Герман Романов

Крепость на дюнах

Светлой памяти

Валентины Кононовны Днепровской,

труженицы тыла (1929–2022 гг.),

и ее старшего брата, сержанта Александра Волкова,

сгоревшего в Т-34 под Смоленском в 1943 году,

ПОСВЯЩАЕТСЯ.

Пролог

Лиепая

Янис Берзиньш

утро 8 июня 2022 года

— Я тебе без шуток говорю — бежать тебе нужно немедленно, время уже на исходе. Ты о блогере «хистори милитари» вспомни — думал, что у нас демократия царствует, только поздно въехал, что к чему, когда за ним полиция нагрянула, на дому накрыли. И прямиком в тюрьму, на отсидку. Следствие надолго затянется, а там, в свете нынешних политических реалий, ему срок нехилый «отвесят».

— К этому все и идет, Саша, — Янис пожал плечами и сплюнул, наглядно продемонстрировал свое отношение к «правоохранительным» органам, которые сам давно и частенько называл «наше гестапо».

— Просто я латыш, а он русский — потому пока на свободе, однако это надолго не затянется. Только куда мне бежать с родной земли?! Ее на подошвах башмаков, как сказал Дантон, не унесешь.

— Тогда готовься к отсидке, Янис, — Александр Рахов, молодой парень двадцати пяти лет, усмехнулся, прищурив глаз.

— Прадед у меня в латышских стрелках Красной Армии служил, потом шесть лет в тюрьме находился. Дед тоже коммунист, отец в комсомоле был перед распадом Союза и не перекрасился, когда все слюной исходили и били себя в грудь, громогласно заявляя, что всю жизнь мечтали «демократии» служить… с партбилетом в кармане. А я в свои тридцать три года не хочу мимикрией заниматься — нацистов нужно называть нацистами, если они таковыми и являются, а гомосексуалистов педерастами, а не лицами «нетрадиционной ориентации».

Янис задумчиво посмотрел на развалины когда-то мощных укреплений, построенных еще при последнем императоре — бетонные глыбы и обломки усеивали песчаный берег — следы давних мировых войн. Обернулся — за зелеными кронами деревьев торчали многочисленные белые ветряки. Их лопасти еле шевелились, привычного для Балтики ветра не было — второй день царило затишье, как перед штормом.

— Я не коммунист, если брать взгляды, скорее социалист. Однако, не скрою — почему нельзя игнорировать мнение меньшинства, если оно истерично навязывает свои псевдоценности большинству?! Ты русский, Саша, хотя твои предки живут на этой земле еще со времен герцогства Курляндского, и имеешь полное право тут жить, как любой житель. Но попробуй только потребовать, чтобы с твоим родным языком считались, и русские школы не закрывали?! Пикет устрой хотя бы?! Сядешь на нары, как любили выражаться в иные времена, «всерьез и надолго».

— Это точно, — Рахов усмехнулся, — только маленькая поправка — корни мои из Инфлянтского воеводства, а в жилах у меня течет всякая кровь, даже от ливов — по фамилии. И польская есть, и латгальская…

— И что — разве это меняет дело — был Динабург, стал Даугавпилс. И кто там позволит русским чувствовать себя русским, если даже латгальцев в латышей «переписали», а истории «перекроили». Ты еще об автономии заикнись, потребуй создания Латгальской народной республики — тогда узнаешь, почем у нас фунт табаку.

— Это точно, придушат как курицу. Ты уж прости — однако народы, что обрели государственность всего сто лет назад, получив ее даром, стали до жути агрессивными к своим соотечественникам, что говорят на другом языке. Как сказал мне один психиатр — все это является производным от тщательно скрываемого комплекса неполноценности.

— Ты поосторожней — думать можешь о чем угодно, русский ты лив, но не вздумай сказать. Дед мне много раз говорил, что тут путь, по которому пошли правители моего народа, приведет рано или поздно к нацизму, к парадам эсэсовцев и к гонениям на русских жителей, что приходиться сейчас с горечью наблюдать. Нет теперь той Латвии, многонациональной и дружной, которую мы с тобой не видели, но слышали о ней от родителей. Исчезает она как наши сигареты «Элита» и «Рига», зато все европейское и американское в моде. Целый пласт истории не просто переписывают, старательно закапывают — а ведь больше трех веков прошло, как вместе с русскими живем. Три народа ведь — если вместе — горы свернуть можно…

Янис вытряхнул из пачки «Винстона» сигарету, предложил Александру, щелкнул зажигалкой — белый табачный дымок был подхвачен редким дуновением ветерка.

— Последние носители ливского языка умерли недавно — разве посетовали в сейме?! Латгальцам права прищемили, «плохими латышами» считают, на русский язык гонения. А вскоре и совсем придавят, благо война идет и повод как нельзя для них кстати. А то, что это будет пиррова победа над частью собственного народа — в головы не приходит. Путь в никуда…

Друзья докурили сигареты, Александр достал коробочку, положил окурки — когда выйдут в город, то выкинет в урну. Зачем мусорить там, где отдыхают тысячи людей — ведь недалекий от них карьер Беберлини для горожан любимое место проведения досуга.

— С тебя семьсот евро, Янис, — Александр пододвинул к себе небольшой чемоданчик, потрепанный долгой жизнью — в советские времена такие «дипломаты» шли нарасхват.

— Ты что-то стоящее нашел?! Тогда и тысячу отдам без скорби!

В голосе Берзиньша прорезался нескрываемый интерес — на русском языке оба говорили без акцента, весьма характерного для всех коренных жителей трех прибалтийских республик. Все двадцать лет дружбы они общались исключительно на нем из-за врожденной склонности к справедливости и природному упрямству.

— Ты про своего комиссара не забыл?!

— Ты меня интригуешь — если у тебя по коменданту укрепрайона что-то, то пятнадцать сотен немедленно получишь!

Берзиньш буквально просиял лицом — с детства он вместе с дедом собирал материалы по обороне Лиепаи в 1941 году, частью выставлял на сайты, даже статью написал. Ведение блога приносило доход, часто приторговывал раритетами минувшей эпохи. Куда без этого в определенных сферах бизнеса, особенно связанных с оружием прошедшей мировой войны.

— Твой комиссар в Павилосте скрывался целый месяц, и там его в конце июля айзсарги схватили. Ведь так?!

— Ты фсе правильно сказал, — в голосе Яниса впервые чуть прорезался акцент — настолько он был взволнован.

— Искать тот хутор подобно иголке в стоге сена. Я от обратного пошел — кто-то из латышей его скрывал столь долгое время, причем не мог не понимать, что за такое убьют. Выручил случай — месяц назад нашел материалы. Там на болоте айзсарги сожгли один дом, расстреляв хозяина, время как раз подходит. Съездил, посмотрел на месте. И точно — дом не сохранился, зато подвал кирпичный остался. А это хозяин недавно нашел за кладкой, хотел выбросить, но я выкупил у него за семь сотен. Хоть и жутко ненавидит русских, но деньги любит намного больше. Сам знаешь прижимистость хуторян — кое-как с ним сторговался. Смотри!

Замки «дипломата» щелкнули — Берзиньш невольно вскрикнул и прижал ладонь к сердцу. Рахов разложил ветхую советскую гимнастерку, всю в прорехах, одного рукава не было. Но на уцелевшем втором, пусть порядком выцветшая, пламенела нашитая большая звезда, которую носили все политработники РККА в далеком 1941 году.

— Ее носил тифизионный комиссар Николаев, и никто польше, ошипки пыть не может…

Берзиньш то и дело раскрывал рот, как вытащенная на берег рыба. Александр смотрел на его побледневшее лицо с нескрываемой тревогой. Он впервые видел, чтобы друг был так потрясен — еле заговорил, причем с чудовищным акцентом. Дрожащей рукой Янис прикоснулся к пришитым к воротнику петлицам — на потускневшей ткани, прежде малиновой, отсвечивали красной эмалью ромбики, по два на каждой.

— В кармане была еще вот эта вещица, похожа на угунскрустс Перконса — наши языческие жрецы ему особенно поклонялись. Поверь как историку — этой бронзе тысяча лет, не меньше, — Рахов покрутил в пальцах небольшой медальон с рельефом солнечного креста необычной формы — контуры лишь угадывались, настолько он был истерт.

— Одно не пойму — зачем большевистскому комиссару носить в кармане языческий амулет, причем столь необычный — трискелион?! Откуда он его взял — такой образец я вижу впервые! Да что с тобой?!

Стоило Берзиньшу взять в ладонь древний артефакт, как его будто высоковольтным током ударило — Рахов даже не успел подхватить внезапно рухнувшего на песок друга…

Часть первая

ДЕСЯТЬ ДНЕЙ

Глава 1

12–14 июня 1941 года

Либава, Старый город

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Товарищ комиссар! Что с вами?!

— Серафим Петрович, вам плохо?!

Женские голоса продирались сквозь сознание, как голая рука через заросли жгучей крапивы — медленно, и еле слышно. Голова гудела растревоженным набатом, будто снова получил контузию, как в далеком двадцатом, когда его саперный взвод попал под обстрел бронепоезда врангелевцев, столкнувшись с ним посреди таврической степи.

— Помогите, товарищу дивизионному комиссару худо!

Теперь он вполне не только расслышал голос, но узнал его — то была Ольга Владимировна, жена начальника штаба артиллерийского полка из 67-й стрелковой дивизии. Сделав над собой усилие, Серафим Петрович раскрыл глаза — и через муть, что плясала волнами, разглядел встревоженное лицо молодой женщины. А еще ощутил, что сам лежит на чем-то твердом, и мучительно застонал от нахлынувшего воспоминания.

«Шел себе, посмотрел город. Сердце, словно тисками сдавило. И мозг расплющило — как невыносимо болит голова. Что со мною случилось?!»

— Возьмите товарища комиссара, — в голосе женщины прорезалась властность. — Отведите в автобус!

Чьи-то руки бережно, но сильно подхватили его под плечи и спину, и Николаев понял, что его подняли на ноги, и крепко придерживают. Вместе с этим мутная пелена перед глазами потихоньку стала рассеиваться, и он разглядел блестящий в солнечных лучах автобус, из которого высыпали детишки в белых рубашках и с повязанными красными пионерскими галстуками. А с ними трех женщин в разноцветных летних платьях, и двух краснофлотцев в белых форменках. Они и подняли его сейчас на ноги.

— Зачем в автобус… Вы куда-то едете…

Слова давались ему с трудом — Серафим Петрович плохо понимал что происходит, голова надрывно болела.

— Так детишек везем в Палангу, в летние лагеря на каникулы. И семьи комсостава с ними тоже отправляем — мы вот сопровождаем до места. Автобусы из горкома направили…

От последних слов женщины мужчина содрогнулся — будто ток прошелся по всему телу. Мельтешение мыслей прекратилось, и будто мозаика в детском калейдоскопе, в мозгу стали проявляться картины, словно прокручивая пленку кинохроники.

Он увидел другую площадь Роз, чем та, что была сейчас перед его глазами — разрушенные артиллерийским огнем здания, обгоревшие стены домов, и многочисленные тела погибших, что лежали на разбитом тротуаре и почерневшей траве небольшого, но сейчас ухоженного парка.

Словно наяву разглядел фигурки солдат в немецких касках, что осторожно шли по улице и стреляли из винтовок. А еще сгоревший германский броневик, застывший на гусеницах у гостиницы «Норд» — «но ведь это далеко отсюда» — пронеслась мысль.

«Кинопленка» продолжала идти в мозгу — добавлялись все новые и новые кадры, от которых замирало сердце в груди. А еще появился целый хоровод букв, что торопливо выстраивались в слова — как страшные по своему смыслу, так и удивительные. Он их торопливо читал мозгом, но никак не мог им поверить, такое просто в голове не укладывалось.

— Сейчас мы вернемся обратно, доставим вас в госпиталь. А потом поедем в Палангу. Вы совсем плохи, Серафим Петрович.

Участливый женский голос снова пробился через его сознание, что сейчас было переполнено непонятно откуда-то взявшимися чудовищными картинками будущего — теперь комиссар был в этом уверен. При упоминании литовского курортного городка мужчина вздрогнул — в эту секунду он осознал, что видит многих собравшихся возле него в последний раз. Всем им, и женщинам, и школьникам, и подошедшим в это солнечное утро горожанам, уже судьбой отведена горькая участь стать первыми жертвами войны, которая должна неизбежно разразиться.

— Какое сегодня число?!

Вопрос прозвучал невнятно, голос охрип. Но потому как охнули женщины, и дрогнули руки моряков, что его поддерживали, Николаев понял, что его слова услышали.

— Двенадцатое июня, товарищ дивизионный комиссар, — негромко ответил один из краснофлотцев. Только сейчас Николаев обратил внимание на мичманские нашивки на рукавах их форменок, и вспомнил, что в местное училище ПВО и на корабли базы в мае приехали на стажировку выпускники ВМУ из Ленинграда, Севастополя и Владивостока.

— У вас апоплексический удар, господин офицер, сомнений нет, — с легко узнаваемым латышским акцентом произнес склонившийся над ним пожилой горожанин в белой шляпе. — Инсульт, если вам знакомо это слово. От него память порой пациенты теряют. Так-так, позвольте вас осмотреть — я врач из клиники Брема. Вас в больницу нужно доставить. Покой и уединение — вот что потребуется, молодой человек.

— Отставить госпиталь — в штаб дивизии…

— У вас кровь носом пошла, в клинику нужно поторопиться.

— В штаб дивизии! Отвезите в военный городок, в Каросту!

Вокруг стали собираться прохожие, и это Николаеву сильно не понравилось. Его в городе не знают в лицо, но прекрасно видят ромбы в петлицах. Лишь немногие осведомлены, что четыре дня тому назад он получил назначение на должность коменданта нового 41-го укрепрайона, предназначенного для обороны Либавы — города и военно-морской базы.

— Не спорьте со стариком.

— Серафим Петрович, но нельзя же так…

— В штаб дивизии! Это приказ!

Слова приказа дались с трудом, но тон подействовал. Жены военных прекрасно знают подобные интонации в голосе своих мужей, и, уловив в голосе металл, понимают, что служба сейчас важнее. А тем более рядом два мичмана, без пяти минут флотские лейтенанты — для тех за годы учебы приказ стал священным словом.

— Присаживайтесь, товарищ дивизионный комиссар!

Моряки за секунды подняли его в автобус, усадили на мягкое сидение — кожа противно скрипнула. Перед глазами плыл туман, в голове проносились мысли и слова, тревожащие его разум, страшные. Донесся женский голос, как через вату пробился.

— Дети, остаемся в парке — автобус за нами скоро вернется…

Либава, военно-морской госпиталь

Командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев

— Товарищ генерал, комиссара Николаева доставили в госпиталь полчаса тому назад. По всей видимости, с ним случился инсульт. Сейчас он находится в палате, состояние тяжелое, потеря сознания, бредит.

Начальник Либавского военно-морского госпиталя военврач 2-го ранга Чинченко говорил кратко, машинально пожал плечами, как бы молчаливо добавил: «мы сделали все возможное».

— Оперативному дежурному от вас телефонировали, что Серафим Петрович просил меня прибыть сюда немедленно.

Командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев внимательно посмотрел на начальника госпиталя. Случившееся с комендантом укрепрайона его расстроило, и когда ему сообщили по прибытию в штаб, Николай Алексеевич немедленно отправился в госпиталь.

Вот уже десять лет как они впервые встретились в Москве. Оба были тогда слушателями. Дедаев заканчивал общевойсковую имени Фрунзе, а Николаев учился в военно-инженерной академии имени Куйбышева. С того времени и сдружились, а их жены позднее стали подругами. Разница в семь лет между ними не ощущалась, как и то, что он был тогда полковником, «краснознаменцем» с гражданской войны и командиром полка легендарной 1-й Конной армии, а Серафим Петрович лишь капитаном.

В тридцать седьмом году уже майора Николаева перевели на политработу, назначив комиссаром Дальвоенстроя. Через два года он носил на петлицах по два ромба, обогнав ставшего комбригом Дедаева. Да и должность до недавнего времени занимал весомую — член Военного Совета 11-й армии. Вот только по итогам совещания и проверки Серафиму Петровичу сильно досталось, слухи ходили глухие, а комиссар никогда не говорил ему причину отрешения от обязанностей. В начале месяца Николаева назначили, видимо, памятуя, что тот военный инженер, комендантом укрепрайона. Вот только 21-й УР числился таковым лишь на бумаге — кроме полностью укомплектованного штаба никаких частей и подразделений в нем не имелось, как и планов проведения будущих работ по возведению ДОСов.

Любой военный прекрасно понимает, что для столь резкого смещения и перевода на нижестоящую должность члена Военного Совета армии нужны веские основания. Видимо, характер сыграл свою роль. Дедаев был знаком с давней аттестацией своего друга, тогда еще старшего лейтенанта: «Обладает твердой силой воли, с большой разумной инициативой. Дисциплинирован, вежлив и аккуратен. Среди товарищей пользуется должным авторитетом, любит свое дело. К порученной работе относится добросовестно. Много работает над собою по повышению своих военных и политических знаний. Общителен, честен, прямой в своих суждениях».

Именно последнее качество, вероятно, и сыграло свою роль в случившемся. Серафим Петрович сильно переживал, вот и апоплексический удар с ним случился — подобных случаев Дедаев за последние пять лет службы видел множество, время на дворе такое.

— Комиссар Николаев пришел в сознание в приемном покое и потребовал, причем в самой категорической форме, дать ему бумагу и карандаш. Несколько минут писал, пока из носа не потекла кровь, приказал отдать письмо вам лично в руки, и потерял сознание.

— Где письмо?

— Оно лежит на столе — к нему никто не прикасался и не читал, как и было приказано дивизионным комиссаром. Дожидались вашего прибытия, товарищ генерал.

— Хорошо, — только и произнес генерал, подошел к столу, что находился рядом с дежурным по госпиталю — свернутый надвое листок был заляпан красными пятнами. Прикоснувшись пальцем, Николай Алексеевич мысленно отметил, что все произошло совсем недавно — кровь еще толком не свернулась. Свернул листок и засунул в правый нагрудный карман кителя, а затем вопросительно посмотрел на военврача.

— Как он сейчас?!

— Без сознания, находится в отдельной палате. Бредит постоянно.

— Что говорит хоть?

— Только поминает «десять дней» В штаб укрепрайона мы позвонили, нужно сообщить жене о случившемся.

— Супруга в Вильнюсе, должна скоро приехать — я знаком с их семьей. Позвоню сам, как только вернусь в штаб.

— Важно, чтобы близкий человек находился сейчас рядом с больным — возможно, это послужит первым шагом к выздоровлению. Мы пока ничего больше сделать не сможем. Однако, есть надежда — если в ближайшие дни состояние не ухудшится…

Врач не договорил, но все и так было понятно — как говорили лекари при царском режиме, когда он служил унтер-офицером в запасном полку, «остается уповать токмо на милость всевышнего».

— Спасибо вам. Если комиссар придет в сознание, пусть немедленно позвонят в штаб!

Генерал пожал руку начальнику госпиталя, повернулся и вышел на улицу. Солнце припекало — а потому Николай Алексеевич направился к лавочке, над которой склонила свои зеленые ветви старая липа. Присел на скамейку, достал из кармана белый листок бумаги, покрытый красными пятнами, вчитался в строчки, что вначале шли убористо и ровно, затем прерывисто, а в конце послания уже «запрыгали».

— Бред! В такое…

Николай Алексеевич выругался, но тут же осекся. Еще раз перечитал письмо и пробормотал задумчиво:

— Чушь?! Но он не только знает, что за сообщение ТАСС будет издано послезавтра, но и помещено в правом верхнем углу третьей полосы?! Так гранки газеты «Правда» лишь завтра наборщики начнут составлять, никак не раньше, и тем более сами сейчас не знают, куда текст поместят. Что-то не похоже на бред безумного…

Генерал достал из кармана коробку папирос, закурил, хмуря брови и стараясь успокоиться — сердце билось в груди просто с бешеным стуком. Чуть слышно прошептал:

— Нет, не бред — Серафим Петрович не станет так просто лгать и письмо приказал передать лично в руки. Такое никому знать нельзя. Даже мне… Теперь стало понятно, почему комиссар в бессознательном состоянии бормочет про эти десять дней.

Дедаев еще раз посмотрел на последнюю строчку письма, буквы там плясали, складываясь в страшные слова: «Немцы нападут в четыре часа утра 22 ИЮНЯ. Это не провокация — война, война, ВОЙНА».

Либава, военно-морской госпиталь

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

Сознание возвращалось медленно, как волна при легком ветерке накатывается на дюны балтийского побережья, разглаживая песок. Странно, но тело испытывало невероятный прилив сил, только не хотелось открывать глаза, видимо, из-за боязни возвращаться снова к жизни. Того самого мирного бытия, которое должно быть полностью разрушено в ночь 22 июня. Теперь Серафим Петрович знал это точно, ощущая в своем разуме иную память — по сути своей самое страшное проклятие, которое может выпасть на долю военного. Знать про все, что может произойти, но осознавать полное бессилие, невозможность предотвратить неизбежное.

— Ты как себя чувствуешь, родной?! Вот уже двое суток лежишь в этом госпитале в полном беспамятстве. Что я могу для тебя сделать? Отдала бы свою жизнь…

В женском голосе послышались еле сдерживаемые всхлипы, ладонь обожгло прикосновение губ, а еще он ощутил, как собственное тело начинает впитывать энергию, что шла от самого родного и близкого ему человека — Вера приехала из Вильнюса, причем намного раньше. Ведь должна была прибыть в Либаву восемнадцатого, а раз он двое суток пролежал без сознания, то сейчас 14-е июня.

«Четырнадцатое?! Осталось восемь дней, даже меньше!»

Мысль словно ошпарила разум, душа вырвалась из состояния умиротворения — время еще есть, и можно успеть сделать немало, если с пользой использовать отпущенные дни, даже часы.

— Верочка…

— Слава богу, ты очнулся!

Жена прижалась к нему, он чувствовал как лоб, щеки и губы обжигают поцелуи, и при этом в уши врывается горячечный шепот:

— Я люблю тебя, знал бы ты, как я тебя люблю! Слава богу…

— Негоже жене дивизионного комиссара на милость всевышнего полагаться, — Серафим Петрович открыл глаза, увидел склонившееся над ним чуть опухшее лицо жены — глаза заплаканные, на щеках «дорожки» от слез. И чуть не задохнулся от накатившей нежности — присел на кровати под жалобный скрип пружин, бережно обнял супругу, прижимая ее голову к своей груди. Она сцепила на его шее свои тонкие ручки, всхлипнула. Николаев погладил ее по волосам, негромко произнес:

— Все будет хорошо, не волнуйся — я полностью выздоровел. Какой сейчас час? Сегодня ведь четырнадцатое?

— Да, ты два дня в забытьи пролежал. Восемь вечера…

— Семь дней, — пробормотал Серафим Петрович, потерев ладонью лоб. Время уходило стремительно, как в пустыне пролившаяся на горячий песок колодезная вода.

— Николай Алексеевич несколько раз уже приходил. С лица спал, приказал ему сразу позвонить, как ты очнешься — он сейчас в штабе. Я сейчас вернусь, только схожу до дежурного врача.

Вера с видимой неохотой расцепила руки, прикоснулась губами к щеке и отпрянула. Быстро вышла из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь — худенькая, в цветном летнем платье и белых босоножках. Николаев обвел взглядом свое больничное пристанище — узкий пенал с кроватью, столом и стулом. Высокий шкаф со стеклянными дверцами, на полках какие-то медицинские принадлежности, склянки с банками, резиновые трубки, жгуты, коробки, стерилизаторы и футляры. Рядом фарфоровая ваза умывальника с зеркалом в ажурной рамке, единственной деталью, что выпадала из строгого интерьера военно-морского госпиталя.

Именно сюда его и привезли, потому что ни в одну из лечебниц Либавы дивизионного комиссара просто не отвезут!

Серафим Петрович встал с кровати, хмыкнул, представляя, каким он выглядит со стороны — в нательной рубахе вместо привычной майки, и в кальсонах. Провел ладонью по колючему подбородку, щетина за двое суток оказалась изрядной. Внимание привлекли помазок с мыльницей на раковине, и он посмотрел на полку — подумал, что там должна лежать опасная бритва. И точно — искомое оказалось на месте.

— Бокс для высшего комсостава явно, одиночный, — Николаев усмехнулся, взбил пену в стаканчике, осмотрел лезвие бритвы — острота его устроила. И умело взялся за привычное дело, которое к своему 37-ми летнему возрасту выполнял уже многие тысячи раз. А закончив процедуру, во время которой даже не порезался, что бывало редко. Скинул рубаху и вымылся холодной водой до пояса, фыркая от наслаждения, вытирая ладонями больничный пот. И после умывания почувствовал себя совсем бодрым и свежим. Единственное, что немного раздражало — сильное чувство голода, желудок протестующе заурчал, требуя пищи.

— Больной, почему вы встали?! Немедленно в кровать… Хм, вы брились и при этом не порезались?!

Ворвавшаяся было в палату женщина лет сорока пяти, в белом халате, из-под которого виднелись зеленые петлицы с одинокой «шпалой», осеклась, удивленно смотря на Николаева.

— Мы диагностировали у вас инсульт, а вы сами побрились?! Удивительное здоровье. Давайте я вас осмотрю.

— Я совершенно здоров, доктор, думаю, или вы немного ошиблись с диагнозом, или мое здоровье оказалось более крепким.

— И все же я вас осмотрю…

Минут пять женщина терпеливо и прослушала его, и постучала кулачками по спине и груди. Потом попросила несколько раз присесть, покрутить руками и зачем-то улыбаться. Отошла в сторону, не скрывая удивления и неожиданно спросила:

— Сто двадцать умножить на двенадцать?

— Тысяча четыреста сорок, — машинально ответил Николаев. — Такие задачи не для военного инженера, товарищ военврач, сейчас готов ферму моста рассчитать на нагрузку.

— А где в Либаве найти «декавильку»?

— Хм, не ожидал, что женщина знает про узкоколейные железные дороги, названные так в честь французского инженера. В Либаве таких нет — ведь ее колея в полметра ровно, пятьсот миллиметров. Но узкоколеек, если их именовать «декавильками», три направления. К Руцаве идет германская дорога шириной в шестьсот миллиметров, до Павилосты метровая колея…

— Я думал, что комендант УРа при смерти лежит, а он выздоровел, раз об узкоколейках рассуждает. Хотя вы меня удивили, Зоя Михайловна, своим вопросом — не всякий военный о существовании «декавилек» знает.

— Так ведь у нас в госпитале, товарищ генерал, и саперы лежат, и военные железнодорожники — чего только не наслушаешься. Зато теперь я уверена, что товарищ дивизионный комиссар поправился, и его память и речь полностью восстановились. Как и вестибулярный аппарат с координацией движений. Видимо, кризис произошел на фоне хронической усталости, а сейчас организм определенно восстановился, хотя до полного выздоровления далеко. Как я понимаю, мне надлежит оформить выписку товарища дивизионного комиссара, так как служба ждать не может?!

— Совершенно верно, товарищ военврач третьего ранга, — и хотя генерал-майор Дедаев говорил с улыбкой, но обращение к женщине не по имени-отчеству, а строго по званию, свидетельствовало именно о спешности.

— Хорошо, товарищ генерал. Но лучше товарищу Николаеву прийти утром к начальнику госпиталя на заключительный осмотр. Я распоряжусь, чтобы обмундирование товарища комиссара принесли в палату.

Женщина удалилась, а Дедаев порывисто обнял Николаева, затем отпрянул. Смотрел без улыбки, цепко — оценивающе.

— Хватит тебе тут прохлаждаться, служба ведь не ждет. К тому же мне нужно задать массу вопросов. Но не здесь…

Либава, Военный городок

Командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев

— Ты знаешь, вот в это как раз поверить можно, слышал я про пророчества разные в жизни. В академии историю одну рассказали о двоюродном деде писателя Льва Толстого. Их четверо братьев было, и все в генеральских чинах ходили, Тучковы вроде по фамилии. Так вот жене одного из них сон приснился, что мужа убьют при Бородине — лет за десять до битвы той было. Они все европейские карты пересмотрели, никому в голову прийти не могло, что поле это под Москвой. И вот настал 1812 год — и как раз в Бородинской битве и полегли два брата, старший и младший — первый корпусом командовал, второй бригадой. Вот как бывает!

На кухне было накурено, хоть пресловутый топор вешай. Николаев кхекнул, и отщелкнув шпингалеты, настежь открыл окно. Дедаев только покачал головой, припоминая в своей жизни еще один подобный случай, который не преминул тут же рассказать:

— У меня в девятнадцатом в полку взводный был, все его «мельником» окликали. Не помню, как по имени звали, но то неважно. К ветрякам на пушечный выстрел не приближался, всем говорил, что у одного из них и погибнет — вроде как сон ему приснился. И вот взлетел он на коне на бугор, а белые шрапнелью и накрыли. Всех наповал!

— Значит, сон не тот видел, — Николаев пожал плечами. Комиссар хмурился, взял в руки бутылку с коньяком и налил граненый стакан до половины янтарной жидкостью. Затем плеснул коньяка и себе в стакан.

— Тот самый, Серафим, тот самый. На бугре том мельница раньше стояла — сгорела за год до того боя. От судьбы не уйдешь!

Николай Алексеевич заметил, как после его последних слов вздрогнул комиссар. Лицо его неожиданно смертельно побледнело, нос заострился, а глаза за секунду помертвели. А потом он тихо, но внятно произнес такое, отчего Дедаеву стало не по себе. Пальцы машинально сдавили стакан так, что крепкое стекло чуть не треснуло.

— От судьбы не уйдешь, говоришь?! А надо бы! Немцы Ленинград в блокаду возьмут уже в начале сентября — на девятьсот дней и ночей. Мы выстоим, но от голода погибнет миллион горожан. А тебя, Николай, 25 июня в Либаве убьют, ровно через десять дней, осколком снаряда… в госпитале умрешь, в том самом, куда сегодня зашел…

В кухне воцарилась гнетущая тишина, Николай Алексеевич поставил стакан на стол — пить ему расхотелось. Чуть трясущимися пальцами он расстегнул ворот гимнастерки полностью, от ремней они оба избавились раньше. Стало невыносимо жарко, хотя за окном чуть стемнело — время приближалось к полуночи, и наступила прохлада, да и от моря тянуло свежестью.

— Расскажи все что видел?!

Не каждому доведется услышать о собственной гибели — но Николай Алексеевич встретил это известие спокойно. Его смерть на фоне гибели миллиона ленинградцев ничего не значила. Николаеву он поверил, с такими мертвыми глазами лгать просто не могут. И надавил:

— Так, теперь начинай излагать по порядку — что ты видел? Напряги память — такие знания бесценны, — Дедаев почувствовал, как его нервы натянулись звенящей струной. Вот только тихий ответ комиссара оказался не только неожиданным, но убийственным для разгоревшегося интереса.

— Ничего, Николай. Такое ощущение, что мне фильм дали посмотреть про Либаву. Город разрушен, на улицах тела погибших моряков и солдат, немцы с винтовками, их сгоревший броневик. Потом появилась вроде как памятная доска — на этом месте 25 июня погиб командир героической 67-й дивизии генерал Дедаев. Вот и все, как мне помнится.

— Так мало?!

Разочарованию Николая Алексеевича не было предела — но комиссар только виновато пожал плечами.

— Газету развернутую видел — там это сообщение ТАСС было, число запомнил. Но тут же надпись — до войны осталось восемь дней. В конце фильма написали строчками о голоде в Ленинграде, что будет победное наступление под Москвой. В сорок втором немцев окружат под Сталинградом и погонят на запад, а в мае сорок пятого будет взят Берлин. Вот и все…

— Да, немного, и о том нужно молчать намертво — никто не поверит нам, Серафим, никто — ни один человек!

— Да понимаю я, — комиссар отодвинул от себя так и не выпитый коньяк. Закурил короткую сигарету, вытряхнув ее из картонной пачки с видом Рижского театра. В переводе на русский с латышского языка название сигарет звучало как «Труд».

— Да уж — мне одно непонятно — как мы отступили до Ленинграда, Москвы и Сталинграда, чтобы потом гнать германцев на запад?! Ладно — мы не успеваем развернуть наши войска, у немцев армия отмобилизована. Хотя такое может быть…

— Может, — глухо отозвался Николаев. Генерал посмотрел на наручные часы, до полуночи оставались считанные минуты.

— Еще как может случиться. В прошлую войну немцы на два фронта четыре года сражались, массу земель оккупировали в той же Франции, или у нас заняли всю Прибалтику, Белоруссию с Украиной. А сейчас под ними почти вся Европа лежит. И тогда таких автомобилей, танков и самолетов не имелось. И теперь они на один фронт воевать начнут, не на два — вряд ли нам англичане шибко помогать будут, они с восемнадцатого года призывают большевизм уничтожить.

— Сами сдюжили, на четыре года война потому и затянулась. Ладно, дата нападения известна, уже хорошо.

— А что мы сделать сможем, Николай?! Мой УР только на бумаге числится, у тебя в дивизии всего восемь тысяч бойцов и командиров.

— Без малого девять, по штату мирного времени, комиссар.

— А разве немцы тебе отмобилизоваться дадут, согласно нашим планам прикрытия?! Они всеми силами ударят, используя внезапность — учитывай, что атака в четыре часа утра воскресенья. Вспомни Польшу!

— Ты прав, — тихо произнес Дедаев. — До Ленинграда по дорогам тысяча верст, а германцы пройдут их всего за семьдесят дней. Сто километров каждую неделю пехота проходить будет. И это постоянно наступая — ведь не будем же мы без боя отступать?! А ведь еще паузы нужны, как минимум три, дней по десять, пусть даже пять, каждая. Тылы подтянуть, отдых пехоте и лошадям дать, пусть небольшой, боеприпасы и продовольствие подвезти. Теперь я начинаю понимать, что произойти сможет…

Глава 2

15–16 июня 1941 года

Кретинга — Курмачай

46-й укрепрайон

204-й строительный батальон

командир отделения ефрейтор Зуев

— Слушайте старого Изю, молодой человек, и сержантом станете. Каждый человек в этой жизни стремится получить свой маленький гешефт. Но нужно всегда помнить — надо делиться с теми, от кого зависит твой гешефт. Если забыть про это, то лишитесь и места, и здоровья, и спокойствия — пусть вам жить столько, как мне пришлось, и никогда не хворать.

Старик вытащил фанерный ящик из-под шкафа, положил туда три пару почти новых галош, только зачем-то уже испачканных, придавил их рукою. Заметив взгляд ефрейтора, тихонько засмеялся — вот только смешок был нехороший, будто гвоздем по стеклу провели.

— Юноша, я все правильно сделал, измазав эти галоши. Ваша мама, век ей не знать болезней, и маленькие сестренки их теперь получат, и будут благодарить старика Изю. А вы бы отправили их новенькими — о, вы не знаете какой нюх бывает у людей, что желают получить гешефт, и не приложить к этому никаких усилий. Они вскрыли бы ящик на почте в том сибирском городке, и подменили новые галоши на старые — какое огорчение испытали бы ваши родные от столь подлого воровства. И это не гешефт, что приносит радость сердцу, а мерзость!

Алексей мгновенно понял, что старый еврей прав на все двести процентов, как любит выражаться учетчик из строительного управления, что закрывал наряды на опалубку возводимых бетонных укреплений. А ведь именно благодаря тому, что он вот уже два месяца следует советам этого старика, получил вместе со званием ефрейтора и существенную прибавку в денежном содержании. А за счет своевременно закрытых нарядов и представлений последовала и благодарность от начальника УНС-85 за стахановский труд его отделения, что уже числилось в батальоне «ударной бригадой».

В марте Алексея Зуева призвали на шестимесячные военные сборы, и отправили в Литву возводить бетонные коробки дотов укрепрайона. Дело насквозь знакомое — три года тому назад на действительной службе пришлось работать на строительстве Островского участка Псковского Ура. И то могли на военную службу и не взять — дети «раскулаченных» шли по «особому списку», дорога не то, что в институт или техникум, в девятилетнюю школу была закрыта. Да и в армию служить отправили не в артиллерию или связисты — в строители, которым даже трехлинейки не полагались, их лопаты да прочий инструмент с успехом заменяли. Хотя винтовку подержать в руках пришлось, обучали немного, да раз на стрельбище свозили, выдав на руки по обойме — пять патронов. Но и на присяге, конечно.

Повезло со службой, потому, вроде, как и «очистился», смог на строительство военного завода после службы попасть. И жизнь нормальной стала — койко-место в общежитие получил со своим шкафчиком, а от первой зарплаты в 348 рублей, и это после всех вычетов, налога, оплаты столовой и облигаций госзайма, почувствовал себя счастливым, как говорят — «попал на седьмое небо».

Теперь можно было, пусть жестко экономя, не только прожить вполне достойно, но и отправлять матери с сестренками по полторы сотни рублей каждый месяц. Ведь цены в магазинах стали приемлемыми — ржаной хлеб по 85 копеек, пшеничный вдвое больше, сахар по 4 рубля 10 копеек, как и дешевые конфеты — «подушечки». Колбасу брал либо «чайную» за 8 рублей, или ливерную, что была на рубль дороже. Да и махорку в пачках перестал покупать — за осьмушку (50 грамм) 40 копеек на службе платил — на содержании красноармейца лучшее позволить невозможно — на 42 рубля не пошикуешь. Но теперь дымил не «Боксом» или «Ракетой» за 35 копеек, а брал папиросы «Норд», что стоили почти вдвое дороже.

Но это было пределом его возможностей — в магазинах цены «кусались» весьма серьезно — несоленое масло в 19 рублей, копченая колбаса со шпиком 29, макароны по 4 рубля, булочка с маком и изюмом целковый, печенье червонец, а за бутылку водки нужно было выложить 11 рублей с полтиной. Хорошие папиросы «Беломорканал» два рубля за пачку с «картой», а «Казбек» так все 3 рубля 15 копеек стоил, будто на ней конь под джигитом настоящий, а не нарисованный. Но табак в папиросах замечательный — один раз купил, чтобы попробовать.

На такие дорогие товары только посмотреть можно, ну раз в год купить, не чаще. С трудом откладывал по тридцать рублей — нужно было купить ботинки, присмотрел за 182 рубля, и костюм — за 354 рубля. А вот про хорошее пальто нужно было забыть — из доброго сукна на все шесть сотен тянуло, два года откладывать бы пришлось.

Приличная одежда необходима для будущей учебы — собрался в техникум на вечернее отделение поступать, видел, что с образованием и продвижение по службе есть, и зарплата намного больше — инженера по семьсот рублей получали. Теперь после отбытия сборов возьмут, ведь ефрейтором стал, только бы экзамены сдать…

— Так, а вот платьица твоим сестренкам сам пошил — я весь гарнизон обшиваю, что при царях, что при Тарибе, что сейчас, при Советах. Вчера платье супруга генерала заказала — все советовала как шить, будто я этим делом всю жизнь не занимался. Сам посуди — даже в старое время генералу мундир пошить с золотым шитьем триста рублей серебром платили. Вроде дорого, так и сукно английское шло. А супругам их нарядов на тысячу рублей шить можно было — все дамы шли к старому Изе. А сейчас совсем худо — никому такие платья с кружевами не нужны, балы в четырнадцатом году закончились. Эх, горе наше…

Старый портной тяжело вздохнул, его глаза за толстыми стеклами очков были печальными. По щеке поползла слезинка.

— Платьица завернем в газетку, вот так, а сверху грамоту в рамке — она ведь с изображением самого Сталина, и с красными знаменами. А подпись настоящего подполковника, перед которым в прежние времена купцы тянулись, околоточные во фрунт становились. Да печатью заверена — родительница твоя на стену в рамке повесит, гордиться может. И снисхождение им будет — ты теперь сам человек заслуженный, при царе ефрейтор уважение имел, в городовые завсегда с охотой брали. А ты мастером станешь, как на завод воротишься и отучишься — с тростью ходить будешь, комнату свою получишь, а то и квартиру снимешь, как в старое время.

Еврей на русском языке говорил хорошо, в Литве таких было мало — по крайней мере, Алексею только один такой встретился. И непонятно почему принялся его опекать, да и его внучка Рамуне, чей отец был литовский коммунист, поглядывала на Зуева как-то странно, постоянно краснея — девушка работала на почте, была комсомолкой, и можно не сомневаться, что завтра посылка ею будет отправлена…

— Суситинкам дар карта? Ту ман патинки.

Алексей потряс головой — девушка заговорила с ним на литовском, которого он не знал, так с десяток слов. Они доехали до Курмачая на ее велосипеде — сердце в груди замирало, когда он крутил педали, и с упоением вдыхал запах ромашки, что шел от ее пышных волос. Рамуне сидела на раме, и когда он к ней прижимался грудью, обхватив руками, которыми держал руль, то сердце замирало от счастья.

К сожалению, пять километров дороги оказались на удивление короткими — он видел поставленные палатки стройбата, да два уже построенных, только невооруженных дота. Расставаться не хотелось — но единственный выходной за последний месяц закончился.

— Что ты сказала, Рамуне, я не понимаю? Ты такая… Удивительная, и ромашкой пахнешь…

— Патс дурнюс, — девушка покраснела, уселась на велосипед и закрутила педалями — только пыль потянулась следом. Алексей почесал затылок, вздохнул с огорчением:

— Меня вроде назвали дураком. И за что, интересно?!

Либава, Военный городок

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Михаил Александрович, время не терпит, а совершить нужно немало. Причем начинать приготовления надо немедленно.

— Серафим Петрович, я все прекрасно понимаю, но у нас нет под рукою ни одной роты. Начарт полковник Белобородов с майором Завьяловым уже неделю в составе комиссии принимают возведенные в Паланге доты — ведь там идет строительство укреплений.

— Завтра с утра будут люди! Генерал Дедаев передаст нам по батальону от 281-го и 56-го стрелковых полков для ведения работ. Там, где мы наметили возведение полевых укреплений и вбили колышки, нужно начинать копать траншеи, возводить блиндажи и дзоты незамедлительно. Также соорудить капониры для одной батареи на восточном секторе за центральным фортом — четыре 122-х мм гаубицы будут переданы в наше распоряжение — для них нет механизированной тяги.

— Наконец то!

В голосе заместителя по политчасти полкового комиссара Васечкина послышалось немалое облегчение. Тяжело осознавать для деятельного человека полную бесполезность, особенно для военного — управление и штаб есть — и все, под рукою нет ни одной роты, даже взвода, хоть небольшой караульной команды. Ничего нет, кроме пятидесяти человек штабных, здания на улице Виестура под номером 57, да двух сохранившихся с царских времен пока бесполезных укреплений. «Северного», по дороге на Шкеде, что используется флотом в качестве склада, и «Южного», зажатого между Либавским озером и морем.

В последнем форте в буржуазной Латвии дельцы делали динамит, в наблюдательной башне хранили изготовленную взрывчатку. Там она и взорволась, к счастью без ужасающих последствий.

Сейчас обширные каменные казематы используются для хранения тюков сена, соломы и огромного числа мешков с овсом и ячменем. Количество фуража запредельное для 67-й стрелковой дивизии, где лошадей трех тысяч не наберется. А для 23-й третьей танковой дивизии, которую также расквартировали в Либаве, овес с сеном не нужны по определению — соединение полностью моторизовано. Морякам тем более фураж и даром не нужен — для кораблей нужно совсем иное топливо, а лошадок на флотской базе пересчитать по пальцам можно — несколько пароконных повозок.

— Час назад во все УРы отправлена шифрованная телеграмма командующего округом генерал-полковника Кузнецова. Приказано возведенные, но еще невооруженные ДОСы, спешно подготовить к бою. Разместить в них постоянные гарнизоны, вооружение поставить обычное, из стрелковых дивизий переданное. «Максимы» или ДП, а потому амбразуры за неимением броневых щитов, заложить мешками с песком. Спешно начать возводить полевые укрепления — траншеи, окопы полного профиля с пулеметными площадками. Срок дан до 25-го июня…

Николаев остановился, мысленно прикинул — до установленного дня в Либаве возвести линию обороны более чем возможно. Конечно, переданной генералом Дедаевым пехоты мало — батальоны укомплектованы по половинному штату, в отделениях пять-шесть красноармейцев вместо одиннадцати бойцов по штату.

Однако весь расчет можно было сделать на пятидесяти тысячный по населению город. С множеством промышленных предприятий, настоящий пролетарский центр, единственный на всю Прибалтику металлургический завод — Либава представляла серьезную опору. Куда больше по числу жителей Рига и Таллинн, не говоря о Каунасе и Вильнюсе, но столицы уступали по промышленному потенциалу. Пожалуй, только эстонская Нарва напоминала Либаву, но была значительно меньше, да и упор там делался на текстильные фабрики, мастерских было немного.

— На подготовку полевых укреплений нужны материалы, — негромко произнес Васечкин, и перечислил, загибая пальцы. — Бревна, скобы, колья, бревна с жердями, доска. Да те же гвозди нужны, пилы и лопаты. Цемент необходим, песок с гравием — если часть старых укреплений подправить, то их запросто использовать можно. Сооружения ведь серьезные, на обстрел броненосцев с моря рассчитывались.

— Вы правы, Михаил Александрович. Сегодня в четыре часа после полудня совещание в горкоме у Микелиса Буки. Потом поеду в порт — там встречусь с командирами дивизий и начальником военно-морской базы. Нужно обговорить все вопросы касательно подготовки укрепрайона.

— Серафим Петрович — вопрос об ассигновании денег на строительство нашего укрепрайона до сих пор не решен наркоматом. А материалы стоят немалых средств, пусть даже они в городе имеются. Да и у моряков много чего есть — целый отдел линейного строительства с номером «ноль двенадцать» под рукой. Больше полутысячи рабочих задействовано, да еще военнослужащие — возводят четыре восьми квартирных дома для командного состава, две прачечных, бетонируют площадки и бензохранилище для гидроаэродрома в порту. Бывшую тюрьму (что до революции госпиталем была) под баню переделывают, капитальную столовую на двести мест для бойцов гарнизона строят. Да ту же радиостанцию почти закончили, оборудование смонтировали и сейчас до ума доводят.

«Все это прахом через неделю покроется, время, усилия, ресурсы и средства бесполезно истрачены будут. Можно пообещать выплаты за материалы сделать на следующей неделе, хоть в понедельник. Даже подписать все нужные бумаги — война уже в воскресенье начнется и все спишет», — в голове пронеслась мысль, непонятно откуда возникшая. Но теперь комендант знал, о чем ему говорить на совещании.

— В конечном итоге наш 41-й УР предназначен для обороны военно-морской базы, так пусть флот примет посильное участие в строительстве укреплений всех трех секторов.

Николаев с одобрением посмотрел на комиссара — тот за короткое время успел детально выяснить строительные возможности в Либаве, которые были задействованы для флота, и сейчас дал дельный совет. Хотя как убедить начальника Либавской ВМБ капитана первого ранга Михаила Клевенского Серафим Петрович еще пока не знал. Срочно требовалось найти нужные доводы для характерного и своенравного моряка, с которым он мимоходом встречался пару раз…

Либава, Старый город

Командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев

— Возвести укрепления настоятельно необходимо в как можно короткие сроки. Моя дивизия обеспечить оборону военно-морской базы в полной мере не сможет. К тому же полки должны прикрывать почти двухсоткилометровое побережье. И скажу вам прямо, товарищи — угроза вражеского десанта может исходить не только со стороны моря.

Секретари Либавского горкома Микелис Бука и Янис Зарс переглянулись между собою. Латыши прекрасно понимали, что в отличие от города, где большинство жителей поддерживало советскую власть, в уезде дела обстояли совсем наоборот — значительная часть крестьян настроена против коммунистических преобразований, особенно коллективизации. И дело тут в чисто собственнических интересах — крестьяне веками мечтали получить значительный надел в полное владение. Причем больше половины селян жило вполне зажиточно, и введением социалистических порядков были крайне недовольны, что подогревалось регулярными перебоями с поставкой товаров народного потребления. Полупустые полки в национализированных магазинах вызывали раздражение у латышей. Тем более что всего год назад дела обстояли совсем иначе — и такое сравнение было отнюдь не в пользу Советской власти, которую перестали считать «народной».

И сложившимся положением воспользовались буржуазные агитаторы и агенты германской разведки — к ним прислушивались, и начали помогать. Активно действовали «айзсарги» — члены распущенной военизированной организации буржуазной Латвии, наподобие финского щюцкора. Проводились диверсии — недавно подожгли хранившиеся на элеваторе зерно. В местных коммунистов и комсомольцев, в активных сторонников Советской власти стали стрелять, особенно по ночам.

Масла в огонь взаимной ненависти подливала проводимая органами НКВД депортация представителей буржуазных слоев, и многочисленные аресты бывших представителей власти. Они ведь представляли вполне серьезную угрозу, все эти бывшие депутаты сейма, уволенные по недоверию офицеры и полицейские, а также многочисленные владельцы заводов, мастерских, магазинов, ресторанов и прочих заведений, у которых фактически отобрали имущество в ходе национализации. Везде началась пока еле видимая вялотекущая гражданская война, последние дни ползли устойчивые слухи, что не пройдет и недели, как германские войска придут «освобождать латышей от ненавистных им жидо-большевицких порядков».

Правда, большая часть населения, пусть и недолюбливая новые коммунистические порядки, возможному приходу германцев отнюдь не радовалась — латыши с молоком матери впитали в себя ненависть к остзейским немцам, тем помещикам, что еще совсем недавно являлись владельцами земли. И лишь полгода тому назад отправились в «фатерланд», высланные «советами», которые заключили соглашение с Берлином.

Да и как прикажите любить местным жителям потомков крестоносцев, псов-рыцарей, что «огнем и мечом» прошлись по этим землям шестьсот лет тому назад, насильственно «крестя» непокорных ливов. Века взаимной ненависти играли свою роль, а потому русских здесь недолюбливали гораздо меньше, все же больше трехсот лет прошло, когда царь Петр присоединил прибалтийские земли к Российской империи.

Привычно как-то — давние соседи, да и в буржуазной Латвии русских было чуть ли не четверть населения, а в той же Эстонии десятая часть — и это только те, кому в годы революции дали гражданство. Да в той же Либаве больше трети рабочих являлись русскими по национальности, а могло быть гораздо больше — ведь до революции вдвое больше насчитывалось жителей. Многие из них в мировую войну были эвакуированы на восток, и обратно уже не вернулись…

— Для ведения работ в городе я выделю от полков по одному батальону неполного состава, — Дедаев обвел собравшихся взглядом — те в полной мере оценили его слова. — К сожалению, дивизия не укомплектована по штату, и в течение десяти дней, до 25 июня, мы должны сформировать артиллерийско-пулеметный батальон с артбатареей специально для укрепрайона. Пополнение для возмещения убыли получим только в июле, и до этого времени должны обходиться собственными силами и средствами, которые нужно нам всем срочно изыскать.

