Осоковая низина

Часть первая

БЕЛАЯ КОЗОЧКА

Я еще не родился.

Пройдут годы, прежде чем я первым криком заявлю о себе миру.

Меня нет, но я уже начался. Я — вероятность, которая может осуществиться. Я скрываюсь в улыбке, которую молодая женщина дарит цветку, в смущенном взгляде, брошенном калеке вместе с монетой, я в едва слышном вздохе под пылающим закатным небом, я в слезе, в капле пота, мозоли, в кулаке, сжатом для удара.

Те двое, что произведут меня на свет, еще не встретились и еще никогда не виделись. Не думают друг о друге, не скучают по мне. Но те, кто их породил, уже жили общей жизнью, любили, ненавидели или были равнодушны.

Когда-нибудь, уже на закате дней, в минуту раздумий, я с удивлением открою, что, оглянувшись назад всего на пятьсот лет, я могу насчитать два миллиона предков, моих прямых родственников. И просто не поверю, что во мне замешено столько разных жизней.

Но разве я своим возникновением буду обязан одним только кровным родственникам? Разве, я не возникну также из добрых и дурных слов других людей, из их полезных и бесполезных дел, их благодушия и ненависти, властолюбия и трусости, из правды их и лжи, радости и боли. Человек живет не в пустоте. Вокруг него сотни и тысячи людей. Они тоже живут. А кто живет, тот разрушает и создает.

Что я унаследую от них, от чужих и знакомых, родных и неродных? Что они оставят мне, уйдя из этого мира?

КОРИЧНЕВЫЙ ДЕРЕВЯННЫЙ ДОМ

Алиса крепко спала и не слышала, как прохрипели часы и раздались нежные звуки менуэта, звавшие в новый день. Не слышала, как мать тихо поднялась, оделась и вышла из комнаты.

— Вставай, детка!

А детке уже восемнадцать.

Мать успела подоить обеих коров, от нее еще пахнет хлевом. Алисе обычно давали спать до семи, хотя она охотно вставала бы вместе с остальными. Только в те дни, когда мать шла на рынок, Алису будили раньше. Тогда она должна была присматривать за домом или провожать мать до пристани, а потом разносить молоко. Когда ноша оказывалась уж очень тяжелой, отец шел сам, но сегодня ему некогда.

Алиса провела ладонью по гладкой деревяшке, отполированной ее и отцовскими плечами. Мамино коромысло чуть поменьше, но блестит больше — она пользуется им чаще других. Складные коромысла заменяют Курентисам лошадь и телегу. Когда нет груза, коромысло можно положить в корзину или сунуть под мышку. Это простое приспособление и зимой и летом помогает разносить молоко заказчикам, доставлять на рынок огурцы, помидоры или ягоды и привозить из Риги муку, отруби и даже минеральные удобрения.

Вчера Алиса собрала восемь ящичков клубники. И теперь отец на дворе, опустившись на колени, прикидывает, как лучше их связать — по две или по четыре.

Из дома вышла Эрнестина в новой белой косынке с синими горошинами.

— Нечего было столько набирать, — сказала она Алисе.

— Но ягоды совсем спелые.

Вскоре стало ясно, что складывать надо по четыре ящичка един на другой, чтобы Эрнестине было удобнее на пароходе. Алиса возьмет оба бидона с молоком и еще кружку — наливать молоко.

— Может, мне лучше все-таки самому пойти? — спросил отец.

— Да ладно, — ответила Эрнестина, берясь за коромысло.

Из дома вышел слепой дедушка Криш. Высоко вскинув голову, он легкими шажками ощупью пробирался по двору к дровяному сараю. Под мышкой — топор. Алиса вчера собрала в лесу сучьев, притащила домой, и теперь он хотел их нарубить.

— Дедуня, ты погоди, пока я вернусь! — воскликнула Алиса.

— Ничего, я как-нибудь…

— А сложу я сама, потом.

Обломанные ветром сосновые сучья, колючие и корявые, трудно сложить в поленницу, особенно человеку, ослепшему на закате лет.

Женщины подняли свои коромысла.

— Тяжело будет, — виновато сказал Густав.

Алиса старалась держать голову по-прежнему высоко, а Эрнестина сразу же поникла, как привыкшая к упряжке лошадь.

Лошади тоже бывают разные. Одни полны жизненных сил и как будто не замечают хомута. Впряжешь в плуг или повозку — они весело ржут, а пустишь в загон — резвятся. Если их погладишь, приласкаешь, ответят тем же: схватят хозяина мягкими губами за ухо или вцепятся зубами в одежду. Другие к старости тупеют. Равнодушно отшагают за день положенное, а лишь передышка, прикроют глаза и дремлют.

Третьи пугливы, упрямы, подозрительны. Чтобы не сорвались, не сбежали, их надо крепко привязывать. Могут укусить, лягнуть, и упаси бог, чтобы вожжа попала под хвост, особенно кобылам.

А есть лошади, которые ни к чему не проявляют интереса. Подойдешь к такой животине, тронешь худую, искусанную мухами шею — никакой реакции, полное безразличие.

Эрнестина не похожа ни на рыночную торговку, ни на обычную окраинную жительницу, которая носит ленивым и спесивым, но глуповатым горожанам добытое тяжелым трудом на клочке земли. Она аккуратно и даже со вкусом одета, хотя ничего дорогого или модного у нее нет. Ни высокий лоб, ни тонкие, всегда сомкнутые губы не предполагают примитивную житейскую хватку, и, когда Эрнестина обращается к покупателю, ее лицо не расплывается в искательную улыбку, в глазах не загораются жадные огоньки. В ее спокойном взгляде нет ни лукавства, ни трусости, ни тупой апатии, скорее — независимое достоинство и еще, наверно, глубоко скрытая грусть. Эрнестина по сути дела не рыночная торговка, она и не думает торчать возле своей клубники далеко за полдень и угодливо предлагать свой товар всякому прохожему. Сочные, крупные ягоды она отдаст перекупщику, спекулянту, пускай торгует, пускай ловчит. У Эрнестины нет на это ни времени, ни желания.

Алиса еще не утратила хрупкости и легкости подростка. На мир она смотрит восторженно. Все ее существо, движения, взгляд одновременно выражают и робость, и отзывчивость. Многие не замечают даже, как под их взглядом она внутренне сжимается, как слегка вздрагивают ее веки и по лицу пробегает тень, не видят, как его вдруг освещает легкая улыбка. Иногда Эрнестине говорят: «Госпожа Курситис, у вас такая воспитанная дочка». Это, конечно, большое признание, такое не часто услышишь, но Эрнестине кажется, что Алиса слишком старается улыбаться и угождать всем, что у дочки не хватает характера; видно, пошла в своего кроткого деда.

Они очень спешат. Не только боятся опоздать на пароходик, но и хотят скорее выбраться из леса; кажется, что за каждым можжевеловым кустом кто-то подстерегает.

После войны часто поговаривали об ограблениях и убийствах. Новое правительство, правда, с этим поветрием пыталось бороться, но почти безуспешно. Со дня, в который начинается наш рассказ, пройдет еще год, и знаменитого бандита Леона Адамайтиса схватят в постели невесты, а спустя шесть лет весенней порой ночью в сыром лесу повесят и там же похоронят легендарного разбойника Ансиса Каупена. А где еще десятки не столь прославившихся злодеев, но тоже приговоренных к смертной казни, и сотни посаженных в тюрьмы, не говоря уже о тех, которых так и не поймали.

Однако еще спустя пятьдесят и более лет подвыпившие интеллигенты будут распевать песни об остром ноже, жеребце и мрачных лесах, петь о герое, который, загубив восемнадцать душ, среди них также женщин и детей, в зале суда со страху перед смертью напустил в штаны.

…А четвертый — это я!

Это прозвучит особенно лихо.

Эрнестина и Алиса старались по сторонам не смотреть, но невольно краем глаза охватывали каждое дерево и куст. В сосняке и на песчаной дороге не было ни души. Только рябой тощий кот испуганно присел на обочине тропы, не зная, перебежать дорогу или кинуться назад.

— Брысь! В беду из-за тебя попадешь, — тихо сердилась Эрнестина.

— Киска, киска, кисонька… — пыталась Алиса задобрить кота.

Но в трудные военные и послевоенные годы кот утратил веру в человека и на всякий случай припал к мелкому брусничнику, полагая, что так его не видно.

— Ничего, все обойдется! — успокоила Алиса мать.

— Кто его знает, — без особого воодушевления ответила Эрнестина.

Когда они увидели, что на дорогу вышли три женщины с такими же коромыслами, Эрнестина с облегчением вздохнула и остановилась.

— Погоди! Передохнем.

Обе спустили на землю коромысла с поклажей. Алиса проводила взглядом женщин, которые вскоре исчезли за поворотом дороги.

— Нам их уже не догнать…

— И прекрасно, нечего навязываться.

Алиса прикусила губу.

К пристани они пришли вовремя. Пароходика еще не было. Алисе с молоком торопиться было некуда, все еще спят, и она ждала, пока уедет мать. Как только с пароходика спустили трап, пассажиры гурьбой кинулись занимать лучшие места. Алиса с волнением смотрела, как мать старается уберечь клубнику. Эрнестина исчезла в каюте, Алиса не могла разглядеть, удалось ли ей сесть, — такой груз несла три версты. Когда пароходик, дав гудок, заскользил дальше, Алисе стало очень грустно, зря она по дороге обиделась на мать за ее резкость.

Навстречу Алисе шли торопившиеся на работу парни, она старалась загодя посторониться, не хотела своими бидонами с молоком преграждать дорогу. Один на девушку только посмотрит и обойдет, а другой, улыбаясь, пойдет прямо на нее, попытается заговорить.

— Барышня, это ваше собственное молочко?

Алиса не смотрела, словно она слепа и глуха, лишь убыстряла шаг. Выбравшись на более спокойную улицу, останавливалась, опустив на землю бидоны, вытирала носовым платком лоб.

В одни двери надо лишь постучать, и к тебе выйдут; у других шуметь нельзя, надо налить молоко в выставленный горшок да перевязать тряпицей — от кошки; в третьем месте — зайти на кухню. Где деньги сразу давали, где платили раз в неделю или когда вздумается. Алиса со всеми покупателями старалась быть приветливой, и ей почти всегда отвечали улыбкой.

Налив последнее молоко, Алиса сняла жакетку. С пустыми бидонами можно шагать куда быстрее, а там, где на дороге нет никого, даже пробежаться или же, наоборот, остановиться и сорвать на обочине веточку, цветок. Теперь, когда солнце высоко, лес уже не кажется таким жутким, полным подозрительных теней. Но Алиса все равно присматривалась к кустам и все надеялась встретить того жалкого кота, но он исчез.

Дед сидел на колоде и тюкал по собранным Алисой сучьям. Слева лежали еще не разрубленные ветки, справа кривые корявые обрубки. Криш брал ветку, ощупывал, клал перед собой на колоду и пытался перерубить одним махом. Это не всегда удавалось. Криш, переведя дух, собирался с силами и рубил снова. Топор на прежнюю зарубку попадал редко, на суке их появлялось несколько, во все стороны летели щепки. Но Криш не поддавался, щупал, замахивался и снова рубил.

— Дедуня, отдохнул бы!

— Так я ведь полегоньку!

Алиса собрала отскочившие обрубки, уложила в поленницу.

— Не хватит ли на сегодня?

— Можно и остановиться.

Алису с дедом связывали особые, им одним понятные взаимоотношения. То, что говорили Эрнестина или Густав, Криш мог пропустить мимо ушей, Алису он слушал всегда. Густаву и Эрнестине он мог и не сказать, если что заболит, но с Алисой всегда делился бедами.

В Ригу Криш перебрался из дальней курземской волости. Старея и постепенно теряя зрение, он начал чахнуть, ему стало трудно жить в городе, сидеть в комнате, слушать шум улицы. Он говорил о косьбе, уборке овса и других полевых работах, и родственники решили, что ему какое-то время неплохо бы пожить на рижской окраине, у старшей дочери, где совсем как в сельской местности. И в самом деле, очень скоро Криш стал намного бодрее и просил, чтобы его тут и оставили. Так что уже десятый год, как он покинул Ревельскую улицу и свою жену Гертруду.

— Дай руку, дедуня!

Криш послушно следовал за Алисой.

Приведя дедушку на кухню, где стояла его кровать, Алиса наскоро перекусила. Плиту топить не стала; сваренный отцом кофе еще не совсем остыл.

— А папа где?

— Пошел за лошадью. Сейчас, пока дни погожие, надо сено домой свезти…

Сено Курситисы каждый год косили на лугах Спилве.

— Сено хорошее, когда не промокнет, — продолжал дед, — иначе не тот запах и не тот вкус. Скотина ведь, как и человек, хочет, чтоб вкусно было.

Часы показывали половину десятого. Еще можно попасти коров. Обе коровы, привязанные во дворе, поглядывая на Алису, тихо мычали. И Цезарь скулил на цепи, надеясь, что его отвяжут.

И вот Алиса в сосняке, гонит коров на опушку леса. В войну, еще девочкой, Алиса смело бродила с коровами по лесу, а теперь стала побаиваться, но никому об этом не говорила, — кто же, кроме нее, будет пасти коров? Хотя Цезарь, несмотря на громкую кличку, был лишь простым дворовым псом и не очень вышел ростом, с ним Алиса чувствовала себя уверенней. Коровам тут, в кустарнике, нравилось. Когда налетали слепни, можно было убежать в чащу, укрыться в тени. К тому же все время рядом была Алиса, веткой отгонявшая слепней и оводов; и коровы спокойно, без помех щипали траву.

Вернувшись с коровами домой, Алиса увидела, что лошадь пригнана.

Быстро пообедали и поехали в луга. Дома остались только Криш с Цезарем. Собака лаяла, скулила, металась на цепи, но ее с собой не взяли, оставили сторожить дом. Окна заложили изнутри ставнями, двери заперли. Криша оставили у дровяного сарая, створки ворот связали легкой цепью, сохранившейся с той поры, когда Курситисы держали козу.

Ни Густав, ни Эрнестина не росли в деревне, для них косить, сушить, перевозить сено — труднейшая работа, они становились неразговорчивыми, из-за любого пустяка легко вспыхивали. Зато для Алисы уборка была настоящим праздником.

В молодости Эрнестине не приходилось принимать сено, плотно укладывать по углам, перевязывать посередине, накладывать воз по обе стороны одинаково. Он у нее получался кривым и рыхлым и, случалось, разваливался или опрокидывался на полпути. Была вина и Густава, который не умел достаточно ловко управляться с вожжами, бывало, и на дерево наезжал, и в яму проваливался. Когда телега, покачиваясь, вкатывалась во двор, Курситисы с облегчением вздыхали. Последний воз привезли незадолго до полуночи. Сено сбросили на дворе, поскольку небольшой сеновал уже забили до отказа. Еще надо было успеть отвести одолженную лошадь и телегу.

— Папа, я поеду с тобой!

— Темно ведь.

— Мама, можно мне с папой?

— Зачем тебе-то на ночь глядя?

— А как же папа один?

Обратно идти без малого две версты. Ночь светлая, сияла луна, а тени казались особенно густыми. И опять, как утром, чудилось, что за каждым кустом кто-то подстерегает. Алиса держалась так близко к отцу, что они то и дело толкали друг друга плечом или локтем. Босые ступни чувствовали тепло песчаной дороги. Алиса старалась идти как можно тише. У самого дома зашептала?

— Хорошо, что нам удалось все сено перевезти. Завтра, может, пойдет дождь.

— Все может быть, — пробормотал Густав.

Когда Алиса, помыв ноги, наконец повалилась на постель, ее охватило смешанное чувство страха и радости, и, чтобы не вскрикнуть, она впилась зубами в подушку.

Прошел еще один совсем обычный счастливый день: не случилось ничего плохого.

Воскресный день. На стол поставили сахарницу. В будни кофе пили несладкий.

— Позови дедушку! — велела мать.

Криш стоял посреди двора и, замерев, слушал.

— В Пинской церкви звонят. Ветер с той стороны.

Алиса тоже прислушалась, но так ничего и не услышала. И никакого ветра не почувствовала, все застилал туман, сосны рядом на пригорке будто оцепенели. А вот деду в воскресные утра всегда слышался далекий колокольный звон.

— Иди, дедуня, завтракать!

Поели тихо, без лишних слов.

До полудня Алиса пасла коров, затем привязала их на небольшом клеверном поле. Туман тем временем рассеялся, ярко засияло солнце, к небу все выше поднимались только что родившиеся облака, Алиса нарвала на краю поля маргариток и понесла Ильзе, подруге детства и юности; вот уже год как та покинула этот мир.

К кладбищу Алиса привыкла с малолетства. То, что другим детям двор или улица, Алисе — кладбище. Только обогнуть пригорок, пройти молодой лесок — и ты попадаешь в необычный, таинственный мир. Развлечений у девочки мало, и Курситисы пускали ее на все похороны, едва на кладбище зазвонит колокол. Они с Ильзой, дочкой кладбищенского сторожа, не только присутствовали на всех погребениях, но также пели и плакали вместе с близкими покойника, особенно если это был ребенок, молодой человек или же если в тот день красиво говорил пастор. Ильзе было известно, где кто лежит, каким был человеком, как похоронен.

А теперь Ильза сама там лежала. Лишения и болезни военных лет свели Ильзу в могилу. Может, она заболела бы чахоткой все равно, потому что была хрупкая, долговязая, с худыми руками и ногами, сутулилась, будто ее одолевали непосильные беды. Никогда Алисе не забыть ее серых задумчивых глаз, казалось заранее предчувствовавших близкое небытие.

Алиса сходила вымыла банку, наполнила водой, сунула в нее маргаритки. Затем взяла спрятанные в ближайшем кусте грабли и разровняла песок вокруг могилы.

Домой Алиса вернулась печальная и рассеянная, но все уныние сразу улетучилось, едва увидела на клубничных грядках мать. Алиса быстро повязала передник и взяла миску. Мать выглядела усталой.

— Иди отдохни, я соберу!

— Тут и собирать-то уже нечего.

Клубника на рынке становилась все дешевле, и Эрнестина решила из остальной сварить варенье. Особенно много не наваришь — лавочники безбожно подняли цены на сахар, до двадцати восьми рублей за фунт.

Какое-то время работали молча. Затем Эрнестина заговорила:

— Когда же все это кончится?

— Что, мама?

— Ну, эти ненадежные времена, вся эта жизнь…

Эрнестина опять задумалась о той поре, когда Курситисы жили в городе, занимали просторную квартиру в отдельном доме, держали горничную, звали на обед гостей.

— Когда-нибудь опять все будет хорошо.

— Не верится что-то.

Мать и сама не любила вспоминать о благополучном прошлом, после этого портилось настроение, и дочь в таких случаях старалась отвлечь ее. Эрнестина вскоре замолчала; Алиса как могла проворно трудилась.

Воскресенье промчалось почти незаметно, оставив чувство усталости и легкого разочарования. Наступил вечер. Густав забрался спать на сеновал над хлевом, поближе к скотине. Алиса видела, как отец втащил за собой лестницу, закрыл слуховое окно: от воров.

— Спокойной ночи, папочка!

— Спокойной ночи, — ответил с сеновала Густав, и слышно было, как брякнул железный крючок, на который отец закрыл люк.

Дедушка тоже лег. Только было непонятно, спит он или нет, на всякий случай Алиса прошла на цыпочках.

Мать при лампе штопала чулок. Зажженная летом лампа и керосинный запах непривычны Алисе.

— Закрой, детка, ставни!

В войну Густав смастерил дощатые щиты, прикрепил к стенам скобы, державшие поперечину. От столь крепкой брони, закрывавшей хрупкие стекла, возникало чувство надежности и становилось уютнее.

— Ложись спать!

— Не хочется.

Алиса открыла шкаф и достала с верхней полки стереоскоп и коробку со снимками.

— Что собралась делать?

— Немного посмотрю.

Эрнестина только покачала головой.

Алиса родилась и первые восемь лет жила вдали отсюда, в лесистых горах. На снимках была запечатлена страна ее раннего детства: в приисковом городке, где тогда жили Курситисы, они дружили с фотографом. Иван Никитич был фотографом не только по профессии, но и по призванию. Он увековечивал все, что казалось ему достойным внимания, делал не только обычные, но и стереоснимки, бывшие тогда в большой моде. Если прижаться лицом к бархатному ободку окуляра, снимки, благодаря четырехугольным линзам, оживают, обретают глубину и четкость, — кажется, вот-вот на озере закипят волны и в лицо ударят брызги. Но водяные капли неподвижно висят в воздухе, сверкают волны. Снимков было около сотни. Они воскрешали в памяти канувшее в прошлое, недоступное, оцепеневшее.

На многих снимках была и Алиса. Вот она в чепчике и белом платье сидит на плетеном стуле. Рядом мама. В широкополой шляпе с пучком искусственных цветов и шелковой лентой. Сбоку стоит отец в черном котелке, с окладистой бородой и цепочкой к часам на жилете. И почему-то с очень насупленными бровями. По другую сторону, опираясь на роскошную резную трость, улыбается швед Лундборг. А за ними — огромная пальма, лианы, филодендроны и стройная колонна, подпирающая высокую стеклянную крышу. На одном снимке Алиса у фонтана, на другом вся семья в горах перед скалистой пещерой, на третьем — сынишка Ивана Никитича, усаженный на горшочек, потом полураздетые девицы, крестьяне с лошадьми, пестрая рыночная толпа, канатная дорога, по которой скользят вагонетки с рудой, и так далее.

Что помнила бы Алиса из своего детства, не будь этих снимков? Наверно, все было бы туманнее, таилось в глубинах души. Эти первые восемь лет так отличались от дальнейшей жизни Алисы, что порою казалось: их вовсе и не было, словно она все прочитала в какой-то книге или подсмотрела на этих картинках. Никогда она не вернется в далекие синие горы, и именно поэтому оставшиеся черно-белые фотографии обретали особую яркость, делая ее первые годы жизни чем-то непостижимым и прекрасным.

— Детка, завтра рано вставать.

— Мне спать не хочется.

— Не забудь лампу задуть!

— Я сейчас кончу.

Но и в темноте Алиса не могла уснуть. Непонятная тревога заставляла еще долго ворочаться на узкой короткой кроватке, которую она уже давно переросла. Но постепенно мысли перемешались с мечтами, и она уснула.

И вот…

Алиса проснулась от страшного шума: что-то грохотало, гремело, казалось, стены рушатся. Алиса порывисто села.

— Открывай! Эй! Что-нибудь с матерью? Где она?

— Мама!

— Молчи! Не разговаривай! — прошептала в темноте мать.

— Что там такое?

Звон разбитых стекол, гулкие удары по ставням, видно камнями или колом.

— Оденься!

В темноте одежда не слушалась.

— Иди помоги! — позвала мать.

Алиса ощупью добралась до маминой постели.

— Что с тобой, мама?

— Подай юбку!

Вдруг раздался звон — это Густав ударил на сеновале в лемех. С соседями было условлено: бить в минуту опасности в лемехи и бежать на выручку. Удары по окну прекратились, голоса отдалились.

— Выйди в сени, погляди, где они!

Алиса на носках пошла через кухню.

— Эрнестина? — окликнул Криш.

— Нет, это я.

— Грабители, должно быть.

Окошко в сенях единственное было без ставней, такое маленькое, что человеку в него не пролезть. Алиса в полумраке различила две мужские фигуры. Вскоре из-за хлева появилась третья. Все они уставились на сеновал, где скрывался невидимый звонарь.

Один из грабителей, видно их главарь, почти не повышая голоса, словно речь шла о чем-то обыденном, но неотложном, обратился к Густаву:

— Эй ты! Нечего шуметь зря! Слазь и покажи, где деньги да золотишко прячешь.

До соседей было недалеко. Сауснисы жили шагах в трехстах, на лесной опушке. Йиргенсоны — сразу за пригорком, Густав колотил что было мочи.

Грабители, поняв, что Густава одними словами не пронять, схватили приставленный к дровяному сараю шест и задубасили по люку.

— Если ты, дурень, не перестанешь, мы вас спалим.

Но отец не унимался, звонил.

Эрнестина, прижавшись к Алисе, тоже пыталась выглянуть в узкое окошко.

— Мам!

— Погоди, стой смирно!

— Я сбегаю к соседям.

— Никуда ты не пойдешь!

При немцах солдат, искавший сало, ткнул Алисе винтовочным дулом в рот. Она тогда была еще подростком. Но теперь… Говорили, что молодых женщин насилуют.

Терпение грабителей кончилось.

— Сейчас мы тебе покажем, образина этакая!

У стены хлева на поленнице валялись соломенные маты — закрывать в холодные весенние ночи парники и клубничные грядки. С этих матов, наверно, все началось. Вспыхнули спички. Сухая солома занялась сразу, вскоре вся стена хлева была в пламени.

— Звони теперь по себе, гад!

Крышку люка грабители подперли шестом, чтобы нельзя было открыть изнутри.

— Знатно поджаришься!

— Будет на завтрак запеченное в дерьме мясо.

Кто-то хохотнул.

Пламя подступало к крыше, и крышка люка зашевелилась. Густав лестницей пытался толкнуть ее, но на сеновале негде было замахнуться, а шест подпирал крышку.

Поджигатели, избегая яркого света, отошли к соснам.

— Идем!

— Дай руку!

Алиса откинула на двери крючки, и они с матерью выбежали во двор. Оттащили вдвоем шест, тот упал наземь, и люк распахнулся. Отец наверху, пошатываясь, жадно глотал воздух.

— Лестницу спусти! — крикнула Эрнестина.

Густав слез во двор.

— Коровы!

Алиса побежала за ключом от хлева.

Эрнестина и Густав бросились в пылающий хлев. Оттуда вылетели куры, затем Эрнестина вытащила поросенка, но коровы не хотели идти сквозь пламя. Густав тащил их, Эрнестина подталкивала, но обезумевшая скотина упиралась, рвалась назад.

Алиса поспешила на помощь.

— Алиса! Уйди!

— Да пустите меня!

— Уходи отсюда! — кричал отец.

Наконец Эрнестина сорвала с себя юбку, накинула Гриете на голову, и втроем они выволокли корову во двор. Пеструха выбежала сама.

Тем временем двое грабителей вошли в дом, перерыли постели, шкаф, буфет, забрали обручальное кольцо Густава, три золотые десятки и все деньги, вырученные летом за молоко и клубнику.

Было светло как днем. Криш рукой защищал слепые глаза от жара. Кругом лаяли собаки. У Сауснисов на дворе не видно было ни души. Грабители, сделав свое дело, поднялись на пригорок и какое-то время наблюдали оттуда, как трое перепуганных, смешных людишек достают из колодца воду и поливают стены дома, чтобы не загорелся и он. Крыша хлева провалилась, пламя взметнулось вверх, затем начало спадать.

От хлева остались черные головни да пепел. Сено и дрова сгорели вместе с сараем. Для коров Густав смастерил шалаш: крышу — из окон парников, стены — из сырых ольховых кольев, которые он переложил хвоей.

— Собираешься тут коров и зимой держать? А чем кормить их будешь? — спросила Эрнестина.

— До осени перебьемся как-нибудь…

— Всю жизнь как-нибудь.

Густав замолчал.

Эрнестина оделась и пошла на пристань. Два дня после пожара прошли как в тумане. Ни на что не было сил, спать она не могла, страшно болела голова. Однако что-то Эрнестина все же придумала.

Подойдя к дому родителей на Ревельской улице, Эрнестина на минуту остановилась, собралась с силами. Тут, в этом коричневом деревянном доме с одиннадцатью окнами на улицу и одиннадцатью на двор, в одной из одиннадцати однокомнатных квартир должна была найти приют и семья Курситисов. В то время, когда Эрнестина росла здесь, кругом видны были одни приземистые деревянные домишки. Такой же стоял у них во дворе, в нем помещалась двенадцатая квартира. Потом с обеих сторон выстроили большие пятиэтажные здания, которые как бы зажали деревянный дом родителей. Во двор можно было попасть только через подворотню.

Эрнестина подняла глаза на окно матери: посреди большой горшок с алоэ, по бокам занавески, а за ними — черная пустота. В дом можно войти только со двора. По узкой, крутой скрипучей лестнице. Пахнет чем-то кислым, жареным салом и уборной. На каждом этаже в двух средних квартирах кухни немного меньше, чем в крайних, и выходят окнами в небольшой коридор. Внутренние окна часто держали открытыми, оттуда и разносились все эти запахи. Эрнестинина мать жила на втором этаже в крайней квартире, где кухня была одной величины с комнатой. Такую же квартиру со своими мальчишками занимала в другом конце коридора сестра Нелда.

Гертруда была пониже Эрнестины, но зато полнее. Увидев скорбное лицо дочери, она схватилась за сердце.

— Что случилось? Отец умер?

— Нет.

Глаза матери приняли обычное пытливое выражение, но она все же непроизвольно коснулась бородавки на левой щеке, верный знак того, что взволнована.

Эрнестина, рассказав все, заключила:

— Там я больше не останусь.

Нелда, которую тоже позвали, невольно переглянулась с матерью.

— Вы хотите вернуться сюда?

— Не проситься же нам к чужим?

— А что говорит Густав?

— Надо же и об Алисе подумать, какому-нибудь ремеслу ее выучить.

— Это верно.

Гертруда тяжело вздохнула.

— Хорошо, переезжайте! Вон в ту квартирку, что внизу. Там пьяница сапожник за квартиру не платит, скандалит, все жильцы жалуются. Сколько можно такое в доме терпеть?

Так и решили: откажут сапожнику — и Курситисы переберутся к своим.

Дом этот Балодисам не с неба свалился. Доставался он долго, горько и тяжело. Его и не было бы, если бы не Гертруда, которая создала семью и свой дом. Это она пятьдесят лет назад вышла за кроткого Криша и перетащила его в Ригу. Это она, двадцатилетняя девчонка, решилась искать счастья на белом свете. Ей и в имении было нехудо. Сметать с бархатных стульев пыль не то что месить грязь на скотном дворе… Да и Кришу сидеть на козлах в обшитой галунами ливрее и возить благородных господ — не бог весть как было трудно. Криш сам никогда не покинул бы имения; но такой уж он был — куда толкнут, туда пойдет, куда поставят, там и останется. Ленив он не был, но не умел никому перечить. Барон его жаловал за послушание и кристальную честность и был недоволен, когда Криш попросил, чтобы его уволили со службы. Гертруда слыла расторопной горничной, но она знала себе цену и не хотела всю жизнь гнуть спину на других.

Криш жил бережливо, добродетельно и накопил денег. По совету Гертруды он купил лошадь и телегу. Криш занялся извозом. Гертруда нашла работу на трактирной кухне. Вечером она приносила домой ведра объедков. Тушеной капусты, варенной в жире картошкой, майонезом и венскими шницелями она не только кормила нескольких свиней, хрюкавших в загородке, но, выбирая куски получше, обжаривала их и подавала на стол Кришу и детям — все это было божьим даром. От соседей все тщательно скрывалось, потому что человек, по дурости своей, очень заносчив и всегда найдет повод, чтобы принизить ближнего. Но того, что у тебя в брюхе, никто, к счастью, не видит, зато, не видя, угадывает, что у тебя в кошельке. Гертруда откладывала рубль к рублю, пока не набиралась шелестящая «катеринка». Сторублевые кредитки она прятала в библию, которую запирала в шкаф, опасаясь воров.

Выдерживать на камнях мостовой долгий трудовой день с утра до поздней ночи лошади было не по силам, она начала сдавать, и Гертруда велела прикупить вторую. Нередко просто жаль было в дождь, мороз и метель посылать Криша на улицу, в то время как остальные извозчики грелись дома у печи, но ей были нужны деньги. А те липнут к тому, кто их бережет. Так что в конце концов Балодисы могли приобрести участок с небольшим домишком — ведь невелика радость жить под чужой крышей, да еще с лошадьми и телегами. Человек, у которого свой дом, это уже не тот человек, у которого дома нет.

