближайший сподвижник и фаворит Петра I. Автор принял отчество Александра Меншикова — Данилович — за личное имя (Daniele).

347

В основе утверждения — легенда, что Меншиков торговал пирожками на улицах. Современной историографии она известна по анекдоту Нартова (№ 138 по публикации Л. Н. Майкова [Нартов, 1891, с. 90]), явно переписанному откуда-то, а позднее пересказанному Н. И. Костомаровым на основании более ранних публикаций [Костомаров, 1995, с. 500–501]. См. также: [Порозовская, 1995, с. 101–103]. В наше время эту версию подробно и неоднократно разбирал Н. И. Павленко, а также его оппонент, Ю. Н. Беспятых. См., например: [Беспятых, 2008, с. 53–70, 102–103; Павленко, Петр…, 1989, с. 5–16]. Рассказ Катифоро показывает, что легенда циркулировала уже в 1730‐х гг. и, судя по всему, восходила напрямую к художественному памфлету Ламбера де Герэна «Le prince Kouchimen, Histoire Tartare <…>», анонимно изданному в Париже в 1710 г. и сразу несколько раз переизданному (в русском переводе: [Ламбер де Герэн, 2003, с. 20–22]). Ж. Г. Ламбер де Герэн (1655 — не ранее 1717) в 1701–1706 гг. находился на русской службе и, среди прочего, составил первый проект Петропавловской крепости. Его биографию см.: [Иностранные специалисты…, 2019, с. 360–367]. Заметим, что рассказ о восхождении Меншикова отсутствует в первом издании 1736 г. и был добавлен автором во второе издание 1748 г.

348

Похоже, что это отраженный в кривом зеркале слухов рассказ о раскрытии заговора Цыклера 23 февраля 1697 г. Меншиков к этим событиям отношения не имел (история раскрытия подробно разобрана М. М. Богословским [Богословский, 1940, с. 384–393]). Между 1689 и началом 1697 г. никаких заговоров с отравлением раскрыто не было (иначе история зафиксировала бы казни знатных лиц). А значит, речь могла идти только о Цыклере, тем более какие-то слухи увязывали эту ситуацию с Меншиковым. В литературе версию раскрытия Меншиковым заговора Цыклера представил Н. Н. Бантыш-Каменский в 1803 г. ([Бантыш-Каменский Н., 1809, ч. 1, с. 5–6]; первое изд. — 1803) и повторил его сын ([Бантыш-Каменский Д., 1847, с. 378]. См. также: [Беспятых, 2008, с. 73, 103], где обе работы приписаны Д. Н. Бантыш-Каменскому. Однако последний родился в ноябре 1788 г. и должен был бы работать на этим трехтомным сочинением в возрасте 13–14 лет, что вызывает некоторое сомнение. Развитие сюжета представил в 1870‐х гг. Н. И. Костомаров (без ссылок): «<…> человек, узнавший о заговоре, был Меншиков: он получил, как говорят, сведения о тайных замыслах через посредство одной девушки, дочери участника заговора» [Костомаров, 1995, с. 502]. Совершенно очевидно, что версия с девушкой восходит к препарированному художественному рассказу из памфлета Ламбера де Герэна. Поэтому ссылка комментатора русского перевода памфлета, А. М. Шарымова, на текст Костомарова, как на подтверждение реальности заговора и какой-то роли в его раскрытии Меншикова [Ламбер де Герэн, 2003, с. 27–28], является тавтологическим кругом. Но была еще одна ветвь этих слухов. Н. И. Павленко пересказывал мемуары Питера Брюса (1692–1757) без точных ссылок: «Петр воспылал доверием и любовью к Меншикову после того, как тот предупредил его о грозившей ему смертельной опасности: Меншиков якобы рассказал царю о намерении бояр отравить его во время очередной пирушки» [Павленко, Петр…, 1989, с. 8]. Шарымов их также приводит в подтверждение своей версии [Ламбер де Герэн, 2003, с. 28]. Речь идет о мемуарах, впервые опубликованных уже после смерти автора, в 1782 г. [Bruce, 1782, p. 76–77; Idem, 1783, p. 89–90]. Брюс находился на русской службе в 1710–1724 гг., а значит, о событиях 1690‐х гг. мог судить только по слухам или по каким-то текстам, опубликованным при его жизни («Le prince Kouchimen <…>» и вышел в 1710 г.). Вопрос в том, что Ламбер де Герэн в историях с пирожками и с заговором выдумал от начала до конца (его книга — художественное сочинение, где Меншиков представлен в виде князя Кушимена, и автор имел полное право на художественный вымысел), а что уже циркулировало в виде слухов, и памфлет лишь придал им легитимности. Текст же Катифоро подтверждает их наличие в том виде, в котором они сложились после выхода памфлета. Отметим, что памфлет Ламбера де Герэна в XVIII в. воспринимали со всей серьезностью как источник. Так, на него дает ссылки И. И. Голиков [Голиков, 1788, ч. 1, с. 205].

349

Великий и полномочный посол окольничий Федор Алексеевич Головин (1650–1706), в августе 1689 г. после тяжелых переговоров с китайской стороной подписал т. н. Нерчинский договор. Отсутствовал не два года, а пять лет: с 26 января 1686 г. по 10 января 1691 г. Торжественно был принят царями Иваном и Петром 2 февраля 1689 г. [Статейный список…, 1972, с. 69, 72, 647, 795].

350

Канси (1654–1722) — 4‐й император династии Цин, правивший с 1661 г.

351

Эверт Избрант (Избрантзоон) Идес (Evert Ysbrants Ides; 1657–1708), в России его называли Елизарий Елизариев сын Избрант — выходец из Глюкштадта (Glückstadt) в Шлезвиг-Голштинии; имел голландское происхождение и датское подданство по рождению (город до 1866 г. принадлежал Дании). Торговал в России с 1677 г., с 1687 поселился постоянно. Царями Иваном и Петром был послан в Пекин во главе посольства 1692–1695 гг. для выяснения положения дел с ратификацией Нерчинского договора.

352

22 чел. при выезде из Москвы — это состав всего посольства, считая Избранта Идеса. Из них 12 чел. были «немцами» и 10 — русскими. По дороге к ним присоединялись еще люди. В результате при въезде в Пекин число стрельцов и казаков с 7 чел. выросло до 90 [Избрант, Бранд, 1967, с. 357].

353

Посольство добралось до пункта Калган у Великой стены в районе ворот Сифынкоу 10 октября 1692 г. [Избрант, Бранд, 1967, с. 359–360].

354

Основная длина стены, проходящей по Северному Китаю, — 8851,9 км; общая длина с ответвлениями — 21 196 км. Толщина — 5–8 м. Высота — 6–7 м, на отдельных участках — до 10 м; еще до 1,5 м надо добавить на зубцы. Данные Катифоро, показывающие, что было известно о стене в Европе в 1730‐х гг.: 1500 ит. миль = 1500 × 1488,6 м = 2232,9 км, что почти в 4 раза меньше основной длины стены и в 9,5 раза — всей ее длины. Какой локоть имеет в виду Катифоро, сказать сложно. Венецианских локтей было как минимум два: шелковый (~ 63,83 см) и шерстяной (~ 68,28 см) [Петрушевский, 1845, с. 64]. В справочной литературе также приведен венецианский локоть в 63,68 см. Тогда 15 локтей ≈ 9,55 м, т. е. несколько больше средней величины, а высота в 30 локтей ≈ 19,1 м в 2–2,5 раза превышает реальную величину.

355

Цинь Ши хуанди (259 до н. э. — 210 до н. э.) — правитель царства Цинь (с 245 г. до н. э.).

356

Глинобитные участки стены возводились с 353 по 289 г. до н. э. отдельными царствами (Цинь, Вэй, Янь, Чжао), а Цинь Ши хуанди, объединивший страну, включил их в единую защитную систему, уничтожив те их части, которые разделяли царства. При нем стена строилась 10 лет в конце его правления. Различные участки продолжали строиться и совершенствоваться до XVII в.

357

Избрант Идес и Адам Бранд выехали из Москвы 14 марта 1692 г. и вернулись обратно 1 февраля 1695 г. [Избрант, Бранд, 1967, с. 54, 359], т. е. на год позже, чем указано у Катифоро.

358

Участники посольства, Избрант Идес и член его свиты Адам Бранд оставили свои записки о путешествии. Бранд свои издал в 1698 г., а Избрант — в 1704 г. В течение XVIII в. суммарное число их переводов и переизданий достигло двух десятков, среди которых было и русское (1789). Подробнее см.: [Избрант, Бранд, 1967, с. 365–376].

359

Древнегреческое название Мраморного моря.

360

Смещена хронология. Стоительство кораблей под Воронежем началось после Первого Азовского похода, а не до него.

361

Речь идет о Леопольде I.

362

Азов (от тюрк. Azak) — османская крепость в устьях р. Дон, на ее левом берегу. Существует как поселение с третьй четверти XIII в. Первоначально — один из крупнейших периферийных городов Большой Орды, на территории которого находились фактории Генуэзской и Венецианской республик. Завоеван Османской империей в 1475 г., превращен в пограничную крепость. Примерно с 1569 г. — центр Азовского санджака в составе Кафинского эйялета [EoI, 1986, vol. 1, p. 808; Fisher, 1973; Бурлака, 2009]. — Прим. П. А. Авакова.

363

Танаис (греч. Τάναϊς) — античный город (III в. до н. э. — V в. н. э.) в устье р. Дон, также называвшейся Танаис, самый северный пункт, связанный с событиями Великой греческой колонизации. В первые века н. э. входил в Боспорское царство. В наши дни — Недвиговское городище, известный памятник археологии, расположенный примерно в 30 км к западу от г. Ростова-на-Дону, на окраине хутора Недвиговка в Мясниковском районе Ростовской области. До начала его археологического изучения в середине XIX в. историки ошибочно отождествляли с Танаисом Азов — в том числе потому, что в XIII–XV вв. европейцы называли ордынский Азак Таной [Бойко, 2002]. Античное название Дона — Танаис — было распространено в европейской картографии, географии и историографии раннего Нового времени. — Прим. П. А. Авакова.

364

Забакское море — один из вариантов итальянского наименования Азовского моря (в Античности Меотское озеро), распространенный в Средние века и раннее Новое время, с неясной этимологией. Возможно, гидроним «Zabache» происходит от тюркского названия рыбы из семейства карповых — čabak (ср.: укр. чабак — лещ). В Ростовской области до сих пор чабаком называют леща. Даже в XIX в. чабак играл первую после судака (сулы) роль в рыбном промысле Азово-Донского бассейна, и его улов нигде в России больше не достигал таких размеров, как в Дону и опресненной части Азовского моря. — Прим. П. А. Авакова.

365

Мустафа II (1664–1703) — султан Османской империи, правивший в 1695–1703 гг.

366

В действительности Мустафа II был преемником Ахмеда II (1643–1695), правившего в 1691–1695 гг. Правивший в 1703–1730 гг. султан Ахмед III (1673–1730), наоборот, был преемником своего брата Мустафы II.

367

Петр с войском покинули Москву 28 апреля 1695 г., т. е. в момент выступления ему шел 22‐й, а не 23‐й год.

368

Яков Дмитриевич Янсен («немчин Якушка») — принявший православие голландец, бомбардир Преображенского полка, перебежавший в Азов во время Первого Азовского похода 1695 г. [Голикова, 2004]. Историю про Якова Катифоро взял у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 147]. Коммент. Е. В. Анисимова: История с Янсеном не подтверждается источниками.

369

Орудия заклепал не он, а турки, которые 15 июля, на следующий день после его побега, воспользовавшись информацией, что русские спят после обеда, сделали вылазку на позиции П. Гордона. Они перебили много спящих (всего погибло от 300 до 400 чел.) и захватили 16-пушечную батарею: мелкие орудия захватили с собой, а крупные заклепали. Подробнее см.: [Богословский, 1940, с. 234–235].

370

Вылазку турок 15 июля и начавшуюся панику сумел остановить П. Гордон. После этого русские сумели захватить вторую каланчу (16 июля) и предприняли два неудачных штурма Азова — 5 августа и 25 сентября 1695 г. и лишь после этого, под угрозой наступления холодов сняли осаду.

371

Во время Первого Азовского похода военных кораблей у Петра не было совсем. Были только речные транспортные суда — струги и паузки. Неудача этого похода и привела к пониманию необходимости строить военный флот.

372

Для Второго Азовского похода, если не считать стругов, были построены 22 галеры по модели, в качестве которой послужила галера, закупленная в Голландии и доставленная в Москву в ноябре 1695 г. Потом галеры разобрали, перевезли в таком виде в феврале 1696 г. на Воронежскую верфь, где их весной 1696 г. собрали, оснастили и спустили на воду. Они имели от двух до шести орудий каждая. Помимо галер на Воронежской верфи были построены два парусно-гребных корабля-галеаса: «Апостол Петр» (36 пушек), участвовавший в кампании, и «Апостол Павел» (34 пушки), который к началу кампании был еще недостроен.

373

В Первом походе численность сухопутного войска под Азовом (не считая казаков) была около 30 тыс. чел., а во Втором походе — более 46 тыс. чел. Отдельно от него двигались на галерах и галеасе роты «морского каравана» (подсчеты по: [Богословский, 1940, с. 207–327]). Что касается казаков, то во Втором походе участвовали 16 тыс. запорожцев и 4 тыс. донцов [Байер, 1738, с. 199].

374

Алексей Семенович Шеин (1652–1700) — ближний боярин (с 1695), генералиссимус (1696). Шереметев собственно в Азовской кампании не участвовал, а действовал в области нижнего Днепра.

375

Петр Иванович Гордон (Патрик Леопольд; 1635–1699) — генерал-майор, генерал-аншеф и контр-адмирал, шотландец. Принимал участие в боевых действиях под Чигирином (1678), Крымских походах В. В. Голицына, Азовских походах Петра I. В Первом Азовском походе 1695 г. командовал отрядом, во Втором походе 1696 г. — руководил осадными работами.

376

Адмиралом флота еще в декабре 1695 г. был назначен Ф. Лефорт. Однако он так и не оправился от ранения, полученного при возвращении войск из-под Азова осенью 1695 г., и вряд ли мог осуществлять реальное командование.

377

Cic. Orat. pro Marcel. — Прим. автора. Ср.: «Нисколько из этой славы <Цезаря> не может себе присвоить ни сотник, ни префект, ни пеший, ни конный отряд» (лат.) (Цицерон. Речь за Марцелла, параграф 7).

378

В современном издании см.: [Цицерон, 1962, с. 254].

379

По всей видимости, имеется в виду нападение татарской конницы 10 июня 1696 г., когда их разгромил отряд московского дворянства [Богословский, 1940, с. 321].

380

Ситуация описана Катифоро слишком благостной. Татары, мелкие стычки с которыми не затихали, собрались с силами и через две недели, 24 июня, сумели заманить в ловушку и разбить московскую дворянскую конницу, сражавшуюся «по прадедовским обычьем» [Богословский, 1940, с. 325].

381

Кафа (тур. Kefe, от итал. Caffa) — крупный портовый город на южном побережье Крымского полуострова, административный центр Кафинского эйялета — провинции Османской империи на территории Северного Причерноморья и Приазовья и одноименного санджака в ее составе. Основан в третьей четверти XIII в. как колония Генуэзской республики, в 1475 г. завоеван османами. В наши дни — г. Феодосия в Крыму [EoI, 1997, vol. 4, p. 868–870; Катюшин, 1998]. — Прим. П. А. Авакова.

382

Здесь подразумевается Малая Тартария (лат. Tartaria Minor; итал. Tartaria Piccola; фр. la petite Tartarie) — под таким названием в европейской картографии, географии и историографии позднего Средневековья — раннего Нового времени было известно Крымское ханство. — Прим. П. А. Авакова.

383

Описание двух морских боев между османским и русским флотом, с участием Петра I, не соответствует действительности. В реальном сражении с османскими кораблями, состоявшемся вечером 20 мая 1696 г. на взморье у устьев Дона, участвовали только донские казаки во главе с войсковым атаманом Фролом Минаевым. Русские галеры, на борту одной из которых находился царь, из‐за низкой воды не смогли пройти устье реки и в это время возвращались вверх по протоке Каланча на стоянку к Новосергиевску [Богословский, 2005, с. 310–312; Елагин, 1864, с. 42–43]. — Прим. П. А. Авакова.

384

Судя по всему, автор объединил в одно несколько событий: нападение донских казаков на своих лодках на турецкий флот 20 мая и блокаду Азова с моря 22 галерами. Турецкий флот, подошедший к Азову 14 июня, так и не решился напасть на русские галеры, для него совершенно неожиданные. По описанию Гордона, он состоял из 16 больших кораблей и множества мелких и имел на борту до 4 тыс. чел. пехоты. Позднее выяснилось, что там были 3 каторги, 6 кораблей, 14 фуркатов и несколько мелких судов. 28 июня русские галеры блокировали попытку высадки десанта на 24 лодках и 13 июля отбили попытку турецкого флота прорваться к Азову. Выход русских галер в море стал возможен именно благодаря победе казаков. Строительство форта на острове было начато лишь 2 июня (строил Гордон), т. е. почти через две недели после боя казаков с турецким флором. Таким образом, батарея на острове принимала участие в блокаде Азова, но не в боевом столкновении с противником 20 мая [Богословский, 1940, с. 314–318, 322–323; Елагин, 1864, с. 42–43, 45].

385

Tit. Livio lib. 2. — Прим. автора. «Души солдат, увидевших полководца в битве, воспламеняются» (лат.) (Ливий. Кн. 2).

386

Фраза встречается в различных сборниках крылатых латинских изречениях, с отсылкой к Титу Ливию. В действительности это синтетический пересказ эпизода из указанного текста Тита Ливия, где два консула обсуждают между собой преимущества личного участия в битве (Ливий. Кн. 2, параграфы 46–47). В современном издании см.: [Ливий, 1989, с. 101–103].

387

Торжественное вступление войск в Москву состоялось 30 сентября 1696 г.

388

Я. Д. Янсен был казнен в подмосковном с. Преображенском 7 октября 1696 г. колесованием и отсечением головы, которую затем насадили на кол [Голикова, 2004, с. 28].

389

Описанный дипломатический контакт между Россией и Крымским ханством не существовал. — Прим. П. А. Авакова. Во всяком случае, информация о нем отсутствует не только в исследовательской литературе, но и в «Реестре делам Крымского двора…» [Бантыш-Каменский, 1893, с. 208–209].

390

Речь идет о миссии в Вену посланника, дьяка К. Н. Нефимонова (выехал из Москвы 26.12.1695, вернулся 11.04.1696). Цель поездки — заключение двустороннего союза с Римской империей. Под давлением последней 29.01/08.02.1697 был подписан договор о вхождении России в Священный союз наряду с самой империей, Венецией и Польшей. Подробно см.: [Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 17–31].

391

По запросу Петра I в Москву поехали 13 венецианских мастеров-судостроителей. Они проезжали через Вену, которую покинули 10/20.11.1696. См.: [Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 30–31].

392

Сайка (итал. saica, от тур. şayka) — шайка, небольшое парусно-гребное судно в Османской империи, малая двухмачтовая галера [Толстой, 2006, с. 216, 217, 220; Mantran, 1975, p. 96]. — Прим. П. А. Авакова.

393

Речь идет о т. н. «кумпанском судостроении» по указу от 4 ноября 1696 г. Всего было создано 68 кумпанств. Помимо дворянства и монастырей, в кумпанствах участвовало и купечество. Всего они должны были построить 71 судно, не считая тех, которые строились на государственные средства.

394

Видимо, имеются в виду струги и близкие к ним речные волжские суда.

395

Речь идет о корабле «Предестинация» («Гото Предестинация», «Божие Предвидение»), строившемся Петром Михайловым (Петром I) и Ф. М. Скляевым. Заложен 19.11.1698 (т. е. после возвращения Петра из путешествия по Европе с Великим посольством), спущен на воду 27.04.1700. Он имел 58 орудий. Первые корабли, которые могли нести по 86 пушек, были заложены лишь в 1716 г. (спущены на воду в 1720–1721; «Норд-Адлер», «Св. Андрей», «Св. Петр», «Фридемакер»), не для Азовского, а для Балтийского моря, и строили их английские мастера Р. Рамз и Р. Козенц и русский мастер Ф. М. Скляев [Чернышев, 2002, т. 1, с. 35–36, 128–129].

396

О таком совете нет сведений. — Коммент. Е. В. Анисимова.

397

Речь идет об указах от 22 ноября (касающегося посылки за границу стольников) и 6 декабря (касающегося снаряжения Великого посольства) 1696 г. В ПСЗ они отсутствуют. См.: [Богословский, 1940, с. 366–367; Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 63–64; Устрялов, 1858, т. 3, с. 6].

398

Plut. in Parall. — Прим. автора. «Желать изменить обычаи народа и нелегко, и небезопасно» (лат.) (Плутарх. Параллельные жизнеописания).

399

Катифоро приписывает этот афоризм Плутарху, в его «Параллельных жизнеописаниях», однако его там нет. Скорее всего, автор и в этом случае пользовался широко распространенными цитатниками, с весьма приблизительными указаниями источников. К примеру, данная латинская цитата встречается в сборнике П.‐А. Каноньеро (Canoniero) «Flores illustrium axiomatum sententiarum ac similitudinum politicarum» [Canoniero, 1615, p. 407], где, однако, источником указано Plut. in Polit., т. е. «Плутарх, к Политику» (речь идет о его сочинении «Моралии»). — Прим. И. В. Кувшинской.

400

Здесь и ниже описано событие, которое вошло в историю под названием «Заговор Цыклера», хотя заговора как такового, похоже, не существовало. Было недовольство, обида, обсуждались умозрительные возможности убийства царя. Формально во главе заговора стоял полковник стрелецкого Стремянного полка и думный дворянин (член боярской Думы, но далеко еще не боярин) И. Е. Цыклер. Он вел разговоры со стрелецким пятисотенным Ларионом Елизарьевым (он и выдал заговорщиков) и пятидесятниками (чина «капитана» в стрелецком войске не было) — Василием Филипповым и Федором Рогожиным. Боярином был тесть Цыклера — Яков Степанович Пушкин; был еще зять Пушкина — окольничий А. П. Соковнин (тайный старообрядец), на дочери которого был женат стольник Федор Матвеевич Пушкин, племянник Я. С. Пушкина. В их разговоры был вовлечен донской казак Петр Лукьянов. О заговоре Петру донесли 23 февраля 1697 г.; все указанные выше лица были казнены 4 (а не 5) марта; Елизарьев же был награжден производством в дьяки [Богословский, 1940, с. 387–393]. К рассказу Катифоро об этом заговоре С. Писарев поставил свой комментарий: «В российской истории, называемой Ядро <А. Я. Хилков, Ядро российской истории. М., 1770>, показано, что сия измена произведена от окольничего Алексея Соковнина, думного дворянина Ивана Цыклера, стольника Федора Пушкина и их товарищей — стрельцов и донских казаков»; стрелецких «капитанов», как у Катифоро, С. Писарев называет «сотниками» [Катифор, 1788, с. 126].

401

Софья умерла 3 июля 1704 г., т. е. не через шесть, а через семь лет и четыре месяца, успев оказаться фигурантом еще одного стрелецкого бунта, летом 1698 г.

402

Путешествие уже было давно подоготвлено. Из-за заговора Цыклера отъезд был задержан на 13 дней. Сам Петр покинул Москву 9/19 марта 1697 г.

403

«Первый» царь Иван Алексеевич умер 29 января 1696 г.

404

Он оставил после себя не двух, а трех дочерей: Екатерину (29.10.1691–14.06.1733), Анну (28.01.1693–17.10.1740) и Прасковью (24.09.1694–08.10.1731). Еще две умерли во младенчестве или раннем детстве: Мария (21.03.1689–13.02.1692) и Феодосия (04.06.1690–12.05.1691). С. Писарев подправил автора: «оставя после себя только трех дочерей» [Катифор, 1788, с. 127].

405

Алексей Петрович (18.02.1690–07.07.1718) — наследник русского престола, старший сын Петра I и его первой жены Евдокии Лопухиной. В этом браке был еще один ребенок, а не два: умерший во младенчестве сын Александр (03.10.1691–14.05.1692). На неточность автора указывает и С. Писарев в своем комментарии: «В Летописце г. Ломоносова [Ломоносов, 1760] показано, что от сей первой Петра Великого супруги было только два сына: Алексей, да Александр» [Катифор, 1788, с. 127].

406

Царь расстался с ней и отправил ее в монастырь после возвращения из Великого посольства. Петр вернулся в Москву вечером 25 августа 1698 г. Евдокию насильственно увезли в Суздальский девичий монастырь 23 сентября 1698 г. Однако охладел к ней Петр много раньше. Еще в середине февраля 1698 г. из Англии он писал письма к Т. Н. Стрешневу, Л. К. Нарышкину и духовнику царицы с просьбой уговорить ее уйти в монастырь. То есть ни о каком участии в заговоре как о причине ссылки речь в принципе не может идти [Богословский, 1940, с. 329, 435–436; Он же, 1946, с. 59–61; ПиБ, 1887, т. 1, с. 698, 700].

407

Arist. Polit. 3. — Прим. автора. «Не благоразумно начальником кому быть, не быв под началом» (лат.) (Аристотель. Политика. Кн. 3).

408

Петру еще не было 10 лет, когда его провозгласили царем. Произошло это 27 апреля 1682 г., а родился он 30 мая 1672 г.

409

Прокофий Богданович Возницын (не позднее 1640‐х — 1702) — думный дьяк, дипломат, Третий Великий и полномочный посол во время Великого посольства (1697–1699).

410

Речь идет об отряде из 36 волонтеров, разбитом на три десятка. Петр никогда не играл роль слуги, но под именем Петра Михайлова являлся десятником второго десятка.

411

Василий Алексеевич (не позднее 1670‐х — не ранее 1718), царевич (у Катифоро: «principe», что означает и принца, и князя) Сибирский — потомок сибирских ханов; в марте 1718 г. выслан в Архангельск за дружбу с царевичем Алексеем, а царевичам Сибирским было приказано впредь именоваться князьями. В литературе иногда встречается упоминание царевича Сибирского как участника Великого посольства [Лавров, 1998, с. 199, 205], откуда попало и в нашу работу [Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 301]. Однако никаких других данных, подтверждающих присутствие царевича Сибирского в составе Посольства, нам не встречалось. Не есть ли это один из образов, за которыми скрывался Петр во время путешествия?

412

Федор Юрьевич Ромодановский (ок. 1640–1717), князь, ближний стольник — глава Преображенского приказа розыскных дел, Сибирского и Аптекарского приказов, а также главный начальник Москвы. Генералиссимус потешных войск (1694), князь-кесарь Всепьянейшего собора (1702); фактически руководил правительством в период отсутствия Петра I в России.

413

Arist. Polit. 5. — Прим. автора. «Государь не должен вверять одному человеку свои владения» (Аристотель. Политика. Кн. 5).

414

Фраза встречается в близкой форме (Princeps nullum virum totius sui dominij debet facere custodem) в сборнике А. Эборенсе (Eborense) «Sententiae et exempla ex probatissimis quibusq[ue] scriptoribus collecta, [et] per locos communes digesta» [Eborense, 1572].

415

Петр Иванович Прозоровский (1644/1645–1720), князь-чашник (1660), рында (1662), боярин (с 1676), наставник и сподвижник Петра I.

416

В Москве было оставлено не три, а четыре человека. Кроме Л. К. Нарышкина, Б. А. Голицына и П. И. Прозоровского был еще боярин Тихон Никитич Стрешнев (1644–1719).

417

Иностранцев (точнее, иностранных офицеров) под командованием Гордона было на порядок меньше, солдаты же были русского подданства.

418

Как мы уже говорили, Петр покинул Москву 9/19 марта 1697 г., а не в начале мая 1698 г.

419

Это стандартное название для любого посольства, которое возглавлял великий и полномочный посол (или послы). В XVII в. «великих посольств» было много, просто название именно посольства 1697–1698 гг. стало нарицательным из‐за участия в нем царя.

420

В Ригу посольство вместе с Петром прибыло 31.03/10.04.1697.

421

Согласно ст. 15 Кардисского договора, посольства при путешествии по территории Швеции или России должны были получать дружеские условия транзита, но не всесторонний прием, который ограничивался случаями, когда они направлялись к шведскому королю или русскому царю, соответственно, или их представителям. А как раз это (но и только это) шведы обеспечили. Подробнее см.: [Seppel, 2020].

422

Граф Эрик Дальберг (1625–1703) — фельдмаршал, генерал-губернатор Ливонии.

423

Катифоро ошибается. Встретить и сопровождать посольство, начиная с пересечения им границы в Нейенгаузене, Дальберг поручил офицерам шведской службы — майору Глазенапу и капитану Дорнфельдту, а также дворянину, владевшему русским языком. См.: [Дальберг, 1889].

424

Дочь Дальберга скончалась 6/16 октября 1698 г., т. е. через год и семь месяцев после отъезда посольства из Риги.

425

Посольство покинуло Ригу 11/21 апреля и прибыло в Кёнигсберг 18/28 мая 1697 г. Петр покинул Ригу раньше, 8/18 апреля, а в Кёнигсберг прибыл 7/17 мая 1697 г.

426

На тот момент Восточная Пруссия была не королевством, а герцогством. Бранденбургский курфюрст Фридрих III стал прусским королем Фридрихом I в январе 1701 г., но Пруссия не стала королевством. Поэтому Фридрих получил титул не «короля Пруссии», а «короля в Пруссии» (не «von», а «in»). Окончательно Пруссия смогла провозгласить себя королевством, а внук Фридриха I, Фридрих II (Великий), — королем Пруссии лишь в 1772 г., после первого раздела Польши, ибо в руках Фридриха II объединились герцогство Восточная Пруссия и, кроме Гданьска (Данцига) и Торуня (Торна), Королевская Пруссия (она же — Западная Пруссия), ранее в качестве провинции принадлежавшая Польше. С. Писарев в своем переводе называет Кёнигсберг «столичным городом Прусским» [Катифор, 1788, с. 132].

427

Посольство и Петр покинули Кёнигсберг 8/18 июня 1697 г.

428

Гамбург ни Великое посольство, ни сам Петр во время этого путешествия не посещали. Ошибка перекочевала явно из сочинения Перри; см.: [Perry, 1716, p. 159–160].

429

В Англию Петр тогда не предполагал ехать. Решение возникло лишь в ноябре 1697 г.

430

Август Сильный, также Фридрих-Август I Саксонский и Август II Польский (1670–1733) — курфюрст Саксонии с 1694 г., король Польский и великий князь Литовский в 1697–1704 гг. (первый раз) и с 1709 г. до конца жизни (второй раз). Союзник Петра I в Северной войне (1700–1721) против Швеции.

431

Франсуа-Луи де Бурбон-Конти (1664–1709) — граф де Ла Марш, граф де Клермон, принц де Ла Рош-сюр-Ион, затем 3‐й принц де Конти (1685), известен как Великий Конти. Принц крови (кузен Людовика XIV), военачальник, претендент на польский престол.

432

Посольство задержалось в Пруссии ожидая выборов короля, которые произошли 17/27 июня 1697 г. Чтобы не допустить выбора французского ставленника, 31 мая / 10 июня 1697 г. из Кёнигсберга в Варшаву был направлен подьячий Никифор Иванов с соответствующими письмами и инструкциями. Ни о каком Фридрихе-Августе I (а не об Августе, как пишет Катифоро) Петр в это время еще не знает и выступает не за него, а против французского принца. Конти был провозглашен королем первым, за несколько часов до того, как другая группа избирателей провозгласила таковым же Фридриха-Августа. Однако вторая группа успела раньше первой добраться до соборного храма в Варшаве, отслужить молебен и запереть храм. Всё уложилось менее чем в пять часов. Официальная просьба о военной помощи саксонского курфюрста Фридриха-Августа I, который короновался польской короной под именем Августа II, относится уже к осени 1697 г. Переговоры вел его представитель Христофор Бозе с Великими послами в Голландии. Корпус М. Г. Ромодановского, стоявший на границе, был приведен в движение 14/24 декабря 1697 г., вошел в Польшу и стал двигаться к Литве. Ни в каких военных действиях он не участвовал и был выведен, как только внутрипольские проблемы были улажены.

433

В этом месте С. Писарев вставил в перевод текст грамоты, к которому явно имел доступ: «Высокомочные Господа Генеральные Статы достохвальных, превосходительных и вольных соединенных провинций! Любезные соседи и друзья! Да будет Вам известно и сведомо, что Мы отправили к Вам Наших Великих и Чрезвычайных Послов, а именно: Генерала и Адмирала Франца Яковлевича Лефорта, Наместника Новгородского; Генерала и Военного Прокурора Графа Федора Алексеевича Головина, Наместника Сибирского; Думного Дьяка и Тайного Советника Прокофья Богдановича Возницына, Наместника Болховского, которые отъехали по Нашему указу. И так, Высокомочные Господа! Царское Наше Величество желает, дабы, как сия Наша грамота, так и оные Полномочные Наши Послы и при них находящиеся, по прибытии к границам Вашим с надлежащею знаменитством их честию и удовольствием приняты, и их требование Вами выслушано было. Впрочем, поручаем Вас, Высокомочные Господа, в защищение Всемогущего Бога! Дана в царствующем Нашем граде Москве, лета от сотворения мира 7203, государствования Нашего пятогонадесять года» [Катифор, 1788, с. 133–134].

434

Отряд волонтеров, сопровождавший Петра и 3/13 августа 1697 г. в Шермбеке отделившийся от посольства, состоял не из семи, а из 17 чел. А вот из Амстердама в Саардам 7/17 августа действительно выехал отряд в семь человек, считая вместе с самим Петром.

435

Обращаем внимание на название, которое использует Катифоро: в XVIII в. город еще назывался Саардамом/Сардамом (С. Писарев называет его «Сарда»). Современное имя Заандам он получил лишь в 1811 г.

436

Речь идет не о рыбаке, а о кузнеце Геррите Кисте, который действительно какое-то время работал в Воронеже.

437

Петр занял две комнаты в задней части дома. Именно она ныне и называется «домиком Петра».

438

На голландском «домик Петра» называется «Peterhuisje», или полностью: «Het Czaar Peterhuisje». Ныне это дом-музей.

439

Речь идет о Геррите Муше (Musch), которого царь взял кают-юнгой на купленный 12/22 августа 1697 г. буер, но поехал ли тот в Россию — неизвестно. Геррит был братом погибшего в России шкипера Клааса Виллемзона из Саардама, обучавшего Петра в 1694 г. в Архангельске некоторым матросским премудростям (в рассказе Катифоро уже не Петр служит у Муша-старшего матросом, а Муш-младший у Петра — кают-юнгой). Об обучении у Муша-старшего рассказывается в анекдоте Нартова № 11. Л. Н. Майков, первый публикатор этих анекдотов, считал, что анекдот представляет собой переработанный рассказ «Мовильона» (Э. де Мовийона), у которого, правда, действие происходит в Воронеже [Майков, 1891, с. 15–16, 109; Mauvillon, 1742, p. 83–84]. Отсюда очевидно, что и рассказ Катифоро 1736 г. (в котором, похоже, смешан старший брат, шкипер, и младший, о котором ничего не известно), и рассказ Мовийона 1742 г., и анекдот Нартова восходят к одному и тому же более раннему источнику.

440

В 1697 г. в Рисвике был подписан мирный договор, завершивший войну Аугсбургской лиги.

441

Дипломатическую войну в Гааге начали не французы, а русские. Это Петр дал указание не иметь никаких контактов с французскими и савойскими дипломатами. В результате по приезде в Гаагу русские послы не известили их официально о своем прибытии (в отличие от большинства остальных послов), как, впрочем, и дипломатов мелких имперских князей и курфюрстов.

442

Посольство вернулось в Амстердам 21/31 октября, однако ездило еще раз в Гаагу на празднование заключения Рисвикского мира (26.10/05.11–29.10/08.11.1697).

443

Дипломатические подарки на торжественной аудиенции 25.09/05.10.1697 преподносил не царь, который официально считался находящимся в Москве, а великие послы.

444

Из них 9 сороков (360 шт.) соболей были подарены от имени царя и 6 сороков (240 шт.) — от имени послов.

445

Кареты были не подарены, а предоставлены от правительства для возвращения посольства в Амстердам.

446

Цепи разной величины с гербами были подарены не только послам, но также секретарям, переводчикам, священнику, кальвинскому пастору и дворянам посольства. Общая стоимость всех этих цепей (20 150 гульденов ≈ 4030 руб.) приблизительно соответствовала стоимости подаренных соболей (4100 руб.).

447

Известие о победе пришло в Амстердам до поездки в Гаагу, 9/19 сентября 1697 г.

448

Армия Шеина была намного меньше — 26 тыс. чел., к которым добавились 5 тыс. донских казаков, а также орда калмыков Аюки-хана.

449

Татар с союзниками было меньше. По одним сведениям, 12 тыс. чел. конницы и 5 тыс. пехоты; по другим — всего 27 тыс. чел. [Богословский, 1946, с. 174–175; ПДС, 1867, стб. 927; Устрялов, 1858, т. 3, с. 80].

450

По н. ст.

451

Татары потеряли убитыми около 2 тыс. чел. Битва была выиграна благодаря артиллерии, подготовленной цесарским полковником Грабе. Русские впервые вели прицельный огонь и впервые же использовали картечь.

452

Азовом тогда управляли не губернаторы, а воеводы (в переводе С. Писарева — «градоначальник» [Катифор, 1788, с. 143]). В описываемый период воеводой был боярин кн. Алексей Петрович Прозоровский (не позднее 1650‐х — 1705).

453

Татары не имели собственного флота, и речь может идти лишь о турецких кораблях. Вероятно, в этом описании смешаны два события. Первое, ставшее Петру известным также 9/19 сентября: турецкий галерный флот из 34 судов еще весной 1697 г. подошел к Черной Протоке (северному рукаву Кубани) и заложил земляной городок с дубовым острогом под названием Алиев, но дальнейших последствий эти действия не имели. Второе, ставшее известным Петру 25.11/05.12.1697, уже после возвращения из Гааги: о посылке турецкого корпуса во главе с сераскиром и в союзе с Кизи-Гиреем, султаном Белгородским под крепости Кизикермень и Таванск в низовьях Днепра, чтобы вытеснить из них русских. Этот поход провалился; погиб сам сераскир [Богословский, 1946, с. 175; ПДС, 1867, стб. 1114–1115; ПиБ, 1887, т. 1, № 207, с. 217; Устрялов, 1858, т. 3, с. 81–84].

454

Петр покинул Амстердам 7/17 января 1698 г.

455

Великое посольство осталось в Амстердаме; Петра в Лондон сопровождала свита из 19 чел., в том числе 16 волонтеров. На английский корабль «Йорк» они взошли вечером 8/18 января.

456

Петр покинул границы Англии 25 апреля / 5 мая 1697 г.

457

Вильгельм III Оранский (1650–1702) — статхаудер (штатгальтер) Нидерландов с 1672 г., с 1689 король Англии и Ирландии (под именем Вильгельма III) и король Шотландии (под именем Вильгельм II).

458

Речь идет о маневрах 24 марта / 3 апреля 1698 г. в Спидхедском проливе, отделяющем о. Уайт от берегов Англии.

459

Анекдот перекочевал из сочинения Дж. Перри: «<…> he thinks it a much happier life to be an Admiral in England, then Czar in Russia» [Perry, 1716, p. 164]. («<…> он считает, что у адмирала в Англии жизнь намного счастливее, чем у царя в России»). Позднее превратится в анекдот Нартова № 7.

460

Речь идет о яхте «Royal Transport».

461

В Голландию перенесена история, имевшая место в Белом море 30 мая 1694 г., когда яхта «Св. Петр», на которой находился царь, во время шторма спаслась лишь чудом, войдя в Унскую губу в 120 верстах от Архангельска. Проблема была в том, что требовалось пройти извилистым проходом меж «Унских рогов» — двух гряд подводных камней. С этой задачей блестяще справился кормщик Антип Тимофеев [Устрялов, 1858, т. 2, с. 166–168].

462

Имеются в виду две группы: 36 волонтеров, в том числе сам Петр, которые ехали в составе самого посольства, и группа из 22 стольников, которая направлялась на обучение в Голландию и Англию. Она ездила одновременно с посольством, но независимо от него.

463

Имеются в виду две группы стольников общим числом 38 чел., посланных в Италию. Во главе первой из них стоял кн. Петр Алексеевич Голицын (1660–1722), во главе второй — кн. В(о)лодимер Петрович Шереметев (1668–1737), родной брат Б. П. Шереметева.

464

Кн. Борис Петрович Шереметев (1652–1719), боярин. На 1697–1699 гг. был не генералом, а воеводой. Чины генерал-аншефа и генерал-фельдмаршала получил уже в ходе Северной войны. В путешествие в Италию одновременно с Великим посольством ездил сам и стольниками не руководил, хотя с ними встречался. По-видимому, Катифоро объединил двух братьев в одного персонажа. К тому же среди стольников, ездивших в Италию, был еще и третий брат — Василий (1659–1733).

465

И Б. П. Шереметев, и многие стольники посетили Рим, но ездили они отдельными группами и в разное время.

466

Иннокентий XII (в миру Антонио Пиньятелли дель Растрелло; 1615–1700) — папа римский с 1691 г.

467

Агнец Божий (лат.).

468

Здесь — традиционные образа с этим раннехристианским сюжетом.

469

Катифоро описывает путь Б. П. Шереметева и почести, ему оказывавшиеся, хотя часть стольников независимо от него также побывала и в Неаполе, и на Мальте.

470

16 июня ст. ст., т. е. 26 июня н. ст. (1698 г.). Вероятно, автор намеревался поставить дату по н. ст. — 26, но ошибся.

471

Первая встреча монархов, о которой идет речь (именно там произошла история со шляпами), была неофициальной и состоялась 19/29 июня во дворце Фаворита. О делах не говорили, и, тем более, не было сказано ничего «о том, что султан начал переговоры о мире». В действительности переговоры начнутся лишь в октябре 1698 г. в Карловицах, а до этого были лишь «переговоры об условиях переговоров». Вопросы о мире с турками были поставлены лишь 21.06/01.07.1698 в записке Петра чешскому канцлеру графу Кинскому, с которым в дальнейшем и обсуждались.