— В городе, насколько я знаю, — негромко произнес Николаев, — был подготовлен батальон Рабочей гвардии, бойцы которого прошли должную военную подготовку, преданные советской власти товарищи. Их можно призвать на десятидневные сборы.

— Батальон распущен — приказ о том пришел из Риги три дня тому назад, — первый секретарь горкома Бука говорил с ощутимым акцентом. — Но думаю, что собрать бойцов не сложно. Обмундирование их на складе НКВД лежит, а временный призыв четырех сотен людей не станет ущербом для города, где трудятся более двадцати тысяч рабочих и служащих. Зарплата для бойцов будет сохранена, и выплачена в должном объеме.

— Да, это так, мы имеем возможности, — добавил Зарс, — и право произвести расчеты. Что касается материалов, то можно немедленно начать заготовку леса, собрав крестьян с подводами по уезду. Пяти дней достаточно, товарищ дивизионный комиссар?

— Вполне, — отозвался Николаев, подумал немного, твердым тоном сказал. — Производить необходимую вырубку нужно на восточной стороне озер и перед «Черной речкой». Подходы к укреплениям должны быть открыты, чтобы не дать противнику подойти незамеченным и сосредоточить силы. Нужны бревна для блиндажей и дзотов, доски для стенок и настилов траншей и окопов, тут везде песок, крепить надобно. Скобы нужны, гвозди, да тот же шанцевый инструмент, особенно лопаты.

— Лесопилки у нас есть, — сказал Бука, — доски заготовим. Лопаты соберем у крестьян, по одной от двора, с работниками от каждого хутора. Пять дней это немного — до воскресенья управитесь?

— Да, если будут землекопы и материалы с инструментом.

— Хорошо, сегодня же начнем сбор всего необходимого. Но за железо нужно будет произвести расчет — оно на балансе, выдадим скобы и гвозди. Арматуру, если потребуются бетонные работы. Завод «Сарканайс металургс» даст все необходимое — но нужна оплата.

— К следующему понедельнику расчет будет сделан. Пусть наши финансисты совместно подготовят необходимые накладные, — не моргнув глазом, уверенно произнес Николаев. Николай Алексеевич мысленно одобрил его слова. Война грянет в воскресенье, в чем генерал был уверен почти полностью, так что никакие расчеты произведены уже не будут. А если не начнется (что было бы во благо), то округ выделит необходимые средства, они не такие уж большие будут.

— Хорошо, товарищ комиссар, необходимые распоряжение мы немедленно отдадим, завтра можно будет приступать к необходимым работам. Укрепления надо возводить, раз есть приказ. Если потребуется отремонтировать военную технику, то мы поможем — необходимые мощности у нас имеются, как и квалифицированные работники.

Бука в очередной раз написал карандашом на лежащем перед ним листке бумаги несколько строчек. В том, что все будет выполнено в срок и в надлежащем виде Дедаев не сомневался, оба секретаря были людьми долга и дела. Народ они наберут, распущенный батальон Рабочей гвардии соберут — тут генерал не сомневался.

— Только все работы необходимо согласовать с товарищем Клевенским, он начальник военно-морской базы и ему подчиняется порт с мастерскими. Хотя вы, товарищ генерал, начальник гарнизона.

— Мы немедленно отправимся к нему, он нас ждет через полчаса. Там и согласуем все необходимые мероприятия и немедленно поставим вас в известность, — Дедаев поднялся со стула одновременно с Николаевым, вместе с ними встали оба латыша. Обменявшись на прощание крепкими рукопожатиями, военные вышли из кабинета.

— У Клевенского своеобразный характер, я с ним общался, — негромко произнес Дедаев, пока они шли по коридору.

— Пусть даже скверный, — отозвался Серафим Петрович, и добавил, без особой уверенности в голосе. — Но дело уже не терпит. Нужно как-то договариваться, причем немедленно…

Либава, Военный городок

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Я неоднократно настаивал на взаимодействии флота и армии в организации обороны Либавы. Но те же совместные артиллерийские учения были проигнорированы командованием либо дивизии, или 27-й армией, хотя были заранее расписаны в плане.

Начальник ВМБ говорил напористо, его лицо немного покраснело — было видно, что он радеет за дело, но сложившееся с самого начала личностное недопонимание приобрело негативный характер. Ситуацию нужно было немедленно исправлять, однако как только Николаев собрался заговорить, как сидевший рядом с ним полковник с эмблемой танка на петлицах негромко заговорил, его слова дышали тревогой.

— Только что я получил приказ командования поднять завтра свою 23-ю дивизию по боевой тревоге, но саму тревогу как таковую по 23-й танковой дивизии не объявлять. И до ночи на 19 июня покинуть Либаву, необходимо вывести части в установленное место. Приказано поднять весь личный состав, отозвать людей из командировок. В местах постоянной дислокации оставить мобилизационные пункты с небольшим числом танкистов и всю неисправную или находящуюся в списках на списание бронетехнику.

Большего полковник Орленко сказать не мог, все собравшиеся были люди военные и прекрасно понимали ситуацию — командир 23-й танковой дивизии и так сказал чуть больше, чем следовало.

— Ваши танковые полки дислоцированы восточнее города, по железной дороге на Приекуле, — негромко произнес Николаев, — а мобпункты крайне немногочисленны. Не будет ли лучше перенести их в Либаву, свести в более крупное подразделение и попытаться здесь, используя оборудованные мастерские, отремонтировать технику?

— «Айзсарги» зашевелились, возможны нападения на малочисленные подразделения или одиночных красноармейцев. Не исключаю и проведение диверсий, — негромко сказал майор с зелеными петлицами на гимнастерке — начальник 12-го пограничного отряда, штаб которого с 4-й комендатурой и КПП «Либава» находился в городе.

— Товарищ Якушев прав — такое более чем возможно. Мы только что приехали из горкома. Товарищ Бука предложил использовать для ремонта военной техники и автомашин городские мощности, есть необходимые мастерские, материалы и подготовленные работники.

— Любые предприятия можно привлечь, кроме портовых мастерских и «Тосмаре» — он выполняет заказы от флота по соответствующим предписаниям, — немедленно отозвался Клевенский, фактически дезавуируя предложение горкома — судоремонтный завод вместе с металлургическим являлся основным в промышленности Лиепаи. Перечень городских предприятий был внушительный — однако скипидарный, маслобойный, газовый, лесопильный, кожевенный, анилиновый и линолеумный заводы совершенно не годились для выполнения подобных задач, как и пробковая фабрика. Какую-то помощь могли оказать железнодорожные мастерские — но они не совсем подходили для выполнения задач, которые могли быть на них возложены.

— Под моим командованием 41-й укрепрайон — он создан для обороны военно-морской базы и города. А потому, если 67-я дивизия будет выведена командованием округа из города, то придется рассчитывать только на собственные силы. Завтра начнутся масштабные работы по укреплению всех трех секторов укрепрайона — к ним будет привлечено несколько тысяч жителей и крестьян с подводами и инструментом. Необходимо за пять дней создать укрепления полевого типа, которыми усилить оборону существующих фортов, включая взорванные. У нас всего пять дней…

В комнате наступила тишина, все ожидали, что Николаев скажет дальше. Серафим Петрович прекрасно понимал, что от помощи «ершистого» моряка зависит многое и поэтому решил начать с главного.

— Задача укрепрайона защищать базу, ведь атака на нее может последовать не только с моря или воздуха, но и с суши, со стороны восточного сектора, который абсолютно не готов к обороне. А если противник высадит многочисленный воздушный десант, наподобие критского? Такое возможно? Или мотомеханизированные колонны пробьют нашу оборону на юге через 46-й укрепрайон, ведь в Мемеле по данным пограничников сосредотачиваются фашистские танки в большом количестве.

— До четырех сотен бронированных машин, товарищ дивизионный комиссар, — майор Якушев подтвердил слова кивком.

— Оборона базы должна вестись под единым командованием! И возглавлять ее должен флот, ибо в интересах именно его возводятся необходимые укрепления. А я стану заместителем начальником военно-морской базы по сухопутной обороне, и касательно ее буду выполнять все ваши распоряжения, Михаил Сергеевич. Если нужно, то по этому вопросу, который до сих пор не разрешен, мы можем отписать как командованию флота в Таллинн, так и в Ригу командующему округом.

От слов Николаева опешили все — старший по званию, находящийся на равнозначной должности, добровольно согласился перейти под командование, пусть оперативное, представителя другого наркомата. Такой шаг был не только важен — необходим. Ведь в 1904 году именно несогласованность между армейским и флотским командованием внесла свою трагическую лепту в исход Порт-Артурской обороны, которую все присутствующие изучали во время учебы не только в академиях, но и в училищах.

— К сожалению, пока мои силы немногочисленны — к вечеру начнут собирать батальон Рабочей гвардии, на складах НКВД есть обмундирование, но для бойцов нет вооружения. Под мое командование Николай Алексеевич передал по неполному батальону от 56-го и 281-го стрелковых полков, а также гаубичную батарею из второго дивизиона.

— Она не укомплектована, без средств тяги. Нужны наводчики, — Дедаев наклонил голову. — Сейчас я формирую по приказу командования батальон с батарей для укрепрайона — срок установлен до 25-го июня. Но 18-го числа, то есть послезавтра, я тоже выведу части и подразделения дивизии из города на «учения» — приказано подготовить линию обороны по реке Барта.

— Танки, которые будет невозможно отремонтировать, или те из них, что подлежат списанию, можно будет применить в качестве «БОТов» — бронированных огневых точек. Так сейчас делается в укрепрайонах. Танки будут переданы с вооружением, боеприпасами и башенными стрелками, мехводы к ним ни к чему. Как только подготовите собственные расчеты, я заберу танкистов. Думаю, что срок до 25-го июня вполне достаточен. Я доложу командиру мехкорпуса о том, — полковник Орленко нахмурился.

«А ведь в кинохронике не было кадров нашей бронетехники в Либаве. А теперь танки будут — вот и пошло изменение в истории. Да и укрепления начнут возводиться гораздо раньше — а за пять дней можно успеть сделать многое. Да и Клевенский сейчас будет действовать энергичнее — после твоего перехода под его командование и ухода двух дивизий из города, ему ничего другого не остается. Вон как покраснел моряк».

Непонятно откуда взявшаяся в голове мысль пронеслась так быстро, что Николаев скорее ощутил ее, чем осознал. Все было мимолетно, так как Клевенский заговорил твердо и решительно:

— Возведение укреплений нужно проводить крайне энергично. Особенно восточного сектора, от которого до завода «Тосмаре» меньше двух километров…

Глава 3

17–18 июня 1941 года

Паланга

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Эти дети и женщины наше будущее, Иван Антонович, и, случись что — их нужно спасти даже ценой собственной жизни. Обязательно уберечь, иного быть не может. Какая обстановка сейчас в пионерских лагерях, только прошу честно ответить?!

— Нервозная, товарищ дивизионный комиссар!

— А вот с этого момента поподробнее, и давайте обойдемся без званий — как коммунисту с коммунистом надлежит говорить, — Николаев внимательно посмотрел на начальника пионерских лагерей в Паланге старшего батальонного комиссара Кушелева. Пожилой политработник с поседевшими висками и орденом Красного Знамени на груди, ему понравился своей обстоятельностью и серьезным отношением к делу. Орден получен за гражданскую войну, а сам комиссар недавно призван из запаса, иначе был бы награжден еще и медалью «ХХ лет РККА». Такую сам Николаев получил, одну единственную награду за долгую службу, еще пребывая на Дальнем Востоке.

— Серафим Петрович, вроде всем обеспеченны, питание достаточное, проживание младших классов в домах, и шестиместных палатках для старших групп, но… Тревожно как-то на душе, жители говорят, что война скоро начнется. Я все понимаю, но когда над морем и над головами постоянно летают самолеты с крестами на крыльях, как-то не спокойно. Войны может и не будет, ведь есть недавнее сообщение ТАСС, но случись провокация…

Комиссар остановился в некотором замешательстве, тщательно подбирая слова — ведь его за них можно было спокойно обвинить в паникерстве со всеми вытекающими отсюда последствиями. И, обреченно вздохнув, решительно произнес:

— Все наши лагеря может обстрелять вражеская артиллерия — мы в зоне досягаемости тяжелых пушек. И бомбардировка с воздуха неизбежна — все наши постройки как на ладони!

— Вы ведь думали, Иван Антонович, что будете делать, случись неизбежное. Не могли не размышлять над тем, как действовать станете, — Николаев усмехнулся, глядя на застывшее в каменной маске лицо начальника пионерских лагерей.

— Буду немедленно уводить детей по приморской дороге на Руцаву — там пограничники. Дадут знать в Либаву, а оттуда вышлют автомашины. Трудно, конечно будет — двадцать пять, а то и тридцать километров дороги, а у меня детей много, многим по восемь-десять лет.

— Понимаю, они просто физически не смогут идти. Как у вас обстоят дела с транспортом?!

— Всего несколько полуторок, две дюжины повозок — у местного населения взято — воду и продукты возят на кухни. Да десяток мотоциклеток — те от Осоавиахима прислали, для обучения старшеклассников и студентов, что пионервожатыми в отрядах — все комсомольцы, — в голосе комиссара прозвучала нотка гордости, и Кушелев пояснил:

— Они и в караульной команде, оружия, правда, нет, полдюжины учебных трехлинеек. Несколько наганов у политсостава, да два десятка милиционеров, половина с винтовками. Да, еще велосипеды есть, их тут по привычке самокатами называют — в каждом отряде несколько штук — дети катаются, им очень нравится, многие ведь педали крутить не умеют.

— Понятно, не все так плохо, как показалось поначалу, Иван Антонович, — Николаев улыбнулся, от души отлегло — теперь он не сомневался, что удастся спасти всех. А ведь большинство из них, не прими должных мер, просто погибнет, а это произведет на комначсостав самое гнетущее впечатление — ведь жены и дети были собраны в Палангу со всего ПрибОВО и Балтфлота, три тысячи человек.

— Слушай меня внимательно, Иван Антонович, то, что я сейчас тебе скажу — только между нами.

— Понимаю, Серафим Петрович.

— Как только ситуация станет опасной, Либавский горком направит сюда автотранспорт. На станцию Руцава прибудет для эвакуации детей поезд, но до нее дойти еще нужно, «ветки» до Швентойи нет.

— Дойдем как-нибудь, не так далеко, — новость Кушелева явно обрадовала. Комиссар немного повеселел.

— Идти не нужно, всех вывезем. Автотранспорт даст 67-я дивизия — в Палангу от нее в ночь на 22 июня будет переброшен стрелковый батальон из моего укрепрайона. Но вот об этом никто не должен знать!

— Понятно, — лицо комиссара затвердело — действительно, есть вещи, о которых лучше не знать — любой военный это хорошо понимает. А переброска целого батальона из Либавы в Палангу означала многое.

— Так что к часу ночи будь готов по тревоге покинуть лагерь, но саму тревогу не объявлять. Получишь распоряжение, нет, письменный приказ от коменданта 41-го укрепрайона — мой собственный. Всю ответственность возьму на себя, и не спорь — не твой уровень принимать такое решение!

Николаеву понравилось, что комиссар вскинулся — а ведь Кушелев прекрасно понимает, что за ложную тревогу с преждевременной эвакуацией пионерских лагерей по голове не погладят — скорее обвинят в паникерстве и должностном преступлении. Отдадут под суд, а там итог закономерен — под расстрел, конечно, не пойдет, но лагерный срок отвесят серьезный. Зато имея на руках письменный приказ дивизионного комиссара, он сможет легко оправдаться.

Вот только Николаеву собственная подпись под таким распоряжением ничем не грозила — он ведь точно знал, когда и во сколько начнется война. А потому можно было в ночь на 22 июня действовать решительно, но никак не раньше — иначе возможно отрешение от должности и арест за самоуправство, в лучшем для него случае.

На этом и строился расчет — Либавский горком побоится взять ответственность на себя, зато охотно выделит автотранспорт и вагоны до Руцавы, на которых будут переброшены два стрелковых батальона. Обратным рейсом будут забраны все эвакуированные — за полтора часа по расчетному времени до начала войны.

Генерал Дедаев начал выводить свои части из Либавы вместе с 23-й танковой дивизией полковника Орленко. «Учения» были согласованы заранее с командованием ПрибОВО с 18-го по 24-е июня — за их время должны были быть подготовлены оборонительные позиции по правому берегу Барты. И завтра к полудню Николай Алексеевич подъедет от Скуодаса в Кретенгу, где их двоих уже ожидает предупрежденный по телефону командир 10-й стрелковой дивизии генерал-майор Фадеев.

— Так что сохраняй все в тайне до установленного времени. Но все необходимые приготовительные мероприятия проведи. И ожидай приказа. Да, возможно я еще раз, незадолго, приеду в Палангу.

— Есть ожидать приказа, товарищ дивизионный комиссар!

— Вот и хорошо, а мне пора ехать, — Николаев с Кушелевым обменялись крепким рукопожатием, и Серафим Петрович уселся в «эмку». Следом за легковым автомобилем тронулась полуторка с десятком бойцов комендантского взвода УРа, да впереди запылил мотоцикл с пограничниками, что сопровождали его в поездке от комендатуры. А без конвоя никак не обойтись — «айзсарги» зашевелились в подполье, и предательский выстрел в спину мог прогреметь в любую секунду…

Кретинга

Командир 10-й стрелковой дивизии генерал-майор Фадеев

Генерал Фадеев в который раз посмотрел на карту, пытаясь в ней отыскать возможное решение абсолютно невыполнимого задания. Вопрос был нерешаемый — как с одной дивизией, что растянута на восемьдесят километров фронта, удержать позиции, по которым ударит целый вражеский корпус — по данным разведки в северной части Мемельского выступа фашисты сосредоточили до трех-четырех пехотных дивизий, при поддержке большого числа танков, танкеток и броневиков.

Позиция его дивизии тянулась по всему возводимому 46-му Тельшайскому укрепрайону, в котором должно было быть восемь узлов обороны с одним артиллерийско-пулеметным батальоном в каждом. Вот только вся проблема в том, что никаких ДОСов практически не имелось, как и гарнизонов для них. Вина целиком и полностью лежит на командовании, а спрос будет именно с него — почему не удержал позиции?!

А как их удержать при трехкратном превосходстве противника, на фронте протяженностью в 75 км, когда по уставным нормам фронт дивизии в обороне должен быть в пять раз меньше?!

Тельшайского укрепрайона фактически не было — из 366 лихорадочно возводимых с марта бетонных дотов к настоящему времени построено только 23, и боеготовым пока не был ни один из них. На складах не имелось специального казематного вооружения — ни пушек, ни пулеметов. Обещали привезти перископы, динамо-генераторы, телефоны и провода — но когда доставят все необходимое, непонятно. И хотя сооружения пытались спешно вооружить станковыми «максимами» и ручными ДП, закладывая амбразуры мешками с песком, но реальную ценность они представляли такую же, как едко высказался начальник штаба, как «одинокие прыщи на огромной заднице», в какую попала дивизия.

Строившийся укрепрайон делил дивизию на две примерно равные части. Северная половина, в составе 62-го стрелкового и 30-го легкого артиллерийского полков, была самая сложная для обороны. В Паланге дислоцировался один батальон с артиллерийским дивизионом, а также 350-м строительным батальоном. В Кретинге, в 16-ти километров восточнее по дороге, два батальона с еще одним дивизионом и полковыми штабами и службами, да поблизости в селе Курмачей 204-й стройбат. На северо-запад от Кретинги, в 8-ми километрах шло строительство оборонительной линии у селения Радучей силами трех саперных батальонов — присланными из других округов 133-м и 238-м, а также 94-м из его дивизии. Здесь же лихорадочно формировался 518-й артиллерийский дивизион, который должен был войти в состав укрепрайона — на его сколачивание отводилось десять дней, считая вчерашний, когда поступил секретный приказ командующего ПрибОВО генерал-полковника Кузнецова.

И что самое плохое — формировать части для Тельшайского УРа должен был он сам из состава собственной дивизии, в которой и так было десять с половиной тысячи человек, на четыре меньше, чем положено по штату военного времени для полностью отмобилизованного соединения. В части и подразделения укрепрайона нужно было отправить красноармейцев по их полному штату, причем 40 % призыва прошлого года, отобрав наиболее опытных и хорошо обученных, а 60 % новобранцев, которые только что поступили в дивизию. Компенсировать убыль обещали новобранцами в июле, не раньше — а до этого времени война могла и нагрянуть — ее дыхание ощутимо чувствовалось с каждым днем.

Но приказ получен, и он со смятением в душе отправил для артдивизиона семьсот командиров и красноармейцев, фактически обескровив на треть состава 242-й гаубичный и 30-й легкий артиллерийский полки. Еще тысячу сто бойцов ушли на формирование 174-го артиллерийско-пулеметного батальона, что формировался в Катауге, в 8-ми километрах южнее Картены — та была в тыловом районе, восточнее Кретинги на 25 км. Начато формирование, но уже из состава 90-й стрелковой дивизии, сразу двух легких батарей — 73-й и 75-й для укрепрайона — по три сотни красноармейцев при двенадцати старых трехдюймовок.

Здесь же строили укрепления 280-й саперный и 349-й строительный батальоны. В самой Картене дислоцировался 321-й стройбат и 83-й саперный батальон — последний из 67-й стрелковой дивизии.

Три с половиной сотни красноармейцев нужно было отправить еще восточнее, в Плунге, где находился штаб 46-го укрепрайона, и там для него казармы и штаб возводил 351-й стройбат.

Вот так в одночасье он лишился две с лишним тысячи красноармейцев, в дивизии едва осталось восемь тысяч личного состава. В ротах по сотне человек, во взводах по 15–20 штыков, вместо 40 по штату, если пулеметчиков не считать.

В двух других полках ситуация полегче, на немного — на каждый приходилось по добрых двадцать верст фронта, дивизионный участок по сути. В центре 204-й стрелковый полк, на рубеже возводили укрепления 80-й, 115-й и 273-й саперные батальоны, да позади 325-й стройбат работал в Кулее, где размещался штаб 10-й дивизии.

Левофланговый 98-й стрелковый полк возводил укрепления вместе с тремя саперными батальонами — 193-м, 241-м и 255-м, и таким же числом стройбатов — 205-м, 124-м и 115-м.

Огромная вроде силища — саперных и строительных батальонов вдвое больше, чем стрелковых. Но то на первый взгляд так покажется — народа согнали много, вот только польза сомнительная, особенно от строителей. Хотя их батальоны по численности на четверть больше — без малого тысяча сто человек в каждом, вот только на всех несколько десятков трехлинеек с гранеными штыками для несения караульной службы.

Да и в саперных батальонах, которые отправлены сюда из других дивизий, ситуация немногим лучше. Из семи сотен состава половина кадровых бойцов, с карабинами по штату, причем многие с новенькими самозарядными винтовками СВТ. Вот только вторая половина красноармейцев взятые на сборы «приписные», им вместо винтовок лопаты с мастерками и кирками полагались. Да и пулеметы, кроме нескольких ДП, у саперов отсутствовали, станковых «максимов» им по штату не полагалось…

— Вот таких пирогов напекли — каково есть будет?!

— Да у тебя, Иван Иванович, ситуация просто превосходная — красноармейцев на три дивизионных штата, пусть и нынешнего состава. Нужно только грамотно строителями и саперами распорядится — и ничего немцы не сделают, может быть потеснят легонько, но укрепрайон ты удержишь. Если все по уму сделаешь, — генерал Дедаев, его старый знакомый, командир 67-й дивизии, что дислоцировалась в Либаве, говорил настолько уверенно, что Фадеев искренне удивился его оптимизму.

— И как я в линию невооруженные стройбаты выставлю?! Даже если им винтовки выдам всем, какой с ник прок будет?

— А ты иначе поступи — всех строителей в части и подразделения влей, до полного штата доведи, включая обозных. СВТ давать им не нужно, а вот с трехлинейки стреляли все, навыки вспомнят. А рядом с кадровыми бойцами живо вспомнят, что к чему — те им спуска не дадут. Да и отделения могут быть по полтора десятка бойцов — война она хороший учитель, когда рядом соседа убьют, быстро учиться будут.

— Да кто мне такое позволит, Николай Алексеевич?!

— Никто, но если по уму сделать, то немцы нас не застанут со «спущенными штанами», как ты любишь приговаривать…

Кретинга

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— У тебя, Иван Иванович, на восемь стрелковых батальонов такое же количество саперных, если считать от Кретинги и южнее. Объедини их попарно в боевые группы, таких в каждом полку будет три, лишь в 62-м две. Саперам добавь пулеметов и минометов, в наступлении их, конечно, лучше не использовать, но оборону будут держать твердо, на то они подготовлены.

— А где я возьму эти лишние пулеметы и минометы? У меня их просто нет! Все излишки на батальон укрепрайона выгреб, Николай Алексеевич, ничего в загашнике не осталось.

— Можно перераспределить оружие — изъять из стрелковых рот по пулеметному взводу, свести их по три в команду, и прикрепить к каждому саперному батальону. С полудюжиной «максимов» батальон намного устойчивей в обороне станет. Из каждого взвода по расчету с ДП тоже передать в саперный взвод. Все ротные минометы просто собрать в одну батарею с батальонными, в шесть взводов под единым командованием. Да выделить одну треть — два батальонных и три ротных миномета — вполне нормально для команды. Ты учти — по штату саперный батальон на двести бойцов меньше, чем стрелковый — так что и число пулеметно-минометного вооружения будет сообразно уменьшено. Реформацию эту можно провести быстро — за день или два легко управиться, а время сейчас дорого.

Генералы замолчали, достали папиросы и закурили — Фадеев задумался, о чем-то напряженно размышляя. Николаев тоже закурил, прекрасно понимая, что перед комдивом-10 сейчас стоит тяжелый выбор. Передать людей с вооружением слишком рискованный шаг — могут приписать умышленное ослабление подразделений.

Донос будет обязательно — или командованию, или в «компетентные органы», а там уж «разбор полетов» обязательно учинят. Вот только вряд ли — война ведь на самом деле начнется, и тогда командира дивизии и судить не будут, потому что генерал принял единственно правильное решение в сложившейся обстановке.

— Поручу командирам полков, они решат эти вопросы — саперы будут у них в оперативном подчинении, с приданием пулеметных и минометных команд. Все же удвоенное число батальонов, пусть и ослабленных в огневой мощи, позволит лучше держать столь протяженный фронт — по три километра на батальон и так выходит. А вот строителей в батальоны влить не получится — такого приказа даже командующий округом дать не сможет, планы работ никто не отменял.

— Да и не нужно никого сейчас вливать. Строителей просто прикрепи по одному-два батальона к каждому полку и распредели поротно к каждому батальону. Оружие на них есть, причем штатное, — Дедаев говорил совершенно спокойно, причем тон был товарищеский, вроде как советовал, а не понукал. — У меня в каждом батальоне по триста-четыреста бойцов, вдвое меньше штатного. У тебя если лучше, то ненамного. Так что прикреплять по две роты нужно, пусть даже сверхкомплект будет — в бою потери неизбежны, когда война начнется. И очень скоро, как я мыслю…

— Когда, на твой взгляд?!

— В воскресенье, 22 июня в четыре утра, — твердо произнес Николай Алексеевич и пристально посмотрел на генерала Фадеева. — Если подумать, почему этот срок немцам выгоден.

— А что думать — воскресный выходной, люди вымотались за неделю, а в четыре утра самый сладкий сон снится и часовые носом «клюют». Недаром на флоте это время «собачьей вахтой» именуется. Действительно, самое удобное для фашистов время!

— А в субботу можно «учения» устроить… до полудня воскресенья, а там распустить на отдых, если мы ошиблись в расчетах. Строительные роты влить в батальоны, да распределить их по взводам. Если ночь спокойно пройдет, то распустить к полудню, а если нет… Сам понимаешь — тогда будет кем и чем германцев встретить.

— У меня дыра от Паланги до Кретинги — в шестнадцать верст! Там один стрелковый и два саперных батальона всего. И артиллерии легкий дивизион. Да тысяча с лишним строителей, пограничники — вот и все, кажется. Да, формируется тяжелый артдивизион — людей туда направил, с десяток старых шестидюймовых гаубиц с полудюжиной 42-х линейных пушек. К последним боеприпасов совсем нет. И на складах отсутствуют…

— А к шестидюймовым гаубицам есть?

— В дивизии собственный дивизион есть, и три боекомплекта к нему, да и целый корпусной артполк придан — там снарядов хватает.

— В Паланге пионерские лагеря — там три тысячи детей и женщин — их нужно эвакуировать.

— Я могу обратиться к командованию, товарищ дивизионный комиссар, но, думаю, ответ будет отрицательный — сочтут за паникерство. Нам запретили не только отправлять свои семьи из приграничной полосы, но потребовали, чтобы о том впредь не заикались.

— Иван Иванович, я не о том. Генерал Дедаев передал в мой укрепрайон два стрелковых батальона, и формирует в Либаве еще один артиллерийско-пулеметный батальон с батареей. Эти батальоны я могу вывести на учения к Руцаве, и возможно южнее, до Швентойи — вы меня понимаете?

— Вполне, Серафим Петрович — вы прикроете своими частями приморское направление?!

— Да, и сам приму решение об эвакуации лагерей, если в этом возникнет настоятельная необходимость. Но нужно объединить под моим командованием все наши формирования от Паланги до Радучей — это направление прикрывает Либаву с юга. К тому же на приморском направлении помощь войскам может оказать флот — ведь мой укрепрайон защищает военно-морскую базу, и вопросы взаимодействия уже решаются.

— Я думаю, что решение по такому вопросу принадлежит исключительно командарму Собенникову, и может последовать незамедлительно, если последуют известные события. Лично от себя могу сказать, что я приму ваше предложение — оно взвешенно и целесообразно, приморская группа прикроет мой правый фланг у Кретинги.

Фадеев отвечал осторожно, но было видно, что генерал уже мысленно принял его предложение. Лишнюю ношу ответственности принимать на себя никто не хочет, особенно там, где может быть легко обвинен в паникерстве. Но и стать тем, по чьей вине или нерасторопности могут погибнуть тысячи детей и сотни женщин никто не захочет. Так что письменный приказ командарм-8 не отдаст, но может распорядиться о переходе частей в Паланге под оперативное управление коменданта 41-го укрепрайона — такое в его власти и вполне возможно с началом войны.

— Я вывожу к Барте на «учения» свою дивизию. К сожалению, в двух полках у меня по два неполных батальона. Третий полк в Виндаве, да два батальона будут в Руцаве. У меня под рукой всего пять тысяч бойцов и командиров, хотя оружие имеется по штатному расписанию и даже с запасом. Нет только мин к 120 мм полковым минометам. В Картяне мой саперный батальон, и там же три батальона строителей…

Дедаев внимательно посмотрел на комдива-10. Тот мотнул головой — на залысине были видны капли пота, потом негромко сказал:

— С минами вопрос будет решен. Но завтра утром командарм генерал-майор Собенников будет в Плунге. Думаю, Петр Петрович найдет время для разговора с вами…

Шауляй

Командующий 8-й армией генерал-майор Собенников

Последние два месяца командующий 8-й армией генерал-майор Собенников весь издергался, нервы были натянуты до крайности — развертывание вверенных ему войск катастрофически запаздывало. И виной тому была не его нерасторопность, а действия руководства — от командования округом до начальника Генерального штаба.

Начав весной этого года строительство вдоль новой границы сразу четырех укрепрайонов — Тельшайского, Шауляйского, Каунасского и Алитусского — Генштаб сделал роковую ошибку в расчетах. Одновременно построить циклопические сооружения вдоль всей новой границы не получилось, сроки постоянно срывались, хотя средств и усилий вбухали прорву, и нагнали много народу. Так кроме собственных саперных и строительных батальонов округа на строительстве работали еще 74 батальона, собранных со всех внутренних округов РККА, включая Сибирь и Дальний Восток. Плюс несколько автомобильных батальонов, отдельные роты и мелкие подразделения наркомата обороны. Возведением укрепрайонов занималось сразу 9 УНС (управлений начальников строительства), в каждом до шести строительных участков с развернутыми кадрами.

И это было еще не все — на строительство оборонительного рубежа, что непрерывной линией на сотни километров протянулся вдоль новой границы, согнали десятки тысяч жителей приграничной полосы с подводами. Свою лепту внес НКВД — силами своих батальонов из вольнонаемных и заключенных велась масштабная постройка сети аэродромов и автомобильных дорог — но даже подчиненным всесильного наркома Берии возложенные на них задачи оказались непосильными — сроки постоянно срывались.

И с железными дорогами вышло неважно — перешить их все на русскую широкую колею не удалось, использовался разный вагонный и паровозный парк, а это вносило дополнительную сумятицу при строительстве, и серьезно затрудняло переброску частей и соединений. Снабжение войск шло с проблемами, ведь при этом требовалось включить все три новые прибалтийские республики в общий хозяйственный организм страны.

В мае, после проведенных в Риге командно-штабных учений, стало ясно, что удержать оборонительную линию на новой границе вряд ли удастся — придется отступать на рубеж Западной Двины (Даугавы), оставляя всю Литву и значительную часть Латвии неприятелю. Планы прикрытия на случай войны были разработаны — соединения и части должны были быть пополнены на третий день мобилизации, а по истечении двух недель окончательно завершена переброска и сосредоточение войск.

Вот только при всех этих расчетах Генштаба оставался лишь один единственный вопрос — а позволит ли это сделать противник, будет ли он спокойно смотреть на приготовления, вместо того, чтобы ударить всеми силами, которых у него неизмеримо больше?!

Расчет на укрепрайоны провалился — отсидеться за 170-ти километровой оборонительной полосой не удастся по простой причине — ее просто нет, нарисована на карте, а на местности лишь наскоро возводимые ДОСы, все в опалубке, заливка многих бетоном только началась.

На границе полностью развернуты всего три дивизии — 10-я держит Тельшайский УР, растянувшись на 80 километров. В Шауляйском УРе на девяносто километров фронта должны были закрепиться три дивизии на примерно равных участках, протяженность которых вдвое больше, чем предписано. На позициях уже 90-я дивизия с приданными 4 саперными и 3 строительными батальонами из 10-го корпуса. Соседняя с ней 125-я из 11-го корпуса в полосе имеет 4 саперных и 2 стройбата. Еще одна дивизия, 48-я, самая южная в его армии, только перебрасывается эшелонами из Риги — на участке в укрепрайоне только несколько стрелковых батальонов с одним саперным и двумя стройбатами, а полностью она прибудет к 22 числу.

Беда в другом — из 403 дотов Шауляйского УРа на настоящий день построено только 27, и не ни одного из них боеготовых. И при этом не возведена широкая полоса полевых укреплений. И что самое скверное — части для укрепрайона только начали формироваться, причем силами и средствами самих дивизий, что занимали там оборонительные позиции. Их развертывание необходимо было начинать еще весной, с возведением укрепрайонов, но тогда Генштаб не придал этому должного внимания. Зато теперь, с 9-го июня, все завертелось в чудовищной спешке.

Если немцы ударят именно сейчас, а они это могут сделать, судя по развертыванию группировок, то выделение из состава дивизий большого числа бойцов и командиров для формирования частей и подразделений укрепрайонов будет чревато весьма нехорошими последствиями.

Вредительское это решение, если подумать! Одно из тех, что сыграть может на руку врага по своим последствиям!

Во-первых, сами дивизии будут в ослабленном состоянии после такого «кровопускания», а штат их и так на четыре тысячи меньше того, что положен по военному времени.

Во-вторых; новоявленные уровские части и за отведенные десять дней не подготовишь, они будут совершенно «сырые». А за предписанные нынешним вечерним приказом пять дней — до 20 июня, вообще мало что сделаешь, будь их состав собран даже из одних сверхсрочнослужащих, а не состоять на 60 % из новобранцев, что винтовку в руках не держали.

В третьих; спешно формируемые артиллерийско-пулеметные батальоны не имеют принципиального значения. В Тельшайском УРе вместо восьми только один батальон, в Шауляйском два вместо положенных шести по числу узлов обороны. Правда, прибудет еще один батальон из 67-й дивизии, но и это слабое усиление, тем более гарнизон Либавы будет ослаблен, а от 41-го укрепрайона там пока только номер.

— Надо немедленно ехать в Плунге, к рассвету там буду.

Петр Петрович посмотрел на часы — время подходило к полуночи. Он еще раз взглянул на доставленное мотоциклистом донесение комдива-10 с предложенными генералом Фадеевым мерами. Для командующего стало понятным, что ни он, ни Дедаев ни имеют к предложениям касательно ведения обороны никакого отношения — их инициатор дивизионный комиссар Николаев, до недавнего времени бывший членом Военного Совета 11-й армии, с которым он несколько встречался на совещаниях. И его предложения весьма конкретны, если их принять, то можно будет избежать негативных последствий, или, по крайней мере, значительно их смягчить…

Глава 4

19–20 июня 1941 года

Плунге

Командующий 8-й армией генерал-майор Собенников

— А потом в народе песню сочинят и петь будут со слезами на глазах и со стаканом водки в руке — «22-го июня, ровно в четыре часа, немцы бомбили, нам объявили, что началася война».

Ни в какой другой момент Петр Петрович бы не поверил этим словам. Однако ставшее смертельно бледным лицо дивизионного комиссара, с пустыми, поддернутыми мертвой пленкой глазами, заставило командарма поверить. Ведь все произнесенное хриплым, как у старого ворона, голосом, походило на предсмертное предвиденье, с которым ему уже раз довелось встретиться в жизни ровно двадцать лет тому назад.

Это было в 1921 году, в песках Синцзяня, в которые он вошел, командуя двумя полками 13-й кавалерийской дивизии, преследуя белогвардейский корпус генерала Бакича. Слова ему про бой сказал молодой командир эскадрона, назвав день и описав место у Бурчума, где казачьи сотни были опрокинуты и изрублены красными. И это случилось ровно за три дня до того победного для него боя, после которого ему вручили первый, и пока единственный орден Красного Знамени.

Словам бывший корнет царской армии, ставший советским генералом, а с прошлого года и коммунистом, не поверил — но вот своим глазам доверял вполне, как и предчувствию, которое хорошо знакомо ветеранам, что выжили во многих ожесточенных схватках.

— Но я не могу поднять войска по тревоге, как и ты сам, Серафим Петрович — нас с тобой живо упрячут, — Собенников наклонился над столом и почти шептал — хорошо, что они были в кабинете одни, и окно во двор было плотно прикрыто, как и дверь.

— Но саперов в полки прикажу включить, как и отдать им пулеметы и минометы вместе с расчетами — это в моей власти. А вот строителей влить в полки не могу — кто будет отвечать головой за срыв планов Генштаба?! А ведь сообщат быстро!

Странно, но сейчас Петр Петрович говорил честно, совершенно не опасаясь, что его собеседник донесет. Не тот человек сидел перед ним, уже умерший, но продолжающий жить — видел он двух таких за свою жизнь. И даже сейчас радеющий исключительно за дело. А потому тут же добавил, не скрывая двусмысленности:

— Зато имею полное право включить по роте строителей, а то и по две в каждый батальон до полудня воскресенья, и пусть их вооружают для субботних «учений». А там где две роты, то может быть и третья, а потом и четвертая с управлением батальона. Но уже позже, если… Когда начнется!

— Это верное решение, не стоит злить…

Комиссар не договорил, усмехнулся, только поднял глаза вверх, намекая, что все прекрасно понял. Недаром в армии ходит печальная мудрость, что начальству не следует предлагать решения — вначале накажут, а потом прикажут сделать вдвое больше, потому что любая инициатива наказуема. Но не в этом случае — Собенников сейчас четко осознавал, что командование ПрибОВО прекрасно понимает, что немцы скоро ударят, и отчаянно надеется, что время еще есть.

Отсюда дикая спешка с формированием частей укрепрайонов, когда сроки в Риге сократили на пять дней, от предложенных Москвой десяти. Да еще идет лихорадочная переброска к границе последних стрелковых дивизий с корпусными артполками. Поднятые по тревоге, которую ухитрились не объявить, скрытно стягиваются мехкорпуса. Тем самым создается второй, подвижный эшелон, способный нанести сильный контрудар в случае прорыва фронта. Но в окружном штабе уже отчетливо понимали — не успевают, отсюда и все распоряжения, от которых веяло нервозностью.

— Почему Дедаев вывел дивизию к реке Барта на «учения»?

— Фронт твоя армия не удержит — на одну твою дивизию у немцев две, а то и три. Запертая в Либаве дивизия напрасно погибнет. Но гарнизон там останется, и я сделаю все, чтобы как можно дольше держать эту крепость на песке — даже если свяжу осадой одну дивизию, то дело будет сделано. Ведь ты получишь две дивизии — одна убудет у немцев, а 67-я прибудет к тебе резервом. А то что она пока в 27-й армии, то временно — ситуация на фронте неизбежно потребует этого решения.

Петр Петрович задумался, закурил папиросу. Предложенное Николаевым решение, выглядело не только здравым, для него самого нужным вариантом. И немного подумав, негромко произнес:

— Сегодня же от всех трех стройбатов в Картяне и Плунге отправятся по две роты для «строительства укреплений» на Барте — полторы тысячи бойцов. Пусть после полудня генерал Дедаев высылает полуторки своего автобата. За эти три дня их хоть немного обучить можно и распределить по ротам. Оставшиеся две тысячи красноармейцев, вместе с управлениями всех трех батальонов, пусть забирает…

Генерал Собенников остановился, все взвесил и решил, что сообщить просто не успеют, ведь выходной будет, а начавшаяся война все спишет. И решительно закончил:

— Вечером 21 июня, в 19.30. В инженерном управлении фронта времени не будет на обдумывание, даже если сообщение поступит туда, а в воскресенье тем более. Мины к полковым минометам получит в полном объеме. У нас на складах они есть. Передам и батальонные минометы, ведь у него в батареях по два взвода вместо трех, на треть некомплект, как помниться Фадеев говорил. Два десятка имеется, отдам, а больше нет. Сделал все что мог — этого, надеюсь, Николаю Алексеевичу хватит?

— Вполне — почти до полного штата доведет свои два стрелковых полка, плюс два артиллерийских имеется.

— Срок отправки 165-го уровского батальона из Либавы и артиллерийской батареи переношу своей властью на 23-е число, — Собенников усмехнулся — в Шауляйский УР они просто не прибудут теперь, так как потребуются для обороны Либавы. И продолжил говорить:

— Комдиву-10 приказал передать тебе саперов и строителей у Паланги в оперативное подчинение. Твой фронт пройдет севернее Кретенги, до Курамчая, где доты, южный сосед 62-й полк из дивизии Фадеева — согласуй с ним действия. Учти — батальон из Паланги с дивизионом 30-го артполка будут отведены на соединение с дивизией после первого дня действий.

Собенников усмехнулся, глядя на помрачневшее лицо Николаева. И решил немного смягчить для того ситуацию:

— Снаряды к 42-м линейным пушкам привезут послезавтра днем — в Шауляй прибывает сегодня 73-й корпусной артполк — четвертый дивизион вооружен такими же пушками. Есть несколько боекомплектов — поделятся. Вот и все что могу для тебя сделать, Серафим Петрович. Письменный приказ отдам после начала «событий» — пока не имею на то права, сам понимать ситуацию должен.

— Этого достаточно.

— Детей сможешь эвакуировать собственными силами? Их нужно вывезти заранее — не взирая ни на что!

— Уже сделано — будет полсотни автомашин и автобусов, к Руцаве придет эшелон по узкоколейки. А в субботу пионеры, те, кто постарше, с вожатыми в поход пойдут до станции — посетить пограничную комендатуру. С командованием погранотряда вопрос решил. Из своего управления полевой штаб развернул, взвод связи имеется — в роту развернем — мотоциклы и велосипеды в достатке. Два катера будут в Швентойи.

— Вижу, все предусмотрел. А где немцы крепче всего ударят по позициям моей армии?!

— По крайнему флангу, там 48-я дивизия в оборону не встала. Германцы любят бить по стыкам, в той войне успешно пользовались этим способом, да и в этой — с поляками и французами. И введут массированно танки — внезапно. Думаю, их уже нет в Мемеле, они за Неманом. А в ночь на 22-е июня перейдут Неман, потому наша авиация эти три-четыре танковых дивизии с мотопехотой не видит сейчас, и ударят кулаком по 11-му корпусу. Сильно ударят, Петр Петрович, проломят фронт и разорвут связь с 11-й армией. Я на это указывал, но меня сняли, как ты сам знаешь. Как и то, что нацкорпуса ненадежны, и их нужно или расформировать или пополнить русским составом. Да и батальоны укрепрайонов развернуть нужно было заранее, а не надергивать состав из дивизий, как морковку из грядок. Но кто ко мне тогда прислушался, наоборот поступили?!

Слова зависли в воздухе — ответа на них не требовалось. Собенников отвел взгляд и негромко спросил. Извечный русский вопрос, один из знаменитой триады:

— И что делать?!

— Можно успеть сделать многое, очень многое, три дня большой срок. Ты сможешь остановить блицкриг в самом начале, даже если нанесут поражение 11-й армии. Твои войска немцам могут рыло хорошо начистить, я ведь инженер, и знаю, что такое оборонительная позиция с выжженной землей перед ней, без мостов и дорог. Им каждую версту прогрызать придется. Вот, я тут набросал перечень неотложных мероприятий.

Николаев протянул командарму тонкую тетрадь, а затем достал запечатанное письмо. И попросил:

— Это письмо можно доставить к часу утра генералу Морозову, если посчитаете нужным. С Либавы я вырваться уже не смогу…

Либава, Восточный сектор

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Ты думаешь, я не понимаю, что происходит, Серафим Петрович? Да я с конца мая отправляю из порта мазут танкером и лихтером. Здесь топлива на восемь тысяч тонн без малого было, включая мобзапас, да еще на тысячу двести тонн солярки.

— Правильно делаешь, весь вывезли?

— Пока только треть. Да, эсминец «Ленин» и подлодки на текущий ремонт поставил, с окончанием работ двадцать третьего числа. Приказа письменного не отдал, но командиров и руководство завода предупредил, что с понедельника возможен капитальный ремонт, если ситуация не изменится. Сам понимаешь, почему осторожным быть приходится.

Клевенский тяжело вздохнул — обвинение в паникерстве страшная вещь, да и последствия не замедлять обрушится на голову. За последние дни начальник Либавской ВМБ осунулся и постарел, глаза покраснели от тревожного сна урывками.

— Я с командармом Собенниковым беседу имел — в войска директива ныне ночью пришла из Генштаба — готовить все значимые мосты, автомобильные и железнодорожные к подрыву. Приказано еще подготовить к минированию все значимые объекты в приграничной полосе.

— Значит, и в Москве тоже понимают, что произойти может в ближайшие дни.

— Но все же надеются на лучшее — иначе бы мобилизацию объявили, и войска по тревоге подняли. Но это война автоматически — вот и пытаемся и Гитлера успокоить, и хоть как-то подготовится. Не знаю как в Белоруссии и на Украине, но здесь дело труба. Сил просто нет — в приграничной полосе вытянули девять стрелковых дивизий двух армий в живую нитку — по тридцать километров на каждую, а это вдвое больше нормы. Укрепрайоны не помогут — я осмотрел сам северную часть Тельшайского УРа — построенных, но еще не боеготовых дотов едва шесть процентов — ровно девять из ста пятидесяти без малого. На других участках не лучше — мы просто не успели, теперь предстоит расплачиваться кровью за допущенные ошибки.

Николаев тяжело вздохнул — поездка в Плунге и приватная беседа с командармом Собенниковым оставила тягостное впечатление. К границе лихорадочно стягивали все, что было под рукою, чтобы встретить удар врага всеми силами. Вот только этих самых сил было не просто недостаточно — их катастрофически не хватало.

В 8-й армии на границе два корпуса двух дивизионного состава, во втором эшелоне 12-й мехкорпус из двух танковых и моторизованной дивизии, с ними 9-я противотанковая бригада. Из Нарвы перебрасывается 11-я стрелковая дивизия для усиления 11-го корпуса генерала Шумилова в Шауляйском УРе. И это все, и что самое страшное, в мозгу постоянно выплывали цифры, которые он раньше не мог знать, а теперь ясно представлял — комиссар в своем мозгу видел карту с развертыванием войск противоборствующих сторон, усыпанную красными и синими значками.

Против 10-го корпуса противник имел по два своих пехотных корпуса в три дивизии каждый, да еще отдельную дивизию — все войска 18-й армии. Под удар 4-й танковой группы попадали две дивизии 11-го корпуса — на них двинутся по три танковых и моторизованных дивизий, распределенных по двум корпусам, да еще пара пехотных дивизий в усилении. И если командарм Собенников не примет меры — катастрофа неизбежна, прорыв к Шауляю разрежет фронт надвое.

Ситуацию в своей бывшей 11-й армии Серафим Петрович представлял гораздо яснее — и она его откровенно пугала. На три дивизии 16-го стрелкового корпуса, усиленного 10-й противотанковой бригадой и немногими укреплениями Каунасского укрепрайона, должна была наступать 16-я германская армия. Целых три корпуса немцы вперед двинут — 7 дивизий пехоты в первой, и 4 во второй линии. Слишком серьезная группировка, остановить продвижение которой невозможно.

Да в резерве группы армий «Север» еще три дивизии инфантерии — чудовищное неравенство в силах. А ведь по двум левофланговым дивизиям наносила удар 3-я танковая группа двумя моторизованными и двумя пехотными корпусами — 4 танковых, 3 моторизованных и 4 пехотные дивизии — входящие в группу армий «Центр».

И все, карта обрывалась!

Но и того, что на ней было изображено, хватало для понимания полноты картины. Его 11-я армия будет просто раздавлена колоссальным превосходством врага. Стоявшие во втором эшелоне резервы — 23-я стрелковая дивизия и 3-й механизированный корпус остановить прорвавшегося врага не смогут и начнут откатываться к западной Двине.

Тем более, что стоявший с ними рядом 29-й стрелковый корпус из двух дивизий был «национальным» — сформирован из бывших военнослужащих литовской армии.

А с такими «друзьями» и врагов не нужно, они их заменят с радостью — можно ожидать мятежа в любую минуту!

Так что директива фронта о минировании мостов весьма своевременна — вот только вряд ли будет исполнена в неразберихе отступления. Оставалось только надежда, что генерал-лейтенант Морозов не потеряет управление войсками и прочтет его письмо.