Но, конечно, не жалкий домишко с одной-единственной комнатой и кухней придает людям большой вес. И Гертруда не без задней мысли облюбовала участок с пустырем на улицу, чтоб потом, с божьей помощью, поставить настоящий дом. Бог помог. Через несколько лет на конюшне вместо двух лошадей завелось четыре, а в углу за плитой спал конюх. Достаток рос медленнее, чем хотелось Гертруде. И она, послушав совета умных людей, поставила на карту все свое достояние и честь, взяла в банке ссуду. Так появился дом, задуманный, выношенный и взлелеянный самой Гертрудой. Потом пришлось выплачивать долг, но с этим она справилась.

В этом была только часть Гертрудиной жизни. Как добропорядочная христианка она произвела на свет пятерых детей, но вырастила лишь троих — двое умерли маленькими. Не только вырастила: Гертруда заботилась и о будущем своих детей. Сыну Рудольфу она дала образование, так как с образованием вернее всего можно из низкого сословия пробиться в высшее. Дочек выучила говорить по-немецки и несколько лет приучала к шитью и домашнему хозяйству.

Рудольф поступил на службу в очень солидную фирму, а после войны ему посчастливилось устроиться в контору учреждения, импортировавшего зерно. Очень скоро Рудольф купил в хорошем районе булочную и кондитерскую. Государственную службу пришлось оставить, но тут уже надо выбирать что-то одно. Рудольф приобрел на взморье дачу и подумывал о пятиэтажном каменном доме в Риге.

У младшенькой, Нелды, жизнь не сложилась. Ее выдали за хорошего, состоятельного человека, владельца жестяной и слесарной мастерской с семью подмастерьями, в банке лежал капитал. Муж, правда, был на двадцать лет старше Нелды, но очень заботливый и ласковый. И не только к молодой женушке. Навещая Гертруду, зять обычно целовал руку теще, как клиенткам своей мастерской. Но он вскоре умер от удара, оставив Нелду с двумя малыми детьми. Мастерскую продали, лежавшие в банке деньги постепенно разошлись, и теперь Нелда шила дешевое белье для магазинов на Мариинской улице.

Вначале казалось, что старшая дочь Эрнестина тоже удачно вышла замуж. Хоть Густав и был всего лишь садовником, жил он как настоящий барин; служил у какого-то миллионера на Урале, выращивал в оранжереях разные экзотические растения. Эрнестина, как и Нелда, могла не работать, держать прислугу и водить знакомство с образованными людьми. На рождество зять не забывал и тещу, посылал ей подарки и деньги. Однако миллионер разорился, роскошный зимний сад стал не нужен, и Густаву пришлось искать другое место. Не найдя ничего, зять вместе с семьей приехал в Ригу. Но в садовнике, умеющем выращивать пальмы, тут никто не нуждался.

Курситисы, живя экономно, накопили денег, и Рудольф посоветовал им открыть лавку. Нерасторопный Густав не мог равняться с ловким Рудольфом. Лавочка, в которой можно было купить почтовую бумагу, альбомы, карандаши, перья, гуммиарабик, куклы, художественные подборки уральских камней, малахитовые шкатулки и другую мелочь, прогорела. После этого Густав на рижской окраине приобрел в долг небольшой домишко, надеясь создать свое садоводство. Но из этой затеи ничего не вышло. Началась война. Хорошо, что Эрнестина держала коров, сперва одну, потом двух. Это спасло Курситисов от голода.

Вначале Гертруда неудачником зятем совсем не интересовалась, потому что Густав во всех своих бедах винил Рудольфа и ее, но, когда Эрнестина приютила отца, теща приличия ради стала приветливее.

Подумав, Гертруда снова спросила:

— Ты считаешь, Густав согласится здесь жить?

Было бы лучше, если бы он оказался настоящим мужчиной и за помощью к теще не обращался, но Гертруда ничего хорошего от своего зятя не ждала и еще раз вздохнула. Глубоко и болезненно.

Через месяц Курситисы с двумя возами сена, коровой и со старым слепым Кришем перебрались в коричневый деревянный дом на Ревельской улице.

Гертрудин дом, по-христиански скромный, не был рассчитан на избалованных людей. Лучше всего об этом свидетельствовало то обстоятельство, что и квартира домовладелицы была однокомнатной. Гертрудина скромность сказывалась и в том, что дворника при доме не держали и улицу почти всегда подметала сама Гертруда, хоть порою от ревматизма так ломило спину и ноги, что трудно было спуститься вниз. Нелда редко брала в руки совок или метлу, мальчишки тоже. Теперь эти орудия были вручены Курситисам, тем более что после переезда сюда у них какое-то время другой работы и не было.

Садовнику, умевшему культивировать в тепличных условиях пальмовые и банановые деревья, в Риге делать было нечего. Густав согласен был работать в любом садоводстве, выращивать цветы, помидоры, огурцы, но ученый садовник да еще в конце лета никому не нужен. Несколько раз Густав пытался наняться просто рабочим, но тоже напрасно — куда выгоднее взять молодую женщину, у которой на прополке пальцы так и мелькают, или парня с сильными руками, а не пожилого, седобородого человека, похожего на разорившегося барина.

Когда Густав намекнул насчет работы своему шурину Рудольфу, родственник, улыбаясь, ответил:

— Милый зять, тесто месить ты не захочешь, таскать мешки тебе не к лицу; ездить в деревню зерно скупать — так ты не очень боек, и не такой ты мошенник, чтоб моим счетоводом быть.

Рудольф все же хотел помочь мужу сестры и подыскал Густаву место на пробочной фабрике. После долгой войны люди хотели развлечься, забыть хотя бы на время о тяготах уже мирной жизни; росла статистика потребления пива, вина и водки. Требовалось все больше бутылок, чтобы разливать напитки, и все больше пробок для их закупорки. К тому же Рига еще до войны освоила изготовление пробок и снабжала ими чуть ли не всю царскую Россию.

За войну народ обносился, и Эрнестина с помощью Нелды стала белошвейкой, строчила для тех же еврейских лавочников, что и Нелда.

Гораздо труднее было найти работу Алисе. Никакой профессии или уменья у нее не было, Курситисы были слишком бедны, чтобы учить ее чему-нибудь серьезному. Казалось, и время уже упущено. А для фабрики Алиса чересчур хрупкая. Она охотно служила бы в какой-нибудь лавке, лучше всего торговала бы цветами или игрушками, но такое место не найти, везде ей говорили: «Вы опоздали», «Для этой работы вы навряд ли подойдете», где-то даже сказали: «У вас чересчур наивный вид».

Однажды утром, купив газету, Алиса опять принялась читать объявления.

«1000 рублей за место в конторе. Умею печатать на машинке».

Печатать на машинке Алиса не умела.

«Честная девушка согласна на любую работу».

«Порядочная девушка из деревни, 19-ти лет, очень хочет работать, может прислуживать в ресторане, но предпочла бы у одинокого господина, умеет вести хозяйство».

Алиса никогда не была в ресторане. А одиноких господ она боялась.

А вот и объявление о работе.

«В кафе-кондитерской нужна первоклассная пианистка. Мясницкая ул. 9. Я. Охсе».

Рояль Алиса видела только издали.

«Требуется ученица портнихи».

Целыми днями, неделями, всю жизнь сидеть над шитьем Алиса, наверное, не смогла бы. На прошлой неделе она матери и тете Нелде помогала обметывать петли, и у нее носом пошла кровь.

И вот вдруг!

«Серьезная девушка 16—18 лет приглашается в интеллигентную семью к 1 ребенку и на легк. работу по дому. Приличное жалованье. Обращаться с 9—10 ч. у.».

Алиса представила себе приветливую даму, ведущую за руку маленькую, нарядно одетую девочку. Они шли ей навстречу и улыбались. И Алисе вдруг так захотелось оказаться в этой интеллигентной семье, что она вскочила и воскликнула:

— Мама! Иду наниматься бонной!

— Это, детка, навряд ли для тебя.

— Почему же?

Эрнестина своих сомнений не объяснила.

Алиса еще до десяти попала на Елизаветинскую улицу, где жила интеллигентная семья. Ей открыла седая, почтенного вида женщина с очень чистой, нежной кожей лица.

— Я прочитала в газете объявление и…

— Подождите здесь!

Вскоре в коридор вышла молодая белокурая дама. Алиса замерла. Именно такой, приятно улыбающейся, она представляла себе будущую хозяйку. Дама, пристально оглядев Алису, спросила:

— Вы кончили гимназию?

— Нет.

— Языки знаете?

— Русский.

— Хорошо?

— Я родилась и росла в России.

— А немецкий?

— Хуже. Но разговаривать могу.

— Зайдите через неделю, посмотрим.

Когда Алиса с дрожащим сердцем в назначенное время явилась снова, барыня, приветливо улыбаясь, провела ее в гостиную, предложила сесть и сказала:

— Многие подходят больше вас, они образованнее, но, мне кажется, у вас характер хороший. Покажите руку!

Алиса протянула ладонь.

— Да. Я не ошиблась. Только на бугорке любви слишком много скрещений. Вы страдаете из-за несчастной любви?

— Нет. Вообще-то я не…

Алиса чувствовала, что краснеет.

— Ну! Не рассказывайте мне!..

Белокурая дама ехидно улыбнулась, словно уличила Алису в детской хитрости.

— Барин тоже хочет с вами познакомиться.

Алису ввели в кабинет, где за столом просматривал какие-то бумаги очкастый лысый господин в жилете, значительно старше хозяйки. Он резко повернулся, бегло оглядел Алису с головы до ног, изобразив на лице улыбку, похожую скорее на лукавую ухмылку, и по-русски спросил:

— Кто ваши родители?

Алиса ответила, а он продолжал расспрашивать о семье, школе и всяком другом. Затем вдруг заговорил по-немецки. Закончив разговор, снова усмехнулся, хлопнул себя ладонью по коленке и уже по-латышски сказал:

— Вот так! По-русски вы говорите как русская, но по-немецки — швах.

Алису опять вывели в коридор и велели подождать. Слышно было, как за дверью разговаривают, но о чем, понять нельзя было. Наконец вышла хозяйка и объявила:

— Мы с мужем решили принять вас, будете приходить три дня в неделю, по вторникам, средам и субботам, и каждое второе воскресенье, с девяти утра до девяти вечера, жалованье — сто рублей и бесплатный стол. С ребенком должны разговаривать только по-русски. В остальные дни будет другая няня, чистокровная немка из Берлина. Если это вас устраивает, можем вас принять.

Алисе привели двухлетнего голубоглазого мальчугана с пухлым, румяным личиком.

— Эта тетя… Как вас зовут?

— Алиса Курситис.

— Даумант, это тетя Алиса. Она будет приходить к тебе в гости и играть с тобой.

Мальчик серьезно смотрел на Алису и молчал. Алиса вернулась домой радостная и гордая.

— Не верится, что будут столько тебе платить. Не ослышалась ли ты? — сомневалась мать.

Отец получал на фабрике около ста рублей в день, без всякого питания.

— Но в объявлении было же сказано, что приличное жалованье.

Так Алиса начала работать няней в семье адвоката Ренге.

Алиса свои обязанности старалась выполнять как можно лучше. С маленьким Даумантом говорила, как от нее требовали, только по-русски. Мальчик плохо воспринимал язык, отмалчивался, что-то бурчал или же напевал на свой манер, а если ему что надо было, спрашивал по-латышски. Да и заниматься с Даумантом удавалось не часто. Всем заправляла хозяйкина мать, она же распоряжалась работой и временем Алисы:

— Алиса, милая, сбегай-ка в лавку!

— Оботри пыль!

— Постирай хозяйкины лифчики!

— Натри-ка полы!

Старуха нянчила внука сама, разговаривала с ним на языке своих предков и к намерению зятя научить мальчика до четырехлетнего возраста двум иностранным языкам относилась с иронией.

— Только собьет ребенка с толку. Дурачком вырастет.

Напарница Алисы, немка, работу служанки для себя считала зазорной, и вскоре Алиса поняла, что она одна убирает квартиру и наводит блеск. Алиса никому не жаловалась, при такой оплате это было бы грешно. Она стирала одежду, белье ребенка, натирала полы, чистила кастрюли, пока те не заблестят, как новые; даже носила из дому тряпки и мыло, потому что старая хозяйка была, скуповата.

А молодая хозяйка на пустяки не разменивалась. Вела жизнь светской дамы, часто посещала театры и концерты. У четы Ренге иногда бывал какой-то молодой поэт. Тогда хозяйка садилась за рояль и играла Шопена. Поэт и сам господин Ренге, если был дома, молча, глубокомысленно слушали.

Алисе очень нравились эти концерты. Вначале она несколько раз тихонько приводила Дауманта в гостиную, садилась с ним на ковер и слушала, но мальчуган ерзал, мешал, и Алисе приходилось возвращаться в детскую. Алиса стала слушать музыку в коридоре, но это не нравилось старой хозяйке; только заметит, как тут же придумает девушке работу. Наконец ей пришлось наслаждаться музыкой только через стенку.

Убирая гостиную и сметая пыль, Алиса всегда поднимала крышку рояля и белой тряпкой вытирала клавиши. Порою дотронется тихонько до одной и, затаив дыхание, прислушается к тающему звуку, а однажды, когда дома никого не было, она так же, как хозяйка, уселась на вращающийся табурет и одним пальцем пыталась сыграть простую мелодию. Успех так увлек ее, что она не услышала, как отворилась дверь.

— Вилма не любит, когда трогают ее рояль.

То была старая хозяйка. Она сурово взглянула на Алису и обождала, пока та не закроет крышку и не покинет комнату.

Дома Эрнестина спросила:

— Ты не заболела?

— Нет, — ответила Алиса.

Она не могла ни солгать, ни сказать правду. Жалованье госпожа Ренге обещала платить в последний день месяца и свое обещание выполнила.

— Получите, вы это честно заработали! — благосклонно сказала она и протянула деньги.

Алиса поблагодарила и сунула их в карман фартука. Убирая коридор, вытерла руки и пересчитала деньги. В сущности и считать-то нечего было: за три недели — триста рублей. Алиса остолбенела. Проработала одиннадцать дней и надеялась получить, по крайней мере, тысячу. Это была бы третья часть того, что необходимо на новое зимнее пальто. Алиса горлом почувствовала стук сердца.

Управившись с заданной работой, она набралась храбрости и постучала в дверь хозяйкиной комнаты.

— Да!

Госпожа Ренге писала на розовой бумаге письмо. Прикрыв его ладонью, она не без раздражения спросила:

— Что вам нужно?

— Простите, пожалуйста, что помешала, но…

— Что такое?

— Тут все за три недели?

Алиса мяла в руке деньги.

— А сколько же вы хотели?

— Мне казалось, что по сто рублей за день.

Хозяйка рассмеялась.

— Бедное дитя, какая вы все же наивная! Хотите, чтобы мы вас кормили, и еще требуете такие деньги! Один фунт масла стоит восемьдесят рублей!

Алиса лишилась дара речи. Она потупилась и вышла.

Никогда ей еще не было так стыдно за себя.

Эрнестина пошла к Ренге и сказала, что за такое маленькое вознаграждение ее дочь работать не будет.

— Ведь она сама согласилась, — удивилась хозяйка.

— Она вас не поняла.

— Мы не виноваты, что она плохо родной язык знает. Кроме того, она мальчика ничему не научила.

— Вы давали ей другую работу.

— Мы?

— А кто же?

— Она хотела угодить моей маме. Характера у девушки нет. Это я поняла сразу. По линии руки увидела, это уж на всю жизнь. Очень сожалеем, что получилось такое недоразумение.

Алиса опять должна была искать работу.

Как раз в это время все больше стал сдавать Криш.

Он спал теперь у Гертруды на кухне. Утром, поднявшись с постели, забирался в угол, чтобы никому не мешать, и сидел там до вечера. Он вдруг так ослабел, что не мог даже спуститься на двор. Затем начал жаловаться на боли. Сидел, согнувшись, положив руку на живот, и раскачивался взад и вперед.

— Надо позвать врача, — сказала Эрнестина.

— Позвать можно, — согласилась Гертруда, — но все и так понятно: мочевой пузырь.

— Не надо врача, — отозвался Криш.

Гертруда послала Алису на Александровский рынок за толокнянкой, сделала настой и дала Кришу. Но ему не полегчало. Однажды утром он уже не мог встать с постели.

— Дедуня, тебе очень больно? — спросила Алиса, присев на край кровати.

— Больно.

— Может быть, пройдет.

— Не пройдет; когда умирать пора, не проходит.

Криш сказал это совсем спокойно, но Алиса вздрогнула.

Боль все усиливалась, и Криш стонал, особенно по ночам. Гертруда не переносила его стонов и оставалась чаще у Нелды и Курситисов, чем у себя на квартире. Алисе становилось страшно, что дедушка лежит один и мучается. В любую минуту может настать его последний час, и дед скончается в одиночестве, всеми покинутый. Алиса брала книгу и шла к нему. Она пыталась читать вслух, надеясь, что хоть немного отвлечет деда. Но Криш не слушал. Правда, с внучкой ему было все-таки лучше, и Алиса оставалась у дедушки на ночь.

Однажды Криш протянул высохшую руку, словно хотел погладить Алису по голове, но рука тут же упала обратно на одеяло.

— Я никогда тебя не видел, Алиса, — сказал он почти шепотом.

— Нет, дедуня, ты видел.

— Ты тогда еще маленькая была. Большую я тебя не видел.

Криш начал бредить.

— Держите! Это он убил! — вдруг закричал дедушка и хотел сесть.

Дрожа всем телом, он метался на кровати, пока к нему не вернулось сознание. Алиса отерла взмокший лоб деда.

— Что с тобой, дедуня?

— Я их не выдал. Боялся, что они и меня…

— Ладно, дедуня, ладно… Нечего сейчас о снах думать.

— Это не сон, детка. Я должен был указать на них, а послушал ее и…

Алиса рассказала своим про странные речи деда.

— Его грех мучает, — сказала Гертруда.

Так Алиса узнала, что лет сорок тому назад, когда Балодисы еще не приобрели этот участок, у Криша на глазах рано утром в подворотне зарезали человека. Убийцы велели Кришу не распускать язык и скрылись, Несчастный скончался. Прохожие позвали городового и кинулись во все стороны искать убийц, но так и не нашли. Гертруда бранила Криша за то, что позвал к умирающему людей: дети еще малы, что она станет делать, если и Криша прирежут? Спустя несколько дней Криш встретил одного из убийц у вокзала. Столкнулись лицом к лицу и узнали друг друга. Рядом стоял городовой, но Криш прошел мимо. О жене и детях подумал.

— Вот бог простить и не может, не приберет никак, — заключила Гертруда и про себя прочитала «Отче наш»…

Последние две недели были для Криша ужасны. Он уже не помнил себя, громко стонал, кричал нечеловеческим голосом.

— Сильное сердце, — сказал приглашенный Рудольфом врач и вспрыснул морфий. Затем делать инъекции пришла сестра милосердия и, как только действие укола проходило, колола снова. Платил за все Рудольф, не разрешая никому тратить ни копейки.

Наконец сердце устало, и Криш угас.

Это была трудная зима. Навалило много снега, Курситисы непрерывно скребли тротуар, посыпали песком и золой, скалывали лед. Вскоре после смерти Криша заболела Алиса, пролежала почти с месяц и очень ослабела.

Густав все еще трудился на пробочной фабрике, вывозил на тачке отходы и готовую продукцию. По сравнению с работой возле машин, его занятие не было слишком однообразным и трудным, но от беспрерывного движения и вечной спешки к вечеру Густав так уставал, что не хотел даже в газету заглянуть, а еще нужно было брать метлу и подметать улицу.

Густав не собирался оставаться на фабрике навсегда. Должно же найтись наконец свободное место садовника: приближалась весна, а Рига и пригород велики. Густав снова принялся обходить садоводства, наведался и в бывшее императорское садоводческое общество, читал объявления, но ничего путного не попадалось. При тещином доме числился большой участок: за бывшей конюшней и домишком во дворе простирался пустырь, на котором кое-кто из жильцов не первый год сажал лук, а на свободной площади мальчишки летом гоняли мяч. Густав задумал построить на этом месте теплицу, а то и две, и выращивать цветы. Стоявшие с восточной стороны большие пятиэтажные дома солнца почти не заслоняли.

— Пампушечка, — однажды вечером начал он, будто расхрабрившийся влюбленный, — будем выращивать розы!

Густав в хорошем настроении свою жену называл Пампушечкой, хотя Эрнестина всегда отличалась стройностью и на пампушечку не походила. Это имя возникло из-за неразберихи с языками, которые его порою подводили. Он вырос в Риге, учился в немецкой школе, юношей уехал в Россию и утратил в какой-то мере латышский дух, к тому же из-за окладистой бороды, нелатышских повадок и некоторого акцента его принимали за кого угодно: за русского, немца или еврея, но только не за латыша.

Густав измерил свободную площадь, целую неделю по вечерам что-то чертил и подсчитывал, затем заявил Эрнестине:

— Пампушечка, у нас будет айн розенхауз[1]!

— Надо бы сперва с мамой поговорить.

— Надеюсь, она не будет против?

— Кто же ее знает, — полола плечами Эрнестина. — Может, ты еще раз хорошенько подумаешь?

Но Густав уже загорелся. Эрнестину он наконец уговорил, и в следующее воскресенье, когда теща вернулась из церкви преисполненная христианского милосердия, Курситисы отнесли Гертруде только что надоенное молоко и рассказали о своих планах. Гертруда выслушала зятя вполне благосклонно и поинтересовалась, во что такая теплица обойдется, какую будет приносить прибыль и кто будет ее строить.

— Я сам.

— Сухой лес теперь дорого стоит.

— На чердаке столько досок, что на поперечины хватит.

— Их трогать нельзя: Криш припас на случай, если дом чинить придется.

— Ну что ж, материалы можно купить.

— Если тебе это кажется выгодно, мое какое дело, давай строй, раз деньги имеешь.

Деньги, чтобы построить теплицу, еще имелись: кое-что осталось от двадцати пяти тысяч, вырученных за проданный на окраине дом.

— С Рудольфом посоветоваться надо, в этих делах он больше понимает, — добавила Гертруда, когда Курситисы уже собрались уходить.

— А Рудольф-то здесь при чем? — удивился Густав.

Но все же посоветовался со всезнающим и оборотистым шурином.

— Неоценимая идея, — похвалил родственник.

Густав начал действовать: однажды привез доски, брусья, рейки и сложил в пустовавшем сарае.

Не успел Густав поужинать, как в кухню вошла Гертруда.

— Доски эти ты привез?

Густава удивил тещин тон. В последнюю неделю она, правда, была очень неразговорчивой, будто зять ее чем-то обидел.

— Решил у меня во дворе садоводство устроить?

Густав растерялся.

— Так вы же сами позволили!

— Я тогда подумать еще не успела. Да и что я, старуха, в таких вещах понимаю? Меня в чем угодно убедить можно.

То была неправда. Густав прекрасно знал, что тещу почти никому просто так не уговорить. Пока он молчал, пытаясь понять, что случилось, Гертруда продолжала:

— Не пойду же я и не скажу жильцам, что я огороды у них отнимаю. Люди годами возделывали грядки, удобряли, издалека землю возили, и теперь лишить их всего этого. У меня язык не повернется сказать такое.

— Да сколько там этих грядок! — возразила Эрнестина.

— Много или мало, все равно за ними с любовью ухаживали.

Густав пытался объяснить, что он пока большую теплицу строить не собирается, что грядки жильцов сейчас трогать и незачем, хватит пустующей земли, а там и видно будет.

— А где играть детям? Где им свежим воздухом дышать?

Это уже было смешно.

— Мама, о каких детях ты говоришь? — спросила Эрнестина.

— О детях твоей сестры, — бросила Гертруда.

— Все это Нелда тебе напела?

— При чем тут Нелда?

— И Рудольф?

— Кто мне может напеть? Я сама себе госпожа и хозяйка. Только знайте: пока я жива, в этом доме распоряжаться буду я.

— Значит, не позволишь Густаву строить теплицу?

— Вот помру, стройте, что вашей душе угодно.

Гертруда, словно ее собирались обидеть, кинула на Эрнестину и Густава подозрительный, почти враждебный взгляд и быстро вышла вон, хлопнув дверью.

— Я этого так не оставлю! — крикнула Эрнестина.

Немного успокоившись, она поднялась к Нелде.

Эрнестина знала младшую сестру и поэтому начала очень спокойно:

— Кому ты эти лифчики шьешь?

— Сегалу.

Эрнестина пощупала ткань, похвалила шитье, затем словно между прочим спросила:

— Мама с тобой о теплице говорила?

— О какой теплице?

Это было уж слишком.

— Не притворяйся! — не стерпела Эрнестина, но все тем же спокойным голосом.

Нелда стиснула губы и не отвечала.

— Внушила матери, что твои дети без свежего воздуха останутся?

— Ничего я не внушала.

— Не верю.

Нелда молчала.

— Тебе жаль, что Густав займет клочок земли? Его розы так испортят воздух, что Эмилю и Виктору просто дышать нечем будет?

— Можешь смеяться, если хочешь. Но как мальчишкам тогда в мяч играть? Ведь теплица из стекла! Начнутся скандалы: долго ли стекло разбить.

— На фабрике Густав работать не может. Не привык да и стар уже. Если кому и не хватает воздуха, так это Густаву, а не Эмилю с Виктором. Они себе свежий воздух найдут в другом месте.

— Уж если хочешь знать, так я вообще ни о чем первая не заговаривала.

— А кто же?

— Не хочу сплетничать.

— Не представляю себе, кого, кроме тебя, может интересовать, чем Эмиль и Виктор дышать будут.

— Есть люди, которых это заботит.

— Не лги!

Эрнестину с детства раздражало в сестре то, что та никогда не признавалась в шалости или лгала. Эрнестина почувствовала, что ей не сдержаться, и, чтобы избежать безобразной сцены, встала, собираясь уйти.

— По-твоему, я лгунья?! — воскликнула Нелда.

— Ладно. Все понятно.

— Ничего не понятно!

— Ладно уж, ладно.

— Если хочешь знать, так это все Рудольф. Это он не хочет, чтоб Густав что-то строил. Только не говори, что я это тебе сказала! Ради бога!

Назавтра Эрнестина отправилась к Рудольфу. Как всегда веселый и улыбчивый, он чмокнул сестру в щеку и усадил в мягкое, глубокое кресло. Поговорив о том о сем, Эрнестина сказала:

— Рудольф, почему ты не хочешь, чтоб Густав строил оранжерею?

Рудольф, привычный к неожиданным, неприятным вопросам, ответил как ни в чем не бывало:

— За тебя боюсь.

— За меня?

— Да. Именно за тебя. Буду откровенен. Я тебя люблю и уважаю гораздо больше, чем Нелду, и беспокоюсь за твою судьбу.

После выразительной паузы Рудольф продолжил:

— Во-первых, Густав не из тех, кто способен совершенно самостоятельно вести дело и бороться с конкуренцией. У него нет никакого опыта. Всю жизнь, если не считать прозябания на окраине, он служил у других. И у кого? У непрактичных русских помещиков, которым почти безразлично, приносит или не приносит их сад какой-то доход, у миллионера, который не знал, куда деньги девать, цыганкам за пазуху совал. А тут тебе не Россия. Мелким предпринимателям скоро придется туго. А кто эти цветы продавать будет? Он? Ты — на углу улицы? Торговкой станешь?

— Он будет продавать магазинам.

— За копейки.

— Можем сами небольшую лавочку открыть…

— Ты забыла, что у него с собственной лавчонкой получилось? К чему ты пришла? Довольна ты своей жизнью?

Эрнестина ничего не ответила.

— Теперь подумай, наша матушка не вечна, рано ли, поздно, но она прикажет долго жить. Дом наследуем мы: ты, Нелда и я, продадим его и деньги поделим поровну. Кому тогда теплицы Густава нужны? Кому их продать? Мы ему за них заплатим? Его деньги будут выброшены на ветер. Думаю, Нелда не согласится какие-то теплицы учитывать.

— Ты лучше о себе говори!

— Может и так случиться, что дом мы не продадим, я оставлю его себе и выплачу вам, сестрам, вашу долю. Мне теплицы Густава тоже будут ни к чему. Я на том месте пятиэтажный дом могу построить.

Эрнестина глубоко вздохнула.

— В-третьих. Мама не тот человек, который на все это сможет спокойно смотреть. Разве она потерпит, чтоб у нее в доме хозяйничал другой?

— Не понимаю.

— Если Густав там распоряжаться станет, а распоряжаться ему придется, он ликвидирует и грядки, и площадку для игр. Волей-неволей он окажется в роли хозяина, начнет предъявлять претензии и так далее.

— Пока он там всего лишь дворник. И без всякого жалованья.

— Милая Эрнестина, я тебя очень люблю и уважаю и все это говорю ради твоей же пользы.

— Благодарю.

В тот вечер Эрнестина Густаву ничего не сказала, но на другой день передала разговор с братом во всех подробностях.

Густав долго молчал, затем сказал:

— Надо уходить.

— Пожалуй.

Курситисы решили искать дешевую квартиру в другом месте, лучше всего за Даугавой, где при многих домах есть огороды и целые песчаные пустыри, на которых можно построить и теплицу. Для коровы давно уже не хватало корма, его приходилось покупать за большие деньги, а молоко все равно давали бесплатно Гертруде и Нелде. На следующей неделе Гриету отвели на рынок и продали. Теперь Гертруда и Нелда вынуждены были покупать молоко в лавке. А в остальном все как будто оставалось по-прежнему, привезенные материалы продолжали лежать без дела. Густав ходил на фабрику, рано утром и поздно вечером подметал улицу, скалывал лед, посыпал тротуар песком и золой. Отношения с матерью и сестрой испортились. Курситисы с ними лишь здоровались, в разговоры не вступали. Заметно было, что мать и Нелда чувствовали себя неловко, но в то же время были довольны: наша, мол, взяла.

В одно воскресное утро Густав в поисках работы отправился по садоводствам и, пожертвовав шесть рублей, сел на трамвай. В вагоне было пустовато. Густав развернул газету, по привычке пробежал глазами объявления.

«Срочно требуется садовник…»

Но радость оказалась преждевременной: место, как обычно, предлагали в деревне. С упавшим настроением Густав сложил и сунул в карман газету. Однако, проехав несколько остановок, снова достал газету и прочитал объявление.

«…в имении. Обращаться в Риге, по Рыцарской улице…»

Густав знал большие сады имений, обычно они были запущены, и немало требовалось труда, чтобы привести их в порядок. Густав занимался этим целых десять лет. Но было это давно, в молодости. Он тогда был гораздо предприимчивее. Жил один и мог отправиться хоть на край света, а теперь жена, дочь…

Но в Густаве неожиданно проснулся какой-то дьявол. Он вскочил и на следующей остановке сошел, поспешив по указанному адресу.

Дверь открыла прислуга.

— Подождите, я доложу о вас полковнику.

К Густаву вышел человек небольшого роста в офицерской форме. Смущало узкое мальчишеское лицо, очень уж не сочетавшееся со сверлящим взглядом и пронзительным голосом.

— Соответствующее образование у вас есть?

— Да, я учился у Вагнера.

Отзывы с предыдущих мест работы, все похвальные, у Густава всегда при себе.

Моложавому полковнику было лет тридцать пять, но этот низкорослый человек был так самоуверен, что Густав, разговаривая с ним, чувствовал себя чуть ли не мальчишкой.

— Мои условия вам подходят? — закончив разговор, спросил полковник.

— Да, — ответил Густав.

— Когда вы можете приступить к работе?

— Наступает весна, уже пора заняться садом и…

— В будущее воскресенье за вами на станцию пришлют повозку.

Полковник дал понять, что разговор окончен, Густав простился и, взволнованный, вышел.

Чем ближе Густав подходил к коричневому деревянному дому на Ревельской улице, тем больше трезвел и даже робел.

— Пампушечка, я нанялся садовником.

— Где?

— Тебе не понравится.

— Говори же где!

— В деревне. В Курземе.

Эрнестина ждала, что Густав скажет еще.