472

Эрнст Рюдигер фон Штаремберг (1638–1701) — австрийский фельдмаршал, руководивший обороной Вены от турок в 1683 г. и возглавлявший с 1692 г. гофкригсрат (военный совет).

473

26.06/06.07.1698 Петр действительно посетил замок Штаремберга Фрайхауз (Freihaus auf der Wieden), а сам Штаренберг прислал ему в подарок неаполитанскую лошадь. Однако в литературе отсутствует упоминание о каком-либо роскошном празднике, и сообщение Катифоро является, безусловно, любопытным.

474

Речь идет о придворном празднике-карнавале Wirthschaft 11/31 июля. Он не проводился почти два десятилетия (из‐за расходов на войну с Османской империей) и был возобновлен в честь пребывания в Вене Петра I.

475

Прощальная аудиенция состоялась на день раньше, 18/28 июля 1698 г.

476

Катифоро не совсем точен: были еще грузинские монархи. Но сама Грузия из‐за междоусобиц международного значения не имела.

477

Поездка должна была состояться в экипажах, а не верхом.

478

Речь идет о генерал-губернаторе Ливонии Дальберге. Об инциденте см. прим. 195 на с. 341.

479

Dem. Olynth. — Прим. автора. «При отсутствии государя, если есть желающие бунтовать, они обычно что-то устраивают» (лат.) (Демосфен. Олинфская речь).

480

В корпусе кн. М. Г. Ромодановского находились полки дворянские, рейтарские и солдатские, а также четыре стрелецких полка, переведенные из-под Азова (Федора Колзакова, Ивана Черного, Афанасия Чубарова, Тихона Гундертмарка): именно они и взбунтовались (общая численность бунтовщиков составляла около 2,2 тыс. чел.).

481

Проблема была не только в неуплате жалованья. Основная состояла в том, что стрельцы были вынуждены несколько лет служить как солдаты в отрыве от дома и семей в очень тяжелых условиях (вначале под Азовом, затем на литовской границе). Это нарушало традицию стрелецкой службы в летние сезоны с возвращением домой на зимний период. Напоминаем, что стрельцы были войском постоянным, но не регулярной армией.

482

В действительности правительственное войско было много меньше — около 4 тыс. чел. при 25 орудиях [Соловьёв, 1991, с. 546].

483

Гордон сам дважды, 16 и 17 июня, ездил на переговоры со стрельцами; впрочем, параллельно он разведал местность будущего боя; после Гордона утром 17 июня переговоры пытался вести кн. И. М. Кольцов-Масальский [Корб, 1997, с. 171–172; Соловьёв, 1991, с. 546].

484

Взято у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 181]. По утверждению Корба, первые предупредительные выстрелы были сделаны не поверх голов, а холостыми снарядами [Корб, 1997, с. 172–173].

485

Катифоро называет тут русских «cattolici e ortodossi», в очередной раз обыгрывая значение слова «cattolico» как «вселенский».

486

Взято у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 181]. Преувеличено почти в 100 раз, ибо на поле боя убито было 15 чел. и ранено, большей частью смертельно, 37 чел. В войске Шеина и Гордона ранено четыре человека, один из них — смертельно [Соловьёв, 1991, с. 548].

487

Информация восходит к сочинению Дж. Перри [Perry, 1716, p. 182].

488

Tacit. Hist. Lib. 2. — Прим. автора. «Во время гражданских смут самое безопасное — идти вперед, и действовать важнее, чем рассуждать» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 62; у автора неточно: Кн. 2).

489

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 34].

490

Формально остались все три великих и полномочных посла. Ф. Лефорт и Ф. А. Головин на следующий день после приемной аудиенции 18/28 июля покинули Вену de facto, но не de jure. П. Б. Возницын остался на Карловицкий конгресс в том же чине великого и полномочного посла, однако приказом Петра от 19/29 июня 1698 г. был произведен из думных дьяков в думные советники (специально для него изобретенный чин). Отпускная церемония всех трех послов, которых представлял один Возницын, была дана 10/20 марта 1699 г.

491

Карловицкий конгресс (1698–1699) открылся 15/25 октября 1698 г. в Карловицах (ныне г. Сремски-Карловци, Сербия). Был созван для заключения мирного договора между государствами, входившими в «Священную Лигу» (Священная Римская империя, Венецианская республика, Россия и Речь Посполитая), и Османской империей. 16/26 января 1699 г. были подписаны отдельные договоры Речи Посполитой (Вечный мир), Австрии (25-летний мир) и Венеции (прелиминарный трактат о перемирии; окончательный договор 4/15 апреля в Константинополе) с Османской империей. Московское государство 14/24 января 1699 г. заключило с Турцией перемирие на два года (договор о 30-летнем мире подписан 3/14 июля 1700 г. в Константинополе).

492

Если Петр не ездил в Венецию, то группа, выехавшая 19/29 июля 1698 г. в Москву, состояла из 15 чел., и среди них царь с двумя первыми великими послами.

493

Петр со спутниками прибыл в Москву 25 августа / 4 сентября 1698 г.

494

Информация восходит к сочинению Дж. Перри [Perry, 1716, p. 183].

495

Казням предшествовал многомесячный стрелецкий розыск, начавшийся 17/27 сентября 1698 г., т. е. более чем через три недели после возвращения Петра (виновных надо было свезти в Москву). Первые казни (201 чел.) начались 30 сентября / 10 октября 1698 г. и продолжались (как и сам розыск) с различными перерывами до февраля 1700 г. Из них в октябре — ноябре 1698 г. было казнено 799 стрельцов, в феврале 1699 г. — 426 чел. или несколько более, в феврале 1700 г. — 40 чел. (подсчет по: [Богословский, 1946]).

496

Первое колесование в России было применено как привезенное из Европы новшество 18/28 октября к стрельцам, братьям Осташке и Елеске Калистратовым [Богословский, 1946, с. 115–116].

497

Этот тип казни к стрельцам не применялся. Но, по слухам, записанным Корбом, так погибли две постельницы царевны Софьи (однако он не настаивает на справедливости слухов) [Корб, 1997, с. 100]. К перечисленным видам казней надо добавить еще четвертование.

498

Взято у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 183]. Число значительно завышено. За полтора года (с сентября 1698 по февраль 1700) было казнено около 1300 чел.

499

Все участвовавшие в бунте стрельцы считались виновными априорно, и за меньшую вину предлагалась просто более легкая казнь. Исключение было сделано для большинства «малолетних» стрельцов (возрастом не более 20 лет), а также для нескольких человек, которые смогли доказать, что были уведены бунтовщиками насильно.

500

Лишены сана были лишь три полковых попа и один церковный дьячок. Из них казнены два распопа: Ефимко Самсонов (Семенов) и Бориско Леонтьев. Таким образом, у Катифоро — явное преувеличение. Скорее всего, произошла контаминация с делом царевича, когда в марте 1718 г. среди других приговоренных был колесован лишенный сана епископ Досифей, а также, по некоторым сведениям, казнены около 50 священников и монахов, но многие подверглись т. н. «торговой» казни — битью кнутом и вырыванию ноздрей с последующей ссылкой.

501

В английском оригинальном издании книги Перри 1716 г. подобное утверждение отсутствует. При описании наказаний в результате розыска есть лишь следующий пассаж: «<…> they <виновные> were all sentenc’d to Death, among whom were <…> with several Ladies of Quality, and Friars and Priests of the first Rank» [Perry, 1716, p. 183]. В русском переводе княж. О. М. Дондуковой-Корсаковой пассаж выглядит так: «<…> приговор их заключался в смертной казни; между ними находились: <…> с некоторыми знатными госпожами, монахами и духовными высшего сана» [Перри, 1871, с. 118] (курсив наш). Что касается «знатных дам», то пострадало окружение царевны Софьи; допросам подверглась также царевна Марфа Алексеевна (1652–1707), которая в ноябре 1698 г. была сослана в Успенский девичий монастырь в Александровской слободе и там пострижена под именем Маргариты. Во французском переводе, которым, по нашему мнению, пользовался Катифоро, стоит: «<…> avec un assez grand nombre d’ Ecclesiastiqes» («<…> с довольно большим числом церковнослужителей»). Однако французское издание имеет еще две дополнительные части: «Histoire abregée de la Moscovie» на 76 с. и «Abregé chronologique de l’ histoire des Czars ou Empereurs de Moscovie» на 83 с. Во второй из них на с. 61 при перечислении казненных в 1698 г. как раз и указано: «<…> le Patriarche empalé <…>» («<…> Патриарх, посаженный на кол <…>»). Но эти две части к Перри не имеют никакого отношения, хотя и изданы под обложкой с его именем. Писались они в большой спешке, как честно признается в предисловии их автор-аноним [Perry, 1717, p. [3–4]]. Они вставлены в начало книги и имеют две независимые пагинации. Судя по тому, что имена и предметы, там упоминаемые, отсутствуют в сводном указателе («Table des matières»), обе дополнительные части были вставлены в последний момент, когда перевод книги Перри был уже набран. Это позволило их опубликовать с использованием привилегии на издание книги Перри от 24 апреля 1717 г., когда Петр уже находился во Франции [Perry, 1717, p. [5]].

502

Патриарх Адриан (в миру Андрей; род. 1637; патриарх в 1690–1700) умер не в 1702 г., а 2/13 октября 1700 г. Сообщение о патриархе Адриане, как и вся последующая справка Катифоро о патриаршестве на Руси, было опущено С. Писаревым.

503

Эта фраза подтверждает, что Катифоро пользовался не оригинальным английским изданием книги Перри [Perry, 1716], в которой всего 280 с. и о смерти патриарха говорится на с. 207, а одним из ее французских переводов (думаем, что [Perry, 1717]). Но при этом в тексте Катифоро опечатка: речь идет о странице не 350, а 250 3‐й пагинации.

504

Патриарх Иов (в миру Иван; ок. 1525–1607) — первый патриарх Московский (1589–1605).

505

Патриарх Хрисанф (Нотара) (ок. 1655–1731) — патриарх «града Иерусалима и всей Палестины», греческий ученый-просветитель. В 1712 г. к нему обратились веткинские старообрядцы с просьбой положить им в епископы иеромонаха Игнатия; в том же году с подобной просьбой обратились казаки-«некрасовцы», переселившиеся в Османскую империю. Патриарх Хрисанф обещал и ветковцам, и некрасовцам посвятить епископа, но в дело вмешался русский посол в Константинополе, «пригрозив» патриарху недовольством Петра I, и Хрисанфу пришлось отказаться от своего намерения.

506

«Об обязанностях Святой Христианской Церкви» (лат.).

507

Староитальянский вариант имени Geronimo, Иероним.

508

См.: [Perry, 1716, p. 206–207; Perry, 1717, p. 249/3–250/3].

509

Как правило, назначался воевода и назначался «товарищ воеводы», т. е. его заместитель.

510

Очевидно, Катифоро пытается описать приказы, которые были органами как отраслевого, так и территориального управления.

511

Венецианское скудо — серебряная монета (30,2 г серебра), несколько больше рейхсталера (26 г серебра).

512

При реформе приказного управления финансами ведали: доходами — Камер-коллегия (учреждена в 1718); расходами — Штатс-контор-коллегия (1717); контролем — Штатс-контор-коллегия (1719).

513

Петр, введя подушную подать, полностью реформировал систему налогообложения и усилил тяжесть налогов. Подробнее см.: [Анисимов, 1982].

514

Одним из первых этапов церковной реформы Петра стало воссоздание 24.01/04.02.1701 Монастырского приказа (ранее существовал в 1649–1677 гг.; в январе 1725 г. преобразован в Камер-контору Святейшего синода). К нему перешли судебные дела над зависимыми от Церкви людьми и управление церковными вотчинами. О петровской церковной реформе существует обширная литература. См., например: [Будин, 1999; Буевский, 1985; Булыгин, 1974; Дмитриев, 1975; Доброклонский, 2001, с. 502–523; Живов, 2002; Козлов, 1968; Майкова, 1972; Мельгунов, 1922, с. 99–140; Синелина, 2002; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 534–551; Bissonnette, 1956; Cracraft, 1971; Lewitter, 1988; Liechtenhan, 2002, p. 103–133; Wittram, 1952; и др.].

515

Неточные сведения. — Коммент. Е. В. Анисимова.

516

Quintil. Declam. 5. — Прим. автора. «Таково условие государей: что бы они ни делали, их должны видеть как пример для подражания» (лат.) (Квинтилиан. Декламация. Кн. 5).

517

Лефорт скончался 2/12 марта 1699 г. в возрасте не 46, а 43 лет (на 44‐м году жизни).

518

Известие о смерти Лефорта Петр получил в Воронеже утром 5/15 марта 1699 г. и утром 8/18 марта уже был в Москве. От Москвы до Воронежа тогда насчитывалось 552 версты, что равно 596 км.

519

Подробное описание церемонии, а также вопросы, связанные с болезнью, смертью и захоронением Ф. Лефорта, см. в: [Гузевич, 2013].

520

Договор был заключен в январе 1699 г.

521

Эмбах (эст. Э´майыги = Emajõgi; нем. Embach; рус. Амовжа или Омóвжа; латыш. Mētra) — река в Эстонии бассейна р. Наровы. Эстонское название переводится как Мать-река. На ее берегах стоит г. Тарту (эстонск. назв., с 1919; в 1030–1224 — Юрьев (Ливонский; древнерус.); в 1224–1893 — Дерпт/Дорпат (нем.); в 1893–1919 — Юрьев).

522

В 1323–1612 — Орешек; в 1612–1702 — Нотебург; затем до 1944 и с 1992 — Шлиссельбург; в 1944–1992 — Петрокрепость.

523

Ингерманландия, она же Ижорская земля. В целом соответствует современной Ленинградской области с Санкт‐Петербургом.

524

Царь Петр I официально стал «Великим» после окончания Северной войны и заключения Ништадтского мира. Он принял это имя по просьбе членов российского Сената 22.10/02.11.1721. — Прим. В. В. Аристова.

525

Ливония — историческая область, а также государственное образование Ливонская конфедерация. Располагалась на территории современной Латвии и Эстонии. После распада Ливонского государства его южные территории стали именовать Курляндией и Семигалией (столичный город Митава, совр. Елгава в Латвии) и Лифляндией (Рига), а северные — Эстляндией (Ревель). В широком смысле понятие «Лифляндия» распространялось и на Эстляндию. В этом случае она называлась Эстонским дистриктом Лифляндии или Северной Лифляндией. — Прим. В. В. Аристова. C. Писарев переводит здесь (и далее в других местах) Livonia как Лифляндия [Катифор, 1788, с. 166].

526

Во время Ливонской войны (1558–1581) Иван Грозный смог завоевать основную часть земель Ливонии, на которых в 1570 г. было провозглашено создание вассального Москве Ливонского королевства. Однако в результате поражения Московского государства земли Ливонии отошли к Швеции и Польше. В XVII в. Швеция отвоевала у Польши вторую часть ливонских земель и стала единственной их владелицей. — Прим. В. В. Аристова.

527

Территории Ингрии и Ливонии были последовательно захвачены шведами во время правления четырех королей: Юхана III (1568–1592), Сигизмунда I (1592–1599), Карла IX (1599–1611) и Густава II Адольфа (1611–1632) [Лагервист, 2004, с. 47, 61–62, 196, 197]. — Прим. В. В. Аристова.

528

Начиная Северную войну, Петр I стремился не построить, а занять уже готовый город-порт, в первую очередь Нарву. Этим и был обусловлен его поход на этот город в 1700 г. [Аристов, 2013]. — Прим. В. В. Аристова. Идея строительства нового города-порта (Санкт‐Петербурга) в устье Невы появилась у Петра, по всей видимости, после взятия шведского Ниена (Ниеншанца), которое произошло 1/12 мая 1703 г., и не позже 7/18 мая того же года, когда эта информация появилась в письме Ф. А. Головина (по нашему мнению, инициатора идеи) к русскому послу в Польше, Г. Ф. Долгорукому [ПиБ, 1889, т. 2, с. 540, 543].

529

В момент вступления в войну России (19/30.08.1700) 18-летний Карл XII успел принудить к капитуляции Данию (07/18.08.1700) и вскоре заставил Августа II снять осаду с Риги (08/19.09.1700). Поражений у него еще не было.

530

Demosth. Olunth. — Прим. автора. «Империи создаются более оружием, нежели законом» (лат.) (Демосфен. Олинфская речь).

531

Sallust. in bello Jugurth. — Прим. автора. «Причина войн — в желании владычествовать» (лат.) (Саллюстий. Югуртинская война).

532

Неверное сведение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

533

Неверное сведение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

534

Август II в 1700 г. дважды безуспешно осаждал Ригу: в феврале — мае и в июле — сентябре.

535

Нарва была одним из самых укрепленных городов Шведской Ливонии. Другими наиболее укрепленными городами были Рига и Ревель. При этом нарвские укрепления считались лучше ревельских и были сопоставимы с бастионами Риги [Коченовский, 1991, с. 62]. — Прим. В. В. Аристова.

536

Горн (Хорн) Хеннинг Рудольф (1651–1730), полковник шведской армии, за успешную оборону Нарвы в 1700 г. от русских произведен Карлом XII в генерал-майоры. С 1701 — барон. В 1704 г., когда войска Петра I взяли Нарву, попал в плен. В 1715 г. вернулся в Швецию, получил должность генерал-фельдцейхмейстера. В 1719 г. стал графом и членом Государственного совета. — Прим. В. В. Аристова.

537

Государства Великобритания (Great Britain, Grande Bretagne) до 1706/07, когда объединились парламенты Шотландии и Англии (первое совместное заседание — 23.10/03.11.1707), не существовало.

538

В 1700 г. от похода на Нарву Петра I больше всех отговаривали представители его союзников: тайный военный советник польского короля Августа II Сильного И. Р. Паткуль, саксонский посланник того же короля И. Э. фон Ланген и датский посланник П. Гейнс [Соловьёв, 1991, с. 592, 597]. — Прим. В. В. Аристова. Союзники хотели, чтобы Петр двинул войска на помощь Августу II, находившемуся в районе Риги, а не под Нарву. В то же время Англия и Голландия, объединенные личной унией (Вильгельм III был статхаутером Голландии и королем Англии), в этот момент оказались союзниками Карла XII, поддержав объединенным флотом его десант на о. Зеландия, что вывело из войны Данию, и их послы вполне могли пытаться отговаривать Петра от военных действий вообще.

539

По н. ст.

540

Всего к Первому Нарвскому походу предназначалось 63 520 чел., но часть этих войск под Нарвой так и не появилась [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 9]. Количество русских сил, пришедших в 1700 г. к этому городу, в российской и советской литературе оценивается от 34 до 45 тыс. чел. [Ростунов и др., 1987, с. 46; Ганзен, 2016, с. 134]. Численность в 100 тыс. — явное преувеличение автора. — Прим. В. В. Аристова.

541

Гвардию армии Петра I в походе под Нарву составляли только два полка — Преображенский и Семеновский. В первом полку насчитывалось 1698, во втором — 1238 чел. Общая численность гвардии была около 3 тыс. солдат и офицеров. — Прим. В. В. Аристова. О Нарвском сражении 1700 г. см. также: [История Северной войны…, 1987, с. 45–50; Павленко, Петр…, 1994, с. 134–148; Порфирьев, 1952, с. 119–131; Славнитский, 2018, с. 14–33; Строков, 1955, с. 487–489; Устрялов, 1863, с. 37–68; Duffy, 1981, p. 16–17; и др.].

542

В 1682–1704 гг. в Нарве шло большое оборонительное строительство, в результате которого город был окружен новой бастионной крепостью, созданной по проекту шведского фортификатора (и генерал-губернатора Ливонии) фельдмаршала Эрика Дальберга. Бастионная крепость состояла из шести новых больших бастионов, одетых камнем. Внутри них были двухэтажные каменные ходы (казематы). Примерно через каждые 7 м имелись бойницы для пушек и ружей. Общая длина ходов внутри бастионов достигала более 1,5 км. Внутри бастионной крепости оставалась каменная стена старой городской крепости. Она была построена вокруг средневекового города и усилена в первой половине XVII в. малыми бастионами. Новая бастионная крепость примыкала к средневековому каменному замку Германа, крепость которого имела малый бастион Кристервал (Kristervall), возведенный еще в 1583–1585 гг. и перестроенный в 1620–1630‐х гг. по новоитальянской системе. И хотя до начала Северной войны строители не успели перестроить прежний малый бастион Врангель (Wrangel), обращенный в сторону р. Наровы, а также возвести новый полубастион и создать пять запроектированных равелинов (были сделаны только два), система оборонительных сооружений, окружавших Нарву, была одной из самых совершенных в Шведской Прибалтике и Северной Европе [Нарвская и Ивангородская крепости, 2007, с. 48–51]. — Прим. В. В. Аристова.

543

Ивангород и Нарва были соединены мостом через Нарову, который мог действовать и во время осады, поэтому осаждать надо было сразу две крепости. Против Ивангорода было установлено 34 или 35 орудий, против Нарвы — 40. Напротив Ивангорода стояла Новгородская конница и стрелецкие полки Сухарева, Стрекалова и Елчанинова.

544

Основан Иваном III в 1492 г. на месте Нового села (впервые упомянуто в 1470 г.). Строительством руководили итальянские архитекторы.

545

Автор неточно описывает ситуацию. — Коммент. Е. В. Анисимова.

546

На русский караван с грузами, шедший по Чудскому озеру с полуторатысячным отрядом псковского ополчения, напали не жители Дерпта, а 600 шведских рейтаров под командованием полковника Шлиппенбаха. Это произошло на берегу озера у дер. Раппиль (совр. Ряпина). Ополченцы были застигнуты врасплох. Они потеряли до 800 чел. убитыми, 150 попали в плен. Шведы захватили 12 русских судов. Одним из трофеев стало знамя Псковской земли. На нем были изображены юные русские цари Петр I и Иван V и имелась надпись «Сие знамя ко охранению царей учинено в 7201 (1693) году, марта 1 дня» [Петров, 1892, с. 15]. Это знамя доставили в Ревель, где оно было показано королю Карлу XII. — Прим. В. В. Аристова.

547

Слухом, заставившим Петра покинуть свои войска под Нарвой, было сообщение шведских пленных о том, что Карл XII идет под Нарву во главе войска численностью до 32 тыс. чел. В российской исторической литературе принято считать, что Петр уехал в Новгород, чтобы поторопить приход к Нарве дополнительных русских сил и боеприпасов, а также встретиться с Августом II Сильным. Еще по одной версии, у Петра должна была состояться встреча с турецким послом. При этом забывается, что тот прибыл в Россию только в 1704 г. — Прим. В. В. Аристова.

548

Demosph. Orat. in Philip. — Прим. автора. «Кто собирается вести войну за пределами [своих границ], должен убедиться, что дома всё в безопасности» (лат.) (Демосфен. Речь против Филиппа).

549

Командование осадной русской армией под Нарвой Петр вверил фельдмаршалу герцогу де Кроа (другие написания: Круа, Круи, Крой), а не Б. П. Шереметеву. Задолго до этого царь послал Шереметева во главе кавалерийского корпуса в разведку к Везенбергу (эст. Рáквере, в русских летописях — Раковор). В случае появления там шведов Шереметев должен был уничтожить их военные склады и, отходя, сдерживать движение противника к Нарве. — Прим. В. В. Аристова.

550

По одним данным, в отряде Шереметева насчитывалось 5 тыс. всадников, по другим — от 6 тыс. до 6600 [Ганзен, 2016, с. 135]. — Прим. В. В. Аристова.

551

По ходу отступления к Нарве кавалерия Шереметева имела боевые столкновения со шведами у деревень Путрс (Пурц) и Вариеле. — Прим. В. В. Аристова.

552

18 ноября (19‐го по шведскому календарю) шведская армия во главе с Карлом остановилась на ночлег в поместье Лаагна, в 10 км от Нарвы. В ночь с 18 на 19 ноября к русским позициям незаметно подошла шведская разведка во главе с офицерами-инженерами. Остальные войска появились в виду Нарвы и русских войск утром 19-го. Никакого неожиданного утреннего нападения шведов не было. После 11-ти часов утра шведы начали длительный артиллерийский обстрел русских позиций. В ответ русские пушки открыли стрельбу по шведам. Пока длилась артиллерийская дуэль, войска обеих сторон стояли на своих позициях и ждали дальнейшего развития событий. Атака шведской пехоты и конницы на русские укрепления, за которыми укрывалась армия Петра I, началась только в два часа дня. — Прим. В. В. Аристова.

553

Карл XII подошел к Нарве, имея 3130 чел. кавалерии и 5300 пехоты (всего 8430). При этом среди них было много больных и небоеспособных [Ганзен, 2016, с. 132]. На укрепленных позициях западнее Нарвы против войск Карла стояли не менее 26 тыс. петровских солдат, а на краю русского левого фланга располагались еще 5–6 тыс. кавалеристов Шереметева. Еще несколько тысяч находились в апрошах у стен Нарвской крепости, а полторы тысячи — у крепости Ивангорода, на другом берегу Наровы [Порфирьев, 1952, с. 128]. — Прим. В. В. Аристова.

554

Точная численность русских потерь неизвестна. Предположительно, общие потери (включая убитых, утонувших в Нарове, умерших от ран и замерзших на пути к Новгороду, а также пропавших без вести) составили от 11 до 17 тыс. чел. в зависимости от того, от какой численности русских войск, пришедших под Нарву, считать. Только во время боя у стен Нарвы, по шведским данным, погибло около 8 тыс. русских [Григорьев, 2006, с. 104]. В целом, по оценке шведов, русские потеряли погибшими 18 тыс. чел. [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 52]. Если перед сражением в армии Петра находилось 45 тыс., потери могли достигать даже 22 тыс. В плен попали не «остальные», а только часть оставшегося в живых войска. Практически всех солдат и большинство офицеров шведы отпустили, оставив в плену 79 офицеров и генералов. В Новгород вернулись около 23 тыс. русских солдат, стрельцов, дворян, казаков. Трофеями шведов стали 177 русских орудий, 151 знамя, 20 штандартов, запасы провианта, амуниции и походная армейская касса в 32 тыс. руб. Шведские потери составили около 700 убитыми и 1200 ранеными [Григорьев, 2006, с. 104]. — Прим. В. В. Аристова.

555

В составе 79 пленных было 10 генералов, 10 полковников, 5 подполковников, 7 майоров, 14 капитанов, 7 поручиков, 4 прапорщика, 4 сержанта, 9 фейерверкеров и бомбардиров, а также трубачи, лекари, аптекарь, царский камердинер. Они все были арестованы по приказу Карла XII в нарушение договора о капитуляции. Несмотря на усилие русской стороны, первый обмен (а не выкуп) произошел только в 1710 г. Последних знатных пленников из этой группы обменяли лишь в 1718 г. Часть из них скончалась в плену [Козлов, 2011, с. 127–164].

556

Карл XII въехал в Нарву 22.11/03.12.1700, на третий день после сражения под ее стенами. — Прим. В. В. Аристова.

557

«Форта Питскур» вблизи Нарвы никогда не было. 21 ноября (ст. ст.) Карл XII со свитой и лейб-драгунами отправился из Нарвы к замку Нейшлот (Нислот, Нойшлос), который русские называли Сыренцом и Сыренеском (совр. Васкнарва). Распространились слухи, будто там собрались русские отряды для набегов на Эстляндию и Лифляндию. Слухи не подтвердились. По пути шведы захватили новые трофеи. По одним данным, это были подводы с военным снаряжением и продовольствием, прибывшие для армии Петра I из Пскова. По другим — прибывшая оттуда же «флотилия из 120 барж с порохом, свинцом и солониной…» [Ганзен, 2016, с. 144; Григорьев, 2006, с. 107]. Этот трофей значительно пополнил боевые и продовольственные запасы шведской армии. — Прим. В. В. Аристова.

558

Рассказ автора о взятии войсками Карла XII штурмом крепости «Питскур» после победы под Нарвой не соответствует исторической действительности. Возможно, так было им интерпретировано сообщение о стычке шведов с силами Шереметева у селения Пуртс (Пурц), случившейся до Нарвской битвы — 26.10/08.11.1700 — на пути движения Карла к Нарве. Если это так, то данное событие многократно преувеличено и сдвинуто во времени на месяц вперед. — Прим. В. В. Аристова.

559

Петр I не был осенью 1700 г. в Архангельске и не вел оттуда с собой 40-тысячное подкрепление. Он прибыл в Архангельск с большой свитой и гвардейскими батальонами только в мае 1702 года. Известие же о поражении под Нарвой Петр получил 20–21 ноября (ст. ст.) 1700 г. Это произошло либо во время его пути к Новгороду от Нарвы, либо уже по прибытии в Новгород. — Прим. В. В. Аристова.

560

Sallust. de bello Jugurth. — Прим. автора. «Военной науке учатся не по книге, а в бою» (лат.) (Саллюстий. Югуртинская война).

561

Немецкое название литовского города Биржай; русское название — Биржи (у С. Писарева — «Биржа»).

562

В Биржах монархи пробыли всего шесть дней, с 15/26 февраля (когда туда прибыл Петр) по 20.02/03.03.1701, когда они оба поехали в Динамюнде, накануне переименованном в Августсбург; оттуда Петр 22.02/05.03.1701 ездил в Митаву, из которой возвратился в Биржи 25.02/08.03.1701 и покинул их не ранее 1/12 марта 1701 г., а 4/15 марта прибыл в Витебск.

563

Биржайский договор заключен 26.02/09.03.1701. Решено было не идти на сепаратные переговоры, но информировать друг друга о возможных переговорах; Россия помогает саксонским войскам (т. е. войскам курфюрста, но не короля Польского) корпусом в 15–20 тыс. солдат и деньгами (200 тыс. ефимков за два года). Август II, в свою очередь, помогает Петру в Прибалтике. Существовала тайная статья о привлечении в союз Речи Посполитой, для чего Петр обещает выделить 20 тыс. руб. на подкуп сенаторов.

564

Чрезвычайным и полномочным послом России в Гааге при Генеральных штатах тогда являлся Андрей Артамонович Матвеев (1666–1728).

565

Грамота к Фредерику IV с соболезнованием по случаю смерти отца и с поздравлением по случаю восшествия на престол датируется 12 сентября (ст. ст.) 1700 г., т. е. до Нарвского сражения [ПиБ, 1887, № 330, с. 388–390].

566

В Данию 25.09/06.10.1700 был отправлен послом ближний стольник (не боярин) Андрей (у Катифоро: Александр) Петрович Измайлов (не позднее 1660‐х — 1714) [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 237].

567

А. П. Измайлов прибыл в Копенгаген 1/12 февраля и был представлен королю 3/14 февраля 1701 г.

568

Не совсем так. Хотя формально Дания из войны была вынуждена выйти, но еще 12/23.01.1701 глава Посольского приказа боярин Ф. А. Головин и датский посланник Гейнс подписали «новопоставленные восемь статей» о союзе [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 238]. Однако они так и не были реализованы: датчане в тот период боялись раздражать шведов. Все усилия А. П. Измайлова не достигли цели.

569

Речь идет о ближнем стольнике кн. Григории Федоровиче Долгоруковом (1657–1723), впервые отправленном в Варшаву 20/31 марта 1701 г. Ранг чрезвычайного посла при короле и при Речи Посполитой он получил на основании инструкции, посланной ему 27.11/08.12.1701 [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 170–171].

570

Demosth. Or. in Philip. — Прим. автора. «Ради отпора общему могущественному врагу стремятся заключить союз даже между врагами» (Демосфен. Речь против Филиппа).

571

Таких полевых сил в Лифляндии и Эстляндии у шведов не было. В июне 1701 г., уходя из Дерпта к Риге, Карл XII вел с собой около 18 тыс. бойцов. Для обороны указанных территорий король оставил корпус полковника Шлиппенбаха, численность которого, по одним данным, составляла 5 тыс. чел., по другим — 8 тыс. В Дерпте были оставлены около 500 больных солдат армии Карла. Вместо них король взял с собой бóльшую часть местного гарнизона. Для обороны Дерпта в то время имелось всего 200 дееспособных солдат [Лайдре, 2010, с. 78, 81, 82]. Потом дерптский гарнизон был увеличен. Самый большой шведский гарнизон в Лифляндии имелся в ее главном городе. В 1710 г., на момент осады Риги русскими войсками, его численность достигала 13 400 чел. При этом общее количество шведских войск в бывшей Ливонии, включая гарнизоны крепостей, вряд ли превышало 40–45 тыс. — Прим. В. В. Аристова.

572

Граф Адам Генрих фон Штейнау (Adam Heinrich Graf von Steinau; 1653–1712) — саксонский генерал-фельдмаршал (1699), участник Великой Турецкой и Северной войн.

573

Если автор имеет в виду первые годы Северной войны, то численность русских войск доходила до 100 тыс. чел. Это следует из подробной росписи полков армии Петра I, отправленной его союзнику венгерскому князю Ференцу II Ракоци и хранящейся сегодня в Венгерском государственном архиве в Будапеште [Аристов, 2012, с. 202]. — Прим. В. В. Аристова.

574

Речь идет о пожаре в Кремле 16/27 или 18/29 июня 1701 г.

575

Очевидно, речь идет о колоколе, отлитом в 1654 г. при царе Алексее Михайловиче и разбившемся при пожаре 1701 г. Его вес составлял 131 т. Сообщение же о диаметре колокола в 22 аршина (а это около 15 м) — преувеличение. Даже московский Царь-колокол, изготовленный в 1735 г. по указанию императрицы Анны Иоанновны, при весе 202 т имел только 6,6 м в диаметре. — Прим. В. В. Аристова.

576

Судя по числу фунтов в центнере, Катифоро пользуется одной из германских величин измерения веса. Наиболее распространенным был кёльнский центнер, равный 100 кёльнским фунтам. Последний равнялся приблизительно 467,76 г. Тогда 1 кёлн. центнер ≈ 46,776 кг, а вес колокола получался ≈16,65 т, что в 7,9 раза меньше реального веса этого колокола в 8 тыс. пудов (≈ 131,04 т) ([Костина, 1993, с. 120]; подсчет по: [Петрушевский, 1845]).

577

Вольмар Антон фон Шлиппенбах (Wolmar Anton von Schlippenbach; 1653–1721), шведский генерал-майор. В начале Северной войны 1700–1721 гг. участвовал в битве под Нарвой (1700), затем командовал шведскими войсками в Лифляндии, в 1701–1702 гг. потерпел поражение от русских войск при Эрестфере, Гуммельсгофе и около Дерпта (Тарту).

578

В переводе С. Писарева: «четыре версты» [Катифор, 1788, с. 191].

579

Н. ст.

580

В этом месте С. Писарев вставил в свой перевод пространный текст «ведомости, присланной к великому ПЕТРУ от Генерала Фельдмаршала Шереметева» [Катифор, 1788, с. 191–193].

581

Сáнгасте (эст. Sangaste mõis) или Сáгниц (нем. Schloss Sagnitz) — рыцарская мыза (имение) остзейского рода Бергов в Эстонии.

582

Автор ошибочно ставит этот бой после сражения у Эрестфера. Между тем это столкновение русских и шведских отрядов имело место ранее данного сражения. Оно произошло 4/15 сентября 1701 г. у р. Выбовки. Русским отрядом командовал Михаил Шереметев — сын генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева, неудачно проявившего себя под Нарвой. На Выбовке русские разбили шведский отряд численностью 500–600 чел., захватив в плен 80 шведов, 3 штандарта и 2 орудия и обоз неприятеля. Это была самая первая победа русских над шведами в открытом бою на территории Лифляндии в Северной войне. Незадолго до этого два других крупных русских отряда, вышедшие в поход на Лифляндию вместе с Михаилом Шереметевым, были разбиты войсками Шлиппенбаха, потеряв до 2 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными. — Прим. В. В. Аристова.

583

Пя´рну (эст. Pärnu), рус. Пернов (как и в переводе С. Писарева), а также Пернау — портовый город на юго-западе Эстонии.

584

Речь идет о победе русских во главе с Б. П. Шереметевым над шведами под командованием В. А. Шлиппенбаха при Гуммельсгофе 18/29 июля 1702 г. (19 июля по шведскому календарю; по другим данным сражение происходило на день раньше, 17/28 июля). Потери русских составили 400 чел. убитыми и несколько сотен ранеными. Шведы потеряли 2 тыс. чел. убитыми, 238 пленными и 15 орудий (по другим данным — 5490 убитыми и ранеными, 308 пленными, 21 знамя, 16 орудий и весь обоз). В результате этого сражения полевых войск Швеции в Лифляндии в 1702 г. практически не осталось. — Прим. В. В. Аристова.

585

После победы при Гуммельсгофе русские войска действительно подошли к Дерпту. 24.07/04.08.1702 они окружили город и простояли там семь дней. Однако угрожать ему осадой, а тем более штурмом русские не могли, так как у них не было осадной артиллерии. К тому же, по сведениям шведского солдата, гарнизон Дерпта имел около 3 тыс. чел. (его численность была явно преувеличена). У Шереметева же было только около 9 тыс. бойцов. Рассчитывать с такими силами и без осадной артиллерии взять укрепленный город было авантюрой. Поэтому через неделю русские войска ушли. Они ограничились психологическим давлением на обитателей Дерпта и разорительными набегами на окрестные территории [Лайдре, 2010, с. 91]. — Прим. В. В. Аристова. После набегов Шереметев вновь возвратился к городу и окончательно покинул район Дерпта после 5/16 августа 1702 г.

586

Речь идет о сражении около польской деревни Клишов (точнее, между Клишовом и Панчовом) в 80 км к северо-востоку от Кракова, в котором шведская армия нанесла поражение польско-саксонским войскам Августа II. В отношении даты сражения в историографии произошла полная путаница с тремя календарями: юлианским, григорианским и шведским. Встречаются указания на 28.06/09.07.1702, на 9 июля и на 19 июля без указания стиля. Правильно: 8/19 июля 1702 г. (9 июля по шведскому календарю) [Klissov, 1911].

587

Звания маршала в русской армии тогда не было; Б. П. Шереметев был генерал-фельдмаршалом. Однако итальянское maresciallo во время Катифоро не всегда означало точное воинское звание, а подразумевало военачальника в общем смысле. С. Писарев переводит maresciallo как «вождь», но иногда уточняет звание Б. Н. Шереметева, ставя «фельдмаршал».

588

В 1342 г. по приказу магистра Ливонского ордена (Братства рыцарей Христа Ливонии) на захваченных землях латгалов была завершена постройка пограничного крепости-замка Мариенбург (назван в честь Св. Марии) на живописном берегу (точнее, острове) озера Алуксне недалеко от Псковской земли. В этом месте уже было поселение, известное по Псковской летописи с 1284 г. Крепость служила для защиты торговых путей из Риги в Псков и нападения на русские земли. Мариенбург был расположен всего в 60 верстах от Псково-Печерского монастыря и еще ближе от Изборской крепости. В ходе Ливонской войны в 1560 г. замок был взят русскими войсками Ивана Грозного. В 1582 г. был включен в состав Польско-Литовского государства. 5/16 августа войско генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева осадило Мариенбург (гарнизон — 350 человек, 22 орудия, комендант — майор фон Тиллау). До 3/14 сентября велся артиллерийский обстрел города. 4/15 сентября русские предприняли штурм, но комендант крепости предложил начать переговоры, в результате которых 5/16 сентября гарнизон сдался на условиях почетной капитуляции. По личной инициативе два шведских офицера взорвали пороховые погреба. Русское командование изменило условия сдачи и взяло гарнизон и жителей Мариенбурга в плен. Затем в течение осени русские войска взяли укрепленные мызы Валмер, Трикат, Кригедербен и Гемелтай.

589

Островок стоит не в устье, а в истоке Невы.

590

Если брать в расчет итальянские мили, то 30 миль = 1,4886 км × 30 = 44,7 км. При этом длина Невы 74 км, т. е. речь идет о географическом расстоянии между озером и заливом.

591

Речь идет о Густаве Вильгельме фон Шлиппенбахе (Gustav Wilhelm von Schlippenbach; между 1645 и 1660‐ми — ок. (до) 1711), дядя генерал-майора Вольмара Антона фон Шлиппенбаха, командовавшего полевыми войсками шведов в Лифляндии (с 1712 — на русской службе, с 1714 — генерал-поручик). Н. Г. Устрялов ошибочно называет их родными братьями [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 197–198], в то время как единокровным старшим братом Густава Вильгельма являлся Иоганн IX (Johann IX) фон Шлиппенбах, отец Вольмара Антона. Не совсем понятен чин Густава Вильгельма. По одним источникам, он был подполковником, по другим — полковником (Oberst). Прим. В. В. Аристова: После взятия русскими Нотебурга (Нётебурга) он был отпущен Петром I со своими солдатами в Нарву. Нарвский комендант генерал-майор Горн посадил его за сдачу Нотебурга в тюрьму, где он находился до штурма Нарвы русскими войсками.

592

В этот день приступа не было, но были устроены две батареи на 12 мортир и 31 пушку, а устройство русского лагеря (на левом берегу) и первые обмены выстрелами происходили на три дня раньше, 27.09/08.10.1702.

593

Крепость сдалась накануне, 11/22 октября, после 13-часового штурма. Потом шли переговоры, и 12/23 октября русские вошли в крепость.

594

По утверждению Н. Устрялова, ссылающегося на донесение Плейера от 20 декабря (н. ст.) 1702 г., Шлиппенбаха заставили капитулировать собственные солдаты [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 202–203; ч. 2, с. 586–595].

595

Празднества по случаю взятия Нотебурга проходили 01/12.01.1703.

596

Пришел, увидел, победил (лат.).

597

Михаил Борисович Шереметев (1672–1714), в будущем граф, — генерал-майор. В сентябре 1701 г. участвовал в операции под командованием своего отца-фельдмаршала. Не являлся кавалером какого бы то ни было ордена, однако староитальянское cavalier имело разные смыслы, не только членство в рыцарских орденах (как и французский аналог «шевалье»).

598

Петр выехал из Москвы в Воронеж 01/12.02.1703.

599

Plutarch. Apophtheg. — Прим. автора. «Следует сражаться вдали от дома» (Плутарх. Древние обычаи спартанцев).