На окружные резервы, в качестве которых была 27-я армия, рассчитывать не приходилось. Два «национальных» корпуса из эстонцев и латышей были явно ненадежными, в свое время он предлагал или распустить, либо провести тотальную «чистку» рядов и влить на три четверти русский состав, переодев их в иную форму, раз требовалось учитывать политические интересы. Не прислушались, перевели в Либаву, хорошо хоть не арестовали за непонимание тонкостей «политического момента». Зато в «минус» сейчас ушло шесть стрелковых дивизий в трех корпусах, а ведь это мог быть «плюс». Не учли предложение, а жаль…

Так что рассчитывать генерал Берзарин может лишь на 67-ю дивизию Дедаева, что по плану командования должна оборонять побережье, на которые немцы не собираются высаживать десант, да на два укрепрайона — 41-й Либавский и 45-й Виндавский. В последнем только кадр управления из десятка командиров, зато его 41-й УР из «бумажного» за четыре дня стал представлять хоть какую-то реальную боевую ценность. А как только будет создана на его составе Приморская группа войск, то 67-я дивизия может быть использована в качестве резерва для прикрытия приморского направления, прикрывающего Либаву с юга.

На Моонзунде и Ханко развернуто по стрелковой бригаде, снимать их недопустимо. На побережье Эстонии от эфемерного десанта финнов поставили охранять 16-ю стрелковую дивизию, единственную, на которую командование 27-й армией может рассчитывать. И это все, больше ничего просто нет, кроме 5-го воздушно-десантного корпуса из трех бригад (общая численность по штату меньше, чем в одной стрелковой дивизии), да трех погранотрядов в усиленный батальон каждый.

Однако весомым «аргументом» может стать Балтийский флот — в Рижском заливе отряд легких сил из двух крейсеров и десятка эсминцев, как он узнал от Клевенского — а это серьезная сила. Вот только как она может быть использована, Николаев совершенно не понимал…

— Я понимаю, что 67-я дивизия нужна для поддержки, но как мы будем оборонять Либаву, если немцы прорвут позиции у Паланги?

— Им не так будет это легко сделать, поверь. За участок от Паланги и до севернее Кретинги отвечаю теперь я — командарм Собенников «скинул» еще эвакуацию пионерских лагерей, и войск не дал. Я его понимаю — ему собственных сил остро не хватает, чтобы даже батальон оставить. Так что Палангенское направление держать придется именно дивизии Дедаева, но через сутки после начала боевых действий.

Николаев тяжело вздохнул и негромко произнес, поглядывая на крепостной вал за Черной речкой — там копошились гражданские, копая траншеи и устраивая блиндажи с дзотами.

— А силы там у нас несерьезные — выдвинем оба стрелковых батальона, там еще стройбат и два саперных батальона. Да с десяток ДОСов для них, и две дюжины дзотов, с пулеметной ротой уровцев, траншеи с окопами нарыты. Поддержка серьезная — тяжелый артиллерийский дивизион укрепрайона, три комендатуры пограничников — все вместе с усиленный батальон. Зубы сломают, чтобы с хода разгрызть оборону — там у нас бригада будет по большому счету. И 62-й полк с артиллерией фланг прикрывает. Должны на сутки на тех позициях неприятеля сдержать — но Палангу придется сразу оставить. Оборонять ее нет смысла, лишние потери будут.

Николаев остановился, задумчиво потер лоб, посмотрел на клонящееся к закату солнце, и негромко сказал:

— И многочисленная авиация имеется — на одном только Батском аэродроме у Либавы истребительный авиаполк из истребителей «чаек», у Виндавы бомбардировочный полк СБ. Вот только согласовать действия надобно…

Таураген — Каунас

Командующий 8-й армией генерал-майор Собенников

— Батальоны 48-й дивизии готовь к жесткой обороне, они должны прикрыть фланг 125-й, и упереться в Неман — там стык с войсками 11-й армией. Учти, комдив-48 Богданов тряпка, довел ее до ручки, так что командующий округом объявил ему выговор, за состояние «хуже, чем плохое». Так что сам держи ее под неослабным контролем. Если до вечера 21-го числа основная часть дивизии с командованием и службами не прибудет — то будет плохо. Направил туда толкового командира — начштаба укрепрайона полковника Романцова — этот должен справиться, — командарм задумался — ситуация с генералом Богдановым его беспокоила, как и со всей дивизией.

— Выдвину для ее поддержки 73-й корпусной артполк, по мере прибытия дивизионов — послужит должным усилением. Я его хотел в 10-й корпус направить, но у тебя положение более опасное. Учти — на Таурагенском направлении не исключено появление танков, по некоторым сведениям до четырех дивизий, которые могут быть переброшены противником в ночь на 22 июня. Возможный удар перед рассветом — будем ждать директивы, но это надо принять во внимание.

— Понял, Петр Петрович, — генерал-майор Шумилов мотнул головой, уставшее лицо напряглось, — если пойдут, то встретим, раз такое дело.

Вот только уверенности в голосе Шумилова не чувствовалось — он воевал в Испании, а позже с финнами, и прекрасно понимал все возможные негативные последствия такого удара.

— Тебе будет, чем их встретить — получишь полк из противотанковой бригады, второй останется в резерве. Танки получишь — по неполному батальону Т-26 от каждой танковой дивизии мехкорпуса, да всякий хлам тоже отдадут — «виккерсы», «рено» и прочие «фиаты». Приказ отдал еще вчера. Неисправные или старые с исчерпанным моторесурсом вкопай по башни — за день успеете — на всех дорогах, перекрестках и бродах. Нужно задержать фашистов на сутки, если ударят. Сутки продержись на позициях, Михаил Степанович, там станет ясно, что к чему.

— Продержимся, — уже намного уверенней отозвался Шумилов, напряжение в глазах чуть спало — все же два артполка, да сотня танков очень серьезное усиление, на которое он никак не рассчитывал.

— Танки в лобовые контратаки не бросай — у них броня противопульная, быстро выщелкают, как финны из шведских «бофорсов» делали. Из засад пусть действуют, в борта бьют. А чуть-что позиции меняют, отойти даже могут — главное выбить вражеские танки. И пусть твои саперы все в негодность приведут, как только начнется — потому заранее минируют все мосты и мостики, но соблюдая секретность. Ты понял?!

— Так точно, товарищ командующий, — Шумилов не отвел взгляда, командарма он недолюбливал, как многие другие командиры дивизий. Все дело в том, что в 8-й армии было больше десятка человек высшего комсостава — и все генерал-майоры по званию. Отсюда и неприязнь к одному из них, что был поставлен командующим, в «обход» других, которые считали себя заслуженными генералами в большей степени. Такое настроение наблюдалось повсеместно, и в РККА не исключение…

«Эмка» командарма Собенникова с сопровождением из легкого броневика и грузовика с комендантским отделением охраны, въехала в Каунас, где его в штабе ожидал командующий 11-й армией генерал-лейтенант Морозов — нужно было согласовать некоторые вопросы, по телефону такое делать нельзя. Лучше решать их при личной встрече.

Собенникова встретил полковник, дежурный по штабу армии и проводил в кабинет, где сгустилась духота — дни этим летом стояли не по-литовски теплые. Морозов встретил его у стола, крепко пожал руку.

— Рад тебя видеть, Петр Петрович. Жарковато сейчас, не находишь?

Намек был отнюдь не про погоду, и командарм-8 усмехнулся, скривив губы в натянутой улыбке:

— Я по дивизиям мотаюсь — в кабинете стул раскаленную сковороду сейчас напоминает. Как в аду грешника жарят!

— У меня не лучше — тороплюсь, но не успеваю.

— Это везде так. Я тоже части выдвигаю согласно приказу — и прямо на месте строителей в батальоны поротно передаю, некомплект существенный. А так вроде восполняю — у них ведь даже винтовок нет, зато прямо на месте по указанию комбатов траншеи копают. И полки буду до штатного расписания доводить — на один-два приданных саперных батальона. Отобьемся, если что — минируем все походу, мосты с дорогами, да танки в землю вкопаем для усиления укрепрайона.

— Пожалуй, ты прав — надо и мне опыт перенять, хоть по нормам части разверну. А то новобранцев лишь в июле направят, — Морозов желчно усмехнулся, задумался, потирая пальцем переносицу.

— Время еще есть, Василий Иванович, думаю. А вот выходной может стать жарким, если перед рассветом поймают. Как мой комдив-10 приговаривать любит постоянно — «застигнут со спущенными штанами».

— Ну да, воскресный день удобен — люди на отдых настраиваются, — Морозов кивнул, давая знать, что все прекрасно понял. Только по лицу гримаса прошла, и Собенников негромко добавил, понимая, что командарма может озаботить и личное.

— Палангу в субботу вечером эвакуировать начнет комендант Либавского УРа. Вывезут детей на автомашинах да автобусах — из города придут. Приморское направление 67-я дивизия прикрывает, да части Николаева — ему и карты в руки.

Собенников едва сдержал негодующую гримасу — записи дивизионного комиссара он внимательно прочитал. Да сжег — ничего нового тот для него не написал, поучать вздумал, хотя Петр Петрович был обрадован, что мысли сошлись. Николаев сам «заговорился» еще у командующего ПрибОВО — слетел в коменданты «бумажного» укрепрайона, а мог быть сейчас в этом кабинете сидеть, с третьим ромбом в петлицах.

Все предложенные в тетради меры были уже заранее приняты, только теперь Петр Петрович стал внедрять их в жизнь гораздо решительней, имея непреклонный характер и огромную силу воли. И письмо к Василию Ивановичу сжег — про дочь сам ему только сейчас намеком сказал, чтобы тот понапрасну не беспокоился — такая заноза в душе кому угодно жизнь испортит.

— Я к тебе по поводу взаимодействия приехал — с 3-м мехкорпусом особенно, мало ли какая ситуация может быть на стыке…

— Поговорим, но позже. Ты есть будешь? А то я сам не помню когда обедал, да и насчет завтрака с ужином не припоминаю, — Морозов подошел к двери, раскрыл ее и распорядился. Вернулся назад и уселся за стол — раскрыл коробку папирос.

Прикуривая от спички, Собенников подумал, что все сделал правильно, отправив в 67-ю дивизию строителей. Она прикрывала правый фланг его армии, что немаловажно для комдива-10. Оставить в Либаве части укрепрайона, бойцы для которых были взяты у Дедаева, тоже верное решение, как и передача строителей с саперами и уровцами у Паланги.

Будто частица тягостной ноши с плеч упала — участок от моря до Кретинги немного беспокоил, спрос ведь с него будет. А теперь пусть у Дедаева с Николаевым голова о том болит — о дивизионном комиссаре Петр Петрович тут же забыл, будто и не говорил с ним недавно.

Невелика птица комендант…

Либава, Военный городок

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Наверное, последний раз мы с тобой чаевничаем, Серафим Петрович. Вырвался в город, пока возможность есть. Строителей шесть рот вывез, полторы тысячи бойцов, не обманул командарм — я и не надеялся. Теперь можно все шесть батальонов укомплектовать…

От слов Николая Алексеевича комендант поперхнулся чаем, откашлялся, с нескрываемым недоумением в глазах посмотрел на командира дивизии. То, что он услышал, многие его наметки и надежды превращало в прах. Негромко произнес чуть дрогнувшим голосом:

— Не забирай у меня эти два батальона — у меня вообще пехоты не будет, направление от Паланги не прикрою. Или ты один из полков отправишь туда — саперы и пограничники позиции ни у Швентойи, ни у Руцавы сами не удержат. Раздавят их, и все пушки дивизиона потеряем…

— Не буду я у тебя забирать батальоны, понимаю, что пехота у тебя должна быть своя — хотя мне их жаль, от своей дивизии добрую четверть отрываю — ты части укрепрайона учитывай, что моей дивизией сформированы. Но Либаву должен держать собственный гарнизон. Если я уйду за обвод секторов, то моя дивизия будет обречена — погибнет при штурме. Скажу тебе больше — немцы поставят орудия за озерами и превратят город в груды щебенки. От восточного сектора до моря несколько километров — насквозь простреливать станут, со всех направлений. Брать крепости германцы наловчились еще в прошлую войну — снарядов на это у них хватит.

Дедаев закурил папиросу, задумался — лоб пересекла складка. Отхлебнул из чашки чая, затянулся.

— Нельзя мне дивизию в город втягивать, возможность для любого маневра нужно оставить, или отступления, если приказ командования будет. Но в тоже время и противника к Либаве приковать, чтобы пытался штурмовать город. А для этого гарнизон укрепрайона должен быть сильный по составу. Вот и пытаемся его собрать, как можем — пульбат есть, рабочий и 32-й морской местный батальоны. Артиллерии в достатке — две береговых, шесть зенитных и фактически четыре полевые батареи. Плюс флотские строители, комендатура пограничников, НКВД и милиция. Учти — в городе и уезде свыше тысячи двухсот партийных и комсомольцев, да столько же активистов и сочувствующих наберется. Да еще флотский полуэкипаж и команды кораблей, беспартийные рабочие с разных заводов. Есть кому воевать за свой город, к армейцам и флотским тысячи четыре можно смело добавить. Нужно только как-то их собрать и вооружить, хоть немного обучить. Мне они без пользы, а у тебя воевать будут.

— Да оно и понятно, — от сердца отлегло, и Николаев облегченно вздохнул. Пусть батальоны неполного состава, но их два — восемь сотен кадровых бойцов и командиров. Ты как шесть батальонов из четырех делать собрался? Два из строителей собрать?

— Нет, нельзя — слишком нестойки будут, да не обучены толком. С трехлинейки стрелять могут, обмундированы, команды выполняют копать или не копать, — усмехнулся генерал, показывая, что это шутка.

— Все намного проще — в полку два батальона по три роты, стало три батальона по две роты. Из них выделили кадры для третьей стрелковой роты. К ним влил строителей — по две с половиной сотни на каждый из шести батальонов, с учетом двух сводных. Так делали в прошлую войну у нас, да и немцы свои резервные части иной раз так создавали — в академии ведь на лекциях не спят. Как только оставшиеся стройбаты вывезем, сам знаешь когда — доведу дивизию до штатов. Мои зенитчики сейчас на полигоне под Ригой, обещали вернуть. Так что еще двое суток нужно, чтобы части и подразделения сколотить — как раз к утру 23-го готовы будем. В определенной степени, конечно. А там смотреть буду — на Барте немцев встречать в обороне нам с тобой придется, иного варианта не вижу.

— А почему не на границе? Ведь там части 10-й дивизии?

— Растянута на восемьдесят километров — фронт прорвут играючи, как не изощряйся. Ну, может, сутки и продержаться, если саперов и строителей соберут. Но мне в такое плохо верится — до последнего тянуть будут, команды ожидая — а ее до самого начала не поступит.

— А как действовать мне на твой взгляд?

— Как и задумал — выброси два батальона — один автомашинами, другой до Руцавы поездом. Детей соберешь и вывезешь в Либаву. За ними сапер и строителей в колонны и гони маршем к Барте и Нице. Часть артиллерии тракторами утянуть, снаряды. А как немцы начнут — отступай постепенно с пограничниками вместе, 42-х линейные пушки прикрывать будут — у них дальность стрельбы позволяет. Сдерживающий огонь пусть ведут, лес скрывает позиции, да и для засад места найдутся.

Дедаев говорил спокойным тоном опытного профессионала, много чего повидавшего в жизни — ордена Красного Знамени и Красной Звезды с медалью «ХХ лет РККА» тому свидетельство.

— Прибрежная полоса не лучший путь для наступления — думаю, больше полка германцы в бой не введут там. Будешь медленно отступать, давать арьергардные бои — численный перевес немцы использовать не смогут.

— Понятно, задача есть, теперь ее выполнять нужно, раз такое дело.

— Главные части германской дивизии, как займут Кретингу, на Дарбеняй двинутся — в обход, к Скуодасу, где я их и встречу. Потому и дивизию туда, а не к Барте и Нице на «учения» вывел. Да и не хочется в городе под бомбежку попасть, а тут есть время для подготовки. Три пути к нему — от Кретинги, Картяны и Плунге. Думаю, через пару дней после начала именно туда начнет загибаться правый фланг 10-й дивизии. Я направлю по всем трем направлениям заслоны — на Дарбеняй свой разведбат, усиленный саперной и стрелковой ротами с артбатареей — поддержу тебя с фланга, да взорву на железной дороге все мосты, какие там есть. В Картяны и Плунге сапер тоже отправлю — мосты подрывать.

— Восстановят ведь…

— Не сразу — на все время нужно. Так что одни с тобой воевать будем, без всякой поддержки — но позиции на Барте держать надобно, чтобы немцев раньше времени к Либаве не пропустить. Укрепрайон к этому моменту готов должен быть полностью, отмобилизован, да ученье артиллерии произвести надобно — а мы его на 25-е число перенесли, так как первое полностью провалили по моей вине.

Николай Алексеевич пыхнул папиросой, отпил остывшего чая из чашки. Лицо было мрачное.

— Эвакуацию провести надобно — и людей, и ценностей всяких, топлива, кораблей. А значит, и железную дорогу на Ригу держать надобно. Но это наши планы, учти, а противник свои вынашивает, причем такие, что все запланированное коту под хвост пойти может. Ладно, ночь и день, и еще одна ночь — и начнется с рассветом…

Глава 5

21–22 июня 1941 года

Либава, Военный городок

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Будет война? Когда?

Жена склонилась над ним, в глазах он увидел слезинки — видимо плакала, когда он спал — первый раз дома за эти суматошные дни, и то всего пять часов, судя по стрелке будильника. Можно было солгать, но он не стал этого делать. Погладил Веру по голове и сказал.

— Да, начнется завтра утром, в четыре часа. И примет для нас очень нехороший характер. Однако сильно надеюсь, что удастся что-либо исправить. Хотя скажу тебе честно — лучше чтобы многое из того что уже сделали, вообще бы не делали. Боевой подготовкой войск занимались — толку было бы намного больше. Не думай над этим и забудь, то моя головная боль. И будь готова завтра, или послезавтра, что крайний срок, уехать в Ригу на поезде — я отдам приказ об эвакуации семей военнослужащих. Не спорь…

Серафим Петрович обнял жену, поцеловал, отстранил от себя — та едва сдерживала слезы, но понимающе кивнула головой. И пошла на кухню, откуда доносился запах поджаренной колбасы. Николаев побрился у зеркала, провел ладонью по гладкой щеке, не чувствуя покалываний. Затем зажмурил глаза и обрызгал себя одеколоном из бутылочки, чуть поморщился от жжения кожи. Надел вычищенное обмундирование с белоснежным воротничком, натянул начищенные до блеска сапоги.

Ранний завтрак прошел в молчании — Вера вместе с ним не ела, ухаживала, придвигая то колбасу, то хлеб, налила чая. И лишь после того как он вытер салфеткой губы, негромко спросила:

— Чемоданчик собрала, как ты сказал. Вечером придешь?

— Нет, Веруся, меня не будет в Либаве. Вечером я в Паланге, — помедлил несколько секунд, но решил все же сказать. — Вывезу женщин и детей из пионерских лагерей, чтобы под удар не попали. Горком поздно вечером отправит туда машины и автобусы — колонну уже готовят. Вернусь послезавтра к полудню, так что встретимся!

Последнее слово он произнес твердо, зная, что жена его запомнит, поцеловал Веру на прощание — та уже полностью взяла себя в руки, такова участь «вторых половинок» военных, уже улыбнулась ему на прощание. И подхватив чемоданчик, вышел из квартиры…

— Так нельзя — даже за лошадью нужно ухаживать, скрести, чистить копыта, расчесывать гриву. А если работой загружать сверх всякой меры, то она падет от невыносимых тягот, изнуренная плохим хозяином. А это танк, он капризная машина, за ним глаз да глаз нужен. За них золотом весь наш народ заплатил, все машины ухоженные были, ведь новые почти, пяти лет не проходили. А теперь что я вижу своими глазами?! За полгода эксплуатации их просто покалечили нерадением и ленью — внутри грязь застывшая, на двигатель смотреть больно!

Старый мастер отчитывал воентехника в танковом комбинезоне на латышском языке, немножко экспрессивно, что говорило о многом. Видимо, сильно переживал за небольшие пулеметные машины на гусеницах, «Виккерс-Армстронги», купленные Латвией у Англии в числе 18 штук — две трети пулеметных и шесть машин вооруженных. Всех их включили в состав 23-й танковой дивизии, а там, как говорится, их «довели до ручки». По большому счету вооруженные пулеметом четырех тонные танки, с тонкой броней, по сути танкетки, Красной Армии были не нужны. К тому же капризная английская бронетехника требовала тщательного ухода при должной квалификации механиков-водителей, а высококлассных специалистов было мало, к тому их переводили на новые боевые машины.

Так что из дюжины пулеметных танков все оказались неисправными и их оставили в парках. А вот пушечные «Виккерсы» полковник Орленко вывел в поход, они все же могли вполне эффективно бороться с вражеской бронетехникой, да и на два года были моложе своих «собратьев». Вывел все пять имевшихся в строю, только один танк сломался по дороге. И вот «чертова дюжина» импортных танков из Туманного Альбиона вчера прибыла в Либаву, вместе с тремя башенными Т-26 и пушечным броневиком БА-10. Оставил комдив-23 и две маленькие польские танкетки, к удивлению, вполне пригодные — видимо решил избавиться от «довеска».

Заводские мастера должны были решить к утру — какие танки можно отремонтировать. За счет других собратьев, участь которых предрешена — быть вкопанными в землю на восточном секторе, превратившись в бронированные огневые точки.

Николаев удивился, что вроде вполне понимает речь латыша, но тот, увидев его, немедленно подошел, вытерев руки ветошью. Серафим Петрович крепко пожал ему руку и спросил:

— И что скажете по поводу танков, товарищ?

— К сожалению, товарищ комиссар, только семь наших танков мы отремонтируем — они вполне на ходу, нужно хорошо почистить и тщательно перебрать двигатель. Еще две машины имеют серьезные поломки, кроме двигателя и подвеска. Но их тоже можно починить. Четыре танка могут только дать запчасти — ездить они не будут.

— Какой срок работ?

— Нужно четыре дня на немного испорченные, и неделя на два других, серьезно пострадавших.

— Танки нужны послезавтра, к утру. Двум другим быть готовыми не позднее вечера 24-го июня. Очень нужно — справитесь?!

— Если надо — то сделаем в срок, будем работать ночами.

— Хорошо, а что с другими машинами?!

— Броневик отремонтируем за три дня — никак не раньше, но будет как новый. А вот с вашими танками плохо — один можно попробовать починить, однако не обещаю, а вот два других ходить уже не будут — там нужно менять двигатели, а их у нас нет.

— Буду надеяться на ваш труд, товарищи, — Николаев не скрывал удовлетворения — в слове старого мастера, хорошо говорившего на русском языке — видимо работал с русскими еще до революции — он не усомнился. Не тот народ, раз пообещали после долгих размышлений, то непременно сделают, в этом можно быть уверенным.

Подходя к «эмке» дивизионный комиссар посмотрел в лазурное июньское небо, мысленно отметив, что мирное оно последний день. В нем были видны истребители — три «чайки» из 148-го истребительного полка демонстрировали жителям, что небеса под надежной защитой. Авиация базировалась на Большом Либавском аэродроме, или Батском, как его называли жители по месту селения, недавно построенном. Всего в полку имелось 68 бипланов И-153, четырнадцать из которых были неисправны. А также несколько учебных УТИ и два У-2, являвшихся связными.

Посетив вчера аэродром, Николаев увидел ровную линейку из неисправных самолетов, выстроенных как на параде. И это при том, что истребители всех четырех эскадрилий полка были замаскированы на лесной опушке, для многих были подготовлены укрытия. Авиаторы два дня тому назад получили приказ от командования своей дивизии перейти на усиленный режим несения службы, а потому приняли меры к рассредоточению истребителей по аэродрому и их тщательной маскировке от возможной воздушной разведки или бомбардировки германскими ВВС.

Вот только такой нарочитой жертвой, лакомой целью в виде более чем десятка «чаек», которые могли быть отремонтированы, комендант 41-го укрепрайона возмутился, и с трудом подбирая слова, выразил свое недовольство побагровевшему майору с голубыми петлицами…

Кретинга — Курмачай

46-й укрепрайон

204-й строительный батальон

командир отделения ефрейтор Зуев

— У нас говорят, что завтра будет война, — старый еврей поправил очки на переносице, глаза были печальными. — Жители скупили соль, спички, муку и сахар, полки пустые везде. Во всем городке не найти бутылки керосина и свечей — верный признак, ой-вей, что к слухам стоит прислушаться. Таки и прошлый раз было, как помню — все из лавок смели, даже у старого Шмули, что всю жизнь старье с наценкой продавал, ничего не осталось. Война ведь плохое занятие, молодой человек, гешефт можно получить добрый, конечно, но если представить, во что это обойдется, так страшно становится…

Старик портной говорил бы долго, но тут в дверь вошла Рамуне, в синей куртке НКС с петлицами — тонкая талия была туго перетянута ремнем, на котором висела кобура с наганом. Девушка, как показалось Алексею, требовательно и чуть сурово посмотрела на дедушку. Тот немного сконфузился, посмотрел виновато.

— Старость всегда любит потянуть время, поболтать. А молодость вечно торопиться, ей кажется, что нужно успеть совершить многое. И не успевает — можно одно дело закончить, но не охапку, молодые люди. Да ладно — идите, ваше время более ценно, чем мое.

Рамуне повернулась и вышла, фыркнув, а ефрейтор, продвигаясь бочком, устремился в дверь, заметив, что старый Изя понуро склонил голову. На секунду стало жаль «вечного портного», но самому терять время не хотелось — и так оставалось всего полчаса.

— Будет война?

Рамуне сразу задала вопрос, даже не поздоровавшись. Глаза девушки буквально впились в него, синие, как бездонное озеро, и он заметил, как участилось ее дыхание. Пожал плечами, объяснил:

— Я не генерал, чтобы планы командования знать. Но две роты передали в стрелковые батальоны, бойцам винтовки выдали. Что есть, то есть. Но тревожно на душе — вот и думаю, то ли война грозит, или немцы провокацию крупную устроят — из пушек нас обстреляют.

— Я боюсь, — девушка сделала шаг вперед, прижалась к нему, ее руки обвили шею парня. Тот, зарывшись носом в ее пушистые волосы, буквально млел от нахлынувшего счастья, одурманенный запахом ромашки. Время затянулось для двоих, только сердца начали бешенный перестук.

— Аш тавя милю…

— Что ты сказала?

Девушка замерла в его руках, потом подняла на него глаза — блестящие и яркие, такими их он еще не видел.

— Не могла сказать тебе по-русски, — Рамуне вздохнула, провела ладошкой по его щеке — от прикосновения Алексей вздрогнул, и негромко сказала. — Я тебя люблю!

Тут же ее горячие и полные губы прижались к губам парня, и первый поцелуй двух влюбленных обжег обоих горьковатым привкусом надвигающейся войны…

— Быстрее, бойцы, быстрее! Занимайте позиции — в них и отоспитесь до утра, если не начнется!

Младший лейтенант с малиновыми пехотными петлицами не стал объяснять, что может начаться, все и так прекрасно понимали что к чему — просто так по тревоге не поднимают. Спать хотелось жутко, но Зуев прогнал сон и сам принялся подгонять красноармейцев своего отделения. Вдоль позиций текла запруженная река, за спиной дома селения — добротные и ухоженные, многих бойцов зависть одолевала, когда они их сравнивали с покосившимися избами в родных деревеньках.

Там же возвышались толстыми «пнями» два дота — амбразуры были заложены мешками с песком, торчали толстые стволы станковых «максимок». В предрассветных сумерках были видны фигурки красноармейцев — пулеметный полувзвод из состава укрепрайона обживался в бетонных дотах, готовя их к обороне. Плохо, что те вообще не были замаскированы, и с противоположного берега, где проходила линия железной дороги и шоссе, по которому запылили полуторки, хорошо просматривались.

— Строители, получай оружие! Первое отделение! Зуев, ты где?!

Алексей, узнав взводного по голосу, устремился к полуторке, из которой выгружали продолговатые, знакомые ему по срочной службе, ящики с винтовками. В каждом было по пять трехлинеек, и три ящика, поставленные один на другой, явно предназначались для его отделения. Рядом с ними два ящика меньшего размера, патронные — разглядел их сразу. Их уже вскрывал сержант из пехотинцев, доставая один за другим два цинка. Посмотрел на подбежавшего Алексея, хмыкнул:

— Сам разберешься, что к чему, или объяснить?

— Дело знакомое, товарищ сержант, — Зуев быстро произвел подсчет в голове. — Вместе со мной шестнадцать бойцов — цинк на четверых. Всем выдам по 110 патронов — 11 пачек на руки.

— Соображаешь, — хмыкнул сержант, — только прикажи своим ящики обратно закинуть — казенное имущество, понимать должен. Да и цинки пусть засунут обратно.

— Здесь пятнадцать винтовок, одному из бойцов не хватит…

— Тебе карабин выдам, как командиру — таскать легче. Скрябин, подсумки и патронташи на 16 строителей вышвырни, а то они пачки как деньги, по карманам рассовывать будут. Да карабин дай для ефрейтора. А вот нагана тебе не полагается — званием не вышел.

Из кузова посыпались брезентовые подсумки и патронташи, небрежно швыряемые вниз. Подбежавшие бойцы их торопливо собирали, досталось каждому. Зуев держал все под контролем, получив короткий карабин без штыка — ухватистая штучка, нового образца.

— Ящики закинуть обратно в кузов! Голубев и Максимов — выдать каждому по 110 патронов. Грязь, не найдите — если уроните — немедленно обтереть! Но первым делом почистить оружие — в ящиках все необходимое для чистки — раздать каждому.

— Зуев, ко мне!

Алексей подбежал к взводному, младшему лейтенанту Иволгину. Тот был явно встревожен, заговорил сварливым голосом, недовольно:

— Ты красноармейцев не расхолаживай. Винтовки в порядок приведут, то штыки примкнуть. Занимаем позиции здесь — тебе правый фланг, там метров сто на твое отделение придется. И копайте, копайте — лопаты у всех есть — мало ли что, окопы лишними не бывают. Пусть хорошо запомнят — лучше десять метров траншеи, чем два метра могилы!

Либава, Батский аэродром

Командир 148-го ИАП майор Зайцев

— Товарищ майор, проснитесь! Из дивизии поступил приказ — полная боевая готовность! Директива командующего округом! Быть полностью готовыми начать боевые действия!

От громко сказанных слов сон пропал моментально — Георгий Николаевич моментально поднялся на койке, застегивая воротничок гимнастерки. И громко приказал:

— Боевая тревога! Дежурным звеньям готовность на взлет!

Дежурный по аэродрому мгновенно вылетел из кабинета, а Зайцев принялся приводить себя впорядок, умывшись холодной водой из умывальника. Вчера вечером он был в Риге у командира 6-й САД полковника Логинова. Там было совещание с привлечением всех командиров полков, входивших в эту дивизию — а их было четыре — по два бомбардировочных и истребительных, правда, 239-й ИАП находился на формировании и реальной боевой ценности не представлял.

Утром вчерашнего дня в полку была объявлена боевая тревога — отзывали пилотов и личный состав из командировок и отпусков — включая батальонного комиссара Головачева, который собрался выезжать на отдых, и вместо оного прибыл в полк с «тревожным чемоданчиком» и теплым летным обмундированием. Все боеготовые «чайки» рассредоточили по укрытиям, замаскировали под кронами деревьев, имущество распределили по заранее отрытым траншеям и землянкам.

Остались стоять вытянутые «линейкой» 14 неисправных истребителей-бипланов, два своих У-2, и 5 учебно-тренировочных монопланов УТИ. На последних, являвшихся двух местным вариантом И-16, должны сделать пробные полеты летчики. В начале июля ожидали поступления в полк новейших истребителей Миг-3. Они должны были заменить на вооружении устаревшие морально и технически «чайки», пусть и выпущенные на заводах еще в прошлом году.

В апреле он сам, и с ним три командира эскадрилий с шестью опытными пилотами, прошли переобучение на скоростном и высотном истребителе. Новейший Миг-3 оказался очень сложным для обучения, летчики средней квалификации не годились для полетов — «норовистый» истребитель ошибок в пилотировании не прощал. Несмотря на скорость в полтора раза большую, чем у «чайки», не понравился многим летчикам — биплан отличался простотой и маневренностью. А семь «чаек» в полку вместо четырех «шкасов» были вооружены также как и «миги» — где пара пулеметов винтовочного калибра заменялась на один крупнокалиберный пулемет.

Майор прекрасно осознавал, что получение новейших истребителей приведет к череде аварий и катастроф. Из полка прошлой осенью перевели в другие авиачасти более двух десятков опытных пилотов, а взамен влили пополнение из недавних выпускников авиаучилищ, причем сержантов среди них, обучавшихся по ускоренной программе, было больше, чем лейтенантов. Всем потребовались полеты на У-2, и лишь с апреля они стали летать на И-153, научились вести бои и стрелять, а то поначалу едва умели выполнять пресловутые «взлет-посадка».

Сейчас в полку имелось полностью боеготовыми 54 И-153, на которые приходилось, вместе с ним и комиссаром полка ровно такое же количество летчиков — еще один пилот болел, а два могли летать только на У-2, который наделили прозвищем «кукурузник».

После полудня на аэродром для противовоздушной обороны прибыло шесть счетверенных установок пулеметов «Максим» и было проведено учение вместе с зенитно-артиллерийской батареей 76 мм пушек, что должна была прикрыть расположение полка от бомбардировок. Затем прибыл комендант 41-го УРа дивизионный комиссар Николаев, увидел выстроенные на взлетном поле неисправные самолеты, и взъярился невыполнением боевого приказа об их маскировке. Попытался объяснить, что бипланы неисправны, их трудно отремонтировать. И вообще — на эти «чайки» нет летчиков, а полк ожидает скорого перевооружению на «миги».

Его слова были встречены чуть ли не руганью. Комиссар долго и нудно объяснял ценность каждого самолета для ВВС, так как на строительство каждого ушло многие тысячи народных рублей, а потому их нужно отремонтировать. А так как техники полка и 101-го батальона аэродромного обслуживания сделать работы не в состоянии, то можно воспользоваться мастерскими при Малом Либавском аэродроме, расположенном в самом городе — жители его гордо называли «Аэропорт».

Пришлось согласиться на предложение — в город отправились техники и механики, а для бипланов прибыли грузовики — в кузове укрепляли хвост, и «сцепки» двинулись в город. Р-5 и У-2 из эскадрильи МБР, с озера Дурбес, взлетели с полосы, и совершили посадку в городе.

Избавившись от «головной боли», красноармейцы растащи вдоль лесной опушки УТИ, прикрыли маскировочными сетями домики — после сделанного облета аэродрома, сам командир полка счел приготовления достаточными и улетел в Ригу, из которой вернулся к полуночи и лег спать.

— Приказано боевых действий не начинать, пока вражеские самолеты сами не начнут сбрасывать бомбы. Но самолеты не атаковать, а сажать на аэродромы, если они одиночные!

— А групповые цели атаковать можно?

— Не знаю, товарищ майор, вот текст переданного приказа, — дежурный протянул листок бумаги. Прочитав строчки, майор впал в ступор — не таким он представлял начало войны. По сути, ему запрещалось начинать боевые действия против неприятеля, а дожидаться следующего приказа, разъясняющего обстановку.

— Так нам можно драться или нет, если бомбить аэродром будут, или город?! А если корабли топить начнут?!

Вопрос завис в полной тишине — собравшиеся под деревьями командиры эскадрилий и комиссар с начальником штаба полка пребывали в недоумении. Майор бросил взгляд на телефон, который разразился зуммером. Дежурный телефонист схватил трубку.

— Товарищ майор! Начальник гарнизона генерал Дедаев!

Георгий Николаевич схватил трубку, прижал ее к уху. Громко произнес, перебарывая волнение:

— Здесь командир 148-го ИАП майор Зайцев!

— Через пятнадцать минут подними в воздух несколько звеньев — нужно прикрыть военно-морскую базу от возможного налета вражеской авиации. По флоту объявлена «готовность № 1» — тебе понятно?! Я поднимаю по тревоге гарнизон, имею на то приказ от командования ПрибОВО — действовать будем по-боевому. ПВО откроет огонь по любому вражескому самолету! Отключим электричество по всему городу, погасим створные огни и маяк. Передай это своим летчикам, предупреди их!

— Я не имею приказа атаковать германские самолеты…

— У тебя есть приказ защищать базу, корабли и город! Вот и защищайте, товарищ майор, на то мой вам приказ! Его мотоциклист минут через десять привезет! Учтите, время дорого! В три часа пятьдесят минут ваши истребители должны начать взлет!

— Есть начать взлет, по получении письменного приказа от вас, товарищ генерал-майор!

Майор посмотрел на дежурного, взгляд прошелся по журналу — 3.15 — боевая тревога по приказу командования, 3.32 — приказ генерала Дедаева о приведении гарнизона и базы в полную боевую готовность.

— Связь с Ригой…

— Нет связи, товарищ майор, пропала. Выясняем неисправность!

— Так выясняйте быстрее! Дежурным звеньям готовность к взлету! Выруливать из стоянок! Моторы прогреты?! Капитан Крылов, поведете дежурную группу!

— Есть!

Командир 1-й эскадрильи отдал приказы посыльным, те устремились к стоявшим на отдалении самолетам, а сам капитан в летном комбинезоне уже пристегивал лямки парашюта у своей «чайки». Моторы истребителей взревели по всему аэродрому, так что майор не услышал подъехавшего мотоциклиста, благо до города были считанные километры.

— Вот приказ начальника гарнизона, товарищ майор!

Младший лейтенант с петлицами связиста передал пакет, майор расписался в получении, вскрыл, достал листок — внимательно пробежался по нему глазами. Все было оформлено правильно — передал приказ дежурному:

— Запиши в журнал!

Спросил, уточняя, у телефониста:

— Связь с Ригой есть?

— Никак нет, товарищ майор!

— Тогда запиши это, что связи нет! Самолетам на взлет немедленно!

Отдав приказ, Георгий Николаевич незаметно вздохнул — тяжелая ноша ответственности ощущалась на плечах, ее груз давил. Но теперь стало чуть легче — решение принято.

Первая тройка «чаек» уже начала разбег — через четверть минуты самолеты взмыли в воздух, покрытый тонкой, но уже прозрачной дымкой тумана. За ней последовали еще две — по одному звену от каждой эскадрильи, кроме четвертой. Звено из последней эскадрильи находилось в Паланге, и предназначалось для перехвата вражеских самолетов.

— Позвони в Палангу! Пусть готовятся к взлету!

Отдав приказ, майор посмотрел на часы — 3 часа 51 минута, а дата и так известна — началось 22 июня 1941 года…

Паланга

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Отводи батальон, майор — примерно два часа у тебя еще есть. Оставь от каждой роты по полувзводу в прикрытие дотов, со станковыми пулеметами. И начинай отход до Швентойи. Стройбат и саперов я уже отправил. Приказ от генерала Фадеева ты получил?

— Так точно, товарищ дивизионный комиссар, он позвонил по телефону. Но будет лучше, если вы отдадите мне письменный приказ. Мало ли что будет, а вдруг ситуация изменится.

— Понимаю тебя, он у меня уже готов, — Николаев достал из полевой сумки заранее напечатанный приказ. Написал на листке бумаги время и размашисто расписался. Он знал, что в этом возникнет необходимость, поэтому подготовил их заранее — в штабе укрепрайона еще напечатали.

— Ятебе так скажу, майор. Если через два часа немцы не начнут обстрел, то тревога окажется ложной, и утром вы вернетесь в Палангу. Если же германцы перейдут границу — то убережешь свой батальон от напрасных потерь — все ваши казармы, окопы и пулеметные точки давно ими отмечены, и обстрел артиллерией будет мощный. Выскочишь, прикрывшись заслоном, которому не поздоровиться, как и пограничникам. Но дело свое они знают и задержат, пусть на немного, неприятеля. А умирать бойцам по присяге положено, ее исполнять надобно. Так что выдвигайся до Швентойи — там примем бой, если он начнется — на выгодной позиции, и где немцам их артиллерия помощь оказать не сможет. Ее ведь вперед выдвигать придется, а для этого время им нужно будет.

— Есть выдвигать батальон! Разрешите выполнять!

— Иди, майор, но уходите скрытно, немцы не должны встревожиться. Пусть удар, если они его нанесут, в пустоту придется. Ты уж постарайся все сделать тихо. Выдвигайся, время терять нельзя, не мешкай и скрытно уходи, твоим бойцам переход на пятнадцать верст.

— Так точно, товарищ дивизионный комиссар, тихо уйдем!

Майор быстро исчез в легкой туманной дымке, привычной для прибрежной полосы. На нее и рассчитывал Серафим Петрович — разглядеть передвижения колон для немцев будет затруднительно. Да и курортный литовский городок словно вымер — на границе царила зловещая тишина, от немцев не долетали звуки, будто все там притихли.

Час тому назад отъехали последние автомашины, забравшие детей из лагерей и семьи комсостава и совработников. Причем сделали за эту самую короткую ночь в году по два рейса. Первый до Руцавы, где оставили первую часть эвакуированных из Паланги, которых на станции давно поджидал эшелон. А теперь все грузовики и автобусы двинулись на Ницу, а от нее до Либавы уже рукой подать.

Из города Серафим Петрович выводил весь гарнизон — первым вышел 350-й строительный батальон со 2-м артиллерийским дивизионом 30-го легкого артполка. Затем на нескольких грузовиках выехало управление строительного участка № 62 — четыре десятка военнослужащих и вольнонаемных, их путь был до Барты, а оттуда до Риги. Опытных специалистов ставить в строй не было смысла — а вот пользу на новом строительстве на тыловых рубежах они могут принести немалую.

Следом за ними ушли саперы 94-го осапб 10-й стрелковой дивизии, погрузив разнообразное имущество в полуторки и построившись в колонну. Остался только взвод для прикрытия — они должны были заминировать мосты, и подорвать их, когда начнется обстрел. И вот теперь последними уходили пехотинцы 62-го стрелкового полка.

— Ладно, сделал все, что было в моих силах, а что не смог, то не моя вина здесь, не моя.

Николаев закурил папиросу, обдумывая ситуацию. Строительный участок у Рудачей опустел — еще с вечера грузовики вывезли два саперных батальона, оставив для прикрытия по взводу от каждого, да невооруженную строительную роту.

На тракторах утащили почти все тяжелые орудия, оставив три 152 мм гаубицы, и выгрузив из двух полуторок ящики со снарядами — ровно пятьдесят старых фугасных гранат и шрапнелей, да к ним пороховые заряды по счету. Личный состав дивизиона ушел к Кретинге, остались только расчеты — по десятку человек на каждую гаубицу.

Однако отправленный туда майор Завьялов, заместитель начарта 41-го УРа, проявил редкостную распорядительность с инициативой — нашел среди ночи два трактора с грузовиком, собрал с жителей полтора десятка подвод. Упряжь для одной орудийной запряжки выпросил у командира артдивизиона, нашли и лошадей. Так что теперь два орудия направились прямиком до Либавы, а третье заняло огневую позицию впереди Швентойи, на дороге — все же полсотни сорокакилограммовых снарядов шестидюймовки должны были нанести противнику серьезный ущерб.

Для прикрытия Рудачей была отправлена стрелковая рота с грузовиком винтовок и патронов. Командир получил приказ взять всех под свою команду, вооружить строителей. И постараться хоть на час задержать немцев, если те перейдут границу и займут Кретингу. А затем под прикрытием броневиков разведывательного батальона 67-й дивизии отступать на Руцаву, где Николаев намеревался дать немцам решительный бой.

А теперь нужно было уезжать из Паланги — на границе оставались только группы прикрытия да пограничники 1-й и 2-й застав 105-го Кретингского погранотряда — они и примут на себя первый удар немцев…

— Товарищ дивизионный комиссар! Командир взвода 94-го саперного батальона младший лейтенант Темкин. Имею задачу подорвать мосты, если немцы начнут наступление!

Молодой еще парень, года 24, не больше, и характерной еврейской наружности. Николаев машинально посмотрел на часы, выходя из машины. И негромко сказал:

— Тебя как звать лейтенант? Откуда родом?

— Моисей Вениаминович, товарищ дивизионный комиссар! Из Бешенковичей, это в Белоруссии.

— Тебе ждать еще час, товарищ младший лейтенант, а дальше взрывай все мосты через эту речку Ронже. Своих предупредил — подрывать не раньше, чем наши пограничники отойдут, или при появлении немцев? Выдержи, справься с нервами — раньше подорвешь, наши не успеют переправиться, а ведь они с ранеными товарищами будут, а позже — так немцы мосты захватят. Ты меня понял, Моисей Вениаминович?

— Так точно, товарищ дивизионный комиссар, понял.

— Удачи тебе, Темкин! Как только подорвете мостики, уходите из городка немедленно — на выходе полуторки ждать будут и броневики, они огнем прикроют. А потом ударит наша артиллерия в ответ…

Стоя на наблюдательной вышке рядом с пограничником, Николаев уже несколько раз посмотрел на часы — минутная стрелка словно застыла у цифры 12. А маленькая показывала на 4 часа утра. С Либавы уже позвонили — там уже объявили боевую тревогу, ПВО военно-морской базы была приведена в полную готовность для «горячей встречи» вражеской авиации, в воздух поднялись истребители 148-го ИАП.

Связь у пограничников работала пока устойчиво, никто еще не резал провода — а может айзсарги просто побоялись чересчур оживленного движения по ночной дороге большого числа автомобилей в сопровождении военных, сотрудников НКВД и милиционеров.

— Не понимаю, неужели ничего не будет, — Николаев посмотрел на циферблат точных часов, время он трижды проверил — уже было отсчитано четыре минуты пятого. Серафим Петрович прижал бинокль к глазам — на границе стоял легкий туман, разглядеть Палангу было трудно даже через мощную оптику. И тут перед глазами туман разорвало в клочья багрово-черными всполохами, и донесся ужасающей силы грохот от десятков, если не сотен, сильных взрывов, слившихся в одно целое, страшное…

Часть вторая

НА ЮЖНОМ НАПРАВЛЕНИИ

Глава 1

22 июня 1941 года

Курмачай

46-й укрепрайон

204-й строительный батальон

командир отделения ефрейтор Зуев

— Гарнизона в Кретинге практически нет — батальоны с ночи вывели, там одни тылы со штабами, да отступающие от границы строители. Хорошо, что поезд оказался — на Скуодас ушел вовремя.

Действительно, минут за десять до начала обстрела со станции ушел эшелон с товарными вагонами и платформами, Зуев его хорошо видел — от линии окопов до железной дороги было рукой подать, как говорят в народе. В Дарбенае его битком забьют — война, о которой втихомолку говорили, пришла в четыре часа утра.

Хотя, когда в Кретинге стали падать снаряды, и разрывами покрылся приграничный городок, бойцы дремали в окопах. Все проснулись в полном шоке, и Зуев лишь через какое-то время опомнился и взглянул на наручные часы — стрелки показывали семь минут пятого. Обстрел продолжался, казался, что он идет целую вечность — таким был шок от случившегося. Потому Алексей машинально подумал, что все началось ровно в четыре часа, хотя один из бойцов утверждал, что в пять минут пятого. Но от его слов отмахивались, никто не поверил — красноармейцы еще не отошли от долгого, как им показалось, обстрела.

— Никак саперы мостик с полотном подрывать будут, — командир взвода, младший лейтенант Иволгин пристально посмотрел в бинокль, и протянул его Зуеву — тот прижал резину окуляров к глазам. Действительно, возле железной дороги стояла полуторка, несколько бойцов суетились под опорами деревянного шоссейного мостика и у насыпи, закладывая что-то под рельсами. Не прошло и минуты как саперы залезли в грузовик, и тот рванул по дороге как пришпоренный рысак, только пыль завихрилась.

Взводный забрал у него бинокль, и принялся сам рассматривать местность, задумчиво пробормотал:

— Сейчас рванет.

Действительно — бикфордовы шнуры догорели и раздались громкие взрывы. Деревянный мостик разнесло, были видны летящие по воздуху доски. На насыпи рвануло дважды — вывернуло шпалы, изогнуло и отбросило лишенные крепежа рельсы.

— Бес толку все это, товарищ лейтенант, — негромко произнес Зуев. — Полотно дороги за пару часов ремонтники восстановят, да новый мостик через речку перебросят. А может, и не будут делать — в речушке воды по колено, жара стоит, обмелела вся. Любой автомобиль спокойно пройдет, как и телега, а пехота и подавно.

— Вот ее то мы из пулеметов и причешем, — зло произнес взводный, вот только Зуев промолчал — в вероятном исходе будущего боя ефрейтор не был так уверен. Неполный взвод пехоты с тремя ДП, восемь десятков вооруженных ночью винтовками строителей, да гарнизоны двух дотов со станковыми «максимами» в амбразурах — полторы сотни красноармейцев на один опорный узел, что протянулся на полкилометра — немощная вышла оборона, откровенно слабая, к тому же без поддержки артиллерии.

Будь здесь весь батальон, да еще вооруженный по штату стрелкового, то да — драться можно было долго. Но как только первый обстрел закончился, то капитан приказал немедленно покидать лагерь. Управление строительного участка на пяти полуторках уехало сразу, только загрузили в один из кузовов коробки с документами да тяжелый сейф. Да и было там всего ничего — три десятка военных, да столько же гражданских из вольнонаемных, и женщины с детьми — несколько командиров были семейными.

Через час, когда снова началась ожесточенная пальба на границе, ушел и батальон, построившись в длинную колонну — все же одна тысяча бойцов в составе четырех рот, да комначсостав. У местных жителей забрали подводы — на них спешно погрузили имущество, включая палатки — потерь не было, немцы не обстреливали деревню. Были еще полуторки из автобата, но немного — два десятка — в каждую нагрузили полторы тонны, водители только матерились, сетуя на судьбу. Фыркая моторами, уползли со скоростью пешехода три трактора, волоча за собой прицепы.

С того момента прошло уже два часа, которые прошли под постоянным обстрелом Кретинги — ответно грохотали и тяжелые пушки артдивизиона, только минут двадцать как замолкли. Причем глухо, и Алексей подумал, что пушки отвозят тракторами подальше в тыл, на восток. А это плохо — без поддержки артиллерии городок не удержат, займут его немцы. И в подтверждение худших предположений, стрельба начала приближаться, становясь все громче — отчетливо слышался перестук пулеметов, да орудийные и минометные выстрелы с постоянными взрывами.

— Самокатчик на педали нажимает, с винтовкой за плечами. Хм, куртка синяя, форменная наркомата связи, берет. Да это твоя девчонка, Зуев! Дуй на левый фланг молнией, наверное, тебя проведать приехала. Хоть узнаем, что в городе сейчас твориться!