— Это сад в имении. Есть дом для садовника. Двадцать тысяч в год жалованья. И еще есть хлев, в котором можно держать корову. Хозяин предоставляет выпас.

— Хочешь пойти? — недоверчиво спросила наконец Эрнестина.

— А что делать?

— Никуда я не поеду.

Весь день Густав пытался убедить Эрнестину, а она — его. К вечеру, усталый от споров, Густав уступил и пошел к полковнику отказываться. Подойдя к дому на Рыцарской улице, Густав остановился. А побродив с получаса, вернулся домой.

— Отказался?

Густав не ответил. Эрнестина больше не спрашивала. Она знала, что через несколько дней муж отойдет и все будет по-прежнему. Но прошла неделя, а Густав оставался таким же, мрачным, замкнутым, слова из него не вытянешь.

— Папочка, почему ты такой грустный?

— Ничего, так… — Густав замолчал, не договорив.

— Скоро найдешь работу здесь, в Риге.

Густав кивнул, но глаз не поднял. Алиса видела, как мучителен для отца этот разговор, и, опечаленная, оставила его в покое.

В следующее воскресное утро Густав подмел улицу, переоделся в лучший костюм и, ничего не сказав, ушел. Как бы отправился искать работу по рижским садоводствам. А на самом деле Густав пошел на станцию, взял из камеры хранения заранее оставленный там кожаный чемодан и мешок с одеялом, рабочей одеждой и необходимыми садовнику вещами; купил в кассе билет до Бруге.

А в почтовом ящике квартиры Курситисов оставил записку:

«Я от места не отказался и уезжаю сегодня туда работать. Как устроюсь, пришлю письмо с новым адресом. Если что случится, напишите. Густав».

После отъезда Густава прошло три недели. Наступила пасха. За это время он прислал две открытки. Последнюю перед самым праздником. Из-за работы и плохой дороги он сейчас никуда ехать не может. Позже, когда потеплеет и дороги подсохнут, пускай Пампушечка и Алиса навестят его, посмотрят, как он живет. Ехать нужно поездом до Бруге, затем большаком до Гракского имения. Все восемнадцать верст идти пешком не надо: их охотно подвезут кому по дороге. А женщинам тем более не откажут.

— Ишь какой умник нашелся! Нам делать нечего, как в гости ездить. Нравится, так сиди себе в своей деревне!

В словах Эрнестины слышалась горечь.

— Может быть, съездить на праздники? — Алиса будто и не слышала, что сказала мать.

— Еще что выдумаешь?

После бегства Густава Эрнестина заявила Гертруде, что подметать улицу будет только каждую вторую неделю, что Нелда со своими мальчишками — старшему уже пятнадцать — может справиться с этим ничуть не хуже, чем Эрнестина с Алисой. А если улица в воскресенье вечером убрана не будет, ни Эрнестина, ни Алиса в понедельник утром ее подметать и не подумают. Коли Гертруда с этим не согласна, Эрнестина станет платить за квартиру как любой жилец, а до улицы ей дела нет. Отношения, установившиеся между Эрнестиной и матерью с Нелдой, враждебными назвать было нельзя, но обе стороны чувствовали себя взаимно глубоко обиженными и огорченными.

В первый день пасхи Алиса и Эрнестина после богослужения ушли на набережную Даугавы смотреть наводнение. Людей взволновали сообщения о разрушениях, причиненных паводком Гриве и Даугавпилсу, на набережной толпилось множество народу, приготовились увидеть нечто необыкновенное: плывущие дома, пожитки, утонувших людей и скотину. Нашлись и такие, что вооружились длинными баграми. Но мутные воды несли одни льдины да мелкий сор.

Сквозь толпу пробирались дети с жестяными кружками для сбора пожертвований и заученно выкрикивали:

— Господа! Поддержите несчастных, лишившихся крова.

Некоторые сборщики пожертвований свои обращения украшали как могли:

— Не скупись, дяденька, отвали дубок[2]!

— Пощедрее, пощедрее, не будьте скрягами! Царские деньги все равно скоро ни к чему будут.

А иной лишь протягивал молча кружку, при этом так заглядывал в глаза, что делалось неловко.

У Алисы в кошельке было немногим более пятидесяти рублей. Когда от отца пришла открытка, Алиса решила съездить к нему и приберегла деньги на железнодорожный билет…

— Пожертвуйте нуждающимся!

Рослый мальчуган решительно протянул кружку-копилку, Алиса взялась за сумочку и тут же осеклась.

— Не надо, — шепнула Эрнестина.

— Нет, я дам.

Алиса вынула десятку. Подросток присвистнул.

— Так мало?

Алиса добавила еще двадцать.

— Скупая вы, скупая, барышня.

Тогда Алиса отдала все, что у нее было.

Через некоторое время, когда они уже шли по Мариинской улице, Эрнестина сказала:

— Ишь богачка!

— Ведь они так несчастны.

— Этот мальчишка может запросто твои деньги проволокой выудить.

Алиса, понурив голову, ничего не ответила.

В праздник на обед был мусс.

— Детка, бери побольше!

— Спасибо, не хочется.

Помыв посуду, Алиса взяла книгу, села у окна, но не читалось.

— На тебе лица нет! Пойди поспи! — озабоченно посоветовала Эрнестина.

Алиса легла, натянула на голову одеяло. Так было легче скрыть рыдания.

Вечером Эрнестина заметила:

— Если уж так хочешь, поедем.

— Вместе! Мамочка!

Эрнестина к Алисиной радости отнеслась сдержанно, и дочь это почувствовала.

— Но тебе ведь не хочется.

— Одну я тебя не пущу.

Утром второго дня пасхи Эрнестина и Алиса отправились на вокзал. В последний раз Алиса ездила поездом еще до войны, маленькой девочкой, и теперь, взволнованная и радостная, словно прилипла к окну, даже не заметила, как мать разговорилась с соседкой.

— Дочь? — спросила незнакомка.

Алиса, оторвавшись от окна, увидела приятную молодую женщину несколько старше себя.

Поезд не спешил, и до Бруге много о чем можно было переговорить. Оказалось, что конечная цель попутчицы — Гракское имение, что на станции ее встретит муж с повозкой, что в Граках, в бывшей корчме, они держат небольшую лавку, что детей у них нет. Эрнестина в свою очередь не только посетовала на нынешнюю городскую дороговизну, но рассказала также о налете грабителей прошлым летом, об их теперешнем житье, о внезапном отъезде Густава.

— Я вашего мужа знаю. Седоватый господин с бородой. Тихий и интеллигентный. Он у нас покупал ведра, керосин, сахар.

Спутница начала рассказывать про полковника, но знала о нем немного, поскольку они с мужем в Граки перебрались недавно. К тому же Эрнестина сегодня была не очень разговорчива, и чем ближе поезд подходил к Бруге, тем становилась молчаливее.

— Может, отвезете мою дочку, раз вас на лошади встретят? — спросила она.

— Да мы вас обеих возьмем!

— Я сразу поеду обратно в Ригу.

— Как это? Почему?

— Мама!

— Я только ради Алисы поехала. А раз вы отвезете ее, то… Дома у меня осталась уйма недоделанной работы.

У Алисы на глаза навернулись слезы, новая знакомая почувствовала себя неловко, пыталась возразить, но Эрнестина была непреклонна.

Когда Густав женился на Эрнестине, ей уже исполнилось двадцать четыре года. Она вполне созрела для замужества. Ее и Нелду обучили домоводству и шитью. Но мать не-хотела, чтобы дочери шитьем добывали себе хлеб; ей казалось, что это не занятие для молодой женщины, если та хочет попасть в приличное общество. Хоть ремесло швеи и Эрнестине было не очень по душе, сидеть сложа руки на полном иждивении родителей она не хотела и брала у одной портнихи кое-какую работу на дом. Она завидовала Рудольфу, которого послали учиться. Она тоже хотела бы получить образование; в отличие от Нелды ей нравилось учиться, получать хорошие оценки. Но мать держалась других взглядов: женщине книжные премудрости ни к чему, а Эрнестина тогда была еще девочкой. Чем старше она становилась, тем чаще у нее вспыхивали беспочвенные ссоры с матерью и сестрой. Эрнестина не понимала, почему мать так часто к ней несправедливо резка, словно втайне не терпит ее, а Нелду, напротив, балует, прощая ей и леность, и ложь. Все определеннее возникало у Эрнестины намерение уйти из родительского дома, снять комнатку и начать самостоятельную жизнь, даже если бы мать была решительно против этого.

И как раз тогда, когда Эрнестина уже собиралась осуществить свое намерение, появился подходящий жених, достаточно приятной наружности, с тихим голосом и добрыми глазами, хоть уже и в летах. Мать к тому же знала, что в России он хорошо устроен, зарабатывает большие деньги и живет один в отдельном доме. Густава пригласили на обед, он произвел впечатление человека симпатичного, застенчивого. Смутные мысли и неясные мечты о муже, семье, своем доме неожиданно обрели определенность, и, когда, за три дня до отъезда, Густав сделал Эрнестине предложение, она дала согласие. И не только дала согласие, но, словно окрыленная, отправилась с ним за две тысячи верст; именно эта далекая дорога представлялась верным залогом новой жизни. Густав купил Эрнестине в Москве шубу, какую могли себе позволить только настоящие дамы. В Екатеринбурге, где была лютеранская церковь, седовласый пастор-немец благословил их старческими, дрожащими руками и навеки соединил для совместной жизни. Эрнестине казалось, что она Густава любит и очень счастлива.

Целую неделю они прожили в роскошном гостиничном номере, завершив свое свадебное путешествие уже как законные супруги. Только потом Эрнестина узнала истинную причину, задержавшую Густава так долго в Екатеринбурге.

Едва молодая чета прибыла в город, где Густав служил, и переступила порог дома, началось нечто такое, чего Эрнестине не могло и во сне присниться, Густаву на шею кинулась служанка, надеявшаяся, что он когда-нибудь на ней женится. Она обрушила на Эрнестину брань и проклятья, залилась злыми слезами. Густав был бессилен прекратить отвратительную сцену. Выяснилось также, что Густав из Екатеринбурга с другом послал Наде деньги и письмо, в котором просил ее немедленно покинуть дом. Но бывшая подруга решила без основательного объяснения не отступать. Густав не мог сразу покончить с прошлым, Эрнестине целую неделю пришлось прожить со своей предшественницей под одной крышей.

Новая жизнь началась пусто и скучно, в смутных опасениях за будущее. Во время путешествия и сразу после венчания Густав, казалось, был влюблен по уши, — видимо, так и было, но в первые же месяцы совместной жизни его любовь угасла. Густав упрекал Эрнестину в том, что она холодна, бесчувственна, излишне злопамятна. Однако все шло своим путем, Эрнестина ждала ребенка, хотя понимания между супругами с каждым днем становилось все меньше и меньше. Густав уходил из дому, допоздна оставался у друзей, иногда даже не являлся ночевать. Начались преждевременные роды, ребенок чуть не погиб.

После рождения Алисы Густав резко изменился, не попрекал больше Эрнестину, старался быть заботливым и внимательным с женой, привязался к дочке. Семейная жизнь Курситисов со стороны могла показаться вполне благополучной, даже счастливой, что почти так и было. Эрнестина все больше убеждалась, что в основе согласной семьи так называемой любви может и не быть, достаточно взаимного уважения, заботы и внимания. Это даже лучше, чем любовь, в которой всегда чего-то слишком мало или слишком много.

За долгие годы холостяцкой жизни у Густава появилось много знакомых и друзей. Они часто навещали его, толковали о политике, женщинах, играли в карты, пили чай. Внешне Эрнестина приспособилась к такому образу жизни, привыкла к нему, ей даже нравились разговоры с образованными, преуспевающими людьми. Некоторые одинокие иностранцы, шведские и немецкие инженеры, стали друзьями дома в лучшем смысле этого слова.

Но все же главным, что связывало семью Курситисов, была Алиса. Ее заботливо, умно и с любовью воспитывали, в девочке развивался деятельный, добрый характер. Единственное, что не очень нравилось Эрнестине, это чрезмерная чувствительность Алисы. Та часто по пустякам расстраивалась до слез, много дней помнила о замерзшей синичке, любила фантазировать, до самозабвения играла в куклы, которые Густав выписывал даже из Берлина, охотно доверялась тем, кто был с ней ласков.

Так прошли восемь спокойных лет, по сути дела, лучшие годы в жизни Эрнестины. Когда фабрикант обанкротился, Густав хотел перебраться в Сухум. Эрнестину не столько пугал влажный жаркий климат и малярийная местность, сколько она боялась чужого, неведомого, что могло войти в ее жизнь, при этом ее настораживал сам Густав. Ей не нравились непонятный жар, почти опьянение, с которыми он говорил о теплом море и пальмах под открытым небом. Эрнестина убеждала Густава не ехать, пока не добилась своего, и они вернулись в Ригу, где все было известно и знакомо.

Разумеется, было ошибкой открывать лавочку. Но и Эрнестина разделила с мужем это заблуждение, и она вообразила, что лавчонка будет тихой, но респектабельной, что так импонировало ей всегда; что к ним будут заходить солидные люди, покупать красивые вещички и, довольные, уходить. Своя лавка была мечтой, символом счастья и благополучия в той среде, в которой выросла Эрнестина. Но иллюзии быстро развеялись. Эрнестина поняла, что торговать — это значит канючить, унижаться, дрожать над каждой копейкой, уметь улыбаться, когда хочется плакать. И Эрнестина первая предложила ликвидировать мелочную торговлю.

Эрнестина так была подавлена неудачей, что не очень, противилась, когда Густав, заняв деньги, решил приобрести на городской окраине домишко и с размахом заняться цветоводством. На самом деле Густав стал мелким, безлошадным крестьянином, а Эрнестина — молочницей. Руки у нее покрылись мозолями, суставы страдают от ревматизма, и только благодаря выдержке Эрнестины Курситисам удалось перенести тяготы военного времени.

Война кончилась, но Густав не мог выбраться из трясины, в которую завел и семью. Налет грабителей, конечно, был ужасен, но будто послан богом как избавление от прежней жизни. Теперь требовалось лишь терпение, чтобы подыскать подходящее занятие. Но Густав смалодушничал и бежал.

Еще никогда муж не казался Эрнестине таким чужим и непонятным, как теперь. Что его заставило бежать — трусость или же накапливавшееся много лет упрямство? Эрнестина чувствовала лишь одно: семья может распасться. Что-то произошло и с Алисой. Казалось, Алиса нарочно, наперекор ей, пожертвовала на пострадавших от наводнения. И зачем она так рвалась к отцу? Эрнестина подозревала, что Алиса втайне считает ее в чем-то виноватой.

Несмотря на праздник, пассажиров в поезде было немного, и Эрнестине никто не мешал предаваться горьким размышлениям. Подходя к дому, она увидела Нелду, метущую улицу. Как раз на праздники выпал ее черед. Она явно нарочно надвинула поглубже на глаза косынку, чтобы редкие прохожие не могли заглянуть ей в лицо. Когда Эрнестина поздоровалась, Нелда невнятно пробормотала что-то и отвернулась.

Эрнестине захотелось повидать мать. Она поднялась этажом выше и постучала. Вначале Гертруда как будто обрадовалась ей, но затем, должно быть, вспомнила о своей обиде, и улыбка исчезла с лица.

— Ну? Что скажешь? Понадобилось чего?

— Нет, ничего.

— Ты в деревню не уехала?

— Нет.

— Где все утро была?

— Да так… по делам ходила.

В тишине слышно было, как внизу, на улице, шуршит метла.

— Ты страшно обидела ее.

— Нелду? Я?

— Не надо так резко разговаривать. У тебя не хватает смирения.

Эрнестина встала и ушла. Очутившись у себя в квартире, она заперла дверь и сняла праздничную одежду.

Затем сдернула с машинки чехол и принялась шить.

Лавочник Дронис был не робкого десятка, но все же, отъехав немного от станции, стал дожидаться попутчиков и, когда их набралось четверо, двинулся вместе с ними в сторону Граков. Верстах в трех от города начинался большой лес, и там порой пошаливали.

Но сегодня никаких грабителей в чаще не оказалось, и Алиса все смелее поглядывала на высокие, стройные сосны, на темные, статные ели. В лесах, где она в детстве пасла коров, таких красивых деревьев не было.

Дорога была вязкой, и лошади шли шагом, переходя на рысь лишь под гору, погожий денек превращал поездку в удовольствие. Суетились скворцы, звенели жаворонки, летели на север дикие гуси. Пробудившаяся природа, разговорчивые, веселые люди на телегах, переговаривавшиеся между собой. Алисе уже не так больно было вспоминать о матери, оставшейся на чужой станции. Алисе казалось, что она очутилась в новом, радостном мире и сама тоже везет тайную радость и нетерпеливо ждет той минуты, когда сможет выпустить ее, как птицу, на волю и кого-то осчастливить. Самое странное, что это неясное, непонятное настроение не было вовсе связано с отцом, к которому она ехала.

Наконец показалось Гракское имение с убегавшими в разные стороны липовыми и кленовыми аллеями. Над вершинами деревьев торчала громоздкая, крытая черепицей церковная колокольня, в низине сверкало мельничное озеро. Повозка остановилась перед длинным белым каменным зданием. Над дверями синяя вывеска:

«Торговля колониальными товарами. Я. Дронис».

— Вот и приехали.

Алиса, слезая с повозки, почувствовала, как занемели ноги. Поблагодарив Дронисов, она пошла в указанном направлении и вскоре увидела за большими осинами красивый дом из красного кирпича. Алиса не надеялась увидеть такое, что встречала лишь на картинках в книгах: это был домик из сказки братьев Гримм, с крутой, высокой крышей, конек которой украшали две башенки, со стрехами медной ковки и клеточками окошек.

С колотящимся сердцем Алиса поднялась на крыльцо, постучала в дверь. Никто не откликнулся. Дверь оказалась запертой. Постояв какое-то время в растерянности, Алиса услышала в саду стук топора. Когда она обошла разросшиеся туи, то увидела отца. Он хлопотал возле большого вороха сучьев, те, что потолще, он рубил на дрова, а мелочь кидал в костер.

— Папочка! С праздником!

Алиса поцеловала отца в бороду. Густав долго не мог прийти в себя заговорить.

— Откуда ты взялась? Где Пампушечка?

Алиса рассказала, как попала сюда и что мама вернулась в Ригу. Радость на лице Густава угасла.

— Ты ждал маму?

— Нет. Я… Я ведь ничего не знал.

В игрушечном домике садовника об удобствах жильцов почти не подумали: крохотная кухонька, маленькая, сумрачная, с узкими окнами комнатка. Однако места тут было более чем достаточно. В пустой комнате рама, затянутая холстом и подпертая четырьмя чурками, на ней набитый соломой тюфяк и сверху одеяло; на полу стопка газет, единственный стул занят костюмом. На кухне колода, на ней таз для умывания, два ведра: одно для чистой воды, другое — для грязной, на плите новый, еще не закопченный чайник, а на гвозде — несвежее полотенце. На подоконнике — початая пачка чаю, нож, кружка. Стола нет ни в комнате, ни на кухне.

— Папочка, тебе нужна мебель!

— Для чего?

Густаву нечем было угостить Алису.

— Нам нужен только чай.

Густав развел в плите огонь, и Алиса достала из сумки пирожки, печение, крашеные яйца. Разложила все это на подоконнике, есть пришлось стоя. Густав стал рассказывать, как запущен сад, которым в годы войны никто не занимался, как он все это время стриг и отпиливал сучья, вскапывал, удобрял… Одно плохо: нет удобного опрыскивателя, только старый насос, который он починил, но с ним надо управляться вдвоем, а помощника хозяйка давать не хочет.

— Хозяйка?

— Да, хозяйка. Тут всем командует она.

— А я тебе помочь не могу?

— Ну что ты! Тут нужен мужчина.

Под вечер отец с дочерью вышли погулять. Прежде всего Густав показал сад. Если привести его в порядок! Сорта подобраны обдуманно, фруктовые деревья все здоровые, двадцати-тридцатилетние, уже теперь Густав опасался, кто с такой большой площади уберет осенью урожай, сохранит и доставит на рынок.

— Папочка, тебе одному с этим не управиться.

Густав наморщил лоб.

— Уж как-нибудь.

Затем Густав повел Алису по имению. Они вышли к мельнице, задержались на мосту, полюбовались плотиной, добрались до кладбища, затем, мимо коровника и батрацкой, вернулись домой. Так, без дела, Густав бродил по имению впервые, из окон и дворов их провожали нескромные, любопытные взгляды.

— Почему все так на нас смотрят? — спросила Алиса.

— Так ведь крестьяне!

Подойдя к дому садовника, Алиса сказала:

— А что, если бы я осталась тут насовсем, тебе ведь легче было бы.

— Глупости какие!

— Почему я не могла бы тут жить?

— Нет, нет! Это невозможно.

Вечер прошел бы совсем уныло, если бы Алиса не вздумала выскоблить пол и прибраться, как ни скромно жил отец. Она застелила тюфяк привезенной чистой простыней, поменяла полотенце, накрыла подоконник чистой газетой, вытряхнула одеяла, протерла окна. Уборку она закончила в полной темноте. Густав принес молока, немного масла, кусок черного хлеба. Все это он попросил у хозяйки вместо ужина, поскольку столовался у нее вместе с батраком и батрачкой. Только чай Густав по вечерам пил свой. Вечернее чаепитие было для него отдыхом и удовольствием, завершавшим день. Читая газету, он потягивал любимый напиток, пока не осушал четыре-пять кружек.

За вечерним чаепитием Густав наконец ощутил, как он рад приезду дочери, что он совсем отошел. Рассказал, как неумело хозяйничает полковничья мамаша, о ее причудах, о самом полковнике, который ненадолго появился тут и исчез, так ничего и не уладив, рассуждал о новохозяевах, которые здесь все забили: батрацкую, бывшую богадельню и даже конюшню, удивлялся тяге людей к земле.

В то время когда Густав прибыл в Граки, бесчисленные прошения и списки были уже рассмотрены в соответствующих инстанциях, все лучшие земли бывших баронских имений уже распределили землеустроительные комитеты, а половина желающих так и осталась ни с чем. Элита новой республики рвалась в имения, официально предназначавшиеся для общественных нужд. Многих прельщала перспектива спать и выпивать в старинных баронских покоях, что бросало и на них отблеск былого величия. Так во всяком случае казалось.

За выдающиеся заслуги на латгальском и других фронтах полковнику Винтеру одному из первых выделили поместье. Сам он занимал высокий пост в военном министерстве в Риге, в Граках поселил свою мамашу, бывшую крестьянку; выйдя в молодости за горожанина, она перебралась в город и к крестьянскому сословию себя не причисляла. Госпожа Винтер была скупа, мелочна и ничего не понимала в садоводстве, но унаследовала крестьянский образ мышления, в хозяйстве считала главным зерно и скотину и жалела удобрение для сада, из-за чего даже поссорилась с сыном, державшимся других взглядов. От этих разногласий дело Густава только страдало. Хозяйка смотрела на него чуть ли не как на бездельника. Чтобы обрабатывать шестнадцать гектаров пахотной земли, которой полностью распоряжалась хозяйка, она держала батрака, батрачку и старуху стряпуху. Полковнику бесплатно выделили пару хороших армейских лошадей, и хотя многое было расхищено до появления нового хозяина, однако немало уцелело: полковнику достались и сеялки, и жнейки, и другие машины. По сравнению со многими новохозяевами, не имевшими крова и даже лошади, полковник со своей мамашей оказались в значительно лучшем положении, и все же ни земля, ни скотина не приносили дохода, чтобы рассчитаться с работниками. Поэтому основную выплату жалованья отложили на осень, когда начнут сбывать яблоки.

На другой день Густав и Алиса рано утром вышли из имения, чтобы вовремя добраться до станции. Густав вчера попросил бричку у госпожи Винтер, но та отказала — на пасху она лошадь за деньги дала новохозяевам — и сказала Густаву:

— Если у вас на дороге лошадь отнимут, сможете вы возместить мне убыток?

Густав и Алиса говорили мало, а очутившись в большом лесу, умолкли совсем. Погода испортилась. После двух чудесных дней заморосил дождик.

— Пройдет, — успокаивал себя и Алису Густав.

Но дождевые капли все тяжелели, и оба, пока пришли на станцию, промокли до нитки. Алиса в луже смыла с ботинок грязь.

— Ты промочила ноги, — сокрушался Густав.

— Немножко.

— Как бы не заболела.

— Мне-то что, буду в вагоне сидеть, а тебе вот еще обратно идти.

Они стояли друг против друга под навесом и, согретые ходьбой, не чувствовали пока сырости.

— Ты не сердишься, что я приехала?

— Почему?

— Столько времени отняла у тебя. Почти два дня.

На перроне пузырились лужи.

— Это так быстро не пройдет, — сказал Густав, словно не расслышал дочь.

— Ты грустный, папочка.

— Я?

Они пришли рано, до отхода поезда оставался еще целый час.

— Тебе надо бы идти.

— Ничего, успею.

— Со мной ничего не случится.

Он уставился на пузыри в луже.

— Ну, ладно. Раз ты считаешь, то… Передавай привет!

— Спасибо.

Алиса смотрела, как под дождем, втянув голову в плечи, уходит Густав, и вдруг поняла, что о главном и не поговорили. Отец не спросил, как они с матерью в то утро нашли записку и как мать отнеслась к его отъезду.

— Папочка!

Густав не слышал. Он был далеко, и Алисе не хотелось громко кричать. Она кинулась за ним, затем остановилась. По улице с грохотом приближалась телега, пьяный возница, зло ругаясь, хлестал кнутом лошадь.

Когда Алиса посмотрела на тротуар, отца уже видно не было.

Вернувшись домой, Алиса несколько дней ходила подавленная, рассеянная, но однажды встала совершенно бодрая и сказала:

— Мама, я поеду жить в Граки.

— Что ты там делать будешь?

— Отец один.

— Детка, ты сама не понимаешь, что говоришь.

Алиса промолчала.

Но засевшая однажды в голове мысль не давала покоя. Алиса все снова говорила о поездке к отцу, пусть ей позволят хоть недолго, хоть месяц пожить в деревне.

— А кто тебя кормить будет?

— Сама буду готовить. И потом, я ведь буду работать.

— Детка, блажь это.

И все-таки Эрнестина уступила. Послала Густаву письмо, чтоб ждал их в гости и позаботился о кровати для Алисы, о кое-какой кухонной утвари. Алиса сшила оконные занавески, и в одно погожее майское утро обе отправились в дорогу.

На станции Густав ждал с лошадью. Алиса наблюдала, как встретились родители, ей не понравилась нарочитая сдержанность матери, та даже не улыбнулась.

— Смотри, мама, какие огромные сосны!

Эрнестина глянула мельком.

— Это лишайник или мох? — не унималась Алиса.

Эрнестина взглянула опять, затем сказала:

— У меня, детка, болит голова.

Приехав в Граки, Эрнестина все в доме окинула взглядом, но не проронила при этом ни слова. Затем прилегла отдохнуть — так было удобнее прикрыть глаза и помолчать.

Кровати Густав не достал, а сколотил Алисе такую же раму, как себе, только вместо чурок смастерил козлы. Посреди комнаты появился самодельный стол, на кухне — сковорода.

Под вечер Эрнестина отправилась в лавку купить котелок, тарелки, миски и кое-какую мелочь.

— Как хорошо, что вы наконец приехали! — воскликнула госпожа Дронис.

При виде единственной знакомой Эрнестина сегодня впервые улыбнулась.

— Насовсем или только погостить? — допытывалась приветливая лавочница.

Эрнестина сказала, что еще по-настоящему вне города не жила и даже не знает, чем могла бы тут заняться.

— Так вы ведь портниха!

— Да уж конечно!

Одинаково приятно было пошутить и испытать к себе интерес и сочувствие.

Вечером Густав предложил Эрнестине и Алисе навестить госпожу Винтер.

— Зачем? — удивилась Эрнестина.

— Она хочет вас видеть.

Эрнестина досадливо покачала головой, поправила прическу и вместе с Алисой пошла за Густавом в замок.

«Замком» здесь гордо именовали большой дом, который когда-то занимал управляющий имением, а последние пятнадцать довоенных лет — один из баронских сыновей. Родовая резиденция Айзенов находилась в соседней волости, в Мулдском имении: настоящий замок с башнями, колоннами, большим парком и гипсовыми венерами над прудом. Поговаривали, что там собираются открыть сельскохозяйственную школу. А «замок» в Граках, с батрацкой, конюшней, сараем, каретником и домом для садовника, достался полковнику Винтеру.

Госпожа Винтер, или попросту Винтериха, как называли ее недруги, гостей приняла очень любезно. Проводила в так называемую залу, усадила за стол и велела подать молоко, белую булку, засахарившийся мед.

— Я в окно видела, как вы приехали, — сказала хозяйка дома.

После неоднократных увещеваний, Курситисы намазали на куски булки по ложечке меда. Хозяйка улыбалась. Пожилая дама в черном платье с широким белым воротником, сама полнотелая, а лицо непомерно худое, отчего резко выделялись глаза: почти неподвижно они смотрели на гостей, хотя губы временами и складывались в улыбку. А голову она держала так, словно гости находились, по крайней мере, на пол-этажа ниже.

— Вы с мужем ладите? — совершенно неожиданно поинтересовалась хозяйка.

Эрнестина покраснела. Густав тоже.

— Да, конечно.

— Так почему же он здесь, а вы в Риге?

— Так получилось. Ему не удалось найти в городе работу и…

Хозяйка недоверчиво улыбнулась.

— Знаете что? На вашем месте я заставила бы его бороду сбрить. А то он на старого телятника Исаака похож.

Хозяйка пошутила и сама же захихикала. Затем обратилась к Алисе:

— А вы собираетесь тут весь месяц без дела жить?

— Я буду помогать отцу.

— Чего там, в саду, особенно помогать-то? Можете иной раз, шутки ради, и в поле поработать. Кормила бы вас, все не за деньги покупать провизию.

— Да, конечно.

Эрнестина испуганно посмотрела на Алису и украдкой наступила дочке на ногу. Алиса осеклась.

Когда Курситисы возвращались домой, Эрнестина спросила Густава:

— Откуда она знает, сколько Алиса тут проживет времени?

— Когда просил лошадь, пришлось сказать…

— Болтун. Теперь и Алисе тут достанется.

— Мамочка, я сама виновата.

— «Мамочка, мамочка»! Когда ты наконец повзрослеешь?

Вечер прошел в гнетущем молчании. Эрнестина думала остаться в Граках два дня, но уже рано утром собралась на станцию. Провожать себя не позволила, ушла одна пешком.

Через месяц Алиса в Ригу не вернулась.

И ОДНОГО ЛЕТА НЕ ВЫДЕРЖАЛА

Густав и Алиса жили в Граках третью зиму. Эрнестина — вторую.

Когда Алиса уехала к отцу, Эрнестина осталась на рижской квартире одна. Улицу в свою неделю она подметала рано утром, когда Гертруда и Нелда еще спали, да и вообще встреч с матерью и сестрой не искала. Не то чтобы боялась их, просто не хотела видеть. Никогда Эрнестина еще не жила так уединенно и, к собственному удивлению, находила в этом какое-то удовлетворение. Даже обида, нанесенная Алисой, поначалу навевала приятную грусть. Эрнестина знала чуткую натуру дочери и понимала, что Алиса непременно страдает, ослушавшись мать. Но глубокий покой одиночества обманчив. Требуется не так уж много времени, чтобы все неудобства и обиды близкого общения забылись, а длительное пребывание среди чужих опять повлекло к  с в о и м.

Эрнестина не любила писать, а теперь раз в неделю отправляла письмо Алисе. Ее письма, в сущности, были лишь скупыми однообразными ответами на длинные письма Алисы, в которых та подробно сообщала, что делается в саду, как чувствует себя отец, какие поручения дает ей хозяйка, что на обед сварили… Эрнестину интересовала каждая мелочь, она давала, советы по выпечке белого хлеба, варке варенья, засолке грибов. Особенно приятно было читать: «милая мамуля», «моя дорогая мамуся», «моя золотая мамочка». Когда они жили вместе, ей такие слова говорились редко.