600

Денежная реформа Петра I не была единовременным актом. Она началась в конце 1698 г. и продолжалась едва ли не до конца его царствования. Благодаря продуманным и осторожным действиям эта реформа сыграла ключевую роль в финансировании военных действий, создания флота, реформирования армии. О реформе см.: [История денежных реформ…, 2002, с. 18–20, 70, 73–75, 100; Дуров, 1978; Дьячков, Узденников, 1978, с. 52–58; Ефимов, 2018; Спасский, 1970, с. 139–170; Шулькова, 2004; Юхт, Денежная реформа…, 1994, № 3; Юхт, Денежная реформа…, 1994, № 11; Юхт, Русские деньги …, 1994, с. 9–64].

601

Город Ниен, или Нюен, был построен в 1611 г. шведами как крепость Ниеншанц на правом берегу Невы при впадении в нее р. Охты. С. Писарев называет ее «крепость Ния, или Канцы» [Катифор, 1788, с. 199].

602

Главным торговым городом на Балтийском море в бывшей Ливонии была Рига. Следом за ней шла Нарва. В последние десятилетия XVII в. она, а не Ниен являлась основным торговым центром в акватории Финского залива. По количеству приходивших в нее торговых судов Англии и Голландии — ведущих морских держав того времени — Нарва в полтора раза обгоняла Ревель и в три с половиной раза — Ниен [Аристов, 2013, с. 211–212]. — Прим. В. В. Аристова. См. на эту тему также: [Гиппинг, 2003; Кюнг, 2006].

603

Петр I Карлу XII не делал никаких предварительных предложений, а начал войну неожиданно.

604

Крепость была взята 01/12.05.1713. Приступов не было. Однако два дня был очень сильный обстрел. С. Писарев в своем переводе дает более точную картину взятия Ниеншанца: «По осаждении сей крепости непрестанная на оную пальба из пушек и мортир была производима, почему и побито было много солдат; но наконец принудили коменданта сдать ее с уговором» [Катифор, 1788, с. 199–200].

605

Гарнизону позволили выйти с распущенными знаменами и с четырьмя пушками, чтобы уйти в Нарву. Они вышли 2/13 мая, но на берегу Невы гарнизон и жителей задержали до 8/19 мая (по другим данным до 9/20 мая), пока не захватили подошедшую шведскую эскадру, а затем отпустили в Выборг. В темницу никого не бросали: вероятно, этот сюжет, про нарушение «кондиций», взят из предыдущей истории про сдачу Мариенбурга.

606

8/19 мая 1703 г., когда русские войска под командованием генерал-майора Николая (Клауса) фон Вердена подошли к стенам Яма (совр. г. Кингисепп), царя с ними не было. Крепость Ям (Ямы, Яма) тогда не считалась хорошо укрепленной. Она представляла собой четырехбашенный замок средневековой крепости, основные стены и пять башен которой были подорваны шведами в 1682 г. по причине их ветхости. После взятия Яма Петр I приказал Борису Шереметеву возвести по периметру этих стен земляную крепость с четырьмя бастионами. План новой крепости начертил сам царь. К середине августа 1703 г. бастионная земляная крепость была готова. Ее южная часть примкнула к каменному замку, ставшему цитаделью новой крепости. Только после этого Ям превратился в хорошо укрепленную крепость и был официально назван Петром Ямбургом. Это имя город носил до 1922 г., когда был переименован большевиками в честь эстонского коммуниста Виктора Кингисеппа [Аристов, 2017, с. 120, 124–128, 294–295]. — Прим. В. В. Аристова.

607

Артиллерийский обстрел Яма русскими войсками был начат 13/24 мая 1703 г. 14/25 мая небольшой шведский гарнизон сдался «на аккорд» и был отпущен в Нарву. — Прим. В. В. Аристова.

608

Абрахам Крониорт (Abraham Cronhjort; 1634–1703) — шведский генерал-майор, участник Северной войны.

609

Senec. de Consol. — Прим. автора. «В основании городов гораздо больше славы, чем в их разрушении» (лат.) (Сенека. Утешение).

610

Катифоро в своей библиографической ссылке не указывает, какое именно «Утешение» Сенеки он цитирует: всего известно три его «De consolatione» (к Марцию, Полибию, Гельвии). Афоризм, тем не менее, присутствует в ряде позднейших текстов, в том числе у Эразма Роттердамского.

611

Поставив Петрополь, греческий вариант топонима, Катифоро встраивал название нового города в античную ономастическую традицию (Андрианополь, Константинополь): ведь Петр, согласно его словам, действовал по образцу «славнейших монархов Греции и Римской империи». С. Писарев не уловил этого, переведя пассаж так: «Великий ПЕТР восхотел <…> создать город и наименовать его Своим именем Петербург, то есть — Петроград <…>» [Катифор, 1788, с. 201]. Коммент. Е. В. Анисимова: Необходимо заметить, что название Петрополь упоминается в начальный период истории Санкт‐Петербурга [Анисимов, 2008, с. 39–40].

612

План крепости явился плодом труда нескольких человек: самого Петра, инженер-генерала Ж. Г. Ламбера де Герэна, саксонского инженера В. А. Кирштенштейна, который 16/27 мая 1703 г. производил техническую закладку безымянной крепости на Заячьем острове (Янисари). Упоминаемый иногда Доменико Трезини лишь в августе 1703 г. прибыл в Архангельск, а в Петербург — в феврале 1704 г. Он занимался дальнейшим строительством крепости, но никакого участия в создании ее первоначального плана принимать не мог. См. биографию Ж. Г. Ламбера де Герэна с обширной библиографией [Иностранные специалисты…, 2019, с. 360–367], а также: [Данков, 2006; Лисаевич, 1986; Малиновский, 2007; Мурзанова и др., 1961, с. 192, 262; Овсянников, 1988; Сорокин, 2018, с. 259–261; Степанов, 2000; Шарымов, 1992].

613

Эти нереальные цифры вписываются в концепцию катастрофических людских потерь в России в Петровскую эпоху, которую позднее «освятил» своим именем П. Н. Милюков. Думаем, что историк изначально оказался в плену петербургского мифа «города на костях», родившегося, впрочем, уже в Петровскую эпоху. В своих записках, изданных в 1721 г. при жизни Петра, Ф. Х. Вебер приводит еще более фантастические цифры, чем Катифоро. Он пишет: «Люди, знающие основательно это дело, уверяют, что при возведении крепости в Таганроге у Черного моря погибло более 300 тыс. крестьян, и еще более на Петербургских и Кроншлотских работах, частию от голода, а частию вследствие болезней, развившихся от болотистой почвы» [Вебер, 1872, вып. 6, стб. 1119]. Милюков, не будучи ни экономистом, ни демографом, допустил грубейшие ошибки в расчетах и пришел к выводу, что за Петровскую эпоху численность населения России сократилась на 20 %, а налоговое бремя выросло в три раза. В результате, несмотря на очевидный непрофессионализм подсчетов, полученные цифры повторяются уже целое столетие. А исследования, которые их опровергают (начиная с работ М. Клочкова 1911 г., выявившего, что население выросло на 20 %, и С. Г. Струмилина 1959 г., показавшего, что тяжесть налогообложения снизилась на 15 %, и объяснившего, как это произошло [Струмилин, 1959]), сторонники многосоттысячных потерь стараются не замечать. На IV Конгрессе Петровских городов в 2012 г. прозвучал доклад Е. Андреевой «Цена Петербурга: Развенчание мифа о „городе на костях“» [Андреева, 2013], где рассматривалась версия этого мифа на пространстве именно Петербурга, о котором пишет Катифоро. Ранее исследовательница опубликовала другие статьи: «Квалифицированная рабочая сила на строительстве Петербурга: 1703–1712» [Андреева, Квалифицированная рабочая сила, 2006; Она же, Петербург Петра I, 2006]. Общий вывод из этих работ: уровень жизни и качество питания рабочих в первые годы строительства города были достаточно приемлемыми, одни и те же рабочие трудились по многу лет, количество всех работавших было в разы меньше мифологизированного количества погибших, и смертность была не выше, чем на других стройках. Более полувека назад к выводу о крайне низкой смертности рабочих на петербургских заводах артиллерийского ведомства (литейных и пороховых) в Петровскую эпоху (и это несмотря на тяжелые условия труда) пришла Л. Н. Семёнова [Семёнова, 1964]. Е. В. Анисимов как минимум в четырех своих работах [Анисимов, Как строили…, 2003, с. 83–88; Он же, Юный град, 2003, с. 105–112; Он же, 2004, с. 93–95; Он же, 2008, с. 126–136], анализируя споры по поводу числа погибших, становится на сторону наиболее мрачного сценария. С его гипотетическими и эмоциональными выводами согласиться сложно. С одной стороны, значительную часть его аргументации составляют записки иностранцев, не бывших свидетелями событий, но записавших слухи о них через 5–20 лет после самих событий, а также свидетельство Дж. Перри, Петербурга не касавшееся, но показывающее отношение к жизни работников в России в целом. Даже когда автор приводит русское письмо (Петра I!), оно начинается со слов: «Я слышал…» [Анисимов, Юный град, 2003, с. 107]. Слухи же как источник чрезвычайно трудны для критики. К примеру, пассаж, использованный автором для названия главы: «По улицам мертвые валялись». Для того чтобы возник такой слух, вполне достаточно, чтобы кто-то увидел одного мертвого и начал об этом рассказывать. На фоне же явного общего неблагополучия такой рассказ легко превращается в циркулирующий слух. С другой стороны, текст Е. В. Анисимова (в этих четырех публикациях повторяется почти дословно) был написан до появления работ Е. А. Андреевой [Андреева, Квалифицированная рабочая сила, 2006; Она же, Петербург Петра I, 2006; Она же, 2013], основанных на архивных документах и убедительно отвергающих катастрофический сценарий. Наконец, вынуждены отметить, что уважаемый автор не использует статью Л. Н. Семёновой 1964 г. [Семёнова, 1964], чьи выводы принципиально отличаются от его собственных, хотя и на узком пространстве заводов артиллерийского ведомства. Заметим, что С. Писарев в своем переводе уменьшил цифру Катифоро в десять раз: «Зачин сего нового города поморил слишком 20 тысяч человек из оных бедных работных людей» [Катифор, 1788, с. 203].

614

В 1687–1705 гг. кардиналом-примасом Польши являлся Августин Михал Стефан Радзиевский (Michał Stefan Radziejowski; 1645–1705).

615

Иоганн Рейнгольд (фон) Паткуль (Johann Reinhold (von) Patkul; 1660–1707) — лифляндский дворянин, ландрат, дипломат, с 1702 г. состоял на русской службе, с 1704 г. — генерал-поручик, участник Северной войны. Предательски выдан Августом II Карлу XII и казнен.

616

Свержение Августа и возведение Станислава изложено весьма упрощенно. Подробнее см.: [Ивонина, 2016]; там же — библиография. — Коммент. Е. В. Анисимова.

617

27 апреля / 8 мая 1704 г. к устью Наровы из Ямбурга пришел отряд из почти 2500 чел. под командованием воеводы Петра Апраксина. На правом берегу Наровы, при впадении в нее р. Россони, его солдаты соорудили земляные укрепления, на которых установили пушки (позже на левом берегу была установлена вторая русская батарея). Вскоре состоялся бой артиллерии П. Апраксина с тремя шведскими кораблями, вошедшими с моря в Нарову. Один из кораблей был сильно поврежден русскими ядрами, после чего все три корабля противника отошли назад в море. В последних числах апреля в Нарвском заливе появились 8 шведских военных кораблей и 8 грузовых судов. Они тоже пытались пройти рекой к Нарве, но наткнулись на огонь русских пушек. Этим кораблям также пришлось отойти назад. 12 мая к устью Наровы подошла эскадра вице-адмирала де Пруа (де Пру; Депру; де Проу), в составе которой находилось «швецких воинских кораблей и иных судов с 40 и больше». Эти корабли открыли сильный огонь по русским позициям. Большого урона их обстрел не нанес, но во время его шведам удалось посадить на мелкие суда 600 или 700 своих солдат и отправить их вверх по реке. Солдаты прибыли в Нарву и пополнили ее гарнизон, поредевший от эпидемии тифа, которая ежедневно уносила по нескольку мирных жителей и военных. Согласно Густаву Адлерфельду, историографу Карла XII, де Пруа двинулся назад вдоль побережья Эстляндии, где высадил на берег еще 1200 чел. Они соединились с войсками генерал-майора Шлиппенбаха, стоявшими вблизи Ревеля. — Прим. В. В. Аристова. Биографию Якова де Пру и описание данного инцидента с обширной библиографией см.: [Иностранные специалисты…, 2019, с. 526–527].

618

Барон Георг Юхан Майдель (Georg Johan Maidel; 1648–1710) — шведский военачальник, генерал от инфантерии (1706), участник Северной войны.

619

Барон Георг Бенедикт Огильви (Georg Benedikt Freiherr von Ogilvy, Baron Ogilvy de Muirtown; 1651–1710) — военачальник шотландского происхождения, участник Северной войны; генерал-фельдмаршал-лейтенант русской службы (1704).

620

Лёшерн фон Гертцфельт, Карл Густав (Karl Gustaf Löschern von Hertzfelt; 1667–1704) — шведский морской офицер, участник Северной войны.

621

Сражение в устье р. Эмбах/Эмайыги/Омовжи/Амовжи произошло 4 мая, если считать по шведскому календарю, или 03/14.05.1704.

622

Ошибочное утверждение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

623

Дата 13/24 мая 1704 г. как дата начала осады предельно условная: в этот день шведы увидели на Ивангородской стороне Наровы сильную партию русских войск. Формальная осада (начало земляных работ осаждающими) началась в ночь с 15/16 на 16/27 июня 1704 г. [Мегорский, 2016, с. 35, 67].

624

Нападения русских на предместья Нарвы имели место еще в январе 1704 г. В апреле полки под командованием Петра Апраксина начали водную блокаду Нарвы и Ивангорода, перекрыв доступ шведским кораблям в устье р. Наровы. В конце мая русские войска непосредственно окружили Ивангород и Нарву, разбив здесь свой лагерь. В июне солдаты Петра I начали копать апроши (траншеи и ходы сообщения), продвигаясь к стенам обеих крепостей. Первую попытку ворваться в Нарву русские предприняли 8/19 июня 1704 г., когда два полка Петра были переодеты в шведскую форму, изображая войска генерала В. А. фон Шлиппебаха, идущие на помощь Нарве. Город был взят штурмом 9/20 августа. 16/27 августа капитулировал Ивангород, входивший в состав Нарвы. Таким образом, непосредственная осада Нарвы в 1704 г. длилась два с половиной месяца. — Прим. В. В. Аристова. Взятию Нарвы и Ивангорода в 1704 г. посвящена монография Б. В. Мегорского с обширной библиографией: [Мегорский, 2016]. См. также: [Мегорский, 2018]; из старых работ см.: [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 296–319].

625

Нарвский комендант генерал-майор Хеннинг Рудольф Горн (1651–1730) на момент второй осады Нарвы имел титул барона. Графом он стал только в 1719 г., после возвращения из русского плена в Швецию. — Прим. В. В. Аристова.

626

Генерал-майор Вольмар Антон фон Шлиппенбах (1653–1721) не имел графского титула. На его надгробии в Домском соборе Ревеля (совр. Таллин) указано, что он являлся бароном. — Прим. В. В. Аристова.

627

Информация об этом в источниках отсутствует. — Коммент. Е. В. Анисимова.

628

Не совсем так: у них просто были синие мундиры. — Коммент. Е. В. Анисимова.

629

Данные о потерях шведов в этом бою преувеличены. Одна часть их кавалерии, численность которой оценивалась в 100–150 чел., погибла, другая — попала в плен, третья — спаслась, отступив в город, вслед за пехотой. — Прим. В. В. Аристова.

630

Барон Карл Эвальд Рённе (Карл Магнусович Рейн; нем. Carl Ewald von Rönne; 1663–1716) — русский генерал от кавалерии (1709), участник Северной войны и Прутского похода.

631

Рённе в походе против Шлиппенбаха имел 6 тыс. чел. — Прим. В. В. Аристова.

632

Это было селение Лесна в Эстляндии (не путать с Лесной на территории совр. Белоруссии). Первое столкновение корпуса Рённе со шведскими войсками произошло 15/26 июня 1704 г. в 30 км северо-западнее Везенберга (Раквере). Шлиппенбах отступил к т. н. Серебряной мызе. Но и здесь шведы не смогли удержаться и отступили. В плен к русским попали 60 человек; Шлиппенбах с войсками ушел в Ревель. — Прим. В. В. Аристова.

633

Н. ст.

634

Осаду Дерпта вели войска под командованием Б. П. Шереметева. Их численность составляла 21 тыс. чел. Они имели 50 пушек, мортир и гаубиц. Город обороняли 4500 солдат и ополченцев из числа местных жителей. 10/21 июня русские начали обстреливать город из орудий и копать апроши, приближаясь к крепостным стенам. 2/13 июля под Дерпт прибыл царь Петр. Он приказал сосредоточить усилия на участке стены вблизи Русских ворот. 6 июля начался мощный артобстрел. Он длился до вечера 12/23 июля по 18 часов ежедневно. За это время по городу было выпущено 2310 бомб и сделано 1450 пушечных залпов; в его стенах появились три бреши. 12/23 июля развернулось сражение у стен города со шведским отрядом. Сражение переросло в штурм русских. На другой день шведский комендант Шютте принял решение о капитуляции. Русские вступили в город, где захватили большие трофеи, включая 121 орудие (по другим данным — 132). Общие потери войск Петра за время осады составили не менее 3 тыс. чел., из которых 800 были убиты (по данным шведского коменданта, погибло 5 тыс. русских). Потери шведской стороны — около 2 тыс. [Лайдре, 2010, с. 111–153]. — Прим. В. В. Аристова.

635

После капитуляции Дерпта, вопреки обещанию, жители города и шведские солдаты были ограблены, после чего «многие остались в одних рубашках». Было нарушено обещание отпустить шведский гарнизон в Ревель. Он был разделен на четыре части, и в Ревель отпущена только одна из них. Вторую часть отправили в Ригу, третью — в Выборг, четвертую (наименьшую) — к осажденной Нарве. Туда же был доставлен и комендант Шютте. Крестьянское население в лице эстонцев, укрывавшееся в Дерпте во время осады, дало присягу на верность русскому государю, получило охранные грамоты и было отпущено из города. Горожане, которых после ухода шведских военных оставалось немногим более 1400 чел., 22 июля (ст. ст.) 1704 г. тоже присягнули на верность Петру I. Однако на практике никаких привилегий в первые годы после подчинения Дерпта русской власти его жители не получили. Русский военный гарнизон почти никого не выпускал из города и не впускал в него. В результате в течение трех с половиной лет Дерпт был изолирован от внешнего мира. Это привело к прекращению прежней торговли и ломке уклада городской жизни. В довершение всего зимой 1708 г. по приказу Петра I всё немецкое население Дерпта было выслано в Вологду. Эстонцы тоже были выселены, но отпущены «на все четыре стороны». В июле 1708 г. русские войска взорвали крепостные стены Дерпта и каменные дома. Оставшиеся здания города были сожжены. Таким образом, этот город был полностью разрушен. Последние русские войска покинули его 17 июля [Лайдре, 2010, с. 158–175, 185–188, 198–211]. — Прим. В. В. Аристова.

636

В данном случае у Катифоро дата дана по ст. ст., хотя он, как правило, пользуется новым. Нарва была взята 09/20.08.1704.

637

9 августа 1704 г. русские войска непосредственно штурмовали два из шести основных бастионов Нарвы: Викторию и Гонор. Штурму подверглись также два равелина, прикрывавшие куртины (стены) между бастионами Гонор, Глория и Фама. Первым был захвачен бастион Гонор, каменная облицовка которого еще 7 августа рухнула в ров с бруствером и орудиями в результате обстрела русской артиллерией (в память об этом Петр переименовал этот бастион в «Божий бреж»). Затем был захвачен бастион Виктория, после него — Глория [Ганзен, 2016, с. 196–203]. — Прим. В. В. Аристова.

638

Непосредственно во время штурма Нарвы русские потеряли около 360 чел. убитыми и около 1340 ранеными. Общие же потери армии Петра I под Нарвой в 1704 г. составили около 2 тыс. чел., из которых до 600 были убиты [Мегорский, 2016, с. 187]. — Прим. В. В. Аристова.

639

Учитывая тот факт, что в начале осады гарнизон Нарвы состоял из 4555 солдат и офицеров, к которым присоединились не менее 600 солдат и офицеров, высадившихся со шведских судов и пришедших в осажденный город 10 или 11 мая (11–12‐го по швед. календарю), после чего численность гарнизона выросла примерно до 5100, а в плен попали 1833 и еще несколько десятков умерли перед тем от тифа, шведские потери убитыми доходили до 3300 чел. Русским достались 507 различных артиллерийских орудий, большое количество боеприпасов и различного вооружения [Ганзен, 2016, с. 162, 214]. — Прим. В. В. Аристова.

640

Горн находился в тюрьме 12 дней и затем был отправлен в Россию как военнопленный [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 313–314].

641

К моменту осады Нарвы Г. В. Шлиппенбах уже был выпущен из тюрьмы.

642

Cicer. in Epist. — Прим. автора. «Победа всегда надменна» (лат.) (Цицерон. Послание).

643

В «Письмах к близким» Цицерона (4:4) есть фраза, послужившая источником афоризма: «sed ipsius victoriae, quae civilibus bellis semper est insolens» — «но (из‐за) самой победы, которая в гражданских войнах всегда надменна» (лат.).

644

На самом деле после взятия русскими войсками Нарвы местные протестанты вовсе остались без храмов. Деревянная финская церковь во время осады была разрушена, а два самых крупных каменных храма царь отобрал в пользу православных. Это были городская немецкая церковь Св. Иоанна Иерусалимского и королевский (государственный) шведский Домский собор. Оба храма были разграблены русскими солдатами. Из вещей и документов ничего не возвратили, за исключением одной церковной книги с записями крестин, венчаний и других обрядов. Первый храм после работ по переустройству интерьера был переосвящен в православный Спасо-Преображенский собор, второй — уже в августе 1704 г. стал русской церковью Св. Александра Невского. Она была возвращена местным лютеранам в 1733 г. при императрице Анне Иоанновне. Спасо-Преображенский собор оставался главным православным храмом Нарвы в течение более 200 лет [Ганзен, 2016, с. 237, 262–263]. В 1944 г. в результате военных действий он был поврежден, а спустя 15 лет снесен советскими властями, как и почти все другие здания Старого города. — Прим. В. В. Аристова.

645

Н. ст.

646

Тебе Бога хвалим (лат.).

647

А. Д. Меншиков родился в 1673 г. в Москве, однако достоверных сведений о его происхождении не сохранилось. Историки полагают, что, будучи фаворитом Петра I, он организовал составление своего генеалогического древа, согласно которому его предками были литовские дворяне. По одной из версий, отец Меншикова был конюхом, по другой — пекарем. Широко известна легенда о том, что в юности Александр Данилович торговал на улице пирогами. Опровергая ее, А. С. Пушкин в черновиках своей «Истории Петра» утверждал: «Меншиков происходил от дворян белорусских. Он отыскивал около Орши свое родовое имение. Никогда не был он лакеем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину» [Пушкин, 1951, с. 110]. С. Писарев, «корректируя» автора, пишет, что «был он сыном некоторого мельника Московского» [Катифор, 1788, с. 216]. Горячие дискуссии вокруг рождения, происхождения и связанной с ними проблемы грамотности/безграмотности и тайны восхождения А. Д. Меншикова, начавшись в 1990‐х гг., активно продолжились в 2000‐х гг. [Андреева, 2013; Беспятых, 2006; Он же, 2008; Калязина, Калязин, 2005; Павленко, Александр Данилович… 1989; Он же, 2006; Он же, Петр…, 1989; Он же, Птенцы гнезда…, 1994, с. 11–129], переходя даже научную грань и оказываясь в рамках фольк-хистори [Агранцев, 2005]. Впрочем, окончательно они не разрешились и до сих пор, хотя главные оппоненты (Ю. Н. Беспятых и Н. И. Павленко) уже ушли из жизни. См., например: [Анисимов, 2021].

648

По-видимому, утверждение связано с тем, что Меншиков какое-то время был денщиком Петра.

649

По просьбе Петра I Меншиков получил диплом на княжеское достоинство от императора Священной Римской империи германской нации Иосифа I. Диплом им был подписан 10 сентября (н. ст.) 1705 г. Таковой же титул в России, став светлейшим князем Ижорским, Меншиков получил 1/12 июня 1707 г. [Бантыш-Каменский, 1809, с. 20, 44]. По сообщению Е. В. Анисимова, документ о пожаловании титула светлейшего князя так не обнаружен. Впервые это обращение использовано в письме Меншикову генерала Н. фон Вердена от 22.11.1705 (Архив СПб ИИ РАН, ф. 83, п. 1, д. 780, л. 1). Далее в письмах к Меншикову это обращение идет лавинообразно. В то же время в Походном журнале информация появляется уже в середине октября 1705 г.: «В 13‐й день по ведомости, что господин нашь Губернатор Александр Даниловичь получил княжество Римскаго государства» [ПЖ–1705, 1854, с. 26].

650

Генерал-губернатором Ингерманландской (с 1710 г. — Санкт‐Петербургской) губернии Меншиков стал в 1708 г.

651

Последнее утверждение ошибочно. — Коммент. Е. В. Анисимова.

652

Варшавская конфедерация (провозглашена 12 февраля 1704 г.) низложила Августа II и 12 июля (н. ст.) 1704 г. провозгласила (без выборов) королем Станислава Лещинского.

653

С 1700 по 1721 г. римским папой был Климент XI (1649–1721).

654

Бреве (лат. breve) — официальное папское послание.

655

Морская крепость-форт в Финском заливе к югу от Котлина. Строительство под руководством А. Д. Меншикова и по модели, сделанной самим Петром, началось в январе 1704 г. Освящена 07/18.05.1704 [Амирханов, Ткаченко, 2013, с. 8–9; Веснин, Раскин, 2015, с. 269–270; Раздолгин, Скоряков, 1988, с. 20–24].

656

Речь идет о триумфальном вступлении войск в Москву 19/30.12.1704.

657

Петр I обещал Августу II помощь русскими войсками численностью 20 тыс. чел. Обещание прислать 100 тыс. — явное преувеличение. По росписи всех полков русской армии за 1707 г. в них насчитывалось 99 984 чел. В 1720‐х гг. армия Петра достигла численности 170 тыс. чел. (вместе с нестроевыми — 198 500) [Ростунов и др., 1987, с. 57]. Однако даже тогда царь вряд ли предоставил бы Августу или какому-то другому правителю 100 тыс. своих солдат. — Прим. В. В. Аристова.

658

Майдель дважды подступал к новостроящимся крепостям: с 4/15 июня по 9/20 августа 1704 г. — к Петропавловской крепости и Канцам (Ниеншанцу) и в январе 1705 г. по льду к Котлину. Обе попытки провалились [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 256–259].

659

Карлскруна (Karlskrona) — административный центр шведского лена Блекинге. Заложен Карлом XI как главная (а теперь и единственная) база шведского флота на 33 островах у берега Балтийского моря. Название в переводе означает «корона Карла».

660

Анкаршерна (Тейссен) Корнелиус (Cornelius Anckarstjerna (Thyssen); 1655–1714) — шведский адмирал.

661

Шаутбенахт Клас Спарре и капитан Юхан Эрик Лиллье, поднявшие флаги вице-адмирала.

662

Крюйс, иначе Крейс Корнелиус/Корнелий/Корнилий Иванович (норв. Kornelius Crøys; нидерл. Cornelis Cruijs; 1655–1727) — норвежец, адмирал (1721) русской службы, первый командующий Балтийским флотом (1705–1713).

663

4/15 июня 1705 г. Катифоро здесь датировал событие юлианским календарем.

664

Шведская эскадра состояла из семи линейных кораблей (от 54 до 64 пушек на каждом), шести фрегатов (по 28–36 пушек), двух прамов (по 40 пушек), двух шняв, двух бомбардирских кораблей, двух брандеров и одного провиантского судна [Боевая летопись…, 1948, с. 46]. — Прим. В. В. Аристова.

665

Нападения шведских кораблей на Кроншлот и попытки высадить с них десант для захвата острова Котлин имели место 4, 5, 6 и 10 июня 1705 г. Все они были успешно отбиты русскими. При этом некоторые шведские суда были повреждены береговыми батареями русских. Однако ни одно судно шведов не было ими брошено или захвачено русскими. — Прим. В. В. Аристова. Детально описано с указанием на источники в: [Веснин, 2018, с. 94–101].

666

В этом месте С. Писарев вставил в перевод текст документа — «Ведомость о сем действии, присланная от Вице-Адмирала Крейса к Генералу Роману Брюсу», который заканчивается фразой: «В сем сражении побито наших один, да ранено три человека» [Катифор, 1788, с. 221–222]. Прим. В. В. Аристова: Однако в целом потери русских при отражении атак шведов на Кроншлот и Котлин в июне — июле 1705 г. были весьма значительны, составив 914 чел. убитыми и ранеными.

667

Боур Родион Христианович (Христиан Феликс Бауэр/Боур; Baur/Bauer; 1667–1717) — генерал от кавалерии (1717) русской службы, участник Северной войны.

668

Некоторые источники указывают, что в налет на Митаву 11/22.07.1705 из-под Бауска во главе 1400 драгун был послан генерал-поручик К. Г. Розен. Однако в любом случае генерал-майор Р. Х. Боур, находившийся в его подчинении, участвовал в рейде во главе подчиненного ему корпуса.

669

Граф Адам Людвиг Левенгаупт (Adam Ludwig Lewenhaupt; 1659–1719) — шведский генерал.

670

15/26 июля 1705 г.; столкновение было у Мур-мызы.

671

По разным оценкам, под командованием Шереметева было от 8 до 10 тыс. чел. [Заозерский, 1989, с. 80; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 374].

672

Известия о ранении противоречивы, на что обратил внимание еще Н. Г. Устрялов: «По словам Шведского офицера, бывшаго в бою, „<…> Фельдмаршал Шереметев ранен в живот выстрелом“. О ране его говорит и Плейер в двух донесениях к цесарю. Но ни в письмах Петра, ни в донесениях Шереметева и других актах, нет тому подтверждения» [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 377].

673

Одной из причин поражения русских явилось отсутствие дисциплины в русской армии: драгуны полка Игнатьева, пробившись к шведскому обозу, занялись его грабежом, а затем, под натиском шведов, пустились в бегство и смяли собственную пехоту [Заозерский, 1989, с. 80].

674

Речь идет об убийстве пленных шведов.

675

Карл Пипер (Carl Piper; 1647–1716) — шведский государственный деятель.

676

Грамоту к бургомистрам и ратманам г. Данцига от 21.07.1705 (ст. ст.) см. в: [ПиБ, 1893, т. 3, № 861, с. 386–387].

677

Грамоту к жителям королевства Польского и великого княжества Литовского от 08–11.06.1705 (ст. ст.) см. в: [ПиБ, 1893, т. 3, № 832, с. 354–359].

678

Иван Степанович Мазепа (1639–1709), князь Священной Римской империи германской нации (1707), был гетманом Войска Запорожского, но генеральского звания не имел (при этом итальянское generale могло означать и полководца вообще; C. Писарев здесь и далее называет Мазепу исключительно «гетманом»).

679

Это число вызывает сомнение и в литературе отсутствует. — Коммент. Е. В. Анисимова.

680

Федот Семенович Толбухин (16??–1726) — полковник морского солдатского полка, начальник гарнизона Кроншлота, первый комендант Кронштадта (с 1704). Отличился в Первом Азовском походе 1695 г., а также в боях на Чудском озере (1702) и при обороне Котлина (июнь — июль 1705). Заведовал постройкой скампавей. Участвовал в действиях галерной эскадры против Гельсингфорса (1713).

681

Сведения недостоверны. — Коммент. Е. В. Анисимова.

682

Автор имеет в виду события 14/25 июля 1705 г., когда эскадра Анкерштерна после починки кораблей вновь появилась у Котлина в составе 24 вымпелов. После обстрела русских кораблей и береговых батарей шведы отправили на гребных судах десант в количестве 1630 чел. Он был встречен картечным огнем русских, а когда вышел из шлюпок в воду, то по пути к острову попал на глубокое место. Многие солдаты стали тонуть. Большинство бросилось назад к шлюпкам и вернулось на корабли. Небольшая часть десанта, добравшаяся до Котлина, была перебита. Общие потери шведов составили около 700 чел. убитыми и утонувшими. После этой неудачи шведская эскадра ушла в море. Информация о посадке авангарда эскадры Анкерштерна на мель и рифы, вследствие чего несколько кораблей якобы развалились и перевернулись, ошибочна.

683

Роберт Брюс — шотландское имя, данное при рождении Роману Вилимовичу Брюсу (1668–1720), ставшему при Петре I российским генерал-лейтенантом, первым обер-комендантом Петербурга и строителем каменной Петропавловской крепости (взамен первоначальной дерево-земляной). Роман Брюс был старшим братом Якова Брюса (1669–1735), графа (1721), генерал-фельдцейхмейстера (1711) и генерал-фельдмаршала (1726), государственного и военного деятеля, дипломата, инженера, ученого, одного из ближайших и выдающихся сподвижников Петра I. — Прим. В. В. Аристова. Представители московской ветви Брюсов являлись прямыми (хотя и незаконными) потомками ирландского короля Эдуарда Брюса (ок. 1276–1318), младшего брата Роберта I Брюса (1274–1329), шотландского короля.

684

Нападение генерала Майделя на Петербург произошло 23.06/04.07.1705. Первый бой шведов с русскими имел место на берегах Малой Невы в ночь на 24 июня. Переправиться через реку шведам не удалось. Отступив к Ниеншанцу, Майдель оставил там часть своих сил, а сам двинулся к Шлиссельбургу. У пильной мельницы, на Черной речке, он наткнулся на «малый транжемент» русских, в котором находилось всего 200 чел., что в 10 раз меньше числа, указанного Катифоро. Русские отразили два шведских штурма, а «из третьего штюрму оных сбили и чрез малую речку Черную с такою честию их проводили, что доволная часть из них у той мелницы и в речке вечным сном уснули». — Прим. В. В. Аристова. Описано с указанием на источники в: [Веснин, 2018, с. 83–84].

685

Ошибочное утверждение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

686

Паткуль был арестован 20 декабря (н. ст.) 1705 г.

687

Речь идет об обер-комиссаре кн. Дмитрии Михайловиче Голицыне (1665–1737) [Гистория Свейской войны, 2004, вып. 2, с. 89; Соловьёв, 1993, кн. 8, с. 125–128, 131–132; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 404–405, 413].

688

Письмо Петра к Августу по поводу ареста Паткуля датируется 09/20.01.1706 [ПиБ, 1900, т. 4, № 1017, с. 3–5].

689

Н. ст.

690

По всей видимости, имеется в виду Варшавский договор 1705 г. между Карлом XII и Варшавской конфедерацией Речи Посполитой, поддерживавшей Станислава Лещинского. Однако он был заключен 28 ноября 1705 г. (18 ноября по швед. ст.).

691

Маттиас Иоганн фон дер Шуленбург (Matthias Johann von der Schulenburg; 1661–1747) — германский (имперский) военачальник, генерал, участник Северной войны и Войны за испанское наследство. С 1715 г. — фельдмаршал Венеции.

692

Карл Густав Реншильд (Реншёльд; Carl Gustaf Rehnskiöld; 1651–1722), граф, шведский фельдмаршал.

693

Ганс Герман Востромирский (Hanns Herrmann Wostromirsky von Rockittnigk; 1647–1718) — саксонский военачальник, генерал от инфантерии.

694

Нем. Fraustadt. Ныне город в Польше — Всхова (Wschowa).

695

Битва произошла 2/13 февраля 1706 г.

696

Не «не хуже», а несравнимо лучше. Саксонцы побежали: после сражения шведы собрали на поле боя до 7 тыс. заряженных (sic!) ружей, брошенных ими; французские и швейцарские наемники перешли на сторону шведов. Русская пехота, находившаяся на левом фланге, продолжала сражаться в окружении. Командующий, полковник Гольц, бросив солдат, сдался шведам. Командование принял полковник Самуил де Ренцель (фон Ренцель/Рентель; Rentzell; 16??–1710); с 1708 г. — генерал-лейтенант, с 1709, за Полтавскую баталию, — кавалер ордена Св. Андрея Первозванного. К ночи он сумел прорвать блокаду и вывести 1920 чел. (в том числе 1600 чел. собственно русского вспомогательного отряда). Пробивался к русским 16 (sic!) месяцев и лишь в июне 1707 г. смог привести в Люблин (где тогда находился Петр) 1300 уцелевших солдат. Практически всех русских, сдавшихся в плен при Фрауштадте, шведы закололи или расстреляли, совершив одно из крупнейших военных преступлений эпохи Северной войны [Гистория Свейской войны, 2004, ч. 1, с. 263, 265; Павленко, Петр…, 1994, с. 208; ПиБ, 1907, т. 5, № 1624, 1817, с. 128, 321, 540–541, 551, 710–711, 731–732; Соловьёв, 1993, кн. 8, с. 127].

697

Армия в Гродно была брошена Августом II, бежавшим в Саксонию, а затем и Меншиковым, который настраивал Петра против Огильви. Армия была почти полностью окружена. Ожидали, что Август вернется с саксонской армией, но тот так и не пришел. В конечном счете Огильви сумел провести виртуозную операцию по выходу из окружения и отступлению (началась 23.03/02.04.1706), сохранив целиком армию, что еще больше ухудшило его отношения с Меншиковым, который в этом деле оказался в стороне. В результате в сентябре 1706 г. Огильви покинул русскую службу [История Северной войны…, 1987, с. 64–66; Павленко, Петр…, 1994, с. 201–212; Соловьёв, 1993, кн. 8, с. 132–141; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 441–482].

698

Шанявский Константин-Фелициан (Szaniawski Konstanty Felicjan; 1668–1732), занимал этот пост с 1705 (1706?) по 1720 г., затем — епископ Кракова.

699

Альтранштедтский мирный договор 1706 г. — мирный договор, заключенный 13/24 сентября 1706 г. (14 сентября по шведскому календарю) Карлом XII и Августом II в дер. Альтранштедт (ныне — в составе г. Маркранштедта, Саксония) в ходе Северной войны. Договору предшествовало завоевание Карлом XII значительной части Польши.

700

Барон Арвид Аксель Мардефельт (Arvid Axel Mardefelt; 1655–1708) — шведский военачальник, генерал от инфантерии (1706), сын шведского фельдмаршала Конрада Мардефельта.

701

Речь идет о Калишском сражении 18/29.10.1706.

702

Tit. Liv. lib. 10. — Прим. автора. «Лучше прочный мир, чем чаемая победа» (лат.) (Ливий. Кн. 10).

703

Для широко распространенного афоризма Тита Ливия Катифоро указывает некорректный источник (Книга 10), в то время как оригинальная фраза, чуть более пространная — «Melior tutiorque est certa pax quam sperata victoria», «Достигнутый мир лучше и надежнее чаемой (ожидаемой) победы» — встречается в «Ab urbe condita» («История Рима от основания города». Кн. 30).

704

Об измене Августа Петр узнал значительно позже, чем состоялось Калишское сражение. Август тщательно скрывал Альтранштедтский мирный договор и говорил лишь о 10-недельном перемирии со шведами, о чем Петр писал Меншикову 4 ноября (ст. ст.) 1706 г. 18/29 ноября 1706 г. Август в Варшаве объявил русскому коммисару кн. В. Л. Долгорукову, что заключил мир со Швецией, однако «под видом, а не правдою», чтобы не допустить разорения Саксонии, и, как только Карл уйдет из Саксонии, он, Август, опять окажется в союзе с Петром. Однако король покинул Варшаву тайно на следующий же день и уехал в Саксонию для встречи с Карлом XII. Долгоруков не только сообщил об этом Меншикову, находившемуся в Жолкве, но и переслал ему текст самого Альтранштедского договора, а Меншиков всё описал Петру 28 ноября (ст. ст.) 1706 г., т. е. через 10 дней, после того как информацию получил Долгоруков, и просил срочно приехать в Жолкву, где поляки, недовольные как Августом, так и Станиславом Лещинским, собирались выбирать нового короля. Но еще 24 ноября (ст. ст.) из Жолквы Меншиков, Шереметев, Головкин и кн. Григорий Долгоруков писали Петру о том, что распространился слух о мире Августа и Карла, и все просили Петра приехать. 10 декабря, еще ничего не зная об Альтранштедтском договоре, Петр выехал из Петербурга в Москву и по дороге на Нарву в тот же день встретил курьера Свечина с письмом Меншикова от 28 ноября [ПиБ, 1900, т. 6, № 1404, с. 426, 1162–1163; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 531–533; ч. 2, с. 447]. Таким образом, 10/21 декабря 1706 г. — та дата, когда Петр узнал об измене короля Августа.

705

Нападения на Кроншлот и Петербургскую крепость (эскадра адмирала Якоба де Пру и группировка генерала Г. И. Майделя) имели место в 1705 г., а здесь хронологически речь уже идет о 1706 г., когда таких событий не было.

706

Точнее — Старой Финляндии. — Коммент. Е. В. Анисимова.

707

В Первый Выборгский поход Петр направился из Санкт‐Петербурга 04/15.10.1706.

708

30.10/10.11.1706 Петр писал Меншикову о завершении осады [ПиБ, 1900, т. 4, № 1400, с. 410].

709

Петр 25 или 26 октября (ст. ст.) 1706 г. возвратился в Петербург, где и провел некоторое время, и отнюдь не в «шатре».

710

Имеется в виду Священная Римская империя германской нации, столица которой была в Вене.

711

Ситуация упрощена — «поляки» были разные. — Коммент. Е. В. Анисимова.

712

Цифра сомнительная. — Коммент. Е. В. Анисимова.

713

Сандомирская Вальная рада собралась во Львове 7/18 февраля 1707 г. 6/17 февраля русский посол В. Л. Долгоруков предъявил полякам верющие грамоты. Сам Петр приехал из Жолкова во Львов 8 (9?) / 19 (20?) февраля и 13/24 февраля 1707 г. уже опять был в Жолкове. Вернулся во Львов 12/23 или 13/24 марта и пробыл там как минимум по 20/31 марта 1707 г.