Разглядев фигурку на велосипеде, Алексей выскочил из траншеи и побежал навстречу. За бетонным «пнем» дота они встретились, и он, обнимая Рамуне за плечи, слушал ее всхлипы.

— Я выскочила из дома, как обстрел начался, наган успела схватить. Прибежала на почту — а она горит вся, снарядами разбитая. Вот у стрелка убитого, там лежал, прямо у дверей, наган его забрала, возьми…

Девушка протянула ему потертую кобуру, и подняла красные глаза, с которых лились ручейками слезы, оставляя чистые дорожки на грязных щеках. Голос Рамуне задрожал:

— Вернулась, а дома нет… И дедушка убитый лежит — ему всю грудь разворотило осколками. Кровь везде…

— Я только у ротного отпрошусь, пойду…

Алексей было дернулся, но был схвачен крепкими руками. В голосе девушки пропали всхлипы, прорезалась решительность:

— Куда ты?! Я тебе пойду! Сама могилу вырыла у дома, там и погребла дедушку. Потому и задержалась, а то бы сразу к тебе поехала — потерять тебя боюсь, один ты у меня остался!

Рамуне остановилась, крепко обняла парня. А затем отстранилась, сняла винтовку и протянула ему. Негромко добавила:

— В Кретинге немцы, сама видела. Бой идет на улицах — вот винтовку у нашего бойца забрала — убили его…

Швентойи — Руцава

Комендант 21-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Наша артиллерия от Кретинги бьет, товарищ дивизионный комиссар! Немцам крепко достается!

— Не слишком, Андрей Тимофеевич, так — немного поцарапают, чуть потреплют, — в бинокль было хорошо видно, как в Паланге встают дымные разрывы снарядов. Дивизион дальнобойных 122 мм пушек А-19, вставший на позиции восточнее Кретинги, начал обстрел приморского поселка, согласно предварительной договоренности с комдивом-10 о взаимной поддержке. Надо отдать должное генералу Фадееву, который в страшной сумятице первых часов вражеского нападения, не потерял голову и действовал строго по намеченному плану — задержать врага на какое-то время.

Германские войска перешли границу к пяти часам утра, встретив ожесточенное сопротивление пограничников 1-й и 2-й заставы 105-го Кретингского погранотряда, отдельных взводов прикрытия стрелкового батальона 62-го полка, да выдвинутой к северной окраине Паланги собранной наспех разведывательной роты сводного отряда, выдвинутого от Барты. Последний состоял из взвода пехоты, посаженной на грузовики, другой взвод «оседлал» подготовленные для них в пионерских лагерях мотоциклы и «самокаты» — велосипеды, как их тут многие именовали. Поддержку оказывала бронетехника, переданная из разведбата 67-й дивизии. Ее свели в отдельный взвод из двух бронеавтомобилей БА-10, вооруженных «сорокапяткой» и парой ДТ каждый, и трех плавающих танков Т-37, с одним пулеметом во вращающейся башенке. Последние представляли, по сути, слабо забронированные танкетки, в войсках снисходительно именуемые «поплавком».

— Вот и все — три залпа всего…

— А больше они дать и не могут, товарищ подполковник — немцы атакуют саму Кретингу. Сейчас генералу Фадееву не до Паланги, его дивизия на фронт в шестьдесят верст растянута. А тебе здесь позиции держать — как только немцы начнут выходить из Паланги — сразу накрой их огнем, пусть на своей шкуре почувствуют, что к чему. Их нужно задержать на сутки, чтобы к Руцаве завтра утром подошли уже хорошо потрепанные.

— Есть держать позиции, — подполковник Горобец нахмурился, что-то подсчитывая в уме. В нем Серафим Петрович не сомневался — начальник штаба 41-го укрепрайона еще в марте находился точно на такой же должности, только в стрелковом полку, а за «зимнюю войну» с финнами награжден орденом Красной Звезды.

— Считай, у тебя батальон 62-го полка и артдивизион из 30-го без одной батареи, но с приданной шестидюймовой гаубицей. Если бы гарнизон из-под удара заранее не вывели из Паланги, то размолотили бы их гаубицами в пух и прах, а сейчас бы добивали уцелевших, — Николаев поморщился — держать в поселке стрелковый и строительный батальоны с артиллерией, без малейшей возможности удержания Паланги, было ошибочным решением. Что и было продемонстрировано немцами, что ударили десятками орудий по заранее установленным целям — благо их наблюдали в бинокли.

— На подходе батальон из 281-го полка без одной роты — он считай, тоже уже наш. Номера им я по приказу дам — теперь на то право имею. К Нице отводится 350-й стройбат — полковой комиссар Васечкин в чувство его приведет в самом скором времени. И еще один стрелковый батальон у тебя в отряде будет. Строители сейчас ни к чему, нам пехота нужна — а там все отбыли кадровую службу, из запаса набраны, так что знают, как стрелять, а окопы и без наставлений копать умеют. Теперь смотри, что может быть в самые ближайшие часы.

Спустившись с пограничной вышки, что служила прекрасным НП, они подошли к «эмке», стоявшей под раскидистыми кленами. На капоте расстелили карту. Николаев повел по ней карандашом.

— Под Рудачей стрелковая рота от 281-го и батарея трехдюймовок из артдивизиона. Там еще пара взводов сапер и невооруженная рота стройбата была — ее направили к Руцаве. Их задача прикрыть огнем дорогу на Дарбенай — туда отходят строители, гражданские, саперы и еще какие-то мелкие подразделения. В самом городке разведбат и один из батальонов 67-й дивизии — твой сосед слева.

— Разрыв великоват, товарищ дивизионный комиссар — десять километров выходит.

— Чуть больше семи, ты опушку леса учитывай. Зато телефонная линия до Швентойи есть, на ней наши связисты. Середину отряд из Рудачей прикроет, отойдет, как только немцы на него надавят. Вот здесь хотя бы до вечера продержаться нужно, затем отойдете ночью к Руцаве.

— Сложно будет удержаться с двумя батальонами, товарищ дивизионный комиссар.

— А ты уж постарайся, товарищ подполковник. Всех отходящих бойцов в свои подразделения вливай, только специалистов, если есть танкисты, связисты, артиллеристы — дальше отправляй, к Либаве — нам они очень нужны. Остальных в пехоту — вот тебе и пополнение, потери будут неизбежны, и большие. На тебя усиленный полк пойдет — четыре батальона, не меньше, и с артиллерией. Зато позиция удобная, дорога одна, и та по лесу идет. С этой позиции отойдешь, когда немцы нажмут сильно, и артиллерию в дело введут. Хорошее у нас здесь местечко, для обороны удобное.

Действительно — на обширном открытом пространстве, за которым шла зеленая кромка леса, а справа виднелась обширная синяя морская гладь, стояли бараки и домики сейчас уже безлюдных пионерских лагерей. Наступление здесь, как и по дороге, было чревато для немцев большими потерями от пулеметного и артиллерийского огня. Так что шанс остановить здесь врага имелся, и весомый — без поддержки гаубиц даже такую наспех импровизированную оборону не проломить, а орудия еще подвезти надобно, да и не факт что они огневые позиции дивизиона 30-го артполка подавят…

— Половину состава потеряли, здесь все, кто с боем вырвался из Паланги. С нами отошла 25-я застава 12-го погранотряда и моряки с наблюдательного поста из Кунигишки. Отвел бойцов по приказу, когда доты были уничтожены, а нас обошли с левого фланга.

Начальник штаба 1-й комендатуры 105-го ПО капитан Спирин, с серым от усталости лицом, чуть пошатнулся — через разорванный рукав гимнастерки проглядывались окровавленные бинты. Однако подтянутый, и, главное, духом не сломленный пограничник смотрел уверенно.

— Свою задачу вы выполнили — три часа выиграли, а этого достаточно. Раненых бойцов направим в Либаву на грузовиках, благо их обратно отправили — всех в одну ходку увезем. Пока занимайте позиции на левом фланге — в лесу вам будет драться сподручнее. Вы командовать сможете, капитан, или вас лучше в госпиталь отправить?

— Пустяки, товарищ дивизионный комиссар, зацепило вскользь. С такими царапинами в госпиталь не обращаются.

Николаев внимательно посмотрел на бойцов с зелеными петлицами на гимнастерках, и такого же цвета тульями фуражек. Из трех застав прорвалась почти сотня пограничников, включая десяток раненых, которых вывезли на лошадях, ведя их в поводу. Имелись и овчарки — собаки лежали на траве, только уши стояли торчком, настороженные — видимо, животные ошалели от всего пережитого, от взрывов снарядов и мин…

— Айзсарги напали, товарищ дивизионный комиссар. Но мы наготове были — я приказал три заставы от побережья в Руцаву стянуть. Уничтожили с десяток диверсантов, частью они скрылись. Отправил наряды со служебными собаками — выловим, никуда они не денутся.

Начальник штаба 12-го ПО майор Черников, прибывший из Либавы в Руцаву час назад, действовал энергично, имея приказ всячески содействовать частям 41-го укрепрайона, державшим оборону на приморском направлении. На небольшой станции стоял под парами эшелон, уже вернувшийся обратно из города — на нем должны было отправиться увозимое имущество и раненые бойцы, а также отступившие из укрепрайона невооруженные красноармейцы из строительных подразделений и саперы.

— Твои пограничники СВТ освоили, особенно те, что с оптикой?

— Так точно, товарищ дивизионный комиссар, у нас на заставах из винтовок половина самозарядных.

— Это хорошо, трехлинейки отдай стройбатовцам. Милиционеров в город отправь — там от них польза будет, а то айзсарги голову поднимают. А вот комсомольцев себе возьми — два десятка бойцов не помешают, к тому же потери восполнить будет кем — проверенные товарищи. Только обмундировать их нужно.

— Сделаем, товарищ дивизионный комиссар. Форма запасная имеется, фуражки тоже, на всех хватит.

— Вот и хорошо. Здесь, я смотрю, твоих пограничников с роту, да у Швентойи еще столько же, от Паланги отошли — капитан у них толковый. Выдвигайся туда с подкреплением, будешь командовать сводным батальоном. Прикрывай левый фланг, пулеметы у вас имеются свои — так что не дам, хватит СВТ. Высылай конные разъезды на Дарбенай — важно знать, что там происходит. Подполковник Горобец командует сводным отрядом — так что поступаешь со своими пограничниками в его распоряжение. А мне в Либаву ехать надо, ситуация видишь какая — война началась…

Курмачай

46-й укрепрайон

204-й строительный батальон

командир отделения ефрейтор Зуев

— Только бы выжить, жить, жить, жить…

Алексей не понимал, говорит ли он эти слова, или так думает. Сверху сыпалась земля, стенки окопа, вырытые на скорую руку, ощутимо тряслись — дощатые стенки просто не успели поставить. А еще он боялся за Рамуне, прикрывая ее своим телом и прижимая ее голову к своей груди — все же у него на голове надет стальной шлем, хоть какая-то защита от ударов комьев сухой земли и увесистых камней, что казалось, сами росли из негостеприимной литовской земли.

— Я люблю тебя, люблю…

Девушка горячечно шептала ему в ответ, и старалась поцеловать шею. А он, оглохший от взрывов, со слезящимися от пыли глазами, гладил ее щеку грязной ладонью и хотел, чтобы этот обстрел прекратился. По всей видимости, у немцев либо была хорошая разведка, или кто-то из литовцев, а непримиримых врагов советской власти было среди них много, как и хватало ненавидящих русских — так что враг знал, что здесь возводятся укрепления и нанес по ним превентивный удар артиллерией.

Неожиданно стихло, Алексей отряхнул с себя землю, наклонился и чмокнул девушку в сухие потрескавшиеся губы, прошептал:

— Я люблю тебя. Надо оглядеться!

Встав в окопе, он осторожно посмотрел в замаскированную бойницу. Увиденное ему очень не понравилось — из Кретинги выехали два броневика с тонкими стволами пушек, что торчали из башен. Их сопровождало несколько мотоциклов с колясками — три их, или четыре, разглядеть было трудно — над дорогой стояла густая пыль. А еще выехало два грузовика, за каждым из которых, как пес на привязи, следом катилась и подпрыгивала маленькая пушка, очень похожая на советскую «сорокапятку».

— Плохи дела, ефрейтор, — в траншее появился взводный. — В первом и втором отделениях троих убило, но десять раненых, половина серьезно. У стрелков потери есть. Нужно за помощью посылать — сами не унесем товарищей, пусть хотя бы пару полуторок вышлют. У Дарбеная разведбат с броневиками, вроде наша пехота есть на грузовиках, опять же мотоциклистов там видели, и пушки с расчетами. Из 67-й дивизии…

— Я могу поехать, товарищ командир, у меня велосипед есть, — Рамуне сделала шаг вперед, и Зуев с удивлением посмотрел на нее — девушка уже отряхнула одежду, и поправила волосы.

— Съезди, товарищ, очень поможешь. Пусть пару машин вышлют, сюда по лощине, за кустарниками дорога есть — их не видно будет…

— Знаю здесь дороги, выросла тут, сама изъездила все с почтой. Проведу машины.

— Ты уговори командиров как-нибудь — бумаги я тебе дать не могу, да и печати никакой нет, сама понимаешь!

— Ничего, я постараюсь.

— Тогда иди, товарищ!

Рамуне посмотрела на Алексея — и он понял — если литовка не найдет им помощь, то вернется из чистого упрямства. А девушка уже побежала по траншее, пригибаясь, и скрылась за поворотом…

Броневики приближались, расстояние до них было великовато — метров семьсот — когда по ним ударили пулеметы, и вразнобой стали стрелять из винтовок. Один из мотоциклов свалился в кювет, другой рванул обратно, а третий спрятался за угловатым броневым корпусом. Следовавшие на отдалении машины остановились, не проехав метров двести до своих броневиков, пушки отцепили, и поставили на позицию. По расчетам стреляли, Зуев видел, как упал один из германских артиллеристов, однако пули обороняющихся не причиняли ощутимого вреда — далековато все же, люди по размеру были похожи на копошащихся муравьев. И через минуту по хорошо видимым дотам стреляли и противотанковые пушки, и тонкие орудия броневиков буквально выплевывали снаряд за снарядом.

— Да что они бетонным стенам сдела…

Ефрейтор осекся, сообразил — пробить бетонную стенку даже трехдюймовка в упор не сможет, зато широченную амбразуру, размером полметра на полметра, где вместо броневых щитов мешки с песком, даже такая мелкокалиберная артиллерия сможет не только попасть, но и наделать дел. Ведь попади даже такой маленький снаряд в цель, он легко пробьет ненадежную преграду и начнет рикошетировать от стенок, поражая раскаленным металлом живую плоть укрывшихся там красноармейцев из гарнизона дота. И действительно — минут через пять оба бетонных сооружения прекратили стрельбу, затихли, а из окопов ДП давали короткие очереди — берегли патроны, лишь надеялись на удачу — вдруг удастся зацепить врага.

— Там кровавая каша, Зуев, — младший лейтенант Иволгин был бледен, и с трудом удерживал тошноту, разевая рот. — Уровцы насмерть побиты, а раны страшны. Три «максима» в хлам, один вынесли — с него можно стрелять. Теперь в эти бетонные ловушки никто не полезет — это верная смерть. Сейчас нам жара зададут…

Взводный осекся, и было отчего. Вражеский броневик содрогнулся, из него вырвались клубы черного дыма. А вот перед грузовиками взметнулась земля от разрывов, в метрах ста. Немцы засуетились у своих пушек, и вот тут их накрыли разрывы — судя по всему, взрывались трехдюймовые гранаты. Расчеты раскидало, один грузовик зачадил. А невидимые пушки все били и били, причем точно — кто-то корректировал артиллерийский огонь неизвестной батареи, оказавшийся спасительным для бойцов обреченного участка укрепрайона, уже чувствовавших свою близкую смерть.

— Свои на выручку пришли!

— Наши броневики идут!

По дороге катили два броневика БА-10, за ними вначале двигался, а затем встал маленький БА-20, радийный, с поручневой антенной на корпусе. И разделались башенные «сорокапятки» с оставшимся вражеским броневиком быстро — не прошло и полминуты, как тот уже весело горел, выплескивая красно-черные языки пламени…

— Хорошая у тебя невеста, ефрейтор, по-доброму завидую. Мы ведь отступать собирались, как и батарея, когда она к нам добралась. Ругалась, требовала — мы и пришли на выручку. Успели вовремя — так что женись на своей спасительнице немедленно! А то много желающих найдется!

— Никому ее не отдам!

Старший лейтенант в танковом комбинезоне и шлемофоне на голове, усмехнулся, глядя на Алексея, и на прижавшуюся к нему, совершенно счастливую Рамуне. На пять грузовиков, причем не полуторок, а трехтонных ЗИСов, грузили раненых, в кузова садились уцелевшие стрелки и строители. Убитых наскоро похоронили в траншеях, сняв с них медальоны и забрав документы. Быстро собрали оружие и патроны убитых красноармейцев, а прибывшие так вовремя на помощь разведчики захватили в плен несколько оглушенных немцев, и разжились трофеями, среди которых оказалась уцелевшая противотанковая пушка.

Странно — но немцы не стреляли где-то четверть часа, но стоила грузовикам отъехать на километр, как на оставленных позициях буквально вздыбилась земля от многочисленных разрывов…

Либава

Комендант 21-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Отразили за день пока девять воздушных налетов, товарищ дивизионный комиссар. В первом, что произошел в три часа пятьдесят семь минут, наши истребители сбили один бомбардировщик противника, экипаж выпрыгнул на парашютах и был взят в плен. Второй бомбардировщик разрушен прямым попаданием зенитки прямо над Батским аэродромом, и рухнул на поле — все немцы погибли. В течение дня был уничтожен истребителями еще один вражеский бомбардировщик — упал в либавское озеро, пилот, обер-лейтенант, взят в плен, остальные члены экипажа утонули. Еще несколько вражеских самолетов были подбиты, и ушли дымя. Летчики утверждали, что их сбили, но пока места предполагаемых падений не установлены.

Начальник штаба ВМБ капитан 3-го ранга Радкевич говорил спокойно, а вот начальник штаба 148-го ИАП, после последних произнесенных слов, выглядел весьма смущенным.

— А каковы наши потери?

— Один истребитель сбит противником над городом, товарищ дивизионный комиссар, пилот выпрыгнул с парашютом. Еще два И-153 погибли при штурмовке вражеских войск у Кретинги, о судьбе летчиков ничего не известно, но видели, что один из них успел выпрыгнуть и раскрыть парашют — это произошло южнее Дарбеная.

— Там есть наши войска, надеюсь, спасут.

— И еще один истребитель скапотировал рано утром при перелете от Паланги в Либаву на Батском аэродроме — колеса попали в воронку, самолет восстановлению не подлежит. Еще пять «чаек» получили повреждения — их можно отремонтировать за несколько дней. Всего на штурмовку вражеских колонн вылетали три раза силами по одной, а в последнем налете сразу двух эскадрилий. По докладам пилотов потери противника значительные — несколько грузовиков, два орудия, до роты пехоты.

— Хорошо бы, — пробормотал Серафим Петрович, еще с «зимней войны» знающий, как любят преувеличивать свои победы летчики. И посмотрел на Радкевича — моряк ответил понимающей улыбкой и доложил:

— Три МБР из 43-й эскадрильи бомбили немцев у Паланги, еще пять летали на бомбежку вражеских колонн у Дарбеная — два самолета повреждены. Три раза отправляли экипажи на разведку в море — один не вернулся с боевого задания, по всей видимости, сбит истребителями противника.

— Это война, и потери на ней, к сожалению, неизбежны. Но хорошо, что у нас есть целых сорок пять исправных истребителей — я ожидал гораздо худшего. Благодарю вас, товарищи, за доклады, и не смею задерживать, у нас всех масса дел.

Обменявшись на прощание крепкими рукопожатиями с летчиком и моряком, Николаев уселся за стол. С Радкевичем Серафим Петрович переговорил заранее — начальник штаба ВМБ интересовался ходом боевых действий на южном направлении, и словами коменданта 41-го укрепрайона был полностью удовлетворен.

Сам дивизионный комиссар дотошно опросил его о ситуации в городе и гавани. В целом, в Либаве войну встретили спокойно, подняли по тревоге гарнизон, система ПВО была полностью готова встретить вражеские бомбардировщики за десять минут до их появления над Батским аэродромом, провести бомбежку которого немцы так не смогли толком за целый день, но старались, этого у люфтваффе не отнимешь. Зато Виндаву бомбили всего один раз — значит, самолетов у немцев все же недостаточно, чтобы быть везде одинаково сильными, а это внушало надежду.

Попыталась выступить под утро вражеская агентура — «айзсарги» собрались на кладбище, где выкапывали оружие. Однако усиленные комендантские патрули окружили повстанцев, а прибывшие на машинах пограничники при помощи милиции разгроми в коротком бою инсургентов — восемь из них были убиты на месте, семнадцать изловлены и взяты в плен. Нескольким мятежникам удалось сбежать, и сейчас велся их розыск.

В городе сохранялось полное спокойствие, никаких проявлений паники не наблюдалось. Был создан городской и уездный комитет обороны, принявший на себя решение множества вопросов. Началась эвакуация — в первую очередь вывезли эшелоном до Риги всех эвакуированных из Паланги детей, в сопровождение назначили моряков — прибывшие в Либаву на стажировку мичмана были ценным для флота ресурсом, и Клевенский был удивлен, когда приехавший комендант сказал ему об этом. Так что выдали без пяти минут командирам РККВМФ по винтовке и двадцать патронов, из числа хранившихся на складе вооружения бывшей латвийской армии, и отправили в Ригу — а в пути они должны были обеспечить охрану, мало ли что.

Железнодорожники спешно формировали составы, даже стали ставить на польские вагоны колесные пары для советской, более широкой колеи. И завтра должны были уйти на Ригу несколько составов с эвакуированными жителями. Необходимо было вывезти семьи военных и совслужащих, а также необходимое и ценное оборудование.

Ушли час назад на восток транспортеры с мощными 180 мм пушками — пришел приказ командования КБФ о выводе из города 18-й артиллерийской железнодорожной батареи. Из гавани в сопровождении катеров охранения вышло в Ригу больше десятков транспортов, а также несколько подводных лодок из бригады, что были полностью готовы к ведению боевых действий. Сейчас спешно готовились к выходу в море боевые корабли, которые стояли на ремонте на заводе «Тосмаре», и главным из них были эсминец «Ленин», две средние подводные лодки типа «С» и ледокол «Силач». Требовалось лишь время, и ситуация на южном направлении позволяла надеяться, что два-три дня еще будет выиграно…

— Товарищ дивизионный комиссар! Только что позвонил в штаб майор Зайцев, я вернулся обратно и командир мне сказал, что из дивизии, ссылаясь на штаб ВВС фронта, из которого поступил приказ, нашему полку надлежит перелететь на аэродром под Ригой! Якобы существует угроза, что немцы захватят наш аэродром!

Майор был бледен, эта новость оглушила его не меньше, чем Николаева. Серафим Петрович сцепил зубы, чтобы не выругаться. Дрожащими пальцами закурил папиросу и принялся вслух размышлять:

— А вам не кажется, товарищ майор, что весь день командование и штаб ВВС отдает какие-то донельзя странные приказы. До полудня категорически запрещают вести боевые действия против вражеской авиации, потом запрет снимают, и опять вводят иной — наносить штурмовые удары по колоннам противника. Да, сколько раз сегодня майора Зайцева грозили отдать под суд за невыполнение приказов, за то, что он осмелился начать воевать с немцами в воздухе по приказу начальника гарнизона?!

— Два раза, товарищ дивизионный комиссар!

— А сейчас приказывают начать перебазирование, когда враг далеко от города. А это значит, что целый истребительный полк, полностью боеспособный, одержавший первые победы над врагом, вынужден будет бросить неисправные боевые машины и перелететь, а все его наземные службы отправятся следом автотранспортом. Скажите мне честно, майор — на сколько дней ваш полк выпадет из боевой работы и не сможет наносить эффективные удары по врагу?!

— Как минимум сутки, товарищ дивизионный комиссар!

— Вот вам и ответ — эти приказы командования и штаба ВВС либо паникерство, или чистейшей воды вредительство, что не исключает предательства! Вверенный мне 41-й укрепрайон фронтового подчинения, а потому я могу напрямую связаться с Ригой!

Николаев снял трубку коммутатора УРа и сказал:

— Связь с Ригой есть? Меня надо соединить с членом Военного Совета фронта корпусным комиссаром Диброва. Как нет связи?! А связь с Москвой есть?! Есть! Соединяйте немедленно с Главпуром РККА, там я записал номер армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса.

Николаев скривил губы, ему очень не хотелось делать этот звонок. Но ситуация того требовала, слишком много непонятных странностей было в приказах от командования ВВС Северо-Западного Фронта. Он поднял голову и посмотрел на побледневшего майора — все прекрасно знали, какая репутация была у начальника Главного Политического Управления РККА и народного комиссара государственного контроля. И то, что виновным он может сам оказаться, прекрасно понимал. И, тем не менее, посчитал, что поступает совершенно правильно, так как за эти несколько часов подобными приказами можно полностью дезорганизовать боевую деятельность авиации фронта.

— Я не могу перепрыгивать через голову вышестоящего командования как комендант 41-го укрепрайона, но звание дивизионного комиссара обязывает меня принять должные меры и немедленно сигнализировать о подобных случаях партийному руководству напрямую!

Глава 2

23 июня 1941 года

Цирава — Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Товарищ капитан, — Серафим Петрович безразлично посмотрел на три «шпалы» в красных петлицах. В органах НКВД были введены специальные звания со знаками различия, совершенно не имевшие никакого соотношения с теми, что были приняты в армии. Так «сержант госбезопасности» носил в петлицах два «кубаря» армейского лейтенанта, а тот же лейтенант милиции на своих синих петлицах имел целую «шпалу», как обычный капитан пехоты или артиллерии. А вот два ромба, наподобие тех, что были у коменданта укрепрайона, дивизионного комиссара, равные прежнему комдиву или дивинтенданту, имел «старший майор» госбезопасности или милиции. Впрочем, в пограничных войсках или оперативных полках НКВД в ходу были звания, полностью аналогичные армейским, а также соответствующие им знаки различия.

— В стране на наступивший нынешний день 23-го июня объявлена мобилизация. В двух подчиненным вам батальонах аэродромного строительства имеется вольнонаемный состав, подлежащий призыву на военную службу. Я вынужден изъять его целиком и полностью для укомплектования частей гарнизона. Всех штатных сотрудников, имеющих специальные звания наркомата внутренних дел, мобилизация не касается. А потому вам надлежит немедленно собрать весь имеющийся у вас в подчинении вольнонаемный состав, подлежащий военной службе. Автомашины уже выехали из Либавы, а летние ночи короткие, к тому же сейчас они «белые» — нужно поторопиться. А потому ответьте — сколько у вас людей подлежащих призыву, чтобы позвонить в Либаву и вызвать дополнительный автотранспорт, если потребуется.

Возможно, в иное, мирное время он бы не стал так говорить с высокопоставленным сотрудником НКВД, но не сейчас. Он приготовился выслушать или отказ, или доводы против принятия его распоряжения, но капитан всем своим видом выражал полное согласие, что удивило.

— Товарищ дивизионный комиссар, во вверенных мне 472-м и 473-м строительных батальонах почти три тысячи человек. Из них две тысячи двести заключенного на разные сроки контингента, находящегося под охраной, шестьсот человек вольнонаемных, и до двухсот так называемых «расконвоированных» — тех, кто характеризуется положительно, и кому до снятия судимости осталось не больше трех месяцев. Последних я также могу передать в ваше распоряжение, хотя это несколько нарушает принятый порядок. Требуется только заполнить необходимые документы. А заключенный контингент с ротой охраны будет вывезен в Ригу. Мне уже передали приказ немедленно прекратить строительство и быть готовыми к отправке — колонну автомашин вышлют завтра.

— А почему не сегодня?

— Требуется время на их сбор, а также для прибытия в Ригу мотострелкового полка из состава оперативных войск НКВД. Нападения «айзсаргов» участились, они сейчас ведут себя крайне активно.

— Ничего, задавим, — уверенно произнес Николаев. — В Либаве прошлой ночью они попытались выступить, но их перебили. А те, кого в плен взяли, уже в трибунале — и судить их будем по законам военного времени.

— Так и надо поступать, товарищ дивизионный комиссар. К сожалению, не могу вам отправить подкрепление — у меня всего одна рота, а охраняемый контингент требует повышенного внимания. Половина осужденных по политическим статьям, они ненадежны, многие из местных националистов и могут поднять бунт. Они ждут прихода немцев…

— Не дождутся, увозите эту публику, пусть поработают на благо страны в тыловых районах. Да, кстати, у вас в передаваемом вольнонаемном контингенте есть отбывшие кадровую службу в рядах РККА?

— Почти половина, товарищ дивизионный комиссар. Комначсостава запаса среди них и двух десятков не наберется. Другая половина комсомольцы — эти будут драться, вчера почти все подали рапорта с просьбой отправить их в части Красной Армии. Среди них много тех, про уже прошел курсы «осоавиахима» — «ворошиловских стрелков», имеющих значок парашютиста, водителей и даже трое окончивших аэроклубы.

— Отлично, этого нам и не хватало, — Николаев обрадовался — три сотни комсомольцев послужат прекрасным пополнением, особенно для пограничников — личный состав там всегда тщательно отбирали. А тут в рамках одного ведомства перейдут из разряда вольнонаемных в постоянный состав. И после паузы спросил:

— А что собой представляют, так называемые «расконвоируемые»?

— Из двух сотен в армии отслужила пятая часть, не больше. Осуждены по легким статьям, много бывших партийных работников или совслужащих. «Бытовики» в основном. Но есть и кадровые военные. Один летчик, бывший капитан, лишен ордена Красного Знамени. Вернулся из Испании в тридцать седьмом году, а супруга с любовником спуталась. Он его пристрелил, а ее ранил в ногу сгоряча.

— А почему ранил?

— Беременная была, вот и пожалел. Дали четыре года с учетом заслуг и полученного ранения — горел в истребителе, одержал над фашистами две победы — вот и приняли во внимание. Есть бывший майор — избил интенданта, старшего по званию в прошлом году.

— Суворов вообще предлагал за воровство их вешать после пяти лет службы — считал, что многие к этому времени проворуются!

— Так потому и дали год, а интенданту потом, после следствия «отвесили» семь лет. Есть еще старший лейтенант, танкист — утопил бронемашину, пьяный решил покататься на польском трофее, да попался на глаза начальству — дело «не замяли», а зря. Еще есть бывший военврач 3-го ранга — выявили недостачу медикаментов, после проверки выяснили, что лечил местных колхозников. Два года получил, а врач хороший — многих здесь лечит, не озлобился, через неделю на свободу досрочно должен выйти, нужные документы уже подписаны.

Николаев с интересом посмотрел на капитана — вполне нормальный человек, да и эмоции выражает искренне. И «подопечный» контингент знает, и правильно его оценивает. А этих командиров, над которыми судьба поиздевалась, он сам заберет с радостью — не трусы, не воры, не лодыри — таких в любой армии всегда хватает…

Несмотря на раннее утро, на укреплениях восточного сектора работали люди, а над городом высоко в небе прошлась тройка бипланов. Вчера вечером он дозвонился до секретариата ГлавПУра — с Мехлисом его, понятное дело не связали. Только доложил по существу дела дежурному по управлению, оставил «сигнал», как положено.

Через час смог связаться с членом Военного Совета фронта — телефонная связь с Ригой была восстановлена. Разговор пошел в повышенном тоне — с Петром Акимовичем совсем недавно, в марте, они резко не сошлись во мнениях. И как водится, счеты тогда были сведены. Однако на «съедение» Мехлис не отдал, оставил в дивизионных комиссарах, а то могли в военинженеры 1-го ранга обратно перевести, в старший начсостав, такое порой бывало, как и наоборот.

— Оставят или уберут, куда подальше… вплоть до трибунала…

Серафим Петрович тяжело вздохнул, хорошо понимая, что последствия для него могут быть самые печальные. Корпусной комиссар, судя по голосу, едва сдерживал нервозность, что свидетельствовало о том, что дела на фронте идут чрезвычайно плохо — а ведь всего первый день войны. И сам по себе возникал вопрос — а что будет дальше?!

Однако Николаев не побоялся привести все свои доводы, охарактеризовав противоречивые приказы штаба ВВС, не стесняясь в эпитетах. Ради дела он и пошел на конфликт снова, но своего добился — через полчаса приказ о перебазировании 148-го ИАП был отменен…

Либава

Командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев

— Все три строительных батальона переформировал в стрелковые — соответственно в 3-й, 5-й и 8-й. Взамен выбывших в состав твоего 41-го укрепрайона. Провел выборку специалистов — связистов, артиллеристов, саперов и прочих, распределив их по частям дивизии. Вот и все — с подходом 114-го полка из Виндавы, надеюсь, железнодорожники тут не подведут, послезавтра сведу уже полнокровную дивизию в один кулак. Сейчас без малого пять тысяч бойцов и командиров в части влил, каждый час новые группы и даже целыми подразделениямиподходят, на границе наши дела приняли скверный характер, Серафим Петрович.

Николаев смотрел на него воспаленными от недосыпа красными глазами, вертя в пальцах карандаш. Перед каждым стоял стакан крепко заваренного чая. Пепельница была заполнена окурками.

— Смотри что получается — 10-я дивизия своим правофланговым полком отошла от Кретинги на девять километров, и пока держит оборону на тыловом рубеже 46-го укрепрайона, который прорван почти во всю глубину. Как только отойдет за Плунге, а это произойдет завтра, в лучшем случае послезавтра, мой левый фланг «зависнет», и его легко обойдут. Генерал Фадеев уже предупредил меня об этом — он едва сдерживает наступление целого корпуса, три дивизии ощутимо давят, потери огромные. Если бы строителей и саперов в полки не вливал, то давно бы дивизию обескровили.

Николай Алексеевич закурил очередную папиросу, и, взяв карандаш, стал отмечать на карте.

— Против нас с тобой наступает усиленная 291-я германская пехотная дивизия — захвачены пленные, и они не запирались, даже обер-лейтенант из штаба полка. Из ее состава 504-й и 505-й полки заняли вечером Дарбенай, и наступают на Скуодис. Их поддерживает три дивизиона артиллерийского полка, разведывательный батальон, саперы. Во втором эшелоне в Кретинге части усиления — вроде два штурмовых батальона усиленного состава из морской пехоты, и два дивизиона осадной артиллерии. А также моторизованный пулеметный и вроде как охранный батальоны. Придан один бронепоезд, но полотно взорвано во многих местах, так что «панцерзуг» пока вне участия в бою.

— Серьезно они подготовились, и продуманно.

— А что ты хотел, они ведь всегда так воюют! У тебя как?

— Наступает на Руцаву 506-й полк и 403-й самокатный батальон. Им придан дивизион 105 мм гаубиц из дивизионного артполка, саперная рота и так, по мелочи. Подполковник Горобец их всячески сдерживает своими тремя батальонами, надеется и сегодня потрепать, выставить заслон из пограничников. Но к полудню главными силами отойдет к Нице — там держаться будем как можно дольше, укрепления готовы, да и позиция в дефиле очень удобная — шесть километров фронта, слева полоса леса, с правого фланга море, и наступать немцам будет трудно, местность неподходящая для активных действий их инфантерии.

— Хорошо, ты только в лесу пограничников постоянно держи, они между нами связующим звеном будут. У меня на Барте 56-й полк оборону занимает, Скуодис защищает 281-й, и каждый при поддержке артиллерийского полка. И саперного батальона, ведь у меня их теперь два — один направили от Картяны утром. В Прекуле на пополнение дисциплинарный батальон пустил — вот, пожалуй, и все.

— Что в Виндаве?

— Полковник Муравьев мобилизацию проведет, доведет свои части до штата за счет строителей, как военных, так и вольнонаемных из НКВД — они там аэродром строят.

— Я без малого восемьсот человек после полуночи в Цираве получил, автомашины отправил, благо топлива много, на любой вкус, — с кривой улыбкой произнес Николаев. — Если Клевенский все не отправит в Таллинн, или куда еще, то пожары будут полыхать знатные.

— Поговорю с ним на совещании, у меня горючего две заправки всего. Может, ты мне грузовики выделишь?

— У самого мало, Николай Алексеевич — транспорт ведь городской мобилизовали. В автобат свели все что есть. От хлебных фургонов и автобусов, до пожарных машин и молочных цистерн. В последних бензин уже возим. А на трамваях продукты до магазинов начнут возить, и на повозках. Последних смогу выделить пару сотен — комсомольцы их по всему уезду сегодня с утра реквизировать начнут, решение горком еще вчера вынес.

— Добро, пригодятся. И у меня для тебя «подарок» есть — за десять минут до нападения состав из Кретинги вышел — там для твоего укрепрайона старые трехдюймовки со снарядами, которых ты давно ждешь, и пара 152 мм гаубиц. Еще патроны, винтовки и пулеметы ДС для твоего пульбата — у них сам знаешь, репутация не очень хорошая, вот и избавились. А мне полковые мины доставили, да так еще кое-что по мелочи. И вовремя — иначе бы немцы все это добро даром захватили. В Дарбенае целый батальон строителей прихватили, на платформах и крышах вагонов сейчас едут — я их к тебе отправил, понимаю, что нужда в людях жесточайшая, а на латышей надежды совсем нет — или сбегут, либо на вражескую сторону перейдут.

— Вот за это большое спасибо — не было ни копейки, а тут целый алтын приобрел. Не подвел нас командарм Собенников — все же успел «гостинцы» собрать, сдержал слово. А насчет латышей скажу так — партийцам, комсомольцам и рабочим доверять вполне можно, как и тем… Кто ненавидит немцев больше, чем нас — а таких хватает. По большому счету в Либаве и уезде тысяч пять народа, кто на нашей стороне, легко набрать можно.

— Согласен, только оружия у нас не хватит и боеприпасов.

— Изыскивать, где только возможно. У нас в тылу промышленный город, где можно отремонтировать все, от самолетов и винтовок, до танков и кораблей — мощностей хватает с избытком. Главное не подпустить немцев близко к Либаве, задержать их на южном направлении, не дать перейти Барту. Да, у них усиленная дивизия наступает, но и у нас сил не меньше, и еще набрать сможем. Я три телеграммы в Ригу направил, чтобы боеприпасы отправили, и еще бронепоезда от Виндавы, но сам понимаешь — после вечернего доклада сам под суд загреметь могу. Хорошо, что не обвинили в том, что пионерские лагеря эвакуировал самовольно. И без приказа на то вывел части из Паланги, подведут под паникерство и самовольство. А ведь могут это сделать — в неразберихе первого дня разобраться будет трудно.

— Отправлю и я запрос на боеприпасы, да и Клевенский через флотское руководство сделать сможет. А вот тебе осторожней в словах надо быть — зря ты Мехлису «сигнализировал» через голову Военного Совета фронта. В Москве ведь разбираться не станут, рубанут сгоряча и все. Не думаю, что на других направлениях легче, хватает того, что собственными глазами вижу, а ведь мы успели подготовиться.

— Мы то успели, но вот только как — то нынешний день покажет, когда немцы к Барте подойдут. Кровь из носа их надо на южном направлении задержать на несколько дней, тогда спокойно эвакуируем население. Да и корабли уведут из гавани — это ведь не винтовки, ценность у каждого огромная, их ведь годами строят.

— Задержим, Серафим Петрович, куда деваться, — Дедаев посмотрел на часы, вздохнул. — Пол пятого утра уже, мне в дивизию нужно — ты теперь сам все решать будешь, я тебе ничем не смогу помочь больше. Наоборот, самому помощь нужна будет…

Айрогола

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн

Моста через Дубиссу не существовало — две высоченные чуть ли сорокаметровые опоры торчали пеньками гнилых зубов, разрушенные мощными взрывами. А по всему огромному оврагу, на дне которого текла извилистая неширокая речка, бесполезными грудами лежали искореженные железные фермы и разбросанные изогнутые рельсы.

— Дас тойфель!

Отчаянный рывок на восемьдесят километров 8-й танковой дивизии генерала Бранденбергена немного запоздал — большевики успели подорвать построенный еще в прошлую войну с чрезвычайным трудом нескольких месяцев стратегический мост. А это сулило большие неприятности для ведения в будущем активных боевых действий. Теперь о быстром прорыве 56-го моторизованного корпуса на Динабург, которые русские называли Двинском, а латыши Даугавпилсом, за те четыре дня, что были запланированы, приходилось забыть. В лучшем случае его танки окажутся на берегах Двины в последний день июня, и то не факт, что мосты через реку удастся захватить с хода — русские с первых часов войны стали их взрывать повсеместно, где только возможно, и отходили с боями.

Большевиков удар группы армий «Север» не застал врасплох — они его поджидали. Манштейну уже перевели захваченные приказы, а также допросы пленных русских офицеров. С 9-го июня вражеские войска стали лихорадочно готовится к отражению германского наступления, с 16-го стали занимать недостроенные укрепленные линии, а 18-го их командующий издал в Риге приказ создавать маневренные противотанковые группы, и минировать все в подряд, особенно автомобильные и железнодорожные мосты. Красная армия готовилась встретить войну, вот только успеть завершить сосредоточение никак не могла, ведь германские войска намного раньше закончили развертывание своих дивизий у границ.

И нанесли вчера страшный по своей силе удар, с хода прорвав недостроенные линии укреплений, занятые незначительными гарнизонами, включавшими в себя стрелковые и саперные роты с парой батарей, и реже батальоны с артдивизионами. И если против германского корпуса большевики имели одну дивизию пехоты, растянутую в лучшем случае на тридцать километров, то 56-му корпусу Манштейна повезло — ни одной дивизии РККА перед ним не оказалось — большая прореха держалась силами нескольких случайно собранных батальонов, усиленных танками. Последние, ничего кроме смеха не вызвали — британские пулеметные «Виккерсы», итальянские «фиаты» и французские «рено» времен прошлой войны. Вся эта кунсткамера из бронетехники бывших прибалтийских республик ничего не стоила. А потому была «усилена» также английскими танками «Виккерс шести тонный», но уже советского производства — двух башенными и однобашенными Т-26. Их тонкая броня пробивалась 37 мм противотанковыми пушками с километрового расстояния, как мокрый картон.

Однако сопротивлялись большевики ожесточенно, наступавшие германские «боевые группы» то и дело встречали огнем замаскированные танки с красными звездами на башнях. Но это лишь ненадолго задерживало 8-ю панцер-дивизию — придвигались 105 мм гаубицы, и преграда сносилась артиллерийским огнем. Лишь к вечеру у литовского городка Рассеняй сопротивление стало более ожесточенным — там оказалась советская пехотная дивизия, что спешными маршами выдвигалась к границе. К тому же она оказалась усилена тяжелой артиллерией — бои приняли напряженный характер. Пришлось выставить заслон до подхода 3-й моторизованной дивизии, и двигаться дальше, к Дубиссе, не теряя времени.

А вот в полосе 41-го моторизованного корпуса генерала Рейнгардта дела пошли скверно — из допросов пленных удалось выяснить, что русская 125-я пехотная дивизия получила приказ занять укрепрайон заблаговременно. Кроме того ее инициативный и решительный командир подчинил себе саперные батальоны и вооружил несколько тысяч работавших на возведении укреплений строителей. Оборону усиливали два гаубичных артиллерийских полка, да несколько дивизионов легкой артиллерии.

Бои с самого начала приняли ожесточенный характер — русские отчаянно дрались и медленно отступали к Тоурагену, взорвав мосты через Югру. Вскоре к противнику подошли серьезные резервы — моторизованная дивизия, тяжелый артиллерийский полк, два танковых батальона, а после полудня еще один пехотный полк и несколько дивизионов противотанковой артиллерии. Вся эта группировка войск предназначалась для прикрытия полосы, по которой наступал его 56-й корпус, и она должна была остановить его. Просто русские не успели прикрыть «прореху», запоздав с выдвижением, так что ему повезло в отличие от соседа, продвижение которого сразу же застопорилось. Пришлось даже помочь, пододвинув ближе беспрепятственно наступавшую 290-ю пехотную дивизию, входившую в состав корпуса.

Все же через сутки упорных боев, большевики, несмотря на помощь собственной бомбардировочной авиации, дрогнули под напором главных сил 4-й панцер-группы. Натиска пяти дивизий — 1-й и 6-й танковых, 36-й моторизованной, 269-й и 290-й пехотных — хватило. Советские войска начали отходить из города, однако продолжая оказывать яростное сопротивление. И собирались продолжить драться дальше — час назад воздушная разведка отметила выдвижение с северо-запада на помощь больших танковых колонн, которые сопровождали грузовики с мотопехотой и артиллерией…

— Ничего страшного, что мост взорвали, — Манштейн оглядел широкую речную долину с обрывистыми берегами. Отсутствие надежной переправы не помешало мотопехотному полку, усиленному танковым и разведывательным батальонами, с дивизионом гаубиц, перейти на противоположный берег. Заняв там плацдарм, можно будет завтра с утра перебросить на него еще одну «боевую группу». Та состоит из танкового и мотопехотного полков с мотоциклетным батальоном. А затем подтянуть артиллерийский полк с тыловыми службами дивизии.

Стоит лето, надежды большевиков на подрывы мостов не оправдаются — речушки пересохли, везде можно найти броды. Грунтовые дороги позволяют передвигаться достаточно быстро, дождей нет, и не предвидятся. Нужно двигаться на Динабург как можно скорее двумя подвижными дивизиями, не обращая внимания на открытые фланги и все более отстающую собственную инфантерию. А там и корпус Рейнгардта подтянется, обеспечив открытый левый фланг, и расширив «пролом» большевистского фронта до критических размеров. До Двины осталось двести тридцать километров, несколько суточных бросков для его танков…

Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Езжай спокойно, обо мне не беспокойся. Так лучше — ты другим подаешь пример. Да и я перестану беспокоиться о тебе, ведь бомбежки идут не прекращаясь. А если немцы подступят, то обстрелы начнутся. Эвакуация населения пойдет полным ходом, жителей нужно выселить, чтобы они не стали жертвами во время осады и штурма. Так что езжай, Вера, отвезешь письмо Миле от Николая Алексеевича.

Серафим Петрович поцеловал жену и подсадил ее на подножку уходящего из Либавы поезда. Везде стояли военные в разнообразном обмундировании — все прощались со своими женами и детьми, обнимались и целовались, заносили внутрь забитых вагонов чемоданы и корзины. Люди понимали, что может быть прощаются со своими близкими навсегда. Отовсюду доносились всхлипы, а то и детский плач.

Состав из обычных пассажирских вагонов и «теплушек» для людей, и платформ, с увозимым оборудованием и имуществом. Вера помахала ему рукой, жена всячески крепилась, не показывая слезы, а он ей помахал рукою. Эшелон тронулся, вагоны медленно проходили мимо Николаева, на платформах виднелись синие гимнастерки милиционеров и черные форменки моряков. То были охранники, они ехали с винтовками в руках, на крышах первого и последнего вагонов стояли пулеметы. Обстрелы поездов «айзсаргами» стали обыденным явлением, не исключалось и прямое нападение, и тем более диверсия на железнодорожных путях. Так что требовалось принять самые энергичные меры для обеспечения безопасности…

— Так, товарищи летчики, у вас всех есть возможность подняться в небо и воевать с врагом, — Николаев пристальным взором обвел разношерстно одетую шеренгу, стоявшие перед ним люди невольно подтянулись. Четверо в армейской форме с голубыми петлицами, на которых остались выцветшие пятна от содранных «треугольников», и эмблемами ВВС — разжалованные сержанты имели проблемы с дисциплиной, за что и очутились в Прекуле в дисциплинарном батальоне.

Двое неулыбчивых латышей из «осоавиахимовских» инструкторов — за них ручались в горкоме, говорили, что сильно ненавидят немцев, а потому надежны. Эти летчики давно разменяли четвертый десяток, была заметна седина в голове. Рядом с ними трое парней лет двадцати, в строительных робах — все отобраны в Цираве, закончили аэроклубы. Чуть отдельно от них стоял мужчина лет тридцати с обожженным лицом — бывший капитан, участник «испанской» войны, из-за ревности угодивший в «места не столь отдаленные», но всегда неприятные.

Еще пятеро были в кителях ГВФ — начальник «Аэропорта» Карл Яншевский и его пилоты, по крайней мере, на почтовых самолетах Р-5 летали — два этих биплана стояли в ангаре.

— Все вы вызвались добровольно, никто вас не принуждал. Сейчас такая ситуация, что годных самолетов больше чем пилотов. А потому в воздух можете подняться уже завтра.

Полтора десятка стоявших перед ним пилотов от произнесенных слов заулыбались, ожили, видимо все искренне любили небо. А Николаев подошел к разжалованным сержантам — молодые парни, только после училища, где прошли ускоренный курс подготовки. Понятное дело, что молоды, кровь кипит, да и тянет к женскому полу — вот тебе и пьянки с выяснением отношений кулаками, «самоволки», неподчинение, и даже нанесение побоев сотрудникам милиции.

— На чем летать сможете?!

— В полку на «чайке»!

— Я тоже!

— Летал на «бисе»!

— На «ишаке»!

Ответы посыпались вразнобой, все оказались истребителями, причем ни один не назвал тип самолета, а лишь ходящие в обиходе названия. От их ответов стоявший рядом бывший капитан только морщился, смотреть на гримасу, что появлялась на обожженном лице, было неприятно.

— Вы на чем летали?

— На И-15, испанцы называли его «чатос». И на английском «бульдоге», когда они попали в Сантандер. Воевал на Северном фронте весной 1937 года.

— Звание? Награды? Сбитые есть?

— Бывший капитан, лишен Красного Знамени. Награжден орденом за сбитый лично итальянский «фиат». В группе сбил немецкий истребитель «хейнкель» в воздушном бою.

— Проявите себя в боях — вернете себе обратно звание с орденом, сам представление напишу! Сможете летать на И-153?

— Смогу, товарищ дивизионный комиссар! Только пробные полеты мне нужны, отвык от неба!

— Тогда всех пятерых передаю в 148-й ИАП — как видите, майор, я вам нашел пилотов.

— Посмотрим, что эти птенцы смогут. Впрочем, у нас были не лучше, а сейчас вполне прилично дерутся, — начальник штаба полка майор Чолок посмотрел на бывших сержантов скептически, зато к бывшему капитану отнесся подчеркнуто уважительно.

С аэроклубовцами разобрались быстро — кроме полетов на У-2 опыта никакого не имелось. Но «кукурузники» были, кроме того, нужны были на Р-5 штурмана. А тут все же какая-то подготовка имелась.

— Так, а вы на чем летали?