Условились, что на рождество Эрнестина приедет в Граки, но накопилось много работы; ей в конце концов показалось, что не к лицу ей мчаться к Густаву и Алисе, которые, в сущности, удрали от нее, оставили одну. Она послала поздравительную открытку, даже не письмо.

В начале января Алиса приехала в Ригу.

— Мы тебя ждали!

— Я вас тоже ждала.

Желая обрадовать огорченную дочь, Эрнестина купила гуся, каждый день готовила сладкое, вечером ходили вместе в кино. Алиса предполагала остаться в Риге не меньше недели, но уже на четвертый день заговорила о Граках как о доме.

— Твой дом здесь.

— Нет, мама. Я там уже привыкла, а у тебя чувствую себя как в гостях.

Эрнестине было горько слышать это.

— Я больше ничего не значу для тебя?

— Милая мамочка! Да ведь отец-то в Граках.

— Отец не заслужил, чтобы ради него жертвовали собой.

Эрнестина уже рассказала дочке, как скверно выказал себя Густав когда-то в России, и теперь еще раз напомнила:

— Ты чуть не умерла.

Но на Алису это не произвело особого впечатления. Она серьезно сказала:

— Все это было очень давно. Теперь отец совсем другой. А я ничем не жертвую. Мне там нравится больше, чем здесь.

— Что там может нравиться?

— Ведь здесь нас ненавидят. Тетя Нелда и бабушка тоже.

— Пускай ненавидит. Тебе-то что?

— Я так не могу. Хочу, чтобы все были мною довольны, рады мне…

Эрнестина долго говорила Алисе о том, как мало на свете любви, как много равнодушия и ненависти, что повсюду она будет сталкиваться с людьми несправедливыми, не избежать этого и в Граках, что человек сам должен заботиться, чтобы его не унижали, а уважали, и Граки лишь временное пристанище, которое придется вскоре оставить.

Алиса все смиренно выслушала и под конец сказала:

— Мамуся, перебирайся к нам жить!

— Ах, детка!

— Мы должны жить все вместе.

— Почему?

— Потому что я так хочу.

— Ты? Разве ты умеешь что-нибудь хотеть, требовать? Ты всегда для других стараешься. Почему же ты не хочешь послушаться меня?

Вечером, когда они лежали в постелях, Эрнестина сказала:

— Видно, ничего другого мне и не останется, как переехать к вам, в деревню. Уж такая моя судьба…

— Мамочка!

В марте, когда у Густава было больше досуга, он приехал в Ригу, погрузил на сани семейные пожитки и увез в Граки. На переезд ушло два дня. Эрнестина добралась поездом. Вскоре Курситисы купили корову и поросенка.

— Так. Ну вот мы еще в большей яме, чем были, — сказала Эрнестина.

— Почему же? — возражал Густав.

— Опять на земле живем, и гораздо дальше от Риги, чем раньше, опять у нас корова, поросенок. Остается только грабителей ждать.

Густав, немного помолчав, сказал:

— Здесь мне лучше, чем там под Ригой. Теперь я хоть жалованье получаю.

— Рудольф прав. Только на то и годишься, чтоб служить другим.

Густав работал много, добросовестно. Уже в августе он повез на рынок белый налив и другие ранние сорта. Но в Бруге евреи, немцы и зажиточные латыши были прижимисты, роскошные фрукты, коль они дороги, их не прельщали. Поэтому Густав с Алисой бережно укладывали яблоки в ящики, прокладывая их сеном и мхом, чтобы поездом или на армейских грузовиках отправить в Ригу. Яблоки поплоше Густав сбывал сам, хорошие продавал магазинам. В Риге выручку сразу относил полковнику, а деньги, привезенные из Бруге, сдавал хозяйке. Безопасности ради полковник снабдил Густава револьвером, велев взять в полиции разрешение на оружие. Густав стерег хозяйские деньги. А Винтеры стерегли самого Густава. Яблоки всякий раз в присутствии хозяйки взвешивали. Это было неприятно и портило настроение, но крупные недоразумения начались зимой.

— Точно помню, в ящике было два пуда, так почему же теперь на восемь фунтов меньше? — недоумевала хозяйка.

— Потому что яблоки потеют, — объяснил Густав.

— Видно, с ногами этот пот, — неприятно ухмылялась хозяйка.

Густав пожаловался полковнику: никогда не крал и красть не собирается, подозрительность хозяйки оскорбительна. Полковник был умнее своей мамаши. Густаву он, конечно, не поверил, как не поверил бы никому, он считал, что крадут все, что другой крал бы еще больше. Мамаше он запретил впредь дотошно проверять Густава: какой в этом смысл? Сколько ни взвешивай, как уследить, почем Густав их продает. Курситисы никогда не брали себе хороших, шедших на продажу яблок, тем более Густаву в голову не приходило присвоить из выручки хоть рубль. Но хозяйка терпеливо выжидала, в надежде уличить Густава. Вот что случилось осенью.

Густав задумал омолодить сад. После посадки осталось несколько десятков плохеньких яблонек, которые Густав отдал по дешевке окрестным новохозяевам; деньги он оставил себе как вознаграждение: ведь закладывать питомник ему никто не поручал. Хозяйка пронюхала об этом, и полковник вычел эти деньги из жалованья.

— Эти деревца были бросовые, — оправдывался Густав.

— Зачем же вырастили их?

Вопрос был глупым.

— Я мог вообще не возиться, никаких не выращивать.

— Так зачем все же выращивали?

— Чтобы вам не покупать их, не тратиться.

— Понимаю, для меня это выгоднее, но, поскольку я свою землю вам в аренду не сдавал, а деревца выросли именно на ней, то яблоньки, естественно, принадлежат мне. Такова, к сожалению, логика вещей, — втолковывал полковник.

В такие минуты Курситисам хотелось уйти из Граков, поселиться где-нибудь поближе к городу, даже, может быть, вернуться в Ригу, но всегда приходили к одному и тому же выводу:

— Надо еще потерпеть.

За этим «надо» можно было скрыть неразрешенное и неразрешимое, водрузить на него, как на постамент, надежды на лучшее будущее, но в это «надо» успели вцепиться и привычка, страх перед неизвестными переменами, опасения, что в другом месте может быть еще хуже. Все-таки Курситисы считали, что у них нет особых оснований жаловаться на свою долю.

Вместе с вещами Эрнестины Густав привез в Граки и зингерскую швейную машину. Сперва Эрнестина переделала кое-что для госпожи Винтер, затем сшила хорошее платье госпоже Дронис, и благодаря заботе и связям лавочницы появились первые клиентки. Несмотря на то, что многое из того, чему ее учили в молодости, Эрнестина уже успела позабыть и не считала себя профессиональной портнихой, — шитье никогда особенно не влекло ее, — она, будучи сообразительной и усидчивой, вскоре снискала себе славу умелой мастерицы. В домик садовника все чаще наведывались почтенные местные дамы, и присущая многим женщинам склонность, раздеваясь на примерке, заодно раздеть соседок, врагов и подруг сделала Эрнестину чем-то вроде доверенного лица. К Эрнестине не только стекались важнейшие волостные тайны, но невидимые нити связали ее и с самими доверительницами. В здешнем обществе Эрнестина стала своим человеком, фигурой, несомненно, более важной, чем Густав.

А вот жизнь Алисы с самого начала не нашла своего русла. Хотя девушка приехала помогать отцу, она сразу же стала незаменимой и для госпожи Винтер: то надо было рыхлить свеклу, то сгребать сено, то вязать снопы; когда ждали гостей и спешно надо было убрать все восемь комнат в замке, без Алисы не могли обойтись. Ее кормили за общим столом, но только пока она работала; поначалу давали также молока, а когда Курситисы завели корову, работу Алисы стали считать любезностью, доброй услугой. Как-то хозяйка, пребывая в хорошем расположении духа, приласкала Алису и обещала за прилежание когда-нибудь вознаградить ее. Однако это «когда-нибудь» так и не наступило.

Чем известнее Эрнестина становилась как портниха, тем чаще Алисе перепоручались кухня и корова. И еще надо было помогать отцу с садом. Эрнестина пожаловалась госпоже Винтер на занятость Алисы. Та клялась, что больше Алису утруждать не станет, но только встречала девушку одну, как опять звала к себе. Эрнестина возмущалась:

— Никуда не пойдешь! Никакого права она не имеет заставлять тебя даром работать.

— Хозяйка рассердится.

— Ну и пускай сердится. Ты боишься?

— Не хочу, чтобы на меня сердились.

— Когда ты уходишь к ней, у нас по дому ничего не делается. Это отрывает меня от шитья. А людям обещано, люди ждут. Понимаешь ты это?

— Понимаю.

И все же Алиса, хоть и реже, чем раньше, в замок ходила.

В последнее время Алиса очень сдружилась со старшей дочерью волостного рассыльного Ольгой и научилась танцевать. Алиса была застенчивым подростком, к тому же шла война, множились семейные трудности, так что девушка этого искусства своевременно не освоила. Правда, с переездом в дом родителей Эрнестина предложила Алисе ходить на уроки танцев, ее беспокоило, что дочка слишком робка и избегает мужского общества; но слег старый Криш, потом долго болела сама Алиса и на курсы не поступила. Может, Алиса так и не научилась бы танцевать, не встреться ей Ольга.

У рассыльного Вердыня были четыре дочери, речистая толстушка жена и гармонь. Теснясь в двух маленьких чердачных комнатушках, Вердыни на жизнь не жаловались, часто шутили, смеялись, пели и, случалось, даже танцевали. Алису привлекала эта веселая, беспечная семья. Всякий раз, когда Алиса поднималась к Вердыням на чердак волостного правления, ее охватывало тайное радостное предчувствие.

Вердыни любили музыку. Кроме гармошки на шкафу лежали еще цитра и мандолина. Обычно начиналось с того, что Вердынь брал гармонь и принимался тихонько что-то наигрывать. Вердыня — чистила ли она картошку или штопала чулок — начинала подпевать, потом песню подхватывали дочки, достав цитру и мандолину, аж звон стоял на чердаке. Иной раз, когда заводили что-нибудь уж очень печальное, Вердыня, видя, как все приуныли, восклицала:

— Воете, точно нищие на погосте. А ну-ка чего-нибудь повеселей!

Смотря по настроению, Вердынь или отложит гармонь, или же примется наяривать польку. Дочки, вцепившись друг в дружку, пойдут танцевать, то и дело наталкиваясь на стол и кровати.

Так у Алисы начались уроки танцев. Когда она осилила вальс, польку и входивший в моду фокстрот, Ольга стала уговаривать Алису сходить на бал и потанцевать по-настоящему, с парнями.

В Граках оживилась общественная жизнь. В волости было несколько обществ, которые друг с другом соревновались; чтобы вербовать членов и добывать средства, ставили пьесы, разучивали хором песни, устраивали танцы. Молодежь собиралась либо в большой комнате бывшей корчмы, либо в пустующей риге или на танцевальной площадке у реки. Волостные заправилы поговаривали о народном доме, но пока еще не существовало даже проекта. На вечера Алиса ходила вместе с родителями, хотя ей уже было двадцать два года, на танцы никогда не оставалась. И вот как-то в марте она попросила мать отпустить ее вместе с дочками Вердыней на танцы. Эрнестина понимала, что сама должна остаться дома, даже если ей до утра придется беспокоиться за дочку. Было еще очень холодно, вечер состоялся в корчме. Когда Алиса с подружками пришла туда, лекция о правильном удобрении почвы уже кончилась и длинные скамьи уже были расставлены вдоль стен. На них расселись девицы; одни, раскрасневшиеся, тихо переговаривались и, прыская со смеху, прикрывали ладонью рот, другие, напротив, сидели с застывшими лицами, как в церкви. Дочки Вердыней привыкли бывать на людях — их отец играл здесь в оркестре — и чувствовали себя как дома, не краснели, не хихикали. Их непринужденное поведение ободряюще подействовало на Алису, чему она сама удивлялась.

Наконец явились музыканты; худой человек, с лысым черепом и заросшей волосами шеей, высоко задрав голову, нес под мышкой скрипку; молодой коренастый парень тащил барабан. Ольгин отец пришел со своей гармонью. Как популярная личность, он, улыбаясь, вскинул руку, поздоровавшись таким образом сразу со всеми. Музыкантам принесли стулья, и, пока они устраивались, в помещении царила полная тишина. Затем скрипач сделал серьезное лицо, сурово глянул на своих товарищей и правым ботинком начал отбивать такт. На четвертом ударе крепыш блондин так саданул по барабану, что Алиса вздрогнула. Одновременно зазвучали скрипка и гармонь.

На первый вальс отважились лишь четверо парней. Остальные сгрудились в дверях и смотрели. Но куда пристальнее изучали танцующих сидевшие на скамьях девицы — от их взгляда не ускользало ни одно мановение ресниц и ни одно движение губ, ни один шов на чулке и ни один каблук, ни одна складка на платье. Танцы в корчме были не только развлечением для молодых, но и, в не меньшей мере, ярмаркой и полем боя. Здесь не место неуклюжим, уродливым или робким. Но Алиса видела лишь ничтожную долю того, что мелькало перед глазами, вернее — почти ничего.

— Уйдем! — шепнула она, когда танец кончился.

— Почему?

— Этот человек так смотрит на меня.

— Кто?

— Вон тот, с папиросой.

— Сиди смирно!

Ольга крепко сжала рукой Алисин локоть и потянула вниз.

В стороне от остальных, засунув одну руку в карман, небрежно привалился к печке плечистый парень среднего роста и в упор смотрел на Алису. Лицо резкое, замкнутое, непонятно, чего в нем больше: равнодушной бесцеремонности или скованности. В синем костюме английского сукна и необычного покроя, хорошо на нем сидевшем.

Барабанщик опять бабахнул по залатанному барабану и провозгласил:

— Фокстрот!

И предупредил, что танец для тех, кто уже умеет танцевать модным скользящим шагом.

Незнакомец притушил папиросу о печку, положил окурок на дверцу и направился к Алисе.

— Пусти!

Ольга точно клещами сдержала подружку, готовую броситься вон. Незнакомец поклонился, Ольга ткнула Алису в спину, та вскочила и дала обнять себя за талию. Осторожно, словно боясь обжечься, Алиса опустила руку на плечо кавалера.

Первый круг был ужасен. Она словно топтала глину, краснея за свою неповоротливость, но еще больше сковывали устремленные на нее взгляды: многие из парней все еще не собрались с духом и по-прежнему толпились у дверей. Сильнее всего смущало то, что незнакомец беззастенчиво привлек ее к себе. Дышал прямо в ухо и лицом касался волос.

Постепенно Алиса вошла в ритм и уже легче подчинялась партнеру, к тому же танцующих становилось все больше, и девицы на скамьях уже не успевали пристально разглядывать каждого.

Танец кончился, парень проводил Алису на место, все так же молча поклонился и вернулся к печке.

— Ольга, я иду домой.

— Ну и дурой будешь!

— Я боюсь.

— Кого?

— Не знаю.

Третий танец был полькой. Парни осмелели; не такой уж хитрый танец, чтоб опростоволоситься, и после первых же тактов они кинулись к ожидавшим на скамьях красоткам. Алисе снова поклонился молодой человек в синем костюме.

Незнакомец польку не танцевал.

— Допустим, что это фокстрот, — сказал он Алисе, не знавшей, что же танцевать. — Вы живете в здешнем имении? — спросил он чуть погодя.

— Да.

Это было первое слово, сказанное Алисой незнакомцу. Их то и дело толкали, наступали на ноги.

— За границей теперь только фокстрот танцуют, — заметил незнакомец, не то успокаивая, не то оправдываясь.

Когда Алиса перед следующим танцем опять подняла глаза, незнакомца у печки уже не было.

— Я разузнала, кто он, — пытаясь сдержать радость открытия, громко прошептала Ольгина младшая сестра Вилма.

— Ну, ну? — накинулись остальные сестры.

— Квиеситиса, ну, новохозяина, что в батрацкой живет, брат. У них завтра в церкви будут ребенка крестить. Этот на крестины приехал. Моряк он.

Зазвучал вальс, слова которого об одиноком дубе на холме и забытой возле него верной девушке знали все присутствующие. Вердынские дочки и Алиса принялись глазами искать моряка, но его нигде не было видно.

Отсиживаться Алисе не пришлось. Ее наперебой приглашали и малознакомые, и совсем чужие парни.

Танцы подходили к концу, когда моряк появился снова. В этом танце можно было, похлопав в ладоши, переманить партнершу, моряк тут же отнял Алису у какого-то местного юноши и сказал:

— Последний вальс обещайте мне!

От моряка слегка пахло водкой, хотя он не был вовсе похож на пьяного.

— Уже обещали кому-нибудь?

— Нет.

— Хочу поговорить с вами.

Алиса не отвечала.

Когда барабанщик объявил последний танец и все засуетились, моряк сразу же подошел к Алисе.

— Вы сердитесь? — спросил он, видя, что Алиса неохотно поднялась, и танцует с ним, отвернув голову. Она притворилась, что не слышит. — Скажите, как вас зовут?

— Зачем?

— Хочу знать ваше имя.

— Ни к чему это.

— Ничего, скажете потом, когда провожу вас домой.

— Меня без вас проводят.

— Ну уж нет!

Моряк пытался продолжать разговор, но Алиса не отвечала. Как только танец кончился, она бросилась к Ольге и судорожно вцепилась ей в локоть.

Алиса просила не оставлять ее одну.

Все пять девушек покинули корчму вместе; моряк пошел за ними.

— Не помешаю? — спросил он.

— Ничуть! — задорно отозвалась Ольга.

Девушки шли, крепко держа друг дружку под руку, Алиса в середке. Моряк шел с краю.

— Может, познакомимся все-таки? Меня зовут Жанис Квиеситис.

— А меня Елизаветой, — ответила Ольга.

— А остальных?

— Вы ведь интересуетесь только одной.

— Допустим.

Ольга забавлялась, Алисиного имени она так и не назвала. А сестры прыскали со смеху, тыча друг дружку локтями и восхищаясь остроумием и бойким языком старшей.

— Не оставляйте меня! — шептала Алиса.

Приятно и интересно было в ясную звездную ночь развлекаться с настойчивым кавалером, и девушки охотно провожали попавшую в беду подружку. Когда подошли к воротам сада, Алиса, не простившись, убежала, а моряк остался с вердынскими дочками. С крыльца Алиса оглянулась и увидела, как Жанис Квиеситис занял ее место, подхватил Ольгу и Вилму под руку, и те ничуть не воспротивились.

Было уже три часа ночи, а Эрнестина еще не спала. Сидела и ждала Алису.

— Ну? Натанцевалась?

— Да.

— Много тебя приглашали?

— Приглашали.

— Есть будешь?

— Нет.

Эрнестина говорила спокойно, словно уже не одну ночь ждала Алису. И не проявляла никакого излишнего любопытства…

— Ты устала. Ложись спать, детка.

Одеяло на кровати уже было откинуто. Чистые, прохладные простыни слегка пахли красным перцем, хранившимся в Эрнестинином шкафу.

Однажды Густав принес с почты открытку с видом Лондона, на обратной стороне была иностранная марка.

— Кто-то прислал Алисе, — сказал он.

Эрнестина взяла открытку, взглянула на Тауэр, перевернула и прочла:

«Дорогая Алиса, хотя Вы свое имя так и не назвали, я, находясь вдалеке, все время думаю о Вас. Никак не дождусь того часа, когда вернусь на родину и смогу навестить Вас. Преданный Вам Жанис Квиеситис».

То, что мужчины все больше заглядываются на ее дочь, для Эрнестины не было откровением. Она знала, что Алиса хороша собой и чем-то очень привлекает их. До сих пор дочка обычно делилась с матерью: где с кем виделась, что сказали ей и что ответила она. Но в последнее время, после того как Алиса побывала несколько раз на танцах, Эрнестина заметила, что дочь как-то замкнулась. О Жанисе Квиеситисе Эрнестине впервые стало известно лишь теперь.

Когда Алиса вечером вернулась от госпожи Винтер и прочла открытку, она обо всем рассказала.

— Я не виновата. Адрес и имя он выпытал у Ольги. Он мне совсем не нравится.

— Так почему же ты скрывала?

— Я не хотела скрывать, я…

Алиса смутилась, и Эрнестина перестала расспрашивать.

Несколькими днями позже Алиса вернулась от Вердыней взволнованная. Долго молчала, кусала губы, затем, заглянув матери в глаза, сказала:

— Мама, я хочу пойти работать.

— Ведь ты работаешь? Тебе мало?

— Хочу работать у чужих. Батрачкам за лето платят восемнадцать тысяч.

Алиса рассказала, что Ольга идет в работницы в «Лиекужи», хозяин зовет и ее. И Ольга хочет, чтоб Алиса пошла вместе с ней.

Эрнестина старалась не показывать, как она удивлена, взволнована.

— Это, детка, не для тебя. Ты не крестьянка, не привычная.

— Привыкну. Как долго мне еще сидеть на шее у родителей?

— Да разве ты сидишь на шее?

— Я ведь ничего не зарабатываю.

— Это тебе все Ольга напела?

Алиса молчала.

— Я думаю, что тебе не надо так уж во всем подражать Ольге.

Зимой Ольга работала на мельнице служанкой, но из-за чрезмерного к ней внимания со стороны хозяина мельничиха была с Ольгой так груба, что девушке пришлось оттуда уйти.

— На Ольгу ты нападаешь зря.

Такой чужой Эрнестина свою дочь видела впервые.

— Алиса, — сказала она, — я твоя мать и желаю тебе только добра.

Алиса смотрела в сторону.

Не дождавшись, чтоб Алиса посмотрела ей в глаза, Эрнестина продолжала:

— Это я виновата, что разрешила тебе перебраться сюда. Тогда, на пасху, надо было запереть тебя в комнате, а не…

Алиса бегло глянула на Эрнестину и снова отвернулась.

— Осталась бы в Риге, так выучилась бы какому-нибудь ремеслу. Это еще поправимо. Поезжай обратно в Ригу! Тут тебе не место. Поедем вместе!

Наконец Алиса подняла голову и посмотрела на Эрнестину чуть ли не с мольбой в глазах.

— Мамочка, я хочу сама.

— Что сама?

— Жить, как все… Не сердись! Я не умею тебе объяснить то, что думаю.

Эрнестина подошла к Алисе, обняла ее, сказала:

— Детка, ведь только ради тебя я сюда приехала. Потому что ты этого захотела. А теперь выслушай меня! Подожди еще немного! Что-нибудь придумаем!

В тот вечер в домике садовника много говорилось о тяготах сельской жизни. Густав тоже пытался переубедить дочку, но назавтра, вернувшись от Вердыней, Алиса, опустив голову, заявила:

— Мы договорились, я иду работать.

— Детка, ты пожалеешь.

— Но я хочу.

Алиса еще ниже склонила голову, и Эрнестина почувствовала, как в ее душу закралась смутная тревога.

Хутор «Лиекужи» один из самых крупных в волости. Хозяину его уже сорок; полный и рослый, он смахивает на добродушного силача и носит звонкую фамилию Розенберг, но почти все зовут его, по хутору, Лиекужем. Это людям ближе и понятнее, да вообще так уже повелось у крестьян, потому что у сельского человека на хуторе проходит вся жизнь. Кроме того, Лиекуж внешне прост, даже неуклюж, и фамилия Розенберг[3] ему не очень идет. Славный, умный вообще-то человек, известен слабостью к молодым девицам. Это вовсе не значит, что Лиекуж невесть какой развратник, к тому же его зоркая жена, которую в волости величают лиекужской барыней, весьма успешно оберегает честь семьи. Это ей, может, и не очень удавалось бы, когда бы Лиекуж не был немного лентяем, художником или ребенком: он любил наслаждаться зрительно, играть, предаваться мелким мечтам, не слишком тратя силы на их осуществление. Лиекуж из тех, кто зарится на женщин, но не пытается завоевать их — ждет, чтобы они добивалась его сами. Время от времени этому ловкачу везло, всегда какая-нибудь женщина была в него немного влюблена. Свежую, бодрящую струю в жизнь хозяина вносили не только тайные интрижки, но и постоянная ревность, болезненное внимание жены. Будь ее воля, она держала бы одних уродливых батрачек, но в «Лиекужах» самовластно правит хозяин, хотя из-за его внешней кротости это и не всегда заметно.

К работникам в «Лиекужах» относились лучше, чем на других хуторах, почему хозяину нетрудно было нанимать сильных и прилежных батраков. Но это же позволяло взять иногда и не очень умелую работницу, например Алису. Лиекуж всегда знал, что делает, и нанял он ее не случайно. Алису он присмотрел у госпожи Винтер, а потом, ненароком встретив девушку вместе с Ольгой около волостного правления, заговорил с ними. Разговор их принял вполне серьезный оборот; на юрьев день Алиса со старым чемоданом Густава и корзинкой, набитой бельем и разной мелочью, приехала в «Лиекужи».

В то время на большинстве хуторов работники и работницы по старому обычаю жили вместе в просторной людской, там же ели и спали; только на теплое, летнее время перебирались в клеть или сенной сарай. В длинные осенние и зимние вечера, когда гасили свет, каждый, правда, забирался на свое ложе, но частенько постели парней так и оставались холодными до самого утра. Зато на женской половине кипела жизнь и шло тайное веселье. А уж в клети и на сеновале можно было забавляться вовсю.

Еще отец хозяина понял, что выспавшийся работник лучше невыспавшегося и что от ночных утех батрака хозяину пользы мало, и поэтому в новом большом доме были предусмотрены отдельные помещения для батраков и для батрачек. До войны успели достроить только нижний этаж. Лиекужи оказались беженцами, отец заболел тифом и покинул этот мир. Чердачное помещение доделывал уже молодой хозяин и вот недавно закончил его. Батраки спали внизу, а батрачкам отвели общую комнату наверху. Попасть туда можно было, только пройдя мимо хозяйских дверей. В довольно просторном помещении стояли три кровати и два шкафа.

— Ну, милая Алиса, какую выберешь кровать? — по-отечески спросил хозяин.

— Не знаю. Какую, Ольга, ты возьмешь?

— Я — у окна! Никто мимо ходить не будет, да и воздух почище.

Хозяин улыбнулся и вышел.

— Ох! — вздохнула Алиса и обняла Ольгу.

— Что с тобой?

— Боюсь я.

— Чего?

— Справлюсь ли.

— Подумаешь! Не сдюжишь, к старикам вернешься. Ну, пропадет двухнедельное жалованье. Сколько это, если пятнадцать тысяч за все лето?

— Пятнадцать? Обещал ведь всего двенадцать.

— Отец еще три тысячи выторговал.

— Мне тоже?

— С чего это он за тебя просить будет?

Затем Ольга сообразила, что проговорилась, и, чтобы загладить промашку, добавила:

— На свете уж так заведено, что каждый только о себе думает. Да и ты ведь не можешь того делать, что я. Тебе столько платить не станут.

Алиса, подавленная, положила на кровать еще не набитый постельник и начала переодеваться.

Вдруг кто-то без стука отворил дверь. Алиса тихо вскрикнула.

— Ого, какие мы неженки! — проговорила сухощавая, по-праздничному одетая женщина. Уже тронутые сединой волосы по обе стороны пробора завиты, а на затылке уложенная узлом коса. Это и была хозяйка.

— Здравствуйте, — сказали обе девушки в один голос.

— Здравствуйте, здравствуйте, — ответила хозяйка и почему-то презрительно усмехнулась. А может быть, Алисе это только показалось, но похоже было, что новыми батрачками хозяйка очень недовольна. — Как устроитесь, спускайтесь есть!

Хозяйка повернулась и вышла — только заколыхалась длинная старомодная юбка.

— В рабочий день волосы накрутила! Видала? — прошептала Ольга. — Должно быть, под дверью подслушивала, о чем говорили, — добавила она и поморщилась.

Девушки повязали фартуки и по новой, скрипучей деревянной лестнице спустились вниз.

В «Лиекужах» была столовая, но ею пользовались только по воскресеньям, праздникам и в обмолот и называли ее залой. В будни люди ели на кухне. Когда вошли Алиса и Ольга, за длинным столом уже ждали двое батраков, батрак-подросток и сам хозяин. Еду в «Лиекужах» готовила и хозяйка, но главной стряпухой была Мамаша, мать хозяина, сгорбленная старушка со слезливыми глазами и лживо-жалобным голосом, который вдруг мог зазвучать твердо и пронзительно. Хозяйка с работниками за стол не садилась: или пережидала всех, или уносила свою еду в залу.

Взгляды мгновенно обратились к новеньким. Девушки поздоровались, батраки что-то невнятно пробормотали, одна Мамаша ответила протяжно и слащаво:

— Добрый день, добрый день, доченьки!

После дойки из коровника явились постоянная батрачка и пастушка, привезенная только вчера. О правилах хорошего тона тут не имели представления и никого ни с кем не знакомили. Вошедшие, словно обиженные чем-то, угрюмо глянули на новеньких и даже не поздоровались.

На обед подали гороховый суп со свининой. На столе стояло ведро кваши и лежал каравай хлеба. Первым налил себе супу в тарелку хозяин, затем батраки и наконец — батрачки. Алиса оказалась самой последней. Мясо было для нее чересчур жирным, от него слегка мутило, она не привыкла и к кваше, кислому пойлу, которое мать никогда не подавала, немного смущало и то, что все громко хлебали и никто не пользовался вилкой, а каждый лез своим ножом в миску, отрезал себе кусок мяса, клал на толстый ломоть хлеба и придерживал пальцем. Алиса с трудом справилась только с супом.

— Кушай, кушай, доченька! А то сил не хватит работать, — нараспев говорила старушка, ела сама, стоя у плиты, откуда хорошо было видно, что творится за столом. Все посмотрели на Алису, и она густо покраснела.

— Ты, Эльзыня, останешься со мной, — сказала старуха пастушке, — а вы, новенькие, пойдете с Алмой в хлев. Она вам все покажет.

В «Лиекужах» хозяйка батраками не распоряжалась. Что делать в поле, указывал хозяин или старший батрак, а в хлеву или саду — мать хозяина. Пример трудолюбия подавала Алма, широкоплечая, лобастая и жидковолосая девица с огрубевшими от работы руками. Ее открытый взгляд словно каждому говорил, до чего она сознательна, честна и правдива. Алма работала в «Лиекужах» еще до войны, она не оставила хозяев и в беженских скитаниях. Алма занимала отдельную комнатушку в конце лестницы — свидетельство расположения хозяина, которое она от всего сердца старалась оправдать. Остальные работники иногда пошучивали, будто у Алмы тайные виды на хозяина, но это были пустые разговоры. Если бы Алма когда-то или сейчас и питала какие-то чувства, то они были бы так глубоко скрыты, что потревожить никого не могли, оставались незаметными даже для самой Алмы.

По пути в свинарник Алма глянула на Алисины ноги и укоризненно бросила:

— Кто же в свинарник в туфельках ходит!

Хозяин ни постол, ни деревянных башмаков, обещанных при найме, еще не выдал, на Алисе были те самые туфли на низком каблуке, в которых она приехала.

— Шикарные у нас работницы в это лето.

— Другой рабочей обуви у меня нет, — оправдывалась Алиса.

В свинарнике Алма первой взяла вилы в руки. Поросята, принесенные лишь две-три недели тому назад, сразу обступили ее, тычась рыльцами в чулки и башмаки.

— Ну, ну, ну, — выпятив губы, откликалась Алма на повизгивание поросят, одной рукой отгоняя малышей, а другой выгребая навоз.

— Что нам делать? — шепотом спросила Алиса Ольгу.

— Взять вилы и кидать навоз. В загородку пойдешь?

— Могу пойти.

Дома свиную загородку обычно выгребал Густав. Алисе Эрнестина делать это не позволяла, говорила, что женщине это вредно.

Ольга выдернула задвижку и отворила дверцу:

— Ну, иди же, а то свиньи повыскочат.