714

Кн. Борис Иванович Куракин (1676–1727) — действительный тайный советник, крупнейший дипломат Петровской эпохи.

715

Согласно Н. Н. Бантыш-Каменскому, первую аудиенцию у папы Куракин имел 30.03/10.04.1707; первую отпускную — 13/24.07.1707; вторую — 09/20.10.1707 и 10/21 октября отправился в Венецию [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 2, с. 239].

716

Это те люди, которых Самуил де Ренцель вывел из окружения во время битвы при Фрауштадте.

717

Какая-либо независимая информация об этом отсутствует. — Коммент. Е. В. Анисимова.

718

Tacit. Annal. lib. I. — Прим. автора. «Это лучше осуждать, чем оправдывать» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 1, параграф 58).

719

У Тацита фраза звучит несколько иначе: «Quae secuta sunt defleri magis quam defendi possent» — «То, что произошло дальше, скорее можно осудить, чем оправдать» (лат.). В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 34].

720

Кн. Михаил Серваций Вишневецкий (Michał Serwacy książę Wiśniowiecki; 1680–1744) — государственный и военный деятель Великого княжества Литовского из рода князей Вишневецких герба Корибут. Писатель и поэт.

721

Криштоф Казимир Синицкий/Сеницкий (Sienicki; 1671–1711), генерал артиллерии и мечник литовский, принял сторону Станислава Лещинского; был арестован по приказу Петра от 24.06/05.07.1707 и сослан в Сибирь [ПиБ, 1907, т. 5, № 1822, с. 325].

722

Быхов (Бы´хаў) — крепость и город в Польше (ныне — в Могилевской области Белоруссии). При захвате русской армией был сожжен.

723

Быхов славился своими литейными пушечными мастерскими.

724

Синицкий, действуя против русской армии, захватил русский конвой из Смоленска с деньгами для Григория Огинского и для подкупа сторонников Михаила Вишневецкого. Спасаясь от русской кавалерии, он укрылся в Быхове, а когда тамошний гарнизон согласился на почетную капитуляцию, Петр не признал ее условия в отношении Синицкого.

725

Senec. de Clement. — Прим. автора. «Не может быть государь в безопасности там, где ничего им самим не охраняется» (лат.) (Сенека. О милосердии).

726

У Сенеки в сочинении «О милосердии» (De clementia, XIX, 1) есть близкая фраза: «Seneca Errat enim, si quis estimat tutum esse ibi regem, ubi nihil a rege tutum est» — «Ибо ошибается тот, кто полагает, что государь в безопасности там, где ничто не им не охраняется» (лат.).

727

Н. ст. Петр прибыл в Люблин или в этот же день, или на следующий, 10 (11?) / 22 (23?) мая 1707 г., остановился в полумиле в Якубовичах (Якобишках) и пробыл там до 28.05/08.06.1707.

728

Кн. Василий Лукич Долгоруков (ок. 1670–1739), русский дипломат, позднее член Верховного тайного совета; с 1730 г. — в ссылке; в 1739 г. — обезглавлен.

729

Петр действительно вернулся в Люблин 09/20.06.1707 и остановился в Маркушове, под городом.

730

Берченьи Миклош (Bercsényi Miklós; 1665–1725), один из лидеров антигабсбургской национально-освободительной войны венгерского народа 1703–1711 гг. и ближайший соратник князя Ференца II Ракоци. — Прим. В. В. Аристова.

731

Ференц II Ракоци (венг. II. Rákóczi Ferenc; 1676–1735) — князь Трансильвании (1704) и верховный князь конфедерации (1705); руководитель антигабсбургской национально-освободительной войны венгерского народа 1703–1711 гг.

732

Речь идет о Священной Римской империи германской нации, императором которой в описываемое время был Иосиф I (1705–1711). — Прим. В. В. Аристова.

733

Информация об отношениях Петра I с венгерским князем Ференцем II Ракоци не соответствует действительности. После того как в сентябре 1706 г. Карл XII заставил Августа II отречься от польского престола и сделал королем Польши Станислава Лещинского, Петр I начал усиленно искать своего ставленника на польский престол. В апреле 1707 г. он предложил польскую корону Ференцу II Ракоци. Венгерский князь согласился «принять предложенную <…> Провидением корону Польши». 4/15 сентября 1707 г. в Варшаве между представителями Петра и посланцами Ракоци, включая Миклоша Берченьи, был подписан соответствующий договор. Согласно этому документу царь обещал Ракоци предоставить 20 тыс. русских солдат для борьбы за освобождение Венгрии от австрийцев и финансовую помощь. В случае же, если «светлейшему князю с престола Полского изгнану быть случилось», царь готов был дать Ракоци «на пропитание в государстве Российском некоторую провинцию» [Nedeczky, 1891, p. 261; ПСЗ, т. 4, № 2156 от 04.09.1707, с. 385–387; ПиБ, 1912, т. 6, с. 75, 77; Аристов, 2012, с. 198–200]. — Прим. В. В. Аристова.

734

Адам Николай Сенявский (Adam Mikołaj Sieniawski; ок. 1666–1726) — польский магнат, белзский воевода (1692–1710), гетман польный коронный (1702), гетман великий коронный (1706), краковский каштелян (1710). Последний в роде Сенявских.

735

Речь идет о Станиславе Хометовском/Хоментовском (Stanisław Chomętowski/Chomentowski; 1673–1728), мазовецком воеводе в 1706–1726 и коронном гетмане в 1726–1728 гг. Катифоро ошибочно ставит фамилию «Семетруский», которую повторяет в своем переводе С. Писарев [Катифор, 1788, с. 255].

736

Ян Себастьян Шембек (ок. 1672–1731) — младший брат примаса Польши, Станислава Шембека, референдарий великий коронный (1699–1702), подканцлер коронный (1702–1712), управитель (wielkorządca) краковский (1709), канцлер великий коронный (1712–1731). Староста бечский (1695–1706), грудзендский, ломжинский, любачевский и рожанский.

737

Станислав Эрнест Денгоф (Stanisław Ernest Denhoff; ок. 1673–1728), гетман польный литовский (1709–1728), воевода полоцкий (1722–1728); был маршалком при создании Сандомирской конфедерации (1704), маршалком сеймов 1710, 1712, 1713 и др.

738

Станислав II Шембек (Stanisław II Szembek; 1650–1721), примас Польши в 1706–1721 гг., старший брат Яна Себастьяна Шембека.

739

Явное преувеличение автора. — Коммент. Е. В. Анисимова.

740

В целом ситуация упрощена. Заметим, что Петр не особенно возмущался по поводу грабежей, — он понимал, что содержать армию можно только за счет конфискаций, — доставка провианта из России была невозможна. — Коммент. Е. В. Анисимова.

741

Употребляемый Катифоро топоним Ucraina С. Писарев дает как «малая Россия» [Катифор, 1788, с. 260].

742

На конец осени 1707 г. армия Карла XII состояла из 22,5 тыс. чел. рейтар и драгун и 18 тыс. чел. пехоты. В это число не вошел отдельный Французский полк, который формировали в Познани [ПиБ, 1912, т. 6, с. 462].

743

Скудо (scudo) — итальянская монета, соответствовавшая французскому экю и близкая к талеру (ефимку). С. Писарев переводит scudi по-разному: талеры, ефимки и даже рубли.

744

Вечером 6‐го или на следующий день, 7 сентября (н. ст.) 1707 г.

745

В сентябре 1707 г. шведы двигались к Висле тремя колоннами: по дороге на Краков, по дороге на Познань и по дороге между Краковом и Познанью [ПЖ-1707, 1854, с. 5].

746

По всей видимости, объединены два совещания: с А. Д. Меншиковым 12/23.10.1707 между Вильно и Меричем и, на следующий день, 13/24 октября, в Вильно с гетманом кн. Г. А. Огинским и генералом кн. А. И. Репниным. Петр поехал сразу после совещания, в ночь на 14/25 октября, по маршруту: Полоцк — Великие Луки — Великий Новгород — Старая Ладога — Шлиссельбург — Санкт‐Петербург, куда прибыл вечером 23.10/03.12.1707. Коммент. Е. В. Анисимова: Типичные действия Петра — уехать накануне главных событий, не подвергая себя риску.

747

Петр прибыл в Преображенское под Москвой 05/16.12.1707. Собственно в Москву он приехал лишь 11/22.12.1707.

748

Казни мятежных стрельцов в Москве начались еще до приезда Петра, в середине ноября 1707 г., но последняя казнь датируется 06/17.02.1708 [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 508–509].

749

Это четвертая аптека в Москве, открытая в рамках указа от 22.11.1701 (ст. ст.) об учреждении в Москве восьми новых аптек [Куликов, 2012, с. 95–96; ПСЗ, т. 4, № 1879 от 22.11.1701, с. 177].

750

Речь идет о учрежденном указом Петра от 25.05/05.06.1706 в Лефортово «Военной гошпитали» для лечения раненых солдат [Клюжев, Поддубный, 2001]. Позднее там же возникла Медико-хирургическая школа во главе с лейб-медиком Николаем Бидлоо, ныне — Главный военный клинический госпиталь им. Н. Н. Бурденко.

751

Шведы двигались двумя колоннами — на Гродно и на Дзенцол (ныне — Дзятлава в Гродненской обл. Белоруссии).

752

Петр покинул Москву 06/17.01.1708 и прибыл в Гродно 21.01/01.02.1708.

753

Максимилиан Мюленфельс (Миленфельс/Мюленфельд/Миленфельзен; Maximilian Heinrich Mühlenfels; не позднее 1670‐х–1709) поступил на русскую службу из австрийской в 1704 г. 26.01/06.02.1708 он не выполнил приказ и не взорвал мост при подходе шведских войск, в результате чего они быстро вошли в Гродно. Мюленфельс был арестован и 3/14 февраля попал под военный суд. Смог избежать расстрела, подкупив часовых и совершив побег из тюрьмы. Примкнул к шведской армии в качестве волонтера, участвовал в Полтавской битве, был ранен и взят в плен, вновь отдан под суд и 13/27.07.1709 расстрелян (в м. Решетиловка) [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 320].

754

Петр покинул Гродно 26.01/06.02.1708, за два часа до подхода шведов. В Вильно прибыл вечером 28.01/08.02.1708.

755

Петр все-таки приехал в Петербург 20/31.03.1708 (по другим сведениям, скорее всего ошибочным, 27.03/04.04.1708), где и заболел. В Петербурге, Кронштадте и окрестностях он находился до 25.06/06.07.1708, когда выехал в Нарву. Далее — через Псков и Великие Луки — в Смоленск, куда прибыл 08/19.07.1708 [ПЖ–1708, 1854, с. 4, 10–11, 34; ПиБ, Т. 7–1, 1918, № 2326, с. 125–126].

756

Очевидно, что имеется в виду кн. Михаил Михайлович Голицын (1675–1730), будущий генерал-фельдмаршал (1725), а тогда, в 1706 г. — генерал-майор, командир гвардейской бригады.

757

Барон Генрих фон дер Гольц (Heinrich von der Goltz/Holtz; 1648–1725) — прусского происхождения; генерал-фельдмаршал-лейтенант русской службы.

758

Барон Людвиг Николай фон Алларт (Галлард/Галларт; Louis Nicolas Hallard / Ludwig Nikolaus von Hallart; 1659–1727) — из семьи французских гугенотов, перебравшихся в Саксонию, военный инженер на саксонской и русской военной службе, российский генерал-аншеф (1724).

759

Кн. Аникита Иванович Репнин (1668–1726) — генерал, позднее — генерал-фельдмаршал (1724).

760

Гебхард Карлович Флуг/Пфлуг (Gebhard Pflugk; до 1675 — после 1714) — чешского (богемского) происхождения; на русской службе с 1703 г.; кавалерийский генерал-поручик (1708).

761

Автор торопится — русские боялись шведов до 1719 г., а потом стали бояться англичан. — Коммент. Е. В. Анисимова. Однако показателен сам факт того, что по прошествии двух с половиной — трех десятилетий в обществе присутствовала мысль, что русские вызывали страх на Балтике уже в конце 1700‐х гг. И книга Катифоро это общественное мнение фиксирует.

762

Борго (швед. Borgå; фин. Porvoo) — город в Финляндии. 10/21.05.1708 галерная эскадра под командованием шаутбенахта И. Ф. Боциса выжгла город, совершив первый в истории Северной войны набег на Финляндию.

763

Точнее — финские лайбы. — Коммент. Е. В. Анисимова. Финская лайба — это большая парусная лодка, перевозившая грузы. Могла быть как палубной, так и беспалубной; имела от одной до двух мачт. Позднее такие лодки возили в Петербург дрова.

764

Описание своей уже закончившейся болезни Петр дал в письме к Г. И. Головкину от 06.04.1708 (ст. ст.) [ПиБ, т. 7–1, 1918, № 2326, с. 125–126].

765

Кондратий Афанасьевич Булавин (ок. 1667–1708) — атаман донского казачьего Бахмутского городка, позже войсковой атаман донских казаков, предводитель восстания.

766

Такова официальная версия. В действительности Булавин погиб в бою во время осады заговорщиками дома, в котором он находился.

767

Сведения сомнительные. — Коммент. Е. В. Анисимова.

768

Senec. Epist. 66. — Прим. автора. «Ничто не может устоять перед постоянным действием и настойчивой, внимательной заботой» (лат.) (Сенека. Письма, 66).

769

Афоризм встречается у Сенеки в «Нравственных письмах к Луцилию» (Epistulae morales ad Lucilium, Liber V, 50, 6).

770

Царь приехал в Смоленск 8/19 июля и уже на следующий день уехал в м. Горки (в 80 верстах от Смоленска), где была квартира А. Д. Меншикова.

771

Речь идет о сражении при Головчине на р. Вабич (западнее Могилева), которое произошло 03/14.07.1708, т. е. за пять дней до приезда Петра в Смоленск.

772

С. Писарев вместо р. Березины, как у Катифоро, ставит в своем переводе р. Днепр [Катифор, 1788, с. 280]. Однако ошибаются и Катифоро, и Писарев. В действительности это была р. Вабич. Идя с запада, Карл XII должен был пересечь р. Березину (западный, правый приток Днепра); затем р. Друть (тоже правый, но более северный приток Днепра), после нее — р. Вабич (левый, восточный приток Друти), где и произошло сражение, и только после этого мог дойти до самого Днепра.

773

Здесь у Катифоро начинается описание событий, предшествовавших Полтавскому сражению в течение предыдущего года (лето 1708 — лето 1709), и самого сражения. Литература на эту тему чрезвычайно обширна. Приведем лишь некоторые посвященные этому событию монографии, а также сборники статей и документов, которыми мы пользовались для комментариев (что особенно важно для тех случаев, где мы не даем ссылок): [Артамонов, 2009; Батуринский архив…, 2014; Иванюк, 2019; Каталог архивных документов…, 1959; Козлов, 2011; Корх, 1990; Кротов, 2009; Он же, 2014; Лапин, 2009; Павленко, Артамонов, 1989; Полтава…, 1959; Полтава…, 2009; Полтавская битва…, 2009; Полтавская битва…, 2011; Полтавская победа…, 1959; Полтавская победа…, 2009; Северная война…, 2009, с. 289–527; «Совершенная виктория»…, 2009].

774

По позднейшим оценкам, в шведской армии было убито 255 чел., ранено 1279; итого потери составили 1474 чел.

775

Соответственно, в русской армии было убито 350 чел., ранено 675, пропало без вести 630; итого потери составили 1655 чел.

776

Пехота, которой командовал кн. А. И. Репнин, отступила к Шклову; туда же стали отходить и остальные части.

777

Как показано выше, за шесть дней до этой даты.

778

Дата почти точная: Петр прибыл к расположению кавалерии, которой командовал Меншиков, накануне, 10/21 июля 1708 г.

779

Сообщение ошибочно: Петр уезжал в Воронеж и Азов. — Коммент. Е. В. Анисимова.

780

По другим оценкам, ему удалось из гарнизонных частей составить корпус численностью от 12 до 16 тыс. чел.

781

Это было грубейшей стратегической ошибкой Карла (фактически он уходил от догонявшего его Левенгаупта), которой тут же воспользовался Петр.

782

Карл Густав Розен (Karl Gustaf Roos; 1655–1722) — шведский генерал-майор, участник Полтавского сражения.

783

Имеется в виду генерал-майор кн. Михаил Михайлович Голицын (1675–1730), в будущем — генерал-фельдмаршал.

784

Сражение при с. Добром, по западным источникам — сражение при Молятичах (Slaget vid Malatitze), состоялось 30.08/10.09.1708 между русскими и шведскими авангардами. Закончилось победой русских войск, хотя формально поле боя осталось за шведами.

785

Кн. М. М. Голицын стал кавалером ордена 29.08/09.09.1708, единственным за всю историю, будучи в чине лишь генерал-майора [Бантыш-Каменский, 2006, с. 63].

786

Учрежден орден был, по всей видимости, в конце 1698 г. (возможно, в конце ноября, ибо 30 ноября ст. ст. день памяти св. апостола Андрея Первозванного по православному календарю; позднее он стал праздником кавалеров ордена), а первое награждение (Ф. А. Головина) состоялось 10/20.03.1699 (детально разобрано нами в: [Гузевич Д., Гузевич И., Великое посольство…, 2008, с. 292, 467, 617–619]).

787

Нападение на обоз 19/30.08.1708 было осуществлено под командованием генерал-майора Г. С. Волконского.

788

Историческая область (название по имени славянского племени северян); ныне разделена между Украиной (занимает ее северо-восток), Белоруссией (юго-восток) и Россией (юго-запад).

789

Левенгаупт перебрался через Днепр 21–22.09/02–03.10.1708 у Шклова.

790

Похоже, что в описании объединены схватка у дер. Долгие Мхи (белорус. Доўгі Мох) 27.09/08.10.1708, где присутствовал Петр и после которой шведы двинулись к Пропойску, и сражение при Лесной на следующий день, 28.09/09.10.1708, после которого Левенгаупт сумел увести к Карлу лишь чуть больше половины солдат (6700 чел. из 12 950) и потерял почти весь обоз и припасы.

791

Пропойск (белорус. Прапойск; с 1945 — Славгород, белорус. Слаўгарад) — город в Белоруссии, ныне административный центр Славгородского района Могилевской области.

792

Это — дословный перевод. В русской армии той эпохи — подполковник, ранее — полуполковник.

793

Из приписки в письме Петра I к кн. Ф. Ю. Ромодановскому от 29.09.1708 (ст. ст.) о победе под Лесной: «Генералъ Ѳлукъ неприятеля бѣгущего достигъ в Пропойску, ізъ которыхъ болше петисотъ на мѣсте положилъ. Да в полонъ взяли 45 афицеров, 602 ч(еловека) редовых» [ПиБ, 1948, ч. 1, № 2687, с. 172–173].

794

Явная контаминация с Бурхардом Кристофом фон Минихом (Münnich), который поступил на русскую службу лишь в 1721 г., но широко был известен в 1730‐х гг., когда писалась книга. Скорее всего, это генерал-майор барон Иоганн Людвиг Микуш (Микаш; личная подпись: Jahan Ludwig Baron Mickusch; не позже 1670‐х — после 1709), командир бригады из трех драгунских полков в составе отряда генерал-лейтенанта Р. Ф. Боура, участвовавшего в сражении при Лесной.

795

В опубликованном письме к Б. П. Шереметеву от 29.09.1708 (ст. ст.) с известием о победе под Лесной таковой информации нет [ПиБ, 1948, ч. 1, № 2683, с. 170], да и не мог Петр употребить слово «московиты». Однако это не значит, что письма с близким текстом никогда не было. Теоретически, источники, на которые опирается Катифоро, могли цитировать не дошедшее до нас послание.

796

Шведская пропаганда заявила о победе корпуса Левенгаупта в битве при Лесной, который на невыгодной позиции устоял против 80-тысячного войска московитов.

797

Майор; взят был в плен казаками в г. Стародубе. От него Шереметев узнал о победе под Лесной ранее, чем от курьера, посланного Петром [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 291].

798

Мазепа был избран левобережным гетманом 25.07/04.08.1687 не без влияния В. В. Голицына. Петру тогда было 15 лет, и никакого участия в этом избрании/назначении он не принимал.

799

Tacit. Annal. lib. 3. — Прим. автора. «Когда им более нечего желать» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3, параграф 30).

800

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 95].

801

Андрей Иванович Войнаровский (ок. 1680–1740) — племянник и доверенное лицо Ивана Мазепы, есаул Войска Запорожского в 1701–1709 гг., впоследствии один из вождей мазепинцев.

802

В письме А. Д. Меншикову от 16.10.1708 (ст. ст.) Мазепа, сказавшися едва ли не смертельно больным, сообщал, что посылает к нему (в ставку русской армии) своего племянника Войнаровского [Батуринский архив, 2014, № 378, с. 253].

803

Иван Быстрицкий, родственник Мазепы, староста Шептаковской волости. См. о нем: [ПиБ, 1951, ч. 2, с. 866–867, 922].

804

Войнаровский был у Меншикова 22.10/02.12.1708 и неожиданно уехал, как то следует из письма самого Меншикова; ни о какой тюрьме речь не шла [ПиБ, 1951, ч. 2, с. 864–865].

805

Город был захвачен 02/13.11.1708 после длительных переговоров и короткого двучасового штурма. Прилуцкий городовой атаман Иван Яремович Нос (?–1715) указал войскам Меншикова тайный вход в город, за что получил чин полковника.

806

Один из них — полковник Дмитрий Васильевич Чечель (не позднее 1680‐х — 1708), оставленный Мазепой руководить обороной Батурина. Казнен был в Глухове, в ставке Петра. По одним сведениям, ему была отрублена голова, по другим он был колесован. Вторым «полковником», по-видимому, был другой руководитель обороны Батурина, сотник Дмитрий Нестеренко. Его схватили и казнили в Глухове, как и Чечеля. Вместе с ними был еще генеральный артиллерии есаул Фридрих Кениксек, из прусских дворян; по одним сведениям, он умер от ран, по другим — повешен тут же в Батурине, по третьим — увезен в Конотоп (где некоторое время находился Меншиков) и там колесован.

807

Это сделал не Меншиков, а кн. Г. Ф. Долгоруков. — Коммент. Е. В. Анисимова.

808

Имеется в виду кн. Г. Ф. Долгоруков, который вел переговоры с казацкими сташинами.

809

Стародубский полковник Иван Ильич Скоропадский (1646–1722) был избран гетманом 05/16.11.1708 в Глухове. Петр в этот день прибыл в Глухов из Воронежа специально для наблюдения за выборами.

810

Известны два шведских воззвания на русском языке (возможно, что их было больше). Одно из них — Универсал Карла XII от 16 декабря 1708 г. (по шведскому календарю), напечатанный типографским шрифтом, возможно отобранным у Копиевского. Второе — гравированное воззвание Левенгаупта от 1708 г. без точной даты [Быкова, Гуревич, 1958, с. 300–301; Мазуркевич, 1876].

811

Известен манифест «О дѣйствіяхъ измѣнника Гетмана Мазепы ко вреду Россіи» от 03.02.1709 (ст. ст.), опубликованный в Полном собрании законов [ПСЗ, т. 4, № 2224 от 03.02.1708, с. 444–448], а также ряд более ранних универсалов об измене Мазепы.

812

Утверждение сомнительно. — Коммент. Е. В. Анисимова.

813

Событие, имеющее очень слабое отражение в литературе. Похоже, что речь идет о сражении не под Выборгом в Финляндии, а под Раковором, он же — Везенберг на востоке Эстляндии (ныне Раквере, Rakvere). В Походном журнале Петра под 23.08.1708 (ст. ст.) есть запись: «<…> прибыли въ веску Лапжицы <ныне д. Лобжа в Белоруссии — ред.>. И въ вечеру уже поздно еще полученя вѣдомость изъ Нарвы, чрезъ письмо отъ господина Кикина, что господинъ Адмиталь Апраксинъ ходилъ въ Лифляндію къ Ракоборю и, тамо будучи, 2 непріятельскіе полки побилъ, изъ которыхъ 916 человекъ на мыстѣ положено да нѣсколько офицеровъ и рядовыхъ живыхъ взято» [ПЖ—1708, 1854, с. 20–21]. Лифляндия в данном случае используется как русифицированная версия «Ливланда» (Livland) — Ливонии и в этом понятии охватывает будущие и Лифляндскую, и Эстляндскую губернии. Письма между лагерем Петра и Нарвой шли пять-шесть дней, а значит, сражение происходило 16/27 или 17/28 августа 1708 г.

814

Перенесение событий из Финляндии на территорию Эстляндии («Лифляндии») позволяет высказать предположение и о полковнике Шлиппенбахе. Это, по всей видимости, уже упоминавшийся нами престарелый Густав Вильгельм фон Шлиппенбах (G. W. von Schlippenbach; между 1645 и 1660‐ми — ок. (до) 1711), дядя генерал-майора Вольмара Антона фон Шлиппенбаха. Он фактически оборонял Нотебург, избежал плена, вернулся с солдатами в Нарву, где был посажен под караул; при захвате Нарвы русскими оказался свободен. И, вполне возможно, вернулся на шведскую территорию в Эстляндию, а в августе 1708 г. в очередной раз попал в плен.

815

Барон (1707) Георг Либекер (Georg Lybecker;?–1718) — шведский генерал-лейтенант.

816

В корпусе Либекера, по разным оценкам, было от 12 до 14 тыс. чел. Флот насчитывл 22 военных корабля.

817

Переправа была в районе р. Тосны 29.08/09.09.1708.

818

Не имея сил для захвата Петербурга, в ситуации непрерывных дождей и отсутствия продовольствия, Либекер обошел город и добрался до Копорского залива, где его ждала эскадра.

819

События происходили 12/23.10.1708.

820

Шведы были вынуждены перебить около 6 тыс. лошадей.

821

Безвозвратные потери шведов составили около 900 чел. убитыми и 157 взятыми в плен.

822

Зима действительно была чрезвычайно холодной. Из Походного журнала под 07.12.1708 (ст. ст.): «Въ тѣхъ числѣхъ зѣло были великіе морозы, какихъ еще мало помнили въ прежніе годы» [ПЖ—1708, 1854, с. 31].

823

27.01/07.02.1709 Карл занял находящуюся на р. Ворскле Опошню, под которой дал бой войскам генерал-майора О. Р. фон Шаумбурга (граф Отто Рудольф фон Шаумбург, иначе фон Шомбург [?–1709] — австрийский офицер-кавалерист на русской службе) и пришедшим ему на помощь драгунским полкам Меншикова. На этой же реке находится Полтава и происходили главные события февраля — июня 1709 г.

824

Речь идет о сражении под Городней (оно же — под Красным Кутом) 10/21.02.1709.

825

Село между реками Ворскла и Кратова Говтва, в котором находилась главная квартира шведской армии. Ныне Великие Будища в Диканьском районе Полтавской области Украины.

826

Карл XII покинул Будища 08/19.05.1708, направившись к Полтаве.

827

Алларт был из французских гугенотов.

828

Он находился в шведском плену с 1700 по 1705 г.

829

Liv. lib. 1. — Прим. автора. «Мир — цель даже для тех, кто может победить врага» (лат.) (Ливий. Кн. 1).

830

У Тита Ливия в «Истории Рима от основания города» (Ab Urbe condita, liber VII, 40) есть почти такой же афоризм: «Pacem etiam qui vincere possunt volunt» — «Мир — цель даже для тех, кто может победить» (т. е. у Катифоро прибавлено: [победить] врага).

831

Петр отправил к Карлу с предложениями не посольство, а пленного обер-аудитора Э. Ю. Эренрооса. — Коммент. Е. В. Анисимова.

832

Первая попытка переговоров относится к середине февраля; вторая — к началу мая. Петр настаивал на сохранении за собой Петербурга, Ингрии и Нарвы, за которую обещал заплатить. Карл же требовал капитуляции России.

833

Персидский царь Дарий III, правивший в 336–330 гг. до н. э., неудачливый противник Александра Македонского.

834

Этот анекдот известен по книге Вольтера «Histoire de Charles XII», первые четыре издания которой (два — на французском, и два — на английском) появились в 1731 г., затем — в 1732 г., и далее — лавинообразно (в русском переводе см.: [Вольтер, 1999, с. 117]; в его основе — издание 1732).

835

По всей видимости, речь идет об атаке 8/17 мая в районе Мазуровских ворот, осуществленной шведскими гвардейцами и гренадерами под командованием двух братьев, лейтенантов К. Поссе и А. Поссе, которым удалось овладеть частью вала и тремя пушками. Однако она была не столь кровавой [Артамонов, 2009, с. 474].

836

Описан прорыв русского подкрепления в Полтаву в ночь на 15/26.05.1709, организованный А. Д. Меншиковым и осуществленный его зятем, бригадиром А. А. Головиным.

837

В действительности Карл был ранен 16/27.06.1709 [Кротов, 2009, с. 188].

838

Переправа произошла в ночь с 19/30 июня на 20 июня / 1 июля 1709 г., т. е. через три дня после ранения Карла.

839

Дата Полтавского сражения по ст. ст.

840

Карл Густав граф Реншильд, иначе Реншёльд (Carl Gustaf Rehnskiöld; 1651–1722) — шведский фельдмаршал.

841

Максимилиан Эмануэль принц Вюртемберг-Виннентальский (Maximilian Emanuel von Württemberg-Winnental; 1689–1709) — полковник Сконского драгунского полка, близкий друг Карла XII, спасший ему жизнь при переправе через реку.

842

Карл XII и Максимилиан Эмануэль Вюртемберг-Виннентальский были не двоюродными, а четвероюродными братьями: оба по женским линиям являлись потомками в четвертом поколении (праправнуками) Иоахима III Фридриха, курфюрста Бранденбургского (1546–1608).

843

В Журнале Гизена речь идет о 30 июня (ст. ст.) 1709 г. и пленном полковом квартирмейстере [Гизен, 1788, пол. 2, с. 97]. Здесь требуется поиск первоисточника для подтверждения эпизода.

844

Граф (1714) Юхан Август Мейерфельдт-старший (Мейерфельд; Johan August Meijerfeldt den äldre; 1664–1749) — шведский генерал-майор; позднее генерал от инфантерии (1711), генерал-губернатор Шведской Померании (1721–1747).

845

Карл Пипер (Carl Piper; 1647–1716) — барон и граф (1697), шведский статс-секретарь и первый советник короля.

846

Мейерфельдт был послан к Петру утром 28.06/09.07.1709 не столько для переговоров, сколько для замедления погони.

847

Мейерфельдт действительно был задержан или, скорее, «придержан». И надо сказать, что освободился быстро: уже через несколько месяцев, в 1710 г., его обменяли на генерал-майора И. И. Бутурлина [Козлов, 2011, с. 120–121, 153].

848

Sallust. in Catil. — Прим. автора. «Войну можно начать по желанию, но не закончить» (лат.) (Саллюстий. О заговоре Катилины).

849

Латинское крылатое выражение (также в версии «Войну начать легко, закончить трудно») в разных цитатниках приписывается то Саллюстию, то Публилию Сиру.

850

Это произошло вечером 29.06/10.07.1709 [Артамонов, 2009, с. 595].

851

Речь идет о книге Вольтера «Histoire de Charles XII», одно из изданий которой 1730‐х гг. Катифоро должен был прекрасно знать, ибо цитирует опубликованный там анекдот про Дария и Александра Македонского (см. выше). В русском переводе пребыванию Карла в османских владениях посвящено 80 страниц; см.: [Вольтер, 1999, с. 137–217].

852

Переговоры происходили 30.06/11.07.1709. Их затяжка, за которую надо благодарить Левенгаупта, позволила Карлу XII уйти от преследования [Артамонов, 2009, с. 601–602].

853

П. А. Кротов свел воедино имеющиеся данные о пленении шведов. На поле боя были взяты в плен 2973 чел. На берегу Днепра попали в плен 14 267 чел. (в это число вошли только собственно шведы и не включены представители союзных частей, например поляки). Итого 17 240 чел. [Кротов, 2014, с. 430–431].

854

По современным подсчетам, русская армия потеряла убитыми и ранеными не менее чем 4700 чел. (без учета потерь в иррегулярных войсках, которые неизвестны) [Кротов, 2014, с. 420–421]. Таким образом, сообщаемые Катифоро цифры близки к современной оценке, но несколько ниже ее в обоих случаях.

855

Liv. lib. 5. — Прим. автора. «Вождь не должен упустить появившуюся удачу» (лат.) (Ливий. Кн. 5).

856

Оригинальная фраза — «id est viri et ducis non deesse fortunae praebenti se et oblata casu flectere ad consilium», «От человека, от вождя зависит не упустить появившуюся удачу» — присутствует у Тита Ливия в «Истории Рима от основания города» (Ab Urbe condita, Liber XXVIII, 44).

857

Мазепа с Орликом с сокровищами и в сопровождении 1500 казаков перебрались через Днепр в 16 час. 29.06/10.07.1709, а Карла XII переправили в 23 часа того же дня [Артамонов, 2009, с. 596–598].

858

Барон (1707) Эрнст Дитлев фон Крассов (Ernst Detlof von Krassow; ок. 1660–1714) — шведский генерал-майор, позднее — генерал-лейтенант (1710).

859

Недостоверное сведение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

860

Гавриил (Гаврила) Иванович Головкин (1660–1734) — граф (1707), сподвижник Петра I, первый канцлер России (1709), первый кабинет-министр (1731–1734). Родоначальник графского рода Головкиных. По учреждении коллегий в 1720 г. был назначен президентом Коллегии иностранных дел.

861

07/18.07.1709 Меншиков в обозе под Полтавой перед «фрунтом» полков был пожалован не фельдмаршалом (такого звания в русской армии Петровской похи не существовало), а генерал-фельдмаршалом.

862

07/18.07.1709 во время обеда с генералитетом, штаб- и обер-офицерами в царских шатрах Г. И. Головкин был пожалован кацлером, а не «великим канцлером». Подобного чина в России не имелось, и, по всей видимости, на Катифоро оказала влияние система чинов Священной Римской империи, где имелся Erzkanzler — эрцканцлер, он же архиканцлер или высший/великий канцлер.

863

К. Э. Рённе 10/21.07.1709 стал не генералиссимусом, а полным генералом (генералом от кавалерии), но потом жаловался, что его слабо наградили.

864

Барон (1710) Петр Павлович Шафиров (1669–1739) — второй по рангу после Г. И. Головкина дипломат петровского времени. Был пожалован подканцлером (и тайным советником?) на том же обеде 07/18.07.1709, на котором Головкин стал канцлером.

865

Этим орденом за победу под Полтавой 27.06/08.07.1709 были награждены четыре человека: генерал кн. А. Н. Репнин, генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс, генерал Л. Н. Алларт, генерал-поручик С. Ренсель. По-видимому, в связи с Полтавой орден получил и кн. Г. Ф. Долгоруков, хотя первое упоминание его в качестве кавалера относится к 7 октября (ст. ст.) 1709 г. [Бантыш-Каменский, 2006, с. 63–64].

866

Петр за Полтаву был произведен князь-кесарем Ромодановским в генерал-лейтенанты и в шаутбенахты (хотя победа была сухопутной), а до того имел звания капитана (1700) и полковника Преображенского полка (1706). Звание полковника гвардейских полков соответствовало тогда званию генерал-майора «черных» (армейских) полков. Чин Sargente Maggior, возможно, надо читать как «сержант-мажор» или «старший сержант». В принципе, он соответствует чину бомбардира, а также унтер-офицерскому чину урядника. Петр имел и тот и другой в 1690‐х гг. С. Писарев переводит так: «Произведен за то из бригадиров в чин Генерал-Майорский» [Катифор, 1788, с. 312].

867

Тас. Ann. I. — Прим. автора. «Насколько суровый ко врагам, настолько милостивый к просящим пощады» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 1; в действительности: Кн. 12, параграф 20).

868

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 204].

869

Решение было принято в Решетиловке 13/24.07.1709, хотя и не совсем такое, какое описывает Катифоро: Шереметева со всей пехотой и частью кавалерии направили под Ригу, а Меншикова с большей частью кавалерии направили в Польшу. Войска двинулись 15/26 июля [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 166, 320]. Репнина оставили охранять коммуникации.

870

Сомнительное сведение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

871

Петр прибыл в Киев 22.07/02.08.1709; собирался выехать 31 июля, но заболел и оставался в городе до 15/26.08.1709.

872

Петр выехал из Киева позже, 15/26 августа, и с Гольцем встретился и обедал 24.08/04.09.1709.

873

В этот день, 27.09/08.10.1709, были не переговоры, а именно торжественная встреча и совместный въезд в Торунь. Собственно же переговоры начались на следующий день между министрами двух монархов, а еще через день, 29.09/10.10, их вели в резиденции короля уже и сами монархи. 30.09/11.10 они продолжились в резиденции царя. После чего было дано указание министрам завершить формальности и подготовить бумаги. Сам договор из трех трактатов был подписан в два этапа 9/20 и 10/21 октября [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 3, с. 198–199]. Петр покинул Торунь по воде, вместе с Августом, 10/21.10.1709.

874

Август плыл на одном корабле с Петром до 12/23 октября: «12‐го дня Король съ судна сошелъ и поѣхалъ сухимъ путемъ къ Саксонскому войску» [ПЖ—1709, 1854, с. 18].

875

Мариенвердер (Marienwerder) — ныне г. Квидзын (Kwidzyn) в Поморском воеводстве Польши.

876

В ту эпоху «короля Пруссии» не было. С 1701 г. был король в Пруссии; именно такое условие было поставлено императором для получения прусским герцогом (он же — бранденбургский курфюрст) королевского титула. Сама же Пруссия юридически не была королевством до 1772 г., когда в результате первого раздела Польши соединились герцогство Восточная Пруссия, имевшее короля на своей территории и находившееся в личной унии с Бранденбургским курфюршеством, и вассал Польши — «Королевская Пруссия», или «Польская Пруссия» (позднее провинция Западная Пруссия). Именно тогда «король в Пруссии» (in Preußen) превратился в «короля Пруссии» (von Preußen).

877

Анна Иоанновна (1693–1740), в 1730–1740 гг. — императрица всероссийская.

878

Фридрих III Вильгельм Кетлер (Friedrich Wilhelm Kettler; 1692–1711) — правящий герцог Курляндский и Семигальский в 1698–1711 гг., супруг будущей императрицы Анны Иоанновны.

879

Свадьба происходила на день позже, 31.10/11.11.1710. Новобрачных венчал не епископ, а архимандрит Новгородского Спасо-Варлаамиева Хутынского монастыря Феодосий Яновский. Всё происходило в полотняной церкви, поставленной в хоромах Меншикова. В 1712 г. Феодосий станет архимандритом будущей Александро-Невской лавры и лишь в 1721 г. будет хиротонисан в епископа (Новгородского и Великолуцкого) с возведением в сан архиепископа.

880

Фридрих Вильгельм умер в Кипени (Кипиной мызе) при возвращении из Петербурга в Курляндию после свадебных торжеств.

881

Мариенвердер Петр покинул на день раньше, 23.10/04.11.1709, и прибыл в Митаву 06/17.11.1709 [ПЖ—1709, 1854, с. 19–21].

882

Чин генералиссимуса Меншиков получил лишь в 1727 г., а тогда был генерал-фельдмаршалом, как это и пишет в своем переводе С. Писарев [Катифор, 1788, с. 320].

883

Какой-либо информации о наличии у А. Д. Меншикова этого чина ни в исследовательской, ни в справочной литературе не встречается. Нет А. Д. Меншикова и в списках генерал-адъютантов. Благодарим Е. В. Анисимова и Е. А. Андрееву, которые проводили поиск каждый со своей стороны. К тому же чин был введен лишь в 1711 г., и в 1709 г. его не мог иметь никто.

884

Нильс Стромберг (Nils Stromberg; 1646–1723) — шведский генерал-лейтенант (1703), генерал-губернатор Шведской Эстляндии (1706–1709), с 1709 г. — генерал-губернатор Лифляндии и начальник гарнизона Рижской крепости во время ее осады войсками Б. П. Шереметева в 1709–1710 гг.

885

Demosf. in Philip. — Прим. автора. «Врагов побеждают не словами, а оружием» (лат.) (Демосфен. Речь против Филиппа).

886

В войска Б. П. Шереметева в лагерь под Ригой Петр прибыл несколько раньше — 10/21.11.1709.

887

Бомбардировку города начал лично, согласно Походному журналу и первой редакции Гистории Свейской войны, — 12/23 ноября (дата кажется основательной), а по второй редакции, написанной значительно позже действительно 14/25 ноября, сам запалив первые три бомбы, одна из которых попала в кирху св. Петра во время службы [ПЖ–1709, 1854, с. 21–22; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 169, 325, 340].

888

Петр покинул лагерь под Ригой 15/26 ноября и, действительно, вначале поехал не в Москву, а в Петербург, куда и прибыл 23.11/04.12.1709.

889

Петр покинул Петербург 7/14 декабря, подьехал к Москве 11/22 декабря (но объехал ее и ночевал за Калужской заставой в усадьбе Г. И. Головкина), а на следующий день к ночи приехал в Коломенское, где ожидал гвардейские полки и готовил торжественный вход в Москву. 16/27 декабря перебрался в Замоскворечье и встал в слободе за Земляным городом. Собственно в Москву въехал неофициально 18/29 декабря, а торжественный вход с полками и триумф состоялись на следующий день, 19/30.12.1709 [ПЖ–1709, 1854, с. 23–24; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 169]. Как и в случае с осадой Риги, во второй редакции Гистории Свейской войны, даты, в данном случае триумфа, указаны ошибочно на два дня позже — 21 декабря 1709 г., что соответствует 01.01.1710 по н. ст. [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 325].

890

Петр выехал из Москвы в Петербург 17/28.02.1710.

891

Граф (1715) Андрей Артамонович Матвеев (1666–1728) — окольничий (1692), в 1699–1715 гг. постоянный представитель России за границей, один из первых русских мемуаристов, автор записок о дворе Людовика XIV.

892

Отзыв датируется апрелем 1708 г.