— На «Гладиаторе» и «Бульдоге». Бывший капитан авиации Модрис Трейманис, товарищ дивизионный комиссар.

Второй пилот, Фрицс Биедрис, дал точно такой же ответ, как и два летчика ГВФ — те, правда, оказались лейтенантами. С этими латышами Николаев столкнулся с серьезной проблемой — все четверо являлись бывшими офицерами латвийских ВВС, истребителями. А оставшиеся трое пилотов служили до ГВФ в советской авиации, в легкобомбардировочных полках, причем сам начальник аэропорта оказался штурманом.

— А где я вам «гладиаторов» и «бульдогов» возьму?!

— Так на каждом аэродроме в Латвии они имеются, — неожиданно сказал Карл Яншевский. — Приказано было вместо красных свастик звезды нанести, вооружение снять и на хранение поставить. У меня в ангаре два «гладиатора» стоят, еще один в сарае спрятан. И «бульдог» — тот в мастерской находится, только плоскости сняли. Пулеметы за день поставить можно, они на склад базы переданы. Моторы перебрать, погонять на режимах, взлет-посадку сделать — через три дня воевать смогут.

— На новом аэродроме в Вайноде «гладиатор» видел и три разведчика — два бельгийских «стампа» и чешский «летов». Машины почти новые, сам на таких летал, потом в истребители перешел, — произнес Биедрис. И добавил негромко. — Их посмотреть надобно, могут и взлететь — тогда только перегнать нужно. Или разобрать и привести на грузовиках.

— Вот этим и займетесь, сопровождение дам — аэродром пустой сейчас, кроме охраны НКВД никого нет.

— Еще один учебный «код» на «Тосмаре» имеется, и второй разобран — их на заводе для айзсаргов делали по эстонской лицензии.

— На них лучше не летать — если немцы не собьют, то сам упадет, очень ненадежная конструкция. Как раз для Гитлера!

— На разведку можно вылететь ночью, или донесение доставить. Зачем днем летать — ночью грязным швабам не так хорошо видно будет!

Между пилотами началась дискуссия, причем перешла на латышский язык в горячке спора. Серафим Петрович к ней прислушался и понял, что эти летчики, пусть и недолюбливают советские порядки, но с немцами воевать будут охотно…

Глава 3

24 июня 1941 года

Либава

Начальник 12-го пограничного отряда майор Якушев

— Пограничников нельзя использовать в качестве обычной пехоты, они совсем для иных действий предназначены — решительных, быстрых и эффективных, Василий Иванович. Давайте на карту посмотрим, и совместно решим, где вы наибольшую пользу принести сможете!

Дивизионный комиссар взял в руки карандаш и склонился над картой — и тут же несколько раз ткнул в контуры многочисленных лесов, что зелеными пятнами усыпали все побережье и расползлись во всю ширь Курляндии. А еще Якушев увидел толстые синие стрелки — две шли от Руцавы на север, одна на Ницу, другая вдоль линии узкоколейки на станцию Барта. И самая толстая была направлена от Дарбеная на Скуодис. А еще разглядел, как на правом, северном берегу реки Барта были рассыпаны овалы, нанесенные красным карандашом.

— Как тебе комсомольское пополнение, майор?

— Стоящее, товарищ дивизионный комиссар…

— Ты коммунист, я тоже — и имя с отчеством имею. Наедине товарищеское общение вести будем для пользы дела. Да, понимаю, что парней пограничным премудростям долго учить надобно, но времени на это у нас простонет. У тебя бойцы долго отслужили, даже последний набор уже семь месяцев в строю, знают, что делать, и как воевать.

Николаев отхлебнул чая из стакана, закурил папиросу — мельхиоровый подстаканник блеснул отраженным огоньком спички. На будильнике стрелки показывали первый час ночи — начались новые сутки войны.

— А раз так, то к каждому комсомольца приставь для обучения, наглядно, по принципу — «делай как я». Заставы до полного штата доведи, а если получится, то некоторые на усиленный штатный вариант переведи — с четырех на семь отделений. И в каждой чтобы несколько латышей было со знанием русского языка. В райкоме мобилизацию провели комсомольцев и активистов, по всему городу и уезду — двести сорок парней и немного девчат тебе будет, к тем трем сотням без малого, что со строительства Циравского аэродрома взяты. Да, и Виндаве комсомольцев также забрать нужно — у тебя там две комендатуры — их до штатов тоже довести надо.

— Обмундирования всего двести комплектов, а для женщин почти и нет. Второго срока носки еще наберем столько же — но это всего половина от требуемого количества, Серафим Петрович.

— Дам армейское, с пилотками — фуражек на складе нет, а зеленые петлицы уж как-нибудь сами сделаете. Сапоги тоже получите, белье, портянки с полотенцами и вещмешки. Касок не дам — у самих жуткая нехватка.

— Так они в лесах не очень то и нужны, Серафим Петрович. Вот только чем мне комсомольцев вооружать? Собственные запасы отсутствуют, «максимы» наперечет, трехлинеек и тех не хватает.

— Винтовки сдать в пульбат, как и «максимы». На все заставы выделю по одному ДС новому, а то и по два, если по усиленному штату. У нас их четыре десятка — все и передам. Капризны, правда, уход за ними нужен, но справитесь. Самозарядными винтовками СВТ пограничников вооружить надобно, чтобы мощь огня была пристойная. В ручных «дегтяревых» у нас нужда огромная, сам знаешь. А тут все же замена, какая-никакая, но имеется. Генерал Дедаев на свою дивизию полторы тысячи самозарядок взял, две тысячи оставил. Триста штук я морякам передал, еще столько же в батальонах, остальные тебе отдам для пользы дела — твои пограничники их куда эффективнее использовать будут, чем в стрелковых ротах.

Василий Иванович чуть ли не обомлел — СВТ на заставах имелись, по пять-семь штук, и пользы от них в руках умелого бойца было намного больше, чем у красноармейца с винтовкой образца 1891 дробь 1930 года. Да и пулеметы ДС не в пример удобнее — пусть не так надежны, как «максимы», но в лесу с ними воевать куда сподручнее. Ведь вес со станком-треногой вдвое меньше, чем у станка с колесами и здоровенного «тела» массивного старого пулемета с водяным кожухом.

— У вас ведь на вооружении ротные минометы имеются? А как с ППД, автоматов хватает?

— Минометы есть — две штуки на весь отряд, в 1-й и 3-й комендатурах, приданы резервным заставам для усиления. Автоматов нехватка от штата — по одному, иногда два на заставу.

— ППД и у нас нет — несколько штук получила дивизия, и все. А ротные минометы дадим — по одному на каждую заставу. Хоть какая-то поддержка будет. Повозки с лошадьми не проблема, мобилизация в уезде началась, две сотни уже собрали. Да, у вас вроде на заставе по два снайпера — винтовки с оптикой дадим, пусть будет четыре — по одному на каждое отделение. Немцам житья давать нельзя — отстреливайте при каждом удобном случае. Ибо действовать в тылу врага начнете повзводно, нужно чтобы фашисты каждый час, но лучше в каждую минуту, находились в нервозности, ожидая внезапного нападения. Вот и бейте их, где только сможете, в спину разите — чтобы земля под ногами буквально горела. Налеты, обстрелы, засады, минирование дорог, диверсии — все средства хороши. Листовки и плакаты распространяйте — агитацию тоже вести надо!

Дивизионный комиссар достал листок и положил его перед Якушевым. Тот взял его в руки — наверху листка был изображен немецкий солдат, одевающий ярмо на шею латышу, что стоял перед ним на коленях. Внизу был тоже рисунок — крестоносец в белом плаще и в рогатом шлеме на голове держал меч над шеями склонивших перед ним головы латышей. А посередине шла броская надпись на латышском языке: «Веками немецкие помещики владели лучшей землей. И теперь они вернулись, чтобы снова надеть ярмо на латышей. Ты этого хочешь?!»

Майор перевернул листок — вверху боец в узнаваемой латышской форме, только с петлицами РККА колол немца штыком. А внизу рисунка попал под раздачу крестоносец — уже без рогатого шлема, его били молотом и воткнули в брюхо вилы. И опять посередине шла надпись: «Не хочешь снова носить ярмо? Тогда бей потомков псов-рыцарей, как делали твои пращуры, защищая свою землю».

Дивизионный комиссар негромко произнес:

— Только из типографии, напечатали первую партию. Слово тоже воевать должно — многие латыши не желают возвращения немцев…

В дверь постучали, и вошел дежурный, негромко доложил:

— На Батском аэродроме приземлился Р-5, товарищ дивизионный комиссар. Распоряжение командующего генерал-полковника Кузнецова — вам надлежит немедленно вылететь в штаб фронта!

Паневежис

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

Командующий Северо-Западным фронтом с землистым от усталости лицом, с красными от постоянной бессонницы глазами, выглядел плохо — как и все командиры, за эти двое сумасшедших суток, не сомкнувшие глаза хотя бы на час тревожного сна, что дал бы хоть какой-то короткий отдых.

— Как у вас обстоят дела в укрепрайоне, товарищ Николаев, — после минуты напряженного молчания произнес генерал-полковник Кузнецов, и добавил, — присаживайтесь, в ногах правды нет. Какие силы находятся под вашим командованием и обороняют Либаву?

— Ведем бои с противником на южном направлении, заняв позиции у Ницы «южным отрядом» подполковника Горобца, начальника штаба укрепрайона. В него входят отступившие с боями от Паланги части 10-й стрелковой дивизии — стрелковый батальон 62-го полка, дивизион 30-го артполка и 94-й саперный батальон. И отошедший с ними от границы 350-й стройбат, переформирован в стрелковый батальон. От 67-й дивизии сюда направлен батальон 281-го стрелкового полка и небольшие подразделения для усиления. На позициях также батальон из пограничников — всего до четырех с половиной тысяч бойцов и командиров.

В Гробине, пригороде Либавы, практически сформирован «восточный отряд» силами в бригаду — от 67-й дивизии по батальону 56-го и 114-го полков, 349-й строительный батальон, переформированный в стрелковый, и батальон пограничников. А также батальон Рабочей гвардии Либавы, распределенный поротно по всем стрелковым батальонам для усиления. Приданная артиллерия — сводный дивизион из батареи 122 мм гаубиц 242-го артполка 67-й дивизии и 69-й батареи укрепрайона. Всего до четырех тысяч бойцов и командиров — треть состава местные жители и строители — добровольцами пришли коммунисты, комсомольцы, совслужащие, рабочие и активисты. Горожане и в горкоме называют эту бригаду «красными латышскими стрелками». Обозы всех частей и подразделений формируются за счет мобилизации конной тяги у местного населения — собрано до трехсот повозок.

Николаев говорил спокойно, однако заметил, что перечисление номеров частей и подразделений, командующий фронта выслушивал с недоумением, явственно проступившим на лице. А также поймал взгляд, который Кузнецов бросил на члена Военного Совета фронта — раздраженный, резкий, от которого корпусной комиссар отвел глаза. Можно было не сомневаться, что старая распря приняла иное наполнение, и теперь посредством вовремя поступивших «сигналов», будут сводиться подзабытые счеты.

— Сам город прикрыт укреплениями — в дополнение к старым, еще царских времен сооружениям, силами населения за пять дней возведены полевые укрепления с окопами полного профиля, блиндажами, укрытиями, дзотами и капонирами для артиллерии. Оборону их занимают 165-й пульбат, 32-й местный морской батальон, курсанты военно-морского училища ПВО, несколько строительных рот. Из местных рабочих формируются еще несколько рот «красных латышских стрелков» — по инициативе горкома, которую я, также как генерал Дедаев, всецело поддержал. Минирование позиций перед восточным сектором проводит отдельная саперная рота при помощи флотских минеров — устанавливают фугасы из морских мин, порой в связках по две штуки. На металлургическом заводе налаживается производство кустарных противопехотных мин и взрывателей к ним, тол выплавляется из тех же морских мин и торпед.

— Как у вас с авиацией?

— Поддержка с воздуха обеспечивается 148-м истребительным авиаполком, который действует активно — отражено 16 налетов вражеской авиации, сбито четыре бомбардировщика. На приморском направлении полк неоднократно проводил штурмовые атаки наступающих вражеских колонн с большими потерями для противника. С успехом воюют морские летчики из 43-й эскадрильи гидросамолетов. Кроме того, будет задействованы до десятка самолетов бывших латвийских ВВС — их ремонтируют в авиамастерских, есть добровольцы, пилоты из латышей, что служат сейчас в составе ГВФ или инструкторами «осоавиахима».

— Они изменят и перелетят на самолетах к врагу — вот чем закончится ваша затея…

— Категорически не согласен с вами, товарищ дивизионный комиссар — подавляющее большинство добровольцев искренне и честно будут сражаться на нашей стороне! И могут увлечь за собой тысячи других латышей, скажем тут честно — недолюбливающих советскую власть, но ненавидящих немцев с молоком матери!

— Вилами на воде писано, товарищ Николаев! Действуют «айзсарги», они стреляют нам в спину, нападают на поезда и автомашины. Настроение населения скрыто-враждебное…

— Прошу вас не обобщать, товарищ член Военного Совета, ведь именно вам, как и мне и другим коммунистам, ЦК компартии Латвии надлежит переломить это настроение хотя бы на нейтрально-благожелательное. И здесь нужно проявлять доверие к латышам — если тысячи людей хотят взять в свои руки оружие и воевать за советскую власть, то мы должны им пойти навстречу! В них будет поддержка Красной Армии, а сейчас такое положение, что любая помощь может стать действенной и ощутимой, пока еще имеется возможность переломить ситуацию в свою пользу! Когда требуется защищать позиции до конца…

— До конца?! Вы, товарищ дивизионный комиссар, самовольно приказали оголить участок границы, оставили Палангу без боя, отведя беспричинно части 10-й стрелковой дивизии из города — нас уже проинформировали о вашем самочинстве! И ответите за это!

— Товарищ Диброва, я вам говорю как коммунист коммунисту! Люди могут говорить правду, и должны ее говорить. Но среди начальников есть те товарищи, которые нам совсем не товарищи. Они будут лгать и клеветать, им нужно скрыть свою гнилую сущность! Предпочитают очернять того, кто в отличие от них выполняет свой долг! И это следует рассматривать либо как карьерное приспособленчество или двурушничество, либо, что тоже верно может быть — вредительство!

Слова были брошены прямо в лицо корпусному комиссару, которое покрылось багрянцем, хорошо видимым в тусклом свете лампочки. Теперь терять было нечего — Николаев прекрасно понимал, что его подводят под скорый и неправедный суд, итог которого будет предопределен расстрелом, если сейчас не отвести от себя клеветнические обвинения.

— Войска были отведены по моему приказу, — он говорил нарочито спокойно, — с южной окраины городка, заняли оборонительные позиции у пригорода Паланги — Швентойи. В результате мощного артиллерийского огня немцев они не понесли никаких потерь. А группы прикрытия, вместе с саперами, пограничниками и гарнизонами дотов сопротивлялись несколько часов, сдерживали наступающего врага, и отошли к Швентойи, взрывая за собой все мосты. За выигранное этим маневром время мы успели вывезти из Паланги всех детей из пионерских лагерей, семьи комсостава и совслужащих без потерь доставить в Либаву. А оттуда уже началась планомерная эвакуация вместе с населением до Риги и дальше.

Николаев остановился — теперь член Военного Совета Диброва выглядел немного растерянным. И решил для себя не прибегать к обострению ситуации. Серафим Петрович уже дал понять, что «стрелочника» из него сделать не выйдет, он обязательно «потянет» за собой «недоброжелателей», благо имеет в запасе убийственные для них доводы. Но в тоже время приходилось учитывать и тот факт, что ни к чему хорошему это не приведет, и будет иметь скверные последствия для общего сейчас для всех дела.

— Да и противник два дня наступает с большими потерями — мы продолжаем взрывать перед ним все мосты и мостики, даже самые завалящие, устраиваем засады, производим кратковременные артиллерийские налеты, штурмовки и бомбардировки с воздуха. На Барте у нас хорошие позиции — 67-я дивизия генерала Дедаева и вверенный мне 41-й укрепрайон готовы сражаться, благо против нас наступает только одна 291-я германская пехотная дивизия, пусть и усиленная еще дополнительными частями в полнокровную бригаду. Численность вражеской группировки нами оценивается, примерно, в 25 тысяч солдат, не больше. У нас вместе с моряками и мобилизуемыми жителями города и уезда будет даже чуть больше — не хватает лишь оружия и боеприпасов…

Паневежис

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов

— С вооружением и боеприпасами вам обязательно поможем, уже приняли меры — эшелон со снарядами, минами и патронами сегодня выйдет из Риги. А завтра отправим второй — его собрать еще нужно. Отправим к вам с окружных складов старые трехдюймовки, «максимы» и трехлинейки — запас для укрепрайонов, что должен быть отправлен в конце этого месяца, но события пошли совсем иначе, чем мы думали.

Командующий Северо-Западным фронтом Кузнецов посмотрел с интересом на «ершистого» коменданта 41-го укрепрайона. Николаев за эти дни совершил невероятное — вверенный ему УР, существующий до первого дня войны только на бумаге, внезапно стал вполне реальным, пусть даже за счет других частей и подразделений — но ведь их нужно было как-то собрать и организовать для ведения боевых действий. Дивизионному комиссару решение данной задачи оказалось вполне по силам. Как и командиру 67-й дивизии генералу Дедаеву — за приморский участок теперь беспокойства не имелось. Можно было не сомневаться, что какое-то время у Либавы остается, пока противник не прорвется через реку Барта.

Зато на Шауляйском направлении под напором многократно превосходящего противника откатывалась 8-я армия. Но если 10-й корпус отбивался и отступал в относительно полном порядке, то 11-му крепко досталось. Вечером прекратилось сопротивление частей 125-й стрелковой дивизии в Таураге — она была фактически уничтожена в ожесточенных боях, став на пути целого танкового корпуса немцев. Отошел лишь 149-й стрелковый и два артиллерийский полка, и то благодаря тому, что их отход прикрыли части 202-й моторизованной дивизии и 9-й противотанковой бригады.

Подходившая к Расейняю 48-я стрелковая дивизия попала под удар немецких танков и понесла существенные потери, а неприкрытый ее участок оказался на стыке двух советских армий, и немцам удалось глубо заколотить клин. Германский моторизованный корпус за первый день войны дошел до Аройголы — а это 80 км от границы — хорошо, что мосты успели взорвать. Однако врага это несколько не смутило — вчера ближе к вечеру танки с мотопехотой, захватившие плацдарм на северном берегу Дубиссы, ринулись на Кедайняй, и к полуночи были уже на Шушве, захватив плацдарм, как ему недавно доложили. И что самое скверное — обрезали тылы 2-й танковой дивизии генерала Соляника из 3-го мехкорпуса, что выдвинулась к Расейняю, для нанесения контрудара по врагу, который двигался от Таураге на Шауляй.

В полосе 11-й армии под Алитусом наступила катастрофа. Левый фланг из двух стрелковых дивизий был буквально смят двумя моторизованными корпусами, немцы к вечеру 22 июня захватили город со всеми мостами, и теперь рвались к Вильнюсу. 5-я танковая дивизия была смята и опрокинута, фактически уничтожена — донесений из нее не поступало. В столицу Литовской ССР германские войска могут войти в самое ближайшее время, так как 29-й стрелковый корпус из местных жителей оказался настолько ненадежным, что две его дивизии начали экстренно отводить на переформирование, опасаясь мятежа, который мог начаться в любую минуту.

Оказавшись в обхвате танковых клиньев, от границы откатывался 16-й стрелковый корпус, отступая к Каунасу, резервы 11-й армии — 84-я моторизованная 3-го мехкорпуса и 23-я стрелковая дивизии уже вступили в бой. И что делать в такой ситуации командующий ясно не представлял, и надеялся на контрудар танковых дивизий 12-го мехкорпуса.

Неожиданно появилась мысль, когда он посмотрел на коменданта 41-го УРа. Среди высшего начсостава политработников РККА большую часть составляли коммунисты, кто в лучшем случае, окончил военно-политическое училище, без должного военного образования и без нахождения на командных должностях. Член Военного Совета фронта Диброва по окончании гражданской войны больше трех лет служил инструктором пропаганды и культуры политотдела. Затем шесть лет был преподавателем курса социально-экономических дисциплин в артиллерийском училище.

За год до начала мировой войны, не имея должного опыта, был сразу назначен членом военного совета житомирской армейской группы, а полгода тому назад попал в Ригу с повышением в звании до корпусного комиссара. А вот Николаев бывший военный, прошел путь от командира саперного взвода до комбата, стал майором еще до введения в РККА звания подполковника. Был назначен военным комиссаром управления Дальвоенстроя, имеет огромный опыт инженера и фортификатора, и образование среди высшего начсостава политработников редкое — высшее военное — окончил в Москве академию имени В. В. Куйбышева.

Корпусной комиссар Диброва вышел из кабинета, и Федор Исидорович неожиданно для себя развернул карту — нарушение было очевидным, не стоило знакомить коменданта укрепрайона, пусть и напрямую подчиненного командующему, с ситуацией на фронте, сложнейшей и напряженной. Но они остались наедине, и польза от совета могла стоить многого.

— Серафим Петрович, вы были членом военного совета 11-й армии, закончили академию, и ситуацию понимаете, в курсе многих дел. Как оцениваете положение, и что, на ваш взгляд, будет делать противник?

— Трудно сказать, все же не в академии Фрунзе был слушателем…

— Смелее, у вас большой опыт именно специалиста по укрепрайонам. Да и тактику изучали.

— Вобьют в нашу оборону танковый клин из шести подвижных дивизий, как у вас отмечено на карте. Затем выйдут на рубеж по Двине, от Екабпилса до Даугавпилса дня за три-четыре, вряд ли больше. Окончательно разъединят 8-ю и 11-ю армии, и, подвезя горючее, могут рвануть до Пскова, а пехотные дивизии врага довершат наше поражение. И контрудар под основание, или по «стенке» клина нашими танковыми дивизиями не поможет. От 11-й армии вряд ли возможна помощь — там нужно только отступать, резервов нет, немцы у Вильнюса и Каунаса. Танковые дивизии 12-го мехкорпуса нужно еще сосредоточить для контрудара, а гаубичные полки на тракторной тяге. Они неизбежно отстанут, а без артиллерии удар одними танками не только не приведет к успеху, но создаст предпосылки уже неизбежного поражения.

— Объяснитесь, почему так считаете?

Голос командующего чуть дрогнул, от спокойного и деловитого голоса Николаева, буквально почерневшего лицом от разглядывания нанесенных на карту значков, навевало жутью. Подспудно Федор Исидорович и сам понимал, что дивизионный комиссар прав, но надежда на успех еще жила…

Паневежис

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Вчера я смотрел захваченное у немцев противотанковое орудие и два ружья для стрельбы по бронированным машинам, Федор Исидорович. Последних по три штуке в каждой пехотной роте — стреляли из него по корпусу нашего Т-26, борт пробило насквозь с двухсот метров. А 37 мм пушка пробьет броню наших легких танков с километра — вот такая беда. А в пехотном полку их 12 штук, считай, дивизион. А в дивизии еще три дюжины — целый полк. Итого полторы сотни пушек и ПТР, что по десять раз в минуту могут выстрелить по такой большой мишени как наш БТ или Т-26, и гарантированно пробьют их броню — там листы не больше 20 мм.

— Да, это так, я знаю, Серафим Петрович.

— Немцы под удар наших танковых дивизий подставят свои пехотные и перебросят на помощь дополнительные батареи ПТО из других дивизий — у них 37 мм пушки колесные машины таскают очень быстро. Потому потребуется вначале позиции противотанковой артиллерии хорошо обстрелять из гаубиц, а они у нас на тракторах. Маневр огнем исключается, потери в танках будут большие. И совершенно напрасные…

Серафим Петрович прекрасно понимал, что играет с огнем, но ничего поделать не мог — в мозгу он видел ту карту, что уже раз проявилась. Но сейчас на ней были проведены стрелки и поставлены обозначения, от которых стало страшно. И он сейчас старался хоть как-то предупредить командующего фронтом о возможных последствиях.

— Простите, Федор Исидорович, но лучше отвести дивизии за Двину, на старые позиции русских войск в ту войну, кое-где они хорошо сохранились, а подготовить на этом рубеже новые укрепления не так и сложно — нужны только стройбаты и местного населения нагнать с лопатами и подводами. По правому берегу рокадная железнодорожная линия, она обеспечит переброску подкреплений. К тому же от Виндавы можно отвести пару бронепоездов и две железнодорожные батареи — на каждой по три пушки в шесть дюймов каждая. Да и в тылу развитая сеть железных дорог, по ним можно легко перебросить резервы.

— Где их взять только…

— Они под рукою. Перебросить по железной дороге 24-й стрелковый корпус, вот сюда — на линию Екабпилса и Двинска — сюда выйдет танковая группа немцев. А это шесть дивизий, но перед ними течет река, большой такой крепостной ров с водой.

— В Двинске десантники из 5-го корпуса, две бригады — шесть тысяч с легким вооружением и несколько батарей горных орудий и «сорокапяток», три роты плавающих танков. Да две крайне ненадежные по духу дивизии, которые не перебрасывать на фронт, а отводить надо…

— Это литовцев убирать надо, а латыши с немцами драться будут, надо только меры немедленно принимать, — Николаев достал свернутую листовку и протянул ее генералу.

— Это мы отпечатали в Либаве, и получили две тысячи добровольцев из города и уезда. А здесь одна Рига может дать втрое больше — целый полк Рабочей гвардии недавно распущен. А в Двинске вообще преобладает русское и еврейское население — столько же можно под ружье поставить. Две бригады «латышских стрелков» сформировать можно, и стойких, если в каждый из трех батальонов по кадровой стрелковой роте дать. А в «латышские» дивизии по сто-двести местных коммунистов и комсомольцев, активистов и сочувствующих в каждый батальон влить нужно немедленно. Они заставят своих соотечественников драться, а заодно и доукомплектуют дивизии до штатного состава. Набрать десять тысяч человек дополнительно на корпус, еще семь тысяч на две бригады — латышей, русских, евреев — возможно в самый короткий срок. Вам только нужно обратиться в ЦК компартии Латвии напрямую, и сегодня с утра уже начнется сбор добровольцев. А там и к мобилизации перейти можно.

Серафим Петрович старался не горячиться, приводя доводы и видя, что командующий серьезно задумался. А потому как Федор Исидорович тряхнул головой, он понял — решение принято.

— Думаю, и ЦК компартии Эстонии тоже нужно обратиться — в Таллинне и Нарве много рабочих, есть и коммунисты с комсомольцами. Неделя на доукомплектование 22-го корпуса, три дня на переброску — к 3-му июлю начнут занимать позиции. На девяносто километров фронта будет уже три корпуса — четыре дивизии и три бригады, плюс дивизион бронепоездов из Виндавы. И под управлением штаба 27-й армии объединить — должны удержать фронт до подхода резервов из Ленинграда или Москвы.

— Можно передать четыре управления укрепрайонов, что были на новой границе. Развернуть каждый в два пульбата по две пулеметных и стрелковой роте, добавить артдивизион из старых трехдюймовок, сапер. Бойцов и командиров по тысяче в каждом, по пулемету на двести метров берега — десять километров фронта держать смогут непродолжительное время. Мобилизовать население на восстановление старых укреплений — гораздо быстрее сделать можно, чем новые траншеи копать. Кадры Рижское пехотное училище даст — курсантов в лейтенанты произвести, а младший курс в сержанты. Всего потребуется на четыре полевых УРа двести пулеметов, полсотни орудий, три тысячи винтовок.

— Старое оружие на окружных складах есть, причем в одном Двинске хватит до приведенной тобой потребной нормы. А в Ригу уже перебросили штаб 65-го корпуса с частями управления, вот только нужны эшелоны для 16-й стрелковой дивизии, что в Эстонии…

— А разве флот вам не подчинен, товарищ генерал?

— Действительно, полки в портах — Пярну, Гапсале и Таллинне. Тогда дней пять всего потребуется, а то и четыре. На старые позиции за реку корпус направим, дивизию с бригадой — к этому времени ее, надеюсь, сформируем. Ладно, будем считать, что решение принято, так что не зря я тебя из Либавы вызвал. Обратно полетишь?! Уже рассветает, риск большой, или лучше тебя на машине отправить под охраной. Хотя долго — двести шестьдесят километров по дороге, семь часов ехать придется, не меньше.

— Лучше лететь — на бреющем полете есть возможность пройти, время дорого, мало ли что может случиться.

— Хорошо, лети. Вот еще что — отводить буду войска медленно, с боями — нужно выиграть время. Учти, Серафим Петрович — Либава будет вскоре отрезана, помощи дать вам не сможем.

— Будем сражаться, пока флот не вывезет из порта все запасы и не выведет корабли — строить их долго, лучше в Таллинне или Ленинграде отремонтировать. Затем только эвакуация на Моонзунд — если флот за нее возьмется. Иначе гарнизон впустую погибнет — город простреливаться будет насквозь, глубина в три километра. Потому 67-ю дивизию, как только 10-й корпус в Латвию отойдет, надо отводить как можно быстрее к Риге. А 114-й полк должен идти на Ригу уже сейчас — позиции успеет занять.

— Хорошо, приказ на отвод дивизии генерала Дедаева отдам, как только ситуация станет того требовать. С эвакуацией Виндавы сами определитесь на месте — удержать ее невозможно, если фронт по Двине пройдет. А если в Эстонию нас выдавят — то тем более.

— Уже надо береговые батареи с южного берега Ирбен убирать — орудия постараться демонтировать и на Моонзунд отправить, вместе с имуществом — а на это время нужно.

— Сам решение примешь, я приказ нынче отдам о формировании Приморской группы войск. В нее войдут 67-я дивизия, две стрелковые бригады, 41-й укрепрайон. Моряки тоже в твоем распоряжении будут, как и два авиационных полка. Управление 45-го укрепрайона себе возьми — у них ничего нет, только на бумаге числятся. Сам все решай — на тебе вся ответственность лежит, теперь ты уже не комендант укрепрайона, а член Военного Совета Приморской группы. Командовать которой будет генерал-майор Дедаев — вы с ним хорошо сработались…

Глава 4

24–25 июня 1941 года

Либава

Член Военного Совета Приморской группы дивизионный комиссар Николаев

— Стреляют и стреляют, угомониться не хотят!

Клевенский в раздражении бросил фуражку на стол, устало вздохнул — было видно, что начальник Либавской ВМБ невыносимо устал, глаза воспаленные, с красными прожилками.

— А что ты хотел, Михаил Сергеевич, здесь гражданская война идет. За нас четверть населения, четверть против, остальные на стадии скрытого враждебного нейтралитета. Учти, за нас твердо стоит большинство населения Либавы и Двинска — рабочих много, но не только латышей, евреев и русских хватает, особенно на востоке. В Риге ситуация похуже, пожалуй так еще в Виндаве — портовый городок, но вот в остальных местах постреливают. А вот стрелять евреев и коммунистов начнут по-настоящему, когда немцы здесь утвердятся. Истреблять будут, так что миндальничать с айзсаргами нельзя — при малейшем подозрении давить, как бешеных собак, ибо они ни женщин, ни детей щадить не будут. Всех евреев, коммунистов и русских душить станут, да во рвы скидывать — руки у них по локоть в крови будут, даже гестапо до таких зверств не додумается.

— Страшные вещи ты говоришь, Серафим Петрович, даже представить трудно. Хотя, как знать, скорее ты прав — айзсаргам всех кровью обрызгать нужно с ног до головы, вот и начнут палачествовать. Да, действительно, гражданская война тут пошла…

— Она и не кончалась — вспомни красных латышских стрелков в революцию. Сейчас тоже самое — и мы за одно будущее боремся, они за другое — и победит тот, за кем правда. Хотя и мы массу ошибок понаделали, чего скрывать, что есть то есть. Ну да ладно, чего уж тут!

Николаев вздохнул, огорченно кивнул головой — в самолете спать не пришлось. Вертел головой по кругу, страшась увидеть хищный силуэт «мессера». Но долетели, хоть на часах уже шесть утра было, и сразу поехал в штаб, позвонил Дедаеву — на Барте начались ожесточенные бои, немцы отчаянно атаковали главными силами — в Скуодисе начались уличные бои. А вот у Ницы были только мотоциклисты, которые тут же отошли, явная демонстрация. От Руцавы самокатчики и пехотный полк пошли восточнее, по линии узкоколейки, и попытались сбить заслон из двух батальонов «южного отряда» — схватка пошла тоже страшная.

— Ладно, дело такое, Михаил Сергеевич, буду говорить прямо — два дня тебе хватит, чтобы из Либавы все нужное для флота морем вывезти? И что сейчас с кораблями и пароходами?

— В ночь эсминец «Ленин» уйдет — двенадцать узлов уверенно держать будет на переходе, до Ленинграда дойдет, а там на ремонт встанет. С ним пять транспортов уйдут, три возьмут на буксир подводные лодки, а вторая «эска» сама в конвое пойдет, она только погружаться не может. Сопровождать будет «Фугас» и с ним «морские охотники» и торпедные катера. Из Виндавы навстречу в полночь выйдет эсминец «Энгельс» со сторожевиками «Туча» и «Снег» — они обеспечат переход.

— Понятно, — мотнул головой Николаев, и спросил, потирая глаза. — А теперь насчет Виндавы. Там я как помню, береговые батареи имеются, да зенитные тоже. Ведь так?

— Так точно, три батареи по четыре 130 мм орудия, и две зенитных в самой Виндаве — по четыре 76 мм пушки.

— Сколько нужно времени для демонтажа всех береговых батарей силами личного состава? И для погрузки на транспорт, как орудий, так и приборов и всего прочего, включая боезапас.

— Я такого приказа отдать не имею права, как и контр-адмирал Трайнин в Риге. Только командующий флотом Трибуц вправе решать такие вопросы, и то по согласованию с наркомом адмиралом Кузнецовым.

— Понятное дело, что не можешь, а вот приказ командующего фронтом вы исполнять обязаны, — Николаев протянул листок Клевенскому — тот его внимательно прочитал, рука чуть дрожала.

— Так точно, товарищ член Военного Совета — такой приказ обязаны исполнить. Но мне нужен письменный приказ генерала Дедаева, с его и твоей подписью, и о нем я должен сообщить в Таллинн.

— Вот приказ — связной с Барты только прибыл. Николай Алексеевич подписал, и я тут тоже черканул, а тебе надлежит исполнять. Я все понимаю, Михаил Сергеевич — нас могут обвинить как в преждевременных мерах, так и в опоздании с принятием этих самых мер. Но скажи честно — эти три береговых батареи усилят Моонзунд? И за сколько времени их вывезти можно, счет уже на дни пошел, уже опаздываем?!

— Пять суток, никак не меньше, — после долгой паузы, взятой на размышление, отозвался моряк — лицо стало бледным.

— Значит, к 29-му числу управитесь, — теперь настала очередь задуматься дивизионному комиссару.

— Неужели так все плохо, Серафим Петрович?

— Гораздо хуже, чем я представлял в самом худшем варианте. Наши приграничные дивизии отступают — перевес в силах у врага двойной. И самое страшное — фронт прорван, и целая танковая группа вклинилась и разорвала фланги наших армий.

Николаев развел руки в сторону, так обычно делают, когда рвут тряпку. Затем мотнул головой, словно прогоняя кошмарное видение. Посмотрел на моряка угрюмо, с кривой улыбкой на губах.

— Либаву будем держать до конца, хотя военной целесообразности уже нет — в любом случае она будет потеряна, мы сможем только отстрочить ее потерю на несколько дней. Пойми — 67-я дивизия очень нужна у Риги, там нужно сконцентрировать как можно быстрее все наши боеспособные соединения. На старых двинских позициях есть шанс удержаться, небольшой, но все же имеется. Фронт от Риги до Двинска чуть больше двухсот верст протяженности, вдвое меньше чем был на границе. Да и река сама по себе преграда достаточно серьезная.

Серафим Петрович нахмурился, вспоминая разговор с командующим фронтов — Кузнецов сам все прекрасно понимал, и считал, что отступление до Двины неизбежно в сложившейся ситуации. А потому кроме собственных резервов в лице ненадежных эстонского и латышского корпусов и единственной 16-й дивизии, рассматривал 67-ю, что сейчас сражалась у Скуодиса. Посмотрев на Клевенского, пояснил:

— Дивизии Дедаева нужно отходить не позднее вечера 26-го числа, тогда успеет дойти форсированным маршем. А нам нужно драться здесь, чтобы приковать к Либаве как можно больше неприятельских сил. И держаться столько времени, сколько потребуется, чтобы увести как можно больше кораблей из гавани. И эвакуировать Виндаву — без потерь, забрав все подчистую, включая береговые батареи. Они пригодятся — война будет долгая, на полях сражаются миллионные армии. Да, нас застали неподготовленными — но на то война. Будем сражаться, а как иначе, тем более возможности для этого есть — сегодня ночью сами нанесем контрудар…

Грамзда

Командующий Приморской группой генерал-майор Дедаев

— Был бы сейчас 114-й полк — совсем иной разговор пошел. Однако и этого хватит, если все нормально пойдет!

Генерал Дедаев прислушивался к звукам артиллерийской стрельбы, что сейчас доносилась с левого фланга. Бой 56-го полка шел нешуточный, немцы бросили на него превосходящие силы, подошли к Маздаме, а от нее до КП 67-й дивизии меньше пяти километров…

Ожесточенный бой за приграничный с Латвией литовский городишко Скуодис продолжался целые сутки — с вечера прошлого дня немцы прощупывали позиции выдвинувшимся далеко вперед от Дарбеная авангардом, состоящим из разведывательного батальона, усиленного батареей ПТО и пехотной ротой. А с утра ввели в бой главные силы — на штурм городка пошли три пехотных батальона — целый полк. В это же время второй германский полк стал обходить фланг 67-й дивизии восточнее, по дороге, заняв местечко Аизвикьи, что стало отнюдь не неожиданным, но опасным. Теперь требовалось удержать Маздаме любой ценой, причем оборонял ее бывший стройбат, только в последние два дня перешедший в 3-й стрелковый батальон 56-го полка, который в прошлом году был лучшим в округе.

Дрались бывшие строители отчаянно — большинство из них отслужило раз кадровую службу, причем не с лопатой в руках, а с малиновыми петлицами пехоты на гимнастерках. Да и поддержка артиллерии была действенной — все же четыре полнокровных дивизиона в двух артполках, без малого полсотни орудий, причем дюжина 152 мм гаубицы, и еще два десятка 122 мм, которыми перевооружили дивизию — нового типа М-30, более дальнобойные орудия, чем прежние.

К вечеру противник от моста через Барту, по которому шла узкоколейка на одноименную станцию, перебросил третий полк, но в два батальона, оставив один для поддержки самокатчиков, которых 22 июня пограничники хорошо потрепали, причем дважды. Перед Ницей вообще немцев не было, только севернее Руцавы были группы пехоты силой примерно батальон — истребители дважды вылетали на штурмовку с Батского аэродрома. Разведку с воздуха летчики вели постоянно, хотя несли потери от снующих узконосых «мессеров» с черными крестами на крыльях.

Пехотный вражеский полк перешел через Барту — серьезной преградой эта речушка не могла быть по определению, и начал продвигаться на Калети и Озоли, тесня прикрывающий фланг 8-й батальон, бывший стройбат, предназначенный для вливания в 114-й полк. Немцы не просто охватывали правый фланг дивизии — назревало окружение 281-го стрелкового полка подполковника Есина, три батальона которого отчаянно дрались в Скуодисе, отстаивая каждый дом и переходя в контратаки.

В иной ситуации Николай Алексеевич отдал бы приказ отходить на Прекуле вдоль линии железной дороги, уничтожая станционные постройки, и взрывая мосты на дорогах. Но не сейчас, он был искренне рад, что враг бросил в сражение свои главные силы, погнавшись за победой, которая сейчас для него очень близка. Но она может обратиться в мираж в самое ближайшее время, в того пресловутого журавля в небе, выбранного вместо синицы в руках. Взять Озоли он просто не позволит — здесь в резерве саперный и стрелковый батальоны, «пришлые», а второй вообще бывший стройбат. Пусть менее надежные, чем кадровые батальоны дивизии, но воевать будут упорно, к тому же саперы уже дрались с немцами на границе, и отступили на север, в Латвию, в относительном порядке.

— Скоро начнут…

Николай Алексеевич взглянул на часы — время приближалось к полуночи, бой вроде бы должен затихать, но он продолжался. Начарт дивизии полковник Корнеев грамотно командовал — по его приказу 242-й гаубичный полк майора Сазонова и 94-й легкий артиллерийский полк майора Индиенкова могли обстреливать практически как центр, так и оба фланга, перенося совместный огонь на любое опасное направление. К тому же сейчас они не жалели снарядов — дело того стоило, да и расчеты дорвались до боя и сейчас артиллеристы, как говорится, «отводили душу».

Ослабив свой левый фланг чтобы усилить нажим на правый фланг 67-й дивизии, немцы допустили сильный просчет. Потому что под его командованием сейчас находилась не одна 67-я дивизия, а еще две стрелковые бригады, по номерам, согласно приказу комфронта генерал-полковника Кузнецова — 1-я и 2-я сводные. А «сводные» потому, что состояли из подразделений и частей двух дивизий — 10-й и 67-й, а также переформированных стройбатов, потерявших вместе с этим свои номера. А если посчитать и пограничников, то они вообще из другого наркомата.

Да и он сам обзавелся в Прекуле подразделениями НКВД для охраны тыла. Поставил под свое командование две роты — караульную и конвойную, и набрав в этот импровизированный батальон третьей ротой милиционеров в синих гимнастерках, отступивших не только от Кретинги или Плунге, но собранных чуть ли не по всему уезду.

И хотя он продолжает командовать собственной дивизией, но стал командующим Приморской группы войск, в которую входят все части Либавского гарнизона, включая моряков, а также Виндава.

Вообще за эти три горячих дня удалось значительно увеличить численность войск — всех отступавших просто вливали в ряды полков и батальонов. Несмотря на протесты, отбирали автотранспорт, как у военных, так и у гражданских, бегущих от войны. Последних переправляли на станцию Прекуле, и там садили на идущие в Ригу по «европейской» колее поезда из Либавы. Конечно, их обстреливали айзсарги, бомбили с воздуха немцы, но эшелоны пока доходили до столицы Латвии.

Так что обе бригады представляли усиленный артиллерией, пограничниками и саперамиобычный стрелковый полк, благо из риги доставили боеприпасы, а еще ранее была получена партия оружия с армейских складов, предназначавшаяся для укрепрайонов.

Переброшенная автотранспортом и по узкоколейке 2-я бригада, при поддержке двух батарей 152 мм гаубиц, пусть и неполных — всего пять орудий, и трех батарей 30-го легкого артполка, должна была навалиться с трех сторон на самокатный батальон противника. Причем Дедаев придал наступающим бойцам свою единственную подвижную часть — разведывательный батальон, усиленный ротой пехоты на грузовиках.

А 1-я бригада, для которой собрали машины по всему городу, должна была двинуться на юг как можно быстрее — немцы даже сильного заслона до Руцавы не держали, так что шанс нагрянуть внезапно имелся, и достаточно серьезный. Из Либавы отправили танковую роту из 8-ми пулеметных и одного пушечного «виккерсов» — их смогли снова поставить на ход, на заводе мастера умелые, все сделали за короткий срок. К «англичанам» добавили отремонтированный легкий танк Т-26 и три пушечных БА-10. Вполне серьезная сила, если ее правильно применить…

Руцава

Начальник 12-го пограничного отряда майор Якушев

— Бей гадов!

— Ура!

— Вперед!

В сумраке летней прибалтийской ночи гремели выстрелы, взрывались гранаты и мины. Везде закипел яростный бой, впрочем, весьма недолгий — внезапная ночная атака ошеломила немцев. В Руцаве не имелось серьезного вражеского гарнизона, кроме одной пехотной роты, да и та была набрана из солдат скорее ополченческого возраста, несущих охранную службу, по меткому русскому выражению, «спустя рукава», как теперь выяснилось.

Пограничники нагрянули на станцию Руцава совершенно неожиданно для немцев, пройдя по лесу, что полосой тянулся от Либавы до Паланги, знакомые по службе места, вдоль и поперек исхоженные нарядами 5-й комендатуры — раньше здесь дислоцировались три заставы, а еще две находились на полосе между Палангой и Швентойи.

Сейчас под командованием Яковлева находились и три заставы 1-й комендатуры 105-го погранотряда — доведенные до штатов комсомольцами, что влились добровольцами в Либаве. И пусть влившиеся пополнение не было так обучено, как пограничники 1-го года службы, но стрелять умели все, и были полны боевого задора. Так что яростное ночное нападение шести сотен бойцов и командиров в зеленых фуражках, поддержанное пулеметным и минометным огнем, вначале привело немцев в замешательство, а потом и в панику — солдаты вермахта начали сдаваться.

— Нихт шиссен!

— Капитулирен!

Призывы к пощаде были услышаны — пленные были нужны, и как можно больше, на этом настаивал дивизионный комиссар Николаев, ставший членом Военного Совета созданной из частей Либавского гарнизона Приморской группы войск.

— Выдели две заставы на сбор пленных, с остальными разбирайся с трофеями, тут много грузовиков — нужно перегнать их в Либаву! Там разберемся, что мы тут взяли и сколько. Собирайте оружие и боеприпасы, нам все в дело сгодится!

— Есть, товарищ майор, — капитан Рубенчук, комендант 5-го участка, быстро отошел, прорвав легкий утренний туман, донесся его голос:

— Лейтенант Запорожец — на тебе пленные! Собирай всех и гони в Ницу — да по дороге не растеряй!

— Есть, товарищ капитан, куда они денутся?!

— Все собирайте, оружие и боеприпасы особенно. Кто водит машины — познакомитесь с трофейной техникой, если что сажайте немцев за руль — а будут кочевряжиться, то тумаков выдайте. А если сопротивляться вздумают, расстреливайте для острастки. Другим неповадно будет!

Майор Якушев только пожал плечами — никто германцев не приглашал, сами на войну напросились, так что пусть пеняют на своего фюрера, раз такие дела пошли. Повернулся к капитану Спирину:

— Ты со своей комендатурой немцев преследуй и южнее позиции занимай, вышли вперед конные разъезды для разведки. Немцы от Швентойи солдат бросят, так что встретишь их как раньше — в засаду замани. И держишь как только можно, желательно дольше, сам видишь какие тут трофеи знатные приобрели. Взвод «сорокапяток» твой, как и минометчики — боеприпасы расходуй бережно, сам знаешь. Когда невмоготу станет, отступай!

— Понял, товарищ майор!

Комендант скрылся в сумерках, но уже наступал рассвет, и даже под кронами высоких балтийских сосен становилось светлее.

— Товарищ майор, там дело такое, вам лучше самому посмотреть, — из-за деревьев появился лейтенант Запорожец, самый боевитый среди всех начальников застав. Хотя пограничники и без того отличались храбростью и физической выносливостью — в войска шел специальный отбор, причем добровольцев служить на границе было множество. Именно они были героями многих фильмов и романов, и принимали участие во всех боевых конфликтах, что шли вдоль границ СССР все предвоенные годы. Можно вспомнить сражения с китайцами на КВЖД, схватки с басмачами в песках Туркестана, бои с японцами у озера Хасан, «польский поход» и «зимняя война» с финнами в лесных дебрях с сугробами — и это только главные дела. Общий перечень боев и стычек будет достаточно длинный — майор служил долго и знал многое, и этого вполне хватало чтобы представить картину.

— Расстреляли раненного замполитрука из саперного батальона, и двух интендантов с ним. Те, судя по внешности, из евреев. Землей только присыпали — латыш, что эту яму копал, рассказал.

Василий Иванович внимательно осмотрел почерневшие на летней жаре трупы — Запорожец ни в чем не ошибся. Смотреть на убитых немцами было тягостно, но на это должны будут взглянуть все пограничники — стойкости духа добавит, драться будут насмерть.

— Следствие немедленно проведи — кто отдавал приказ и кто расстреливал. Жестко опрашивай, выбей из них — кто командовал! В Либаву привезем и под трибунал пойдут — сами расстреливать не будем, таких вешать нужно! А наших похорони достойно, под ружейный салют — выяснить только имена надо. А после войны памятник здесь поставим…

Южнее Скуодаса

Командир 506-го полка 291-й пехотной дивизии вермахта полковник Гурран

— Русские опасный противник, я их помню по прошлой войне — держат позиции стойко, в наступлении решительны. Тем более сейчас, когда им хватает артиллерии, и они не испытывают недостатка снарядов, — командир 291-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Курт Херцог мрачно взглянул на командиров полков. Было видно, что «экселенц» пребывает в отнюдь не радужном настроении все эти первые дни войны.

— Можно отметить, господа, против нас действует очень квалифицированный генерал, управление хорошо обученными войсками налажено и действенно. Вспомните, как мы наступали на Дарбенай и Швентойи — наши батальоны буквально продирались через спешно возведенные заграждения и мины, засады с пулеметами и пушками. На пути не встретилось ни одного целого моста, пусть даже сельского, из досок. И мы постоянно вели бои с сильными арьергардами из мотопехоты с артиллерией, которых поддерживали бронетехникой и ударами штурмовой авиации. Да, не без огрехов, но взаимодействие между частями противника налаживается.

Не таким представлял себе начавшееся сражение у Скуодиса полковник Пауль Гурран, поначалу посчитавший, что большевики в очередной раз решили дать арьергардный бой и задержать уверенно двигающиеся вперед германские войска, что за двое суток проделали путь от границы в шестьдесят километров. Однако на Барте развернулись самые настоящие позиционные бои, какими он их помнил по прошлой войне, на которой сражался унтер-офицером, а лейтенантские погоны получил лишь после подписания Версальского мира, чудом оставшимся в кадрах сильно сокращенного торжествующими победителями рейхсвера.

Повезло, хотя стал майором только через семнадцать лет — продвижение вверх по карьерной лестнице в тот период у всех шло очень медленно. Зато в феврале этого года Гурран получил вожделенный чин оберста — полковника, командуя 506-м полком 291-й дивизии, эмблемой которой была лосинная голова с рогами. Полки были укомплектованы природными пруссаками, жителями Восточной Пруссии, храбрыми, решительными и выносливыми — прекрасный человеческий материал. За двое суток солдаты прошли по тридцать километров в день, и это с боями, под обстрелами большевицких засад и воздушными штурмовками красной авиации.