Большие боровы, недовольно похрюкивая, лениво поднялись, видно считая, что нарушен их послеобеденный отдых, но в гладких мозгах, должно быть, зашевелилась надежда, что, может, снова покормят, и свиньи нагло полезли к Алисе. Толкали ее грязными свиными рылами в бок, хватали зубами за платье.

— Брысь, брысь! — отмахивалась Алиса.

— Чего боишься, дурочка, — посмеялась Ольга.

Алиса, задерживая дыхание, вонзала вилы в навоз. Острые зубья впивались в настил, от лишних усилий у Алисы заболело под ложечкой.

— Снизу поддевай! — поучала Ольга.

В другом месте навоз оказался жидким, на вилах не держался, и через перегородку летели одни ошметки.

— Вместе с соломой захватывай.

Наконец Алиса приноровилась. Раньше она и не подумала бы, что не справится с таким нехитрым делом. Однако прибрать хлевок дома совсем не то что работать здесь, у хозяина.

Разгоряченная, со сползшей на шею косынкой и измазанным в навозе лицом, Алиса покинула загородку, заперла на задвижку дверцу и провела ладонью по лбу. И лишь тогда заметила Алмину усмешку.

— Смотрю, ты в хлеву как будто впервой.

— Не впервой, но…

— Надо было сперва подумать, а потом уже наниматься. Что хозяину делать, если у него с работой не управляются?

— Я научусь, — Алиса подняла глаза.

— Ну… — недоверчиво протянула Алма и, отвернувшись, будто стыдясь Алисиной беспомощности, направилась к свиньям.

С завидной легкостью сильная женщина ворочала вилами, у нее так спорилась работа, что Ольга с Алисой вдвоем едва поспевали выкидывать навоз в люк.

За загородку набросали сухой соломы и перешли к коровам.

В «Лиекужах» после войны стадо обновили, коровы все больше были молодые, норовистые. Только распахнулась дверь коровника, как они оживились, загремели цепями, замычали, нежно и испуганно поглядывая на чужих скотниц.

Алма любила порядок. От грязной коровы чистого молока не надоишь; Алма дала девушкам по скребнице и щетке.

— Смотрите, шкуру на крестце не продерите! — предупредила она.

Щетка и скребница после вил до смешного легкие, только водишь ими, словно гладишь корову по шерсти, но движения однообразны, и Алиса опять почувствовала, как тяжелеет и немеет рука. Тайком, так, чтобы никто не заметил, она тряхнула и потерла занывшую руку. Но это увидела корова, высунула язык и лизнула Алису.

Когда у коров шерсть залоснилась, как шелковая, девушки напоили их и принялись носить воду. Ольга доставала ее из колодца. Алма с Алисой таскали в коровник. Алиса, как и Алма, семенила трусцой — так меньше проливалась вода. Однако, пока наполнили огромную лохань, у Алисы все равно промокли ноги.

— Так. На завтра хватит, — сказала Алма и впервые дала немного передохнуть.

Алиса провела рукой по гладкому коромыслу. На миг защемило сердце: вспомнились домик под заросшим соснами пригорком, ранние утра, одинокая лесная дорога, пристань…

Алма тоже невольно погладила отполированную ее плечами деревяшку.

— Блестит… — сказала Алиса.

— Как же не блестеть?

Алиса подумала, что все переделанное ими не сложно и не так уж трудно, если бы не спешка и волнение от боязни отстать.

Вдруг Алмино лицо стало опять серьезным, даже суровым, как прежде.

— Нужно натаскать для кухни хворосту!

Жечь на кухне дрова расточительно, рядом с дровяным сараем поставили навес для хвороста. Батрачки брали хворост охапками, несли домой и складывали в углу, за печью.

— Алиса, миленькая, ты пошустрее будешь, — запела Мамаша, — сбегай кликни мужчин на полдник. С юрьева дня и полдник полагается.

Алиса толком не знала, где именно находится клеть, сперва сунулась в сарай и только уже потом попала куда надо. В клети никого не оказалось. Алиса вернулась.

— Коли не в клети, так в овине они, — рассудила Мамаша.

Что такое овин, Алиса не знала.

— Ну там, доченька, где хлеб сушат. Как же ты не знаешь? Рядом с сараем у пруда.

На этот раз Алиса мужчин нашла. Один вертел веялку, двое других сгребали зерно и ссыпали в мешки, а хозяин, усевшись на пустом бочонке, курил.

— Идите, пожалуйста, полдничать!

У хозяина на лице зазмеилась лукавая улыбочка.

— Руку поцеловать надо, коли просишь о чем-нибудь.

Алиса растерялась.

— Пошли, пошли, — посмеялся хозяин.

Алиса кинулась бегом обратно к дому.

В полдник на столе стояло ведро кваши, был каравай хлеба, горшок с салом и лежало несколько ножей.

— Луковицу подала бы! — сказал хозяин матери.

Мамаша выдернула из висевшей над плитой связки несколько луковиц и положила перед хозяином. Тот небрежно отодвинул их к середине стола, давая понять, что луковицы для всех.

— Соли тоже подай!

Старушка поставила на край стола солонку.

Алиса уже так не смущалась, как за обедом, и даже успела рассмотреть парней.

Ближе всех к хозяину сидел старший батрак, молчаливый брюнет среднего роста с коротко подстриженными усиками. Когда он жевал, у него на широких скулах двигались желваки. Глаза избегали прямого взгляда, румяное лицо лишь изредка складывалось в улыбку. В этом человеке чувствовалась какая-то скованность; глядя на его мускулистую шею, высокую грудь и толстые пальцы, Алиса решила, что он очень сильный.

Другой батрак, довольно рослый, с большими ладонями, скорее неуклюжими, чем сильными. От узкого лица и светлых мягких волос как бы веяло благородством. Он тоже прятал взгляд, но, казалось, ничто не ускользало от его серых глаз: он вдруг так пристально посмотрел на Алису, словно мгновенно разгадал все ее мысли, — и тут же отвернулся. От внезапно возникшей и тут же исчезнувшей слегка насмешливой улыбки получилось впечатление, что он видел и понимал больше остальных.

Третий, еще юнец, ему от силы восемнадцать, симпатичный, даже красивый, густобровый, смотрел уверенно и дерзко. Алиса знала, что это младший батрак.

После полдника батрачки пошли в погреб перебирать часть картошки, но закончился рабочий день опять в хлеву.

Дома Алиса привыкла доить только одну корову и теперь боялась отстать от остальных работниц, если доить придется нескольких.

— Пускай они доят по восемь! Как мы в полдень! А мы поглядим! — воскликнула пастушка Эльза.

— Не виноваты мы, что хозяин так поздно привез нас, — неожиданно резко отрубила Ольга.

— У хозяина свои расчеты.

Эльза улыбнулась коварной, двусмысленной улыбкой. Дала понять, что ничуть не боится какой-то Ольги.

Алма послала Алису не к худшим коровам, но случилось именно то, чего опасалась Алиса: с дойкой все равно не ладилось. Первотелка переминалась с ноги на ногу, дважды опрокинула подойник; Алиса очень волновалась; едва начала доить вторую корову, загорелись и заболели руки, как недавно от скребницы и щетки. Остальные батрачки молоко уже процедили и отнесли в погреб студить, а Алиса только села к последней. Руки дрожали, не могли сразу ухватить табуретку, Алиса дважды наклонялась за ней, Алма помалкивала, но холодный, презрительный взгляд, которым она наградила Алису, когда та взялась за цедилку, был красноречивее любых слов.

К ужину на стол подали картошку, селедку, творог и квашу — хозяйка не скупилась, хотя могла бы только селедку дать или же один творог.

— Можно мне кружку воды? — спросила Алиса, подойдя к ведру.

— Ого, доченька, какой у тебя желудок нежный! В прошлом году у нас один русский работал, из Латгале. Целый месяц просто квашу в рот не брал. А под конец все-таки пил — только булькало.

Алиса поставила ковш на место.

— Бери, бери! Вода ведь ничего не стоит. Да кто спрашивает, можно ли попить воды!

Мамаша тоненько захихикала.

После ужина Алиса и Ольга взяли фонарь и пошли в сарай набивать для себя тюфяки. От ржаной соломы мешки стали круглыми и упругими, точно барабаны. Постелились, легли спать. Жесткая солома колола сквозь ткань, но Алиса не чувствовала этого. Над ней закружил темный вихрь, невидимая тяжесть вдавила голову в прохладную, слегка отдававшую плесенью подушку.

Наступил сенокос.

Алиса как-то втянулась в работу, кое-чему научилась. Доила она, правда, все еще медленнее остальных, но пока те процеживали удой, с подойником подходила и она. Руки окрепли, ладони огрубели, потрескались, в них въелись земля, молоко и навоз. Лишь во время стирки в большой бельевой лохани руки становились ненадолго белыми — от щелока, мозоли взбухали, трещины раскрывались, но на другое утро грязь въедалась снова.

Вначале Алма относилась к Алисе с нескрываемым презрением, но, видя, что девушка старается изо всех сил, смягчилась, иногда даже помогала ей.

Стоял третий солнечный день подряд. Собранное на ночь в копны сено под утро снова разбрасывали, ворошили, а вот высохший на вешалах клевер можно было увозить хоть сейчас. После обеда хозяин, не дав передохнуть, велел запрягать четыре подводы — возить было неблизко.

Мамаша тоже взяла грабли и засеменила на луг. Дома осталась одна хозяйка, никогда не выходившая на полевые работы.

Хозяин расставил работников лично: навивали сено на возы самые сноровистые работники, старший батрак Петерис с Алмой, с них все начиналось. Так же быстро надо было управляться в сарае: с возов сено бросал Юрис, дальше раскидывал младший батрак Эдгар, а равняла и утаптывала Алиса. Пока набрасывали сено на две подводы, на двух других его увозили хозяин и наследник, уже взрослый юноша; зимой парень учился в сельскохозяйственной школе, а летом учился хозяйничать на хуторе отца. Так оба хозяина, нынешний и будущий, следуя друг за другом то в одну, то в другую сторону, могли следить за всем, что делается и на лугу и в сарае, а батраки и батрачки только успевали поворачиваться.

Вначале Эдгар раскидывал ровно по всей площади, но чем выше становилась гора сена, тем сильнее уставали у юноши руки, и разравнивать приходилось все больше одной Алисе. Маленькими двузубыми вилами она швыряла во все стороны тяжелые охапки клевера и, глубоко проваливаясь в рыхлом сене, утаптывала его от одного края к другому. Под раскаленной солнцем крышей было жарко, пот катился градом, она металась из стороны в сторону, из угла в угол, так что голова слегка кружилась.

— Кидай подальше! Ведь она не может, — крикнул Юрис Эдгару, видя, что парень всю работу взваливает на Алису.

— Пускай хозяин еще кого-нибудь наверх поставит!

— Давай меняться! Иди бросай с воза!

— Хозяин меня тут поставил.

Чтоб Алисе было легче, Юрис стал кидать с воза помедленнее. Телега была разгружена лишь на две трети, когда подъехал хозяин.

— Что же это такое? Должно быть, на сене забавляетесь, вместо того чтобы работать?

Юрис снова налег что было мочи, еще больше старалась Алиса. Когда хозяин уехал, Юрис опять пытался уговорить Эдгара:

— Девчонку пожалел бы!

— Да я и так ее жалею, — ухмыльнулся парень.

Алиса совсем выбивалась из сил, когда случилась непредвиденная передышка: у молодого хозяина опрокинулся воз. Парни пошли поднимать, Алиса растянулась на сене. Она все еще лежала, когда Юрис с кое-как собранным возом въехал в сарай. Эдгар не стал помогать развязывать воз, а тут же забрался наверх, к Алисе.

— Ну, теперь-то я помогу! — воскликнул он и, навалившись на Алису, принялся щекотать ее под мышками и тискать.

Алиса в полудреме не сразу сообразила, что происходит, а осознав, оторопела так, что не могла сопротивляться. Она не визжала, как это обычно делают девчата, просто из последних сил старалась оттолкнуть Эдгара. Но парень был гораздо сильнее, вот он уже зашарил под юбкой; теряя силы, Алиса от стыда и злости заплакала.

— Эй ты! Не видишь, что не хочет? — крикнул Юрис.

Эдгар не унимался.

— Перестань, а то вилами огрею!

Но парень так распалился, что угроза никакого впечатления не произвела.

Юрис вскочил наверх, схватил Эдгара за шиворот и оттащил силой.

— Тебе что? — обиженно воскликнул он.

— А ты по-человечески не умеешь обращаться?

— Самому, наверно, захотелось.

Воз шел за возом, гора сена росла, пока Эдгар не очутился с краю, в небольшом углублении, и мог, как Юрис, только подавать, а раскидывать не мог, даже если бы и захотел. Сено теперь надо было запихивать и приминать под самой стрехой, Алиса хватала, тащила, пихала, приминала, кидаясь из стороны в сторону.

— Бог ты мой… — она вдруг осеклась, сарай закружился, она только почувствовала, что тонет в сене.

Когда Алиса очнулась, она увидела Юриса; склонившись над ней, он прижимал к ее лбу что-то влажное: ее собственную косынку, смоченную холодной водой.

Подъехал хозяин, бросил вожжи, подошел к Алисе.

— Что случилось, детка? Скажите, пожалуйста! — воскликнул он участливо наклонившись над батрачкой.

Как раз в это время хозяйка принесла полдник. Увидев, как муж поглаживает девушке плечо, остановилась точно вкопанная.

— Алиса в обмороке, — объяснил хозяин, поймав злой взгляд жены, но руку убрал.

— Я вижу. Вижу.

Оставив корзину с едой, хозяйка величаво удалилась.

Во время полдника Алиса уже пришла в себя, а на следующем возу хозяин с луга привез Ольгу, сгребавшую там сено.

Вдвоем девушки легко управлялись, и Алиса с честью выдержала до вечера, пока не свезли все сено.

Довольный хозяин поставил к ужину три бутылки домашнего вина.

— Это и женщинам на пользу, — добавил он.

Каждое четвертое воскресенье какая-то из лиекужских батрачек, включая и пастушку, была свободна. Остальные, как и в будние дни, доили коров, кормили свиней, косили для коров траву, возили на молочный завод молоко или же пастушили.

В то воскресенье свободной оказалась Алма, ходить за свиньями была очередь Ольги, везти молоко — Алисы. Выдоив коров — в воскресенье это делали три батрачки, — Алиса побежала в комнату переодеваться, быстро умылась, надела серую шерстяную юбку, белую блузку, обула туфли, повязала новую косынку. Лошадь запряг старший батрак Петерис, он же и погрузил на телегу бидоны. Петерису уже за тридцать, но ему никак не дать больше двадцати шести — двадцати семи. Младший батрак Эдгар за глаза обычно болтал, что Петерис не пьет, не курит, не ходит по бабам, потому как бережет молодость и известную штуку для чьей-то перезрелой хозяйской дочки или богатой вдовы. Старший батрак так скуп, что не может позволить себе приличную одежду, ходит в латаном, копит деньги, хутор хочет заиметь и в хозяева выйти.

Сегодня утром этот замкнутый человек без видимого повода улыбнулся, сам подал Алисе вожжи и кнут.

— Ну, так…

— Спасибо.

Алиса любила ездить на молочный завод, сидеть на гремящих бидонах да поглядывать на встречных, на жаворонков в небе или хоть вьющийся из труб дым. Но больше всего привлекало царившее на маслобойне оживление. Туда приезжали и чужие, и знакомые люди, по-дружески здоровались, толковали, отпускали шутки, во всем чувствовалась необыденность…

В то время в Латвии быстро возникали молочные заводы, экспортное масло стало ценным товаром, с которым небольшое молодое государство даже могло выйти на мировой рынок. Паровые котлы и моторы устанавливались не сразу, постепенно, и главной двигательной силой на этих сельских промыслах поначалу были руки работников и работниц. Большой сепаратор иной раз попеременно крутили двое. Порою это занятие даже превращалось в своеобразную забаву, так что сливки получались то слишком жидкие, то слишком густые. В Граках в деле модернизации шагнули вперед и за небольшую мзду наняли бессменно вертеть сепаратор слепого Яниса из богадельни. Задрав голову, седой старец вращал широкую ручку и словно смотрел сквозь потолок в вечные дали, на его одухотворенном лице так и было написано, что он выполняет ответственную, требующую умения работу.

При виде его у Алисы сжималось сердце: казалось, это ее умерший дед Криш. И другие жалели слепого Яниса; кто-нибудь из приехавших с молоком нет-нет да сменял Яниса, давал ему передохнуть.

Алиса подъехала к помосту, принялась сгружать бидоны.

— Доброе утро! Может, помочь?

Сзади стоял низкорослый большеголовый человек, добродушно взглядывая на Алису. В каждой руке он держал по десятилитровому бидону.

— Нет, спасибо.

— Ну-ну, вам не под силу такая работа.

Незнакомец не только помог сгрузить бидоны, но и внес и вылил молоко в стоявший на весах чан. Теперь надо было дожидаться в очереди, чтобы получить обрат.

— Я ненадолго убегу. Возьмите и мою долю, если опоздаю!

Незнакомец умчался.

Алиса сперва наполнила его бидоны, затем свои, вытащила на двор и пошла за лошадью. Каково же было ее смятение, когда она вместо Белки увидела велосипед: хомут связывал руль с дугой и оглоблями, как при упряжке, на ручки руля были намотаны вожжи, а лошади нигде видно не было. Алиса стояла в растерянности возле телеги, сгорая со стыда, а с помоста на нее смотрели и смеялись мужчины.

— Черт-те что! Ну и народ! Мой новый велосипед! — воскликнул кто-то.

Теперь уже все приехавшие с молоком вышли на двор. Особенно громко смеялись женщины.

— Не расстраивайтесь так, это от глупости, — успокаивал владелец велосипеда Алису, «выпрягая» свою машину.

— Не знаю, куда мою лошадь дели…

— Пойдемте искать!

Не глядя больше в сторону хохотавших до слез зевак, они пошли к мельнице, где приезжающие в имение привязывали своих лошадей. Белка в самом деле стояла у коновязи и, лениво отгоняя хвостом первых утренних мух, тихо ржала.

— Темнота!

— Ведь я ничего плохого им не сделала. Почему же они высмеивают меня? — воскликнула Алиса.

— Вас не высмеивают. С вами забавляются. Высмеивают меня, мой велосипед. Скажите, зачем мне почти десять километров ехать на лошади, тратить на дорогу в оба конца по меньшей мере три часа, если я могу управиться за полтора?

— Вы ездите в такую даль? Не лучше ли купить сепаратор?

— И потом с несколькими фунтами масла ехать на рынок? Целый день терять? Да и у сепаратора этого никакой будущности. Прогресс — в крупной промышленности. Возьмем, к примеру, Америку…

Алиса уже не могла слушать собеседника, потому что над ними опять начали потешаться. Часть любопытных еще не разошлась, ожидая новых развлечений. И не обманулись: Алиса не умела запрягать.

— Симсон, чего ждешь? Помоги барышне!

— Подсыпайся к ней, пока жена не видит!

Симсон оставил свой велосипед, на котором к специальной решетке привязывал бидоны, принялся запрягать.

Алиса поблагодарила услужливого чудаковатого велосипедиста и простилась. Когда она ставила на телегу молочные бидоны, на помосте уже никого не было. Спектакль кончился.

Приехав домой, Алиса быстро съела остывшую картошку, переоделась и поехала с Ольгой за травой для свиней.

Пока девушки жили в имении, у своих родителей, Алисе, если она не повидает Ольгу, казалось, чего-то не хватало. Теперь, когда они спали в одной комнате и вместе работали, Алиса заметила, что у нее все реже возникает потребность в общении с Ольгой. Ольгина смелость и прямота, так привлекавшие раньше, обернулись наглостью и корыстью. При мысли об этом Алисе делалось грустно, становилось жаль прежней дружбы, и она старалась быть с Ольгой еще добрее и отзывчивее. А сегодня еще не прошла обида, нанесенная ей на молочном заводе.

— Подумаешь! Пускай смеются, если им нравится! Плюнь ты! — поучала Ольга, когда Алиса рассказала о своем приключении с лошадью, велосипедом и Симсоном.

— Должно быть, я чересчур щепетильна.

— А ты не знала?

Увидели землянику. Ольга осадила лошадь, чтобы полакомиться. Сорвав осыпанный ягодами кустик, Ольга сказала:

— Ты нравишься парням, в этом все дело.

— Я и не смотрю на них.

— Расскажи это кому-нибудь другому! Думаешь, никто не видит, как ты вся подбираешься, когда Юрис подходит?

— Я вся подбираюсь!

— Меня не проведешь. Можешь смело идти к цели. Я тебе дорогу не перебегу.

— Но, Ольга, у меня и мыслей таких нет.

— Не придуривайся! Прямо зло берет.

— Почему?

— Сказать нечего, так помолчи! Дурочку нашла!

Алиса не понимала, с чего это Ольга так вдруг обиделась.

— Извини, пожалуйста!

— Ты эти тонкости оставь! Я человек простой, не свалилась, как ты, с запяток барской коляски.

У Алисы на глазах выступили слезы, она отвернулась, чтобы скрыть их от Ольги.

После обеда Алиса помогла Мамаше помыть посуду, потом поднялась к себе вздремнуть. Но ей не спалось, голова трещала. В открытое окно влетали и вылетали мухи, под потолком жужжала оса. Ольга и Эльза, укрывшись с головой, крепко спали, еще и похрапывали.

Вдруг кто-то тихонько постучал. Алиса быстро села.

— Кто там?

Не ответив, вошел Юрис.

— Кто же так гостей встречает?

Юрис дернул за ногу одну, другую, стащил с них одеяла. Девушки лежали в одном исподнем белье.

— Придурок какой-то! Дай одеться!

Юриса выставили за дверь, а одевшись и причесавшись, позвали обратно. Девушки и парни изо дня в день вместе работали, их ничуть не трогало, если фартук был замызган, ноги грязны, волосы растрепаны, косынка помята. Но сейчас, в воскресенье, казалось, они не виделись месяцами, не они только что хлебали за одним столом щи. Обычно насмешливый, языкастый Юрис казался теперь учтивым. Все улыбались, а разговора не получалось.

— Что это за библия? — поинтересовался Юрис, увидев на столике Ольгину тетрадь с песнями.

— Оставь!

Но то, что запрещали губы, разрешали глаза, и Юрис начал листать тетрадь. Найдя особенно чувствительное место, зачитал его вслух.

— Заткнись! Это не читают, а поют.

— Безголосый я.

— Скажешь тоже!

Повздорив немного с Юрисом, Ольга запела:

Пойди, Аннынь, в лодочку сядь

И через Даугаву правь…

Эльза подхватила песню, за нею Юрис. У парня приятный, певучий голос. Особенно складно они пели с Ольгой на два голоса.

— Можете вдвоем в имение ходить за деньги петь, — похвалила Эльза.

— А почему бы и нет! — отозвалась Ольга.

Алиса только слушала.

— Почему ты не поешь?

Про недавнюю стычку Ольга, казалось, уже совсем забыла.

— Не знаю слов.

— Подсаживайся поближе!

Алиса заколебалась, но Ольга, потянув ее за юбку, усадила на свою кровать рядом с Юрисом.

— Ольга!

— Ладно дурить-то!

Ольга обняла Алису и тесно прижала к Юрису.

— Я так не хочу! — воскликнула Алиса и встала.

— Держи ее, а то удерет!

Но Юрис не стал удерживать. Только усмехнулся и затянул другую песню, Алиса снова села к себе на кровать, а Ольга придвинулась вплотную к Юрису, чтобы лучше видеть слова.

В самый трогательный момент, когда они пели о Пидрикисе и Доротее, к батрачкам явился нежданный гость — хозяин.

— Слушаю я, слушаю и никак не пойму: то ли из певческого общества кто пришел, то ли свои.

Хозяин словно невзначай подсел к Алисе; она встала и перешла на Эльзину кровать.

— А ну-ка для меня что-нибудь!

Ольга начала:

— «У хозяина на хуторе…»

— Вот! — воскликнул Лиекуж и тоже, чуть хриплым, но сильным голосом, запел про хорошего хозяина и проворных работников, прогнавших из кустов цыган.

Когда песню спели, хозяин в наступившей чуть неловкой тишине, кашлянув, обратился к Юрису:

— А я ведь по твою душу пришел. Не прокатишься ли малость на лошади по случаю воскресенья! Надо тетку на станцию отвезти.

В «Лиекужах» уже целую неделю гостила рижская родственница, а теперь надумала ехать домой. Вид у хозяина был прямо-таки несчастный оттого, что должен испортить парню воскресенье.

Юрис, чуть помрачнев, поднялся и пошел запрягать, хозяин тоже встал. Пение оборвалось на лучшем месте. И воскресенье теперь показалось испорченным. Оставшееся время каждый скоротал сам по себе.

Когда Алиса после ужина вытерла посуду, Мамаша сказала:

— Алиса, миленькая, доченька, у меня неспокойно на сердце из-за пустой капустной кадки. Ноги у тебя проворные, достала бы ты ее из погреба да укатила к пруду! А то завтра опять из головы вылетит, недосуг будет, а кадка-то и пропахнет.

Остальные работницы уже легли спать. Алма тоже вернулась из гостей и поднялась к себе в комнатку, просить помочь некого.

Уже смеркалось, в погребе стояла кромешная тьма, Алиса нащупала кадку, с трудом выволокла по ступенькам наверх, укатила к пруду, но здесь было слишком мелко, зачерпнуть воды самой кадкой не удавалось. Дальше начинался ил, вязли ноги. Алиса не знала, что и делать.

— Туда, где поглубже, катить надо было!

Алиса вздрогнула. То был голос Юриса.

— Погоди!

Юрис вошел в воду, дотолкал кадку до мостков, притащил несколько больших камней и затопил ее.

— Вот так!

Алиса поблагодарила за помощь и пошла прочь.

— Не уходи!

Алиса подождала, пока Юрис спустит закатанные штанины.

— Я смотрел, как ты у пруда… Ты что, чем-то озабочена или сердишься?

— Нет.

— Ты, может быть, думаешь, что я… Ольга поет хорошо. Вот и все, что у меня с ней.

— Вы оба очень красиво поете.

Юрис сорвал репей, помял в пальцах, бросил, затем сказал:

— Я сегодня только ради тебя пришел.

Они уже подошли к дверям.

— Пойдешь спать?

— Да. Спокойной-ночи!

Алиса взбежала по лестнице и как была, одетая, бросилась на кровать. Внизу хлопнула дверь. Юрис прошел в комнату батраков.

Неизвестно, сколько Алиса, уставясь в темнеющее окно, пролежала бы, но тут ее словно стукнуло в голову: она погреб не заперла.

Весь дом уже спал. Алиса на цыпочках спустилась по лестнице, ощупью добралась до дверей, отодвинула задвижку и выскользнула во двор. Преодолевая непонятный страх перед кустами сирени, силуэтами строений, дошла до погреба. Полуприкрытая дверь зловеще зияла щелью. Казалось, там, в темноте, кто-то подстерегает и сейчас схватит ее. Набравшись храбрости, Алиса закрыла дверь. У нее опять перехватило дыхание: исчез в замке ключ. Наверно, она его вынула и сунула в карман фартука, а потом потеряла, когда катила тяжелую кадку. Алиса медленно пошла к пруду, вглядываясь в тропинку, недолго постояла, затем, войдя в воду, пошарила босой ногой по затянутому слоем грязи дну. Заходить поглубже в ил не имело смысла. Алиса прошла до мостков, постояла и там. В темноте ивы казались куда больше, чем днем, ветви, казалось, росли прямо из воды.

Вдруг Алиса замерла. По спине забегали мурашки от затылка к самым пяткам: за ивами в темноте кто-то стоял.

— Топиться вздумала?

Это была хозяйка в ночной сорочке и накинутом на плечи платке.

Опомнившись от испуга, Алиса рассказала про свою беду.

— Не ври! Думаешь, не знаю, почему ты в воду броситься хотела? Как не стыдно тебе навязываться взрослому мужчине! Вешалась бы на шею парню какому-нибудь. А то к солидному человеку, у которого жена и дети!

— О чем это вы, хозяйка? О чем вы? — бормотала Алиса, ничего не понимая.

— О чем? — передразнила хозяйка.

— Я ведь, право, ничего такого…

— Я тебе раз навсегда говорю: не оставишь хозяина в покое, выгоню, как паршивую суку!

— Хозяина?

— Ну да, хозяина!

Ключ на другое утро нашелся в траве около погреба, а хозяин, улучив минуту, когда поблизости никого не было, заглянул робкой батрачке в глаза и сказал с особой ласковостью:

— Алисонька, деточка…

Наступила пора, которую Алиса и тогда и потом считала самой прекрасной. Каждое утро начиналось радостью и каждый вечер завершался ожиданием чуда. Алиса чувствовала, как она наливается силой, становится смелее и самостоятельнее. Теперь ее уже так не задевали ни резкие слова, ни злые взгляды. Не печалила расстроившаяся дружба с Ольгой, возникла другая, еще более глубокая.

Вообще-то ничего не произошло, это скорее было предчувствием, прелюдией чего-то такого же большого, как сама жизнь, а то и большего. В завтрак, в обед, садясь за стол, встречаясь во дворе или в поле, они словно ненароком обменивались беглыми взглядами, как, не думая ни о чем, подносишь к горячим губам холодную воду. Они не искали возможности увидеться и поговорить наедине. Алиса знала, что они будут видаться и разговаривать долго — всю жизнь.

Была вторая половина лета, началась жатва. В воскресный вечер все три молодые лиекужские батрачки, подоив коров и вымыв у колодца ноги, быстренько принарядились и, толком не поев, с туфлями в руках, побежали в имение. Батраки ушли еще после обеда. Предстояли выборы в сейм, и на танцевальных площадках выступали ораторы: мужчинам хотелось послушать, какие там будут сулить блага, как будут поносить друг друга. Когда пришли Алиса, Ольга и Эльза, громко наяривали трубы, а на утоптанной мураве кружились пары. В сгустившихся сумерках издали узнать кого-нибудь было трудно. Алиса пыталась разглядеть Юриса в толпе парней, но кто-то ее легко взял за локоть. То была мать.

— А к нам не зайдешь?

— Попозже.

— А может, сейчас?

Алиса замялась. Юриса нигде не было видно.

Эрнестина ждала ответа.

— Давай сейчас.

— Но если не хочешь…

— Я хочу, пойдем, мамочка.

Эрнестина сберегла для Алисы от обеда сладкое.

— Угощайся, детка!

Изжелта-белая, пышно взбитая с яичным белком манка, залитая густым темно-красным соусом, была любимым Алисиным лакомством, но сейчас она положила себе на тарелку одну ложечку.

— Разве невкусно?

— Вкусно.

— Так почему же не ешь?

— Не хочется, я дома поела.

— Дома?

Во взгляде матери мелькнула обида, но тут же исчезла, сменившись тревогой.

— Ты переутомилась.

— Нет, мама. Я стала гораздо сильнее. С любой работой управляюсь.

— Может быть, ты заболела?

— Нет.

Мать потрогала Алисин лоб.

— Мне кажется, у тебя жар.

— Да нет! У меня ничего не болит. Я здорова.

Эрнестина тяжело вздохнула.

— Тебя ни в коем случае не надо было пускать батрачить. Это наша с папой ошибка.

На танцевальную площадку Алису проводил отец.

— Спасибо, папочка.

— Ну…

Густав взглянул на дочь, смущенно погладил бороду и, словно смутившись, исчез в темноте.

Юрис танцевал с Ольгой. Было видно, как они от души чему-то смеялись. На следующий танец Юрис пригласил Алису.

— К маме ходила?

— Да.

Площадка была не очень ровная, Алиса танцевала с Юрисом впервые, получалось не бог весть как. Юрис крепче обнял Алису, привлек поближе к себе. Это ее смутило, но она не уклонилась. Было за полночь, когда Юрис сказал:

— Пора домой?

— Так рано?

— Не хочу идти вместе со всеми, скоро начнут расходиться.