893

Ситуация развивалась следующим образом. 18/27 июля 1708 г. Матвеев имел отпускную аудиенцию у королевы Анны. Он оплатил свои долги местным купцам, но спорной оказалась часть из них в размере 50 ф. ст. — суммы по тем временам большой. В ценах 1698 г. это около 120 руб. (годовое жалованье мастера); на 1708 г. — больше. Купцы, прекрасно понимая, что, как только Матвеев покинет пределы страны, получить с него остаток долга окажется невозможным, не только потребовали его ареста, но и действовали сами. 21.07/01.08.1708 его карета была остановлена на улице приставами и он взят под стражу. По одной версии, его успели посадить в долговую тюрьму [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 328], по другой — Матвеев при аресте стал кричать, и «находившийся у Опернаго дома народ, остановив карету, освободил его» [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 126]. См. также: [Граф Андрей Артамонович Матвеев, 1887].

894

Матвееву в удовлетворение была предложена сумма в 1000 гиней (ок. 2640 руб. в ценах 1698 г.). Он отказался и покинул Лондон 30.07/10.08.1708 [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 126].

895

Чарльз Уитворт (Charles Whitworth; 1675–1725) — английский дипломат начала XVIII в., исполнявший в 1702–1721 гг. обязанности посла Англии, затем Великобритании в ряде европейских государств, автор мемуаров, барон.

896

Церемония «извинительной аудиенции» проходила 5/16 февраля 1710 г. [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 127; Юль, 2001, с. 130–134].

897

С. Писарев приводит пространный текст «речи, говоренной Посланником», а также «ответ от Великого ПЕТРА оному Посланнику данный» [Катифор, 1788, с. 327–329].

898

Дело Матвеева послужило поводом для окончательного закрепления в форме международного обычая посольского иммунитета.

899

Петр получил это известие в день выезда из Москвы, вечером 17/28.02.1710, во время свадьбы какого-то купца, где царь выполнял роль маршала [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 127; Юль, 2001].

900

Эльблонг (Elbing; польск. Elbląg) — ныне город в Варминьско-Мазурском воеводстве Польши.

901

По русским данным, гарнизон насчитывал около 900 чел. Суммарная численность убитых, раненых и сдавшихся в плен (72 + 2 + 881) с учетом 4 плененных на подступах составляла 959 чел. [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 329; Мегорский, 2012].

902

Рейхсграф (1716) Фридрих Гартвиг фон Ностиц (Friedrich Hartwig rigsgreve von Nostitz-Rieneck; 1660–1737) — датчанин по происхождению, военачальник датской, русской, венецианской и саксонской армий; генерал-майор (1707) армии Петра I, за взятие Эльбинга получил звание генерал-поручика (1710); закончил карьеру генералом от инфантерии Саксонии.

903

Город был взят 28.01/08.02.1710 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 329; ч. 2, с. 445; Мегорский, 2012].

904

Явная контаминация нескольких персонажей и событий. Во-первых, из церковных деятелей Петровской эпохи широко известен Феофилакт (в миру Федор Леонтьевич Лопатинский; 1670‐е–1741) — архиепископ Тверской и Кашинский, богослов и философ, профессор Московской славяно-греко-латинской академии, к Сибири отношения не имевший. Во-вторых, в 1710 г. Петр действительно «приказал крестить остяков и их „идолы огнем палить и капища разорять“, а „если кто остяки учинят противостоять сему указу и тем будет казнь смертная“» [Акимов, 2020, с. 491]. И, в-третьих, в это время митрополитом Сибирским (с 1702) был Филофей (в миру Рафаил Богуславович Лещинский; 1650–1727) — человек с именем похожим, к тому же, как и Феофилакт, воспитанник Киевской духовной академии. В 1711 г. он принял схиму под именем Феодора и именно в этом качестве занимался крещением остяков, а в 1717–1720 гг. опять управлял епархией.

905

Петр прибыл в Петербург 21.02/04.03.1710.

906

Смотр полков, направлявшихся под Выборг, происходил на о. Котлин; сам Петр ездил на остров для проведения этого смотра с 13/24 по 16/27 марта 1710 г.

907

Войска Ф. М. Апраксина с о. Котлина подошли к Выборгу по льду 21.03/01.04.1710; на следующий день подошла пехота под командованием генерал-майоров Романа Брюса и Вильгельма Бергольца. Бомбардировка города началась 1/12 апреля 1710 г.

908

Эскадра вице-адмирала Крюйса вышла из Петербурга 23.04/04.05.1710. Сам Петр вышел через два дня, 25.04/06.05.1710. Присоединился к флоту в качестве контр-адмирала; галерами командовал контр-адмирал (шаутбенахт) И. Ф. Боцис. Флот двинулся к Кроншлоту, оттуда — к Выборгу. От Выборга 14/25 мая Петр пошел к Кроншлоту и, затем, к Петербургу. Осада же продолжалась без него [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 331–335].

909

Дата дана Катифоро по ст. ст. Петр вернулся под Выборг 11/22 июня. Именно в этот день начались переговоры о капитуляции, завершившиеся 13/24 июня 1710 г., когда в крепость были введены два первых батальона русской армии. Сам Петр вошел в город на следующий день вместе с Преображенским полком.

910

Речь идет о шняве «Фалк» («Дефалк»), перевозившей письма от шведских военнопленных. Она вместе с командой была задержана у Гогланда [МИРФ, 1865, ч. 1, с. 187–192; ПиБ, 1956, т. 10, № 3833, с. 204–205, 631–632].

911

Князь Андрей Яковлевич Хилков (1676–1718) — резидент (представитель) Петра I при дворе Карла XII в Стокгольме.

912

Речь идет о шведском резиденте Томасе Книппере (Книпперкроне/Книперкроне; не позднее 1650‐х — 1715). В литературе в отношении его судьбы — путаница. Сам резидент Книппер был доставлен в Стокгольм в марте 1708 г., где и умер в 1715 г., так и не дождавшись своей семьи (жены с детьми), оставшейся заложниками в России [Козлов, 2011, с. 141, 193, 195, 376]. Со всей очевидностью это подтверждается письмом Петра Магнусу Стиернстроле от 21 июня (ст. ст.) 1710 г. [ПиБ, 1956, т. 10, № 3833, с. 204–205]. Однако есть статья, целиком посвященная самому Томасу Книпперу, где утверждается, что он с семьей получил свободу лишь в 1721 г. с заключением Ништадтского мира и что он умер в 1724 г. [Ефимов, 2001]. Совершенно очевидно, что речь идет о разных людях и, по всей видимости, отца объединили с его сыном, тоже Томасом, который оставался в России до 1721 г., в то время как кн. А. Я. Хилков так и умер в плену.

913

На 1703 г. из этих купцов 33 чел. умерло от непосильного труда и побоев и более 80 были больны (по другим сведениям, 32 и более 60 чел. соответственно) [Козлов, 2011, с. 134–135].

914

Апраксин лишь передавал указ Петра. Объявление коменданту Выборга полковнику Магнусу Стиернстроле от 21 июня (ст. ст.) 1710 г. и письмо ему же от Петра того же числа с изложением этой позиции см.: [ПиБ, 1956, т. 10, № 3833, с. 204–205, 631–632].

915

О двух осадах — в 1706 и 1710 гг. и о взятии Выборга в 1710 г. см.: [Северная война, 2010; Славнитский, 2018, с. 159–183; Страницы выборгской истории, 2004, с. 170–220; Шкваров, 2006, с. 74–76]. См. также: [Мегорский, 2018].

916

Рига капитулировала чуть позже — 4/15 июля 1710 г.

917

«Князь апостолов» — традиционный итальянский эпитет апостола Петра, соответствующий русскому эпитету «первоверховный».

918

Редукция (швед. Reduktion) — в данном случае процесс возвращения государству (шведской короне) земель, ранее переданных во владение шведскому дворянству. В Прибалтике, относительно недавно захваченной шведами, ситуация была несколько иной: там под редукцию попали и земли остзейского дворянства, к шведской короне ранее не имевшие никакого отношения. Как результат, часть местного дворянства не поддерживала Швецию в ходе Северной войны и легко сменила подданство на российское.

919

В плен сдались 5132 чел., из которых 2905 были ренены или больны.

920

В те годы в армию включали лифляндцев, но не жителей других шведских провинций. — Коммент. Е. В. Анисимова.

921

Русская армия захватила 561 пушку, 66 мортир, 7 гаубиц, итого 634 орудия.

922

В мае 1710 г. в Ригу пришла чума. Она унесла, по разным оценкам, от 60 до 80 тыс. чел., в том числе 10 тыс. солдат осадного корпуса.

923

В 1205–1893 — Дюнамюнде/Динамюнде (Dünamünde), в 1893–1917 — Усть-Двинск, затем Даугрива (Даугривская крепость; Daugavgrīva). Ныне — в составе Риги. С. Писарев называет крепость Динаменд [Катифор, 1788, с. 336].

924

Капитулировала 08/19.08.1710 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 358].

925

В 1251–1263 — Пероне; затем — Пернау (Pernau). Крепость капитулировала 15/26.08.1710 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 359]. Была переименована в Пернов (так и в переводе С. Писарева [Катифор, 1788, с. 336]), а в 1919 — в Пярну (Pärnu). Ныне портовый и курортный город на юго-западе Эстонии.

926

В 1295–1611 — Корела (параллельно, на шведском — Кексгольм); в 1580–1595 и 1611–1918 — Кексгольм; в 1918–1940 — Кякисалми, наряду с Кексгольмом; 1940–1941 — Кексгольм; 1941–1944 — Кякисалми, 1944–1948 — Кексгольм; с 1948 — Приозерск.

927

Капитулировала 08/19.09.1710 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 360–361].

928

Ревель капитулировал на день раньше, 29.09/10.10.1710 [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 3, с. 69; Он же, 1902, ч. 4, с. 211; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 363].

929

Жалованные грамоты г. Риге и лифляндскому дворянству, данные Петром 30 сентября (ст. ст.) 1710 г. [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 3, с. 69–70; Он же, 1902, ч. 4, с. 211; ПиБ, 1956, т. 10, № 4020–4021, с. 354–356; ПСЗ, т. 4, № 2301–2302 от 30.09.1710, с. 575–577].

930

Любопытное замечание. Через две недели после Полтавской битвы, 11–13 июля (ст. ст.) 1709 г., Петр дал указ об учреждении на поле боя мужского монастыря с двумя церквями: верхней каменной, во имя святых апостолов Петра и Павла, и нижней — Сампсоновской, во имя Сампсона Странноприимца [ПиБ, 1950, т. 9, № 3308, с. 284–285; ПСЗ, т. 4, № 2236 от июля 1709 г., с. 461–462]. Однако указ до середины XIX в. так и не был воплощен в жизнь. Но раз Катифоро его описал (просто не знал, что указ не был исполнен), то в сочинениях, которыми он пользовался, указ должен был быть процитирован, а значит, был достаточно широко известен.

931

Бендеры, или Бендерская крепость (тур. Bender Kalesi), — пограничная османская крепость на правом берегу р. Днестр, построенная в черте молдавского г. Тигина в 1538 г., после завоевания Молдавии Османской империей. Во второй половине XVI — начале XIX в. являлась административным центром Бендерского санджака в составе Очаковского (Силистрийского) эйялета [EoI, 1986, vol. 1, p. 1166–1167; Аствацатуров, 2007; Красножон, 2011; Середа, 2009, с. 60–61]. В наши дни — г. Бендеры в непризнанной Приднестровской Молдавской Республике. Во время пребывания на территории Очаковского (Силистрийского) эйялета Османской империи с августа 1709 по февраль 1713 г. шведский король Карл XII проживал не в самой Бендерской крепости, а в отдельном лагере, построенном в ее окрестностях. После затопления лагеря в результате разлива Днестра в августе 1711 г. он перенес его в с. Варницы. Новый лагерь современники образно называли Новым Стокгольмом или Карлополем. В Бендерской крепости король находился лишь в течение трех-четырех дней в феврале 1713 г., когда лечился после ранений, полученных в ходе калабалыка [Kurat, 1943; Sevinç, 2014; Григорьев, 2006, с. 378–423; Цвиркун, 2014, с. 74; Он же, 2017, р. 79–80]. — Прим. П. А. Авакова.

932

Со времени бегства шведского короля Карла XII на территорию Османской империи в 1709 г. и к моменту начала ее войны с Россией в 1710 г. Францию при султанском дворе представляли: маркиз Шарль де Ферриоль (Charles de Ferriol, marquis d’ Argental; 1652–1722), который был послом с декабря 1699 г., и сменивший его в мае 1710 г. граф Пьер Пюшо Дезальер (Pierre Puchot, comte des Alleurs; 1643–1725). Последний особенно преуспел в интригах с целью спровоцировать Порту на объявление войны России. — Прим. П. А. Авакова.

933

Крымский хан Девлет-Гирей II (крымско-тат. Devlet Geray; 1648–1718/9), правивший Крымским ханством в 1699–1702 и 1709–1713 гг. Дважды назначался и дважды смещался османскими султанами Мустафой II и Ахмедом III. Умер в ссылке в г. Визе, в Османской Румелии [Гайворонский, 2003, с. 64–65; Смирнов, 2005, т. 1, с. 467–490; т. 2, с. 18–26]. В историографии с ним иногда ошибочно отождествляют его двоюродного дядю хана Кара Девлет-Гирея III, правившего в 1716–1717 гг. — Прим. П. А. Авакова.

934

Петр Андреевич Толстой (1645–1729) — российский государственный деятель, дипломат. Стольник (1672), тайный советник (1710), действительный тайный советник (1718), граф (1724). С 1682 г. ближний стольник царя Ивана Алексеевича, затем — царя Петра I, в 1693–1695 гг. воевода Великого Устюга, в 1702–1710 гг. — чрезвычайный и полномочный посол в Османской империи. В 1717–1722 гг. — президент Коммерц-коллегии. В 1718–1726 гг. — руководитель временной розыскной канцелярии, преобразованной в Тайную канцелярию. В 1718–1726 гг. — сенатор, с 1726 г. — член Верховного тайного совета. В 1727 г. арестован и приговорен к смертной казни, которая была заменена заключением в Соловецком монастыре.

935

Султанский Диван, или Диван-и Хумаюн (осм. Dîvân-ı Hümâyun — Совет султана), — высший законосовещательный орган власти в Османской империи, государственный совет под председательством великого визиря, издававший указы от имени султана. К XVIII в. потерял прежнее значение в системе центрального управления [EoI, 1991, vol. 2, p. 337–339; ИОГ, 2006, с. 120–125, 128, 163–164]. — Прим. П. А. Авакова.

936

Чорлулу Дамат Али-паша (тур. Çorlulu Damat Ali Paşa; ок. 1670–1711) — государственный деятель Османской империи албанского происхождения, великий визирь в 1706–1710 гг. Был сослан султаном Ахмедом III на о. Лесбос и там обезглавлен [EoI, 1986, vol. 1, р. 394; Tektaş, 2002, s. 347–350]. — Прим. П. А. Авакова.

937

Кёпрюлюзаде Дамат Нуман-паша (тур. Köprülüzade Damat Numan Paşa, ок. 1670–1719) — государственный деятель Османской империи, великий визирь с 16 июня по 17 августа 1710 г. Пятый и последний великий визирь из рода Кёпрюлю. Санджакбей санджаков Ханья (Канеа) и Кандия (Ираклион) на острове Крит в 1710–1714 гг., бейлербей Боснийского эйялета с 1714 г., бейлербей Критского эйялета с 1718 г. [EoI, 1986, vol. 5, p. 262–263; Tektaş, 2002, s. 351–352]. — Прим. П. А. Авакова.

938

Негропонт (итал. Negroponte — Черный мост, от искаж. греч. Νεὔριπον), здесь — европейское название города и острова Агрибоза (осм. Eğriboz, от греч. Εὔριπος, вульг. Εγριπος), являвшегося санджаком Османской империи. Греческое название города и острова — соответственно Халкида и Эвбея. До османского завоевания 1470 г. остров принадлежал Венецианской республике. Итальянское и османское названия города и острова происходят от греческого наименования Эврипова пролива [EoI, 1991, vol. 2, p. 691]. — Прим. П. А. Авакова.

939

В действительности 17/28 июля 1710 г. [ПиБ, 1956, т. 10, № 3878, с. 233–236].

940

Балтаджи Мехмед-паша (Baltacı Mehmed Paşa; 1662–1712) — государственный и военный деятель Османской империи, великий визирь в 1704–1706 и 1710–1711 гг. В декабре 1711 г. смещен, заточен в крепость на о. Лесбос, в 1712 г. сослан на о. Лемнос [Tektaş, 2002, s. 340–346]. — Прим. П. А. Авакова.

941

Судя по всему, историю о затеянном П. А. Толстым споре с французским послом о преимущественном праве автор излагает по запискам Виллема Тейльса (нидерл. Willem Theyls; ок. 1640–1725), переводчика нидерландского посольства в Константинополе в 1668–1725 гг. [Theyls, 1722, p. 5–7]; в русском переводе: [Тейльс, 1798, с. 6–8]. Описанный случай произошел вскоре после назначения великим визирем Балтаджи Мехмеда-паши в августе 1710 г. Посол Священной Римской империи германской нации при османском дворе барон Йохан Михаэль фон Тальман объяснял отказ П. А. Толстого от аудиенции у нового великого визиря тем, «что Москва публично притязает здесь на императорское достоинство и пытается заполучить его» [Тальман, 1977, № 18, с. 78]. — Прим. П. А. Авакова.

942

Семибашенный замок, или Едикуле (Yedikule), — каменная крепость в Константинополе, служившая тюрьмой для политических противников султана, в том числе послов воевавших с Османской империей держав. Позднее — музей. — Прим. П. А. Авакова.

943

С. Писарев делает следующий комментарий: «Муфтий, главная Турецкого Духовенства Особа, как бы у Римлян Папа, а у нас Патриарх» [Катифор, 1788, с. 344].

944

Зуль-када (араб. zülka‘de, zilki‘de — оседлый) — одиннадцатый месяц мусульманского лунного календаря, отсчитываемого от хиджры (переселения пророка Мухаммеда из Мекки в Медину) и также называемого хиджрой. Название связано с прекращением кочевания в этом месяце. В 1122 г. хиджры зуль-када приходился на 21 декабря 1710 г. — 19 января 1711 г. (н. ст.). — Прим. П. А. Авакова.

945

Манифест (хатт-и-шериф) султана Ахмеда III об объявлении войны России был оформлен и сразу оглашен в Константинополе в день принятия соответствующего решения Диваном — 8/19 ноября 1710 г. (28 рамадана 1122 г. по хиджре). На следующий день, 9/20 ноября, манифест разослали бейлербеям для обнародования в эйялетах Османской империи [Тальман, 1977, № 19, с. 81–82; ПиБ, 1962, т. 11, вып. 1, с. 351–352]. Указанная Катифоро ошибочная датировка взята у Тейльса [Тейльс, 1798, с. 16]. — Прим. П. А. Авакова.

946

Адрианополь (греч. Αδριανούπολη; тур. Edirne) — международное название г. Эдирне во Фракии, центра одноименного санджака в Румелийском эйялете Османской империи в XVI — первой четверти XIX в. Город основан римским императором Адрианом в 125 г. и назван в его честь. Со времени захвата османами около 1361 г. и до взятия Константинополя в 1453 г. был второй (после г. Бурса) столицей Османского государства. После образования империи служил местом сбора османской армии во время военных походов в Европу. В XVII — начале XVIII в. являлся резиденцией султанов и фактически второй столицей империи, особенно в правление Ахмеда II (1691–1695) и Мустафы II (1695–1703). Ныне — г. Эдирне, центр одноименного ила Турецкой Республики [EoI, 1991, vol. 2, p. 683–686]. — Прим. П. А. Авакова.

947

С. Писарев вместо р. Дунай, как у Катифоро, в своем переводе указывает р. Днестр [Катифор, 1788, с. 345], но чтобы добраться до Днестра, туркам надо было прежде форсировать Дунай, и остановить переправу османских войск Петр предполагал именно на Дунае, — таким образом, исправление переводчика ошибочно.

948

Калга-султан, или калга (крымско-тат. qalğay), — титул второго по значению лица в династической иерархии Гиреев. Это ближайший родственник правящего крымского хана — его старший сын или младший брат, иногда двоюродный. Заместитель хана и отчасти его соправитель, исполнявший обязанности регента ханства в период после смерти хана и до прибытия его преемника, назначенного османским султаном [EoI, 1997, vol. 4, p. 499–500]. Распространенное в историографии представление о калге как о наследнике хана неточно, поскольку крымская монархия не была наследственной. — Прим. П. А. Авакова.

949

В начале 1711 г., перед выступлением с войском из Крыма на соединение с османской армией, хан Девлет-Гирей II назначил калгой своего старшего сына Бахты-Гирея и поручил ему оборону полуострова [Абдулгаффар, 2018, с. 135]. Таким образом, калга не участвовал в кампании 1711 г. (не следует путать его с братом Батыр-Гиреем). Вероятно, Катифоро, как и многие другие авторы, ошибочно считал калгой другого ханского сына — Мехмед-Гирея, возглавлявшего поход ногайской Буджакской орды на Правобережную Украину. Под его началом тогда находилось около 40 тыс. ногайцев [Санин, 2000, с. 79–80; Артамонов, 2019, с. 72, 73, 75–78]. — Прим. П. А. Авакова.

950

Юзеф Потоцкий (Józef Potocki; 1673–1751) — военный и государственный деятель Речи Посполитой: староста галицкий в 1687–1717 гг., лежайский с 1694 г., червоногородский и снятинский с 1706 г., коломийский и варшавский с 1717 г., болемовский в 1751 г., воевода киевский в 1702–1744 гг., познаньский в 1744–1748 гг., великий гетман коронный в 1735–1751 гг., каштелян краковский в 1748–1751 гг. Участник Северной войны 1700–1721 гг., Русско-турецкой войны 1710–1713 гг. и Войны за польское наследство 1733–1735 гг. Будучи приверженцем потерявшего трон польского короля Станислава Лещинского, в 1709–1714 гг. скрывался в Молдавии и активно интриговал против России при Османском дворе. В 1711 г. действовал со своим отрядом на Правобережной Украине совместно с крымским ханом Девлет-Гиреем II [Link-Lenczowski, 1984–1985; Konopczyński, 2003, s. 517, 519–522, 543, 550, 553, 555, 560, 562–556, 576, 618]. — Прим. П. А. Авакова.

951

Изюм — русская пограничная крепость и полковой город казачьего Изюмского полка в 1688–1765 гг. на Слободской Украине. Основан в 1681 г. на правом берегу р. Северский Донец, при впадении в нее речек Изюм и Изюмец (ныне — Сухой Изюмец), близ Изюмского брода и Изюмского шляха, от которых получил свое название [Загоровский, 1980, с. 180–181, 208–212; Иванюк, 2011]. Ныне Изюм — административный центр Изюмского района Харьковской области Украины. — Прим. П. А. Авакова.

952

Белая Церковь (Юрьев, основан в 1032 г.) — город-крепость на р. Рось в 80 верстах от Киева, тогда на территории Речи Посполитой. В 1708–1711 гг. контролировалась русской армией.

953

Михаил Михайлович Голицын-младший, князь (1675–1730) — генерал-поручик (1708), генерал-аншеф (1714), генерал-фельдмаршал (1725).

954

Капудан-паша, или каптан-и-дерья (тур. kapudan paşa, осм. kaptan-ı deryâ), — командующий военно-морским флотом Османской империи [EoI, 1997, vol. 4, p. 571–572; ИОГ, 2006, с. 316]. — Прим. П. А. Авакова.

955

Автор ошибается, имея в виду, вероятно, известного османского флотоводца Джаным Ходжу Мехмеда-пашу (Canım Hoca Mehmed Paşa), который занимал должность капудана-паши четыре раза в 1714–1717, 1731, 1731–1732, 1733–1736 гг., но не ранее [Aydın, 2016]. В 1711 г. на этом посту находился другой Мехмед-паша (Mehmed Paşa). — Прим. П. А. Авакова.

956

Топчубаши (тур. topçubaşı — глава топчу (пушкарей), от top — ядро) — командующий артиллерийским корпусом Османской империи [ИОГ, 2006, с. 294–296; EoI, 2000, vol. 10, p. 564]. — Прим. П. А. Авакова. С. Писарев называет его «генералом пушкарским» [Катифор, 1788, с. 347].

957

Сераскир (осм. Serasker, от перс. ser — глава, предводитель, и араб. asker — воин) — титул командующего войсками в Османской империи до конца первой четверти XIX в., когда термин стал означать конкретную должность. Вероятно, под бендерским сераскиром здесь подразумевается бейлербей Очаковского (Силистрийского) эйялета визирь Хаджи Юсуф-паша (тур. Hacı Yusuf Paşa), резиденция которого располагалась в Бендерах. В ноябре 1710 г. в результате интриг крымского хана Девлет-Гирея II он был отставлен, а на его место из Софии перевели румелийского бейлербея Кара Мехмеда-пашу (тур. Kara Mehmed Paşa). По одним данным, Юсуфа-пашу заточили в крепости Кинбурн, по другим — перевели в Трабзон [Тальман, 1977, № 18, с. 78; № 19, с. 86; ПиБ, 1956, т. 10, с. 769, 771; Смирнов, 2005, т. 2, с. 20–32; Kılıç, 1997, s. 88, 102; Sevinç, 2014, p. 140–142]. — Прим. П. А. Авакова.

958

П. А. Толстой располагал сведениями, что Хаджи Юсуфа-пашу сместили, «прирекши ему вину, что имел частую корреспонденцию с московскими» [ПиБ, 1956, т. 10, с. 769]. — Прим. П. А. Авакова.

959

Правители Молдавии и Валахии c XIV в. имели равнозначные титулы господаря и воеводы, монархический статус которых формально соответствовал княжескому. Существенное отличие заключалось в том, что со времен подчинения Османской империи в XV в. молдавская и валашская монархии перестали быть наследственными. В Валахии термин «господарь» использовался только в качестве обращения и официальным титулом правителя не являлся. — Прим. П. А. Авакова.

960

Константин Брынковяну (Constantin Brâncoveanu; 1654–1714) — валашский государственный деятель, великий логофет (канцлер) в 1678–1688 гг., воевода (господарь) Валахии в 1688–1714 гг. С 1697 г. тайно сотрудничал с русским двором, но во время Прутского похода 1711 г. занял выжидательную позицию. Был обвинен в измене, смещен с престола султаном Ахмедом III и замучен в Константинополе, за что Румынская Православная Церковь в 1992 г. причислила его к лику мучеников [Семенова, 2006, с. 253–298]. — Прим. П. А. Авакова.

961

Дмитрий Константинович Кантемир (Dimitrie Cantemir; 1673–1723) — молдавский и российский государственный деятель, историк, этнограф, географ, лингвист, писатель, музыкант. Господарь (воевода) Молдавии с марта по апрель 1693 г. и в 1710–1711 гг. 13/24 апреля 1711 г. заключил в Луцке договор с Петром I о переходе Молдавии под протекторат России.

962

Григорий (Георгий) Поликала (итал. Giorgio Policala; греч. Γρηγόρι Πολικάλα) — врач греческого происхождения, подданный Венецианской республики, католик. Выпускник Падуанского университета. В 1704–1710 гг. служил врачом при русском посольстве в Константинополе, в 1711–1725 гг. — в России, был лейб-медиком императрицы Екатерины I. В 1721 г. в качестве гонца совершил дипломатическую поездку в Константинополь для оповещения османского двора о заключении Ништадтского мира между Россией и Швецией. См. о нем: [Ястребов, 2018, с. 151–152, 172, 343–361].

963

Кефалония (Kεφαλληνία) — наибольший из Ионических островов. С конца XV и до конца XVIII в. находился под властью Венецианской республики.

964

Поспешный отъезд Поликалы из Константинополя в конце 1710 г., судя по всему, был связан с его участием в организованной П. А. Толстым неудачной попытке отравления Ю. Потоцкого, подстрекавшего великого визиря к разрыву мира с Россией и Речью Посполитой [Кулинич, 2019, с. 77–78]. — Прим. П. А. Авакова.

965

Флавий Валерий Аврелий Константин, или Константин I Великий (Flavius Valerius Aurelius Constantinus, 272–337), — римский император в 306–337 гг. Похоронен в Константинополе, в храме Святых Апостолов, который был снесен османами в 1461 г., после чего на его месте построили мечеть Фатиха (Завоевателя). Могила Константина не сохранилась.

966

С. Писарев в своем переводе ставит «русый народ», в комментарии изводя отсюда происхождение слов «Русь» и «русский» в пику «нынешнему словопроизводству России и россиян якобы <…> от рассеяния» [Катифор, 178, с. 348].

967

Ахмед III (тур. Üçüncü Ahmet; 1673–1736) — султан Османской империи в 1703–1730 гг. Занял престол в результате свержения своего брата Мустафы II и сам был свергнут. Умер в заключении [EoI, 1986, vol. 1, p. 268–271]. — Прим. П. А. Авакова.

968

Согласно С. Елагину, турецкий флот в июне — июле 1711 г., двигавшийся к Таганрогу, состоял из 18 кораблей, 14 галер и множества мелких судов [Елагин, 1864, с. 236].

969

Катифоро сильно преувеличивает судостроительную деятельность для Азовского флота. Еще летом 1709 г. Козенцу было указано заложить два корабля по 48 пушек, а Наю — один в 48 пушек, и один «однопалубный» в 26 пушек. Однако ни один из трех 48-пушечных кораблей в лету 1711 г. еще не был готов к спуску. Ни о каких 86-пушечных кораблях речь не шла, а четыре 80-пушечных корабля весной 1711 г. пришлось разобрать. В компании 1711 г. могли принять участие из спущенных ранее два 70-пушечных корабля, четыре — 60-пушечных, 9, имевших от 44 до 50 пушек, 4 фрегата (30–36 пушек), 3 шнявы (от 12 до 16 пушек), 4 брандера, 3 бомбардирских корабля, 3 галеры, 100 казацких судов [История отечественного судостроения, 1994, с. 81; Елагин, 1864, с. 231; Он же, 1864, Прилож., ч. 2, с. 106–107].

970

Послом Англии, затем Великобритании при османском дворе в 1701–1715 гг. был сэр Роберт Саттон (Robert Sutton; 1671–1746); послом Нидерландов в 1688–1725 гг. — граф Якоб Кольер (Jacobus Colyer, 1657–1725). — Прим. П. А. Авакова.

971

Джеймс Бавингтон Джеффрис (James Bavington Jeff(e)reys, 1679/80–1739), капитан английской армии ирландско-шотландского происхождения. Участвовал в Русском походе шведской армии 1708–1709 гг. в качестве волонтера. Британский резидент при ставке Карла XII под Бендерами в 1711–1713 гг. [Игина, 2010].

972

Сороки (молд. Soroca, от sarac — злополучный, бедняга) — город в Молдавии на правом берегу р. Днестр, основан на рубеже XV–XVI вв. как пограничная крепость. Во второй четверти XVI в. ее перестроили в камне [Войцеховский, 1965]. Во время Прутского похода Петра I 1711 г. служил одним из опорных пунктов русской армии. Ныне — центр Сорокинского района в Молдавской Республике.

973

Кантемир прибыл 06/17.06.1711 [ПиБ, 1964, т. 11–2, № 4620, с. 32] с отрядом в 6 тыс. чел.

974

Яссы (Iași), основаны в начале XV в., столица Молдавии (1565–1862), ныне — центр Ясского жудеца в Румынии.

975

Сипахи (осм. sipâhî, от перс. sepäh — всадник) — воины тяжелой кавалерии Османской империи XV–XVIII вв. Разделялись на ленных, наделенных земельными владениями (тимарами, зиаметами), и регулярных, получавших денежное жалованье. Первые являлись классом османских феодалов и составляли провинциальное конное ополчение, вторые были отборной частью регулярного кавалерийского корпуса, комплектовавшейся из воинов регулярной пехоты [EoI, 1997, vol. 9, p. 656–657; ИОГ, 2006, с. 301, 303–305]. — Прим. П. А. Авакова. С. Писарев здесь (и далее) употребляет родственное слово «спаг» [Катифор, 1788, с. 351], которое позднее закрепилось за легкой туземной кавалерией, входившей в состав французской армии.

976

Лебрехт Готтфрид Янус фон Эберштедт (Lebrecht Gottfried Jahnus von Eberstädt; 1660–1718) — военачальник, служил в армиях маркграфства Бранденбург-Ансбах, Священной Римской империи, России (в 1708–1712 гг., генерал от кавалерии) и курфюршества Саксония (с 1712, тем же чином), губернатор Дрездена в 1712–1718 гг. Распространенное в историографии мнение о том, что он имел чин генерал-фельдмаршала-лейтенанта в русской армии, ошибочно — в этом чине он служил в армии Франконского округа Священной Римской империи до переезда в Россию [Willax, 2003; ПиБ, 1946, т. 7–2, с. 761, 763]. — Прим. П. А. Авакова.

977

Даты по ст. ст.

978

Станислав Понятовский (Stanisław Poniatowski; 1676–1762) — государственный и военный деятель Речи Посполитой, дипломат. Подстолий великий литовский (1722), подскарбий великий литовский (с 1722), региментарь генеральный войска коронного (1728), воевода мазовецкий (с 1731), каштелян краковский (с 1752). Генерал-майор шведской армии (ок. 1708), генерал-лейтенант войск литовских (1724). Участник Великой турецкой войны 1683–1699 гг. и Северной войны 1700–1721 гг. В 1708–1718 гг. — резидент польского короля Станислава Лещинского при шведском короле Карле XII. В 1710–1713 гг. был доверенным лицом последнего при османском дворе. В 1719 г. перешел на сторону правящего польского короля Августа II, но после его смерти в 1733 г. опять переметнулся к С. Лещинскому, вновь ставшему кандидатом на престол [Kantecki, 1880; Link-Lenczowski, 1983]. — Прим. П. А. Авакова.

979

Екатерина Алексеевна (Марта Скавронская?; 1685(86?)–1727) — вторая супруга Петра I (тайное венчание — в марте 1711; свадьба — в феврале 1712); его фаворитка примерно с 1703 г. В 1724 г. коронована как императрица, в 1725 г. заняла российский престол. Во время сражения на р. Прут в июле 1711 г. находилась на седьмом месяце беременности. Год рождения Екатерины точно не ясен. В литературе встречаются данные от 1683 до 1686 г. Однако из письма Петра к Екатерине от 14.08.1712 (ст. ст.) ясно следует, что на тот момент ей было 27 лет. Тогда она родилась, скорее всего, в 1685 или 1686 гг. [ПиБ, 1977, т. 12–2, № 5425, с. 54, 336]. О Екатерине I см.: [Андреев, 1869; Анисимов, 1998, с. 9–66; Он же, 2008, с. 31–50; Буганов, 1994; Валишевский, 1989, с. 11–62; Васильева, 1999, с. 76–113; Грот, 1877, с. 7–32; Курукин, 2012, с. 137–162; Лурье, 1968; Павленко, 2004; Пчелов, 2020, с. 17–23, 33–38; Семевский, 1990/1994; Memoires du regne de Catherine, 1728; Russie au XVIIIe siècle…, 1863, p. 163–264; Yanov, 1978].

980

Речь идет о пасторе Йохане Эрнсте Глюке (Johann Ernst Glück; 1652–1705), настоятеле одной из лютеранской церквей в Мариенбурге, богослове, педагоге, поэте и переводчике. Попав в плен, был увезен в Москву, где в 1703 г. создал первую в России гимназию и руководил ею.

981

Рассказ Катифоро о происхождении и ранних годах Екатерины С. Писарев сократил до фразы: «Сия есть достодивная жена, которая, произшедши от рода Скавронских, знатного Лифляндского Шляхетства, достигла быть Самодержавною Императрицею Всероссийскою!» [Катифор, 1788, с. 353].

982

Известен с 1284 г. как Олыста/Волысть; после 1342 и до 1917, а также в 1941–1944 — Мариенбург (Marienburg — город (Девы) Марии); в 1917–1941 и с 1944 — Алуксне (Alūksne) — город в Лифляндии. В 1702 г. взят русской армией под командованием генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева. Ныне — административный центр Алуксненского края в Латвии.

983

Родион Христианович Боур (Rudolf Felix Bauer; 1667–1717) — выходец из герцогства Шлезвиг-Гольштейн. Генерал-майор (1705), генерал-поручик (1706), генерал от кавалерии (1717) русской службы. Участник Северной войны 1700–1721 гг. В 1717 г. командовал дивизией на Украине.

984

В отечественной историографии более популярна версия о том, что будущая Екатерина I после пленения осталась у графа Б. П. Шереметева и к Меншикову попала уже от него.

985

Царица Евдокия Федоровна была отправлена в монастырь в сентябре/октябре 1698 г., т. е. не за 10, а за 5 лет до появления Марты/Екатерины в поле зрения Петра.

986

Tacit. Annal. lib. 3. — Прим. автора. «Фатум и судьба определяет, как и всё остальное, расположение властителей к одним и неприязнь к другим» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3).

987

У Тацита в «Анналах», кн. 4, параграф 20 есть схожая фраза: «Unde dubitare cogor fato et sorte nascendi, ut cetera, ita principum inclinatio in hos, offensio in illos» — «Это побуждает меня задуматься, определяется ли, как во всем прочем, благосклонность властителей к одним и их недовольство другими волею судьбы и предназначенным от рождения жребием» (лат.). В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 124].

988

Tacit. Annal. lib. 6. — Прим. автора. «Дабы почетной смертью избавиться от унижения рабства» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 6).

989

Фраза присутствует у Тацита в «Анналах», кн. 12, параграф 51, в рассказе о Радамисте, зарубившем мечом свою жену Зенобию при угрозе плена: «…orare ut morte honesta contumeliis captivitatis eximeretur» — «…стала молить, подарив честную смерть, избавить от надругательств плена» (лат.). В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 216].

990

Петр Павлович Шафиров (1673–1739) — еврейского происхождения, барон (1710); тайный секретарь Посольского приказа с 1703 г., вице-канцлер (подканцлер) в 1709–1721 гг., вице-президент Коллегии иностранных дел (1717–1723), сенатор (1718–1723). В 1723 г. осужден, лишен чинов и титула, сослан в Нижний Новгород. После помилования императрицей Екатериной I: президент Коммерц-коллегии (1725–1727, 1732–1736), сенатор с 1733 г. Представлял Россию в ранге полномочного министра в Османской империи в 1711–1714 гг., на переговорах с иранскими послами в 1731–1732 гг. и на Немировском конгрессе 1737 г.

991

Tacit. hist. lib. 1. — Прим. автора. «Давать нужные советы государю — задача трудная» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 15).

992

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 124].

993

Кахья (осм. kâhya, букв. — управляющий), здесь — помощник великого визиря. Речь идет об Османе-аге, участнике русско-турецких переговоров о мире у р. Прут. В декабре 1711 г. был казнен [Артамонов, 2019, с. 162, 168, 180–181, 190, 197, 199, 207, 209, 271]. — Прим. П. А. Авакова.

994

О роли Екатерины в заключении Прутского мирного договора, в том числе в подкупе великого визиря и его сотрудников, в историографии до сих пор идут споры.

995

Михаил Борисович Шереметев (1672–1714), граф (1706), стольник (1686), полковник (1706), генерал-майор (1711). В Прутском походе 1711 г. командовал Астраханским пехотным полком.

996

Официально договор датируется 12/23 июля 1711 г. Текст см.: [ПСЗ, т. 4, № 2398, с. 714–716]. После этой фразы С. Писарев сделал обширную вставку с описанием тех же событий, со следующим предуведомлением: «Ведомость другая о том же произшедшем при Пруте сражении, по описанию оного историка, который описал Житие Императрицы Екатерины Алексеевны» [Катифор, 1788, с. 356–363]. Скорее всего, С. Писарев читал том Нестесураного (Rousset), посвященный Екатерине (с 1728 по 1742 г. переиздававшийся не менее пяти раз): «Memoires du regne de Catherine, Imperatrice et Souveraine de toute la Russie…»

997

Савва Лукич Владиславич по прозвищу Рагузинский (Сава Владиславић; ок. 1668–1738), граф — серб из Рагузской (Дубровницкой) республики, коммерсант, русский торговый агент, дипломат и разведчик.

998

Сомнительное и, скорее всего неверное утверждение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

999

Нападения татар действительно были, и турки им препятствовали [Пушкин, 1949, с. 461, 465–466].

1000

Торгау находился не в Польше, а в Саксонии, однако курфюрст Саксонии был польским королем.

1001

Кристиана Эбергардина Бранденбург-Байрейтская (Christiane Eberhardine von Brandenburg-Bayreuth; 1671–1727) — курфюрстина Саксонская с 1694 г., титулярная королева Польская и великая княгиня Литовская с 1697 г. Супруга саксонского курфюрста Фридриха-Августа I (1693).

1002

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская (Charlotte Christine Sophie von Braunschweig-Wolfenbüttel; 1694–1715).

1003

Людвиг Рудольф Брауншвейг-Вольфенбюттельский (Ludwig Rudolf von Braunschweig-Wolfenbüttel; 1671–1735) — правитель графства (с 1707 — княжества) Бланкенбург, герцог Брауншвейг-Вольфенбюттеля с 1731 г., из дома Вельфов.

1004

Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская (Elisabeth Christine von Braunschweig-Wolfenbüttel; 1691–1750) — супруга императора Карла VI и титулярная императрица Священной Римской империи.

1005

Карл VI (1685–1740) — император Священной Римской империи германской нации с 1711 г., последний представитель династии Габсбургов по прямой мужской линии.

1006

Н. ст.

1007

Петр и Екатерина прибыли в Ригу 18/29 ноября 1711 г.

1008

Петр, наоборот, ставил дополнительные условия. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1009

Имеется в виду, что Петр был не прочь стать имперским князем.

1010

Легендарное утверждение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1011

Ага Юсуф-паша (тур. Ağa Yusuf Paşa; ум. 1713) — абхазского происхождения, командующий янычарским корпусом в Прутском походе 1711 г., великий визирь Османской империи в 1711–1712 гг. Сослан султаном Ахмедом III на о. Родос и там казнен [Kurat, 1943, s. 550–606; Tektaş, 2002, s. 353]. — Прим. П. А. Авакова.

1012

Истинная причина смещения — неотдача Азова и действия Петра в Польше, нарушавшие договор. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1013

Описка в названии месяца. П. П. Шафиров и М. Б. Шереметев при поддержке английского и голландского послов перезаключили мир с Османской империей на 25 лет 5/16 апреля (а не 5 августа) 1712 г. [Крылова, 1941, с. 273; Крылова, 1966, с. 441; Соловьёв, 1993, кн. 8, с. 383]. См. также: [Базарова, 2015].