И сегодня сражались они доблестно — советская 67-я дивизия охвачена с флангов и ее судьба фактически предрешена. Или утром укрепившийся в Скуодисе ее полк будет окружен и уничтожен, либо с часа на час русские начнут отход на Прекольн или в Либау, где постараются продержаться еще какое-то время в старой приморской крепости. Но судьба их предопределена — у дивизии есть приданная тяжелая артиллерия, что разрушит возведенные у самого моря форты, как случалось не раз, как в прошлую, так и в эту войну, на западном фронте. Так произошло и на востоке — укрепрайоны прорваны как гнилая бумага, не устоит и крепость. Тяжелый снаряд всегда имеет преимущество перед камнем!

Дом, где шло совещание, содрогнулся от взрывов, что прогремели совсем рядом. Забегали солдаты, послышались крики истошные «алярм». А с севера накатывался гул бесперебойного огня русской артиллерии — казалось, что большевики усилили огонь насколько это возможно.

— Вам не кажется, господа, что снарядов у них с избытком, и на каждый наш выстрел, они отвечают двумя, а то и тремя, — совершенно спокойным голосом произнес генерал-лейтенант Херцог. — Да, для штаба я избрал место слишком близкое к фронту — да и не ожидал, что вражеская авиация будет действовать столь активно, причем в ночное время.

Никто генералу не отвечал, так как его слова были риторическими, и он обращал их к самому себе. Русские самолеты-бипланы атаковали днем и ночью группами по десять-двенадцать аэропланов. Юрких истребителей, что несли небольшие бомбы под крыльями. Ущерб от их атак был больше моральный, солдаты к ним привыкли, хотя постоянные пулеметные обстрелы деморализовали нестойких духом солдат. Их сбивали 20 мм зенитки и снующие по небу «мессершмитты», но эти «чайки» все лезли и лезли каждый раз, подобно воронам, питающимся падалью.

— Нет, это серьезная бомбардировка, — генерал усмехнулся — от близкого разрыва стенки дома затряслись, с потолка посыпалась известка. — Фугасные бомбы, весом в два центнера, не меньше…

Договорить командир дивизии Курт Херцог не успел — через раскрытое настежь окно внутрь дома ворвался клуб черного дыма, кто-то из офицеров пронзительно вскрикнул от полученного ранения, стало темно, воздуха не хватало, а потом сверху упала какая-то тяжесть. Полковник Пауль Гурран несколько секунд пытался скинуть со спины придавившую его балку, осознав, что от взрыва на них обрушился потолок. Но от невыносимой тяжести перед глазами все помутилось, и он потерял сознание…

Часть третья

ДРАТЬСЯ ДО КОНЦА

Глава 1

25–26 июня 1941 года

Прекуле

Член Военного Совета Приморской группы дивизионный комиссар Николаев

— Ты мне политдонесение только не порть, — усмехнулся Николаев. — Прекрасно все понимаю, но только победа все равно впечатляющая, потому что она первая. И в отличие от того блина в поговорке, вышла отнюдь не комом. Да, досталось тыловым частям, к тому же прикрепленным — но потрепана то сама дивизия, а все остальное неважно.

Бои за Скуодас окончились к полудню — полки германской 291-й дивизии отошли от города на 7-10 км южнее, и перешли к обороне. Отступили из города поспешно, но организованно, оставив на улицах городка всего с два десятка трупов своих солдат, да несколько забытых раненых, и еще троих пленными. Зато обходящий правый фланг советской 67-й дивизии 506-й германский полк отступил в беспорядке, немцы бросили примерно сорок убитых солдат, оставили с десяток раненых и контуженных — все они были взяты в плен. Однако потери на этом направлении были не столь большие, как показалось на первый взгляд — к полудню выяснили, что дивизия за сутки боевых действий лишилась убитыми почти полторы сотни красноармейцев, да более четырехсот раненных бойцов и командиров.

— Здесь, смею думать, немцы потеряли не меньше нашего, а то и больше — мы на один их выстрел давали два в ответ. Но дрались они упорно и умело, за реку отошли в полном порядке, на левом фланге отступили так, что Кожевников даже преследование организовать не смог толком. Хорошо воевали, нужно отдать им должное!

— Так и запишем, Николай Алексеевич, тем значимей наш успех. Думаю, нужно указать, что потери врага превышают семь сотен солдат убитыми и раненными, на поле боя оставлено шесть десятков трупов, да мы взяли в плен семнадцать солдат с офицером. А вот трофеи укажем в общем перечне, так будет намного внушительней. На Руцавском направлении ведь действительно нами одержана впечатляющая победа!

— Самокатчики разбиты, это верно, и отступили в беспорядке. Зато батальон 506-го полка смог все же отойти под напором бригады Горобца — хотя одну его роту мы начисто уничтожили, — Серафим Петрович был там ночью, видел все собственными глазами. Два немецких батальона попали под удар двух бригад и были буквально снесены, поспешно отступив к Скуодису, хотя это удалось не всем — больше двухсот трупов было оставлено на всем протяжении узкоколейной железной дороги и по обе стороны от нее. Да и взятых в плен раненных, контуженных, да просто очумевших в ночном бою солдат вермахта было столько же, многие легкораненые отступили вместе со своими камераден — умелые солдаты эти пруссаки, что и говорить.

Зато трофеи достались изрядные!

Один четырехколесный броневик, угловатый от скошенных броневых листов, который решили дотащить до Либавы, второй, как и бронетранспортер превратились в обгоревшее железо. Захватили также четыре исправных установки 20-ти мм зенитных автоматов, расчеты были перебиты минометным огнем — но остальные орудия немцы укатили на руках, а затем прицепили к небольшим автомашинам и вывезли. Вполне целыми досталось в руки торжествующих победителей одно орудие в 75 мм и два 37 мм ПТО, с десяток минометов — и что главное, с внушительным запасом боеприпасов на все это добро. Хватало и техники — собственным ходом угнали в Либаву два десятка грузовиков, дюжину мотоциклов, и разобрали более сотни оставленных велосипедов. Последние пошли связистам и в разведроты двух бригад, в которых решили сформировать по взводу самокатчиков.

Зато в Руцаве германским тыловым подразделениям досталось крепче всего — рота из 859-го охранного батальона была начисто истреблена пограничниками. Невооруженные подразделения из 127-го строительного батальона малой частью рассеяны по лесам и болотам, но большинство немцев сдались в плен, совершенно ошеломленные дерзкой ночной атакой. Достался в руки победителей полевой лазарет с медиками и раненными. Их всех вывезли в Либаву прибывшим на станцию по исправной узкоколейке поездом — так что замысел оставить ее в целости при отступлении полностью удался.

Захватили одну из транспортных колонн дивизии, что стало невероятным успехом и принесло грандиозные трофеи. Почти полсотни нагруженных боеприпасами и продовольствием грузовиков и несколько полугусеничных тягачей, на одном из которых была установлена 20-ти мм зенитная пушка, полдюжины легковушек — о такой награде не мыслилось до начала дерзкого контрнаступления. Часть немцев, что попробовала отстреливаться из карабинов, была перебита для острастки упорствующим, и этого хватило для вразумления. Остальные или разбежались по окрестностям, ловить их никто не стал, либо попали в плен.

— Что теперь будет — понятно. Противник сегодня придет в себя, а завтра попытается ударить по нашим бригадам, представляющим реальную угрозу не только левому флангу 291-й дивизии, но еще большую для перехвата его тыловых коммуникаций, особенно по линии Кретинга-Дарбенай-Скуодис. Так что перегруппируются и ударят полком, при поддержке артиллерии и приданных подвижных частей, — генерал Дедаев закурил папиросу, внимательно рассматривая карту. И показал кончиком карандаша предполагаемые направления вражеского контрудара.

— Вот этим и надо воспользоваться этой же ночью, иначе будет поздно, — СерафимПетрович посмотрел на генерала, тот был весь во внимании. И закончил решительно, понимая, что скажет сейчас крайне неприятные вещи для генерала, войска которого одержали пусть не победу, но сражались с успехом, перейдя в наступление.

— Этой ночью нужно начать отводить войска на линию железной дороги, сюда в Прекуле. У нас осталось всего три состава, они будут в ночь отправлены уйти на Ригу, пока эта железнодорожная ветка еще не перехвачена немцами. Но противник завтра днем на нее может выйти — 10-я дивизия отступает от Тельшая на север. Так что дивизию нужно отводить дальше, на станции Илмая и Дурбе — составы для нашей колеи еще есть, эшелоны могут добраться до Двины.

— Сколько их там — пять или шесть? А для дивизии и двух бригад потребуется еще не менее десятка, с учетом того, что часть бойцов можно посадить на автомашины. Да и как начать отвод войск в Ригу после победного боя, и без приказа комфронта?!

— Приказ будет не сегодня-завтра, никак не позднее. Наш левый фланг давно «висит» в воздухе, отрыв до 8-й армии почти сотня верст и он нарастает. Если мы останемся на месте, то немцы завтра к вечеру, в лучшем для нас случае, послезавтра перережут пути отхода. И это все, конец — навалятся со всех сторон, подведут резервы.

— Будем обороняться в Либаве…

— Ты веришь тому, что мы там сможем удержаться больше трех-пяти дней, Николай Алексеевич, — мрачно усмехнулся Николаев. — Глубина обороны не превышает трех километров, держать противника на отдалении можно только береговыми батареями, но запас снарядов к ним ограничен, хотя принимаются меры для его пополнения. А дальше будет безнаказанное избиение гарнизона осадной артиллерией и авиацией. Ничего хорошего нас там не ждет, только напрасно погибнут хорошие войска, что могут с успехом сражаться в поле. Крепость для них просто станет смертельной ловушкой, капканом — и без всякой пользы положим все наши части.

— Да понимаю это, Серафим Петрович, но отходить с позиций не хочется, если есть возможность еще раз потрепать германца!

— Еще повоюешь, Николай Алексеевич! Фронт пройдет по Двине, на старых позициях. Немцы в ту войну еле Ригу взяли, «корниловщину» помнишь? Народа на их восстановление согнали, только нужны резервы. А здесь неполная дивизия и две бригады, в Виндаве еще усиленный полк, что уже туда отправляется по железной дороге и транспортами. Там вся наша Приморская группа нужна — потому нельзя терять времени.

Николаев усмехнулся, закурил папиросу, бросил спичку на тарелку. И наклонился над столом — слова прозвучали тихо, но веско:

— Есть суровая военная целесообразность, она диктует нам решение. А приказ, поверь, как всегда запоздает…

Рига

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов

— Вчера 21-й механизированный корпус выступил из Идрицы и начал выдвижение своих частей на Екабпилс. В связи с крайней нехваткой бронетехники, гаубичной артиллерии, автомашин и стрелкового вооружения, в каждой танковой дивизии сформирована боевая подвижная группа. Она состоит из одного танкового полка в два неполных батальона, усиленного мотострелкового батальона, выделенного из полка, разведбата и дивизионных частей в урезанном, за неимением грузовиков, составе. Из 185-й мотодивизии выделена моторизованная группа из одного полнокровного мотострелкового полка, обеспеченного всем положенным по штату, за исключением винтовок и пулеметов — их хватило едва на три четверти бойцов, тыловые и ремонтные службы совсем без оружия. В мотоциклетном полку большая нехватка техники, на две роты лишь набралось. В мехкорпусе большая часть людей ничем не вооружена — 17 тысяч бойцов.

Начальник управления БТМВ фронта полковник Полубояров говорил уверенно, на землистом от усталости лице выделялись чуть прищуренные глаза. Однако претензий к нему не имелось — делает все, что в его силах. Да и опытен как военный — воевал на Халхин-Голе, награжден орденом Красной Звезды и монгольским Красного Знамени, медаль «ХХ лет РККА» на кителе тоже о многом говорит.

— Как с танками и артиллерией?

— Плохо, товарищ командующий. 23 июня из ВАММ прибыло 105 БТ и 2 Т-34 — экипажи опытные, с полигона. Да в самом мехкорпусе имелось 35 БТ и 16 плавающих танков, а также 88 БА-10 и БА-20. Артиллерии было девять гаубиц — две 152 мм и семь 122 мм, восемь 76 мм зениток. Однако 24 июня поступило 112 дивизионных и полковых 76 мм пушек и «сорокапятки». Все мотострелковые полки удалось вооружить практически по штату, а 695-й артполк 185-й мотодивизии укомплектован двумя полными дивизионами Ф-22 УСВ. Сейчас мобилизуют конный состав с повозками. И пытаются найти автотранспорт, где только возможно — на МТС, у колхозов или забрать в городе. Но его совсем мало…

— Доукомплектовать 185-ю дивизию как стрелковую, с одним артполком, но уже легким на конной тяге. Обычная пехота нужна, а тут три полка простаивают без дела. Винтовки с пулеметами выдать с двинских складов, как и боеприпасы, их пока хватает в мобзапасе. Пусть дивизия немедленно начинает выдвигаться на фронт, — последнее указание было адресовано начальнику штаба фронта генерал-лейтенанту Кленову — тот тотчас написал несколько строчек в развернутом блокноте.

— Мехкорпуса вчера вечером вышли из боя и отходят — 12-й на Ригу, а 3-й на Двинск или Краславу. Для действий в арьергарде из каждого танкового полка выделено одна рота БТ или Т-26 в распоряжении командиров стрелковых дивизий. Части понесли большие потери в боях, особенно 2-я и 5-я танковые дивизии корпуса генерала Куркина.

— Пехота тоже сильно потрепана, — буркнул Кузнецов, прекрасно понимая затаенную скорбь Полубоярова — участь всех этих танковых рот предопределена. Они просто сгинут в арьергардных боях, прикрывая отступление. Но иного варианта действий не остается — нужно выводить войска из сражения как можно быстрее, и успеть занять позиции по Двине до подхода германских пехотных дивизий.

Позавчера — Кузнецов посмотрел на сереющее небо — да уже позавчера, он принял это решение, которое далось ему с трудом, фактически проигнорировав указания Генштаба о нанесении контрударов по 3-й танковой группе немцев, что разорвала связь с Западным фронтом генерала армии Павлова, ударив прямо по неприкрытому стыку. Резервов просто не имелось, за исключением 29-го стрелкового корпуса. Но 184-я дивизия восстала, мятежники перебили комсостав и напали на отходящие части 5-й танковой дивизии, понесшие большие потери 22 июня под Алитусом. Тем удалось отбиться, и командир дивизии полковник Федоров принял решение отходить на восток. И вот тут просто чудом удалось восстановить связь.

Генерал-полковник Кузнецов отдал тогда категорический приказ — танкистам отступать вместе с «литовцами» на Двинск как можно поспешнее. А вчера, с началом ночи, автотранспортная колонна штаба фронта начала отход обратно к Риге, в Паневежисе оставаться было опасно, возникла угроза захвата города. Немецкие танки с мотопехотой двигались просто стремительно, проломив фронт 11-го корпуса 8-й армии, а спешно переброшенные резервы сдержать продвижение врага не смогли.

И теперь командующий понимал, что поступил правильно, приняв такое решение. От 29-го стрелкового корпуса, который еще не принимал никакого участия в боях, осталось всего восемь тысяч бойцов и командиров. Из них две тысячи литовцев (а имелось 16 тысяч), что сохранили верность присяге — все в 179-й дивизии, в которой потеряна меньше половины от девятитысячного состава. Чуть больше двух тысяч отступило от корпусных частей и меньше полутора тысяч бойцов и командиров из злосчастной 18–й дивизии добрело до Западной Двины.

Вместе с корпусом к Двинску выходило Виленское пехотное училище и потрепанная 5-я танковая дивизия — около пяти с половиной тысяч личного состава и четыре десятка танков, включая несколько новых Т-34, которых было до начала боевых действий полсотни. И что самое скверное — танки и мотопехота врага вечером захватили Утену. До Двинска остался один бросок, и сегодня вечером, а то и к полудню, немцы прорвутся к двинским мостам, имеющих стратегическое значение Враг может их захватить, и тогда дорога на Псков, а потом и на Ленинград будет для него открыта. Меры, конечно, приняты, но на войне всякое может случиться.

— Из мехкорпусов изъять весь автотранспорт мотодивизий, превратив в стрелковые. Оставим только один из полков корпуса моторизованным, как в 21-м МК. Выхода просто нет — очень нужны грузовики. Как и гаубичная артиллерия — придадим только один артполк, сведя туда 122 мм гаубицы, второй со 152 мм артиллерией пока вывести в резерв.

— Так точно, товарищ командующий — тягачей «Ворошиловец» у нас почти нет, а гаубицы М-10 слишком тяжелы, и трактора их тянут со скоростью пешехода, — Полубояров кивнул головой. Кузнецов знал, что с фронта на это постоянно указывали в донесениях.

— Вот и выполняйте приказ, полковник. Получим три мехкорпуса силой в прежнюю мотодивизию каждый, будет, чем поддержать пехоту. И еще три стрелковых дивизии. Реорганизацию проводить немедленно, времени у нас практически не осталось. Опаздывать категорически нельзя!

Оставшись вдвоем с начальником штаба, командующий посмотрел на начальника штаба:

— Нам нужны резервы — оборона южных укреплений у Риги, что сейчас восстанавливаются, потребует трех полнокровных дивизий. У нас только 16-я, первые батальоны доставлены из Пярну флотом. Вся дивизия будет только послезавтра — 28-го, но сорок верст растянутого фронта. С переброской 22-го корпуса не успеваем — только к началу июля.

— Нужно немедленно отводить Приморскую группу. Либаву надо оставить, укрепления взорвать. Оборонять город нет смысла…

Либава

Член Военного Совета Приморской группы дивизионный комиссар Николаев

— Ты прямо в воду смотришь, как та цыганка со своим гаданием. Теперь приказ получен, а я успел за ночь и утро отвести войска на семьдесят километров, благо автотранспорт имеется в достатке.

— Гадалка с меня та еще, — усмехнулся Николаев. — Просто ситуация такая, что отвод твоей дивизии и бригад от занятых рубежей, включая город, принесет намного больше пользы, чем бесцельная оборона, которая приведет к неизбежной гибели двадцатитысячную группировку. Везде должен быть здравый смысл, и к счастью, он возобладал.

— Ты успеешь к следующему утру уничтожить укрепления? Эвакуация населения ведь проведена, вчера, как мне доложили, и можно уже начать выводить гарнизон укрепрайона и моряков…

— Не стоит этого делать. Причем категорически. За Либаву нам нужно драться до конца, до последнего снаряда!

— Но почему?! Ведь есть приказ командующего фронтом! Да и ты сам говорил не раз, что оборона города бесцельна и бесполезна!

Генерал Дедаев явно был ошеломлен его ответом и не скрывал искреннего недоумения. Серафим Петрович усмехнулся еще один раз, пожал плечами, и после того как закурил папиросу, объяснил:

— Оборона бесцельна и бесполезна, если будет вестись главными силами — 67-й дивизией и двумя сводными бригадами. Кроме истребления гарнизона она ничего другого в своем конечном итоге не даст. Еще раз повторю — укрепрайон узок, и не имеет достаточной глубины. Но если оставить собственно гарнизон 41-го УРа и моряков, то эффективная оборона будет вестись ровно три дня. А дальше все…

— Сколько там гарнизона у тебя останется? Вместе с моряками и пограничниками хорошо будет, если четыре тысячи наберется. А против них воевать будет целая дивизия с частями усиления — в порошок разотрет походя. Смерть тут вас всех ждет скорая — за сутки немцы восточный сектор проломят и в город ворвутся.

— Пупок у них развяжется, и пятикратный перевес в нашем случае не поможет. На каждый ствол береговой батареи, а их восемь, по полторы тысячи снарядов, с учетом привезенных из Риги. И еще штук по сто-двести доставят из Виндавы завтра по узкоколейке. Стреляют на 25 километров — в зоне поражения вся округа, квадраты заранее пристреляны. И еще одиннадцать гаубиц имеется, а семь из них в шесть дюймов. И на каждую полтысячи снарядов. Дивизион старых трехдюймовок уже идет приятным дополнением, там на ствол по четыре сотни снарядов приходится. Как и наши зенитки — их вообще можно не учитывать, у них задачи другие. Так что есть надежда, что если из десяти выпущенных снарядов один немец будет убит или ранен, то их атакующий порыв живо охладится.

— Хорошо, три-четыре дня ты германца будешь держать огневым валом, а что дальше делать будешь, когда снаряды закончатся?! Ведь помирать придется, если морем вас не вывезут.

— Надеюсь на это, чего скрывать. А потому если численность гарнизона незначительная, несколько тысяч, то за пару часов можно всех отвести от позиций, и загрузить на суда. Пароходов оставили в гавани семь штук, не считая всяких мелких — буксиров, лихтеров, рыболовецких судов. Есть несколько десятков моторных катеров. И не забывай — у Клевенского в подчинении дивизион «морских охотников» и отряд торпедных катеров — они и вывезут отряды прикрытия. Так что шансы убраться отсюда вовремя у нас есть, и отнюдь не малые. К тому же флот обязательно отправит эсминцы и сторожевики в прикрытие — «Ленин» ведь спокойно дошел с подводными лодками.

— А если командующий фронтом будет настаивать на своем приказе?! Как ты ему все обоснуешь?!

— Я ведь так и остаюсь пока комендантом 41-го укрепрайона, и обязан прикрывать базу и корабли. Клевенский из Таллинна приказа на эвакуацию пока не получал. К тому же сегодня нужно подводные лодки «Ронис» и «Спидола» на буксирах увести, да М-83 — она из боевого патрулирования неисправная вернулась. Из Виндавы все нужно вывезти, включая три береговые батареи, а это несколько дней на демонтаж и погрузку. Ночью ледокол «Силач» уйдет, с ним несколько транспортов и субмарины. Потому что завтра немцы начнут серьезно бомбить гавань, а зенитной артиллерии уже не будет — дивизионы сегодня в ночь убудут из города, оставив по одной батарее. Загрузить пушки на транспорты в последний момент вряд ли удастся, так зачем напрасно терять матчасть?!

Серафим Петрович потушил папиросу в пепельнице, отпил из стакана уже остывшего чая — поморщился.

— Главное заключается в том, что целая германская дивизия, причем усиленного состава, пойдет не на Ригу, а на Либаву. Задержится здесь на несколько дней, понесет потери, а потом будет снова направлена на столицу Латвии. Выигрыш составит десять дней, а то и две недели. Полмесяца при нынешних обстоятельствах это очень большой срок — 25 тысяч немцев будут оторваны из активной борьбы за двинский рубеж.

— Тут ты прав, Серафим Петрович.

— А насчет того, что гарнизон не выдержит штурма, это отнюдь не факт. Курсантского батальона уже нет, они ведь пулеметчики и аотиллеристы, грех их в качестве пехоты использовать, тем более с Риги «максимки» привезли. Так что у нас теперь два пульбата, а к ним батальоны морской пехоты, саперы и стройбат, что стрелковым уже стал. Комендатура пограничников, рота НКВД с милицией, да пять рот вооруженных рабочих. И мины учитывай, и не простые, а морские, счет тола на центнеры идет — все в ход пошло. Саперы с флотскими минерами сплелись — фантазия так и бьет. Я, даром что инженер, о таких штуках сном-духом не ведал. Даже в Ригу донесение на катере отправили — придумали, как захваченные мосты уничтожать, да наведенные неприятелем понтоны на реке подрывать.

— Хм, а почему катером?

— Радиограмму ведь перехватить можно, а любую шифровку «взломать» — было бы время и умельцы, а немцев не стоит недооценивать — боком уже нам это выходит. В Либаве даже партизаны есть, что севернее, что на юге — несколько отрядов и групп, комсомольцы — у них вожак Имантс Судмалис дерзкий парень, и быстро решения принимает, даром что латыш.

— Тогда шансы есть — два десятка орудийных стволов серьезного калибра и полторы сотни станковых пулеметов, с кого угодно задор выбьют. Не каждая дивизия столько имеет, — Дедаев покрутил головой. — А что с летчиками будет?

— С Батского аэродрома перебазируются на Малый в городе, и на «Южный». На последнем капониры соорудили, кочки срыли и ямки засыпали — людей ведь много работало.

— Оприходовали, значит, площадку.

— Так ее еще два года тому назад разровняли, аэродром хотели сделать. Да рукой махнули, а нам все пригодится, тем более два лучше одного. На крайний случай в Виндаву последние «чайки» улетят — у нас их ровно полтора десятка истребителей осталось, да дюжина в ремонте. Два Р-5 к ним, У-2, четыре «гладиатора» и «бульдог». На последнем наш лучший латыш на разведку постоянно летает, вот и сейчас сел. От Тельшая на северо-запад колонны идут, пыль столбом в воздухе стоит. Численностью в батальон каждая, думает, что подкрепление на Скуодис.

— Вчерашний контрудар свою роль сыграл — хоть полк лишний на себя оттянули. И то хлеб!

— Ты войска уводи быстрее, время дорого.

— Уже уходим, торопимся. Заслоны оставил с автотранспортом, два батальона с артиллерией, да разведбат. Одну бригаду вперед автотранспортом выброшу, вторую железной дорогой перевозим, а моя дивизия ногами путь измерять станет, и лишь изредка в кузовах грузовиков. До Салдуса шестьдесят километров, а от него до Риги вдвое больше. Дня за два дойдем, бензина запас подготовлен — флот расщедрился.

— Поспешай, Николай Алексеевич, даст бог — в Риге увидимся…

Двинск

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн

Такого подлого удара от судьбы генерал Манштейн никак не ожидал. Немного опоздали в своем стремительном броске германские танки. Всего несколько часов, на долгом пути от границы до Двинска в триста километров. А может даже минуты, но и они сыграли свою зловещую роль. А ведь его корпус немного опоздал, вместо утра нагрянул ближе к вечеру — преодолев за сто десять часов огромное расстояние, на которое в прошлой войне германской армии потребовалось два месяца.

Всего-то на каких-то жалких двенадцать часов, но русским этого хватило. Мостов через Западную Двину не существовало — ни шоссейного, ни железнодорожного. Только обломками громадных «зубов», едва торчащих из речной воды, высились изуродованные остатки мостовых опор — большевики взрывчатки не пожалели. Да виднелись опрокинутые в реку мостовые фермы — конструкции буквально изогнуло.

— А где диверсанты из «Бранденбурга» — им ведь раньше удавалось проводить захваты мостов целыми, хотя разрушенных было, а это следует признать, гораздо больше.

— Обе группы погибли, герр генерал, — вытянулся перед ним офицер в небольшом чине гауптмана, то есть капитана, прикомандированный к штабу корпуса от Абвера, для координации действий диверсионных групп.

— Как это случилось?

— Большевики многому научились за эти дни, и предприняли чрезвычайные меры, как по охране мостов, так и делают дублированную систему их подрыва. Они извлекли должные выводы.

— Это плохо, теперь может и не быть столь стремительных прорывов…

Генерал Эрих фон Манштейн задумался — ситуация нравилась ему все меньше и меньше. Опытный офицер Генерального штаба прекрасно знал, что любая наступательная операция питается в глубину до определенного предела — таковым считали триста, максимум пятьсот километров. А там настоятельно требуется оперативная пауза — войска необходимо насытить всем необходимым от горючего, запчастей до продовольствия, подвести боеприпасы с маршевым пополнением, а обратно в тыл направить раненых солдат и офицеров, увезти всю поврежденную технику, которую невозможно исправить в полевых мастерских.

Такое одними грузовиками сделать непросто. Вернее, можно, но тогда затраты станут неимоверно дорогими. Автотранспорт быстро изнашивается, ему нужен дорогостоящий ремонт, и главное — прожорливые двигатели жрут массу дорогостоящего бензина. Нефти в рейхе добывается ничтожное количество, она поступает из Румынии, и совсем немного из Венгрии. Однако поставок не хватает, потому в германии не от хорошей жизни задолго до начала войны наладили производство синтетического топлива из угля. По качеству продукт выходил значительно хуже, чем из нефти, а стоил в три раза дороже. И его было не так уж и много, гораздо меньше, чем доставляемой из румынских скважин нефти. А чтобы доставить тысячу литров бензина на фронт, до которого тысяча километров, нужно потратить на этот вояж одну тонну горючего — а это всего чуть больше заправки одного танка.

Нет, в экстренной ситуации быстро меняющейся обстановки на театре военных действий такое допустимо, приносит эффект, так что даже старенькими «тетушками» Ю-52 можно по воздуху доставлять горючее, но только самое короткое время. На дальние расстояния, от самых границ Восточной Пруссии, такие перевозки уже нерентабельны из-за растраты ценных ресурсов. К фронту перевозки должны осуществляться исключительно железнодорожным транспортом — в вагоне или на платформе можно перевезти до сорока пяти тонн, а в грузовике две, максимум три. К тому же паровозы употребляют исключительно дешевое топливо — уголь, которого в германских шахтах добывается больше, чем в Англии и России вместе взятых.

Но как все доставить к линии фронта, если большевики варварски уничтожают всю железнодорожную инфраструктуру, от мостов до водокачек?! Для спешного восстановления потребуется несколько недель самого энергичного труда, если не пара месяцев!

Запасы в корпусных и дивизионных автоколоннах заканчиваются, нужно их восполнять. Так что придется, воленс-ноленс, сделать паузы и подтянуть тылы. А заодно дождаться прибытия мотодивизии СС «Мертвая голова» — третьего соединения его 56-го корпуса. Так что дней пять-семь уйдет, но кто сказал, что это время нужно терять?!

Нет, никоим образом. Мостов нет, но есть понтонные парки — навести понтонный мост через такую узкую реку как Западная Двина не проблема, это не полноводный Днепр, который потребует привлечения всех сил группы армии. А тут хватит и корпусных частей с участием, понятное дело, и дивизий. Форсировать реку десантными подразделениями пехоты под прикрытием стянутой к участку форсирования артиллерии и нанесением бомбардировок с воздуха. Это сломит волю к сопротивлению, и противник будет быстро вытеснен с занимаемого плацдарма. Далее создаются по периметру крепкие оборонительные позиции, причем крайне желательно, чтобы будущая переправа не находилась под воздействием вражеской артиллерии, а потому границы захваченного плацдарма нужно всячески раздвигать.

Затем за сутки саперы наводят переправу и за несколько суток на противоположный берег реки перебрасываются уже не батальоны — дивизии. А после накопления достаточных сил, плацдарм «вскрывается». Во вражеской оборонительной линии, словно гигантский нарыв лопается. И все — цель достигнута и его корпус рвет дальше на северо-восток, оставляя за спиной понтонный мост, по которому спокойно идет доставка необходимых грузов. Дойти можно до реки Великой, а там, на пути города Остров и Псков, прикрытые бетонными дотами «линии Сталина» — до них весной 1918 года дошли германские войска, но сейчас это можно делать гораздо быстрее — танки и авиация изменили характер войны, породив блицкриг.

Занятый собственными мыслями, Манштейн в тоже время выслушивал весьма занимательный рассказ капитана из военной разведки. А он был весьма познавательным — противник действительно научился многому и действовал крайне решительно.

— Группа обер-лейтенанта Кнаака подошли к железнодорожному мосту под видом отступающих русских солдат, миновав оцепление — проверка документов велась обычными пехотинцами небрежно. Это внушало надежду на успех предприятия — тем более сам Кнаак был ранен во время проведения подобной операции под Кедайняем, и окровавленные повязки на нем выглядели уместно. Зато у самого входа на мост стояло настоящее оцепление из целой роты солдат с петлицами советской авиации. И что самое скверное — на отдалении были пулеметные танкетки и броневики. От мысли захватить мост, обер-лейтенант, видимо, решил отказаться и попытался направить своих «бранденбуржцев» южнее, пройти к шоссейному мосту по берегу.

— Вполне разумно — нападение в такой обстановке безумное предприятие — наших солдат просто бы перебили!

— Так и произошло, герр генерал. К ним немедленно отправились несколько русских, видимо, что-то заподозрив — то были парашютисты, потребовавшие сдать оружие. Наши сразу начали стрелять, но были расстреляны из башенных пулеметов. Возможно, кто-то из них был взят в плен раненым — по крайней мере, двое точно.

— Жаль, — пробормотал Манштейн, хотя на самом деле не испытывал искреннего сочувствия — идет кровопролитная война, а на ней не до сантиментов. А потери всегда будут.

— Вторая группа фельдфебеля Хартманна пошла по шоссейному мосту сразу, надеясь, что в потоке отступающих русских солдат ей удастся благополучно добраться. Однако на другом берегу русские десантники устроили что-то вроде фильтрации, где проводили сортировку с проверкой документов вместе с парашютистами сотрудники «гепэу». И оттуда целыми подразделениями отправляли на сборные пункты для пополнения разных частей, что отступили к Двинску от границы. И там тоже разоружали все подразделения, которые по своей численности представляли взвод и меньше по составу. Часть наших солдат, что попытались сопротивляться, перебили, остальных взяли в плен — они сложили оружие.

— Им не оставалось ничего другого, — Манштейн пожал плечами — он не осуждал диверсантов за сдачу в плен. Начинать бой в таких условиях безумие — гибель группы обер-лейтенанта Кнаака тому подтверждение. Дальше слушать рассказ было бессмысленно — и так все понятно.

После ликвидации сразу двух диверсионных групп большевики усилили бдительность многократно, и встретили немецкие танки собранно, тем более возведя импровизированный тет де пон — предмостное укрепление. Времени им вполне хватило, чтобы своих солдат перебросить на противоположный берег, и взорвать за ними мост. Оставшиеся парашютисты ушли севернее или южнее по берегу, а там переправились на заранее припасенных лодках, которых на южной стороне Двины попросту не осталось. А плавающие танки и сами могут пересечь реку, они для этого и созданы.

Что ж — ничего страшного не случилось, нельзя надеяться на бесконечное везение — милость Фортуны переменчива. Теперь остается выбрать пригодный участок для создания плацдарма, и война продолжится…

Глава 2

27–28 июня 1941 года

Рига

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов

— УНС от границы отведены на двинский рубеж. Стройучасткам поставлены задачи, нарезаны дивизионные полосы обороны. Все отступающие строители и части укрепрайонов в настоящий момент переформировывают в стрелковые и пулеметные батальоны, и направляют на восстановление старых позиций, что были в ту войну с германцами. Командный состав направлен из Рижского пехотного училища — курсанты старшего курса получили звания лейтенантов, младшего, что уже год отучились, сержантов. Будет приказ — станут младшими лейтенантами после боев.

Командующий потер лоб ладонью — он невыносимо устал за эти дни. КП фронта позавчера вечером, тридцать часов тому назад, было покинуто — немцы вышли на подступы к Паневежису, пришлось экстренно уезжать. Автотранспортным колоннам досталось от бомбежек и нападений местных повстанцев, но взятый в охрану батальон 10-й воздушно-десантной бригады рассеял отряд айзсаргов. Сама же бригада была отправлена на спешно собранных автомашинах в Двинск, и судя по всему, успела вовремя.

— На возведении позиций работает местное население — примерно тридцать тысяч человек трудятся от Риги до Двинска, собранные по мобилизации ЦК компартии Латвии. Часть из людей будет призвана, как только оборону займут отводимые стрелковые дивизии. Необходимо задержать противника на реке, желательно на несколько недель.

— Все зависит от состояния дивизий, товарищ командующий, — негромко произнес генерал Дедаев. — Но в любом случае попытаться нужно, благо наличие старых укреплений позволяет на это надеяться. Как я прикинул — от Бабитского озера до Двинска примерно 240 км. Нужно еще три дня, чтобы завершить работы, если они начаты вчера.

— Позавчера, Николай Алексеевич — первые приказы я отдал в ночь на 25-е число, после разговора с дивизионным комиссаром Николаевым еще в Паневежисе. К полудню 25-го в Риге были уже собраны три батальона Рабочей гвардии, еще один в Двинске, и начато формирование сразу двадцати добровольческих рот по всем уездам. К настоящему часу все они собраны, уже получили оружие бывшей латвийской армии, обмундирование также, с нашими знаками различия. Вот смотрите, что получается, — Кузнецов склонился над картой, взяв в руки карандаш.

— От Икскюля до Кокнесе около 70-ти километров, этот участок отведен вашему соседу слева — 8-й армии генерала Собенникова. У него четыре стрелковых дивизии 10-го и 11-го корпусов в первой линии, одна во второй — 48-я, сильно потрепанная на границе. В резерве 12-й мехкорпус — он уже за Двиной, приводит себя в порядок. Танковые дивизии всех наших мехкорпусов из-за больших потерь переформированы в бригады. Часть танковых полков сведена в батальоны. Корпусу генерала Шестопалова из двух бригад также оставлен 28-й мотострелковый полк для усиления. Он фактически не понес потерь, практически не участвовал в боях. 202- я моторизованная будет находиться в твоем резерве, переведена в обычную стрелковую дивизию — автотранспорт изъят для нужд фронта, дополнена потрепанным полком пехоты из 23-й танковой дивизии твоего знакомца по Либаве полковника Орленко. Будем искать для нее пополнение.

— В моем резерве?!

— Твоя Приморская группа войдет в полном составе в 65-й стрелковый корпус, который ты и возглавишь — вот приказ. Генерал-майор Комиссаров назначен твоим заместителем — растерялся, у меня нет на него надежды, не потянет он, — Федор Исидорович протянул генералу давно напечатанный приказ. Он сам не ожидал столь скорого прибытия войск защищавших Либаву, слишком далеко это направление от Риги. Однако авангард 67-й стрелковой дивизии прибыл на южные подступы к столице Латвии с похвальной поспешностью, на грузовиках и поездах, которые после разгрузки были немедленно отправлены обратно к Салдусу. Переброска частей шла «перекатами», что позволяло надеяться, что вечером она будет закончена.

Сидящий напротив него Дедаев взял листок, медленно прочел его, и внимательно посмотрел на командующего фронта.

— В корпусе только управление с приданными частями. Один полк 16-й дивизии прибыл вчера и отправлен на позиции. С утра на транспортах и кораблях Балтфлота перевезены стрелковый и дивизион гаубичного полка из Пярну, завтра будет еще один полк с артиллерией из Гапсаля и Таллинна. Дивизия из резерва, полнокровная — займет фронт от Икскюля до Олая, исключая последний. Твой 114-й полк уже в Олае — перевезен эшелонами от Виндавы — правда, перенес бомбежку.

— Я уже встретился по пути с полковником Муравьевым — потери от бомбардировки незначительные, терпимые, скажу так. Нам больше досталось — почти две сотни красноармейцев выбили.

— Ничего не поделаешь, противник захватил господство в воздухе, а наша авиация по вине руководства какое-то время была дезорганизована перебазированием с прифронтовых аэродромов. Но генерал Ионов уже навел порядок. К сожалению, поздновато — немецкий моторизованный корпус вышел к Двинску — хорошо, что мосты успели взорвать.

— Нужно как можно быстрее отводить армии за Двину, иначе может произойти худое…

— Второй день отходят. Мехкорпуса уже за рекой, как и 29-й корпус — там 179-я дивизия вполне боеспособна. В Двинске управление 11-й армией, к Краславе подошла 112-я стрелковая дивизия из армии Ершакова, которая занимает Полоцкий укрепрайон на старой границе. Теперь левый фланг фронта прикрыт, и быстрого прорыва врага там не случится. Армия свежая, перебрасывается с внутренних округов еще с десятых чисел.

— А в центре что, товарищ командующий?

— От Кокнесе по Ливаны позиции 27-й армии Берзарина — там уже 24-й корпус — обе «латышские» дивизии пополнены до штатов мобилизованными местными коммунистами и комсомольцами — так что будут драться. От Идрицы подошел 21-й мехкорпус Лелюшенко силой в моторизованную дивизию, дней через пять прибудут две «эстонские» дивизии 22-го корпуса — сейчас их тоже спешно пополняют надежными кадрами. Перебрасываем 185-я дивизию, выведенную из состава 21-го мехкорпуса. В ней совершенно отсутствует как автотранспорт, так и винтовки с пулеметами. Так что пополним с окружных складов мобзапаса, как сможем — в обороне обычная пехота нужна, а не моторизованная.

— А сам мехкорпус в каком состоянии?

— Полторы сотни танков — Лелюшенко свои дивизии в бригады свел по собственному решению с первого дня войны. Да для усиления один полк мотопехоты — всего десять тысяч личного состава — обычная моторизованная дивизия. Для трех других, оставшихся на месте, стрелковых полков повозки с лошадьми по всей округе собирают. К тому же они без оружия — таких на корпус 17 тысяч человек набралось.

Кузнецов мог только вздохнуть — целая дивизия в резерве стоит, но без винтовок, пулеметов и автотранспорта. Так что ее прибытия раньше первого дня июля не стоит.

— Завтра твои 16-я и 67-я дивизии рубеж должны занять — так что поспешай, Николай Алексеевич. В резерве у тебя 202-я дивизия, потрепанная сильно. Хотел в полки влить по батальону Рабочей гвардии, но они мосты охраняют — в Риге нездоровые настроения, возможно выступление айзсаргов. Так что и части НКВД тебе помочь не смогут, их свели в дивизию. И то она только по названию — два полка, оперативный и по охране железных дорог, да конвойный батальон. Не больше трех тысяч личного состава, с танковой ротой, есть броневики, батарея «полковушек».

— Со мною 12-й погранотряд, пополнен до двух тысяч за счет мобилизованных комсомольцев и активистов, и сводный батальон НКВД и милиции. От них пользы будет больше, чем от рабочих — тем в дивизии воевать сподручнее. Да и порядок в городе пограничники наведут быстро и охрана у мостов куда надежнее станет.

— Учти, твой корпус отдельный, подчинен штабу фронта напрямую. Три стрелковых дивизии, две полнокровных, возводятся укрепрайоны на флангах и центре — протяженность позиций всего сорок три версты. Корпусной артполк придам еще, части НКВД в тылу будут, да моряки Рижской ВМБ. Танковый полк для проведения контрударов отдам, хотя в нем машин меньше, чем в довоенном батальоне, — командующий внимательно посмотрел на Дедаева и резковато спросил:

— Удержишь Ригу?!

— Немцы в той войне в нее два года лбом долбились — с тремя дивизиями при нормальной плотности фронта и с резервами — обязательно удержу! Вторую линию обороны восстановить надобно срочно, с нее контрудары проводить возможность появится.

— Сам решай — эвакуация из Риги не объявлена, задействовать на строительстве можно массу народа, лишить айзсаргов подпитки. ЦК компартии Латвии в городе, никому не позволил уехать — так что деваться некуда. Тут окружные склады — боеприпасов до осени хватит, экономить не придется. Поддержка авиации будет обязательно, с залива корабли обстрел проводить смогут. Прибудут резервы — дам и тебе дивизию-другую!

— Только за Икскюлем смотреть надобно — немцы там ударить могут, как в прошлую войну, и обойдут Ригу!

— Могут, — Федор Исидорович помрачнел, — сосед слева у тебя прежний, генерал Фадеев, ему и держать Икскюль — а в его 10-й дивизии меньше пяти тысяч, хотя половину артиллерии вывели.

— У меня в «южном отряде» стрелковый и саперный батальоны, с легким артдивизионом из его дивизии. Да два стройбата, пехотой ставшие. Вот их и верну обратно — бойцы там побед вкусили, в боях побывали, да части потерь не понесли. Лучше самому отдать, но быть уверенным за фланг, чем потом прорыв там ликвидировать. Так что от девятитысячной дивизии будет куда больше пользы.

— Верное решение, — Кузнецов удивился — редко кто из командиров вот так, не по приказу, отдал бы свои части «соседу». Поделился бы боеприпасами или вооружением, передал бы несколько мелких подразделений и считал бы свою помощь оконченной.

— А вот добровольческие формирования нужно немедленно в состав дивизий вливать, чтобы они окончательно не обескровились и боеспособность потеряли. Пока идут постоянным потоком пополнения дивизии воевать будут — в ротах еще есть, кому учить новобранцев. Да, потери среди них неизбежны, и большие. Но пусть будет так, чем формировать совершенно «сырые» части — для их сколачивания потребуется время, которого у нас просто может и не быть…

— Его уже нет — немцы уже завтра выйдут к твоему оборонительному рубежу. Так что поспешай…

Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Немцы потопили пароходы «Вента» и «Амати», а ведь я на них надеялся забрать часть гарнизона, — начальник Либавской ВМБ капитан 1-го ранга Клевенский был мрачен. — Бомбят и обстреливают непрерывно, долго не выдержим. Я и так рассредоточил суда по гавани с потухшими котлами, чтобы их за неисправные приняли — но все равно уже десяток перетопили, если лихтеры с землечерпалками посчитать.

— Сколько хоть осталось в исправности?

— Восемь больших пароходов, от одной тысячи двухсот тонн водоизмещения, до трех тысяч. Даже если половину утопят, оставшихся судов хватит для проведения эвакуации. Части прикрытия и личный состав береговых батарей снимут корабли ОВР и «морские охотники» — на них больше тысячи двухсот бойцов можно будет принять, если потребуется.

Николаев кивнул — за эти пять дней Клевенский практически эвакуировал с базы все, хоть как-то представляющее ценность и вывел большую часть боевых кораблей и пароходов, ушли собственным ходом и на буксирах все подводные лодки, что ремонтировались или находились в Либаве.

Потери при переходах составили от бомбардировок вражеской авиации три транспорта, лихтер и две землечерпалки. Была торпедирована из-под воды и погибла малая субмарина типа «М». Немецкие торпедные катера отправили на дно два парохода торпедами и расстреляли из автоматических пушек буксир во вторую ночь войны. Из этого дерзкого нападения моряки сделали выводы, обзаведясь, по выражению Клевенского, «тюлькиным флотом». Попросту вооружили находящимися на хранении орудиями подходящие для боевого использования небольшие суда. И сделали это при помощи завода за чрезвычайно короткие сроки — ушло от суток до двух непрерывных работ. Впрочем, в гражданскую войну на реках и озерах за несколько дней также появлялись вооруженные флотилии, главное чтобы на судах имелись команды и пушки для вооружения.

Так что единственный в гавани тральщик «Фугас», что продолжал вываливать в море мины, ставя заграждения, получил вскоре поддержку. Небольшой, всего в 330 тонн водоизмещения, пароход, стал сторожевым кораблем с двумя 76 мм зенитками Лендера. Орудия — наследство бывшей буржуазной Латвии, которое она получила в закрома после мировой войны. Еще три больших буксира и малый портовый ледокол водоизмещением от 90 до 160 тонн, вооружили двумя-тремя «сорокапятками» в морском варианте 21К. Добавили новейшие ДС в качестве зенитных пулеметов, щедро полученных от округа и армии. Они уже приобрели в войсках скверную репутацию из-за своей «капризности» и частых поломок. Так что Николаев эти три десятка пулеметов сбагрил с легкой душой, доверяя надежным и проверенным временем «максимам». А флотские почему-то обрадовались подарку — в руках курсантов, что составляли расчеты на кораблях, ДС работали вполне нормально, почти без поломок и не вызывали нареканий. Видимо все дело в технической «подкованности» моряков — та же самозарядная винтовка СВТ-40 получила от них самые хвалебные отзывы. А многие красноармейцы именовали ее не иначе как «капризной Светкой», потому что оружие требовала постоянного ухода и его невольно сравнивали с безотказной трехлинейкой, конструкции Мосина образца 1891/1930 года.

— Когда минировать заводы начнешь, Михаил Сергеевич?

— Сегодня ночью, как раз последние работы на «Тосмаре» выполнят, и рабочие на позиции уйдут. Учти, Серафим Петрович, немцы могут ночью на штурм пойти.

— Не думаю, они еще сюда не всей дивизией стянулись — с утра передовые отряды только подошли. Ты по калибру прикинь, по которому по нам бьют — легкие гаубицы 105 мм, и не больше дивизиона. Беспокоящим огнем назвать можно, но не больше — на нервы давят. А вот с утра серьезный калибр в дело пустят — у них два дивизиона 150 мм орудий, двадцать четыре ствола. Вот тут нам туго придется на второй день массированного обстрела, поверь как инженеру. А «восточный сектор» накроют 105 мм гаубицами — нашим полевым укреплениям их огня за глаза хватит — от блиндажей и дзотов щепки в разные стороны полетят.

— Значит, к вечеру 29-го, то есть послезавтра, штурм неизбежно произойдет?! Послезавтра?

— Так точно, им тянуть смысла нет, если железной дорогой осадные жерла не решат подвезти. Чтобы напрасных потерь в живой силе не нести, но тут проблема — быстро все мосты, что мы тут повзрывали, восстановить невозможно. Пара недель, никак не раньше. Так что на штурм пойдут, им убедительный реванш взять нужно.

— Штаб Балтфлота 29-го, или 30-го, но то крайний срок, обещает корабли в прикрытие выслать — эсминцы из Отряда легких сил контр-адмирала Дрозда, что пока в Риге и Усть-Двинске базируется.

— Ясненько, надеюсь не подведут — а то нас здесь всех положат без всякой пользы. Как рабочие уйдут — пограничники и милиция заводы оцепят — закладку морских мин, как в Гробине проводить будем, чтобы одним подрывом все разрушить. И все заводы, мастерские и порт тоже. Нужно по три-четыре мины под каждый затонувший корабль подвести. Чтобы если надвое не разорвать взрывом, то судно в такое состояние привести, при котором мучения сплошные будут с подъемом и разборкой.

— Сделаем, указания уже даны, и минеры начали работать. Необходимый запас имеется, не все в море вывалили, на гавань много оставили. В последний момент немцам такой «суп с клецками» оставим, чтобы ложку провернуть в нем было нельзя. А Виндаву уже минируют, отряды пехоты на грузовиках и мотоциклисты уже на подходах. Завтра с утра нагрянут, но этой ночью корабли пограничников с моряками снимут с берега. А так все оттуда сегодня вывезли, успели — суда только ушли на Моонзунд.

— Хорошая новость, — Николаев был обрадован — все три береговых батареи удалось демонтировать. Последние транспорты со 130 мм пушками и боезапасом к ним уже в Рижском заливе. Если на переходе не потопит вражеская авиация, то БОБР получит неплохое усиление. Да и саму Виндаву, как и Либаву, немцам долго не придется использовать в качестве передовой базы кригсмарине, вначале тщательное траление провести надобно…

— Товарищ дивизионный комиссар, разрешите обратиться!

Высокий ефрейтор со скрещенными «топориками» на черных петлицах стоял перед Серафимом Петровичем навытяжку, а рядом девушка с выразительной внешностью и синей куртке работников наркомата связи.

— Ефрейтор Зуев, комендантская рота укрепрайона, а это моя невеста Рамуне Краузе, она на почте в Кретинге работала, сирота — дедушка при первом обстреле погиб, 22-го июня. У нее кроме меня никого нет, разрешите, товарищ дивизионный комиссар, нам пожениться!

— Так женитесь, если любите друг друга, я не поп чтобы благословение давать как в старые времена, — Николаев удивленно выгнул бровь, только приехал от Клевенского и вот тебе незадача на ночь грядущую.

— А как без разрешения командира части, товарищ дивизионный комиссар?! Никто ведь бумагу сейчас не выдаст, война.