Густая черемуха по обе стороны тропы образовывала темный коридор. Совсем близко, невидимая, текла река. Алиса, держась за Юрисов локоть, старалась подладиться под его шаг. Это было нетрудно, Юрис не торопился. В самом темном месте он встал и прислушался. Музыканты еще не заиграли следующий танец, слышно было, как за горьковато пахнущей листвой в реке равномерно плещется вода.

— Там бродит кто-то, сеть у омута ставит…

Голос у Юриса был сейчас низкий, сипловатый какой-то. Он обнял Алису, она ощутила дыхание, губы парня.

Тут произошло нечто неожиданное для самой Алисы: ткнув кулаками изо всех сил Юриса в грудь, девушка вырвалась и умчалась в темноту.

— Алиса! Алиса!

Алиса ничего не слышала. Она со всех ног бежала по едва различимой тропе. Но Юрис догнал и поймал ее.

— Что с тобой? Ну куда ты несешься?

Теперь Юрис так крепко держал Алису, что она уже не могла вырваться. Алиса чувствовала, как у парня от бега вздымается грудь и бьется сердце.

— Разве я хочу сделать тебе что-нибудь плохое?

— Юрис, милый, отпусти, пожалуйста! Я не могу.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Сама не знаю.

Алиса заплакала.

— Что я, насильник какой? Очень надо!

Юрис отпустил Алису.

Девушка снова кинулась бежать. У ворот Алиса остановилась. На фоне ночного неба отчетливо вырисовывалась крутая крыша с двумя остроконечными башенками; и башенки эти почему-то показались Алисе пустыми и ненужными, из всех клокотавших в ней чувств острее всего было разочарование. Пока Алиса бежала, ей хотелось лишь одного: скорее попасть к родителям. Теперь это желание исчезло. И чем дольше она мешкала возле родительского дома, тем меньше понимала, почему убежала от Юриса.

В Алисиной жизни была одна роковая минута, более жуткая, чем та, когда ей в рот ткнули ружейным дулом или когда грабители жгли хлев. То была самая первая страшная минута в ее жизни, ее впервые тогда охватили неизъяснимый ужас и тайна.

Алисе было всего восемь лет. Курситисы только недавно вернулись с Урала в Ригу, открыли лавочку и отдали Алису в детский сад, чтобы девочка привыкла к латышским детям, ведь в будущем году ей предстояло пойти в школу. Алиса была смелой, сообразительной девочкой, и в детский сад ее никто не провожал. Однажды, когда Алиса возвращалась домой, с ней на улице заговорил пожилой мужчина:

— Девочка, ты цифры знаешь?

— Знаю.

— До ста?

— До ста.

— Можешь мне показать дом двадцать три?

— Могу.

Правда, непохоже было, что чужой дядя плохо видит, потому что Алиса знала, что близорукие люди носят очки с толстыми стеклами и глаза у них какие-то тусклые, а этот смотрел на Алису очень пристально, маленькие зрачки ясно и резко поблескивали. Чужой дядя Алисе не очень нравился, но ее учили помогать людям, если они об этом просят.

— Это номер двадцать три!

— Мне нужен дом во дворе.

Алиса замялась, ее также учили не доверяться чужим.

— Меня мама дома ждет.

— Ничего, подождет.

Чужой взял девочку за локоть и повел во двор, затем — в сумрачную лестничную клетку. Алиса, глотая слезы, читала над дверями номера квартир:

— Семнадцать, восемнадцать…

— Мне восемьдесят седьмая нужна.

Теперь он заспешил.

— Побыстрей читай!

— Я не могу.

От стремительного подъема и страха гулко колотилось сердце.

— Пустите, пожалуйста! Отпустите меня!

Чужой не отвечал. Алиса заплакала навзрыд.

— Тихо, — зашипел он, схватил ребенка на руки и понес.

Алиса упиралась, пыталась кричать. Чужой ладонью зажал девочке рот и побежал наверх. Лестница стала узкой и темной, затем кончилась, и они оказались на чердаке. Вдруг висевшие там простыни раздвинулись, и появилась женщина с бельевой корзиной. Мужчина на миг растерялся, остановился. Алиса отодрала от губ липкую ладонь и закричала не своим голосом.

— Что вы делаете с ребенком? — воскликнула женщина.

Чужой отпустил Алису и кинулся бежать.

— Караул! Держите негодяя! — закричала женщина.

Но ни одна дверь на лестнице не открылась. Только слышен был гул убегающих шагов, все ниже, ниже.

Женщина отвела заплаканную, дрожащую Алису домой, к матери. Собралась полная комната народу.

Тетя Нелда присела на корточки, взяла Алису за плечи и, строго глядя в глаза, сурово спросила:

— Ты знаешь, что он хотел с тобой сделать?

— Нет.

— Он хотел тебя зарезать.

После этого Алиса целую неделю болела. Пришел врач и выписал лекарства.

С тех пор Алису одну никуда не пускали.

А в подростковом возрасте, когда в девочке произошли важные перемены, Эрнестина более определенно объяснила ей этот случай. Теперь, когда заходил разговор о «таких вещах», Алису уже не просили выйти, даже наоборот: из этих разговоров зреющая женщина должна была понять, насколько развратны, подлы и опасны мужчины. Однажды Эрнестина сказала:

— Настоящая любовь бывает только в романах. Это все сказки. В жизни есть только долг. Или разврат, скотство. Не верь никогда ни одному мужчине!

— А отцу?

— Как отцу — да, но как мужчине… Ах, зачем говорить о таких вещах! Вырастешь, поживешь, сама увидишь…

Последовал глубокий, многозначительный вздох.

И вот Алиса опять столкнулась лицом к лицу с этой роковой, непонятной, пугающей тайной.

Чем дольше Алиса стояла прислонясь к воротам, тем сильнее охватывала ее тревога. Больнее всего было оттого, что Юрис обиделся, не понял ее. Но поняла ли она Юриса? Вместе с сомнениями в душу закрался стыд. Ведь она повела себя глупо. Как маленькая девочка, а не как взрослая женщина.

«Немедленно пойду к нему и попрошу прощения», — вдруг решила Алиса.

И только она себе это сказала, как почувствовала небывалую решимость.

Когда Алиса прибежала на танцевальную площадку, уже брезжил рассвет.

— Последний вальс!

Алиса смотрела, смотрела, но Юриса нигде так и не увидела. Танцы кончились, музыканты хлебнули еще по глотку и, пошатываясь, с инструментами под мышкой и на шее, отправились спать. В углу несколько молодых парней выясняли отношения, затевали драку. Под кустом храпел пьяный.

Не желая ни к кому присоединяться, Алиса шла одна. На перекрестках люди сворачивали, уходили в стороны, и, когда впереди никого не осталось, Алиса пошла еще быстрее. Через лес она пробежала. И увидела две пары. Издали трудно было определить, кто это, но оказалось, что свои: Эдгар шел с Эльзой, а Юрис с Ольгой. Алису захлестнула бурная радость, она уже хотела крикнуть, чтоб ее подождали, как вдруг, ошеломленная, остановилась: пары, не стесняясь друг друга, целовались. У Алисы перехватило дыхание. Ей сделалось так стыдно, что она не знала, куда деваться. Вдоль дороги шло сжатое ржаное поле. Алиса кинулась в сторону и спряталась за суслоном.

Сколько она простояла там, Алиса не знала: казалось, целую вечность. Уже вставало солнце, а значит, пора идти доить коров.

Когда она по пустой дороге медленно приблизилась к сараю, из него вышли Ольга и Юрис. Ольга одергивала помятое платье, стряхивала солому, Юрис чистил пиджак. Они заметили ее. Алиса посмотрела на них затуманенными глазами и прошла мимо.

Она успела переодеться в рабочую одежду, когда в комнату вошла Ольга. Алиса старалась на нее не смотреть и все-таки видела раскрасневшиеся губы и какое-то необычное выражение лица.

— Ты не думай, что я навязывалась ему. Он сам.

Алиса ничего не ответила.

После завтрака хозяин велел вычистить сарай, потому что предстояло свозить новый хлеб. Алиса работала ни на кого не глядя и ни с кем не разговаривая: вымела веником заплесневелую мякину, вынесла ее, накидала соломы. За обедом хозяин сказал:

— После танцулек не мешало бы хорошенько выспаться, но нужно полегшую рожь убирать, так что обеденный отдых покороче будет. У тебя, Алиса, тоже глазки осоловели, но что поделаешь. Отоспишься, когда дожди зарядят.

Хозяину никто не возражал.

Отправляясь в поле, прихватил косу и хозяин, потому что Алма взялась вязать рожь в снопы за Эдгаром и хозяином сразу.

— Косцы из них не ахти какие, управлюсь, — сказала она.

Ольга вызвалась вязать за Юрисом, Алисе остался Петерис.

Хозяин считал, что, если косить косилкой, останется высокая стерня и осыплется много зерна. Хлеб полег почти только на одну сторону, косцы встали один за другим. Первым, как и полагается старшему батраку, шел Петерис, за ним Юрис, за ним Эдгар и последним — хозяин. Коса у Петериса скользила легко, ржаные стебли ложились, словно их приминали рукой. Умелее такую рожь не скосить. У Юриса спорилось меньше: то конец косы ткнется в землю, то не срежет всего захваченного, огрехи приходится докашивать. Не лучше шло дело и у Эдгара. А хозяин махал чуть ли не вхолостую, ведя совсем узкий прокос.

Уже после первого ряда Юрис отстал шагов на десять. На следующей полосе он, видно, налег изо всех сил, но Петерис стал косить быстрее. Разрыв между ними не сокращался, а увеличивался.

— Куда ему, — тихонько сказал Петерис Алисе, пока не подоспели остальные. — Носок косы не поднят, косовище длинное. Я еще с вечера укоротил косовище, перевязал хорошенько косу…

Алиса мало разбиралась в тонкостях косьбы, не понимала, чему Петерис радуется.

— Тебе бы в соревнованиях участвовать, — сказал хозяин, когда Петерис догнал его.

— Так, может, поменяемся? — широко улыбаясь, спросил Петерис.

— Мне с тобой тягаться трудно.

Петерис встал на место хозяина. Теперь уж он развернулся вовсю. Если Алиса вначале еще как-то успевала за парнем, то теперь ей это оказалось не по силам.

— Ну, машина, ну, есть машина! В жизни не видывал такого косаря. Железный ты, что ли?

Петерис отер лоб, удовлетворенно улыбнулся:

— Боюсь Алису загонять. А то бы…

К вечеру поле было скошено. Батраков отпустили вздремнуть до ужина.

— Пускай отдохнут, — благостно разрешил хозяин.

Батрачкам тем временем надо было прибрать скотный двор и подоить коров. Ужинать Алиса не пошла; поднялась, пошатываясь, по лестнице, разделась и свалилась в постель.

Ночью она громко бредила, несла какую-то невнятицу, в смежной комнате проснулась Алма и пришла посмотреть.

— Что с тобой? Болит что-нибудь?

Алиса уставилась куда-то мимо Алмы. Казалось, она ничего не видит и не слышит.

— Свихнулась будто, — озабоченно шепнула Алма Эльзе.

Ольга притворилась, что спит.

Утром Алиса, встав с постели, упала. Наверх поднялась Мамаша.

— А все из-за этих танцулек, один грех, одна беда от них, — пропела старушка, — ну, пускай полежит, пускай полежит.

Потом пришла хозяйка, принесла молока и меду. А к полднику в комнату тихо прокрался Юрис.

— Худо тебе?

Алиса покачала головой.

— Не думал, что ты расстроишься так. Сама виновата. Нечего было доводить меня…

Юрис погладил Алисину руку.

— Все образуется. Оклемаешься, опять все будет по-старому. Да и на кой черт мне эта Ольга сдалась!

Алиса так посмотрела на Юриса, будто увидела его впервые, тихо сказала:

— По-старому не будет. Никогда.

На другой день через батрачку, отвозившую молоко, дали знать Эрнестине, она пришла, а вечером на лошади госпожи Винтер приехал Густав, и Алису, укутанную в шерстяной платок, увезли домой.

В «Лиекужи» она не вернулась. Тяжелый батрацкий труд Алисе оказался не по силам, — даже одного лета не выдержала.

ЧУДО ТИХОЙ НОЧИ

Было солнечное сентябрьское воскресенье, легкий ветерок срывал со жнивья паутинки, они взмывали к чистому небу, будя в душе неизъяснимую грусть.

Алиса целый месяц опять жила у родителей. Когда ее, больную, привезли домой, доктор Одынь, старый военный врач, послушав девушку, сказал:

— Солнечный удар, тяжелое переутомление. Пусть полежит, отдохнет. Болезнь пройдет сама собой…

И на самом деле постепенно все прошло. Алиса опять помогала отцу снимать яблоки, доила корову, стряпала как раньше. Тихая, привычная жизнь без большой спешки, без излишних трудностей была по ее силам. Тихое одиночество осеннего сада помогало понемногу собрать рассеянные мысли.

Еще при помещиках сад вдоль дороги обнесли каменной оградой в триста шагов, а ее продолжением была живая еловая изгородь. Со стороны поля сад оставался открытым, доступным для всех. Это не давало покоя полковнику Винтеру. Он привез с армейских складов колючую проволоку, и полностью огородил сад. «Как лагерь», — посмеивались люди, потому что пролезть сквозь колючее заграждение не могли даже окрестные мальчишки. Отпугивающий забор оберегал Алису от любопытных взглядов, а через ворота редко кто в сад ходил, только полковник в его наезды из Риги да госпожа Винтер ежедневно заглядывала. Изобличать садовника в нечестности она уже не пыталась, над весами больше не стояла, только осматривала каждую яблоню, грушу и сливу, выбирая себе самые лучшие плоды, которые надо было при ней же снять, сложить в корзину и отнести за ней в замок. Алиса выходила за ограду, только когда ее посылали в лавку.

Иногда по воскресеньям она вместе с матерью отправлялась в церковь. Прежде девушку никогда так не захватывали звуки органа, пение прихожан и молитва пастора перед алтарем. Алисе казалось, что сельскую церквушку посетила благодать, а ее душу охватил неземной покой.

На следующее утро Алиса снова собралась в церковь, но Эрнестина сказала:

— Сегодня я, детка, с тобой пойти не могу.

Эрнестине спешно надо было доделать для заказчицы шелковую блузку и юбку.

Алиса пошла одна.

Войдя в церковь, Алиса смиренно опустила голову, увидела краем глаза свободное местечко, преклонила колено, прошептала молитву и села на скамью. Раскрыла молитвенник. Господи, я погряз в грехах. Тяжким бременем гнетут они меня. Слушая тихо гудящий невидимый орган, она ждала начала богослужения, сосредоточиваясь и настраиваясь внутренне.

Пастор Брамберг, довольно плотный, коренастый мужчина, начал проповедь словами из послания Павла:

— «Итак, если вы воскресли со Христом, то ищите…»

Алиса, замерев, внимала каждому слову.

Пастор всегда говорил доступным людям языком, сознавая его великую силу. К тому же его пастырская честь была задета: одна девица, не желая рожать, вязальной спицей исколола плод и умерла в страшных муках. Теперь все женщины в волости только об этом и говорили. И голос пастора прозвучал гневно и внятно в самых отдаленных уголках церкви:

— «Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание…»

Алиса вздрогнула, она поняла, что пастор говорит и о ней. Она стиснула руки, собрала волю, чтобы поглубже прочувствовать свою вину.

Алисиного плеча мягко коснулась чья-то рука.

— Вам плохо?

Открыв глаза, Алиса увидела молодую миловидную женщину с темными, вьющимися волосами. Эльвира, аптекарская служанка. Алиса знала ее в лицо, но еще никогда с ней не разговаривала.

— Выйдем, может быть, на воздух?

— Не надо.

Общения со святым духом Алиса так и не дождалась, затуманилось осознание греха, сменившись смутным опасением, не угадывает ли Эльвира  и с т и н н у ю  причину ее ухода из «Лиекужей». Ведь Эльвира приходится сестрой старшему работнику «Лиекужей» Петерису.

После богослужения, когда они вместе вышли из церкви, Эльвира спросила:

— Вы меня знаете?

— Да.

Эльвирины карие глаза тепло, по-дружески смотрели на Алису.

Тропинка вдоль реки вела обратно к имению.

— Вам нравится озеро?

— Да.

Они говорили о том о сем, случайно встретившиеся чужие люди обычно не молчат. Из приличия. Возникшие недавно в церкви опасения не давали Алисе покоя; она собралась с духом и спросила:

— Петерис вам что-нибудь говорил обо мне?

— Никогда ничего не говорил.

— Вы знаете, что в «Лиекужах» я больше не работаю?

— Знаю.

— Кто вам сказал?

— Не помню, где я это слышала: то ли в лавке, то ли еще где.

Эльвира сдержанна, с чувством собственного достоинства, от остальных гракских женщин отличается даже манерой разговаривать, производит впечатление образованной, обходительной девушки. Алиса спросила, где она училась.

— Никаких особых школ я не кончала, но кое-чему меня научила жизнь.

Эльвира рассказала, что, будучи беженкой во время первой мировой войны, служила няней у богатого торговца. Молодая барыня была образованная, и Эльвира у нее много чему научилась. После войны жила какое-то время в Риге, в семье врача, но никак не могла угодить хозяйке, и Эльвиру без всякой причины уволили, а сразу найти другое место она не смогла. Так как своей квартиры не было и деньги тоже кончились, приехала к матери в Граки да тут и застряла, нанялась горничной к аптекарю.

За разговорами очутились возле аптеки.

— Я уже давно хотела познакомиться с вами. Может быть, зайдете?

— Меня дома мама ждет.

— На минутку!

Алиса не могла отказаться когда ее так горячо просят.

Аптекарь Циммер, один из двух немцев, оставшихся в Граках с баронских времен (второй — мельник Меркман), иной раз, совершая вечернюю прогулку, заходил к Курситисам поболтать, но к себе в гости никогда ни кого из семьи садовника не приглашал. Алиса, войдя в прихожую, почувствовала волнение. Открылась какая-то дверь, из нее высунула голову госпожа Циммер.

— О! Фрейлейн Алиса!

— Старая карга! Все ей надо видеть и знать.

Эльвирино жилье — обычная каморка служанки, где как раз достаточно места дли кровати и шкафа, но уже не хватает для стола. Из-за толстых каменных стен и узкого, затененного деревьями окна комната напоминает тихую, отрезанную от внешнего мира монастырскую келью.

— Мне нравится у вас, — сказала Алиса.

— Да что тут может нравиться?

— У меня никогда не было своей комнаты. Разве что когда была еще совсем маленькой.

— Жить тут тоже не сахар. Но все-таки лучше, чем батрачить на хуторе.

Эльвира открыла альбом с фотографиями. Снимков оказалось немного: она сама в разных позах, карточки брата, фотография отца с матерью и несколько портретов молодых людей. Кое-кого из них Алиса видела в имении и узнала.

— Они мне… — Эльвира не нашла нужного слова. — Мужчина — животное. На возвышенные чувства мужчина не способен.

На широком подоконнике, служащем столом, в стеклянной вазочке благоухала алая роза, рядом с ней в рамке вырезанный из газеты снимок ослепительно улыбающейся киноактрисы.

— Лиа Мара, — объяснила Эльвира.

— Красивая какая!

— Я на нее немного похожа?

Это можно было понять и как шутку.

— Если присмотреться… ну, вы тоже очень красивая.

Нежному, чистому эллинскому лицу Эльвиры, ее пунцовым губам бантиком, смелым, сияющим глазам могла бы позавидовать любая. Слегка выдающимися скулами, длинными ресницами, низким грудным голосом она похожа на цыганок или испанок, страстных, обольстительных.

— Актрисой стать нелегко. Нужен счастливый случай. На такой я не надеюсь.

В тетрадь с песнями вклеены фотографии и других актрис. Многих из них Алиса видела в газетах, но к ним у нее интереса не возникало.

— А вы очень похожи на Мэри Пикфорд, — решила Эльвира, — у вас такой же ласковый, душевный взгляд.

Алисе неловко:

— Ну что вы, ничуть не похожа.

Эльвира еще раз критически оглядела Алису и сказала:

— Ну, конечно, какие там из нас актрисы, но Граки тоже не для нас. Я уже не раз думала над этим и никак не могла понять, почему вы перебрались из Риги в деревню.

— Отцу одному здесь было трудно.

— Вы его жизнью жить не будете.

— Может быть, мы вернемся в Ригу.

— Это не так-то просто. Никуда вы не вернетесь. Вы одна — может быть, но вместе со стариками…

— У нашей бабушки дом в Риге.

— Отчего же вы здесь?

— Так получилось.

— Не ладили?

— Да, — нехотя призналась Алиса.

Однако Эльвира хотела все знать, и Алисе пришлось рассказать, как Густав поссорился с родственниками матери, и даже описать их коричневый дом.

— Когда бабушка ваша помрет, вы ведь наследуете что-то, — рассуждала Эльвира.

Алиса молчала. Эльвира, вздохнув, сказала:

— Я вам завидую.

— Почему?

— Когда-нибудь вы опять заживете в Риге, будете богаты…

— Никакое богатство нас не ждет.

— Слишком большое богатство и ни к чему. Была бы крыша над головой.

— В этом доме мы ведь жить не будем. Его продадут и…

— Так вы получите большие деньги.

Алиса почувствовала, что слишком разоткровенничалась, но Эльвира уже перестала расспрашивать о доме, о деньгах; теперь она разговаривала как бы сама с собой:

— Я при первой возможности уйду отсюда. Мне тут до смерти надоело. Гнуть спину на этого тупого немца! На его полусумасшедшую жену! А эти темные люди вокруг! Что меня тут ожидает? Паршивый новохозяин? Нет, благодарю! Не хочу у новохозяина рабочей скотиной быть! Если и отдам себя мужчине в жены, так только во имя большой, красивой любви. А если такая любовь не придет, то… То уж лучше уйти из этой жизни. Все или ничего! Это мой талисман!

Хотя Алиса, как и Эльвира, не знала точного значения слова талисман, страстная речь девушки ее глубоко взволновала.

— Никогда не делайте этого! — воскликнула Алиса.

— Буду не первой и не последней. В газетах о самоубийствах только и пишут.

Алиса смотрела на Эльвиру с восхищением и восторгом.

— Алиса, я хотела бы с вами подружиться. Вы не против?

— Нет.

— И давайте не говорить больше друг другу «вы»! Да?

— Да.

Алиса возвращалась через ворота сада домой, она чувствовала себя счастливой, душа опять была полна тепла и дружбы.

Ко всему свету.

Однажды Алиса опять получила открытку с иностранными марками. В темно-синем небе над круглыми крышами и высокими островерхими башнями плывет желтый месяц. Густав объяснил, что круглые крыши называются куполами, храмы с полумесяцами вместо креста — мечетями, а островерхие башенки — минаретами. На обратной стороне открытки под напечатанным там Carte Postale зелеными чернилами было написано:

«Это Константинополь. Здесь, как везде на востоке, все необычно, есть о чем рассказать. Сердечный привет от Жаниса Квиеситиса».

Густав сказал, что Константинополь имеет и другое название — Стамбул, что одна часть города находится в Европе, а другая — в Азии, что город разделяется Босфорским проливом.

— Он тебя не забывает. Видно, у него серьезные намерения, — заключила мать.

Хорошо, что где-то далеко, за лесами, за морями, есть человек, который помнит, думает о тебе, хочет быть твоим другом.

Алиса прислонила открытку к ларцу для рукоделия, так что каждому, кто входил в комнату, она бросалась в глаза. Иногда, оставаясь одна, Алиса брала открытку и перечитывала скупые строчки. Она не помнила, какие у Квиеситиса глаза, рот, не могла отчетливо представить себе его лицо. Стоило вспомнить его пепельно-русые, остриженные ежиком волосы, как перед ней возникал мельник Меркман с такой же прической; правда, у того волосы уже поседели. Мысли о чужом человеке волновали Алису не больше скользящих по небу белых облаков. Если бы она и знала, куда писать, то все равно никогда не ответила бы ему.

Но через неделю из-за границы пришел конверт с длинным письмом и фотографией Квиеситиса. Он писал:

«Глубокоуважаемая барышня Алиса!

Я не осмеливаюсь обратиться к Вам иначе, хотя в письмах принято называть милыми и дорогими даже таких людей, которые вовсе и не милы и не дороги. Как Вы уже знаете, я не очень обходителен, не выношу нежностей. После танцев я хотел проводить Вас домой, Ваша излишняя застенчивость раздосадовала меня, поскольку у меня относительно Вас не было никаких скверных намерений. Вы показались мне не такой, как все, познакомиться с Вами я хотел из чистых побуждений. Спасибо Вашей болтливой подружке, она сообщила мне, как Вас зовут, и дала Ваш адрес, а также рассказала про Вас кое-что. Иначе сейчас не было бы этого письма. У меня сложилось впечатление, что Вы слишком высокого мнения о себе. Пожалуйста, не сердитесь за эти слова, потому что больше всего я ценю искренность и правдивость. Адрес я выпросил отчасти из упрямства. Хоть, мол, и против твоего желания, а я своего добьюсь, узнаю, кто ты такая. Чтобы доказать, что мне это удалось, прислал Вам из Лондона открытку. Тогда я относился к нашему знакомству не очень серьезно. Но, к собственному удивлению, все чаще вспоминаю Вас, много о Вас думаю. Ведь Вы, будучи порядочной девушкой, с чужим назойливым мужчиной и не могли вести себя иначе.

Поскольку наше знакомство тогда, в сущности, не состоялось, посылаю Вам свою фотографию, сделанную год тому назад в Амстердаме. Расскажу также немного о себе. Плавать я начал еще мальчиком, после воины, постепенно добился штурманских прав, но из-за отсутствия вакансий лишь прошлой весной дослужился до штурмана на «Иогите». И считаю, что в этом смысле моя жизнь уже устроилась. Буду всегда благодарен родителям и братьям за то, что они поддерживали меня. Мне двадцать девять лет, кажется, пришло время подумать о собственной семье. Не хочу изъясняться иносказательно, потому мое письмо получается слишком простым и рассудительным. Не люблю слащавых слов и о своих чувствах к Вам писать не стану. Хотя могу Вас уверить, что они есть, причем совсем не те, что я питал к другим женщинам. Но пока мы не увиделись с Вами, я помолчу о них.

«Иогита» из Средиземного моря опять пойдет в Англию, затем через Атлантику, наверно, в Бразилию. В таком случае приехать на родину смогу только на будущее лето. Очень жду Вашего письма, а также, если можно, фотографию. Был бы счастлив, если бы Вы тоже ждали нашей встречи.

Ваш Жанис Квиеситис».

За подписью следовало разъяснение, как послать письмо в Ливерпуль.

Алиса внимательно разглядывала фотографию. У автора письма тут еще не было ежика, волосы пышные и зачесаны на одну сторону, отчего черты лица кажутся не такими резкими, как при встрече с Алисой. Взгляд пытливый, уверенный. А рот, без папироски, вполне приятный.

Алиса принесла письмо в аптеку.

— Это очень серьезно, это предложение, — сказала Эльвира, прочитав письмо, — ты непременно должна ответить.

— Я этого не сделаю.

— И будешь последней дурой!

— Как же это я чужому человеку пошлю свою фотографию?

— Надо! Это любовь с первого взгляда!

Эльвира пыталась убедить Алису о необыкновенности таких чувств.

— Отдай его мне, если он тебе не нужен! Ведь это прекрасная партия! Штурманы не валяются на дороге. А если постарается, может и капитаном стать. Упустить такое счастье…

У подруги просто не было слов. Когда Алиса собралась домой, Эльвира пошла ее провожать. Было воскресенье, и девушки решили погулять по имению. Взяв друг дружку под руку, они сделали крюк в сторону молочного завода, дошли до мельницы, постояли на плотине. По обочине росли большие каштановые деревья, под ними валялись каштаны. Подруги выбирали самые крупные и красивые, очищая их от скорлупы.

— Добрый день, это вы…

Петерис. Остановился, заулыбался, но руки не подал.

— У матери был?

— Да, заходил.

— Что мать делает?

— Да так… ничего…

— Угощала?

— Оладий испекла.

Петерис, видно, застыдился материнского лакомства; покраснев, протянул жесткую руку и простился. Сперва с сестрой, затем с Алисой.

— Ну, так… Вот и повидались.

— Будь здоров, братец!

Алиса промолчала. Она обычно испытывала неловкость, когда лиекужский старший батрак, обычно мрачный и неразговорчивый, с ней был так приветлив. Все еще улыбаясь, он повернулся и ушел.

— Единственный брат, а общего у нас совсем мало. Как был мужиком, так мужиком и остался. Мне повезло, я другую жизнь повидала. Хороший, душевный человек, только женщине, на которой он женится, я не завидую. С мужчиной без достатка, образования и положения на легкую жизнь надеяться нечего, даже если он по характеру ангел. Порою я очень жалею своего брата. Так и проживет жизнь, ничего лучшего не повидав.

Набрав самых крупных каштанов, девушки расстались.

Вернувшись домой, Алиса сунула фотографию моряка в альбом, но вскоре переложила в книгу стихов Аспазии. Так удобнее было доставать карточку, приди ей в голову желание взглянуть на далекого, неожиданного друга.

О Жанисе Квиеситисе она вспоминала все чаще, на третий день после разговора с Эльвирой Алиса села за стол и написала:

«Глубокоуважаемый сударь!

Ваше письмо было для меня полной неожиданностью…»

На этом Алиса осеклась. Писала и черкала, думала и писала снова, пока письмо не получилось таким:

«Глубокоуважаемый господин Квиеситис!

Ваше письмо, такое для меня неожиданное, заставило о многом подумать. Я тогда вела себя неправильно. Если бы мы с Вами поговорили и лучше познакомились, я уверена, у Вас пропал бы ко мне интерес.

Ваши открытки мне понравились, я сохранила их, но отвечать не собиралась. Согласна, что будущим летом надо бы встретиться. Только боюсь, что Вы разочаруетесь. Посылаю свою фотографию, как Вы просили.

Летом я батрачила на хуторе, а теперь опять живу с родителями.

С самыми добрыми пожеланиями — Алиса Курситис».

— Я написала бы покрасивее, расписала бы свои чувства. Но, может быть, так лучше. Поначалу надо быть сдержанней, — сказала Эльвира.

Подруга забраковала Алисин конверт, достала другой, на подкладке из папиросной бумаги, капнула на письмо несколько капелек одеколона и велела Алисе заклеить.

Придя домой, Алиса вынула фото Жаниса Квиеситиса и уставилась на него, словно хотела увидеть больше, чем там есть, затем снова положила карточку в книгу и спрятала под подушку.

Батраки в «Лиекужах» оставались на хуторе через два воскресенья на третье, поили лошадей и смотрели за ними на выгоне. Работа нетрудная, времени требует немного. Таким образом два воскресенья из трех, если не случалась неотложная работа — спасать от дождя хлеб или сено, — батраки были совершенно свободны.

По воскресеньям Петерис обычно спал до завтрака, хозяин понимал, что в будни его работники не высыпаются. В это воскресенье Петерису не спалось. Храпел на своей кровати Юрис, Эдгар ушел с лошадьми на выпас — сегодня рабочее воскресенье выпало ему. Они с Юрисом вчера после бани прокрались наверх к девчатам и прогуляли всю ночь. С тех пор как нет Алисы, Ольга с Эльзой спят в комнате вдвоем. Теперь ребята будут тешиться с ними, пока детишек не сделают, а потом поминай как звали. Что Ольге и Эльзе тогда делать? Слыхала ли Алма, как на рассвете эти ловкачи с лестницы спустились, или не слыхала?

Петерис пытался отогнать мысли о ночных утехах своих сотоварищей, но против воли перед глазами возникали сцены одна запретнее другой…

Петерис мало знал в жизни женской ласки. Впервые это случилось в Сибири во время войны, когда товарищи взяли его с собой к гулящим бабам. И вспоминать не хотелось. В другой раз он спутался с женщиной, когда зимой рубил лес на шпалы. Поселился в доме, где кроме хозяина жила родственница того, старая дева. Такой добренькой прикидывалась, прямо на шею вешалась, носки, рукавицы чинила, рубаху стирала, пока наконец к нему в постель не полезла. Петерис боялся связаться с женщиной старше его на десять лет, и действительно ничего путного у них не вышло. Петерису такая легкомысленная, беспорядочная жизнь была не по душе. Он хотел прежде всего твердо стать на ноги, а уж потом жениться. Когда сходятся два бедняка, прока нет. Петерис был слишком честен, чтобы соблазнить женщину ради одной забавы.