1014

Большой пожар в Москве близ Белого города был 13/24.05.1712.

1015

Информации об этом в литературе не встречается. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1016

Штеттин (Stettin) — город в Западной Померании, с 1648 г. принадлежавший Швеции. По Стокгольмскому договору 1720 г. отошел к Пруссии. Ныне — г. Щецин в Западно-Поморском воеводстве Польши.

1017

Штральзунд (Stralsund) — приморский немецкий город; Рюген (Rügen) — остров в Балтийском море.

1018

Встреча Петра I и Фредерика IV произошла не 20.12.1712 в герцогстве Мекленбург, а в датском городе Ренденсбурге (Rendsburg), где они совместно находились с 17/28 января по 22 января / 2 февраля 1713 г.

1019

Ошибка. С мая 1710 г. французским послом в Османской империи был граф П. П. Дезальер. — Прим. П. А. Авакова.

1020

Силахдар Сулейман-паша (Silahdar Süleyman Paşa;?–1715) — великий визирь Османской империи (1712–1713). В 1713 г. назначен капуданом-пашой, затем сослан на о. Кос, вскоре помилован и назначен бейлербеем Критского эйялета, в 1714 г. — санджакбеем Родоса. В последнюю должность не вступил: был оставлен на острове в качестве ссыльного и в 1715 г. казнен [Tektaş, 2002, s. 354]. — Прим. П. А. Авакова.

1021

Авраам Федорович (Илларионович) Лопухин (ок. 1676–1718) — ближний стольник (1689), русский представитель в Османской империи в 1712–1714 гг., без конкретного дипломатического статуса. В августе 1712 г. доставил к султанскому двору ратификационную грамоту царя, утверждающую Константинопольский мирный договор 1712 г., и был оставлен в заложниках вместе с П. П. Шафировым и М. Б. Шереметевым. Брат царицы Евдокии Лопухиной (первой жены Петра I), перед замужеством которой их отец был переименован в честь Феодоровской иконы Божьей Матери — семейной царской реликвии. Казнен по делу царевича Алексея [Базарова, 2018]. — Прим. П. А. Авакова.

1022

Речь идет о знаменитом калабалыке (тур. kalabalık — букв. заваруха) — произошедшей в начале февраля 1713 г. в Варнице вооруженной стычке отряда шведов и их союзников во главе с Карлом XII с османскими войсками, прибывшими для его ареста и выдворения в Швецию. В ходе ее король сломал ногу, потерял кончик носа и мочку уха и был пленен [Kurat, 1943, s. 626–650; Григорьев, 2006, с. 412–420; Цвиркун, 2014, с. 71–76; и др.]. — Прим. П. А. Авакова.

1023

Катифоро мог воспользоваться одним из множества изданий книги Вольтера, вышедших в 1730‐х гг. (начиная с 1731), например: [Voltaire, 1731, p. 140–170]. В русском переводе по исправленному и дополненному изданию 1732 г.: [Вольтер, 1999, с. 171–196; Вольтер, 2013, с. 220–230].

1024

За упрямый и непреклонный характер османы прозвали шведского короля Демирбаш Карл (тур. Demirbaş) — Железноголовый Карл; именно под этим именем он известен в турецкой историографии. — Прим. П. А. Авакова.

1025

Допускаем, что Катифоро отразил другое прозвище Карла, не закрепившееся в дальнейшей историографии. C. Писарев передает это прозвание как «Глупый Государь» [Катифор, 1788, с. 371].

1026

Договор был заключен 13/24 июня 1713 г., 22.06/03.07.1713 происходил размен уже подписанными экземплярами договора [Крылова, 1966, с. 433–434, 440].

1027

Русские послы покинули Константинополь 14/25 сентября 1714 г. [Крылова, 1941, с. 275].

1028

Демитока (тур. Dimetoka, от греч. Διδυμότειχον; болг. Димотика) — городок в Адрианопольском санджаке одноименного эйялета Османской империи, на западе Фракии. Ныне г. Дидимóтихон в номе Эврос периферии Восточная Македония и Фракия в Греции. — Прим. П. А. Авакова.

1029

Насильственно выдворенный из своего лагеря в Варнице Карл XII в марте 1713 г. был перевезен в Демитоку, где прожил около года. В марте 1714 г. в сопровождении турецко-татарского эскорта он прибыл в крепость Демирташ под Адрианополем, откуда через Валахию, Трансильванию и Священную Римскую империю последовал в Померанию [Цвиркун, 2017, p. 80–87; Григорьев, 2006, с. 423–436]. — Прим. П. А. Авакова.

1030

В ту эпоху — датское владение; ныне один из семи районов Гамбурга. Была сожжена по инициативе шведского дипломата генерала графа Маурица фон Веллингка (Mauritz Graf Vellingk; 1651–1727) и по указанию шведского фельдмаршала Магнуса Стенбока в ночь с 8 на 9 января (н. ст.) 1713 г.

1031

Ошибочно указан год. События происходили 1/12 февраля 1713 г. С. Писарев, вероятно заметив ошибку Катифоро, вообще в своем переводе опустил цифру года.

1032

Магнус Стенбок (Штейнбок; Magnus Stenbock; 1664–1717), граф, шведский фельдмаршал, один из наиболее талантливых полководцев Карла XII.

1033

Фридрихштадт (Friedrichstadt) — город в Германии (земля Шлезвиг-Гольштейн) на р. Айдер неподалеку от ее впадения в Северное море.

1034

Тённинг (Tönning) — город в Германии (земля Шлезвиг-Гольштейн), входит в состав района Северная Фрисландия.

1035

В ходе боя погибли 13 шведских солдат и 295 попали в плен; с русской стороны погибли 7 чел. и 300 были ранены [Беспалов, 2011, с. 183].

1036

Решение ехать в «Шейнгоузен» для встречи с новым королем Петр принял 19.02/02.03.1713 в Ганновере [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 391]. Шёнхаузен (Schönhausen) — небольшое селение на западе от Берлина, с 1920 г. в качестве района Нидершёнхаузен входит в состав Большого Берлина.

1037

14/25.02.1713 умер прусский король Фридрих I, преемником стал его сын Фридрих-Вильгельм I.

1038

В одном из Походных журналов также названа «Марья Петровна» [ПЖ–1713, 1854, с. 57]. Родилась 03/14.03.1713. При крещении получила имя Наталия. Умерла 27.05/07.06.1715.

1039

Петр прибыл в Петербург 22.03/02.04.1713.

1040

У Гельсингфорса (ныне — Хельсинки) Петр с флотом был 10/21.05.1713. Была артиллерийская перестрелка; загорелся посад, ночью был высажен десант. Шведы отошли к местечку Борго (Borga); ныне — Порвоо (Porvoo) в Финляндии в 50 км к востоку от Хельсинки. Там 14/25.05.1713 и был высажен русский десант, описанный Катифоро. Шведы отошли.

1041

Петр с флотом окончательно покинул Борго 25.05/05.06.1713; в Петербург прибыл 12/23.06.1713.

1042

Н. ст.

1043

Сомнительное утверждение — похоже, что Петра больше заинтересовала скульптура. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1044

С. Писарев уточняет про «музей»: «Хранилище редкостей, или Кунсткамера» [Катифор, 1788, с. 375].

1045

Тавастия (швед. Tavastland), она же Хя´ме (фин. Häme) — историческая область Финляндии. Операция русских войск завершилась разгромом шведских войск в 4 милях от г. Тавасгуста (швед. Tavastehus; фин. Hämeenlinna) у р. Пелкина (Kostia) 06/17.10.1713 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 402; Шкваров, 2006, с. 91–93].

1046

Рюген был взят русско-саксонским десантом, высадившимся на остров 12/23.07.1713. По-видимому, окончательно от шведов он был очищен на следующий день [ПиБ, 2003, т. 13–2, № 6143, с. 77, 291–293, 384].

1047

Шведский гарнизон покинул Штеттин 21.09/02.10.1713 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 409].

1048

Гавриил (Гаврила) Иванович Головкин (1660–1734) — граф (c 1707), первый канцлер Российской империи (с 1709), первый кабинет-министр (1731–1734).

1049

У Катифоро — Балтийское море.

1050

Катифоро тут дает перевод на итальянский язык из Вебера, который мы цитируем по: [Вебер, 1872, вып. 6, стб. 1074–1075].

1051

Во время Северной войны в Европе были куплены (или заказаны и построены): корабли «Св. Антоний» (в Гамбурге, 1711, 50/52 ор.), «Рандольф» (в Англии, 1712, 50 ор.), «Булинбрук» (в Англии, 1712), «Оксфорд» (в Англии, 1712, 50 ор.), «Виктория» (то же), «Страфорд» (то же, 50/46 орудий), «Фортуна» (в Англии, 1713, 50 ор.), «Армонт» (то же), «Арондель» (то же), «Перл» (в Голландии, 1713, 50/48 ор.), «Леферм» (в Англии, 1713, 70 ор.), «Лондон» (в Англии, 1714, 54 ор.), «Британия» (Англия, 1714, 50/44 ор.), «Портсмут» (в Амстердаме, 1714, 54 ор.), «Девоншир» (в Амстердаме, 1714, 52 ор.), «Марльбург» (то же, 60 ор.), «Принц Евгений» (в Амстердаме, 1720/21, 50 ор.), «Ништадт» (в Роттердаме, 1720/21, 56 ор.), итого 18 кораблей, а также 8 фрегатов, 3 яхты, 1 гукор [Чернышев, 1997–2002].

1052

Федор Матвеевич Апраксин (1661–1728), граф (с 1709) — один из создателей как «Армейского флота» (так до конца XVIII в. назывался галерный флот, ибо гребцами были сами солдаты, а не невольники), так и всего Российского военно-морского флота, сподвижник Петра I, генерал-адмирал (1708), первый президент Адмиралтейств-коллегии, сенатор (с 1717).

1053

Речь идет о Гангутском сражении 27.07/07.08.1714. Шведский контр-адмирал, попавший в плен, — Нильс Эреншёльд (Nils Ehrenschiöld; 1674–1728).

1054

Цезаря везете (лат.).

1055

Плутарх в биографии Цезаря («Юлий Цезарь», 38) сообщает, что, когда Цезарь, находясь в Аполлонии, готовился к решительному сражению с Помпеем, он решил отправиться на 12-весельной лодке в Брундисий, чтобы ускорить прибытие подкреплений из остававшейся в Италии части его войска. Тайно, в одежде раба, он отплыл туда ночью. Поднялась буря, и испуганный кормчий готов был вернуться в гавань, но Цезарь ободрил его словами: «Ничего не бойся, ты везешь Цезаря, а вместе с ним его судьбу» (Quid timeas? Caesarem vehis Caesarisque fortūnam).

1056

Н. ст.

1057

Небольшое (12–18-баночное) военное быстроходное судно галерного флота в XVIII в.

1058

Орел не ловит мух (лат.).

1059

Античная пословица («Достойный человек не занимается мелочными делами»).

1060

Речь идет о 18-пушечном праме «Элефант».

1061

Искаженное русское приветствие; возможно, «Здравься!». С. Писарев опустил его в своем переводе.

1062

Речь идет о кн. М. М. Голицыне.

1063

Барон Карл Густав Армфельдт (Carl Gustaf Armfeldt; 1666–1736) — шведский генерал-майор, позднее генерал от инфантерии (1735); командовал шведскими войсками в Финляндии во время Северной войны.

1064

Битва при Лапполе, битва при Сторкюре (швед. Slaget vid Storkyro), или у Напо (фин. Napuen taistelu) — сражение Великой Северной войны, состоявшееся между русскими и шведскими войсками 19.02/02.02.1714 у д. Лаппола или Напо (фин. Napue). В России более известна как битва при Вазе (в действительности это дорога на Вазу), в честь победы в которой была выбита медаль. См. подробнее: [Лапшов, 2014].

1065

Саво, Саволакс или Савония (фин. Savo; швед. Savolax; лат. Savonia) — историческая провинция в восточной части Финляндии, между Карелией и Хяме; ныне разделена между провинциями Южное и Северное Саво. Столица — г. Савонлинна. Территория Саво стала ядром формирования одной из народностей финского этноса — савакотов. При шведском владычестве провинция Саволакс входила в состав земли Эстерландии (Österland).

1066

На островке Мальвин-саари полковник Шувалов (Иван Максимович Старший; до 1686–1736) установил орудия перед штурмом Нейшлота. — Прим. М. А. Витухновской.

1067

Ныне Савонлинна (фин. Savonlinna; до 1918 — Нейшлот; швед. Nyslott) — город и муниципалитет в Южном Саво в Восточной Финляндии, ранее в Нейшлотском уезде Выборгской губернии.

1068

Карл XII прибыл в Штральзунд 22.11/03.12.1714, т. е. Катифоро тут дал дату по ст. ст.

1069

Георг I (Georg Ludwig von Hannover; George I; 1660–1727) — король Великобритании с 1/12 августа 1714 г., первый представитель Ганноверской династии на королевском троне Великобритании.

1070

Речи идет о Фазл Али-беке, после иранского шаха Солтана Хусейна (перс. Sultän H˙usayn; 1668–1723), последнего из династии Сефевидов. Посольство пробыло в России два года и девять месяцев — с августа 1711 г. до апреля 1714 г. [Агеева, 2019; Бушев, 1963; EoI, 1997, vol. 9, p. 854–855]. — Прим. П. А. Авакова.

1071

Подаренный иранским шахом слон прожил в Санкт-Петербурге несколько лет и умер в 1717 г.

1072

Речь идет об Ашур Беке (перс. Ashür Bek), после хивинского хана Хаджи Йадигера Мухаммеда Бехадура (ум. 1714) из династии Шибанидов, правившего в 1712–1714 гг. Его посольство побывало в России в 1713–1715 гг. [Андреев, 2016; Andreev, 2016]. — Прим. П. А. Авакова.

1073

Аюкá (1642–1724) — четвертый главный калмыцкий тайша с 1672 г. и первый калмыцкий хан примерно с 1698 г., представитель этнополитического объединения торгутов, союзник и в некотором смысле вассал России. Под его властью Калмыцкое ханство, ставшее протекторатом России, достигло зенита военно-политического влияния [Батмаев, 1993, с. 182–196; История Калмыкии…, 2009, с. 344–384; Тепкеев, 2018]. — Прим. П. А. Авакова.

1074

Ошибка, так как калмыцкий хан поддерживал дружественные отношения с хивинским ханом. В 1712 г. Аюка принял Хаджи Йадигера Мухаммеда Бехадура по возвращении из хаджа в Мекку и выделил войско для его проводов в Хиву. Калмыцкий хан даже помог ему вернуть власть в Хиве, поколебленную во время его паломничества восстанием каракалпаков и аральских узбеков. Под враждовавшим с Хивой правителем, зависимым от России, вероятно, следует понимать каракалпакского султана Ишима Мухаммеда [Андреев, 2016, с. 95–96]. — Прим. П. А. Авакова.

1075

Калмыцким ханом в то время был вышеупомянутый Аюка. — Прим. П. А. Авакова. В самом деле, С. Писарев в своем переводе говорит об «Аюке, хане калмыцком», впрочем, тоже приписывая ему враждебность по отношению к хивинскому хану [Катифор, 1788, с. 387].

1076

Цифра значительно завышена. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1077

Во Франции в это время находились несколько агентов России. Среди них: Жан Лефорт (1685–1739), который там присутствовал с 1713 г. (с перерывами) вначале как агент А. Д. Меншикова, а с 1714 г. — самого Петра, и Конон Никитич Зотов (1690–1742), посланный во Францию в 1715 г. Наем специалистов для обоих был одним из приоритетов.

1078

Вдова царя Ивана Алексеевича, Прасковья Федоровна (урожд. Салтыкова; 1664–1723) с дочерьми, стараясь угодить Петру, сменила место жительства очень рано. Семья прибыла в Петербург уже 25.04/06.05.1708. Коммент. Е. В. Анисимова: Но потом Прасковья Федоровна все-таки уехала из Петербурга.

1079

С. Писарев называет эти плоты «тумпаками» [Катифор, 1788, с. 389].

1080

Капитан П. П. Бредаль был послан к Готланду с эскадрой из трех фрегатов и трех шняв 19/30.07.1715. Но посылался он не от Ревеля, а от Рогервика (в 52 км к западу от Ревеля). Возвратился 05/16.08.1715 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 437–438; Общий морской список, 2013, т. 1, с. 193–194; ПЖ–1715, 1855, с. 2, 4–5, 22–23]. Сам Петр в этой экспедиции не участвовал.

1081

Сёдерманланд (Södermanland) — историческая провинция Швеции, расположенная в регионе Свеаланд. Сам Петр 24.08/04.09.1715 пошел сухим путем из Ревеля в Петербург, прибыл туда 30.08/11.09.1715, пробыл там до 09/20.10.1715 и ни в каких боевых действиях в то время не участвовал.

1082

Утверждение, не соответствующее действительности. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1083

Будущий Петр II Алексеевич (1715–1730) — российский император, сменивший на престоле Екатерину I. Внук Петра I, сын царевича Алексея Петровича и немецкой принцессы Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской, последний представитель рода Романовых по прямой мужской линии.

1084

Петр Алексеевич родился 12/23.10.1715, а его мать скончалась через девять дней, 21.10/01.11.1715.

1085

Ann. lib. 2. — Прим. автора. «Насколько фортуна была благосклонна к Августу в общественной жизни, настолько же она была неблагосклонна к нему в жизни семейной» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 2).

1086

Подлинная фраза Тацита, в «Анналах» (кн. 3, параграф 24), такова: «Ut valida divo Augusto in rem publicam fortuna ita domi improspera fuit» — «Насколько фортуна благоволила божественному Августу в общественной жизни, настолько же она оказалась неблагосклонной к нему в жизни семейной». В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 92].

1087

Речь идет о Ефросинье Федоровне, по одним сведениям, пленной крещеной чухонке, по другим — крепостной девке его воспитателя Н. К. Вяземского. Их связь действительно началась в 1714 или 1715 г., т. е. еще при жизни принцессы Шарлотты.

1088

Tacit. Ann. lib. 6. — Прим. автора. «В душе, испорченной похотью, не осталось места добродетели» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 6).

1089

Этими словами Тацит в «Анналах» (кн. 11, параграф 37) описывает смерть Мессалины. В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 196].

1090

Царевич Петр Петрович родился 29.10/09.11.1715 и скончался в возрасте 3,5 года 25.04/06.05.1719. Был первым сыном Петра и Екатерины; официальный наследник престола с 3/14 февраля 1718 г. (после отстранения Алексея Петровича).

1091

Т. е. паства русско-православной (для Катифоро — «Рутенской») Церкви.

1092

У Катифоро — Chiesa Cattolica, однако он в очередной раз обыгрывает значение греческого церковного термина Καθολική Εκκλησία — Вселенская (Соборная) Церковь.

1093

С. Писарев уточняет — «святого Алексея Митрополита» [Катифор, 1788, с. 394] (день памяти — 12 февраля ст. ст.).

1094

Фома Иванов, иногда называется Тверитиновым, посадский человек, казнен 29 ноября (ст. ст.) 1714 г., двоюродный брат еретика Дмитрия Тверитинова, род. в Твери, в Москву переселился в 1680‐х гг. и здесь учился «лекарскому делу». Когда началось дело Тверитинова, Фома Иванов сам явился в Преображенский приказ и объявил, что держится мнений судимых. Находясь под караулом в Чудовом монастыре, однажды после службы порубил в церкви образа, за что и был сожжен в срубе в Москве, на Красной площади. В действительности царь был крайне недоволен решением московских духовных властей.

1095

Петр не созывал никакого собора. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1096

Марфа Матвеевна Апраксина (1664–1715) — вторая жена царя Федора Алексеевича. Дату смерти Катифоро указывает неточно: она скончалась 31.12.1715/11.01.1716. Петр участвовал во вскрытии тела усопшей. Похороны царицы прошли 7/18 января 1716 г. в Петропавловском соборе Санкт‐Петербурга. По другим данным, в этот день был только вынос тела, а само погребение состоялось на следующий день. Царица Марфа была чрезвычайно набожной женщиной, оставаясь приверженкой старых обрядов. При ее погребении старинные традиции причудливым образом были переплетены с новыми ритуалами, в том числе был запрещен громкий ритуальный плач. Подробнее см.: [Логунова, 2011, с. 70–73].

1097

Неточность в дате. Петр выехал из Петербурга 27.01/07.02.1716 [ПЖ–1716, 1855, с. 15, 62].

1098

Петр прибыл в Ригу на пятый день пути, 01/12.02.1716 [ПЖ–1716, 1855, с. 15–16, 63].

1099

Петр выехал из Риги 8/19 февраля, прибыл в Данциг/Гданьск 18/29 февраля и находился в нем (с перерывами) до 30.04/11.05.1716 [ПЖ–1716, 1855, с. 16–20, 64–74].

1100

Екатерина Ивановна, или Иоанновна (1691–1733), — дочь царя Ивана V Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны Салтыковой, старшая сестра императрицы Анны Иоанновны, племянница императора Петра I, бабушка императора Иоанна VI, в замужестве герцогиня Мекленбург-Шверинская. В действительности она была не старшей, как у автора, а средней дочерью.

1101

По желанию Петра I в 1716 г. Екатерина вышла замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла Леопольда. Брак был вызван политическими соображениями — Петр хотел союза с Мекленбургом для охраны от шведов морского торгового пути. Предполагалось использовать портовые города Мекленбурга как стоянку для русского флота, а также обеспечить возможность продажи в княжестве русских товаров. Против этого брака выступал Б. И. Куракин, прекрасно знавший европейскую конъюнктуру и предупреждавший Петра об осложнении в этом случае отношений с Ганновером и Великобританией [Молчанов, 2003, с. 357; Соловьёв, 1993, кн. 9, с. 46–47]. Ряд авторов считают, что Петр не внял совету и потому получил Англию в качестве врага (например, см.: [Ефимов, 2017, с. 189; Козлова, 2020, с. 54]; такое же мнение мы слышали и в устных дискуссиях). Однако они не учитывают фактор времени, ибо Куракин безнадежно опоздал: его депеши пришли в Данциг не только через два с лишним месяца после заключения договора с мекленбургским герцогом, но и уже фактически в момент свадьбы, когда поздно было что-либо менять (см.: [Гузевич, Гузевич, 2022]).

1102

Густав II Адольф (Gustav II Adolf; 1594–1632) — король Швеции, с 1611 г. и до кончины.

1103

Каяани, также Каяни (в переводе С. Писарева: Каяния), в финляндских русскоязычных изданиях — Кайаани (фин. Kajaani; швед. Kajana) — финский город в ляни Оулу к юго-востоку от озера Оулуярви. Указ Петра о взятии города датируется 24.12.1715/04.01.1717 (текст указа с неточной датой см.: [Голиков, 1838, т. 6, с. 73]).

1104

Имеется в виду быстро построенная для этого случая церковь.

1105

Брак был заключен 8/19 апреля 1716 г.

1106

Галер было 46 [ПЖ–1716, 1855, с. 73].

1107

Петр выехал из Данцига 19/30.04.1716 [ПЖ–1716, 1855, с. 20].

1108

Информации об этой аудиенции в опубликованных источниках найти не удалось. Но от Катифоро она попала к И. И. Голикову [Голиков, 1788, ч. 5, с. 161; Голиков, 1838, т. 6, с. 113], который прямо ссылается на венецианскую биографию Петра и переводит 4 мая (по н. ст.) в 23 апреля по ст. ст. Из современных авторов разбор этой ситуации встречаем у Г. В. Кретинина, который очень скептически относится к сообщению Голикова, считая, что если встреча и могла быть, то в Гданьске, а не в Кёнигсберге, где Петр был почти что случайно и всего сутки [Кретинин, 1996, с. 135–136]. Поэтому ежели таковая встреча и была, то этот посол был послан к прусскому королю, а не к царю. В этом случае она могла не отразиться в русских посольских документах, но вот повлиять на дальнейшие контакты вполне могла.

1109

Петр был на галере «Дельфин» (постройки 1714 г.). В 1716 г. она никак не могла быть «императорской», ибо еще сам Петр не был императором, однако здесь, как и в ряде других случаев, Катифоро анахронично употребляет этот титул, в то время как переводчик С. Писарев его тактично избегает. Вместе с тем следует подчеркнуть, что автор различал официальное титулование «император», для чего употряблял архаичное Imperador (Imperadore) и более широкое, «неофициальное» Imperatore — в смысле самодержец, государь и т. п.

1110

Петр с галерами прибыл в Данциг на день раньше, 27.04/08.05.1716 [ПЖ–1716, 1855, с. 73–74].

1111

Речь о контрибуции, которую Петр, воодушевленный своими победами, наложил на «вольные ганзейские города» Гамбург, Любек и Гданск/Данциг за их «порочащие связи» со Швецией, а последний еще и за поддержку Станислава Лещинского. Гамбург и Любек беспрекословно выполнили требование победителя шведов, а Данциг сопротивлялся, и контрибуцию, объявленную еще А. Д. Меншиковым в октябре 1713 г., магистрат выплатил лишь в 1718 г.

1112

Петр покинул Данциг 30.04/11.05.1716 и прибыл в Штеттин через четыре дня, 4/15 мая. Туда же в этот же день инкогнито приехал пруский король Фридрих-Вильгельм I. Петр с Екатериной покинули Штеттин 8/19 мая [ПЖ–1716, 1855, с. 74–75].

1113

Из Штеттина Петр направился сразу в Шверин (это уже Мекленбург) через Гюстров и проехал южнее Штральзунда, не заезжая в него. В Шверин он прибыл 10/21 мая 1716 г. [ПЖ–1716, 1855, с. 75].

1114

По инициативе командующего датско-прусско-ганноверскими войсками датского генерала Ф. И. Девитца комендант Висмара Шульц, напуганный перспективой отправки в Сибирь, сдался до подхода русского корпуса кн. А. И. Репнина. Девитц не впустил Репнина в город.

1115

Петр прибыл в Гамбург 17/28 мая 1716 г. Переговоры с Фредериком IV состоялись в тот же вечер. В Гамбурге и Альтоне монархи общались до 23.05/03.06.1716. Петр окончательно покинул Гамбург-Альтону на следующий день, 24.05/04.06.1716 и поехал в Пирмонт [ПЖ–1716, 1855, с. 23–24, 76–77].

1116

Когда мы говорим о Дании той эпохи, де-факто мы говорим о Датско-Норвежском королевстве. Карл XII пересек границу Норвегии 8 марта (н. ст.) 1716 г., т. е. за 2,5 месяца до встречи Петра и Фредерика. Однако основной целью датского короля было возвращение датской короне трех провинций — Сконе/Сконии (Skåne/Scania), Халланда (Halland) и Блекинга (Blekinge), которые были ею потеряны по Роскильскому миру 1658 г. [Баггер, 2017, с. 21; Lyngby, 2013, p. 43].

1117

Ныне Бад-Пирмонт (Bad Pyrmont) — город в Германии, курорт, расположен в земле Нижняя Саксония. Входит в состав района Хамельн-Пирмонт.

1118

Петр приехал в Пирмонт 26.05/06.06.1716. Пробыл там 20 дней и, пройдя курс лечения, отбыл 15/26 июня в Шверин, куда прибыл 19/30 июня [ПЖ–1716, 1855, с. 24–26, 76–77].

1119

И Петр, и Екатерина, покинув Шверин 23.06/04.07.1716, прибыли в тот же день в Росток, но ехали отдельно друг от друга. В Росток прибыло не 45, а 48 русских галер [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 446–447; ПЖ–1716, 1855, с. 26, 81].

1120

Здесь автор впервые указывает точный чин Шереметева: Velt Maresciallo (прежде — просто Maresciallo).

1121

Н. ст.

1122

Прёвестенен (Prøvestenen), также известный как Бензинёэн, представляет собой искусственный остров у северо-восточного побережья Амагер в Копенгагене.

1123

Согласно последней редакции ГСВ, английская эскадра состояла из 16 кораблей и трех фрегатов (или шняв), а в черновых редакциях стоит: «18 караблей аглинских военских» [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 452; т. 2, с. 488].

1124

Согласно последней редакции ГСВ, голландская эскадра состояла из 25 линейных кораблей, но в черновых материалах указывается, что «в комвое было галанских военных 6 караблей» [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 452; т. 2, с. 488]. Это же подтверждают голландские историки, иногда указывая, что первоначально собирались послать 12 кораблей, но послали только шесть. См.: [Bruijn, 2011, p. 130; Коннингсбрюгге, 2014, с. 76].

1125

Подчеркнем, что голландская эскадра вышла не против шведского военного флота, а выполняла функции конвойной. Согласно последней редакции ГСВ, голландских торговых судов было более сотни. В черновых же редакциях ГСВ читаем: «<…> [аглинский флот] пошел перво, потом росийской, и галанской, и торговые все, которых было с лишком 600 кораблей». И чуть ниже: «1716 года при Копенгагене было купецких кораблей 100 аглинских, 300 галанских, 80 гамбургских и протчих. 480 всего» [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 451–452; т. 2, с. 487].

1126

Кораблей этого класса было только пять. Еще 9 кораблей имели от 50 до 60 орудий. Всего было, по утверждению Д. Дена, 19 кораблей и фрегатов и 4 шнявы (шнавы), а также дополнительно «Страффорд», который использовался в качестве грузового; согласно ГСВ — всего 16 кораблей и 5 фрегатов и шняв, однако 2 корабля, «Полтава» и «Егудил», задержались в порту Копенгагена из‐за ремонта и должны были присоединиться к эскадре у о. Борнхольм. То есть тоже 19 вымпелов, хотя и не совпадают все названия (у Дена не указаны корабль «Портсмут» и шнява «Наталия»). Впрочем, в различных редакциях ГСВ численность колеблется, и несколько черновых страниц посвящены уточнению данных [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 452; т. 2, с. 487–490; Ден, 1999, с. 67–68].

1127

Адмирал флота сэр Джон Норрис (1670/71–1749) — офицер Королевского флота и политический деятель партии вигов. Как флагман, Норрис был отправлен с флотом в Балтийское море, чтобы поддержать коалицию военно-морских сил из России, Дании и Ганновера, принимавших участие в Великой Северной войне. Петр принял личное командование флотом коалиции и назначил Норриса своим заместителем в 1716 г.: вместе они защищали британские и другие торговые суда союзников от нападений военных кораблей Швеции. Совместная операция четырех флотов (английского, русского, датского и голландского) длилась всего 10 дней, с 5/16 августа по 14/25 августа 1716 г. [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 451–455].

1128

Деграве, он же Граве. В ГСВ он упоминается как голландский командор [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 449; вып. 2, с. 487–488]. Речь идет о капитане Гендрике Граве (Hendrik Grave; 1670–1749) [Bruijn, 2011, p. 130]. Интересно, что коммандором он станет лишь в следующем, 1717 г., а это значит, что в русских документах его называли так не по званию, а по исполняемой им функции. Шаутбенахтом (контр-адмиралом) Граве станет лишь в 1722 г. Он носил это звание в годы, когда Катифоро писал свою книгу, и был широко известен. Быть может, поэтому автор и приписал ему это звание на эпоху знаменитого конвоя. В 1744 г. он стал лейтенант-адмиралом (соответствовало полному адмиралу в российском флоте), минуя звание вице-адмирала.

1129

Флаг не мог быть императорским, ибо Петр еще не был императором. Речь идет о синем штандарте вице-адмирала [ГСВ, 2004, вып. 2, с. 487].

1130

См. прим. 233 на с. 345.

1131

Основная проблема отказа от десанта — глубочайшее недоверие между союзниками. Петр опасался, что датчане и англичане оставят его в Сконии на зиму в окопах и землянках без продовольствия. Для Дании такой расклад был бы выгоден: Карл XII в этом случае не напал бы вновь на Норвегию, но к весне русский корпус полностью потерял бы боеспособность. Подробнее см.: [Баггер, 2003; Он же, 2017; Lyngby, 2013]. Причины этого недоверия и роль личностей, разжигавших конфликт, разобраны нами в: [Гузевич, Гузевич, 2022].

1132

Петр приплыл в Гамбург по Эльбе 19/30.11.1716 без Екатерины, которая осталась в Шверине. Далее они двигались в Голландию порознь. Петр покинул Альтону/Гамбург 26.11/07.12.1716 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 610; ПЖ–1716, 1855, с. 51–52, 99–101].

1133

По ГСВ и по одному из Походных журналов Петр прибыл в Амстердам 6/17 декабря, а по другому — на день позже, 07/18.12.1716 [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 611; ПЖ–1716, 1855, с. 53, 102].

1134

Везель (Wesel) — ганзейский город в Германии, расположен в земле Северный Рейн-Вестфалия.

1135

Н. ст.

1136

Павел Петрович — второй сын Петра I от Екатерины Алексеевны, умер сразу после рождения в январе 1717 г.

1137

Н. ст.

1138

Неточность в дате: Петр и Екатерина покинули Гаагу 19/30 марта.

1139

Арнольд Йост ван Кеппель (Arnold Joost van Keppel; 1670–1718) — голландский военачальник и государственный деятель, был на службе короля Англии Вильгельма III, став первым графом Альбемарлем третьей креации. Участник «Славной революции» 1688 г. Добился славы как правая рука Вильгельма III Оранского. Являлся его фаворитом.

1140

Это событие датируется 16/27 марта 1717 г. Они плавали по дворцовому пруду (около дворца Бенненхоф).

1141

Георг Генрих фон Гёрц, барон фон Шлитц (Georg Heinrich/Henrik von Görtz; 1668–1719) — шведский государственный деятель немецкого происхождения.

1142

Карл Юлленборг, известен также как Карл Гилленборг (Carl Gyllenborg; 1679–1746) — шведский государственный деятель и дипломат, основатель и глава партии «шляп»; в 1738 г. стал премьер-министром; канцлер обоих шведских университетов.

1143

Юлленборг был арестован в начале/середине февраля 1717 г.

1144

Гёрц был арестован в г. Арнем 24 или 25 февраля (н. ст.?) 1717 г.

1145

Авраам Павлович Веселовский (1685–1783) — дипломат, переводчик, родственник и протеже П. П. Шафирова.

1146

Екатерина еще не была императрицей.

1147

Петр прибыл в Антверпен 31.03/11.04.1717.

1148

По всей видимости, речь идет о принце Кристиане Карле, герцоге Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Плён-Норбурга (1668–1722), известном как принц Гольштейн-Плёнский, которому император через маркиза де Прие поручил сопровождать Петра во время пребывания последнего в Австрийских Нидерландах [Вагеманс, 2007, с. 136–137 и др.].

1149

Имеется в виду Ансельм Франц принц Турн-унд-Таксис (Anselm Franz Franz von Thurn und Taxis; 1681–1739), известный также как принц де ла Тур (полностью: de la Tour et Tassis), чей род происходил от миланских синьоров делла Toppe (отсюда запись Катифоро). Второй представитель имперской аристократии, назначенный сопровождать Петра.

1150

Дата по н. ст.

1151

Царь выехал из Брюсселя 7/18 апреля; 10/21 апреля прибыл в Дюнкерк, который покинул через четыре дня, 14/25.04.1717 [ПЖ–1717, 1855, с. 11–12].

1152

Один из фортов у входа в порт Дюнкерка.

1153

Дата по н. ст. Петр прибыл в 10 часов вечера.

1154

Филипп II, герцог Орлеанский (Philippe, duc d’ Orléans; 1674–1723) — регент Французского королевства при малолетнем короле Людовике XV с 1715 по 1723 г., племянник Людовика XIV.

1155

Герцог нанес визит на следующий день, 27.04/08.05.1717.

1156

Людовик XV (Louis XV), официальное прозвище Возлюбленный (фр. Le Bien Aimé; 1710–1774) — король Франции (из династии Бурбонов) c 1 сентября 1715 г. Его визит к Петру в отель Ледигьер состоялся 29.04/10.05.1717.

1157

Франсуа де Нёвиль, герцог де Вильруа (François de Neufville, duc de Villeroi; 1644–1730) — маршал Франции, командовавший французскими войсками в Войне за испанское наследство.

1158

Визит Петра к королю проходил в Тюильри 30.04/11.05.1717.

1159

Один из элементов титула короля Франции.

1160

Петр посетил Сен-Клу 12/23 мая; в Фонтенбло был с 19/30.05.1717 по 21.05/01.06.1717; в Сен-Жермен-ан-Ле — 31.05/11.06.1717; в Версале (с Трианоном) был несколько раз: с 13/24 по 16/27.05, с 23.05/03.06 по 27.05/06.06, с 31.05/11.06 по 01/12.06.1717.

1161

Николя де Лоне (Nicolas de Launay / Delaunay; 1646–1727) — ювелир, директор Монетного двора, где происходила встреча.

1162

Петр Алексеевич Царь, Великий Российский Император (лат.) (Mag. Russ. = Magnus Russorum).

1163

С. Писарев здесь, как и в ряде других случаев, переводит Imperator как «самодержец» [Катифор, 1788, с. 408], хотя слову «самодержец» на латинском соответствует пришедшее из греческого «autocratōr».

1164

Шествуя силы собирает (лат.).

1165

Лютеция Парижская (лат.) (Lutet. Paris. = Lutetiae Parisiorum).

1166

Неточная запись; правильно: «LUTET. PARISI. / M.D.CC.XVII».

1167

Речь идет о визите папского нунция Корнелио де Бентивольо (Cornelio de Bentivoglio) 02/13.06.1717.

1168

Ошибка: подканцлером был не Шереметев, а П. П. Шафиров (и С. Писарев поставил в переводе «Шафиров» [Катифор, 1788, с. 409]). Представители рода Шереметевых во Францию с Петром не ездили.

1169

Джулио Мазарини, урожд. Джулио Раймондо Мадзарино (итал. Giulio Raimondo Mazzarino; фр. Jules Mazarin; 1602–1661) — кардинал, первый министр Франции в 1643–1651 и 1653–1661 гг.

1170

Пьер Вариньóн (Pierre Varignon; 1654–1722) — французский математик и механик. Профессор математики коллежа Мазарини (1688), профессор Коллеж де Франс (с 1704). Член Парижской Академии наук (1688), Лондонского королевского общества (1714).

1171

Жан Пижон (Jean Pigeon; 1654–1739), физик, механик.

1172

Петр посетил Пижона и Сорбонну в тот же день, что типографию и Коллеж четырех наций, — 03/14.06.1717.

1173

План Петербурга, представленный королю 7/18 июня 1717 г., возможно, был планом Леблона.

1174

Парламент и Академию наук Петр посетил 08/19.06.1717.

1175

К следующему дню была действительно составлена записка, датируемая 15 июня (н. ст.) 1717 г. Но вот передана в этот день Петру она не могла быть никак, ибо подобный документ обладал не только теологическим, но и политическим значением, особенно в ту эпоху глубокого раскола французского духовенства в связи с борьбой янсенистов (к которым принадлежали авторы записки) и иезуитов. В любом случае требовалось одобрение текста более высокой церковной властью, которую представлял Луи Антуан де Ноай (Louis Antoine de Noailles; 1651–1729) — кардинал и архиепископ Парижа. Собственно янсенистом последний не являлся, но испытывал к ним явную симпатию. Таковое одобрение, подписанное генеральным викарием кардинала де Ноай, теологом Франсуа Виваном (François Vivant; 1663–1739), датировано лишь 9 июля (н. ст.) 1717 г. К этому времени Петр уже 11 дней находился на лечении в Спа, куда прибыл 17/28 июня и который покинул 14/25 июля. Известно, что записка богословов ему была доставлена в Спа [Пребывание Петра…, 1896, с. 28]. А значит, учитывая расстояния, это должно было произойти между 1/12 и 14/25 июля. См. также: [Pierling, 1882, p. 22–38; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 625–631; Журнал или Поденная записка…, 1772, с. 425–426; Лиштенан, 2011; Мезин, 2017, с. 201–202; Пекарский, 1862, с. 40–42; Цветаев, 1894, с. 625–627; Чистович, 1868, с. 43].

1176

О визите Петра I в Сорбонну см.: [Талалай, 2018].

1177

Ср.: «Это соединение — вещь не легкая, — отвечал Петр, — три обстоятельства мешают тому: Папа, происхождение Святого Духа и… третий пункт он забыл, и [Лоран-Франсуа] Бурсье подсказал — опресноки и вино для св. Таинства причащения» [Пекарский, 1862, c. 40]. Лоран-Франсуа Бурсье (Laurent François Bourcier; 1679–1749) — французский богослов, доктор Сорбонны.

1178

Здесь, как и в других близких по смыслу пассажах о Церкви, в оригинале — Cattolica, «вселенская», но вместе с тем в русском языке — «католическая» и «кафолическая».

1179

Святитель Фирмилиан, епископ Кесарии Каппадокийской (†269).

1180

Известное в церковной истории послание к священномученику Киприану Карфагенскому (см. о нем ниже) от 256 г., в котором было изложено учение об апостольском преемстве.

1181

Во многочисленных провинциях из‐за разнообразия мест и людей многое различно, но из‐за этого единство и мир не отнимаются у Кафолической Церкви (лат.). — Пер. И. В. Кувшинской.

1182

Третье послание к Касулану (лат.).

1183

В действительности цитируется 36‐е послание к пресвитеру Касулану.

1184

Итак, пусть везде, где только пребывает Церковь, да будет одна вера, как бы находящаяся внутри в отдельных членах, и даже если само единство веры прославляется в них различными внешними обрядами, это никоим образом не препятствует вере быть истинной. Ведь вся красота дочери царя — это красота внутренняя, под теми же внешними обрядами, которыми она по-разному прославляется, следует понимать лишь одеяния, потому говорится: в золотых бахромах разнообразно облаченная. Она столь ревностно прославляется многообразием различных одеяний, что не разрушается противоположными устремлениями (лат.). — Пер. И. В. Кувшинской.

1185

Имеется в виду патриарх Константинопольский Михаил I Керуларий (ок. 1000–1059).