И такая безысходность прозвучала в голосе парня на последнем слове, что Серафим Петрович мгновенно осознал, что к чему. И хотя хотел прилечь поспать полчаса, но решительно пошел в здание штаба 41-го УРа, махнув рукою. — Следуйте за мной! Пропустить!

Последнее распоряжение относилось к дежурному, что встретил его на входе, и двум караульным, что с нескрываемым интересом прислушивались к внезапному разговору…

— Капитан, у тебя боец жениться надумал! Как ты к этому относишься?! Согласие свое даешь?

— Так война идет, товарищ дивизионный комиссар…

— Война идет, согласен, но человеческие чувства, такие как любовь, на ней о многом говорят.

— О чем, товарищ комиссар?

С некоторой растерянностью спросил командир комендантской роты штаба, и взглянул на совершенно растерявшуюся парочку.

— На ней убивают, согласен, но чувствами человек не должен черстветь! В любви жизнь новая создается, а в войне только ненависть, она неспособна к созиданию, капитан.

— А мне что — раз вы им разрешаете, то пусть женятся. Зуев боец умелый, на Барте сражался в составе выделенного взвода. В стройбате его к младшему сержанту представляли…

— Если боец хороший, и аттестуется на новое звание — то списки на утверждение подавать немедленно. Идет война и каждый день на ней дорог. А вы, Василий Иванович, как к женитьбе относитесь — девушку ведь к вам взяли связисткой на коммутатор?! Она вольнонаемная?

— Нет, приказ на зачисление в состав РККА я подал утром, вы его подписали после полудня, Серафим Петрович. А к женитьбе отношусь положительно — любовь ведь завсегда должна быть, деток им хороших, как немца победим и мирную жизнь обратно вернем.

— Вот теперь вы правильно сказали. Совет им и любовь как говориться. Так что напечатайте разрешение от моего имени — с этой минуты считать вас мужем и женой, с соответствующей сменой фамилии, если Рамуне сочтет это важным по обстоятельству.

— Сочту, так и у нас принято — жена идет в дом к мужу, где все под одной фамилией, товарищ дивизионный комиссар! Спасибо вам…

— Не за что, моя хорошая — жизнь ведь продолжается!

Олая — Рига

Командир 65-го стрелкового корпуса генерал-майор Дедаев

— Серафим Петрович полностью прав — мы еле успели…

Генерал Дедаев прикусил губу, разглядывая в окуляры бинокля поднимающуюся в небо пыль. С НП 114-го стрелкового полка, что на целые сутки раньше занял позиции, была хорошо видна небольшая латвийская железнодорожная станция с поселком. За которые четверть века тому назад шли жестокие бои между наступавшими германскими войсками и ожесточенно обороняющимися здесь сибирскими и латышскими стрелками. Тогда эта станция называлась Олая или Олава, последнее название употреблялось в честь старинной церкви святого Олафа, что была возведена еще при «псах-рыцарях», что безжалостно прошлись по латышским селениям, «крестя» непокорных язычников «огнем и мечом».

Вот и сейчас история повторялась — занявшие позиции русские солдаты, вместе с латышскими рабочими готовились встретить немцев. Еще вчера вечером, как только Николай Алексеевич вернулся из Риги от командующего фронтом, над позициями пролетел истребитель И-16, с которого пилот сбросил вымпел. В пенале оказалось короткое сообщение — в сорока километрах южнее восстанавливаемых укреплений, замечены идущие к Митаве, бывшей столице герцогства Курляндского, германские моторизованные колонны. Новость не была неожиданной, подспудно Дедаев был к ней готов, единственное, что его обрадовало, так то, что последний эшелон с 56-м полком его дивизии успел проскочить станцию.

Вся ночь прошла в сплошной нервотрепке — части шли «перескоками», грузовики привозили новые роты одну за другой и тут же возвращались за спешно идущими по пыльным дорогам красноармейцами. Успели к утру, когда к Риге прошли флотские зенитно-артиллерийские дивизионы, ушедшие из Либавы. А к полудню к Олаю отошел выдвинутый к Митаве разведбат — его командир прикрывал отход арьергарда 10-й дивизии — неполного стрелкового батальона с танками БТ из 12-го мехкорпуса. Немцы шли осторожно, попадая в засады, боя не принимали. Видимо, выполняли приказ только вести наблюдение за противником, преследовать его по пятам и вовремя предупредить свое командование, если русские перейдут в контрнаступление — хотя такое было совершенно невозможно.

Войска 8-й армии отступали поспешно, в беспорядке, но вот расстройства не наблюдалось. Трактора медленно волокли за собой шестидюймовые гаубицы, которые в царской армии называли мортирами, усталые лошади тянули повозки, пылили башмаками пехотинцы, поправляя обмотки — многие красноармейцы, особенно из стройбатов, сапоги не получили. Бронированные тягачи «Комсомолец» резво тянули за собой сорокапятки — бойцы расчетов располагались на сидениях, грязные от пыли, рискуя свалиться с маленькой гусеничной машины на дорогу. Изредка проползали танки Т-26, облепленные пехотинцами, на многих были видны окровавленные повязки. Кони, машины, люди — все они направлялись к Двине, желая перебраться через реку, вовремя занять отведенные позиции, отдышаться и попытаться на водном рубеже остановить наступающего врага.

Взирая на эту картину, Николай Алексеевич ощущал в душе смутное беспокойство — преследуй их германские пехотные дивизии, то выигрыш во времени в целые сутки с лишком значит многое. За тридцать часов пополненные полки смогут вкопаться в северный берег Двины так, что выковыривать их из окопов придется очень долго.

Ведь даже не столь широкая преграда как Двина на самом деле серьезное препятствие на пути наступающих, если они не захватят мостов и с хода не создадут на противоположной стороне плацдарм. Если этого не произойдет, тогда время для подготовки займет трое суток, не меньше. Нужно найти наиболее пригодное место для наведения переправы, и наименее защищенное противником. За это время должны подойти саперы с понтонами и штурмовыми лодками, подтянута артиллерия. А затем производится форсирование водной преграды — пехота закрепляется на противоположном берегу и всячески пытается расширить плацдарм.

Обороняющиеся в свою очередь должны сделать все возможное, да и невозможное, чтобы скинуть переправившиеся подразделения обратно в реку. И тут время играет главную роль — нельзя давать врагу укрепиться. Нужно любой ценой, стянув резервные части, танки с артиллерией, крепко ударить, не обращая внимания на потери. И пытаться всеми силами уничтожить наведенный понтонный мост, даже когда атака с хода захлебнется. Потому что, если этого не сделать, то враг переправит танки, скопит на плацдарме достаточные для удара силы, и перейдет в наступление.

И вот тогда вся линия обороны, созданная с неимоверным трудом, окажется абсолютно бесполезной — неприятельские танки быстро выйдут в тыл обороняющихся советских дивизий, и лезвиями бронированных клиньев перережут им коммуникации, разорвав связь с тылом.

Застывшая оборона будет погибельна, нужно самим наносить постоянные контрудары, не давая немцам спокойной жизни. Вот только то, что он видел собственными глазами, не внушало надежды. Войска 8-й армии измотаны и понесли большие потери. Мехкорпуса превратились в дивизии, хватит ли в них силы для контрудара — ведь число танков уменьшилось втрое, и то в самом лучшем случае.

— Надеюсь, комфронта это понимает!

Дедаев совершенно спокойно смотрел на приближающиеся пыльные столбы — ночью в плен попал германский офицер, и выложил в чем тут дело. Там идут не танковые дивизии, которые на самом деле вышли к Двинску и нацелились на Екабпилс. А здесь немцы торопливо собрали подвижные части из пехотных дивизий — разведывательные батальоны с броневиками, посадили на грузовики пехоту, придали гаубицы и моторизованные дивизионы противотанковых орудий. И бросили их на преследование отступавших заДвину советских войск.

Вот только здесь уже заняли оборону три дивизии, по уставным нормам, почти с полным комплектом артиллерии и боеприпасов. Старые позиции за два дня привели в относительный порядок, углубив засыпавшиеся за четверть века окопы и капониры. В ту войну тут рыли много, создавали одну позицию за другой — так что работы намного ускорились. Даже такую наспех подготовленную горожанами и красноармейцами оборону, выброшенные далеко вперед подвижные части вермахта прорвать не смогут — просто нет у них для этого сил.

Тут нужно подтягивать пехотные корпуса и дивизии с их многочисленной артиллерией и несколько дней вести подготовку. Но это здесь — а ведь в другом месте немцы спокойно могут собрать мощный танковый кулак, форсировать реку и крепко ударить. Сидящие в обороне обескровленные и поредевшие стрелковые дивизии могут и не выдержать…

Дедаев сам себе задал вопрос, который завис в воздухе — ответа на него у него не имелось:

— Вот только где они это сделают?!

Гробиня

Командир 506-го полка 291-й пехотной дивизии вермахта полковник Гурран

— Русские за эти дни хорошо укрепились. Взять город, превращенный ими в крепость, будет трудной задачей.

— Это так, герр генерал, — Пауль преданно посмотрел на Курта Херцога — на голове командира 291-й дивизии белела повязка. Память о том ранении, которое получил в боях под Скуодосом. Тогда дом, где находился штаб, был разрушен взрывом от близкого попадания тяжелой, скорее 250-ти кг бомбы. Рухнувшие стены и крыша погребли под собою генерала с офицерами, под завалом погиб командир 505-го пехотного полка полковник Карл Ломейер, остальных извлекли из-под завала сбежавшиеся солдаты. Невероятно, просто сказочно повезло, что остались живы, хотя спина и шея до сих пор имели синие следы от ушиба, да порой накатывала головная боль.

— Однако она будет облегчена тем, что большевики имеют мало снарядов. Заметьте, Пауль — мы обстреливаем Либау с утра, уже близко полночь, город горит — но на три наших выстрела русские отвечают одним, иногда двумя, но никогда равным числом. Будь у них нехватка артиллерии, то это легко компенсировать увеличением числа выстрелов, но раз противник этого не делает, то у него не хватает именно снарядов.

— Похоже на то, господин генерал. Похоже, что у них старые орудия, с царских времен — им не хватает дальности.

— Я тоже обратил на это внимание — до этого поселка долетели лишь несколько снарядов. Могу сказать с полной уверенностью — их выпустили береговые батареи, морские пушки имеют приличную дальность стрельбы. Так что утром мы подавим их окончательно или артогнем, или бомбардировкой с воздуха. Люфтваффе обещали помощь — у большевиков не осталось истребителей, они все улетели за Ригу, их аэродром в наших руках. Как и в Виндаве — а летать из-за Двины их устаревшие бипланы не смогут. Я сам осмотрел брошенные аэропланы — это жуткая рухлядь старозаветных времен, как сказал мне представитель люфтваффе.

— Тем не менее, осмелюсь заметить, герр генерал, большевики дерутся даже на них, и наносят нам потери.

— В фанатизме им не откажешь, как и в умении — это следует признавать. Русские гораздо более серьезный противник, чем поляки или французы, и имеют массу оружия и техники, пусть и устаревшего. Вы можете представить, Пауль, сколько у них всего припасено, если в их механизированной дивизии больше танков, чем у нас в корпусе? Да, танки с противопульной броней, но их невероятно много. И нас выручает как раз неумение советских генералов их правильно использовать — они бросают свои «виккерсы» и «кристи», выпущенные по британским и американским образцам, без артиллерийской подготовки, зачастую без сопровождения пехоты с минометами, на подготовленную к стрельбе нашу противотанковую артиллерию, и несут чудовищные потери.

Генерал Херцог усмехнулся, вот только улыбка выглядела не радостной, а тревожной. В победном наступлении вермахта на Ригу и Динамюнде он из сводок и коротких бесед с прибывающими офицерами извлек важное — русские сами отходили под давлением, их вытесняли за реку, «выталкивали». Но вот разбить или окружить хоть одну вражескую дивизию не удалось, в отличие от западного направления, где был организован гигантский «котел» для советских армий. Сегодня сообщили, что взят Минск — а это очень далеко от границы. От Бреста 330 км по прямой линии, а по дороге все четыреста. А тут до Двины идти для инфантерии два-три дня, не меньше.

— Взять Либау нужно ускоренной атакой, гарнизон в городе небольшой, как говорят все перебежчики из местного населения. Да и духом не так стойки — ведь их главная опора 67-я дивизия генерала Дедаева, — фамилию своего русского противника Курт Херцог произнес правильно, — спешно отошла к Риге. Вот здесь стояли части их «гепеу», для чего выселили всех местных жителей — но даже они так спешно отошли на восток, что многое тут забыли, а ведь это отборные фанатики.

Пауль только пожал плечами — местные жители сейчас стали потихоньку возвращаться в свои дома, уже занятые солдатами его полка. Саперы обследовали поселок — во всех строениях нашли хорошо замаскированные взрывные устройства, кустарно изготовленные. Большинство удалось обезвредить, хотя от взрывов погибло двое сапер и несколько местных жителей. Но ведь русские их не зря предупреждали, что в дома возвращаться нельзя. И латыши снова расползлись по хуторам, не мешая немецким солдатам отдыхать перед началом штурма.

— Наша дивизия нужна у Риги, Пауль, там решается ход войны для нашей группы армий «Север». Если большевики зацепятся за северный берег реки, придут в себя, то сбить их будет чрезвычайно трудно — вспомните прошлую войну. А далее восполнят потери, перебросят резервы — учтите, что у них населения вдвое больше, а британцы им начнут помогать. И мы втянемся в тяжелые позиционные бои на изнурение. Да и продвижение наших армий на западном направлении будет скованно из-за постоянной угрозы нанесения контрудара с севера по растянувшимся флангам…

От страшного взрыва генерала отбросило в сторону, Пауль упал на него сверху, успев заметить, как вспух от чудовищного взрыва добротный дом, выбранный под штаб. А затем прежде тихий поселок превратился в апокалипсис — множество домов взорвалось одновременно, отчаянные крики раненых и заживо сгорающих людей неслись отовсюду. И тут же заговорила прежде молчавшая русская артиллерия — ее огонь можно было назвать ураганным. Полковнику Гуррану пришлось не раз переживать подобное в прошлую войну на Западном фронте, когда англичане и французы не жалели снарядов, чтобы снести германские позиции.

— А вот снарядов у них много, — прижимаясь к земле, опытным слухом определил количество и мощность взрывов полковник — орудия калибра от 122-х до 152-х мм работали на максимальной скорострельности. — И орудий хватает — не менее двух десятков…

Глава 3

29–30 июня 1941 года

Илуксте

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн

— Завтра начнем переправу — нужно захватить плацдарм, а в следующую ночь можно устроить понтонный мост и начать переброску танков.

Генерал Манштейн внимательно посмотрел на противоположную сторону реки. Русские там уже не суетились, а попрятались — пулеметный огонь кого угодно заставит улечься на землю добровольно, или неразумного или чересчур отважного солдата уже закопают в землю другие.

И так будет всегда! Война сама отбраковывает людей — на тех, кто достойный продолжать род человеческий, или от кого уже не стоит ожидать потомства!

Потеря двинских мостов, к которым так стремились танки его корпуса, не обескуражила Манштейна — не стоит надеяться на счастливые для себя случайности. Так что он моментально решил искать место для переправы, а так как генерал хорошо знал эти места еще по прошлой войне, в свою бытность лейтенантом армии кайзера, то выбор пал на Илукст. За этот городок четверть века тому назад долгое время шли яростные бои — русские нехотя отступили, но к Двинску немцы дошли на пределе своих сил и встали там как вкопанные. Одно время шла минная война в этом болотистом краю, но и та измотала враждующие стороны, и фронт, с молчаливого согласия враждующих сторон, тут замер до весны 1918 года.

Наступать восточнее Динабурга было бессмысленно — на Краславу выходило всего две дороги, что шли через топи, огибая озера и болотистые леса. Лезть в узкие дефиле, созданные самой природой, с танками и автомашинами, сродни безумию. Тем более, туда отступали потрепанные на границе стрелковые дивизии большевиков, которые сохранили часть своей артиллерии — бои могли надолго затянуться. К тому же взятие Краславы не сулило каких-либо внятных перспектив.

Тупик!

Зато западнее, на участке Динабург — Якобштадт, форсирование Двины выводило войска к Резекне — к перекрестку сразу же нескольких важных направлений, главным из которых было псковское. Переправа хотя бы одного из двух моторизованных корпусов, действовавших на этом направлении, делало оборону Риги для большевиков абсолютно бесперспективным занятием, так как в любой момент самая западная группировка их войск могла быть легко отсечена, окружена и пленена.

И таким пунктом был выбран знакомый городок Илукст, или Илуксте, как называли его латыши, переиначивая исконные германские названия. Тут было два удобных места для наведения переправы — прямо на северо-восток до станции Ваболе на важнейшей рокадной дороге Полоцк — Рига. И севернее по реке на десять километров — почти напротив станции Нацгале. Форсирование облегчалось наличием нескольких островов, ведь рукава реки более узкие, а ширина участка не позволит русским стянуть все силы, а заставит их распределять батальоны, вытягивать их тонкой линией.

Не будь реки, он бы давно нанес удар, прорвал фронт и вышел на дорогу к Резекне, а оттуда на Остров и Псков, отсекая вражескую группировку в Динабурге. Но наличие этой водной преграды резко сужало возможность для маневра. И при этом любое промедление было категорически недопустимо — если русские успеют создать непрерывный фронт, да еще быстро восстановят оборонительные позиции оставшиеся с прошлой войны, то для форсирования реки нужно будет привлечь внушительные силы инфантерии и артиллерии. Да и бои за плацдарм надолго могут затянуться, и не факт, что они закончится прорывом. А это уже будет не победный блицкриг, а позиционная «мясорубка», страшный кошмар прошлой мировой бойни, которого надо избежать во чтобы то не стало.

Инструмент для этого в вермахте имеется, и проверенный!

В 56-м моторизованном корпусе сейчас были 8-я танковая и 3-я моторизованная дивизии. Если последняя представляла собой ослабленную на один полк инфантерии пехотную дивизию (всего 14 тысяч личного состава), но полностью моторизованную и способную рывком преодолеть огромное расстояние, то панцер-дивизия служила главным инструментом блицкрига, которым нужно было уметь пользоваться. Сама ее структура была заточена на нанесение смертельных ударов по любому противнику в ходе стремительно менявшихся ситуаций, коллизии с которыми происходили в ходе наступления. Да и численность соединения была внушительной — более 16-ти тысяч солдат и офицеров.

Основной ударной силой был танковый полк трех батальонного состава, примерно по семь десятков танков, состоящий из роты средних и двух рот легких танков. В первой было десять средних Pz-IV, вооруженных короткоствольным 75 мм орудием, короткий ствол которого немецкие танкисты пренебрежительно называли «окурком», и пять Pz-II, вооруженных крайне несерьезной 20 мм пушкой. Роты легких танков были укомплектованы произведенным на чешских заводах Pz-38(t), три взвода по пять машин, вооруженных 37 мм пушкой, плюс два танка у командования роты. Четвертым взводом были те же пять «двоек». Имелись также командирские машины с пулеметным вооружением, но мощными радиостанциями, своего рода подвижные пункты управления, и некоторое количество легких танков в резерве для восполнения убыли — всего 212 бронированных машин на начало кампании, и сейчас на два десятка меньше.

В мотопехотную бригаду входило два полка по паре батальонов в каждом и ротой артиллерии из двух 150 мм пехотных мортир и четырех 75 мм пушек. Одна из рот батальона передвигалась не на грузовиках, а на полугусеничных бронетранспортерах, что позволяло пехотинцам сопровождать рвущиеся вперед танки через заградительный огонь вражеской артиллерии. Обычно дивизия Бранденбергена действовала двумя боевыми группами, по сути, бригадами — в каждой по мотопехотному полку с приданным танковым батальоном, а то и двумя — если наносился сильный удар.

Позиции вражеских войск, и особенно противотанковой артиллерии, сносились мощью артиллерийского полка. Первый дивизион имел 8-150 мм гаубиц и 4-105 мм пушки, последние с успехом боролись против новейших советских танков с противоснарядным бронированием, которые были замечены на фронте в боях под литовским городком Расейняем. И два дивизиона 105 мм гаубиц, по 12 орудий в каждом. Такая серьезная артиллерийская поддержка напрочь сносила занявшую позицию русскую пехоту вместе с противотанковыми пушками, и лишь затем атаковали боевые группы. Однако, если на поле боя появлялись многочисленные русские легкие танки, в бой с ними старались не вступать. Вперед выдвигался противотанковый батальон из трех рот, в каждой по 12–37 мм пушек, которые буксировали быстроходные колесные тягачи. Именно эти роты жгли десятками русские «виккерсы» и «кристи», тонкая броня которых пробивалась с километра. А вот более толстая лобовая броня немецких и чешских танков советскими «сорокапятками» зачастую не бралась. Русские средства ПТО могли поразить танк только с более близкой дистанции, а тут надо иметь крепкие нервы.

В резерве у командира дивизии был разведывательный и мотоциклетный батальоны, с броневиками и бронетранспортерами, усиленные собственной артиллерией — по взводу 75 мм и 37 мм пушек. Они всегда шли впереди, и могли усилить любую из боевых групп, а то и обе сразу, если того требовала сложившаяся боевая ситуация.

Для поддержки и защиты от воздушных бомбардировок служил дивизион 20 мм автоматических пушек на полугусеничных тягачах, а значит имевших скорость, проходимость и способность к быстрому маневру. Восемь одиночных установок и два «фирлинга», на которые водружалась счетверенная установка. В случае необходимости эти длинноствольные пушки прекрасно поражали русские БТ и Т-26, отправляя в них стальной ливень снарядов, прекрасно пробивающий тонкую броню.

Продвижение вперед обеспечивал саперный батальон, одна рот которого передвигалась на бронетранспортерах и обеспечивала быстрое продвижение «боевых групп». А также понтонеры, которые за считанные часы могли соорудить понтонный мост через водную преграду шириной до трехсот метров — для Двины более чем достаточно.

— Дожидаться отставших не будем! Силы противника немногочисленны — попытаемся устроить две переправы, и на одной из них точно создадим плацдарм. Нужно только два дня, а затем корпус соберется, и легко прорвет вражескую оборону.

Манштейн прекрасно знал, что отставшая 290-я пехотная дивизия не способна угнаться за танками и автомашинами, тем не менее, она уже была на подходе, и могла в случае необходимости отразить фланговый контрудар русских мотомеханизированных частей. А вот прибытия моторизованной дивизии СС «Тотен Копф» он ожидал с нетерпением — более чем 20-ти тысячная дивизия имела три полка пехоты вместо двух, и на один дивизион 105 мм гаубиц больше. С ее подходом послезавтра силы корпуса значительно усилятся, и можно совершить прорыв на Резекне, которое можно будет занять третьего или четвертого июля, разорвав надвое спешно восстанавливаемую большевиками линию фронта…

Рига

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов

— Ты, Федор Исидорович, рубеж по Двине удерживай, как можешь! И стой твердо, и так твой фронт до реки от границы за неделю откатился. В той войне германцы за него так и не перешли. Вильнюс отдали, Минск отдали, не хватало еще, чтобы ты еще столицу Латвии немцам сдал! Учти это, товарищ комфронта, спрос с тебя будет! Ты меня понял?!

Голос начальника Генерального Штаба Жукова был резок, грубоват как всегда, жесткий, неприятный. Георгия Константиновича понять можно — события на всех фронтах проистекали не так, как было запланировано, вернее, совсем не так. Попытка удержать немцев на новой границе с треском провалилась. Какие на хрен провокации на несколько дней, за которые можно развернуть войска по «планам прикрытия» — враг ударил сразу всеми силами и буквально смял советские дивизии.

Сейчас Кузнецов себя упрекал в поспешности многих действий — ведь он сам настоял на выдвижении к границе «внутренних» дивизий, направив приказ 18-го числа о выдвижении 48-й, 11-й и 23-й стрелковым дивизиям. И они были разбиты противником на марше по частям, не успев толком сосредоточить все полки в одном кулаке — особенно это касается первой из перечисленных соединений. А сейчас бы эти три дивизии, полнокровные, отмобилизованные, с двумя артиллерийскими полками каждая, смогли бы стать опорой армий, что отходили от границы, в налаживании обороны по северному берегу Двины.

Но сейчас сожалеть об этом поздно — ситуация становилась катастрофической, и требовалось хоть как-то ее исправить. Потому он ответил как можно сдержанней, хотя раздражен был не меньше Жукова.

— Понял, товарищ генерал армии! Будем держать двинский рубеж, принимаю для этого все меры. Очень нужно пополнение — дивизии потеряли половину от десятитысячного штата, утеряно больше трети орудий, три четверти самолетов и танков. Для прикрытия фронта нужны не менее семи свежих дивизий, и хотя бы две танковых или моторизованных.

— Резервы сейчас везде нужны, товарищ генерал-полковник! Задействуй авиацию Балтфлота, ПВО, в конце концов! К тебе уже выдвигается со вчерашнего дня из Московского военного округа 41-й стрелковый корпус генерала Кособуцкого в составе 111-й, 118-й и 235-й дивизий — они закончили развертывание по штатам военного времени. Будет переброшена 163-я моторизованная дивизия из 1-го мехкорпуса. Маршевые пополнения отправим из Ленинграда и Калинина — около тридцати тысяч бойцов, призванных из запаса. В течение пяти дней, максимум недели, ты все это получишь!

Жуков сменил гнев на милость, что бывало с ним редко, видимо, создавшаяся на Северо-Западном фронте ситуация его беспокоила не на шутку. Даже тон чуть смягчился.

— Как только отведем от Ленинграда управление 1-го мехкорпуса с 3-й танковой дивизией, то немедленно отправим тебе. А также две стрелковые дивизии из резервов Северного фронта. Для переброски на твой фронт нужны десять дней.

— Продержимся, товарищ генерал армии, — Кузнецов ответил без особой уверенности в голосе, и Жуков это уловил.

— Какова сейчас обстановка под Ригой?

— Линия фронта идет по старым позициям русской армии в прошлую войну, товарищ генерал армии. Ригу обороняют части 65-го стрелкового корпуса генерала Дедаева — 16-я и 67-я дивизии. Обе укомплектованы по штатам, а 67-я настроена драться решительно, еще под Либавой хорошо потрепала немцев. В резерве 202-я дивизия — ее переформировывают в стрелковую с одним легким артполком, пополняем до штатов. Но изъяли весь автотранспорт — он необходим для нужд фронта. Также поступил с другими моторизованными дивизиями — 84-й и 185-й.

— Тебе на месте видней — но в обороне нужна обычная пехота намного больше. Что с Либавой?

— Отразили попытку штурма немцев с большими для них потерями. Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев недавно докладывал…

— Молодец, что хорошо дерется даже в полном окружении! Но смысла в продолжение обороны уже нет, а поддержка невозможна. Ты отдал приказ на эвакуацию?

— Так точно, товарищ генерал армии. Завтра в ночь на Либаву пойдет дивизион эсминцев из Отряда легких сил и другие корабли с катерами. Да и в гавани стоят транспорты, хотя немцы бомбят либавский порт.

— Я позвоню наркому флота — пусть обеспечивает надежное прикрытие с воздуха! А то умеют только крейсера свои подрывать!

Кузнецов мысленно посочувствовал своему однофамильцу-адмиралу. Получить жестокий разнос от Жукова то еще удовольствие, весьма сомнительное — многие седеют за четверть часа.

— Где у тебя немцы?

— Пехотные дивизии наступают широкой полосой, дошли до линии Митава — Утена, завтра будут у Двины. Танковая группа из двух мотокорпусов на линии Екабпилс — Двинск, три танковых и две моторизованных дивизии, как раз против соединений 27-й армии Берзарина.

— Перебрасывай туда все резервы и корпусные артполки, максимально насыщай фронт. И не давай наводить понтонные мосты — задействуй, если будет нужно, бомбардировочную авиацию флота. Нужно любой ценой удержать рубеж по Западной Двине. Ясно?!

— Так точно, товарищ генерал армии!

Кузнецов положил телефонную трубку — кабель закрытой связи шел от бывшего штаба округа прямо в Москву, прослушать по нему разговор было невозможно, как уверяли специалисты. И склонился над картой, взяв в руки карандаш и стараясь понять, что могут предпринять немцы.

Наступление под Ригой вряд ли приведет врага к успеху — три крепких дивизии держат фронт по уставным нормам на эшелонируемых позициях, что еще в ту войну были серьезной преградой. Да, почти нет мин, и мало заграждений из колючей проволоки — но даже такую оборону прорвать с хода невозможно. Так что тут неделю придется повозиться, не меньше.

Позиции по Двине 8-й армии наиболее устойчивы. Вытянутые в нитку пять дивизий двух корпусов не ахти себе оборона, учитывая некомплект, если бы не одно «но» — плотина Кегумской гидроэлектростанции заминирована. Переправляться ниже по течению, сопряжено с риском смыва понтонных мостов, а до Кокнесе держат фронт наиболее укомплектованные дивизии, в ряды которых влили стройбаты и пульбаты, доведя среднюю численность до 8-10 тысяч личного состава. Резервы армии — 12-й мехкорпус и 9-я противотанковая бригада заранее сдвинуты к Екабпилсу, для предотвращения возможной переправы 41-го германского мотокорпуса — номера вражеских соединений удалось выяснить, благо пленные имелись.

От Екабпился до Двинска держит оборону 27-я армия. Северный участок ее позиций прикрыт 24-м корпусом. Сражаются латыши второй день вполне достойно, дезертирства практически нет, во все части и подразделения влиты сотни коммунистов и комсомольцев для большей стойкости. Одна дивизия в Екабпилсе, другая в Ливанах, и каждая усилена корпусным артполком, которых стало вдвое больше.

По предложению Дедаева, 152 мм гаубицы были изъяты из всех стрелковых дивизий, что отошли от границы. Оставшиеся орудия направили на формирование гаубичных артполков, выводимых из штата либо стрелковых дивизий, потерявших большую часть матчасти, или изъятых из мехкорпусов. В них по штатам должен был остаться только один гаубичный полк, имеющий на вооружении два дивизиона М-30.

У городка Илуксте готовился к форсированию реки другой германский мотокорпус из двух дивизий. Напротив него уже начала окапываться свежая 112-я стрелковая дивизия, переданная из состава 22-й армии. Ее подкреплял 5-й ВДК, силой в ослабленную стрелковую дивизию без артполков. Однако десантникам был выделен «новый» корпусной артполк из трех дивизионов, а еще две железнодорожные батареи и пара бронепоездов. Кроме того, в резерве для нанесения контрударов находился 21-й корпус генерала Лелюшенко, в десять тысяч бойцов и командиров и двести с лишним танков и бронеавтомобилей. Из Резекне уже выдвигалась 185-я стрелковая дивизия, ее спешно перевозили на собранном автотранспорте.

Однако ситуация резко осложниться, когда подойдут не менее двух, а то и трех пехотных дивизий. А их может быть и вдвое больше — резервы у немцев есть, к тому же они могут усилить танковую группу и пехотным корпусом. А вот тут парировать угрозу можно только своевременным прибытием резервов — 24-го «эстонского» корпуса из двух дивизий, переброска которого уже началась, после того как были отмобилизованы коммунисты и активисты, для придания определенной стойкости. А в тылу у Двинска приводились в порядок 84-я дивизия и 3-й мехкорпус, да 29-й «литовский» корпус занял крепостной обвод.

На другие соединения 11-й армии рассчитывать пока не приходилось — шесть потрепанных стрелковых дивизий нуждались в срочном пополнении. И к тому же должны занять оборону на почти стоверстном фронте по реке от Двинска до Дриссы, пусть и удобный для обороны. Однако на него должны были вскоре надвинуться не менее десятка пехотных дивизий из состава германской 16-й армии.

Однако после разговора с начальником Генштаба Кузнецов почувствовал себя гораздо уверенный. Скорое прибытие, всего то семь дней, сразу пяти дивизий, из которых две имеют на вооружении полнокровные танковые полки, теперь давало определенную надежду, что можно будет удержаться по Западной Двине если не месяц, то хотя бы пару недель…

Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Если следующей ночью мы не покинем Либаву, то второго штурма не выдержим. Сейчас держимся благодаря береговым батареям, но снаряды на них заканчиваются, — Николаев говорил раздраженно, он прекрасно представлял, чтобы произошло, если из Риги и Виндавы не доставили 130 мм снаряды, доведя боезапас до десяти тысяч снарядов на обе батареи. За три дня каждое из орудий сделало по девятьсот выстрелов, вдвое превысив «паспортные данные», хотя реальная живучесть ствола достигала 1100 выстрелов. Теперь ее предстоит перекрыть на сотню — в один из орудийных двориков угодила бомба с вражеского «юнкерса», и теперь осталось только семь установок Б-13. На исправные 152 мм гаубицы имелось только две сотни снарядов. Вполне достаточно, если принять в расчет, что число орудий сократилось почти вдвое — с семи до четырех. Полсотни снарядов на ствол — как раз до следующей ночи протянуть хватит.

И все — без заградительного огня артиллерии удержать город будет невозможно, тем более гарнизон понес от вражеской стрельбы весьма ощутимые потери — выбыло убитыми и раненными полторы тысячи человек, одна треть из тех, кто остался оборонять Либаву. Досталось и городу — здания на площади Роз превратились в развалины, превратились в щебенку дома на двух улицах, «Старый город» горел, от обстрелов пострадал и «Военный городок». Больницы и лечебницы переполнены пострадавшими, медикаментов не хватает, врачи измотаны. В городе нет электричества, продовольствие на исходе — все же прошла неделя, как прекратился подвоз.

Вчера, когда немцы пошли на штурм, была подорвана вторая линия фугасов — «банки» по две три морских мины взрывались с ужасающим грохотом, оставляя огромные воронки. Именно такими «сюрпризами» была уничтожена Гробиня, со всем вступившим туда вражеским авангардом. Дьявольская вещь вышла по своему воздействию на моральный дух «истинных арийцев» — немцы взъярились, и теперь бои шли беспощадные.

Вчера с двух городских аэродромов взлетели под утро последние оставшиеся истребители 148-го ИАП — семь «чаек», десятая часть от тех, что были в полку на первый день войны. Но и потери врагу были нанесены немаленькие — сбито полтора десятка самолетов с черными крестами на крыльях. Причем один уничтожен тараном на четвертый день — впервые поднявшийся в небо обожженный ветеран-«испанец», врезался в «юнкерс-88», свалившись на него сверху в пике. С того дня немцы стали вести себя в небе над Либавой намного осторожнее, а при атаках взлетевших «чаек» немедленно сбрасывали бомбы куда попало и тут же, набрав скорость, отрывались от преследующих их тихоходных бипланов.

Единственное, что мог сделать Серафим Петрович, так это написать в штаб фронта представление на возращение погибшему летчику капитанского звания с орденом, пусть хоть сестра с братом знать будут, что не сгинул где-то безвестным.

Вместе с «чайками» в Ригу улетели два «гладиатора» с единственным «бульдогом» — латыши проявили себя в боях вне всякой критики, сбив вражеские бомбардировщик и гидросамолет, неоднократно вылетая на разведку. Так что, призвав их на службу в РККА, он написал аттестацию на присвоение им званий комсостава, аналогичных тем, что они имели в бывших латвийских ВВС. Заодно представил к орденам, надеясь, что хоть Красной Звездой, но все же наградят пилотов, даже медалью «За боевые заслуги».

— Эсминцы подойдут за час до полуночи, к этому же времени начнем выводить суда и буксиры на рейд, — негромко произнес Клевенский. — Я приказал постоянно ставить дымовые завесы над портом — осталось всего четыре транспорта. Потерю одного из них еще можно перетерпеть, но если потопят два, то начнутся большие проблемы — артиллерию принять на борт будет нельзя. Как и часть предназначенных для отправки грузов.

— Грузи все сейчас, Михаил Сергеевич, потом нам будет не до этого. Большую часть орудий тоже прикажи в трюмы брать — оставшиеся пушки чаще стрелять будут. Поверь, в Риге все пригодится, не при нашей бедности ресурсами и оружием разбрасываться. Что у тебя с минированием?!

— Все объекты, предназначенные к уничтожению, подготовлены к подрывам — на каждый завезено по десятку, а то и два мин. Никогда бы не подумал, что буду ставить «банки» не в море, а в собственном порту, на заводах и мастерских. Подготовив к взрыву вокзал и все сооружения…

— Зато немцы всем этим хозяйством уже никогда не воспользуются. Тут нужно пепелище оставить им в наследство, пусть восстанавливают с большими усилиями и затратами.

— Да понимаю все, но эта была наша база, — пожал плечами моряк и поморщился — где-то совсем рядом со штабом прогремел мощный взрыв. Обстрел Либавы не прекращался ни на минуту, он шел днем и ночью с размеренностью метронома.

— К 18-ти часам прими на палубы всех гражданских, кто решится на эвакуацию, раненых и персонал госпиталей. Все должно быть четко по плану, в последний момент все может произойти, от штурма укреплений, до какой-нибудь паршивой «накладки». Такое сплошь и рядом завсегда происходит, причем неожиданно, — Николаев чуть не выругался, припомнив подобные случаи из собственной жизни. И продолжил также негромко говорить, не обратив внимания на близкий разрыв, от которого вылетели стекла в окнах. Осколки упали даже на его стол.

— До 23 часов нужно принять все части гарнизона, их начнут отводить в половине десятого вечера. И выводи транспорты в море.

— Так и будет, — хладнокровно отозвался Клевенский, — После чего все подлежащие к подрывам сооружения будут уничтожены, а нефтехранилище подожжено. Отряды прикрытия и пограничники, что обеспечат контроль над улицами, отойдут к местам погрузки, где их примут на борт катера и сторожевики. И в час ночи под прикрытием заградительного огня корабельной артиллерии покинем гавань и пойдем на Ригу.

— А если корабли не придут? Мало ли что бывает, в жизни и на море полно всяческих неожиданностей, что разрушат любые планы, — Николаев говорил спокойно, но голос чуть дрогнул. Лицо Клевенского приняло отрешенное выражение.

— Тогда будет не эвакуация, а прорыв. Транспорты проведем любой ценой, тральщик и сторожевики с торпедными катерами будут прикрывать конвой до конца, даже если нападут миноносцы. «Морские охотники» одни доведут суда до порта назначения.

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — пожал плечами Серафим Петрович. Но на душе все равно было тоскливо и пакостно. Да, они все тут дрались до конца и выполнили свой долг. Вот только превращать свой город в развалины оказалось неимоверно тяжело…

Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Серафим Петрович, можно уходить. Я буду на «Туче», прикрывать вывод транспортов, вы на «Артеме», там командир дивизиона. Эсминец отведен под штаб укрепрайона.

Капитан 1-го ранга Клевенский демонстративно посмотрел на наручные часы, и напомнил:

— Без четверти 23 часа, через 15 минут отплытие, товарищ дивизионный комиссар!

— Хорошо, Михаил Сергеевич, иду. Поговорим уже в Риге, — Николаев крепко пожал руку моряку и направился к небольшому, на фоне «семерки» советской постройки, приземистому трех трубному эсминцу, построенному четверть века тому назад — возраст для любого корабля если не дряхлости, то весьма пожилой.

Отряд легких сил пришел в гавань как по «расписанию», причем весьма сильный — три новых эсминца внушали уважение мощными 130 мм пушками — одна пара в носовой части, а другая в кормовой. Точно такие же пушки были установлены на береговых батареях № 23 и № 27 в Либаве, и Серафим Петрович уже успел оценить в должной мере их значение.

Два эсминца были царской постройки, где-то в полтора раза меньше по водоизмещению, да и 102 мм орудия меньшего калибра. Первый в «девичестве» был назван «Десной», а после революции получил имя одного из основоположников теории социализма — Фридриха Энгельса, чтобы от злости мировая буржуазия взвилась.

А вот с «Артемом» вышла «накладка» — до 1928 года корабль носил имя Григория Зиновьева, руководителя Коминтерна, известного троцкиста. Этого персонажа Серафиму Петровичу раз довелось видеть, тогда еще подумалось, что такая рожа доверия совершенно не внушает. Так и вышло — был объявлен «врагом народа», осужден и расстрелян вместе с другими троцкистами и предателями. От их показаний, данных на суде в присутствии иностранцев, и опубликованных в газетах, волосы невольно вставали дыбом. И становилось страшно от мысли, что такая мразь долгие годы скрывала свое истинное лицо под личиной, и при этом являлась одним из бывших руководителей молодого советского государства.

О прошлых «именах» двух царских эсминцев ему рассказал Клевенский, он даже смог их отличить друг от друга по каким-то совершенно незначительным отличиям, но которые взгляд старого моряка безошибочно определял даже на значительном расстоянии.

Мимо Серафима Петровича в полном порядке по одному проходили красноармейцы и командиры в стальных касках и с оружием в руках — у трапа их встречали матросы в серых робах. Мелькали перед глазами знакомые лица, мимо прошел и тот ефрейтор, которому с молодой литовкой, забыл ее имя, он выписал «брачное свидетельство». Да, все верно, он ведь в комендантской роте служит.

Цепочка военных быстро сокращалась — бойцы исчезали один за другим в железной утробе корабля, на верхней палубе никого не было, кроме членов экипажа, стоявших у длинноствольных морских пушек, застывших рядом с зенитными орудиями и пулеметами.

— Товарищ дивизионный комиссар! Капитан 2-го ранга Сидоров, командир 3-го дивизиона, — у трапа его встретил подтянутый моряк в черной тужурке, на рукаве которой «выстроились» одна над другой четыре золотистые нашивки, с такого же цвета звездой вверху.

— Могу я подняться на мостик?! С него будет лучше видно. Со мной начальник связи и сигнальщик.

— Конечно, товарищ дивизионный комиссар. До выхода в море корабли дивизиона в вашем распоряжении.

Серафим Петрович по железному трапу поднялся наверх, и осмотрелся. Буксир уже начал отводить эсминец от пирса, матросы отдали швартовы. Николаев посмотрел на часы и отдал приказ:

— Василий Иванович, зеленую и красную ракету в небо. Береговые батареи уже замолчали.

Майор и сигнальщик одновременно выстрелили в небо из ракетниц — зеленоватый и красный отсветы легли на лицах людей. И тут же в небо поднялись два луча прожектора от двух батарей, подсветив в легком сумраке летней ночи облака. Где-то с минуту после этого обе батареи открыли беглый огонь, тратя последние оставшиеся снаряды.

И тут город буквально осветился багровыми вспышками, словно яркими гигантскими цветками, до корабля донесся грохот мощных взрывов. Одновременно полыхнуло в районе нефтехранилища — там подожгли остатки не вывезенного танкерами флотского мазута — огонь вначале медленно разгорался, но потом заплясали огромные языки пламени и пополз во все стороны густой черный дым.

Картина апокалипсиса — такой он запомнил в этот момент Либаву, не ощущая, как по щекам текут слезы. Город был предан разрушению, но во имя будущего — его заводы и мастерские, доки и хранилища не должны быть использованы фашистами в идущей сейчас войне. Так же была разрушена позавчера Виндава — порт у самого входа в Ирбены представлял для немцев значимую ценность, но уже не доставшуюся им в руки.

Николаев внимательно посмотрел на медленно идущие силуэты эсминцев контр-адмирала Дрозда, что охраняли транспорты. Еще раз посмотрел на Либаву — на северной и южной окраинах взметнулось пламя и тут же погасло. Серафим Петрович моментально понял, что обе береговых батареи, столь долго сдерживавших врага своими обстрелами, прекратили существование, а орудия подорваны. И сейчас тоже самое происходит по всей линии обороны — пулеметчики и подрывные команды производят разрушения и потом быстро отступят в гавань, где их примут на борт сторожевые корабли «Туча» и «Снег». Проход через город обеспечат бойцы в зеленых фуражках из 4-й комендатуры, которые уйдут последними из Либавы, их уход обеспечат «морские охотники» дивизиона пограничных катеров.

— Все, мы дрались здесь до конца, и сделали все, что могли, — негромко произнес Николаев и еще раз посмотрел на горящий город. Затем обратился к командиру дивизиона, что стоял рядом с ним на мостике выходящего из гавани в открытое море старого эсминца.

— Можно открывать заградительный огонь, нужно не дать немцам безнаказанно ворваться в город. Они, наверное, уже осознали, что проводится эвакуация. Квадраты вам ведь даны?!

— Так точно, по карте, товарищ дивизионный комиссар.

— Так приступайте, пора.

Лицо капитана 2-го ранга Сидорова посуровело, а вот у командира эсминца, старшего лейтенанта Сея появилась хищная улыбка. Николаев прекрасно их понимал — война идет девять дней, а пострелять по врагу из главного калибра у них вряд ли была возможность. Хотя по самолетам, может быть, и довелось пострелять, и, скорее, безуспешно.

Прозвучал ревун, у орудий засуетились комендоры. Из кранцев достали первые выстрелы. Корабль заметно добавил хода, снова подал свой глас ревун, и носовая пушка эсминца выплеснула из себя длинный язык пламени. Корпус корабля заметно вздрогнул — все четыре орудия открыли огонь. И тут же с идущих вдалеке эсминцев также выплеснулось пламя — будто огненные цветки распустились.

«Семерки» контр-адмирала Дрозда тут же начали стрелять, будто там с нетерпением только и поджидали этого момента. Пять эсминцев обрушили на вражеские позиции град снарядов, благо дальность стрельбы морских орудий это позволяла.

Николаев молча смотрел на стрельбу, потом прошептал:

— Прощальный салют живым и погибшим, стоявшим здесь до конца…

Глава 4

1–2 июля 1941 года

Ницгале

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн

— Экселенц, первая рота прошла, мост выдержал наши танки — все же их вес намного меньше, чем у Pz-IV. Нужно начинать переправу — к утру увеличим плацдарм, а в следующую ночь можно начать переброску «боевой группы» Кризолли. А послезавтра уже начать наступление на Резекне, а там прорваться к Пскову.

Голос командира 8-й танковой дивизии генерал-майора Эриха Бранденбергера был полон нескрываемого оптимизма. Все же начатая вчера с утра попытка форсировать Двину принесла результат. И хорошо, что ее осуществляли сразу в двух пунктах. В направлении на станцию Ваболе не повезло — батальон пехоты, усиленный саперной ротой не смог не только закрепиться на противоположном берегу, но даже форсировать реку — настолько убийственным оказался вражеский огонь.

В ходе допроса пленного выяснилось, что рубежи севернее Динабурга держит свежая и отлично вооруженная дивизия, прибывшая откуда-то издалека, чуть ли не с Уральских гор, что являются уже Сибирью. Сталкиваться с сибирскими стрелками Манштейну приходилось еще в прошлой войне, и он моментально сделал правильный вывод — лезть на берег, где засели три вооруженных до зубов полка упертых таежных жителей, да еще усиленных двумя артиллерийскими полками, занятие крайне бесперспективное и чреватое большими потерями.

Зато севернее в десяти километрах, десантным ротам из «боевой группы» Кризолли удалось форсировать Двину и закрепиться на противоположном берегу. Русских оказалось там намного меньше — пара тысяч их парашютистов из 9-й бригады. Сопротивлялись они отчаянно, их поддержал бронепоезд — но все было тщетно. Под массированным артиллерийским огнем десантники отступили, станция была разрушена, а на железнодорожных путях застыли грудами обгорелого железа орудийные площадки с разбитым в хлам паровозом. Правда, к полудню русские начали бешеные контратаки — к парашютистам подошло подкрепление в виде еще одной бригады из 5-го десантного корпуса, усиленной шестидюймовыми мортирами. К вечеру был даже момент, когда самому Манштейну показалось, что еще немного и его отчаянно сражавшихся фузилеров просто скинут в реку. Но нет — немцы выстояли, и сами перешли в наступление, расширив плацдарм до трех километров по фронту и полутора в глубину.

Теперь сложилось шаткое равновесие — только что навели мост, и по нему прошли первые два десятка танков чешского производства. К утру на плацдарме будет вся боевая группа из саперного, танкового и двух фузилерных батальонов, усиленных двумя ротами противотанковой артиллерии. Можно не сомневаться, что утром большевики бросят в контратаку танки — ведь это аксиома военного дела — десант нужно сбрасывать в первые часы, не дав ему времени укрепиться на захваченном берегу.

Вот тут-то их будет ждать большая неприятность — 37 мм пушки с легкостью выбьют легкие танки русских без большого для себя ущерба, действенная поддержка собственной артиллерии у противника пока еще не замечалась. Так что не стоит ожидать неожиданностей — вот такой мысленный каламбур получился у Манштейна.

— Корпус Рейнгардта нас поддержит, экселенц?

— Не думаю, Эрих. 6-я панцер-дивизия Франца Ландграфа застряла у Ливаны — переправится на противоположный берег ей не удалось. А главные силы из 1-й танковой и 36-й мотопехотной дивизий сражаются за Якобштадт — против них воюет 24-й корпус, две дивизии которого состоят из латышей. И хорошо воюют, тем напоминают те латышские бригады, что воевали против нас в прошлую войну — упертые и воинственные, я их хорошо запомнил по боям у Бабитского озера.

— Я тоже, брат моей супруги был убит в бою латышами, — генерал Бранденбергер. — С ними нужно и сейчас посчитаться!

— Несомненно, эта земля исторически немецкая, остзейская, как ее называем. Еще недавно здесь жило много наших соотечественников, которых изгнали. Причем вероломно — они им помогли отбиться в девятнадцатом году от большевиков, за эту помощь латышское правительство обещало дать землю, а после победы не исполнило свое обещание.

— Это так и было, экселенц, они пресмыкались раньше перед нашими крестоносцами, что принесли этим диким язычникам нашу веру и культуру. Но так и остались в собственной душе неблагодарными туземцами. А потому эти земли должны войти в состав рейха, а не оставаться «независимой республикой», — последние два слова командир 8-й панцер-дивизии произнес с нескрываемым сарказмом.

— Думаю, наш фюрер об этом помнит, — произнес Манштейн, внимательно наблюдая, как на мост въехал очередной Pz-38(t). Понтоны под ним явственно заходили и начали чуть прогибаться от десятитонной тяжести. Все же этот танк был намного лучше ранней версии — Pz-35(t), полторы сотни тех машин находились в дивизии Ландграфа. Новая, совершенная подвеска, более мощный двигатель, и главное — 25 мм лобовая броня корпуса и башни была усилена плитами точно такой же толщины, не пробиваемой русскими «сорокапятками». Так что в отличие от старой модели этот танк можно было использовать при атаке вражеских позиций. Недаром тот же Лангсграф придает свои танковые батальоны собственным фузилерам, и не рискует формировать прорывные «боевые группы».

— Так, это что там происходит?