Пожив год в «Лиекужах», Петерис стал примечать, что на него все ласковее поглядывает Алма. Нет-нет да кинет загадочный взгляд, улыбнется без всякого на то повода или же поведет умный разговор о работе, о скотине. Петерису нравилось, что Алма такая расторопная, сильная, самостоятельная. Известно было, что у Алмы водятся деньги. Если обзавестись своим хозяйством, такая жена сущий клад, она лишь немного старше его и такая честная, порядочная. Хоть красотой Алма и не отличается, они со временем непременно сошлись бы. Но весною в «Лиекужах» появилась Алиса и вскружила голову не только хозяину и Юрису, но и ему.

Прежде женщины волновали Петериса, когда он видел, как белые, голые руки месят в квашне хлеб или как у батрачек во время работы стекают за вырез капельки пота; его волновали высокие, распирающие тонкую воскресную блузку груди и мощные зады, колышущиеся под юбкой, когда женщины гонят коров. При виде Алисы все это куда-то исчезало, он видел только ее лицо, глаза, слышал ее голос. Петерис сам не понимал, почему всегда хотел Алисе помочь, сказать что-нибудь хорошее, рассказать о себе то, чем никогда не стал бы делиться с другими. Но пока Алиса жила тут, ему только изредка и ненадолго удавалось побыть с ней наедине, и тогда казалось, что она старается как можно скорее избавиться от него.

В прошлое воскресенье, когда Петерис в имении увидел Алису с Эльвирой, его охватило такое волнение, что он толком двух слов связать не мог. На этот раз Алиса показалась ему смелее, все смотрела на него и улыбалась.

После завтрака Петерис надел серый костюм из домотканого сукна и отправился к матери. Он взял себе за правило навещать ее каждое свободное воскресенье, если только не мешали какие-то обстоятельства. Для матери Петерис носил из лесу хворост или дрова, потом пилил их и колол. Когда нужно было, чинил загородку, привозил для поросенка подстилку и, если требовалось, помогал хрюшку зарезать. А когда все было переделано, просто болтал с матерью, потому что в «Лиекужах» поговорить по душам было не с кем.

Чем ближе Петерис подходил к имению, тем сильнее он волновался: встретит или не встретит Алису. Он нарочно задержался у плотины, долго смотрел на дорогу, идущую мимо сада, но Алису нигде не увидел. Петерис понимал, что на эту девушку он никак рассчитывать не может, это всего лишь приятная, но пустая фантазия, ведь ему нужна сильная и здоровая жена. Для крестьянской жизни Алиса, конечно, хрупка и неумела. Но мысли Петериса кружились вокруг нее, точно стреноженные.

Мать Петериса Лизета жила в бывшей батрацкой имения, где снимала комнату у госпожи Винтер. Летом и осенью Лизета ходила к хозяевам на поденщину, полола свеклу, сгребала сено, копала картошку, молотила хлеб. Зимою Лизета Виксна за деньги или продукты пряла лен и шерсть. Заработанной картошкой, зерном откармливала поросенка и по весне резала его. Хорошо прокопченного мяса ей хватало на год.

Петерис не был уверен, что застанет мать дома, в прошлый раз она сказала, что пойдет на молотьбу в другой конец волости. Правда, на воскресенье она обычно возвращалась домой, чтобы полить единственный цветок, пышный мирт, и заодно отдохнуть; у чужих ведь так, как дома, не отоспишься.

Едва она погрузилась в приятную предобеденную дремоту, как вошел Петерис.

— Опять спать завалилась?

— А что еще в воскресенье делать?

Лизета, как обычно, — хоть и сонная, — обрадовалась сыну, но постаралась не очень выказывать это. Протяжно зевнула, прикрыв ладонью рот, протерла глаза, подтянула длинную юбку.

Старухой ее никто не считал, хотя ей было за пятьдесят. Правда, слегка поседела, но лицо румяное, недряблое, плечи и бедра широкие. Еще полна сил. В молодости Лизета прямо с земли закидывала на спину пятипудовый мешок. С телеги-то поднимет каждый, если уж не последний хиляк, а вот с земли — такое под силу лишь крепкому мужику. Чтоб это сумела женщина, у них никто не слыхивал.

— Так где же ты работала на неделе? — спросил Петерис.

— Три дня у Симсона, в Осоковой низине. У жены дитя малое, работать некому. Ты последнее время бывал там?

— В Осоковой низине? Чего я там не видел?

— А там есть на что взглянуть. Кто сарай поставил, а кто дом, нарыли, как кроты. Все луга испоганили. Но большинство пока в шалашах ютятся. Точно цыганы.

— Со временем обживутся; если захотят работать, — решил Петерис.

— И я так говорю. Выделили бы там тебе землю… — В каждое свидание Лизета с сыном толковали о земле. — Содержал бы пяток коров, лошадь…

— Одной лошади, коли земля пахотная, не хватит. Две нужны.

— Была бы кобыла, и в первый год слученная, был бы уже крепкий жеребенок. Могли бы к упряжке приучать.

Были бы! Щедрые слова, родящие мечты.

Были бы! Волшебные слова, сулящие все: землю, скотину, зажиточную жизнь.

Были бы! Опустошающие слова, оставляющие в душе пустоту и тоску.

Петерис и Лизета не обходились без этих слов ни одно воскресенье, точно пропойца — без привычной чарки.

— Знаешь, сынок, корову да пару овец я могла бы дать.

— Корову! Трех коров купить могу и еще лошадь!

— Надо тебе где-нибудь землю в аренду взять.

— Как одному начинать-то?

— А ты женись!

— Жениться, легко сказать!

— За тебя любая пойдет.

— Мне любая не нужна.

— Поискать надо, присмотреть.

Иногда мать принималась перечислять знакомых девиц и тут же сама отвергала их. Затем начинала хулить Эльвиру.

— Будь она как ты, не чуралась бы работы, и жены не надо. Оба молодые, я не старуха. Чем худо? Столько бы наворочали, чертям тошно стало!

— Будет тебе Эльвира в поле работать!

— Да уж! Такой мамзелью заделалась, что…

— Сама ее баловала, когда маленькой была.

— Да где мне было баловать? У богатого лавочника, вот где она испортилась.

После обеда, когда Петерис уже собрался домой, пришла Эльвира:

— Все воздушные замки строите?

— Придержи язык!

Эльвира засмеялась. Это еще больше рассердило Лизету:

— Поменьше бы трещала!

— Ух ты!

Но Эльвира сегодня в хорошем настроении, и напускному недовольству Лизеты его не испортить.

— Я сейчас прямо от Курситисов. Тебе, Петерис, Алиса привет шлет.

Петерис так покраснел, что мать сразу заметила это.

— Какая это Алиса?

Эльвира, желая подразнить ее, нарочно промолчала, и ответить вынужден был Петерис, тем более что мать обратилась скорее к нему, чем к Эльвире.

— Жила у нас. Девица.

— Та самая садовникова дочка, что в «Лиекужах» с работой не справилась?

Петерис, отвернувшись, смотрел на подоконник, на Лизетин цветок.

— На что тебе, сын, такая? Городская барышня она! Коли лучшей нет, так… — Лизета презрительно махнула рукой, давая понять, что нечего попусту слов тратить.

Когда мать ненадолго вышла, Петерис, еще гуще покраснев, спросил:

— Сама передала?

— Что сама передала?

— Привет мне передать велела?

— Да ты не очень-то воображай!

Эльвира опять засмеялась. Только белые зубы сверкали.

— Ты правду скажи! Что за шутки!

— Никакие не шутки! Чтоб ты, братец, напрасно не надеялся, признаюсь тебе: ничего Алиса не велела. Она просто из приличия. Спрашиваю: привет, если встречу тебя у матери, передать? Передавай, говорит.

Вернулась Лизета.

— Мать! Езжай сватать! — прыснула Эльвира.

— Кого?

— Да. Алису эту.

— Хватит дурить-то!

— Я не дурю. Пропал наш Петерис. Конец ему.

— Ну, прямо как эта… — Петерис со злости не мог подыскать нужного слова.

— Она тебе, сын, не пара.

— Все учить меня норовите! А сам я что, без глаз?

— А чем Алиса нехороша, — продолжала дразнить Эльвира. — Велика беда — в поле работать не горазда. Зато у нее деньги!

Эльвира, уже посерьезнев, рассказала, что Курситисы скоро получат наследство и что Алиса будет богата.

— Ну, если с деньгами она, тогда еще куда ни шло… — призадумавшись, проговорила Лизета. — А когда же это наследство будет?

— Кто же знает, сколько эта родственница еще протянет.

— Ну вот! Пустые разговоры. На это тебе, сын, надеяться нечего.

— Да разве я надеюсь?

— Любовь о деньгах не думает, — отчеканила Эльвира.

— Не нужна мне ваша Алиса…

Петерис, рассердившись, резко попрощался и ушел.

Жизнь Петериса завертелась вихрем и полетела кувырком. Никогда еще его не терзали такие сильные, противоречивые чувства и мысли. К Петерису наконец, на тридцать первом году жизни, пришла любовь. Алма и Мамаша убеждали хозяина, пока моросит, дать Петерису поспать — обойдутся, пусть Петерис отдохнет. Но валяться на кровати Петерис не мог, на работе было легче.

Порою будущее рисовалось ему таким заманчивым, замирало сердце. Он представлял себе, что у них с Алисой собственный хутор. Ей работать не надо, сидит себе у окна да поглядывает, как хлопочут в поле другие. Что потяжелее, берет на себя мать, пока в силе, потом наймут батрачку. Денег, может, хватит купить большой хутор! И тогда… У Петериса кружилась голова, и все вокруг опять начинало ходить ходуном.

А иногда Петериса охватывали смутные, схожие со страхом ощущения, какие обычно бывают при сильном похмелье. Все тогда казалось ненадежным и сомнительным, и вспоминать-то не хотелось ни о прошлом воскресенье, ни о самой Алисе. Но уже через миг его словно стукали молотком по лбу: в сердцах сказал, что ему Алиса не нужна! А вдруг Эльвира передаст! Делалось страшно.

Наступило воскресенье. Петерис должен был остаться дома. Привязав лошадей на выпасе, Петерис, ненадолго отпросившись у хозяев, поспешил в имение.

Но к матери не зашел. А направился в аптеку, к Эльвире. Циммеры как раз завтракали, сестра возилась на кухне. Увидев в дверях брата, она недовольно проговорила:

— Что это ты в такую рань?

Сказать сразу, зачем пришел, Петерис не мог.

— Не стой в дверях, заходи!

Эльвира отвела брата в свою комнату и велела подождать. Прошло четверть, полчаса… Петерису не сиделось, и он, сердитый, возбужденный, встав со стула, начал мерить комнату — три шага от окна до шкафа и обратно. Прошел почти час, когда наконец появилась Эльвира.

— Ты где это так долго? — вырвалось у Петериса.

— Не могу же я работу из-за тебя бросать!

— А у меня что, нет работы?

— Что тебе нужно? Пожар, горишь?

От Эльвириного лица веяло холодом. Петерис понял, что не так начал, и растерянно пробормотал:

— Из-за прошлого воскресенья я.

— Чего? Что?

Эльвира сдвинула брови, и голос у Петериса стал еще более робким.

— Ну, об Алисе! Я сказал тогда, что мне… Ну, она мне не нужна.

Застывшее лицо Эльвиры оттаяло, на нем возникла легкая усмешка.

— Стало быть, нужна?

— Да.

Это прозвучало так по-детски, что Эльвира не могла сдержать улыбки. Досада исчезла, и она, касаясь руки брата, сказала:

— Она тебе не подходит.

— Но я женился бы на ней, если она… Если б она пошла.

Эльвира посерьезнела.

— Ты, братец, выкинь эти мысли из головы!

— А если у нее есть деньги?

— Выкинь и деньги из головы! Что общего между любовью и деньгами?

— Как — что общего? Без денег я взять ее не могу.

— Так тебе что нужно-то: деньги или Алиса?

— Мне нужна Алиса, а без денег…

Эльвира глубоко вздохнула и, помолчав, сказала:

— Я хотела бы тебе помочь. Может быть, она и послушала бы меня. Но сделать это мне совесть не позволяет. Вы не можете быть счастливы друг с другом. Ни ты, ни она.

Петерис смотрел на сестру и ничего не понимал.

— Неужто и впрямь так влюбился в нее?

— Никого другого мне не надо.

Эльвира снова вздохнула, затем опять бесконечно долго молчала.

— Ты мне брат, я должна бы тебе помочь. Но она моя близкая подруга, и я не хочу, чтоб ей плохо жилось. Поговорить-то я могу, но… Ой, если… Петерис, Петерис!

— Поговори все-таки! Скажи, что я и впрямь…

— Не верю, чтоб у тебя что-нибудь вышло. И какая польза оттого, что я поговорю? Экий ты увалень. Ни платья порядочного у тебя нет, ни обхождения. Только людей насмешишь. Не совсем простые они, повидали кое-что в жизни. Мне стыдно будет за тебя.

Петерис растерянно посмотрел на свои неглаженые штаны из домотканого сукна, на стоптанные туфли — носки разбиты, краска сошла, верх покоробился…

Хозяин «Лиекужей», отправившись в Бруге к мяснику со старым быком, взял с собой Петериса. Бык стал уж больно злым, и в погонщики нужен был сильный мужчина, и женщина и мальчишка не справились бы с ним, недолго застрять с поломанной телегой в канаве.

Когда бык был продан, а лошадь привязана на постоялом дворе, хозяин сказал:

— Со мной пойдешь, надо это дело обмыть.

— Мне бы в лавку…

— Зачем?

— Ну, к Абрамсону. Купить кое-что из платья.

— Жениться собрался?

— Разве только для женитьбы одежа нужна?

«Абрамсон и К°» — самый шикарный магазин в городе. Петериса у входа встретил молодой рыжий еврей:

— Что господину угодно?

— Костюм, — буркнул Петерис.

— На какой сезон? Летний? Зимний?

— Ну! И на зимний, и на летний.

— Подешевле, подороже?

— Не шибко дорогой. Но чтоб хороший.

Рыжий длинным шестом достал из-под потолка серый в полоску костюм.

— Примерим этот!

Пиджак в плечах оказался узок и не очень понравился Петерису, в полосатой одеже он смахивал на арестанта.

— А этот сколько стоит? — ткнул Петерис пальцем в красивый тонкого сукна костюм, висевший внизу.

— Господин будет этот купить?

— А то зачем бы спрашивал?

— Три тысячи восемьсот пятьдесят.

— Чего так дорого?

— А что вы хотите? Лучшая английская материя.

Костюм сидел хорошо, и Петерис выторговал его за три тысячи семьсот.

— В таком костюме без пальто пойти не будете.

Петерис купил летнее пальто — оно было дешевле зимнего. Еврей становился все разговорчивее.

— Хозяин жениться собирается?

Петерис не счел нужным ответить. Черт возьми, чего с этой женитьбой все пристают, словно он сам не знает, что делает? Петерис сердито посмотрел на продавца, но еврей не обиделся и продолжал обслуживать Петериса, как самого близкого друга.

Петерис еще купил хорошую рубашку, галстук, белое шелковое кашне, коричневые туфли и полированную трость. Зонтик, стоивший втрое дороже трости, по мнению Петериса, бесполезный хлам.

— Сколько мне все это стоить будет?

Еврей достал из-за уха карандаш и подсчитал.

— Восемь тысяч пятьсот.

Петериса пот прошиб. За такие деньги полторы коровы купить можно!

— Нет, тогда не возьму! Ни шляпу, ни клюку эту, ни…

Подошел сам Абрамсон. Положил руку Петерису на плечо и принялся по-отечески поучать:

— Погодите, погодите! От того, как человек одетый, зависит все. Будет носить старый, грязный костюм, никогда счастливый не будет. Поверьте мне! Если хотите быть человек, то должны выглядеть, как господин! Вам это сто раз будет окупиться. Вы потом мне спасибо сказать будете.

Шеф так долго объяснял, насколько необходима каждая выбранная вещь, постепенно уступая по половине и даже целой сотне, пока покупатель не соглашался. Абрамсон велел завернуть покупки и на прощание сердечно пожал Петерису руку.

Оставив на прилавке восемь тысяч рублей старыми деньгами, или же сто шестьдесят латов новыми, Петерис вышел из магазина, ощущая себя совсем другим человеком.

С тех пор как Алиса послала в чужие края письмо со своей фотографией, рана, нывшая при мысли о Юрисе и Ольге, о позорном бегстве из «Лиекужей», постепенно затянулась. Продолжали, правда, грызть мелкие сомнения из-за того, что она откликнулась на письма совершенно чужого человека. Однако Жанис Квиеситис был так далеко отсюда, что о нем можно было навообразить все что угодно. И чем больше Алиса думала о нем, тем возможнее казалась дружба между ними.

На прошлой неделе Алиса видела Юриса, ехавшего с мельницы. Белый от мучной пыли, он сидел на мешках боком и курил. Стоявшую у аптечных дверей Алису он не заметил.

Однажды вечером к Алисе зашла Эльвира. Подруги встречались почти каждый второй день, но Алиса кинулась Эльвире на шею.

— Что это на тебя нашло?

— Обрадовалась гостье.

Поболтав немного о том о сем, Эльвира вдруг спросила:

— Скажи откровенно: тебе нравится мой брат?

— Петерис?

— У меня другого брата нет.

— Если честно, то…

— Не нравится?

— Слишком уж он серьезный.

— Мужчина и должен быть серьезным.

— Такой неразговорчивый.

— Мужчина и не должен быть болтливым.

Только теперь Алиса поняла: случилось то, чего она опасалась. Она еще в «Лиекужах» догадывалась, что Петерис неравнодушен к ней, его присутствие всегда смущало, и не потому, что он как старший работник иной раз распоряжался батрачками. При Петерисе она испытывала неловкость, потому, верно, что у него слова не слетали с языка, будто их кто-то держал, не хотел выпускать. И смех у него не звонкий, словно на обрезанных крыльях. А тот, кто сидел внутри Петериса и скупился на слова и смех, казался несчастным и печальным, будто просил о помощи и жалости. Все это резко контрастировало с огромной физической силой Петериса, даже немного пугавшей Алису, с его сноровкой в работе, спорыми движениями и со вспышками гнева, когда артачилась лошадь или перечил работник. В такие минуты казалось, что Петерисом управляет невидимый хозяин, то безжалостный и суровый, то печальный и просящий о помощи.

— У Петериса было трудное детство, — объясняла Эльвира. — Рос сиротой, с шести лет сам зарабатывал себе на хлеб. И вырос порядочным человеком. Честным. Работящим.

— Я ничего плохого о нем сказать не могу. Только… — Алиса замолчала.

— Петериса надо понять. Он душевный и добрый человек. Только привык скрывать свои радости и беды. Знаешь, Петерис никогда в жизни не видал ласки. А ведь каждый из нас жаждет ласковой улыбки, теплого слова.

Алиса теребила угол скатерти.

Эльвира подождала, чтобы Алиса посмотрела ей в глаза, и затем каким-то чужим, непривычным голосом, словно о чем-то роковом, проговорила:

— Ты серьезно нравишься Петерису.

И Алиса поняла, почему ее пугали улыбки Петериса. Он обычно был мрачен, хмур, но при ней его строгость и мужская суровость исчезали, и Алисе казалось, что это улыбается тот самый несчастный и печальный человек, который сидит в Петерисе и просит о сострадании. Непонятно почему, но не хотелось отвечать на его улыбки. Только когда Петерис запрягал ей лошадь или помогал чем-нибудь, Алиса улыбалась ему — ее учили, что это требуют правила приличия.

— У Петериса самые  с е р ь е з н ы е  намерения. Понимаешь, что это значит.

— Я не подавала ему никакого повода.

— Наверно, все же подавала.

— Эльвира! Я в самом деле…

— Будь готова к тому, что в один прекрасный день он к тебе посватается.

Алиса не знала, что и ответить. Наконец она вспомнила о Жанисе Квиеситисе:

— Ведь я написала письмо…

— Ну и что? Сравнила Петериса с каким-то бродягой, у которого в каждом порту по зазнобе! Женится такой на тебе! Скорее скверной болезнью наградит.

Эльвира сама почувствовала, что, стараясь переубедить Алису, зашла слишком далеко.

— Ну ладно. Может быть, все не так уж страшно. Но что это за жизнь, когда мужа почти никогда нет дома и ты вечно одна, днем и ночью трепещешь за него, не утонул ли. Уж лучше пойти за такого, который постоянно рядом с тобой, может в трудную минуту помочь.

Алиса дала Эльвире закончить, потом заговорила так серьезно, с такой убежденностью, что подруга на время даже растерялась:

— Если я вообще выйду когда-нибудь замуж, так только за инвалида.

Это намерение созрело у Алисы, когда ей было семнадцать лет. В то время из Риги прогнали немцев, и домишко Курситисов на городской окраине был забит ранеными и умирающими, Алиса впервые так близко столкнулась с жестокой, непостижимой смертью. Угасающие взгляды, предсмертные крики и стоны так глубоко запали Алисе в душу, что с этого момента она вообразила себе брак как неизменную заботу о муже, как самопожертвование ради него. Тогда-то они с подругой Ильзой и поклялись, что пойдут замуж только за инвалида. Ильза умерла, так и не выполнив благородной клятвы. Стоило Алисе подумать о печальной судьбе Ильзы, как она вспоминала про свое решение и ее охватывало светлое настроение. Переживания, связанные с уходом из «Лиекужей», тоже смутно оживили это воображение. Стоило Эльвире заговорить о чувствах Петериса, забытая клятва опять ожила в памяти с новой силой, Алисе вдруг стало абсолютно ясно, что она ее выполнит.

Напрасно Эльвира пыталась убедить Алису, как невыгодно и глупо быть женой калеки, что это всего лишь пустая фантазия. Алиса оставалась непреклонной.

— Я тебе не верю. Ты мне голову не морочь!

— Милая Эльвира, сердись не сердись, а я так решила.

Между подругами впервые возникла размолвка.

В воскресенье утром, увидев Петериса в новом шикарном костюме, при шляпе и трости, Лизета оторопела:

— О боже! Господин, вылитый господин!

Когда Петерис сказал, во сколько обошелся его наряд, Лизета сердито сплюнула:

— Сумасшедший!

У Петериса под крахмальным воротничком надулись жилы, и он хрипло буркнул:

— Много ты понимаешь!

— Ах, я не понимаю! Поживи с мое, тогда говори! — вспыхнула мать.

В другой раз Петерис стал бы спорить, а теперь только сердито захлопнул за собой дверь и направился к Эльвире.

Эльвира оглядела Петериса с ног до головы.

— Скажу тебе, совсем неплохо. Только штаны длинноваты. Брючины набегают, упираются в туфли. Да и туфли не надо было коричневые покупать.

— Он меня уговорил.

— А ты сказал, что это у тебя жениховский наряд?

— Этого я не сказал.

— Ну вот! Черные надо было.

— Черные!

Но сегодня Петерис вовсе не был настроен спорить и только махнул рукой.

— Снимай штаны!

— Что делать будешь? Укоротишь??

— На это есть портной. Нет, ты посмотри, не штаны, а гармошки! Разве можно в таком виде невесте показываться?

Эльвира ушла на кухню гладить. Петерис, оставшись в одних кальсонах и льняной рубахе, сшитой матерью, уселся на Эльвирину кровать. Было холодно, потому что комнату еще не топили, а толстые стены пропитались сыростью. Петериса смущало странное чувство, подобно тому, какое испытываешь, когда пробуждаешься после яркого, волнующего сна и трудно понять, что на самом деле реально: происходившее вокруг тебя вчера, позавчера и всю предыдущую жизнь или приснившееся? Где-то глубоко копошился смутный страх: не опозориться бы. Постепенно в душу закрадывались сомнения, не поступает ли он глупо. Вспомнил, как ухмыльнулся сегодня утром младший батрак Эдгар, когда он, Петерис, надел новый костюм, взял трость и шляпу; как хозяин подмигнул Юрису, как взглянула Алма — словно он только что вывозил удобрения и в таком виде явился в церковь. И по дороге кое-кто поглядывал на него подозрительно. Пускай глазеют, пускай дивятся и завидуют, решил он тогда, взмахнул тростью и вскинул выше голову. Теперь же его затея казалась ему причудой. Куда охотнее Петерис оказался бы сейчас на своей кровати в «Лиекужах» и погрузился в сладкий воскресный сон. Вошла Эльвира с отглаженной сорочкой и костюмом.

— Надевай!

— Да нужно ли это вообще? — усомнился Петерис.

— Голышом по имению побежишь?

— Нужно ли идти к этой Алисе?

— Вот этого-то я и не знаю.

— Ты говорила с ней? Что она сказала?

— Сказала, что не пойдет за тебя. Будет ждать инвалида, одноногого.

Петерис толком не понял, и Эльвире пришлось подробно передать свой разговор с Алисой.

— Не вешай носа! Еще ничего не потеряно. Детские разговоры это. Мужчина может женщине и не нравиться, но если он настойчив, то все равно своего добьется.

Одевшись, Петерис почувствовал себя лучше. Эльвира еще помогла управиться с галстуком.

— Так узел затянул, будто… вешаться собрался.

— А может, ничего другого и не останется.

У Петериса повлажнели глаза.

— Не болтай глупостей! Мужчина не должен падать духом. Это самое главное.

Эльвира посоветовала брату, как вести себя, что говорить и что не говорить.

— Не сиди, словно воды в рот набрал! Надо вести себя побойчее!

— Ну…

— Придешь прямо к обеду.

— Не лучше ли, чтоб они сперва поели, а уж потом?..

Петерис боялся, что не сумеет вести себя за столом.

— Голодным останешься?

— Может быть, под вечер сходить?

— Под вечер за чесалкой ходят. Ну, ступай же!

Петерис колебался.

— Раньше ты не хотела, чтоб я…

— То было раньше.

— Говорила, что не пара ей.

— А теперь думаю, что ты ей пара.

Чем ближе садовников дом, тем труднее Петерису идти. В новом костюме, в котором он утром из «Лиекужей» несся как на крыльях, Петерис теперь чувствовал себя стреноженным. На крыльце Петерис остановился, снял шляпу, отер рукавом пот и уже тогда вспомнил, что для этого существует носовой платок. Двери были приоткрыты. Петерис распахнул их и очутился в сенях. С минуту постоял, тщетно пытаясь расслышать что-нибудь, затем постучал.

— Пожалуйста!

Это был не Алисин голос.

Петерис нажал на дверную ручку. У плиты стояла Алисина мать и сыпала в котел перец. Вкусно пахло мясным супом.

— Добрый день, — поздоровался Петерис.

Эльвира наказала руку будущей теще не совать, а обождать, пока дама не подаст руку первой. Но дама лишь кивнула в ответ и осталась стоять у плиты с ложкой в руке.

— Алиса дома?

— Алиса! Тебя тут некий господин спрашивает.

У господина чуть не подкосились ноги. Из комнаты вышла Алиса, но не приблизилась, остановилась поодаль.

— Ну, так добрый день!

Петерис не знал, можно или нельзя подойти к Алисе.

— Добрый день, — пробормотала Алиса и подняла глаза.

— Проведать пришел. Ну, как вы теперь?

— Спасибо. Хорошо.

Самая большая беда была со шляпой и тростью — Петерис не знал, куда их девать. Казалось, портниха потешается над ним и нарочно ждет, как он выйдет из положения.

— Не заставляй же гостя шляпу в руке держать! И палку прими.

Алиса повесила пальто и трость.

— Проводи гостя в комнату! — снова скомандовала мать.

В комнате за столом сидел сам садовник и читал газету. Низкорослый, бородатый человек, неожиданно потревоженный, испуганно поднялся со стула. О том, как здороваться с мужчиной, Эльвира ничего не говорила, и Петерис подал руку первым. Ладонь хозяина дома показалась ему вялой, словно тот изо дня в день не держал ни лопаты, ни кривого ножа садовника. Только ногти толстые, твердые, точно костяные. Усадив Петериса на стул, Алиса снова убежала. Сквозь прикрытую дверь слышно было, как обе женщины шепотом о чем-то спорят.

Прошла минута, две, Петерис начал первым:

— Что же в газете пишут?

— Как сказать…

Петерис почувствовал, что собеседник человек не гордый, а скорее застенчивый. Это его ободрило:

— Кажись, на той неделе напечатали, будто у англичан уже снег выпал.

— В Лондоне… Да…

Оба с минуту помолчали, затем Петерис продолжал:

— Вот писали, в Германии один человек пятьсот восемьдесят четыре фунта весил. Без малого пятнадцать пудов. У таких тяжелых, должно быть, жиру много. А силы никакой! Вот тут в имении Диджус жил один, и ростом небольшой, с меня, а какая в нем сила была! В молодости двадцать пудов на спину взваливал. На ногах справные ботинки были, так разлезлись, как бумажные.

Но собеседнику были одинаково безразличны и тяжелые, и сильные люди. Облизнув заросшие бородой губы, он встал и, пробормотав что-то невнятное, вышел.

Оставшись один, Петерис осмотрел комнату. На кроватях вышитые простыни, по две подушки, на окне — связанные крючком занавески, лампа под абажуром с шелковой бахромой, комод украшен резьбой, вроде из кленового дерева, со множеством полок да маленьких выдвижных ящичков. За шлифованным стеклом стоят книги. На корешках напечатано золотыми буквами и по-немецки, и по-русски.

Наконец явилась Алиса с тарелкой яблок.

— Угощайтесь, пожалуйста!

Из лиекужских парней Алиса одному Петерису не говорила «ты».

— Что за сорт? — поинтересовался Петерис, надкусив яблоко.

— Спрошу у отца.

— Да чего там спрашивать!

Петерис съел сладкое, сочное яблоко, а черенок зажал в ладони — в такой опрятной комнате на пол ведь не кинешь.

— Принесу блюдце.

— Зачем грязнить тарелочку. Ведь я больше есть не буду.

Алиса все-таки выбежала за посудой.

Но поскольку есть все же легче, чем говорить, Петерис уписывал яблоко за яблоком, во рту не сохнет, по крайней мере.

— Кто вместо меня теперь коров доит?

— Девчата управляются. Работать в поле двух женщин наняли. Картошку копать надо было, молотить, теперь свеклу копать. Люди нужны.

— Хозяин не сердится на меня?

— Ничего не говорил.

Петерис оживился. Рассказал, сколько всякой работы переделали в «Лиекужах» и что худо нынче уродилась картошка.

— Еще в прошлую осень говорил хозяину: нечего в глину сажать, не вырастет. Так не послушал!

Петерис также знал, сколько хлеба и свиней продаст Лиекуж.

— Я на месте хозяина со свеклой вообще не связывался бы. Нанимай женщин, плати им деньгами, чтоб убрали, вози еще в такую даль на станцию! Не окупишь расходов. Я бы каждый год водил жеребца на случку — и никаких хлопот. Молодая, хорошая лошадь двадцать пять тысяч стоит!

Однако сахарная свекла, кобылы, случка Алису мало интересовали, и она спросила:

— Рояль хозяин купил?

— Купил.

— А кто-нибудь играет?

Петерис махнул рукой, затем, помолчав, вдруг сказал:

— Будь у меня много денег, я бы тоже рояль купил. Земля, дом, ну, машины там — это другое дело.

Только теперь Петерис спохватился, что Эльвира наказала о деньгах не вспоминать и о хозяйственных делах много не болтать. К счастью, последние слова Алиса, видно, пропустила мимо ушей; глядя в окно, сказала:

— Первая синичка под окном в эту осень! Так рано!