1186

Феофилакт Болгарский — архиепископ Охрида в византийской провинции Болгарии (ныне Республика Македония), крупный византийский писатель и богослов, толкователь Священного Писания. Жил во второй половине XI в. — начале XII в.; Димитрий II Хоматиан (XIII в.) — архиепископ Охридский, византийский ученый, писатель, канонист, церковный и политический деятель Эпирского царства; Иоанн Кипариссиот (Мудрец) — византийский богослов, сторонник Варлаама Калабрийского и противник Григория Паламы в исихастских спорах, возглавивший после смерти Никифора Григоры движение варлаамитов; Варлаам Калабрийский (ок. 1290–1348) — калабрийский монах, писатель, философ и богослов, закончивший свои дни в лоне Римско-католической Церкви в сане епископа Джераче; Григорий III (ок. 1400–1459, Рим), патриарх Константинопольский (1443–1450), поддерживал политику Иоанна VIII по заключению унии с Римско-католической Церковью с целью получения Византией помощи от Запада в борьбе с турками.

1187

Главенствующая мощь (лат.).

1188

Священномученик Киприан Карфагенский (†258) — искусный богослов, основные сочинения которого посвящены осмыслению вопросов отступничества и раскола. Создатель канонического учения о единстве Церкви и ее иерархической структуре.

1189

Иннокентий XI (1611–1689) — папа римский в 1676–1689 гг.

1190

Жак Бенинь Боссюэ (1627–1704) — французский епископ, проповедник, богослов, писатель.

1191

От Отца через Сына (лат.).

1192

От Отца и от Сына (лат.).

1193

Из и чрез (греч.).

1194

[Св.] Дух исходит от Отца через Сына (лат.).

1195

Сын исходит от Отца через Духа (лат.).

1196

Хотя дал Его Сыну от Отца, чтобы Он равно исходил как от Отца так и от Сына (лат.).

1197

«Рассуждение на Евангелие от Иоанна» (Tractatus in Iohannis Euangelium), 99‐е толкование.

1198

«В Духа Святого от Сына и Отца исходящего» (лат.).

1199

Ведь Дух всегда с Отцом и Сыном, не как брат Отца, не рожденный или сотворенный: не брат Сына, не племянник Отца, но от Отца исходящий и принимающий от Сына; от Отца и Сына не отчужденный, воистину, от той же сущности, той же Божественности, от Отца и Сына (лат.). — Пер. И. В. Кувшинской.

1200

Дидим Слепец (ок. 312–398) — греческий христианский писатель, богослов, представитель александрийской богословской школы.

1201

Лев (†1056) — архиепископ Охридский, византийский ученый, писатель. Лев родился в Пафлагонии. Ничего не известно о ранней жизни Льва. Лев был хартофилаксом в соборе Св. Софии в Константинополе. После 1025 г. он стал архиепископом Охрида.

1202

Петр II (1028–1051).

1203

Доменико Маранго (ок. 1020–1073/1074).

1204

Сколь ничтожны препятствия! (лат.)

1205

Греческое право (лат.).

1206

Никакие различные обычаи, касающиеся места и времени, не мешают спасению верующих, когда одна вера, через любовь, сколь возможно, творящая добро, препоручает всех единому Богу (лат.). — Пер. И. В. Кувшинской.

1207

Великая печаль нам есть, и непрестанно сердце наше болит за братьев наших и сестер (лат.).

1208

Кто настолько обезумел в ярости споров, что либо верит, что может предаться расколу, либо осмеливается разорвать единое одеяние Бога, Церковь Христову? Господь Сам наставляет в Своем Евангелии и учит, говоря, что будет одно стадо и один ПАСТЫРЬ. Также и апостол Павел настойчиво увещевает нас в той же истине и призывает, говоря: Молю вас, братья, во имя Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы исповедали одно и то же, и да не будет среди вас схизматиков (лат.). — Пер. И. В. Кувшинской.

1209

Феориан — византийский богослов XII в.

1210

Послание священникам, подвизающимся на горах (лат.).

1211

Во-первых, мы призываем вас, чтобы вы удерживали дух от споров, ибо это чуждо как нашему обычаю, так и Церкви Божией, но соблюдали мир со всеми, пребывая в мире со Христом, Который делает и того и другого одним и тем же: поэтому любите латинян как братьев, ибо они правильно помышляют о вере (лат.). — Пер. И. В. Кувшинской.

1212

В своем милосердии (лат.).

1213

Имена 18 подписавших, как и перевод на русский записки и одобрения, подписанного Франсуа Виваном («Франциском Вивантом»), сделанные еще в Петровскую эпоху (а возможно, и при редактуре самого Петра), приведены в: [ГСВ, 2004, вып. 1, с. 625–631; Журнал или Поденная записка…, 1772, с. 425–435]. Заметим, что перевод записки был сделан упрощенно: опущен ряд пассажей и цитат и все ссылки на источники.

1214

Не совсем так. Одобренный Петром ответ православных богословов был отправлен из Петербурга 15 июня (ст. ст.) 1718 г., ровно через год на разницу в календарях, но формально в те же даты, после написания французской записки (вряд ли это случайность). Он был написан Феофаном Прокоповичем, но поставлены подписи Стефана Яворского, митрополита Рязанского и Муромского, Варнавы, епископа Холмогорского и Важского, и последняя — самого Феофана, архиепископа Псковского и Изборского. Их ответ сводился к тому, что русские епископы не считают себя вправе решать вопрос о соединении Церквей без участия представителей других Православных Церквей и без ведома четырех православных восточных патриархов. При этом давалось понять и о непринятии аргументации парижских католиков. А еще один ответ, более благожелательный, за подписью Стефана Яворского был отправлен из Москвы и пришел через несколько месяцев после первого [Pierling, 1882, p. 39–57; Лиштенан, 2011, с. 61; Мезин, 2017, с. 202; Пекарский, 1862, с. 41–42; Цветаев, 1894, с. 627–628; Чистович, 1868, с. 43–45]. Текст первого ответа за тремя подписями приведен в: [Журнал или Поденная записка…, 1772, с. 436–438]. Ответ Стефана Яворского хранится в Париже в Архиве МИД. Подробнее см.: [Лиштенан, 2011, с. 61].

1215

Афанасий (Επίσκοπος Αθανάσιος), в миру Анастасий Пауссиус-Кондоиди (16??–1737) — епископ Русской Православной Церкви греческого происхождения, епископ Вологодский (1726–1735), затем — Суздальский (1735–1737).

1216

По всему свету (лат.).

1217

Русские епископы все-таки составили свои ответы на сорбоннский меморандум; см. прим. 253.

1218

Начало собственно коллегиальной реформы (перестройки государственного управления на принципах камерализма) можно отсчитывать от двух указов 11/22 и 15/26 декабря 1717 г. «О Штате Коллегий и о времяни открытия оных» и «О назначении в Коллегиях Президентов и Вице-Президентов» [ПСЗ, т. 5, № 3129 и 3133 от 11.12 и 15.12.1717, с. 525, 527–528]. Подробнее о коллегиальной реформе см.: [Алексеева, 2006; Ананьев, 2009, с. 92–97; Анисимов, 1995; Он же, 1997; Он же, 2009, с. 206–247; Балакирева, 2003; Законодательство Петра I, 1997, с. 63–124; Некрасов, 1975; Реформы Петра I, 1937, с. 99–143; Очерки истории СССР, 1954, с. 291–317; Писарькова, 2004; Peterson, 1979].

1219

Принц Евгений Савойский (Eugen von Savoyen; François-Eugène de Savoie; Eugenio di Savoia-Carignano; 1663–1736) — полководец Священной Римской империи, генералиссимус.

1220

Совр. Тимишоáра (рум. Timișoara, название происходит от венг. Temesvár, Тéмешвар) — третий по величине город Румынии.

1221

Не исключаем, что здесь объединены несколько разных событий. Во-первых, осени — зимы 1716 и начала 1717 г., когда шла активная переписка о выдвижении войск для защиты от нападений кубанских татар. И, во-вторых, лета 1720 г., когда на юге опять возникла опасность набегов татар и в июле был издан указ вице-губернатору Воронежской провинции Колычеву «Об осторожности от набегов Татар» [ПСЗ, т. 6, № 3610 от 07.07.1720, с. 215–216]. А возможно, и еще какие-то события 1717–1719 гг.

1222

Петр прибыл в Москву (точнее, в Преображенское) 21.12.1717/01.01.1718. Собственно в Москву он прибыл 30.12.1717/10.01.1718, хотя, по утверждению Голикова, литургию в праздник Рождества (т. е. 25.12.1717/05.01.1718) слушал в Успенском соборе Кремля [Голиков, 1838, т. 6, с. 654].

1223

Cic. pro Mil. — Прим. автора. «Надежда остаться безнаказанным — отличный стимул для прегрешений» (лат.) (Цицерон. Речь в защиту [Тита Анния] Милона, 16, параграф 43).

1224

Отсюда и до конца пятой книги идет рассказ о бегстве царевича Алексея, о его возвращении и о суде над ним. Этому сюжету посвящена обширнейшая литература. Мы для комментариев, помимо общих сочинений о Петре, пользовались следующими работами: [Бушкович, 2008, с. 345–432; Гордин, 2005, с. 7–78; Дело царевича…, 1907; Есипов, 1861; Павленко, 2008; Письма царевича…, 1849; Погодин, 1860; Пчелов, 1994; Он же, 2004, с. 81–87; Устрялов, 1859, т. 6; Шамаро, 1966; Ausstellungskatalog…, 2012; Europäische System der Balance…, 2012; Flucht des Thronfolgers Aleksej…, 2019; Manifeste du proces criminel…, 1725].

1225

Дата по ст. ст.

1226

Приводим оригинальный текст: «Мой сын! Письма твои два, в 29 день июля, другое в 30 день июля писанныя, получил, в которых только о здоровье пишешь; чего для сим письмом вам напоминаю. Понеже когда прощался я с тобою и спрашивал тебя о резолюции твоей на известное дело, на что ты всегда одно говорил, что к наследству быть не можешь за слабостию своею и что в монастырь удобнее желаешь; но я тогда тебе говорил, чтоб еще ты подумал о том гораздо и писал ко мне, какую возьмешь резолюцию, чего ждал 7 месяцов; но по ся поры ничего о том не пишешь. Того для ныне (понеже время довольно на размышление имел), по получении сего письма, немедленно резолюцию возьми, или первое, или другое. И буде первое возьмешь, то более недели не мешкай, поезжай сюда, ибо еще можешь к действам поспеть. Буде же другое возьмешь, то отпиши куды, и в которое время и день (дабы я покой имел в моей совести, чего от тебя ожидать могу). А сего доносителя пришли со окончанием: буде по первому, то когда выедешь из Питербурха; буде же другое, то когда совершишь. О чем паки подтверждаем, чтобы сие конечно учинено было, ибо я вижу, что только время проводишь в обыкновенном своем неплодии. Петр. Из Копенгагена. В 26 д. августа 1716» [Устрялов, 1859, № 52, с. 351]. Катифоро в своем издании 1736 г. и в последующих ограничился лишь фрагментом этого важного письма Петра к Алексею из Копенгагена, однако поместив его целиком в греческий вариант своего трактата, опубликованный в 1737 г. (в 5‐й книге, с. 85). С. Писарев для своего русского издания перевел это письмо с греческого: таком образом, копенгагенское письмо Петра, приведенное Писаревым якобы как документ, стилистически отличается от оригинала [Катифор, 1788, с. 416–418]. При этом заметим, что оригинал на русском был опубликован только в 1859 г.

1227

Письмо это датировано 11 октября 1715 г. и место — «При Санктпитербурхѣ». Однако в этот день Петр находился в Шлиссельбурге [ПЖ–1715, 1855, с. 28, 71]. Похоже, что письмо действительно было написано раньше, но Петр придержал его до кончины кронпринцессы. Впервые оно было опубликовано 25 июня (ст. ст.) 1718 г. в «Обьявлении розыскного дела и суда <…> на царевича алексея петровича <…>», откуда, по всей видимости, в переводе и попало к Катифоро, который, в свою очередь, перевел текст на итальянский. Затем письмо было в выдержках процитировано И. Голиковым и опять полностью опубликовано Н. Устряловым [Быкова, Гуревич, 1955, № 305, с. 236–237; Голиков, 1838, т. 6, с. 50–51; Устрялов, 1859, т. 6, с. 346–348].

1228

Приводим оригинальный текст письма: «Объявление сыну моему. Понеже всем известно есть, что пред начинанием сея войны, как наш народ утеснен был от Шведов, которые не только ограбили толь нужными отеческими пристаньми, но и разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли. Но потом, когда сия война началась (которому делу един Бог руководцем был и есть), о коль великое гонение от сих всегдашних неприятелей, ради нашего неискусства в войне, претерпели, и с какою горестию и терпением сию школу прошли, дондеже достойной степени вышереченного руководца помощию дошли! И тако сподобилися видеть, что оный неприятель, от которого трепетали, едва не вящщее от нас ныне трепещет. Что всё, помогающу Вышнему, моими бедными и прочих истинных сынов Российских равноревностных трудами достижено. Егда же сию Богом данную нашему отечеству радость рассмотряя, обозрюсь на линию наследства, едва не равная радости горесть меня снедает, видя тебя наследника, весьма на правление дел государственных непотребнаго (ибо Бог не есть виновен, ибо разума тебя не лишил, ниже крепость телесную весьма отнял: ибо хотя не весьма крепкой природы, обаче и не весьма слабой); паче же всего о воинском деле ниже слышать хощешь, чем мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают. Я не научаю, чтоб охочь был воевать без законныя причины, но любить сие дело и всею возможностию снабдевать и учить: ибо сия есть едина из двух необходимых дел к правлению, еже распорядок и оборона. Не хочу многих примеров писать, но точию равноверных нам Греков: не от сего ли пропали, что оружие оставили, и единым миролюбием побеждены и, желая жить в покое, всегда уступали неприятелю, который их покой в нескончаемую работу тираном отдал? Аще кладешь в уме своем, что могут то генералы по повелению управлять; но сие воистину не есть резон: ибо всяк смотрит начальника, дабы его охоте последовать, что очевидно есть: ибо во дни владения брата моего, не все ли паче прочаго любили платье и лошадей, а ныне оружие? Хотя кому до обоих дела нет; и до чего охотник начальствуяй, до того и все; а отчего отвращается, оттого и все. И аще сии легкия забавы, которыя только веселят человека, так скоро покидают, колми же паче сию зело тяжкую забаву (сиречь оружие) оставят! К тому же, не имея охоты, ни в чем обучаешься и так не знаешь дел воинских. Аще же не знаешь, то како повелевать оными можети и как доброму доброе воздать и нерадивого наказать, не зная силы в их деле? Но принужден будешь, как птица молодая, в рот смотреть. Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? Но и сие не резон! Ибо не трудов, но охоты желаю, которую никакая болезнь отлучить не может. Спроси всех, которые помнят вышепомянутого брата моего, который тебя несравненно болезнее был и не мог ездить на досужих лошадях; но, имея великую к ним охоту, непрестанно смотрел и перед очми имел, чего для никогда бывала, ниже ныне есть такая здесь конюшня. Видишь, не всё трудами великими, но охотою. Думаешь ли, что многие не ходят сами на войну, а дела правятся? Правда, хотя и не ходят, но охоту имеют, как и умерший король Французский, который немного на войне сам бывал, но какую охоту великую имел к тому и какия славныя дела показал в войне, что его войну театром и школою света называли, и не точию к одной войне, но и к прочим делам и мануфактурам, чем свое государство паче всех прославил! Сие всё представя, обращуся паки на первое, о тебе рассуждая: ибо я семь человек и смерти подлежу, то кому нышеписанное с помощию Вышняго насаждение и уже некоторое и возращенное оставлю? Тому, иже уподобился ленивому рабу Евангельскому, вкопавшему талант свой в землю (сиречь всё, что Бог дал, бросил)! Еще ж и сие воспомяну, какова злаго нрава и упрямаго ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж сколько лет почитай не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но всё даром, всё на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться, хотя от другой половины и всё противно идет. Однакож всего лучше, всего дороже безумный радуется своею бедою, не ведая, что может от того следовать (истину Павел святой пишет: како той может церковь Божию управить, иже о доме своем не радит?) не точию тебе, но и всему государству. Что всё я с горестию размышляя и видя, что ничем тебя склонить не могу к добру, за благо изобрел сей последний тестамент тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишься. Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын, и что я сие только в устрастку пишу: воистину (Богу извольшу) исполню, ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребнаго пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный. В 11 д. октября 1715. При Санкпетербурхе. Петр» [Устрялов, 1859, № 48, с. 346–348]. С. Писарев переводит это письмо с греческого, назвав его «Наставление сыну моему» [Катифор, 178, с. 418–421].

1229

Письмо Алексея Петру от 31 октября (ст. ст.) 1715 г. публиковано впервые в 1718 г. и затем Н. Устряловым [Быкова, Гуревич, 1955, № 305, с. 236–237; Устрялов, 1859, № 47, с. 348–349]. Любопытно, что в сборнике писем Алексея Петровича Петру I [Письма царевича…, 1849] оно, как и следующее письмо Алексея Петровича, опубликовано не было, ибо хранилось, как следует из комментария Н. Устрялова, в секретном архиве МИД, а публикация шла с бумаг из собрания кн. М. С. Воронцова. С. Писарев дает это письмо в переводе с греч. варианта [Катифор, 1788, с. 421–422]. Приводим оригинальный текст: «Милостивейший Государь-батюшка! Сего октября, в 27 день 1715 году, по погребении жены моей, отданное мне от тебя, Государя, вычел; на что иного донести не имею, только буде изволишь, за мою непотребность, меня наследия лишить короны Российской, буди по воле вашей. О чем и я вас, Государя, всенижайше прошу: понеже вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, понеже памяти весьма лишен (без чего ничего возможно делать), и всеми силами умными и телесными (от различных болезней) ослабел и непотребен стал к толикаго народа правлению, где требует человека не такого гнилаго, как я. Того ради, наследия (дай Боже вам многолетное здравие!) Российскаго по вас (хотя бы и брата у меня не было, а ныне, слава Богу! брат у меня есть, которому дай Боже здравие) не претендую и впредь претендовать не буду; в чем Бога свидетеля полагаю на душу мою, и, ради истинного свидетельства, сие пишу своею рукою. Детей моих вручаю в волю вашу; себе же прошу до смерти пропитания. Сие всё предав в ваше рассуждение и волю милостивую, всенижайший раб и сын Алексей. В Питербурхе. В 31 д. октября 1715 года» [Устрялов, 1859, № 47, с. 348–349].

1230

Всяк человек ложь (лат.) (Псалтирь, гл. 115, стих 2).

1231

Письмо Петра Алексею от 19 января (ст. ст.) 1716. С. Писарев переводит письмо с греч. варианта (в итал. тексте Катифоро дан только фрагмент), озаглавив его «Последнее увещание» [Катифор, 1788, с. 423–425]. Приводим полный текст оригинала, опубликовано в: [Устрялов, 1859, № 48, с. 349–350]: «Последнее напоминание еще. Понеже за своею болезнию, доселе не мог резолюции дать, ныне же на оное ответствую: письмое твое на первое письмо мое я вычел, в котором только о наследстве вспоминаешь и кладешь на волю мою то, что всегда и без того у меня. А для чего того не изъявил ответу, как в моем письме? ибо там о вольной негодности и неохоте к делу написано много более, нежели о слабости телесной, которую ты только одну воспоминаешь. Также, что я за то несколько лет недоволен тобою, то всё тут пренебрежено и не упомянуто, хотя и жестоко написано. Того ради рассуждаю, что не зело смотришь на отцово прещение. Что подвигло меня сие остатнее писать: ибо когда ныне не боишься, то как по мне станешь завет хранить! Что же приносишь клятву, тому верить невозможно для вышеписанного жестокосердия. К тому ж и Давидово слово: всяк человек ложь. Також хотяб и истинно хотел хранить, то возмогут тебя склонить и принудить большие бороды, которыя ради тунеядства своего, ныне не в авантаже обретаются, к которым ты и ныне склонен зело. К томуж, чем воздаешь рождение отцу своему? Помогаешь ли в таких моих несносных печалех и трудах, достигши такого совершенного возраста? Ей, николи! Что всем известно есть, но паче ненавидишь дел моих, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и, конечно, по мне разорителем оных будешь. Того ради, так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно; но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах: ибо без сего дух мой спокоен быть не может, а особливо, что ныне мало здоров стал. На что, по получении сего, дай немедленно ответ или на письме, или самому мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, то я с тобой, как с злодеем поступлю. Петр».

1232

Дата ошибочна. Письмо написано 20 января (ст. ст.) 1716 г. Однако Катифоро, как и авторы, у которых он брал информацию, скорее всего, не виноваты ибо на оригинале письма Алексея — его описка: стоит «1715». И в попытке увязать письма публикаторы изменили не год, а месяц. Опубликовано в: [Устрялов, 1859, № 49, с. 350].

1233

Здесь также С. Писарев дает письмо в переводе с греч. [Катифор, 1788, с. 425]. Приводим оригинальный текст: «Милостивейший Государь-батюшка! Письмо ваше, писанное в 19 день сего месяца я получил тогож дня поутру, на которое больше писать за болезнию своею не могу. Желаю монашеского чина и прошу о сем милостиваго позволения. Раб ваш и непотребный сын Алексей. В Питербурхе. В 20 д. генваря 1715 <Правильно: 1716> года» [Устрялов, 1859, № 49, с. 350].

1234

Визит Петра состоялся 25.01/05.02.1716 [ПЖ–1716, 1855, с. 62].

1235

Письмо Петра Алексею от 26 августа (ст. ст.) 1716. Опубликовано в: [Устрялов, 1859, № 52, с. 351]. По сообщению голландского резидента Якоба де Би от 28.09/09.10.1716, курьер с этим письмом прибыл в Петербург 5 октября (н. ст.) [МИРФ, 1865, ч. 2, с. 133]. С. Писарев дает его в переводе с греческого [Катифор, 1788, с. 416–418].

1236

Родной сестрой супруги царевича была принцесса Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская (Elisabeth Christine von Braunschweig-Wolfenbüttel; 1691–1750), супруга императора Карла VI и титулярная императрица Священной Римской империи.

1237

См. об этом письме, написанном по совету А. В. Кикина: [Устрялов, 1859, с. 159–160].

1238

Речь идет о двоих людях. Во-первых, это резидент в Вене Аавраам Павлович Веселовский (1685–1783). Согласно Бантыш-Каменскому, 20/31.12.1716 он был послан из Амстердама к цесарю с грамотою о выдаче ему царевича. Однако, это возможно было бы, лишь если он из Вены приехал бы к Петру в Амстердам. Допускаем, что он никуда не ездил, а ему была послана датированная этим днем грамота. И, во-вторых, гвардии капитан А. И. Румянцев, в начале марта 1717 г. также посланный из Амстердама в Вену уже для розыска царевича с указом о его аресте от 01/12.02.1717. Румянцев прибыл в Вену 19/30.03.1717 [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 47–48; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 465].

1239

Румянцев вернулся к Петру, который уже находился в Спа, в последних числах июня 1717 г. Именно от него стало известно, что царевич через Тироль был направлен в Неаполь [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 48; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 466].

1240

Граф (с 1744) Александр Иванович Румянцев (1680–1749) — генерал-аншеф (1737), правитель Малороссии в 1738–1740 гг., астраханский и казанский губернатор в 1735–1736 гг.; отец знаменитого полководца П. А. Румянцева.

1241

П. А. Толстой и А. И. Румянцев с инструкцией и грамотой Петра от 10/21 июля прибыли в Вену 26.07/06.08.1717; на третий день (27 июля?) были допущены к цесарю; 12/23 августа получили разрешение ехать в Неаполь, куда прибыли 24.09/05.10.1717 [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 48; ГСВ, 2004, вып. 1, с. 466].

1242

Ошибочная дата. Правильно — 10 июля (ст. ст.). Информация о письме есть в ПСЗ и у Н. Устрялова, который в приложении опубликовал сам текст [ПСЗ, т. 5, № 3151, с. 537; Устрялов, 1859, с. 149–150, 388–389].

1243

В итал. оригинале Катифоро дает только фрагмент письма Петра из Спа, однако в греч. вариант он помещает его целиком (в 5‐й книге, с. 98–99), и С. Писарев в своем переводе дает его тоже целиком. Повторяем текст С. Писарева: «Сын мой! Всему Свету известно о учиненном твоем непокорстве и презрении указов Моих: ни слова моя, ниже наставления возмогли когда тебя увещать ко принятию Моих советов. И наконец, обманув ты Меня при прощании с тобою, ни во что вменя данную свою Мне клятву, произвел непокорство твое в крайность убежанием и преданием себя, яко изменник, под чужое покровительство. Дело неслыханное не токмо в фамилии Нашей, но и между самыми нашими подданными всякого звания! Какой обиды и какой болезни не причинил ты чрез сие отцу твоему? и какого стыда не навел ты отечеству? Я тебе пишу сие в последние и повелеваю то учинить, о чем тебе объявят Толстой и Румянцов по данному им наказу. Если страх тебе припятствует, то Я засвидетельствую сим Моим письмом и обещаюся Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не учиню; да еже ты волей Моей покоришься и ко Мне возвратишься, то буду тебя любить более прежнего. Ежели же того не учинишь, то предаю тебя, яко отец, по данной мне от Бога власти, вечному проклятию за учиненныя тобою презрения и обиды Мне отцу твоему; и яко Государь твой тебе подтверждаю, что сыщу Я способ за то тебя наказать, уповая, что Бог мне поможет Своими руками справедливое отмщение учинить. Напомню, что я тебя ни к чему силой не принуждал, а оставлял тебя в самовластии твоем избрать то, что тебе угоднее показалось; а ежели похотел тебя неволею принудить, то не имел ли Я толикой силы к содеянию того? Довольно бы было только, чтоб Я повелел, то бы всё по Моему повелению испольнилось. Под сим подписано тако: Петр. Из Спа 16 июля 1717» [Катифор, 1788, с. 427–428]. Текст, опубликованный Устряловым: «Мой сын! Понеже всем есть известно, какое непослушание и презрение воли моей делал и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему; но наконец обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании со мною, потом что учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую протекцию! Что не слыхано не точию междо наших детей, но ниже междо нарочитых подданных. Чем такую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил! Того ради посылаю ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чем тебе господин Толстой и Румянцов будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет; но лучшую любовь покажу теб, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то яко отец, данною мне от Бога властью, проклинаю тебя вечно; а яко Государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в Бог мне поможет в моей истине. К тому помни, что я всё не насильством тебе делал; а когда б захотел, то почто на твою полагаться? Чтоб хотел, тоб сделал. Петр. Из Шпа. В 10 д. июля 1717» [Устрялов, 1859, № 92, с. 388–389].

1244

Царевич дал согласие вернуться в Москву 04/15.10.1717 [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 48]. См. также о царевиче в Италии: [Андросов, 2014; Talalay, 2019].

1245

В Москву царевич приехал поздно вечером 31.01/11.02.1718 в сопровождении П. А. Толстого. Тогда же у него был длительный разговор с Петром. 2/13 февраля царевича увезли в какое-то место за 7 верст от Москвы (Преображенское?) и вновь привезли в Москву 03/14.02.1718, когда и происходило официальное отречение [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 48; Дело царевича…, 1907, с. 315; Погодин, 1860, с. 28].

1246

В этом месте С. Писарев публикует (в переводе с греч.) письмо царевича, «отписанное Его Величеству прежде выезду из Неаполя» 4 октября 1717 г. [Катифор, 1788, с. 429–430]. Приводим оригинальный текст этого письма: «Всемилостивейший Государь-батюшка! Письмо твое, Государь, милостивейшее чрез господ Толстаго и Румянцова получил, из котораго, также из устнаго мне от них милостивое от тебя, Государя, мне всякия милости недостойному, в сем моем своевольном отъезде, будет я возвращуся, прощение; о чем со слезами благодаря, и припадая к ногам милосердия вашего, слезно прошу о оставлении мне преступлений моих, мне, всяким казням достойному. И надеясь на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу, и с присланными от тебя, Государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, Государю, в Санктпитербурх. Всенижайший и непотребный раб и недостойный назватися сыном. Алексей. Из Неаполя. В 4 д. октября 1717 г.» [Устрялов, 1859, № 107, с. 411].

1247

В переводе С. Писарева — «в Грановитую Палату» [Катифор, 1788, с. 430].

1248

Розыск по делу царевича начался сразу в трех городах: Петербурге, Москве и Суздале, там, где пребывали названные царевичем люди. 4/15 февраля в Петербург были посланы курьеры Сафонов и Танеев, и в Суздаль — капитан-поручик Скорняков-Писарев [Устрялов, 1859, с. 170]. С. Писарев сообщение Катифоро о трех курьерах опускает.

1249

Здесь С. Писарев вставил обширный текст манифеста Петра и текст «клятвенного обещания царевича об отречении его от наследства» [Катифор, 1788, с. 433–448].

1250

По делу царевича Алексея Петровича арестован, лишен всех чинов, знаков отличия, наград, поместий и сослан в ссылку в имение Строгановых близ Казани, хотя первоначально намечалось его сослать в Соли-Камск. Дату ссылки называют то 22.07/02.08.1718, то 26.07/06.08.1718. Помилован в мае 1724 г. [Погодин, 1860, с. 35; Устрялов, 1859, т. 6, с. 195–201].

1251

Александр Васильевич Кикин (1670–1718) — первый начальник Петербургского адмиралтейства, доверенное лицо царевича Алексея Петровича. Казнен (колесован) по делу последнего 17/28 марта 1718 г.; был жив еще на следующий день, когда Петр приказал отрубить ему голову [Устрялов, 1859, с. 224].

1252

Никифор Кондратьевич Вяземский (ок. 1660–1745) — учитель царевича Алексея Петровича. Был допрашиваем по доносу царевича, пытан, однако признан невиновным и по решению от 16/27.03.1718 освобожден [Устрялов, 1859, с. 201].

1253

«Духовными отцами» в своих письменных ответах от 8/19 февраля 1718 г. царевич называет двоих людей. Во-первых, это протоиерей (протопоп) Яков (Иаков) Игнатьевич Игнатьев (о нем много информации в: [Есипов, 1861] и, во-вторых, петербургский протопресвитер Георгий. Игнатьев был расстрижен 19/30 июня, неоднократно пытан и 08/19.08.1718 обезглавлен в Петербурге. Георгий же был оправдан и освобожден вместе с Н. К. Вяземским 16/27.03.1718 [Устрялов, 1859, с. 201, 269, 448–449].

1254

Архиепископ Ростовский Досифей (в миру Диомид, иначе Демид Глебов; 16??–1718) — епископ Русской Православной Церкви, епископ Ростовский и Ярославский (1711–1718). Колесован в Москве 15/26.03.1718 [Вебер, 2011, с. 154–155; Устрялов, 1859, с. 453].

1255

Епископ Алексий Крутицкий (др. титулование: Сарский и Подонский, в 1714–1719), в миру — Амвросий Васильевич Титов (1672–1750), позднее — архиепископ Рязанский и Муромский. О письмах царевича к нему и к Досифею, подготовленных 08/19.05.1717, см.: [Устрялов, 1859, с. 453–454].

1256

Речь идет о «секретаре вицеройском Вейнгартене» [Устрялов, 1859, с. 453] (von Weingarten), судя по всему, представителе богемского семейства юристов и дипломатов.

1257

Неаполитанским вице-королем в 1713–1719 гг. был Вирих Филипп Лоренц граф фон унд цу Даун, князь Теано (Wirich Philipp Lorenz Graf von und zu Daun, Fürst von Teano; 1669–1741) — австрийский фельдмаршал (1707).

1258

Граф Гвидобальд фон Штаремберг (Guido von Starhemberg; 1657–1737) — австрийский фельдмаршал.

1259

Фридрих Карл фон Шенборн (Schönborn; 1674–1746) — рейхсвизеканцлер (вице-канцлер) Священной Римской империи (1705–1734), принц-епископ Вюрцбурга и принц-епископ Бамберга (1729–1746).

1260

Илья Иванович Исаев (1674–1741) — обер-инспектор Главного магистрата, вице-президент Коммерц-коллегии, действительный статский советник.

1261

Согласно признанию самого царевича, Меншиков в Петербурге дал ему на дорогу тысячу рублей; сенаторы при прощании собрались дать тысячу червонных, но в конечном счете Алексей получил их эквивалент — 2 тыс. руб.; в Риге Исаев занял ему 5 тыс. червонных и еще 2 тыс. руб. мелкими деньгами, которые Алексей поручил обменять на червонные местного офицера. Офицер обменял 500, а еще 500 пропали [Устрялов, 1859, с. 454–455].

1262

Дата по ст. ст.

1263

Вопросы к царевичу от 4 февраля (ст. ст.) и его писанные в Преображенском ответы и дополнение к ним от 8 февраля (ст. ст.) 1718 г. опубликованы Н. Устряловым [Устрялов, 1859, № 146–148, с. 445–458].

1264

Петр с Екатериной покинули Москву во второй половине дня 18/27.03.1718. Петр прибыл в Петербург 24.03/04.04.1718, а Екатерина на два дня позже, 26.03/06.04.1718.

1265

Авессалом — третий сын Давида от Маахи, дочери Фалмая (Талмая), царя Гессура (2 Цар. 3:3). Восстал против отца, был разбит, во время бегства запутался длинными волосами в ветвях дерева и был убит.

1266

Гангрский собор — Поместный собор, состоявшийся в середине IV в. в г. Гангры в Пафлагонии (ныне Чанкыры, Турция).

1267

Дата по ст. ст.

1268

«Рассуждение духовнаго чина о царевиче Алексее» опубликовано в: [Устрялов, 1859, № 181, с. 518–523].

1269

Допрос, на котором царевич дал эти показания, происходил не «через четыре дня» после 18 июня (т. е. 22 числа), а на следующий день, 19/30 июня 1718 г. На допросе же от 22.06/03.07.1718 перед царевичем ставились совсем другие вопросы, как мы бы сейчас сказали, скорее ментального и этического характера. Тексты допросных листов см.: [Устрялов, 1859, № 182–183, с. 523–529].

1270

В данном случае речь идет о протоиерее Якове (Иакове) Игнатьеве.

1271

Дата по ст. ст.

1272

Текст приговора с именами подписавших опубликован в: [Устрялов, 1859, № 184, с. 529–536].

1273

Дата явно по н. ст., но ошибочна. Царевич скончался 26.06/07.07.1718 [Устрялов, 1859, с. 280].

1274

Тит Манлий Империоз Торкват (Titus Manlius Imperiosus Torquatus; ум. после 340/320 гг. до н. э.) — древнеримский полководец. Казнил сына за нарушение воинской дисциплины.

1275

Филипп II (Felipe II; 1527–1598) — король Испании из династии Габсбургов. Заключил в тюрьму в начале 1568 г. своего сына (ввиду психической неуравновешенности), где тот оставался в течение следующих шести месяцев вплоть до своей смерти.

1276

Annal. lib. 6. — Прим. автора. «Вникнуть в сокровенные мысли государя или в самые тайные намерения недопустимо, более того, рискованно, и никто не сможет этого сделать» (Тацит. Анналы. Кн. 6, параграф 8).

1277

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 158].

1278

Евдокия Федоровна 18/29.04.1718 была переведена из Суздаля в Ладожский Успенский женский монастырь, где прожила до смерти Петра. В 1725 г. Екатерина, для которой Евдокия представляла серьезную опасность, перевела ее в Шлиссельбург под строгий надзор.

1279

Царевна Мария Алексеевна была сослана в Шлиссельбургскую крепость 20/31.03.1718, где оказалась первой заключенной. Указание о подготовке для нее губернаторского дома и о лицах, которые будут содержаться с ней, были даны Петром еще 17/28.03.1718. Ее перевезли в Петропавловскую крепость 16/27.11.1719, поселив в плац-майорском доме, а 13/24.06.1721 освободили полностью, поселив за Большой Невой в бывшем доме кабинет-секретаря Макарова [Устрялов, 1859, с. 223, 618].

1280

Ефросинья не только была отпущена на свободу, но 17 февраля (ст. ст.) 1720 г. Петр приказал выдать ей в качестве приданого 3 тыс. руб. из денег, принадлежавших ранее царевичу.

1281

Георг Генрих фон Гёрц, барон фон Шлитц (Georg Heinrich von Görtz; 1668–1719), голштинский и шведский государственный деятель, дипломат. Доверенное лицо Карла XII в последние годы его правления. После гибели короля был арестован и пал жертвой борьбы за власть (казнен 19.02.1719).

1282

В июле 1717 г., когда Петр проходил курс лечения минеральными водами в Спа, там оказался, также для «питья вод», генерал-поручик С. Понятовский, агент барона Гёрца, с которым имел дело Б. И. Куракин, а возможно, и сам Петр. По всей видимости, там и возникла идея прямых переговоров со шведами через Гёрца. С 20/31 июля по 18/29 августа 1717 г. Куракин в Амстердаме, Гааге и Лоо вел переговоры с самим Гёрцем и сопровождавшими его С. Понятовским и шведским статс-секретарем Прессом [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 197]. Результатом этих переговоров стало открытие в мае 1718 г. Аландского конгресса, на котором шведские и российские дипломаты вели прямые, без посредников, переговоры. См. подробнее: [Фейгина, 1959].

1283

Конгресс с мая 1718 по октябрь 1719 г. проходил на Аландских островах на острове Вордё (Vårdö), он же Сундшер, в местечке Лёвё (Lövö).

1284

Андрей Иванович Остерман (Генрих Иоганн Фридрих; Heinrich Johann Friedrich Ostermann; 1686–1747), граф, российский государственный деятель, дипломат. Родился в Вестфалии, на российской службе с 1703 г. Член Верховного тайного совета. Фактический руководитель внутренней и внешней политики России при Анне Ивановне. В 1741 г. сослан Елизаветой Петровной в Березов.

1285

Корпус, находившийся в Мекленбурге, был введен туда еще в 1716 г. для десанта в Сконию (Шконию), который так и не состоялся. Зимой 1717 г. предполагалось, что корпус из Мекленбурга будет возвращен через Польшу и переброшен в Финляндию. Однако в реальности сколько-либо серьезных действий в Финляндии летом 1717 г. не велось.

1286

Арест шведского представителя в Лондоне Карла Гилленборга и найденные у него бумаги о связи шведов с высадившимися в Шотландии якобитами относятся к февралю 1717 г., т. е. предшествовали полугодом переговорам Куракина и Гёрца. В этих бумагах также имелась информация о связи с якобитами Арескина, лейб-медика Петра I.

1287

Карл Гилленборг (Carl Gyllenborg; 1679–1746), граф, шведский государственный деятель, дипломат. Участвовал в Аландском конгрессе. Создатель профранцузской партии «шляп», которая в 1741 г. привела страну к войне с Россией. В 1738 г. — первый министр; канцлер обоих шведских университетов; меценат.

1288

См. подробнее: [Ефимов, 2014].

1289

По н. ст. Петр приехал в Петербург 3/14 сентября 1718 г.

1290

Совр. Халден (Halden), с 1665 по 1928 г. назывался Фредриксхальд или Фредериксхальд (Fredrikshald, Frederikshald).

1291

Речь идет об одном из трех фортов — передовых укреплений Фредериксхальда — форте Гильденлов (Gyldenløve) к северу от крепости. Это было небольшое укрепление, фактически — артиллерийская позиция. Указание о его строительстве было дано в 1683 г. статхольдером (Stattholder) или наместником Норвегии Ульриком Фредериком Гильденловом (Ulrik Frederik Gyldenløve; 1638–1704). Построен в 1683–1684 гг. и назван в честь наместника. Два других — Овербергет (Overberget) и Стурторнет (Stortårnet). Они были объединены в единую фортификационную систему в 1684–1689 гг. под руководством генерал-майора Эрнста фон Титтау (Julius Ernst von Tettau; 1644–1711). Карл XII сумел захватить форт Гильденлов 8 декабря (н. ст.) 1718 г.

1292

Комендантом (не губернатором, как у Катифоро) крепости с 1717 г. был Бартольд Николай фон Ландсберг (Barthold Nicolai von Landsberg; ок. 1668–1740), голштинский уроженец на датской службе; с 1739 г. — генерал-лейтенант.

1293

По официальной версии, около него находились действительно два француза: его адъютант Андре Сегье/Сикье (André Siguier; 16?? — ок. 1729?) и инженер Филипп Мегрэ (Philippe Maigret; не позже 1680‐х — между 1728 и 1733), руководивший осадными работами [Вольтер, 1999, с. 254; Иностранные специалисты в России…, 2019, с. 562–565; Blanchard, 1981, p. 506].

1294

Подозрение пало на Сикье. Известные версии подробно изложены в статье о нем: [Иностранные специалисты в России…, 2019, с. 562–565].

1295

Фредрик I Гессенский (Fredrik I / Friedrich I; 1676–1751) — король Швеции с 1720 г., ландграф Гессен-Кассельский (под именем Фридриха I). В 1715 г. женился на сестре Карла XII принцессе Ульрике Элеоноре.

1296

Ульрика Элеонора (Ulrika Eleonora; 1688–1741) — правившая королева Швеции с 23.01.1719 по 24.03.1720; затем, после того как королем стал ее муж, — титулярная королева.

1297

Карл Гилленборг — о нем см. выше.

1298

Имеется в виду барон (с 1713), граф (с 1719) Юхан Паульсон Лилиенстет / Лилиенштет / Лилльенстедт (Greve Johan Paulsson Lillienstedt (Raumannus); 1655–1732) — шведский дипломат, член Риксрода [Lillienstedt…, 1906].

1299

Четверной союз 1718 г. — военный союз Франции, Великобритании, Республики Соединенных провинций и Австрии, подписанный в Лондоне 22.07/02.08.1718.

1300

Об этих десантах и их связи с неудачными переговорами на Аландах см.: [Фейгина, 1959, с. 495–501].

1301

Капельшер/Каппельскер (Kapellskär/Kappelskär) — это не остров, а мыс на о. Родмансё (Rådmansö) во внутренней части Стокгольмского архипелага, где располагается крупный порт.

1302

Даларё (Dalarö) — ныне — город-архипелаг на южной внутренней части Стокгольмского архипелага.

1303

Наум Акимович Сенявин/Синявин (ок. 1680–1738) — первый русский вице-адмирал (1727). Отец адмирала Алексея Сенявина.

1304

Невероятное сведение. — Коммент. Е. В. Анисимова.