Генерал Бранденбергер неожиданно вступил на понтон и быстро пошел по нему вперед. Манштейн в первую секунду ничего не понял, хоть ночь была светлая. Но разглядел только застывший на середине реки танк, суетящихся возле него саперов и какую-то огромную корягу, что прибилась к мосту. И тут грохнули выстрелы — солдаты зачем-то начали стрелять в воду, причем в эту самую корягу.

— Алярм! Диверсанты!

До берега донесся заполошный крик и тут рванул чудовищный по огромной мощи взрыв. Манштейну в первую секунду показалось, что вся вода взметнулась в небо на недосягаемую высоту, а дно реки полностью обнажилось. Тело словно окаменело, а глаза видели, будто в замедленном просмотре кинофильма. Страшная картина — подброшенные в воздух вместе со многими тоннами кипящей воды обломки и скомканные фигурки людей, вставшая дыбом огромная волна. Последним, что увидел немецкий генерал, оказалось большое бревно, летящее прямо на него — он даже не успел закрыть глаза…

Ирбены

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев

— Воздух!

Серафим Петрович оглянулся и увидел, как к медленно идущим транспортам быстро приближаются в предрассветном небе семь двухмоторных самолетов весьма характерного вида, которые многие хорошо запомнили по постоянным бомбежкам Либавы.

Корабли открыли зенитный огонь, было хорошо видно как вспухают в небе белые облачка разрывов. Но все было бесполезно — такую картину в небе Либавы он видел не раз. Орудия стреляли, выпустили в небо впустую прорву боеприпасов. Итог — сбитых вражеских самолетов за девять дней ровно четыре штуки, на несколько тысяч истраченных 76 мм снарядов. Лучше бы по немецкой пехоте обстрел вели, так реальной пользы было бы гораздо больше, и результат осязаем.

Николаев надеялся на истребители — юркие бипланы уже взяли конвой под прикрытие. Три «чайки» и два «гладиатора» — последние он узнал сразу — крутились высоко в небе. Такой прием они стали использовать на четвертый день войны, тогда и пошел оживленный счет сбитых вражеских самолетов. И-153 не хватало скорости, но пикируя с высоты, они получили шанс догнать «юнкерсы-88». Вот и сейчас бой пошел по той же схеме, только вражеские самолеты на пологом пикировании устремились в атаку на транспорты. От головного бомбардировщика отделились черные капли бомб, их было хорошо видно, и устремились к кораблю, на белой трубе которого отчетливо выделялся красный крест.

Это была «Виениба» — небольшой пароход, который вывозил жителей Либавы, в основном женщин и детей рабочих и служащих, которые активно поддержали советскую власть в дни осады. Оставаться им было нельзя — гестаповцы и айзсарги именно на семьях выместили всю злобу. Взяли также больше сотни раненных жителей, которым также грозили репрессии со стороны оккупационных властей. Военных на «Виенибе» не было, как и оружия — потому Николаев дал согласие на нанесение знаков Красного Креста там, где это было необходимо по морским правилам.

Однако на этот счет немецкие летчики имели свое мнение — видимо они целились именно в эти красные кресты, как в легко видимую мишень. И попали с первого захода — над пароходом взметнулся в небо огненно-дымный столб, Николаеву даже показалось, что судно в полторы тысячи тонн даже чуть подпрыгнуло на морской глади — Балтика уже третий день была на удивление спокойной, даже ветер порой пропадал.

— Ох, да что делает этот…

Стоявший рядом с Николаевым матрос выдал длинный перечень непечатных слов, вычурных и затейливых, как знаменитый «загиб Петра Великого» или замысловатый боцманский узел.

Серафим Петрович уже не смотрел на «Виенибу». На идущий в пологом пикировании «юнкерс», уже зашедшего над транспортами, рухнул сверху маленький биплан. «Гладиатор» атаковал решительно, будто ястреб напал на огромную цаплю, и таранил вражеский самолет. Бомбардировщик зашел в пике, из которого так и не вышел — только морская вода взметнулась в небо. А биплан закружило осенним листом, однако Николаев успел заметить маленькую фигурку человека, что выпал из кабины — через несколько секунд раскрылся белый купол парашюта.

Второй «гладиатор» набросился на уходящего «юнкерса». И с первой атаки поразил мотор, за которым потянулась черная полоска дыма. Вражеский бомбардировщик чуть накренился, стал снижаться, а биплан сделал еще одну атаку — теперь дымили оба мотора. И тут от большого самолета посыпались вниз комочки, над которыми распустились купола парашютов. Серафим Петрович машинально пересчитал их — ровно четыре, их сносило и к предполагаемому месту приводнения вражеских летчиков, тут же устремился торпедный катер, и явно не с добрыми намерениями спасателей шли моряки. На этот счет выразил общее мнение один из моряков:

— За убийство женщин и детей повесить мало!

Вот только расправиться с убийцами морякам не удалось, за них это сделал «гладиатор». Пилот-латыш, один из двух выживших в небе над Либавой, хладнокровно и совершенно спокойно, будто в тире, в два захода расстрелял из пулеметов качающиеся фигурки. Облетел их еще раз, видимо кто-то из парашютистов показался ему еще живым, и обстрелял повторно, разорвав пулями еще и парашют.

— Так с ними, сволочи проклятые, и поступать надо!

Оставшиеся пять бомбардировщиков, пилоты которых были ошарашены тараном, в атаку не пошли — сбросили бомбы в море, и, форсируя моторы, легко оторвались от трех преследующих их «чаек».

Эсминец направлялся к тонущему транспорту — с его накренившегося борта начали валиться в воду десятки, если не сотни людей, в разноцветной одежде, на синей глади моря рассыпали яркие цветки. С мостика был хорошо виден кошмар, творившийся на палубе — множество людей неподвижно лежало среди дымящихся обломков, а что творилось внизу, где были размещены раненые, и представить было трудно.

Ктонущему судну вплотную подошел буксир, с него перебросили швартовы — кто-то из экипажа, уцелевшие и не потерявшие голову в этом кошмаре матросы, принял их. К месту трагедии спешил «Энгельс», подоспели три «морских охотника», приблизился и «Артем», с борта которого вывалили шлюпки. На подходе был тральщик «Фугас» и небольшой портовый ледокол — все спешили оказать помощь несчастным. А набитые красноармейцами транспорты уходили к мысу Колка, вглубь Рижского залива, не сбавляя хода. Эсминцы контр-адмирала Дрозда их сопровождали, «чайки» кружили над тонущей «Виенибой», будто хотели, но не знали, как помочь. Несколько раз, совсем низко прошел «гладиатор», потом заложил вираж, покачал крыльями и ушел на север, к Моонзунду, за ним потянулись И-153 — видимо бензин уже был на исходе.

— Адмирал приказал принять людей на борт, и спасти всех, — негромко произнес командир дивизиона и встал рядом с Николаевым. Посмотрел на транспорт. — Минут десять-пятнадцать он еще продержится, можно успеть. Глубины здесь небольшие, водоворотом не затянет.

— Там женщины и дети, многие плавать не умеют. Им нужно помочь проплыть эти полсотни метров!

Николаев рывком скинул с себя гимнастерку, быстро стащил с ног сапоги, и легко, будто всю жизнь это делал, перепрыгнул через леера за борт. Торопясь успеть, сделать все возможное, чтобы не оборвались жизни тех, кто сейчас отчаянно взывал о помощи…

Рига

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов

— Там была самая настоящая бойня, Федор Исидорович, бомба взорвалась на нижней палубе, где были носилки с ранеными. Взрывом разметало всех, по женщинам и детям смертной косой прошлись. Погибло почти сотня душ, еще столько же утонуло — большинство из них раненые, которых вынести наверх попросту не успели, ведь транспорт продержался на воде меньше четверти часа. Но более пятьсот человек все же забрали или из воды подняли — списки сейчас уточняются. Из экипажа «Виенибы» спасся только один молодой матрос — все пытались вынести из трюма пострадавших людей. Погиб и капитан — старик отказался покидать тонущий корабль, сказал, что разделит судьбу тех, кого должен был спасти.

— Сам напиши представления на него и членов команды — на ордена «Знак Почета», тогда награждение будет быстро оформлено, сам понимаешь, Серафим Петрович, — командующий посмотрел на отрешенное лицо коменданта 41-го укрепрайона. Прошла всего неделя, а дивизионного комиссара было не узнать — лицо покрыли морщины, а на голове обильно засеребрилась седина. Дорого ему обошлась эвакуация жителей Либавы — хотел спасти, но немцы погубили многих. И хотя вины Николаева нет ни малейшей, но видимо все на себя принял, вот и корит.

Кузнецову уже рассказали, как комиссар спас женщину с ребенком, не дал им утонуть, затем еще трех человек, и поднялся в шлюпку одним из последних, после того как вытащили из моря всех. А затем приказал собрать из воды плававшие там детские игрушки. Все подумали, что Серафим Петрович тронулся рассудком, и не мудрено в такой ситуации. Однако приказ исполнили, когда услышали от него — «это ведь души детей, которых фашисты умертвили — их в Риге должны все увидеть и понять, что ждет всех латышей в самом скором времени».

И действительно — прошло всего несколько часов, как Ратушная площадь была заполнена народом. Люди с ужасом смотрели на игрушки погибших детей. Пришедшие туда спасенные женщины рассказывали всем про гибель «Виенибы», которую немцы утопили, несмотря на знаки Красного Креста, что были нанесены на транспорт. Возник стихийный митинг, на который пришли также ополченцы-рабочие из Либавского гарнизона — пожилые мужчины плакали навзрыд, потеряв в море жен и детей, а сами остались живыми. Нет горше горя для отцов и мужей!

Сегодня впервые в городе почти не стреляли айзсарги, притихли. А вот в на призыв правительства Латвии добровольно вступать в ряды ополчения и истребительных батальонов, жители столицы, города с более, чем 350-ти тысячным населением, неожиданно ответили — пришло до трех тысяч мужчин, половина пожилых, воевавших раньше в рядах латышских стрелковых бригад против немцев.

— Федор Исидорович, нельзя замалчивать потопление «Виенибы», наоборот, издать к утру специальный выпуск газеты, с борта эсминца фотограф из редакции либавской газеты сделал снимки. Их нужно поместить там, под черным заголовком. Гибель людей должна послужить для будущей жизни, не сочтите мои слова кощунством. По крайней мере, если поставить агитацию правильно, с учетом текущего момента, то большая часть населения начнет относиться к немцам не со скрытой доброжелательностью, как сейчас, а с затаенной враждебностью. Может быть, следует несколько иначе воздействовать на жителей — призывать воевать не столько за советскую власть, против которой настроена часть населения, сколько против немцев, они исторические враги. Многие латыши впитали к ним ненависть с молоком матери, и нам следует этим воспользоваться.

— Пожалуй, вы правы, Серафим Петрович, — после короткой паузы отозвался Кузнецов. — Вы политработник, вот этим и займитесь — я позвоню в правительство, а как Диброва вернется, то и он займется.

— Идя сюда, я видел пожилых латышей, что уже воевали с немцами — они просят дать им оружие.

— Вы же сами знаете обстановку, айзсарги обнаглели…

— Я видел их глаза, Федор Исидорович — эти латыши будут воевать, как и другие. Как мои летчики, которых НКВД хотело арестовать, но не успело. А они только сегодня уничтожили два самолета, один тараном. И в небе Либавы впятером сбили уже шесть самолетов — чуть меньше половины от числа всех уничтоженных, обломки которых видели. Латыши будут драться, их сама ситуация заставит!

— А в чем она проявится, что бы изменили это свое мнение?

— Развеять их негативное мнение про нас. Я услышал слух, что командиров и генералов латышского корпуса арестовали, и чуть ли не расстреляли. Это так, Федор Исидорович?

— Генералов в середине июня вызвали в Москву для обучения в академии, — как не старался Федор Исидорович, но ответ прозвучал натянуто, он сам прекрасно понимал, чем может быть окончена эта «учеба». А списки подлежащих изъятию из частей командиров уже составлены.

— Дивизии дерутся, в них влито много коммунистов, как я слушал. А потому под их присмотром полки будут воевать дальше. Если латыши в самые ближайшие часы начнут воевать должным образом, тут я надеюсь на инцидент с «Виенибой», то надо попросить Москву вернуть генералов — и они будут воевать против немцев в такой ситуации, а население поверит советской власти, убедившись, что слухи ложные. А такой шаг многократно усилит наши позиции в нашей части Прибалтики.

— Не знаю, что и сказать, — Кузнецов покачал головой. Подступать к решению такого вопроса было страшно, но если сделать опосредованно, через запрос от ЦК компартии, то может быть в Москве и прислушаются. И решил снова спросить:

— Почему местное селение может относиться к немцам враждебно, если в Каунасе их цветами встречали?

— Как я знаю, в Литве наши войска не успели уничтожить часть инфраструктуры — мосты, железнодорожные станции, электростанции и прочие важные элементы, то в Латвии, отступая, этому придавалось особое значение. Я сам приказал заминировать и взорвать все объекты, что могли принести немцам хоть минимальную пользу.

— Войска выполняли мои приказы, — кивнул в ответ Федор Исидорович, ему всегда было интересно поговорить с Николаевым, ведь и в прошлый раз он решил после беседы немедленно начать отступление, устраивая арьергардные бои и не бросая в безнадежные контратаки легкие танки, уничтожать которые немцы приловчились.

— Железнодорожная инфраструктура потребует для восстановления больших затрат и не менее месяца, а то и двух, напряженной работы. Питать в глубину операции войска одним автотранспортом весьма проблематично — большой износ матчасти и трата горючего. От нас немцы получили немного — я имею в виду захват складов с бензином…

— При отъезде штаба фронта из Паневежиса, по приказу подожгли цистерны на аэродроме, сам видел, — усмехнулся Кузнецов.

— Ладно, боеприпасы и горючее поставят из Восточной Пруссии, и не без проблем. Но вот продовольствием и фуражом придется поступиться, а ведь в пехотной дивизии 16 тысяч едоков и 6 тысяч лошадей. И все, что интересно, хотят кушать. Следовательно, пойдут широкомасштабные реквизиции. Вот только сможет ли полмиллиона латышей и два с половиной миллиона литовцев на оккупированных территориях прокормить шестисоттысячное полчище армии вторжения?!

На бледных губах Николаева появилась недобрая улыбка — дивизионный комиссар усмехнулся:

— Немцы как саранча пройдут, подъедая все, что на их пути окажется! Железные дороги не действуют, порты уничтожены и заминированы — прерваны все логистические цепочки. И чем больше времени пройдет, тем ситуация с местным населением будет становиться более напряженной. Просто мы должны как можно более медленно покинуть Прибалтику, начисто уничтожив всю инфраструктуру. И пусть фашисты воюют как смогут — мост заново построить задача трудная, и времени займет много.

— Так, — хмыкнул генерал Кузнецов и неожиданно спросил. — А мы на Двине сможем фронт удержать?

— А разве у нас есть иной вариант? Насколько я понимаю, сейчас наступила темповая игра, как говорят шахматисты. Если немцы переправились сейчас на наш берег Двины, и захватили плацдарм, на который перебросили бронетехнику, то наш фронт через несколько дней будет рассечен. Если не смогли, и подойдут резервы, то противнику потребуется время и значительные усилия, чтобы форсировать реку, занять плацдарм, и тем более расширить его во все стороны.

— Вчера они форсировали реку в тридцати километрах северо-западнее Двинска, у станции Ницгале. Ночью навели понтонный мост и перебросили роту танков. Однако наши моряки успели отправить по реке две плавающие мины, которыми корабли топят. Переправу разнесло, утром выловили из реки труп германского генерала — им оказался командир 8-й танковой дивизии генерал-майор Эрих Бранденбергер. Плацдарм атаковал утром 21-й мехкорпус Лелюшенко при поддержке 112-й дивизии и трех артполков с авиацией — немцев частью перебили, другой сбросили в реку обратно. Так что пока берег полностью наш, а Екабпилс 181-я дивизия держит, в городе третий день идут ожесточенные бои.

— Лишь бы резервы были…

— 163-я мотодивизия из 1-го мехкорпуса эшелонами движется на Резекне — завтра будет там. За ней идут составы 41-го стрелкового корпуса — первые прибыли на станцию Пскова. Перебрасывается «эстонский» корпус — один полк уже прибыл в Ригу. Хотя вражеская авиация сильно мешает своими налетами, постоянно бомбят.

Конечно, знать это обычному дивизионному комиссару нельзя, но вот заместителю командующего фронтом по укрепрайонам, а именно на эту должность с повышением был назначен Николаев, уже нужно. Приказ ведь подписан — а другой кандидатуры с такой репутацией и заслугами, сумевшего долго оборонять Либаву, просто не нашлось. Комендант 41-го укрепрайона, «пустого» перед самой войной, сумел не только проявить энергичность и распорядительность, но и с успехом воевать.

— Тогда шанс удержать двинский рубеж имеется, и немалый, Федор Исидорович, если разумно использовать время…

Олая — Рига

Командир 65-го стрелкового корпуса генерал-майор Дедаев

— Вот мы и снова встретились, Серафим Петрович, — Дедаев порывисто обнял старого приятеля, надавив на плечи. Чуть отстранился, в голосе прозвучала затаенная надежда:

— Ты ко мне членом Военного Совета?

— Рад бы, но, похоже, с политработы меня окончательно выдернули, как морковку из грядки. Вчера назначили заместителем командующего фронтом по укрепрайонам, хорошо еще, что не по военно-учебным заведениям.

На бледноватых губах Николаева появилась улыбка, обозначавшая, что все произнесенное в конце не более, чем незатейливая шутка. Николай Алексеевич ответил тем же, усмехнувшись:

— Весь рубеж по Двине превращается в один сплошной укрепрайон, так что самым главным будешь.

— Старые позиции хоть восстановили?

— Почти полностью, за исключением непригодных или заболоченных участков. Сейчас вторую линию начали возводить, торопимся. Двадцать пять лет прошло, все обсыпалось, травой заросло, не то, что доски, бревна прогнили, а жерди в труху превратились.

— Я видел уже, с утра всю линию объехал, к тебе только сейчас добрался, на передовую, так сказать. Ужином кормить будешь? А то я еще не завтракал и не обедал, а когда поужинал и не помню. В Либаве не до того было, а вчера кусок в горло не лез.

— Понимаю, сейчас распоряжусь…

— Не к спеху, давай лучше к делу. Осмотрел я твою вторую линию, дней пять еще нужно, чтобы ее до ума довести — работников там хватает, всех рижских буржуев мобилизовали. В городе сразу спокойнее жить стало. Только женщины на улицах ходят. Их в Риге всегда почему-то больше, чем мужчин, — Николаев усмехнулся, закурил папиросу и, будто угадав вертевшийся на языке вопрос, произнес:

— Сразу скажу — колючей проволоки и мин на складах нет, сам понимать должен, что к иной войне мы готовились, на «чужой территории, малой кровью и могучим ударом».

Серафим Петрович последние слова произнес чуть ли не шепотом, хоть дверь в комнату была плотно закрыта. Мало ли что — от «доброжелателей», что «стучали» в особые отделы, никто не застрахован. Привыкли к доносам за последние годы, вот и приходилось быть осторожным при откровенных разговорах. Тридцать седьмой год всем военным урок наглядный стал, приходилось осторожничать.

Комиссар задумался, и, как бы подводя черту, добавил:

— Рассчитывать придется только на свои силы, как мы с тобой в Либаве делали. А здесь возможностей намного больше.

— Понятное дело, — отозвался генерал, — и столица рядом, а позади Ленинград с его промышленной базой.

— Ей давно воспользоваться нужно было, а тут конь не валялся. Танки, требующие ремонта, хоть сюда отправили, а не побросали в «пэпэде», когда война началась. Да еще поврежденную и подбитую бронетехнику смогли эвакуировать, а то бы по обочинам дорог сейчас бы вереницами стояли, число вражеских трофеев увеличивая. Сейчас танкисты ревизию делают — часть танков в Ленинград отправят, остальные здесь сортировать начнут — из трех поломанных один годный делать путем «каннибализма». Экранировать все относительно новые машину нужно, что после сентября 1939 года изготовлены. Если не найдем броневых листов, пойдет в дело обычная сталь, хотя бы траки подвесят и приварят — хоть какая-то дополнительная защита от немецких 37 мм противотанковых пушек. Пусть с пятисот метров поражать будут, но не с километра ведь, а то расстрел получается.

— Только относительно новые танки экранировать?

— Да, у них ходовая часть покрепче будет, да и двигатели пока не изношены — так что дополнительную нагрузку выдержат. А раздерганные танки по башню вкапывать — сотня пушечных «БОТов» противника надолго сможет задержать при должном пехотном подкреплении. А вот их дополнительно забронируем, как выйдет, там ведь только башню придется. Я ведь ради этого с полковником Полубояровым из АБТУ сегодня «диспозицию» обсуждал — решили все в деле использовать.

— Говорил с ним, знающий командир. А то кого только не набирали в мехкорпуса за последний год — дергали из пехоты, кавалерии, артиллерии, кто под руку попался и сразу на танковый полк порой ставили. Знавал таких «танкистов», — Николай Алексеевич усмехнулся, прищурив глаза.

— Теперь обратный процесс пошел — отделения плевел от зерен, так сказать. Танковые дивизии в бригады перевели, а в них танков в пять раз меньше, да и мотопехоты батальон, а не полк, почти без артиллерии, со свернутыми тыловыми подразделениями. Две с половиной тысячи личного состава, а не десять, управлять такими соединениями будет намного проще — разница все же существенная. Полковое звено упраздняется, но не сами полки — а их в каждом мехкорпусе по пять было. «Природных» танкистов, так сказать оставят, несколько полков Т-26 вооружат для действий групп НПП, остальные стрелковыми станут по мере наполнения подразделениями. И чем быстрее это сделают, тем для меня лучше будет.

— У тебя своя выгода имеется?

— А как же — все эти полки в укрепрайоны гарнизонами пойдут. Оружие со складов получат, трехлинейки и «максимы», те же трехдюймовки. В каждый по стройбату включим, бойцов можно брать старших возрастов, им не в поле бегать. Уже три тысячи латышей на пополнение прибыло, половина с опытом прошлой войны — в окопах будут заново воевать, для них здешние места привычны. Ты обратил внимание, куда немцы стараются бить?

— Стыки всегда ищут, где послабее и пожиже оборона у нас выходит. И бьют — об этом все говорят, кто в бою с ними сталкивался. Грамотно воюют, умело — потому мы пока отступаем. Давят они нас!

— Крепче станем — за одного битого двух небитых дают, как правильно в народе говорят.

Николаев усмехнулся, приводя вековую мудрость, затем оба друга закурили. Генерал хмыкнул:

— И чем ты решил усилить мой стык с армией Собенникова? Нашими частями из Либавы?

— Вот именно — потому по приказу комфронта на твой левый фланг к Икскюлю наш 41-й УР поставят, усилим его всячески, дивизион 152 мм гаубиц оставлен, два десятка трехдюймовок придано. Начарт полковник Белобородов комендантом. По обе стороны реки укрепрайон развернется, по два пульбата пока за основу, а там еще два полка развернем, благо бойцы есть. Хорошая тебе выйдет поддержка?

— Приличная, — Дедаев внимательно посмотрел на комиссара. С таким усилением, причем на обоих берегах реки, у немцев вряд ли пройдет номер, который проделали в семнадцатом году, с переправой через Двину и захватом обширного плацдарма. А ведь упорные бои тогда шли несколько дней — обе стороны прекрасно понимали его значимость — ведь обход Риги с севера обрушил весь участок фронта и привел к потере города.

— А за Бабитское озеро 45-й УР, «бумажный» из Виндавы, поставим. Ночью пульбат туда отправим, и к стойбату, что там траншеи роет, еще один перебросят. И управление полка добавим следующей ночью со стрелковым батальоном, артиллерию придадим. Моряки два батальона отрядят, с залива корабли поддержать огнем всегда смогут — приморское направление наглухо перекрыто будет.

— У меня там бригада позиции держит…

— В резерв сразу отведешь, она тебе сильно пригодится. Как и 202-я дивизия, что еще в порядок приводится. На все про все у нас три дня, пока немцы в силах тяжких не подошли. А там смотреть на них будем и ждать — если штурм с хода начнут, это одно, но если окапываться станут, совсем иное дело будет. Видишь ли — одной обороной войну не выиграть, пока мы только отбиваемся и себя в порядок приводим.

— Инициативу нужно перехватывать, раздергать их дивизии, не дать собрать ударный кулак и врезать нам по слабому участку. Вначале займут плацдарм, а то и пару, а там прорвут фронт через несколько дней, как только силенок поднакопят.

— Комфронта тоже так считает. Нанести контрудар мы можем только отсюда, твоим корпусом — у тебя все три дивизии в полном комплекте, еще дополнительно два артполка перебросили. И 12-м мехкорпусом тебя усилят — пусть он с прежнюю мотодивизию, но две сотни танков серьезная сила, которая при правильном применении результат нужный дать сможет. Может, еще что-то выделят, но все зависит от того, насколько быстро резервы перебросят. Тебе завтра в Ригу к начальнику штаба фронта приехать нужно.

— У генерала Кленова речь о подготовке контрудара пойдет?

— Да, нужно хоть на небольшом участке, но перехватить инициативу, не дать немцам возможности реализовать свои планы. У тебя три дня, включая нынешний — пятого начинаем…

Глава 5

3–4 июля 1941 года

Рига

Заместитель командующего СЗФ по укрепрайонам дивизионный комиссар Николаев

— В настоящий момент на Рижском направлении возводятся два укрепрайона, оба имеют расположение на флангах 65-го стрелкового корпуса. Приморский УР занимает позицию между заливом и озером Бабит на всем протяжении последнего. Ширина по фронту 7 км, глубина 12 км. Если противник прорвет 1-ю оборонительную позицию войск генерала Дедаева, то УР будет занимать выдвинутую фланговую позицию, а потому играет важную роль. Управление 45-го укрепрайона перевезено из Виндавы. Готовность оборонительных позиций практически полная, гарнизон состоит пока из одного пульбата, но будет усилен к 5-му июля еще пятью батальонами, из них два ополченческих, и двумя артдивизионами, один из которых гаубичный. К этому времени, сразу же после передачи позиций, перед которыми пока нет немецких войск, отмечены лишь разведывательные группы, 12-я стрелковая бригада будет отведена в резерв корпуса.

Николаев провел карандашам по настенной карте, показывая обводы 45-го УРа. На Рижском взморье хорошо сохранились укрепленные позиции русских войск, которые в 1917 году обороняла бригада из 6-го Сибирского армейского корпуса.

— У местечка Икскюле, по оба берега Двины на фронте шириной в 11 км и глубиной до 5–6 км расположен 41-й Либавский укрепрайон, комендантом которого я был до недавнего времени. Северный участок занимает 62-й полк из 10-й дивизии 8-й армии, южный — 156-й полк 16-й дивизии 65-го корпуса. Гарнизон УРа сформирован, состоит из четырех пулеметных, двух строительных, одного стрелкового и трех ополченческих батальонов. К вечеру 4-му июля, то есть завтра, подразделения займут оборонительный рубеж, а стрелковые полки можно будет отвести в резерв комдивов, или укрепить занятые дивизиями позиции.

Николаев посмотрел на командарма-8 Собенникова — новость о возвращении полка его явно обрадовала. Растянувшиеся на почти стоверстном фронте от Икскюля до Плявиниса, пять стрелковых дивизий, отошедших от самой границы, были основательно потрепаны. Несмотря на вливание прибывшего маршевого пополнения, численность в них составляла от шести до восьми тысяч бойцов, гаубичные полки выведены на переформирование, ввиду потери большей части орудий, и остались при корпусах. В резерве армии только 9-я противотанковая бригада, 12-й мехкорпус уже отправился к Риге. Впору завыть от такого расклада, и Собенников не выдержал:

— У меня все дивизии в живую нитку вытянуты. На 10-ю дивизию до Кегумса 30 километров фронта, на четыре других по 12–15 км на каждую. Резервы как таковые отсутствуют. Понимаю, что понтонные мосты немцам наводить нельзя, пока Кегумская плотина стоит, но так после взрыва, когда вода схлынет, переправу можно наводить.

— Пока к Двине вышли авангарды немецких пехотных дивизий, полное сосредоточение будет закончено дня через два, но не больше. К этому времени прибудут последние резервы фронта — они будут вам переданы. В Ригу уже пришли эшелоны 22-го «эстонского» корпуса, две дивизии сомнительной ценности, которые лучше использовать в оборонительных целях — все же они укомплектованы по мобилизации, пусть и развернуты по полному штату. Кроме того, пополнения людьми вы получите на днях, в том числе местных ополченцев, — негромко произнес начальник штаба фронта генерал-лейтенант Кленов. И внимательно посмотрел на Николаева, как бы намекая, чтобы тот продолжил свой доклад.

— Из Екабпилса 181-я дивизия выбила утром противника. Город должен быть превращен в крепость, ведь наши войска сохраняют за собой крайне важный плацдарм на южном берегу Двины и стратегически важные мосты. В северную часть города — Крустпилс — прибыли подразделения бывшего 48-го Тельшайского укрепрайона, общей численностью до восьмисот бойцов и командиров, включая несколько сотен невооруженных. В самое ближайшее время туда будут отправлены подкреплениями пулеметные и стрелковые роты, а также артиллерия. Укрепрайон встанет за спиной 181-й дивизии, и возьмет под охрану мосты. Если наши войска оставят южную часть города, то северная будет обороняться до конца.

— Что у нас с Управлениями начальников строительства, что были развернуты на строительстве укрепрайонов?

— Всего на границе, как вы знаете, было восемь УНС, что строили четыре укрепрайона. Организованно отведены все и почти тридцать строительных участков, в них входивших. Половина из них отправлена на приведение в боевую готовность Псковского, Островского и Себежского укрепрайонов, а также на строительство укреплений на юге Эстонии по рекам Навесте и Эмбах. Это последняя линия позиций, на которую может отступить наш фронт, за исключением Эстонии — там за рекой Нарова расположен Кингисепп, при нем укрепрайон, прикрывающий Ленинградское направление, — Николаев видел как мгновенно напряглись все собравшиеся генералы, будто электричеством наполненные, а потому поспешил разрядить ситуацию:

— Надеюсь, что до такого отступления не дойдет, но как военный был обязан предусмотреть и самую тяжелую ситуацию. Теперь об отступивших от границы частях укрепрайонов. По 48-му Крустпилскому я сказал, 42-й будет дислоцирован в Двинске, который обороняет 23-я стрелковая дивизия 11-й армии. Только этот УР находится в непосредственном соприкосновении с противником. Два других — 46-й в Резекне и 44-й в Дриссе предназначены для обороны данных городов. Последний примыкает к 61-му укрепрайону, уже занятому дивизиями подошедшей 22-й армии генерала Ершакова. Их задача задержать продвижение немцев, если они начнут наступление на Псковском, Себежском или Полоцком направлениях. Все эти города удобны для организации долговременной обороны, даже круговой, имеют добротные каменные сооружения, находятся на перекрестке дорог или железнодорожных линий. И, кроме того, сооружаемые по Двине УРы прикрывают стыки наших армий между собой.

Сделав паузу, Николаев снова сказал то, что обязан был донести до собравшихся на военном совете генералов:

— Мною отправлены группы командиров для осмотра на приморском направлении, к северу от Риги, старых венденских укреплений, а также создания на всех дорожных направлениях, по линии Венден — Резекне, временных оборонительных позиций в виде опорных пунктов. На них можно задержать немцев и организованно отвести наши войска на линию укрепрайонов на старой границе.

— Я думаю, до такого не дойдет, — несмотря на бодрое заверение, вряд ли начальник штаба фронта Кленов не предусматривал возможность подобного исхода, иначе бы не отдал еще позавчера ему указание.

— Мне будет трудно удержать фронт в 90 км силами «латышского» корпуса, 112-й и 185-й дивизий, плюс десантники и 21-й мехкорпус, — генерал Берзарин исподлобья посмотрел на начальника штаба фронта. — Против моей армии танковая группа немцев, восемь дивизий, из них шесть подвижных. И они явно готовятся повторить попытку и снова форсировать реку, создав плацдармы у Липаны и Ницгале.

— К вечеру полностью соберется 163-я моторизованная дивизия, но уже как стрелковая. Она прибыла эшелонами в Резекне, и доедет до позиций на собственном автотранспорте, который будет забран в интересах фронта, также как 25-й танковый полк. Завтра в Резекне подойдут первые эшелоны 111-й стрелковой дивизии, входящей в 41-й корпус генерал-майора Кособуцкого. Две других дивизии — 118-я и 235-я — подойдут следом в течении нескольких дней, но не позднее 7-го июля — вражеская авиация мешает переброскам наших войск, бомбят станции и пути. И пододвинем ближе 3-й мехкорпус — он закончил переформирование и пополнен до 12 тысяч личного состава, в ней почти две сотни исправных танков и броневиков.

Берзарин после таких слов повеселел прямо на глазах — четыре свежих дивизии позволяли надеяться на удержание позиций вдоль реки. Генерал-лейтенант Кленов негромко добавил:

— Нам еще передадут 1-й мехкорпус, в котором осталась лишь 3-я танковая дивизия, да штаб с корпусными частями. Эшелоны начали подавать, на погрузку отведено двое суток. Прибытие к десятому июля, по расчетам, а ведь противник будет этому всячески мешать, имея господство в воздухе.

— Товарищи генералы, — неожиданно сказал командующий фронтом, — все эти резервы Ставка отдает нашему фронту не просто так. Она рассчитывает, что мы не только отстоим двинский рубеж, но постараемся вырвать у врага инициативу. А для этого нам требуется провести наступательную операцию с целью сорвать возможное наступление немцев на Резекне. И постараться разбить врага на Митавском направлении…

Рокишкис

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн

— Все что сделано на этих землях хорошего, то исключительно заслуга немцев. Здешние народы не способны к созиданию без нашего за ними пригляда, а потому должны быть под постоянным германским протекторатом, — Манштейн окинул на прощание взглядом родовую усадьбу баронов Тизенгаузенов, прекрасный двухэтажный особняк, в котором разместился штаб 4-й танковой группы.

— Они могут только переименовывать на свой дурацкий лад все созданное не ими, и нагло присваивать это! Народы, не имеющие собственной истории, всю жизнь принадлежавшие, как дешевые содержанки, более сильному соседу, даже ложившиеся под поляков и русских. Да и власть обрели совсем недавно, так что опыта государственности у них нет — и все реформы их правителей только ухудшали положение жителей. И так будет постоянно, пока мы снова не возьмет над ними опеку!

Командир 56-го корпуса был раздражен — сложившаяся за последние дни ситуация на фронте тревожила и начинала беспокоить не на шутку. Еще в академии он услышал фразу, что главная слабость русских в генералах, а сила в резервах. В правоте последней аксиомы он успел убедиться на прошлой войне, когда непонятно откуда появлялись у противника новые корпуса из неприхотливых и тупых мужиков, покорно идущих на убой.

Однако теперь большевики обладали куда как значительными человеческими ресурсами — авиаразведка сообщала об идущих с востока бесконечных эшелонах, которые привозят на фронт новые дивизии русских. Ведь когда его танки остановились перед взорванными в Динабурге мостами, перед ним были только потрепанные и отступившие от границы части. Но потом непонятно откуда появились тысячи парашютистов, следом за ними свежая стрелковая дивизия. Перед 41-м моторизованным корпусом появились латыши, целых две дивизии, и вопреки уверенности в их слабости, начали драться решительно и уперто, так что пришлось вчера выводить 1-ю панцер-дивизию из Якобштадта, чтобы она не понесла слишком серьезные потери. А теперь за Двиной обнаружили большие скопления танков — а потому новая попытка захвата плацдармов у Ницгале и Липаны, назначенная на 6 июля, приведет лишь к упорным боям на несколько дней, и не факт, что будет удачной. А вот убитых и раненных немцев будет гораздо больше, чем прошлый раз.

Манштейн болезненно поморщился — на лице оставался чудовищный синяк, уже начавший желтеть, опухлость сошла, и он мог видеть обоими глазами. Неприятность с выбитыми зубами удалось сгладить дантисту, который обещал в самом скором времени поставить «мост». Так что генерал счел неразумным истребовать отпуск по ранению, не желая отдавать под начало другому свой корпус — поди, получи потом обратно. Генерала Бранденбергера жаль, но такова война, и потери на ней неизбежны.

И все дело в том, что большевицкие генералы оказались не столь тупыми как предполагали многие, и он сам в том числе. Они избрали старый проверенный временем прием «выжженной земли», который использовали еще скифы, заманив полчища персов вглубь своих степей и там их уничтожив. Да и сам Наполеон, хоть и добрался до Москвы, но при отходе погубил свою «Великую армию». И то, что теперь происходило, сильно не нравилось генералу — выбранные большевиками методы войны оказались чудовищными, их последствия начали сказываться уже сейчас.

Железнодорожная инфраструктура разрушалась по приказам советского командования уже подчистую — снабжение всей группы армий «Север» оказалось под угрозой срыва. Командующий 4-й танковой группой генерал-полковник Гепнер предупредил командиров корпусов, что из Восточной Пруссии будут поставлять только боеприпасы и горючее, а все остальное, нужное для обеспечения — продовольствие и фураж — придется отбирать у местных жителей. Прибегать к реквизициям не хотелось, но иного выбора не было. Оплата марками должна вестись по «твердым ценам», что втрое ниже установленных рынком. А такое всегда убыточно для крестьян…

— Нечего их жалеть, — Манштейн озлобился, припомнив, как те же литовцы захватили двадцать лет тому назад Мемель с округой, нагло присвоив его и переименовав в Клайпеду. А латыши вообще изгнали немцев, что жили тут веками, и ограбили при этом, отобрав земли и собственность. Ведь еще недавно здесь проживало свыше ста тысяч фольксдойче, а сейчас осталось меньше половины.

— А еще и евреев много, но айнзацгруппы начали их «выселять», — генерал поморщился, он догадывался, что несчастных, которые уже успели нашить на свои одежды «желтые звезды Давида», ждет печальная участь — их просто истребят, причем руками местных жителей, которые этим кровавым делом докажут свою верность рейху. Вот только услуги палачей недорого стоят — здесь должны жить поселенцы из Германии, а литовцы и латыши пусть им служат, как было раньше.

— А вот «приказ о комиссарах» я теперь введу во всех частях своего корпуса, — Манштейн сжалгубы, теперь проявлять даже малейшую гуманность к захваченным в плен политработникам с красной звездой на рукавах гимнастерок, он не станет. Они фанатики, среди них много евреев, и пусть даже русские — тут не важно!

Они вычеркнули себя из жизни своим варварством и нежеланием вести войну «цивилизованными способами». И как носители враждебной к рейху идеологии должны быть беспощадно уничтожены. Без столь крутых мер никак не обойтись, в этом сам теперь убедился — иначе впредь перед его войсками будет простираться «выжженная земля», и любое наступление по обширной территории чрезвычайно замедлится.

Так пусть пеняют сами на себя!

Рига

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов

— Генштаб принял во внимание наши доводы, Федор Исидорович, и перенес на сутки начало наступления для лучшей подготовки. Генерал армии Жуков сказал, что нам сейчас требуется держать фронт, провести реорганизацию, а не заниматься поспешными импровизациями, — начальник штаба СЗФ генерал-лейтенант Кленов выразительно посмотрел на командующего, и тот мимолетным кивком подтвердил его затаенную мысль.

— Мы лишь проверим, Петр Семенович, свою способность к наступательным действиям. И как поведет себя мехкорпус с новой бригадной структурой, и ничего более. А там посмотрим…

Командующий не договорил, но Кленов и так понял, что тот хотел ему сказать. Оба прекрасно осознавали, что ситуация на всем протяжении советско-германского фронта складывается скверно. Соседний Западный фронт фактически разгромлен, откатившись за Березину. Особенно тревожило сообщение, что генерал армии Павлов снят с должности.

В том, что последуют «оргвыводы» никто не сомневался. Москве будет нужно объяснить причины неудач РККА, такой эвфемизм замаскировал «катастрофу» или «разгром», более всего отвечающие ситуации термины, ведь в Белостокском выступе немцами окружена значительная масса выдвинутых туда войск. Да и вчерашнее выступление Сталина по радио, его речь, и даже паузы, которые Иосиф Виссарионович делал, видимо для того чтобы выпить воды — все это вместе взятое произвело впечатление.

Сам Кузнецов, и его начальник штаба прекрасно понимали, что им самим есть, что «предъявить». Враг застал фронт в самой неприглядной ситуации, когда советские войска находились в положении, которое им не позволяло ни наступать, ни обороняться.

Торопливость с поспешным развертыванием войск на линии не построенных укрепрайонов, да еще на чрезвычайно растянутом фронте, имела зловещие последствия. Немцами были буквально раздавлены четыре стрелковых дивизии 8-й армии и пять из 11-й армии. Хорошо, что 11-я, 23-я и большая часть 48-й дивизии еще не дошли до новой границы, иначе бы их постигла та же печальная участь.

Оценив ситуацию 24-го июня под другим углом, после беседы с комендантом 41-го УРа Николаевым, Федор Исидорович принял решение отводить войска за Двину на одни сутки раньше. И при этом всячески избегать решительного сражения, которое в конечном итоге неизбежно привело бы к разгрому войска СЗФ.

Сейчас было страшно представить, какая сложилась бы ситуация, не сделай они этого, а бросив в контрнаступление оба мехкорпуса вместо трех танковых дивизий. Потеряли бы танки, хотя и так убыль более чем двух третей парка боевых машин, очень существенна. Не все они уничтожены врагом или брошены из-за поломок, две сотни успели вывезти в Ригу и Резекне эшелонами, и половина из них вернется в войска после ремонта.

Поспешный отход главных сил армий с ведением арьергардных боев позволил оторваться от пехотных дивизий вермахта и занять оборонительные позиции по Двине. Да, стремительный прорыв фактически танковой армии противника отразить не смогли, но вот чуть задержать ее продвижение оказалось возможным — подрывы мостов и порча дорог замедлила разбег моторизованных корпусов, а уничтожение мостов в Двинске окончательно остановило блицкриг.

Да, потери серьезные — девять стрелковых и три танковых дивизии потеряли половину личного состава, который сейчас быстро восполнялся. Но ведь кроме них на «двинский рубеж» вышли также две моторизованных и четыре стрелковых дивизии, включая отведенную от Либавы, которые понесли незначительные потери. И одну танковую, 28-ю полковника Черняховского, из которой был заново развернут 12-й механизированный корпус. Из резервов фронта перебросили на Двину пять стрелковых дивизий, еще две из «литовского» корпуса сейчас поспешно пополняли мобилизованными из русских областей, и можно было надеяться, что они удержат Дрисский укрепрайон. Кроме того, получили два мехкорпуса, хотя 21-й напоминал лишь дивизию, и стрелковый корпус с дивизией.

Теперь фронт по реке выстроился сплошной линией без промежутков — на дивизию приходилось по 10–15 км, по уставным нормам. Во второю линию поставили мехкорпуса с противотанковыми бригадами. Такие подвижные резервы позволяли надеяться, что вовремя удастся сбросить немцев обратно в реку после ее форсирования. А если не получится контрудар, то хотя бы локализовать вражеский плацдарм, возникни таковой. А ведь раз такое получилось, да еще с гибелью германского генерала, и сразу же в Москву была отправлена победная реляция.

— Нам главное сейчас выстоять, Петр Семенович, не дать немцам переправиться. Тогда война из маневренной превратится в позиционную, и у нас появятся шансы стабилизировать насыщенный войсками фронт. И еще нужно хоть как-то обеспечить воздушную поддержку армиям, навести, наконец, порядок в нашей авиации!

Кузнецов не сдержался, выругался. То, что с 22-го июня произошло с ВВС фронта, было вне рамок разумения. Приказ не стрелять по вражеским самолетам был отменен лишь после полудня, и то после того, как он сам пришел в ярость и позвонил в штаб, высказав все, что про это думал. Но это было только начало кошмара. Вместо того чтобы сразу вывести авиацию с приграничных аэродромов за Двину, и оттуда производить вылеты, командующий ВВС генерал-майор Ионов начал «перебазирование» с одних площадок на другие, и так три дня — большинство истребительных полков даже в бои толком не вступало, занимаясь перелетами. И при этом на аэродромах бросалась масса неисправных самолетов, вывозить которые просто не стали, или не успели.

Вот откуда столь большие потери авиации!

Понятно, что Ионова арестовали еще 26 июня, прибыли за ним из Москвы, и теперь его участь предрешена — ведь кто-то должен ответить головой за все случившееся…

Рига

Заместитель командующего СЗФ по укрепрайонам дивизионный комиссар Николаев

— Здравствуйте, товарищ Мехлис, — Серафим Петрович держал телефонную трубку как раскаленную яростью гадюку, способную смертельно ужалить в любой момент. Звонок начальника ГлавПУРа РККА армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса застал его врасплох, да к такому и подготовиться никогда нельзя, начальство на то и есть.

— Как там у тебя латыши дерутся?

— 183-я стрелковая дивизия не дала вражеской 6-й танковой дивизии форсировать Двину у Липаны. А 181-я сражается просто героически — вчера вышибли немецкую мотопехоту из Екабпилса, полностью освободив город. Там очень важный плацдарм, который был и в прошлую войну, когда город именовали Якобштадтом.

— Надеетесь удержать?

— Так точно, товарищ Мехлис! Имея под Ригой обширный район южнее Двины, и плацдарм у Екабпился, можно попытаться, когда накопим силы, перейти в наступление.

— Вы бы там оборону лучше крепили, — в голосе Мехлиса прорезались стальные нотки, и Николаев напрягся. — И не потакали латвийским товарищам с неуместной просьбой вернуть на командование 24-м корпусом генералов Клявиньша, Лиепиньша, Крустыньша и других.

— Латвийские дивизии отчаянно дерутся на фронте, товарищ Мехлис, в Риге пришло добровольцами свыше пяти тысяч латышей — рабочих, крестьян, представителей интеллигенции. И это не считая тех десяти тысяч, что пополнили 24-й стрелковый корпус до полных штатов. После потопления немецкими летчиками «Виенибы» многие жители горят желанием сражаться с немцами. Среди них несколько тысяч бойцов пожилого возраста, что воевали в прошлую войну — это старые и надежные воины, часть из них воевала в гражданскую в бригадах «красных латышских стрелков».

— Так-то оно так, но у органов к ним недоверие!

— На то они и органы, чтобы никому не доверять. Но я знаю, как они дерутся, собственными глазами видел! Без их добровольной поддержки Латвию удержать будет невозможно — понимаете, товарищ Мехлис?! Сейчас нам перестали стрелять в спину, по крайней мере, делают это намного реже. Но это латыши — многие из них не говорят на русском языке, а наш комсостав не владеет латышским, отсюда взаимное недоверие. А в Москве на обучении в академиях генералы и офицеры латышского происхождения — их нужно немедленно направить сюда, этот шаг резко оздоровит обстановку. Им верят, они для местных жителей свои, знают их как облупленных. Порыв населения нужно использовать к нашей пользе, а то пошли слухи, что генералов в живых нет, их, мол, давно расстреляли и закопали. Нужно прекратить вражескую агитацию, показав наглядно, в чем наша общая правота! Тогда доверие большей части населения станет полным. Даю слово коммуниста — Ригу и рубеж по Двине мы удержим, а для этого нужно использовать все, что поможет решению этой главной задачи!

— Да, генералы в Москве… на обучении, — несколько задумчиво произнес Мехлис без обычной для него резкости. — А если кто-то из этих генералов воспользуется моментом и постарается перейти на сторону немцев?! Ведь такого исключать нельзя?!

— Нельзя, товарищ Мехлис, я с вами полностью согласен. Но это будет именно кто-то, а не все. Из-за нескольких потенциальных предателей мы перестанем доверять всем?! Да, эти генералы служили в армии буржуазной Латвии, но ведь они служили уже нашими генералами советской Латвии. Да, они все бывшие царские офицеры, которые уже раз сражались с немцами, и очень хорошо сражались именно здесь. Но так и командующий фронтом, и начальник штаба тоже бывшие царские офицеры, как и многие другие наши генералы — разве это повод к недоверию?!

Серафим Петрович весь взмок, он прекрасно понимал, что играет с огнем, и любое произнесенное им слово может стать строчкой в расстрельном приговоре. Но он знал, что Мехлис не переваривает трусов и лжецов, а то что Лев Захарович не перешел на звание и на «вы» в разговоре, было немаловажным моментом — его доводы выслушивали и взвешивали.

— Боясь измены нескольких мерзавцев мы откажемся от помощи большинства, зная, что рискуем потерять советскую Латвию?! Только предать не получится — все латышские части будут стоять в обороне, в них много коммунистов, комсомольцев, совслужащих и активистов — наши товарищи во всех подразделениях, все под присмотром, в обороне это делать легко. Каждый из бойцов под присмотром, любая попытка вражеской агитации будет жестоко пресечена. К латышскому комсоставу приставим политработников — а они заметят малейшие признаки измены или вредительства. К тому же семьи комсостава эвакуируем при надобности в тыл и возьмем под присмотр и опеку. До измены ли им тогда будет?!

— Пожалуй ты прав, Серафим Петрович, — Мехлис редко к кому обращался по имени-отчеству, по званиям только к военным, а к политработникам по партийному — «товарищ». И сказанные им слова говорили о многом, Николаев сразу воспрянул духом и решил закрепить достигнутый результат. И хотя было рискованно, он сказал:

— Здесь многие попрятали радиоприемники, слушают Лондон, особенно Черчилля. Когда тот сказал в парламенте, что будет поддерживать в начавшейся войне Советский Союз, даже представители бывшей буржуазии прислушались. И агитации Берлина не доверяют, а тут еще гибель «Виенибы» — страшная трагедия, но даже ее необходимо использовать в идущей войне. Главное, победить германский фашизм, а там мы разъясним заблуждающимся гражданам политику нашей партии и правительства на построение социализма в Латвии. А сейчас нужно объединить усилия и остановить немцев на Двине, сорвать им блицкриг!

— Я тебя понял, Серафим Петрович, спасибо за своевременный сигнал — примем необходимые меры. Надеюсь, «двинский рубеж» будет удержан, и враг не прорвется дальше!

— Сделаем все возможное и невозможное, товарищ Мехлис!

Николаев устало присел на стул и дрожащими пальцами зажег спичку и прикурил папиросу. Вытер со лба капли пота — он прекрасно понимал, что после данного обещания, выбора не остается…

Иркутск, 1988–1992 гг.

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет: https://author.today/work/205949

Content

Герман Романов
Крепость на дюнах

Пролог

Часть первая ДЕСЯТЬ ДНЕЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая НА ЮЖНОМ НАПРАВЛЕНИИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья ДРАТЬСЯ ДО КОНЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5