1305

Остров шириной 700 м и длиной 5 км на юге внешней части Стокгольмского архипелага.

1306

Близкую статистику приводит С. А. Фейгина: разрушено 8 городов (в том числе второй после Стокгольма по промышленному значению — Норчёпинг), 41 сенатский и шляхетский дом, 21 завод, 1363 села и деревни, 43 мельницы, 26 магазинов (складов) [Фейгина, 1959, с. 499].

1307

Veget. de re Militar. — Прим. автора. «Кто хочет мира, должен готовиться к войне» (Публий Флавий Вегеций Ренат. О военном деле. Кн. 3).

1308

Афоризм более известен в форме: Si vis pacem, para bellum.

1309

Лемланд/Ламеланд (Lemland) — один из островов Аландского архипелага.

1310

Аксель Аксельссон Спарре (Axel Axelsson Sparre; 1652–1728) — шведский граф (1720), фельдмаршал (1721).

1311

Джон Картерет (John Carteret, лорд Картерет; с 1744 г., после смерти своей матери, граф Гренвилл; 1690–1763) — британский государственный деятель. В 1719–1720 гг. посол в Швеции.

1312

Описаны события 9/20 сентября 1719 г., когда к российским послам на шведской бригантине прибыл английский дипломатический курьер Беркли/Берклей [Фейгина, 1959, с. 465–466].

1313

Джеймс Джеффрис (James Jefferies; 1679 или 1680–1739) — капитан, британский посол в России в 1718–1719 гг.; в 1711–1715 гг. — советник посольства королевы Анны при Карле XII в Бендерах; в 1719–1725 гг. жил в Данциге, затем был губернатором графства Корк в Ирландии.

1314

Фридрих Христиан Вебер (Friedrich Christian Weber; не позднее 1690‐х–1739) — ганноверский резидент при русском дворе в царствование Петра I, автор записок о состоянии России, охватывающих 1714–1719 гг. После того как ганноверский курфюрст Георг стал английским королем, Вебер представлял в Петербурге интересы как ганноверского, так и английского двора.

1315

Граф (1742) Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (1693–1786) — дипломат, кабинет-министр (1740), вице-канцлер (1741–1744) и канцлер (1744–1758) Российской империи.

1316

Речь идет о созданной в 1719 г. по инициативе Петра Берг-коллегии — органе по руководству горнорудной промышленностью в России. По мнению Е. В. Анисимова, говорить скорее надо о Сенате.

1317

В Карлсбаде (Карловых Варах) в 1711 и 1712 гг. и Пирмонте (ныне — Бад-Пирмонт) в 1716 г. Петр был первым русским посетителем, прошедшим полный бальнеологический курс. За ним потянулась русская знать, а кое-кто из ближайшего окружения проходил курс вместе с ним. Швальбах (нем. Schwalbach am Taunus) — курорт с железными источниками в земле Гессен.

1318

Речь идет о Марциальных водах в 50 км к северо-западу от Петрозаводска (район Олонецких горных заводов), открытых в качестве курорта указом Петра от 20 марта (ст. ст.) 1719 г. [ПСЗ, т. 5, № 3338 от 20.03.1719]. Сами источники были обнаружены зимой 1714 г., исследованы Л. Блюментростом в октябре 1717 г. Петр приехал на лечение в первый раз в январе, затем приезжал в 1720, 1722 и 1724 гг. Коммент. Е. В. Анисимова: Катифоро преувеличил — курорт был заброшен вскоре после смерти Петра.

1319

Роберт Карлович Арескин (Эрскин) (Robert Erskine; 1677–1718) — лейб-медик Петра I, доктор медицины и философии, архиатр (1716), президент Аптекарского приказа; также известен под фамилией Эрскин, которая, согласно английскому произношению, точнее, но сам Арескин не держался этого правила и в официальных документах подписывался Арескин (в переводе С. Писарева — Арешкин [Катифор, 1788, с. 466]). В 1718 г. он вынужден был, по расстроенному здоровью, отправиться в Олонец (Карелия) на железные воды, по дороге на которые и скончался 30 ноября / 11 декабря 1718 г.

1320

Об этом захоронении см.: [Гузевич, 2013, с. 160–161, 261; Моженок, Мельников, 2006, с. 139; Нетунахина, 1981, с. 66–67; Пирютко, 2008; Он же, 2011].

1321

Речь явно идет об Андрее Ивановиче Ушакове (1672–1747), графе (1744), генерал-аншефе (1730), начальнике Канцелярии тайных и розыскных дел (1731–1746). По-французски его фамилия должна писаться как «Ouchakoff», т. е. начиная с буквы «О». Возможно, что здесь причина ошибки. Активный участник розыска по делу царевича Алексея, он нашел в сыске свое призвание. В 1715 г. — майор, через шесть лет, в 1721 г., стал генерал-майором. В переводе С. Писарева также указан Ушаков [Катифор, 1788, с. 467].

1322

Arist. 5. Politic. — Прим. автора. «Государю подобает самому раздавать почести среди добрых подданных, а наказания пусть определяют другие» (лат.) (Аристотель. Политика. Кн. 5).

1323

Кн. Василий Владимирович Долгоруков (1667–1746), генерал-фельдмаршал (1728). По делу царевича Алексея в 1718 г. попал в опалу, был лишен чинов, наград, поместий и отправлен в ссылку. Помилован в 1724 г.

1324

Федор Матвеевич Апраксин (1661–1728), граф (1709), первый генерал-адмирал (1708) и первый президент Адмиралтейств-коллегии, сенатор (1717). Проходил по делу царевича, но наказания избежал.

1325

Кн. Матвей Петрович Гагарин (ок. 1659–1721) проходил по делу царевича, однако наказание получил за коррупцию на посту губернатора Сибирской губернии (занимал пост с 1711 г.). 16/27 марта 1721 г. он был повешен под окнами Юстиц-коллегии в Петербурге в присутствии царя, придворных и своих родственников.

1326

В переводе С. Писарева — Хан Самоедский [Катифор, 1788, с. 471].

1327

В Петровскую эпоху из самоедов в шутовских процессиях использовались в первую очередь ненцы, как проживавшие ближе всего к Архангельску.

1328

Ян Лакоста (д’ Акоста; 1665–1740), выходец из португальских марранов (крещеных евреев), — с 1714 г. придворный шут Петра I, Анны Иоанновны и герцога Бирона. Владел многими языками, прекрасно знал Священное Писание. Стал героем многочисленных анекдотов. Впервые они были собраны под одной обложкой в 1869 г., и некоторая их часть была переиздана в 1990 г. [Полное и обстоятельное…, 1869, с. 91–126; Русский литературный анекдот…, 1990, с. 16–19].

1329

Иезуиты были изгнаны из России указом от 18/29 апреля 1719 г. [ПСЗ, т. 5, № 3356 от 18.04.1719, с. 694]. Их место заняли капуцины. Описание ситуации и библиографию см. в: [Гузевич, 2013].

1330

Полномочный польский посол Станислав Хоментовский (1673–1728), воевода мазовецкий, приехал в Петербург в конце февраля 1720 г. Ответы на свои требования он получил в июле того же года [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 3, с. 218–219].

1331

В действительности за год правления Ульрика Элеонора не смогла приспособиться к новой конституции, вошла в конфликт с президентом Канцелярии А. Горном, и ее не поддержал риксдаг, так же как не была поддержана идея о совместном правлении. Таким образом, королем стал ее супруг.

1332

Кн. Василий Лукич Долгоруков (ок. 1670–1739), в 1709–1720 гг. был послом в Дании.

1333

Император Священной Римской империи германской нации Карл VI (1685–1740), занимавший трон с 1711 по 1740 г.

1334

По-видимому, имеются в виду казачьи отряды, совершавшие опустошительные рейды на территорию Швеции и Финляндии.

1335

О кампании 1720 г. на Балтийском море см.: [Кротов, 2017, с. 518–543].

1336

Генерал-адъютант фон Вертенберг (Wertenberg) прибыл в Петербург 6/17 мая 1720 г., 8/19 мая имел аудиенцию у Петра и 28 мая / 8 июня 1720 г. отпущен обратно с поздравительною грамотою [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 4, с. 218].

1337

Кн. Михаил Михайлович Голицын-старший (1675–1730).

1338

Описано Гренгамское сражение 27 июля / 7 августа 1720 г. Подробнее см.: [Кротов, 2017, с. 519–537].

1339

Медаль за сражение в Гренгаме имела надпись: «Прилежание и храбрость превосходят силу» [Иверсен, 1872, с. 53–54; Щукина, 1962, с. 34, 36].

1340

Иван Алексеевич фон Менгден (не позднее 1680‐х — 1731) — генерал-майор (1726), астраханский губернатор.

1341

Умео (Umeå) — город в центральной части Швеции.

1342

События происходили весной 1720 г. У бригадира Менгдена было 6120 солдат и 162 казака [Шкваров, 2006, с. 106].

1343

Арвид Бернхард Горн (Arvid Bernhard Horn; 1664–1742) — шведский генерал-лейтенант (1704), граф (1706), президент Королевской канцелярии (1710–1738).

1344

См. подробнее: [Кротов, 2017, с. 544–545].

1345

Ларс Далман (Lars Dalman; 1680–1752) — шведский генерал-аудитор, дипломат.

1346

Жак де Кампредон (Jacques de Campredon; 1672–1749) — французский дипломат; с 1707 — резидент и поверенный в делах в Швеции, с 1721 — полномочный министр Франции в России.

1347

Совр. город в Финляндии Уусикаупунки (швед. Нюстад). В переводе С. Писарева — Нейстат [Катифор, 1788, с. 485].

1348

Это тот же барон, позднее граф Лилльенстедт, которого выше упоминает автор в другой огласовке — Giliensted.

1349

Отто Рейнхольд Стрёмфельт (Otto Reinhold Strömfelt; 1679–1746) — шведский юрист и дипломат, губернатор округа Вестерботтен. Генералом не был.

1350

Русский уполномоченный Алексей Иванович Дашков (не позднее 1660‐х — 1733) 5/16 ноября 1720 г. подписал в Константинополе т. н. Константинопольский «Вечный мир», пришедший на смену Адрианопольскому мирному договору 1713 г.

1351

Катифоро перепутал Юрия Федоровича Лесли (не позднее 1680‐х — 1737), который тогда был полковником, с Петром Петровичем Ласси (Лесси; Pierce Edmond de Lacy; 1678–1751), тогда генерал-поручиком, позднее — генерал-фельдмаршалом (1736), графом (1740). В переводе С. Писарева — генерал Лессий [Катифор, 1788, с. 487].

1352

Десантный отряд Ласси 16/27 мая 1721 г. отплыл не в направлении Аланда, а уже от Аландских островов к шведскому берегу.

1353

Sallust. de bello Just. — Прим. автора. «Война — это причина мира» (лат.) (Саллюстий. Югуртинская война).

1354

Катифоро приводит парафраз цитаты из Второго письма к Цезарю («Epistula secunda ad Caesarem») Саллюстия: «Sapientes pacis causa bellum gerunt» — «Мудрые воюют ради мира» (лат.).

1355

Речь идет о начале «второго триумфа» 22 октября / 2 ноября 1721 г.

1356

Феофан Прокопович (1681–1736), тогда епископ Псковский и Нарвский, зачитал свое поучение.

1357

Канцлер Г. И. Головкин говорил речь от имени всех государственных чинов о заслугах Петра.

1358

Принято считать, что в русском плену оказалось около 30 тыс. шведских подданных (в том числе не этнических шведов), из которых лишь около 60 % были собственно военные, так как пленниками стали многие сопровождавшие армию женщины, маркитанты и пр.

1359

Имеется в виду именной указ, состоявшийся в Сенате 2 декабря 1721 г. [ПСЗ, т. 6, № 3860, с. 462–463]. См. об этом указе [Захаров, 2005, с. 58–59].

1360

В титулатуре грамоты от 4 августа 1514 г. император Священной Римской империи Максимилиан I впервые назвал Василия III кайзером (Kayser), т. е. императором. В переписке с монархами и городами, не входившими в состав Священной Римской империи, титулы «царь» (т. е. цесарь), «kejsere», «Kejser», «imperator» в отношении московского великого князя начинают циркулировать с 1482 г., т. е. с эпохи Ивана III. Подробнее см.: [Гузевич Д., Гузевич И., 2021, с. 53–54, 65–72].

1361

Именно такой титул приводит в своем переводе также и С. Писарев [Катифор, 1788, с. 493–494], при этом у Катифоро многие наименования даны в искаженном виде: «Imperadore e Sovrano di tutte le Russie, di Mosca, di Chiovia, di Zolodimiria e di Velichi Novogrod, Czar di Casan, di Astracan e di Siberia, Signor di Plescovia, Gran Duca di Smolensco, Duca d’ Estonia, Livonia, Carelia, Ivver, Permia, Viatica, Bulgaria e di altri Regni, Gran Duca di Nisi Novogrod, di Czenicovia, di Resan, di Rostof, di Jaroslof, Bielzorof, di Obdoria, e di Condoria, Imperadore di tutte le parti Settentrionali, Signor delle Terre di Iver, di Cassalia, Signor Ereditario, Possessore di Terre di Giorgia, di Cabardia, di Czercastia, del Ducato de’ Gorschi etc.».

1362

Напоминаем, что в это время не было «короля Пруссии», но был «король в Пруссии» (не «von», а «in»).

1363

В этом месте С. Писарев вставляет в текст пространную речь «прусского министра о принятии того титула от короля» [Катифор, 1788, с. 494–496].

1364

Титул «императора всероссийского» еще при жизни Петра признали в 1722 г. — Пруссия, Пармское герцогство и Голландия, в 1723 г. — Швеция, в 1724 г. — Венеция и Дания (окончательно — в 1732, ибо добивалась признания за датским королем Шлезвига и высылки герцога Карла-Фридриха Голштинского). Остальные позже: Османская империя — в 1739 г.; Англия — в 1742 г.; Священная Римская империя — в 1742 г. (окончательно в 1746); Франция — в 1745 (1744?) г., Испания — в 1745 г.; Польша — в 1764 г. Впрочем, с Францией ситуация была не так проста, как кажется на первый взгляд. Людовик XV в 1745 г. признал императорский титул лично за Елизаветой Петровной, восхождению которой на трон сильно помогли французы, но отказал в таковом же титуловании как Петру III, так и Екатерине II, ибо отказывался признать Россию империей. И лишь в 1772 г., после падения министра иностранных дел герцога де Шуазёля, вопрос был окончательно решен [Артамонов и др., 1997, с. 270; Брикнер, 2002, с. 559, 563; Курукин, 2012, с. 125; Некрасов, 1972, с. 388; Терехова, 2015, с. 170; Флоровский, 1972, с. 390; Черкасов, 2001, с. 30–31; Юль, 2001, с. 135].

1365

Петр покинул Петербург 10/21 или 11/22 декабря и через четыре дня, 13/24 декабря 1721 г., прибыл во Всесвятское под Москвой, где ночевал и на следующий день прибыл в Москву. Триумфальный въезд в Москву не был никак связан с Новым годом и состоялся 18/29 декабря 1721 г.

1366

Подробное описание ворот, шествия и праздника см. в: [Голиков, 1838, т. 9, с. 42–47].

1367

Архиепископ Новгородский Феодосий (Яновский; 1673–1726); он был не президентом, а вице-президентом Святейшего синода, причем стал таковым лишь 27 ноября (ст. ст.) 1722 г., т. е. через 11 месяцев после описываемых событий. С. Писарев именует его здесь «первым членом Синода и главным над всем церковным причтом» [Катифор, 1788, с. 497] и далее вставляет в перевод текст речи.

1368

Cic. in Lelio. — Прим. автора. «Для доброго человека не менее важно то, каким будет государство после его смерти, а не только каково оно сегодня» (лат.) (Цицерон. Лелий).

1369

У Цицерона в тексте «Лелий, или о дружбе» («Laelius seu de amicitia») есть близкая фраза: «Mihi autem non minori curae est, qualis res publica post mortem meam futura, quam qualis hodie sit» — «Меня же то, что с государством станет после моей смерти, заботит не меньше, чем нынешнее положение» (лат.).

1370

Ревекка, жена Исаака, устроила отцовское благословение своему сыну Иакову как первородному, в обход Исава; см.: Быт. 27:26–31.

1371

Имеется в виду вел. князь Иван III.

1372

Дмитрий Иванович (1483–1509) был не племянником, а внуком Ивана III.

1373

Речь идет о церемонии поставления (посажения) на великокняжеский престол (поставления на великое княжение), после которой Дмитрий стал соправителем своего деда. События датируются 4 февраля 1498 г.

1374

Права на престол Дмитрий Иванович был лишен не 11 августа, а 11 апреля 7010 (1502) г.

1375

Василий Иванович был провозглашен наследником и великим князем 14 апреля 1502 г., однако никогда не проходил церемонии венчания на великое княжение, а церемонии коронования (венчания короной) никогда не проходил ни один русский монарх (за исключением Лжедмитрия I и Марины Мнишек) до Екатерины I.

1376

Александр Львович Нарышкин (1694–1746) — директор Морской академии (1722–1727), президент Штатс-конторы, президент Коммерц-коллегии, сенатор, действительный тайный советник, кавалер ордена Св. Андрея Первозванного, двоюродный брат Петра I. За границей Нарышкины, чтобы подчеркнуть свой статус, нередко именовали себя князьями или графами, но в реальности Нарышкины относились к нетитулованному дворянству. С. Писарев выпустил из своего перевода упоминание о Нарышкиных.

1377

Старшая дочь А. Л. Нарышкина, Наталья Александровна (1729–1760), родилась уж после смерти Петра I.

1378

Солтан Хусейн I (1668–1726) — фактически последний шах Персии (1694–1722) из династии Сефевидов. Был низложен афганскими мятежниками в 1722 г.

1379

Сефи II Солейман (1648–1694), шах Персии из династии Сефевидов, правивший между 1666 и 1694 гг.

1380

При Солтане Хусейне место великого визиря занимали: туркоман Мухаммад Мумин Хан Шамлу (в 1699–1707), курд Шахкули Хан Зангана (1707–1716), лезгин Фатх-Али Хан Дагистани (1716–1720) и туркоман Мохаммад Кули Хан Шамлу (1721–1722).

1381

Город в Южном Афганистане.

1382

Государство, существовавшее на территории современных Индии, Пакистана, Бангладеш и Юго-Восточного Афганистана.

1383

Если исходить из генеалогии, то этот человек известен как Шах Алам-хан Хотаки, отец Мира Вайса.

1384

Мир Вайс (Мир Махмуд-шах Хотаки; 1673–1715) — вождь афганского племени гильзаев, первый независимый правитель (эмир) Афганистана (в масштабе гильзайского ханства со столицей в Кандагаре; 1709–1715).

1385

Катифоро объединил под именем Мир-Вайса в одном лице отца, Мир Махмуд-шаха Хотаки (1673–1715), и его старшего сына с тем же именем — Мир Махмуд-шаха Хотаки (1697–1725), третьего эмира Кандагара и первого шаха Ирана из афганской династии Хотаки (1722–1725).

1386

Это не описка. Хотя имя Сефи относится к отцу Солтана Хусейна I, но так могли называть и его по принадлежности к династии Сефевидов.

1387

Персидский поход был спланирован Петром не позже весны 1721 г. Непосредственная же подготовка началась после Ништадтского мира и в конце 1721 г. уже шла полным ходом: из солдат освободившегося Финляндского корпуса и гвардии формировался экспедиционный Низовой корпус; в поволжских городах начали строить ластовые суда, в Астрахань, где уже строились морские суда, перебрасывалась артиллерия и боеприпасы и т. д. См. об этом походе: [Абдусаламов, 2015; Курукин, 2010; Курукин, Коседжик, 2013; Кучирь, 2015, с. 79–103; Марков, 2008, с. 45–230; Цвиркун, 2010, с. 277–334], а также статьи в разделе «Прикаспий и Персия» в сборнике [Петр I и Восток…, 2019, с. 28–207].

1388

Петр посетил Парижскую академию наук 19 июня (н. ст.) 1717 г.; был избран «ассоциированным иностранным членом сверх всех рангов» этой академии 22 декабря (н. ст.) 1717 г. и 11/22 февраля 1721 г. отослал в Академию только что завершенную карту Каспийского моря. Итоговый детальный разбор ситуации с обширной библиографией см. в: [Мезин, 2017, с. 209–214].

1389

Дела на время отсутствия Петра были им поручены 16 мая (ст. ст.) 1722 г. не некоему Регентскому совету (в переводе С. Писарева — «Совету правителей государственных» [Катифор, 1788, с. 507]), а Сенату, который в этот период заседал в Москве. Было указано: присутствовать в нем также президентам коллегий, сенаторам не отлучаться из Москвы, а Меншикову вернуться из Петербурга в Москву к 1 сентября (ст. ст.) 1722 г. [Воскресенский, 1945, № 309, с. 255; ПСЗ, т. 6, № 4011 от 16.05.1722, с. 684].

1390

В первой половине 1722 г. Петр действительно очень много занимался устройством судов и Юстиц-коллегии.

1391

Дата ошибочна. Петр покинул Москву (точнее, Новое Преображенское) во второй половине дня 13/24 мая по направлению Коломны. Екатерина прибыла в Коломну во второй половине дня 15/26 мая, и 17/28 мая Петр с Екатериной пошли водой на стругах к Астрахани.

1392

Генеральные штаты признали императорский титул Петра в апреле 1722 г., а грамота с этим титулом и с просьбой о выплате оставшихся денег за сожженные русскими под Гельсингфорсом торговые голландские корабли была доставлена Петру 25 мая (ст. ст.) 1721 г., когда он находился в районе Мурома [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 199; ПЖ–1722, 1855, с. 35, 95]. «Посыльный», догнавший Петра, — это голландский резидент (с 01/12.06.1720) Виллем де Вильде (1683–1729), сын Якова де Вильде (1645–1721), коллекционера и голландского друга Петра I.

1393

«Манифест к народам Кавказа и Персии» 15/26 июля 1722 г. Авторство манифеста принадлежало князю Дмитрию Кантемиру, который ведал походной канцелярией. Владение восточными языками позволило Кантемиру сыграть в этом походе видную роль. Он изготовил арабский наборный шрифт, организовал специальную типографию и напечатал на татарском, турецком и персидском языках переведенный им же самим манифест Петра I. См. на эту тему: [Быкова, Гуревич, 1955, с. 497–498; Курукин, 2010, с. 58–59; Цвиркун, 2010, с. 285].

1394

Петр действительно посуху ехал из Москвы в Коломну (13–14/24–25 мая 1722), однако в июле с флотом он отплыл в Каспийское море уже из Астрахани. Это произошло не 24-го, а 18/29.07.1722.

1395

Тéрки (Терский город, Терский острог, Терский редут, Тюменский острог; иногда в поздних источниках Терской город), русская крепость 2‐й пол. XVI — 1‐й четв. XVIII в., главный форпост Русского государства на Северо-Восточном Кавказе.

1396

Андрей Яковлев сын Ветерани (Ветераний/Витераний; Vetterany; не позже 1680‐х — после 1732) — выходец из Венгрии; на русской службе в 1706–1730 гг.; полковник, бригадир (1720), генерал-майор (1726). С. Писарев в своем переводе ошибочно ставит Бутурлина вместо Ветерани [Катифор, 1788, с. 511].

1397

Эндирей (Эндери, Андреевская деревня) — село в Хасавюртовском районе Дагестана. 23 июля (ст. ст.) на подступах к Эндирею владетели Айдемир и мусал Чапалов с 5–6 тыс. кумыков и чеченцев произвели внезапное нападение на русских. Конница Ветерани понесла большие потери и начала отступать. Тогда на Эндирей с большим войском был отправлен полковник Григорий Наумов, который сжег Эндирей.

1398

Петр прибыл к р. Сулак вечером 6/17 августа 1722 г. [ПЖ–1722, 1855, с. 56–58, 106–109].

1399

Тарки´ (кум. Таргъу), также Таргу, Тарку — поселок (ныне городского типа) в Дагестане.

1400

Петр достиг этой реки 18/29 августа 1722 г. [ПЖ–1722, 1855, с. 116–117].

1401

Султан-Махмуд Утамышский — правитель Утамышского султаната (до 1748 г.). Напал на армию Петра I на р. Инчхе в отместку за разорение Эндирея.

1402

Сражение произошло 19/20 августа 1722 г. [ПЖ–1722, 1855, с. 117–118].

1403

Письмо было получено 22.08/02.09.1722 [ПЖ–1722, 1855, с. 121].

1404

Это произошло 23.08/03.11.1722 [ПЖ–1722, 1855, с. 122].

1405

Петр покинул Дербент утром 30.08/10.09.1722 [ПЖ–1722, 1855, с. 75].

1406

Крепость Святого Креста, Сулацкой город — русское военное укрепление и город на Северном Кавказе. Крепость была призвана стать контрольным пунктом русского влияния на южной границе России, способствовать укреплению российского влияния на Северо-Восточном Кавказе и установлению контроля над Волжско-Каспийским торговым путем, соединявшим Восток и Запад. Заложена лично Петром I 19/30 сентября 1722 г. на землях Тарковского шамхальства [ПЖ-1722, 1855, с. 16, 64, 83–84, 174].

1407

По ст. ст.

1408

Правитель кумыкского города Башлы и Кайтага уцмий Ахмед-Хан (уцмий — титул, а не личное имя) (1666–1747) — военачальник Хайдакского уцмийства (правление в 1706–1747 гг.), крупный исторический деятель в истории Дагестана.

1409

Вероятно, кумыки. С. Писарев называет их «боняками» [Катифор, 1788, с. 515].

1410

Аграханский полуостров (Уч-Коса) — низменный полуостров на каспийском побережье Дагестана.

1411

Гилян (в древности Дайлам) — один из 31 останов Ирана. Находится на юго-западном побережье Каспийского моря.

1412

Петр прибыл в Ново-Преображенское (хоромы Меншикова под Москвой) в ночь с 11/22 на 12/23 декабря 1722 г.; Екатерина туда же — 15/26 декабря. Около полудня 18/29 декабря 1722 г. было торжественное вступление в Москву гвардии.

1413

Невшехирли Дамад Ибрагим-паша (ок. 1666–1730) — великий визирь Османской империи (1718–1730).

1414

О дипломатических проблемах с Османской империей в связи с Персидским походом см. в.: [История Ирана…, 1958, с. 314–316; Курукин, 2010, с. 101–113; Мустафазаде, 2002; Новичев, 1963, с. 197–200].

1415

Хаджи Давуд ал-Джабали ад-Дагистани, он же Дауд-бек Лезгинский (лезг. Гьажи Дауд; 1680 — ок. 1735–1736) — лезгинский военный предводитель, руководитель движения горцев Восточного Кавказа, глава теократического государства в Ширване. В западной литературе известен как Фладжи Дамит (Flagi/Flamit Damit) — «хан Дагестана и Дербента» [C. J., 1732, p. 288].

1416

Жан Луи д’ Юссон, маркиз де Боннак (Jean-Louis d’ Usson, marquis de Bonnac; 1672–1738) — французский дипломат.

1417

Тахмасиб II (1704?–1740) — один из последних шахов Ирана (1723–1732) из династии Сефевидов.

1418

Дипломатические и международные коллизии, связанные с Персидским походом Петра и его ближайшими последствиями, описаны в: [Алиев, 1964; Арзуманян, 1976; Армяно-русские отношения, 1967; Арутюнян, 1951; Бадирбейли, 1979; Искендерова, 1991; Пигулевская и др., 1958, с. 311–318; Курукин, 2010, с. 92–345; Он же, 2015; Курукин, Коседжик, 2013; Мустафаев, 1982; Он же, 1986; Мустафазаде, 2002; Очерки истории СССР, 1954, с. 604–618; Русско-дагестанские отношения…, 1958, с. 230–301; Шахид, 1938].

1419

Описанные события происходили в январе — феврале 1723 г. Шафиров вступил в конфликт с А. Д. Меншиковым, не пожелав покрывать его воровство и беззакония в Малороссии, и с обер-прокурором Г. Г. Скорняковым-Писаревым, чей брат, Богдан, был замешан в действиях Меншикова. Впрочем, в конфликте Шафирова со Скорняковым-Писаревым играл серьезную роль антисемитизм последнего. В нарушениях был обвинен и сам обер-прокурор. Шафиров проиграл. Инсценировка смертной казни происходила в Кремле 15/26 февраля 1723 г. Скорняков-Писарев также подвергся опале. Подробнее см.: [Дудаков, 1989; Серов, 1996, с. 30–68; Серов, 2008, с. 70–72, 82–83, 89–136].

1420

Петр прибыл в Петербург 3/14 марта 1723 г. [ПЖ–1723, 1855, с. 8–9].

1421

Карл-Фридрих Гольштейн-Готторпский (Karl Friedrich, Herzog zu Holstein-Gottorp; 1700–1739) — герцог Гольштейна из рода Готторпов, отец императора Петра III, племянник шведского короля Карла XII (сын его сестры Гедвиги Софии), зять Петра I и Екатерины I. Брак с Анной Петровной состоялся в 1724 г.

1422

Сам Петр был на флоте с 1/12 июля, когда отбыл из Петербурга до 26.07/06.08.1723, когда сошел на берег в Март-мызе недалеко от берега и двинулся посуху в Петербург.

1423

Речь идет не о знаменитом петровском ботике, «дедушке русского флота», а о боте «Фортуна» в составе Переславской флотилии, создававшейся в самом конце 1680‐х — начале 1690‐х. Он тоже дожил до наших дней. См.: [Ямщикова, 2012].

1424

Праздник встречи ботика имел три этапа. Во-первых, при прибытии ботика у Котлина 7/18 августа 1723 г.; во-вторых, торжественная встреча у Кроншлота 11/22 августа 1723 г. После чего ботик был погружен на галиот и вернулся в Петербург. И, наконец, в самом Петербурге на Неве и Фонтанке — 30.08/10.09.1723. Для реликвии в Петропавловской крепости был сооружен специальный Ботный домик.

1425

У С. Писарева в этом месте вставлен текст «Описание торжественного перевоза предъявленного суденка, то есть ботика» [Катифор, 1788, с. 526–528].

1426

Измаил-Бек (не позднее 1690‐х — не ранее 1742), персидский дипломат. Отправился из района Решта в Петербург со слоном в качестве подарка 18/28 марта 1723 г. В Петербург прибыл 22.08/02.09.1723. Переговоры с ним в Петербурге велись с 28.08/08.09 по 12/23 сентября 1723 г., когда был подписан договор. Отпускная аудиенция дана 14/25 (15/26?) сентября, а покинул Петербург он 8/19 октября 1723 г. [Голиков, 1838, т. 9, с. 525; Курукин, 2015; ПЖ–1723, 1855, с. 38; Пигулевская и др., 1958, с. 314–315].

1427

У С. Писарева в этом месте вставлена «речь, говоренная оным посланником» [Катифор, 1788, с. 529–530].

1428

Михаил Афанасьевич Матюшкин (1676–1737) — троюродный брат Петра I, генерал-аншеф (1727), под командованием которого русские войска овладели Баку (за что Матюшкин получил чин генерал-поручика [Голиков, 1838, т. 9, с. 525]).

1429

Матюшкин отплыл из Астрахани 20.06/01.07.1723 и оказался под стенами Баку 17/28 июля 1723 г.

1430

Ворота города были открыты 28 июля / 8 августа 1723 г.

1431

В переводе С. Писарева здесь вставлена речь персидского посланника при получении «императорской грамоты» [Катифор, 1788, с. 534–535].

1432

Иван Иванович Неплюев (1693–1773) — дипломат, морской офицер (шаутбенахт, 1730) и администратор. В 1721–1734 гг. — резидент в Константинополе. Его мемуары были опубликованы посмертно [Неплюев, 1893], и памятник ему можно увидеть в Оренбурге, городе, который он основал.

1433

Описан Константинопольский договор от 12/23 июня 1724 г., разграничивающий сферы влияния Российской и Османской империй [ПСЗ, т. 7, № 4581, с. 303–309].

1434

Речь идет о запорожских казаках. Умерший «генерал» — Иван Ильич Скоропадский (1646–1722), гетман объединенного Войска Запорожского обоих берегов Днепра в 1708–1722 гг., скончавшийся в Глухове 3/14 июля 1722 г. на обратном пути из Петербурга.

1435

В ходе реформ управления вместо должности воеводы при гетмане и Малороссийского приказа Петр 16/27 мая 1722 г. учредил Малороссийскую коллегию под председательством бригадира Степана Лукича Вельяминова (1670 — после 1736) из шести штаб-офицеров украинских гарнизонов. Личная власть гетмана (который и так с 1708 г., после измены Мазепы, не выбирался, а назначался центральной властью) сильно ограничивалась этим коллегиальным органом. А указом от 16 апреля (ст. ст.) 1723 г. полномочия гетмана урезались еще более [ПСЗ, т. 7, № 4196, с. 48].

1436

На следующий день после смерти Скоропадского, 4/15 июля 1722 г., казацкая старшина избрала черниговского полковника Павла Леонтьевича Полуботка (1660–1724) наказным (исполняющим обязанности) гетманом. Однако Петр не доверял Полуботку, считая, что этот хитрый человек будет вторым Мазепой, и не спешил с утверждением его полномочий. Полуботок являлся креатурой А. Д. Меншикова и оказался в состоянии войны с Малороссийской коллегией. В ходе этой борьбы, чтобы Полуботок со старшинами не мешали вводить в действие указ от 16 апреля 1723 г., их в мае вызвали в Петербург. Полуботок вместе с генеральным судьей Иваном Федоровичем Чарнышом (не позднее 1670‐х — 1728) и генеральным писарем Семеном Савовичем Савичем (не позднее 1680‐х — 1725) прибыли в столицу 3/14 августа 1723 г. Тем бы дело и закончилось, если бы 13/23 сентября Полуботок не подал несколько челобитных об избрании гетмана, отмене новых сборов и об уничтожении Малороссийской коллегии. Это вызвало резкое неудовольствие Петра и положило начало следствию, которое было поручено А. И. Румянцеву. Новая серия челобитных, уже непосредственно из Малороссии «от народа», была передана 10/21 ноября 1723 г. Петру при выходе его из церкви Св. Троицы. По их прочтении Петр был в гневе и приказал арестовать и посадить в Петропавловскую крепость Полуботка с товарищами. Следствие же посланного в Малороссию Румянцева (прибыл в Глухов 24.11/05.12.1723) показало, что «народные» челобитные были инспирированы самим Полуботком, что он переписывался с Ф. С. Орликом — соратником Мазепы и гетманом в изгнании, а также вскрыло серьезные злоупотребления арестованных старшин, произволу которых мешала Малороссийская коллегия. Суд состоялся в середине 1724 г. Арестованных обвиняли в растратах, коррупции, незаконном присвоении имущества, интригах, ложных челобитных. Полуботок умер в заключении 18/29 декабря 1724 г., отказавшись от услуг лекаря. Остальные освобождены 4/15 февраля 1725 г. указом Екатерины I [Вельяминов…, 2000; Полуботок…, 1905; Чарныш…, 1905].

1437

Указом Правительствующего сената от 29 апреля (ст. ст.) 1723 г. генерал-аншеф князь Михаил Михайлович Голицын назначался главным командиром над всеми нерегулярными войсками, в том числе и малороссийскими казаками, с подчинением ему Малороссийской коллегии «во всем том, что будет касаться до воинских отправлений» [ПСЗ, т. 7, № 4200, с. 51–52].

1438

Катифоро дает сокращенное изложение Манифеста. Полный его текст см.: [ПСЗ, т. 7, № 4366 от 15.11.1723, с. 161].

1439

Ovid. 2. de Ponto. — Прим. автора. «Прилежать душой к благородным искусствам / Разве не значит смягчить свой дикий нрав?» (Овидий. Письма с Понта. Кн. 2, 9-я поэма).

1440

Tacit. Ann. Lib. 11. — Прим. автора. «Отменив поддержку науки, мы отменим науку» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 11, параграф 7).

1441

Указ «Об учреждении Академии и о назначении для содержания оной доходов таможенных и лицентных, собираемых с городов Нарвы, Дерпта, Пернова и Аресбуга» датируется 28 января (ст. ст.) 1724 г. [Летопись Российской Академии наук, 2000, с. 31; ПСЗ, т. 7, № 4443, с. 220–224].

1442

Петр поехал в Москву не из Петербурга, а с Петровских заводов, 16/27 марта 1724 г., завершив курс лечения Марциальными водами, и прибыл в Москву на день позже, чем указывает Катифоро, 22.03/02.1724.

1443

Граф д’ Алион д’ Юссон Жан Луи (он же Louis de Bonnac d’ Usson, comte d’ Alion; 1705–1760) — французский дипломат.

1444

Л. Д’ Алион «со свитой» (в которой, видимо, был и турецкий представитель) прибыл в Москву около 10 марта (н. ст.) 1724 г. Встреча с Петром у него была 25.03/05.04.1724 [Дипломатическая переписка…, 1886, с. 169–170, 195–196].

1445

Аюка (1642–1724) — первый и самый знаменитый калмыцкий хан (1690–1724). Под его властью Калмыцкое ханство достигло пика с точки зрения экономической, военной и политической мощи. Вступил в договорные отношения с Россией и защищал ее южные границы.

1446

Коронация состоялась 7/18 мая 1724 г.

1447

Катифоро мог пользоваться лишь одним из изданий книги Жана Руссе де Мисси. Первые два издания вышли в 1728 г. в Гааге [Rousset de Missy, 1728] и в Амстердаме, издатель P. Mortier. В 1729 г. он переиздал книгу еще раз. И это переиздание иногда представляется в качестве т. 5 второго амстердамского издания тома сочинений Ивана Нестесураного (псевдоним Руссе де Мисси), хотя первые четыре тома издавали в Амстердаме же Wetsteins & Smith. В 1728 и 1730 гг. в качестве второго тома сочинения Фонтенелля о Петре Великом в Лондоне был издан в шесть раз (94 с. вместо 613) сокращенный английский перевод под названием: «The Northern Worthies: Or, The Lives of Peter the Great, Father of his Country, and Emperor of All Russia, and of His Illustrious Consort, Catherine, the Late Czarina / Translated from the French originals, just published at the Hague and Paris, by Monsieur Fontenelle» (London: Printed for E. Mory). См.: [Minzloff, 1872, p. 40–44, 509–510]. Однако Катифоро пользовался франкоязычными, а не англоязычными работами.

1448

Верховным маршалом коронации был назначен П. А. Толстой.

1449

Первенствующий архиерей Феодосий Новгородский. См. о нем выше.

1450

То есть на «словенском» (старославянском) языке, ныне называемом церковнославянским.

1451

То есть Архангельский собор.

1452

Петр поехал из Москвы в Петербург 16/27 июня и прибыл туда 25 июня / 6 июля 1724 г. Екатерина выехала 21 июня / 2 июля и прибыла 8/19 июля 1724 г. [ПЖ–1724, 1855, с. 8–9, 11].

1453

Указ «О переписке в монастырях монахов, о непострижении их вновь и об определении на убылыя места отставных солдат» был объявлен обер-прокурором Болтиным еще 28 января (ст. ст.) 1723 г. [ПСЗ, т. 7, № 4151, с. 18]. 31 января 1724 г. датированы черновики нового, еще более жесткого указа, фактически превращавшего монастыри в дома призрения [Азизбаева, 2014].

1454

6/17 января 1725 г. водосвятие («Иордань») было устроено на Неве у Почтового двора недалеко от нынешнего Мраморного дворца. Петр на нем присутствовал вместе с гвардейскими полками.

1455

Tacit. Ann. lib. 6. — Прим. автора. «Не нам судить, кого вы возвышаете над другими и по каким причинам. Боги дали вам суверенную власть судить, а нам — честь вам повиноваться» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 6, параграф 8).

1456

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 158].

1457

Герцог Карл-Фридрих Гольштейн-Готторпский надеялся при помощи Петра I возвратить себе отошедший к Дании Шлезвиг.

1458

Бракосочетание Анны Петровны и Карла-Фридриха совершилось 21 мая / 1 июня 1725 г., в Троицкой церкви на Петербургской стороне.

1459

Ошибка: Петр I скончался 28 января по ст. ст., и, следовательно, по григорианскому календарю — 8 февраля.

1460

Петру в момент смерти было 52 года и 8 месяцев без двух дней.

1461

Катифоро увлекся, перечисляя добродетели монарха. У Петра была фаворитка Анна Монс (1675–1714), имевшая шансы стать его супругой, а также множество любовниц.

1462

Петр владел немецким и голландским языками. Не получив систематического образования, он действительно был очень знающим человеком.

1463

Эти работы так и не были завершены. Их пытались возобновлять в течение более чем двух столетий, но добились успеха только в советское время (Волго-Донской канал).

1464

Имеется в виду Вышневолоцкая система, соединявшая Волгу с Балтийским морем. Действовала в 1713–1893 гг.

1465

Пассаж Катифоро о Меншикове и Екатерине Алексеевне Писарев в своем переводе опустил.

1466

О влиянии Лейбница на воззрения шведского короля Вольтер пишет в «Истории Карла XII». В русском переводе см.: [Вольтер, 1999, с. 256].

1467

Arist. 5. Polit. — Прим. автора. «Государь должен прежде поклоняться Богу, ибо люди охотнее ему повинуются, если считают его слугой Бога» (лат.) (Аристотель. Политика. Кн. 5).

1468

Как и в других случаях, Катифоро цитирует греческих мудрецов на латинском языке по цитатникам. Афоризм, приписываемый Аристотелю, в его латинском варианте, встречается у нескольких современных Катифоро авторов, к примеру у французского литератора Франсуа-Жоашима Дюпора дю Тертра (1716–1759) [Duport du Tertre, 1754, p. 300], где также присутствуют целые фрагменты из текста Катифоро. Афоризм в точности повторен в книге о Петре I французского историка Элеазара де Мовильона (1712–1779) [Mauvillon, 1742, p. 315], что косвенно указывает на тщательную проработку им книги венецианского автора.

Content

Антонио Катифоро
Жизнь Петра Великого

Антонио Катифоро и его биография Петра I

Предисловие к переводу

Антонио Катифоро Жизнь Петра Великого, Императора Российского: извлечения из различных записок, опубликованных во Франции и в Голландии

Предисловие

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Книга четвертая

Книга пятая

Книга шестая

Библиография

Примечания