Съеденные яблоки дали о себе знать, Петерису понадобилось выйти. Когда он возвращался из будки с вырезанным на двери сердечком, на крыльце, накинув на плечи жакет, его ждала Алиса.

— Может быть, вам сад показать?

— Чего в чужом саду смотреть?

— Тогда, может, просто пройдемся немного? Принесу пальто и…

Тыча время от времени тростью в землю, Петерис медленно двигался к воротам. Когда-то, еще мальчишкой, он видел, как прохаживался барон. Правда, барыня держала его под руку, а не то что Алиса, идущая на расстоянии двух шагов.

Эльвира сказала, что о женитьбе пока лучше не говорить, но о чувствах упомянуть не мешает, только Петерис не знал, как это сделать. Он только понял, что Курситисы хотят поскорее выпроводить его, даже поесть не предложили, но ему неизвестно было, что думает Алиса. Если он сразу не спросит ее, то другой такой возможности может уже не быть. Больше всего на свете Петерису сейчас была нужна ясность.

Они уже вышли за ворота, и Алиса остановилась; Петерис набрался храбрости и начал:

— Эльвира, должно быть, уже говорила. Если б вам… Если б вы согласились… Я совсем серьезно! Я должен знать, приходить мне еще или нет.

Алиса опустила глаза:

— Простите, но… то, о чем вы говорите, невозможно.

— Ведь я… — у Петериса слова застряли в горле.

— Мне кажется, мы друг другу не подходим.

— Ну, так… мне еще приходить?

— Запретить я вам не могу, но это будет напрасно.

— Ну, так… так до свидания.

— Прощайте.

Держа трость, как черенок лопаты, втянув голову в плечи, Петерис шел по тропинке к большаку.

Алисе было нелегко. Отказав Петерису, она терзалась неприятными мыслями и чувствами. Она никого не хотела обидеть — и обидела. По натуре отзывчивая, не отозвалась. Мучительнее всего было сознание, что теперь Эльвира сердится на нее.

Алиса всегда жаждала общения, быть с кем-нибудь рядом, светить кому-то. Эльвира вошла в жизнь Алисы в тяжелое для нее время, когда в душе что-то грозило оборваться, зачахнуть. Эльвира оживила ее. Рядом с ней Алиса чувствовала себя надежнее, увереннее. В Эльвире что-то очень ее привлекало. Алиса не знала, что именно: решительные, смелые суждения старшей — на целых три года — подруги, ее страстность или еще что. Алисе хотелось во всем подражать и повиноваться Эльвире. Но вот она уже пошла против ее воли. И это все сильнее тревожило и пугало Алису.

— Мама, я схожу к Эльвире, — сказала наконец она, ведь ее, еще маленькую, учили, что в размолвке тот, кто умнее, всегда уступает и первым просит прощения.

— Лучше не надо, детка.

— Я так не могу…

— Эльвира не первая и не последняя твоя подруга.

— Мамочка, я схожу…

— Мне твоя Эльвира не нравится. Не знаю, чему ты можешь научиться у нее.

Алиса молчала.

— Вспомни, как отплатила тебе за дружбу Ольга? И что делает теперь Эльвира, как не сводит тебя со своим братом? А этот человек хочет на тебе жениться только ради денег.

Познакомившись с Эльвирой, Алиса, счастливая, сообщила матери о новой подруге, которая, как и Курситисы, хочет вырваться из Граков, только она бедна и завидует Алисе, которой предстоит получить наследство.

— Нет, не ради денег! — убеждала Алиса мать.

— Только ради них.

— Нет, я знаю, это не так!

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

— Ты больше в их сторону и смотреть не смей!

— Он уже не придет. Я ведь ему ясно сказала. Но как мне жить, если Эльвира…

Отговорить дочку Эрнестина не могла, а удержать силой не пыталась.

Алиса оделась и ушла к подруге.

Эльвира приняла Алису холодно.

— Ну? Что скажешь?

— Ты, наверно, сердишься на меня? — кротко заговорила Алиса, прямо в пальто сев на край стула.

Выражение гордого безразличия с Эльвириного лица не исчезло.

— Эльвира, милая…

— Нечего попусту языком молоть!

Алиса, сделав над собой усилие, воскликнула:

— Не могу же я выйти замуж за человека, который мне не… Без любви! Ведь ты сама говорила!

— Как я говорила?

— Что пойдешь замуж, только если будет настоящая любовь.

— А ты уверена, что любовь Петериса не настоящая?

— А я? Я сама? Ведь обо мне…

— Ты только о себе думаешь. Себялюбивая ты. Сердца у тебя нет, вот что я скажу тебе!

Эльвира вдруг достала потрепанную папку, в которой собирала газетные вырезки о самоубийцах. Ей нравились мрачные описания, она читала их, как увлекательный роман.

— На, читай! Потом поговорим.

Газетная вырезка была совсем свежей и лежала на самом верху.

Алиса замялась.

— Читай!

Алиса нехотя пробежала глазами газетные строки.

«Под Плявинями в Даугаве обнаружен труп молодого мужчины. Самое ужасное, что ноги, грудь и шея утопленника оказались опутанными коровьими цепями, которые и увлекли несчастного в пучину. Как выяснилось, это двадцатидевятилетний Екаб Аузинь, который 24 сентября этого года ушел из дому и исчез. Свой роковой шаг Аузинь совершил из-за несчастной любви; известно, что за день до исчезновения он говорил друзьям о своих отвергнутых чувствах к М. К.: «Живым она меня больше не увидит». Несчастный был тихим, покладистым человеком».

— Ну? Что скажешь?

Алиса не знала, что сказать.

— Понимаешь, что ты можешь натворить? Хочешь, чтобы-на твоей совести была человеческая жизнь? Посмотрела бы, на кого он похож. У меня сердце изболелось. Сказал, все равно ему ничего другого не останется, как повеситься… Может, уж качается на каком-нибудь суку или лежит на дне мельничного озера…

У Эльвиры прервался голос, на глазах блеснули слезы.

— А теперь ступай домой и все обдумай! Сейчас мне трудно говорить с тобой.

— Эльвира, я…

— Уже поздно, барыне не нравится, что ко мне так часто ходят.

— Прости! До свидания… — пробормотала Алиса.

Эльвира не ответила.

Вернувшись домой, Алиса рассказала все матери.

Эрнестина погладила дочь по голове и сказала:

— Ложь это. Сказки. Этот человек ни вешаться, ни топиться не пойдет.

— Ты уверена?

— Можешь мне поверить, детка. А если мужчина и готов повеситься из-за женщины, так пусть вешается. Это ненормальный человек. С таким все равно никогда счастлива не будешь. А Эльвиры этой ты остерегайся!

— Она искренно плакала.

— Комедию она играла, вот что.

В тот вечер Алиса долго не могла уснуть. Ей было страшно не столько оттого, что может принести кому-то много зла, сколько из-за потерянной дружбы.

Октябрь в этом году выдался необычный. В первое воскресенье налетела небывало сильная буря, в саду полковника Винтера попадали зимние сорта яблок. Всю ночь Курситисы опасались, как бы ветер не повалил на их домик канадский тополь. Буря пронеслась по лесам, сломала и вырвала с корнями деревья, пригнала обратно в реки воду из моря, выбросила на берег лодки и плоты, залила подвалы и даже помешала выборам в сейм: газеты жаловались, что из-за непогоды многие люди не пошли голосовать. За бурей последовал холод, а в середине октября выпал глубокий снег. Ученые объясняли причуды природы солнечными пятнами, а проповедники утверждали, что это верная примета близкого страшного суда и светопреставления. Умы людей обратились к необыденному и неизъяснимому.

Может быть, поэтому в то воскресенье в гракской церкви богомольцев было больше, чем обычно, и пастор Брамберг мог остаться вполне довольным и своей проповедью, и усердным пением прихожан.

Когда Алиса возвращалась из церкви, ей казалось, что она вернула себе душевный покой, хотелось быть ласковой и доброй ко всему свету. Они с матерью шли неторопливо, не переставая дивиться необычно раннему снегу, сочувствуя тем, кто не успел убрать морковку и капусту. Около волостного правления Алиса замедлила шаг: оттуда донеслась песня.

— Ну и любят же они распевать! — удивилась Эрнестина, имея в виду дочек посыльного Вердыня.

— Мама, я ненадолго поднимусь к ним! — возбужденно воскликнула Алиса.

— Только не задерживайся!

— Я скоро.

Алиса сама не понимала своего неожиданного желания повидать бывших подружек. Окажись там и Ольга, Алиса не испытала бы ни малейшей горечи. Взбежав по лестнице, с волнением постучала.

Никто не отозвался, не услыхали, наверно. Алиса постучала сильнее и уловила голос Юриса. Она застыла в нерешительности, не зная, чего ей больше хочется: увидеть Юриса или убежать, но распахнулась дверь. Вердыня распростерла руки:

— Алиса, миленькая!

— Нет, я… — запнулась Алиса.

Вердыня потащила Алису в комнату.

— Ольга! К тебе гостья!

Первым Алиса увидела Юриса, рядом с ним — Ольгу, затем бутылки, рюмки, миску с пирогами, кулек конфет. Вердынь, откинувшись на спинку стула, держал на коленях гармонь. Ольгины младшие сестры расселись на кровати. Все смотрели на Алису.

— Простите, я не знала.

Алиса повернулась, чтобы уйти.

— Не пускайте ее! — воскликнула Вердыня.

Взяв бутылку и рюмку, она встала перед Алисой.

— Ты, наверно, и не знаешь, что мы Ольгу отдаем. Замуж выходит. За здоровье и счастливую жизнь молодых! Ну, пей же!

Алиса выпила, не глядя на помолвленных. Поперхнулась и закашляла.

— Позавидовала, наверно, — засмеялась будущая теща.

— Пускай снимает пальто и садится за стол! — настаивал Вердынь.

— Нет, нет! Пожалуйста, не надо! Я пойду.

Вырвавшись из рук Вердыни, Алиса выбежала вон. Но домой не пошла. Ошеломленная, побрела к мельничной плотине. Лениво, словно масляные, колыхались мелкие волны. И Алиса невольно представила себе под ними, на дне пучины, утопленника. Содрогнувшись от неприятной мысли, она перешла мост и долго смотрела, как, прорываясь под слегка приподнятый затвор, бойкий водный поток мчится через плотину, падает на камни и взбивается пеной. В его торопливом беге было что-то опьяняющее и захватывающее.

— Мое почтение!

Алиса обернулась. Перед ней стояла Эльвира.

— Я сегодня тоже была в церкви. Ты так загордилась, что в мою сторону и не взглянула.

Алиса, кроме как на пастора и в молитвенник, не смотрела, просто не замечала остальных прихожан.

— Ты все еще обижаешься?

— Нет, я так.

Алиса не могла договорить. Дружелюбие Эльвиры ее смутило больше, чем внезапное появление подруги на плотине.

Эльвира нащупала Алисину руку в перчатке и слегка пожала:

— Все будет хорошо.

Затем Эльвира снова коснулась руки Алисы и стала рассказывать, что на прошлой неделе поругалась с хозяйкой и чуть было не ушла от Циммеров. Удержало лишь то, что ей просто некуда деваться. Затем перешла на последние волостные сплетни, услышанные в церкви.

— Холодно тут стоять. Может, посидим немного у меня?

— Нет. Мама ждет. Может быть, вечером.

— Вечером я иду на танцы. Не хочешь пойти со мной?

— Нет.

Условились, что Алиса придет к Эльвире завтра или послезавтра.

Прощаясь, Алиса спросила:

— А как Петерис?

Эльвирино лицо мгновенно посерьезнело.

— Плохо. Совсем плохо. Приходил. Все молчит, сидит такой странный. Прямо страшно за него, как бы рук на себя не наложил.

В голосе Эльвиры слышались тревога и сочувствие.

Алиса больше расспрашивать не решалась.

Ни в понедельник, ни во вторник она к Эльвире не пошла. У нее начались сильные головные боли и жар. Температура, правда, была не очень высокой, и врача не позвали.

— Все из-за этой бури, — рассуждала Эрнестина.

Алиса пребывала в состоянии полуяви-полусна, глаза лихорадочно блестели. На третий день полегчало, и в пятницу вечером она отправилась к Эльвире.

Немного поговорив с подругой, Алиса сказала:

— Можешь передать Петерису, что я пойду за него.

Алиса решила пожертвовать жизнью ради человека, который ее любит.

Вначале Эрнестина к решению Алисы отнеслась спокойно: объяснила его болезнью, легкой возбудимостью. И потому сохраняла спокойствие, терпимость, надеясь, что решение это само по себе растает и исчезнет; сейчас переубеждать Алису бесполезно, только раздражать дочь и вызывать у нее слезы.

Но всю тяжесть происходящего Эрнестина почувствовала в воскресенье, когда пришел Петерис.

Эрнестина опять хлопотала у плиты. Новое тонкое летнее пальтишко смотрелось нелепо, казалось узковатым, к тому же бутылка оттопыривала внутренний карман.

— Не холодно? — спросила Алиса, принимая шляпу.

Трости на этот раз не было.

— Я не мерзляк.

Румяное лицо и плечистая фигура в самом деле говорили о завидном здоровье.

Освободившись от верхней одежды, Петерис подошел поздороваться с Эрнестиной.

— Ну так здравствуйте! — по-дружески сказал он и протянул широкую ладонь, отбросив сестрины наставления.

— У меня рука грязная, — замялась Эрнестина.

— Это ничего.

Петерис схватил ладонь Эрнестины и звонко чмокнул. Эрнестина растерялась, покраснела. Неловко почувствовал себя и Петерис. Но когда-то мать учила, что в знак глубокого почтения целуют руку, и недавно Лизета повторила, что, сватая дочь, полагается поцеловать руку матери. Густав как будущий тесть сразу тактично оставил Алису и Петериса одних. Поговорили немного о погоде, потом Петерис сказал, что он прямо от Эльвиры:

— Ну так вот… Эльвира уже говорила, что…

Петерис замолчал, Алиса тоже не могла проронить ни слова.

— Так вы согласны? — набрался наконец смелости Петерис.

— Да, — тихо ответила Алиса.

— Так вот мне… у них тоже спросить?

Алиса поняла, что «у них» — это у отца и матери.

— Наверно, надо.

Когда Эрнестина внесла в комнату супную миску, Петерис вышел на кухню, достал из пальто бутылку и, смущенно улыбаясь, поставил на середину стола.

— А вот моя доля!

Эрнестина подала рюмки, Густав откупорил бутылку.

— Я в Риге на пробочной фабрике работал, — сказал Густав, пытаясь сострить, но никто даже не улыбнулся.

— Ну вот… Я хотел бы просить руки вашей Алисы, — с трудом пересилил себя Петерис и тут же выпил свою рюмку до дна.

Эрнестина, пригубив, смотрела на скатерть, Алиса тоже, Густав краем ладони отирал бороду.

— Ну! — наконец Эрнестина одобрительно взглянула на Густава.

Но Густав молчал.

— Не будет ли для Алисы такая жизнь слишком трудной?

— Мамочка, об этом мы уже говорили! Не будет мне трудно!

Молчание Густава и Эрнестины было истолковано как знак согласия. После этого уже никто почти ничего не говорил; пообедали быстро, словно куда-то спешили, и Эрнестина сразу унесла посуду. В комнате остались только Петерис с Алисой, но у них разговор не ладился; посидев с полчаса, Петерис собрался уходить. Алиса пошла проводить его до крыльца. В полутемных сенях Петерис вдруг обнял невесту и поцеловал в щеку. Алиса растерялась, не нашлась что сказать, так и ушла молча.

В следующее воскресенье Петерис явился в старой солдатской шинели, более привычной, да и более теплой, чем новое летнее пальто. Снова целовал в сенях Алису, но, только жених ушел, она расплакалась.

— Успокойся, детка, мы ему откажем, и все опять будет хорошо.

— Не надо, ради бога! Я ведь обещала…

— Ты ведь мучаешься.

— Не мучаюсь я. Совсем не мучаюсь.

Вечера в доме садовника стали слишком длинными, и Алиса все чаще убегала к Эльвире. Если той надо было делать работу по дому, Алиса помогала. Госпожа Циммер, конечно, ничего не имела против того, что к служанке ходит подруга, которая моет посуду или убирает аптеку лучше и тщательней самой служанки.

Иногда Эльвира, будто чтобы подышать свежим воздухом, вечером провожала Алису домой. Однажды она спросила:

— А моряк этот пишет тебе?

Густав как раз вчера принес с почты письмо — судя по штемпелю, из Ливерпуля.

— Почему же ты ничего не сказала мне о письме? — насторожилась Эльвира.

— Не пришло в голову.

— А покажешь?

— Конечно.

Эльвира зашла с Алисой в комнату и прочитала письмо:

«Дорогая Алиса! Ваше письмо получил. Я счастлив…»

Следовало описание того, как судно покинуло Средиземное море, как боролось со штормом в Бискайском заливе. В конце сообщалось, что теперь «Иогита» направляется в Бразилию, и был указан адрес в Рио-де-Жанейро.

— Ты ему ответишь?

— Не знаю. Наверно, не стоит.

— Так оставлять нельзя! Человек будет надеяться, а ты тем временем станешь замужней женщиной. Приедет и еще скандал устроит.

— Что же мне написать…

— Я напишу за тебя! И карточка его тебе ни к чему!

Алиса отдала будущей родственнице фотографию Жаниса Квиеситиса.

Когда Петерис навестил невесту в третий раз, он был уже не в шляпе, а в меховой ушанке, которую носил на работе.

— Да чего там, на дороге, себя показывать-то! В шляпе голова мерзнет, — объяснил он, хотя его никто ни о чем не спрашивал.

Обед был готов, но Эрнестина не спешила подавать на стол; присутствие Алисиного жениха никакой радости ей не доставляло. Она тихо, на цыпочках, подошла к двери и послушала, о чем молодые беседуют.

— Когда у нас хутор будет, тебе работать не придется. Сможешь сидеть да посматривать, — искренне говорил Петерис.

— Но поначалу, без хутора, нам придется нелегко, — тихо возразила Алиса.

— Вот получить бы это наследство…

Раздался вздох, затем наступила тишина. Проскрипел стул.

Эрнестина, затаив дыхание, отступила от двери.

Когда Петерис собрался домой и уже поцеловал в сенях Алису, Эрнестина быстро надела пальто и повязала платок.

— Куда ты, мама?

— Сбегаю к госпоже Винтер.

Эрнестина догадалась, что Петерис опять пойдет к Эльвире советоваться, и не ошиблась. Она хотела поговорить с Петерисом по дороге, но передумала, решив, что будет лучше, если разговор состоится в присутствии Эльвиры.

Поскольку уже стемнело и Петерис не оглядывался, Эрнестина незамеченной добралась до аптеки, и не успел он снять шинель, как в комнату вошла его будущая теща.

— Я хочу серьезно поговорить. С вами обоими. Я знаю, что вы, барышня, сумели повлиять не только на Алису, но, может быть, в какой-то мере, и на своего брата, — начала Эрнестина.

Эльвира, чуть прищурясь, смотрела на непрошеную гостью проницательными глазами, давая возможность высказаться.

— Вы знаете, почему Алиса ушла из «Лиекужей»?

Эльвира, немного подумав, ответила:

— Знаю.

— Она не способна к тяжелому крестьянскому труду.

— Она ушла не поэтому.

— Почему же?

— Вы не знаете?

Эльвира иронически улыбнулась.

Эрнестина поняла, что продолжать в таком духе бессмысленно, — не для того она сюда пришла, чтобы затевать какую-то игру, поэтому обратилась прямо к Петерису:

— Я знаю, что вы, господин Виксна, надеетесь на деньги, которых у Алисы нет — и, пока мы с мужем живы, их у нее не будет. Могу поклясться.

— Какие деньги! Не нужны мне никакие деньги!

— Я сегодня слышала, как вы говорили о деньгах!

— Это я только так. Если бы они все-таки появились.

— А если их не будет?

Петерис не ответил.

— На какие средства вы собираетесь содержать Алису? Вы ведь обещали, что работать ей не придется, что она сможет сидеть во дворе да посматривать, как другие работают.

Петерис, глубоко обиженный, смотрел в сторону на пожелтевший портрет Лии Мары.

Эрнестина снова обратилась к Эльвире:

— Я пришла не ссориться с вами и не попрекать вас. Я только хочу попросить: оставьте Алису в покое! И не убеждайте ее в том, во что не верите сами.

— В чем, например, я ее убеждаю?

— В том, что ваш брат утопится или повесится, если Алиса не пойдет за него.

— К сожалению, это его собственные слова.

Обе женщины враз посмотрели на Петериса, ожидая, что он скажет.

— Чего не наговоришь иной раз, — сконфуженно пробормотал Петерис.

— Насколько я вас знаю, вы слишком серьезный человек, чтобы из-за девушки, которая вас не любит, покончить с собой. И я ничуть не сомневаюсь, что вы найдете себе более подходящую жену, чем Алиса.

— Если бы Алиса не любила моего брата, так зачем же она приходила ко мне сказать, что согласна? — не отступала Эльвира.

— Потому что вы запугали ее.

— Чем это я ее запугала?

— Вам это лучше знать. Еще раз прошу вас, как может только просить мать. Не губите Алису! Оставьте ее в покое!

— Ну, коли нет, так… Чего уж… — Петерис никак не мог справиться с хрипотой.

— Я верю, господин Виксна, что вы, добрый, честный человек, поймете меня и жизни лишать себя из-за Алисы не станете.

— Да чего уж там!

— И, пожалуйста, больше не ходите к нам!

— Могу и не ходить. Раз уж такое дело… Тогда и не стоит.

— И вы тоже, барышня, не смущайте Алису!

— Никогда я этого не делала!

Наступило неловкое молчание. Все было сказано. Эрнестина ушла. От волнения у нее кружилась голова.

Дома она призналась Алисе, где была, и подробно передала весь разговор.

— Что ты наделала, мама!

— Успокойся, детка, все будет хорошо. Он больше не придет.

— Ты думаешь?

Алиса посмотрела на мать с недоверием и с едва заметной надеждой.

— В будущем году мы уедем отсюда, — заговорила Эрнестина. — Среди других людей ты быстро все это забудешь. Переберемся в город, подыщешь себе подходящую работу, научишься ремеслу…

— Если бы мы вернулись в Ригу, я хотела бы поступить в цветочный магазин. Продавщицей.

Во время разговора с матерью Алиса все больше смелела и ободрялась. Теперь и Густав начал склоняться в их сторону. В опустошении, причиненном бурей, сорвавшей яблоки и обломавшей полные плодов ветви, полковник Винтер и его матушка винили Густава, и он имел с ними неприятный разговор.

— Весною непременно надо перебираться на другое место! — воскликнул Густав.

Курситисы говорили долго, пока наконец Алиса не обняла Эрнестину и не сказала:

— Спасибо, мама. Мне так хорошо теперь!

От зеленого абажура лился спокойный, теплый свет, пахло свежезаваренным чаем, тихо тикали на стене часы. В домике садовника воцарились, как прежде, покой и согласие.

Вдруг со двора, из темноты, донесся странный звук, не то повизгиванье, не то стоны. Густав подошел к окну и тихо сказал:

— Там кто-то стоит.

— Это он, — прошептала Алиса. Она встала и медленно, с высоко поднятой головой направилась к двери.

— Куда ты? Алиса! Не ходи!

Алиса не слышала мать. Отперла дверь и вышла во двор, в темноту.

Под окном стоял Петерис и плакал.

В эту минуту Эрнестина поняла, что лишилась дочери, навсегда.

Подошло рождество. В домишке садовника готовились к свадьбе, варили студень, тушили капусту, пекли хлеб и пряники. Густав притащил из леса елку, закрепил в крестовине и оставил на дворе под окном.

— Елку сегодня зажигать не будем? — спросила Алиса.

— Некогда. Завтра вечером…

Эрнестина осеклась на полуслове, что с ней случалось весьма редко.

— Так я схожу в церковь.

Эрнестина взглянула на Алису, смахнула углом фартука пот со лба и сказала:

— Иди, детка. Мы и без тебя управимся.

Алиса оделась и поспешила в церковь. Она знала, как много дома дел, но не представляла этот вечер без елки. Сколько Алиса помнила себя, в сочельник в комнате неизменно благоухала елка, трепетно горели свечи, робкими, неумелыми голосами отец с матерью тянули рождественские песни. В этот вечер она обычно пребывала в ожидании чего-то большого, торжественного, ей казалось, вот-вот свершится чудо и настанет пора бесконечного счастья. Алиса чувствовала, что нельзя упустить этот чудесный миг, чтобы не стряслось нечто непоправимое, тем более что в последнее время она все чаще томилась мрачными предчувствиями несчастья.

Народу в церкви было немного. Большинство придет на богослужение завтра, в первый день праздника, а сегодня вечером люди сидели возле зажженной елки в кругу семьи; да и не привыкли селяне вечером ездить в церковь. Явились лишь самые богобоязненные, чудаки да одинокие.

На большой елке посреди храма горело, наверное, более ста свечей, наполнявших церковь теплым светом, и огоньки их отражались в темных окнах, точно маленькие звездочки. В пустой церкви орган гудел тише, но звуки раздавались гулкие, густые. И пастор был новый, никому не знакомый; сам Брамберг сегодня вел службу в Мулдском имении. Не сильным юношеским голосом пастор провозгласил радостную весть:

— «И родила сына своего первенца, и спеленала его, и положила его в ясли, потому что не было им места в гостинице. В той стране были на поле пастухи…»

Произносимые нараспев слова летели над головами прихожан и, отражаясь от сводов и сверкающих оконных стекол, вторились эхом.

Затем пастор поднял глаза, обвел взглядом прихожан, словно хотел рассмотреть каждого из них в отдельности.

— Тиха рождественская ночь! Ночь света, ночь чуда. Откроем в эту ночь потайные, самые сокровенные уголки своего сердца, и да наполнятся они светом!

Молодой пастор смотрел прямо на Алису. Она вздрогнула. А когда он начал читать первое послание апостола Иоанна, поняла, что именно за этими словами она пришла сегодня сюда:

— Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от бога… Возлюбленные! если так возлюбил нас бог, то и мы должны любить друг друга.

Бог есть любовь. Эти слова Алиса слышала уже давно, но сегодня она  ч у в с т в о в а л а  их. Сегодня они были для нее  ж и в ы е.

Когда Алиса вернулась домой, елка все еще стояла на дворе под окном. Алиса подошла к ней, хотела погладить, но хвоя колола ладонь. Алиса крепче сжала ствол и, не обращая внимания на легкую боль, унесла елку в комнату.

— Не слишком ли рано внесла?

— Я наряжу ее. Завтра, может, некогда будет.

Алиса развешивала золотую мишуру, укрепляла свечечки, привязывала к ветвям яблоки.

— Красиво было в церкви?

— Очень, — ответила Алиса.

Какое-то время Эрнестина молча смотрела, как дочь возится с елкой, затем, подойдя совсем близко к ней, сказала:

— Детка! Еще не поздно. Откажи! Отец сходит к пастору, скажет, что ты передумала. Ты понимаешь ли, что делаешь? Ты ведь не любишь его.

— Нет, мать. Я люблю его.

Алиса впервые назвала Эрнестину не мамой, а матерью. Та, слегка вздрогнув, спросила:

— С каких это пор?

— Сегодня в церкви я поняла, что люблю его.

Эрнестина заплакала. Алиса гладила ее по голове, но слезы матери, как ни странно, не огорчали ее, лишь будили в душе легкую, светлую грусть.

Алиса стояла перед алтарем, высоко держа голову, с просветленным лицом. Петерис слегка сутулился и был растерян.

Их благословили, и молодожены, посверкивая кольцами, под звуки органа мелкими, неуверенными шагами вышли из церкви навстречу новой жизни.

Все расселись в трех санях и небольшое расстояние до дома садовника, как и полагается свадебному поезду, промчались резвой рысью. Одну лошадь одолжил Лиекуж, другую Густав выпросил у госпожи Винтер, а третья принадлежала посаженому отцу. Гостей было немного. Из родственников невесты — тетя Нелда с Эмилем и Виктором и Рудольф с дочкой Луцией. Из близких жениха только Лизета и Эльвира. Поезжанами Курситисы пригласили чету лавочников Дронисов, единственных неродственников. Всего вместе с молодоженами набралось тринадцать человек.

— Чертова дюжина! — шепнула Лизета Эльвире и усмехнулась. Ни с кем, кроме дочери, Лизета не разговаривала, только наблюдала за всеми и казалась чем-то глубоко обиженной.

Алиса в подвенечном платье, красивая и застенчивая, словно прониклась исключительностью дня. В ее взгляде время от времени мелькала не заметная прежде самостоятельность, решимость.

Эрнестина улыбалась, старалась казаться бодрой, со всеми приветливой, но видно было, что сегодня не самый счастливый день в ее жизни, порою она теряла нить начатого разговора, иной раз слишком торопливо вскакивала из-за стола, чтоб помочь хозяйке. Густав конфузливо усмехался в бороду и смущенно поглаживал ее.

Зато Петерис все смелел и, когда кричали «горько», долго не мешкал. Поцеловав в губы молодую жену, он счастливо улыбался; похоже, он был не прочь повторять это сколько угодно.

Главное веселье шло от Эльвиры, она была осью, вокруг которой все вертелось. Оба юнца, Эмиль и Виктор, и немало повидавший на своем веку Рудольф не спускали с нее глаз. Стол отодвинули к стене. Эмиль поставил привезенный с собой патефон, и начались танцы. Первый вальс, не умея, кое-как протопал новоиспеченный муж с Алисой и потом уж больше не танцевал, а только, улыбаясь, смотрел, как с его женой танцуют по очереди Виктор, Эмиль, Рудольф, а иногда и лавочник Дронис.

Первой ушла домой Лизета, простившись только с сыном и невесткой, затем чета Дронисов. Остальные, даже Эльвира, остались ночевать в доме садовника. Чтобы освободить в небольшой комнате место для свадебного стола и елки, кровати вынесли во двор, но Густав взял у госпожи Винтер солому и загодя свез в дровяной сарай, так что теперь осталось только внести ее в комнату и застлать простынями и одеялами.

Эльвира задула лампу — было достаточно светло от смотревшей в окно луны — и первой стала раздеваться. Отогнав Рудольфа, который страшно хотел ей помочь, она сняла платье и устроилась на самой середине. По одну сторону легли молодые, по другую Эмиль и Виктор, скорее для того, чтобы защитить ее от пьяного Рудольфа. Рядом с Петерисом улегся Густав. Эрнестина осталась на кухне мыть посуду.

Уставшие гости вскоре один за другим захрапели, ко Алисе не спалось. Ей казалось, что не спит и Петерис. Они лежали под одним одеялом, но не соприкасались. Петериса, как и ее, близость эта, видно, смущала. Вдруг у Алисы возникло желание прильнуть к человеку, с которым ей предстояло прожить всю жизнь, к человеку, которого она любит и будет любить всю жизнь.

— Петерис.

В лицо Алисе ударил винный перегар, и тяжелая рука зашарила по ее телу…

Алиса изо всех сил оттолкнула руку Петериса. Он отодвинулся. Затаив дыхание, Алиса ждала, что будет дальше. Но Петерис молчал, и никто, наверно, ничего не заметил. Гости по-прежнему продолжали храпеть; спустя час захрапел и Петерис.

Застывшими глазами Алиса смотрела в окно, где за голыми ветвями, облитыми лунным светом, обещая чудо, трепетала яркая звезда.

Алиса беззвучно заплакала.

БОЛГАРИЯ

Петерис Виксна еще в отрочестве отличался необыкновенной силой. Когда он на ярмарке в цирковом балагане впервые увидел, как борются силачи, ему стало ясно, что со временем он тоже станет борцом, чтобы показывать людям свою силу. Пася хозяйских коров, он целыми днями поднимал тяжеленные камни, потом раздобыл брус, к концам которого приладил ящики с кирпичами, упражнялся и лежа, и сидя, опускал брус на живот и делал «мост». Но, главное, при любой возможности боролся. Клал на обе лопатки более рослых и тяжелых, чем сам, противников. Петерис стал ловким и выносливым. «Этот не из мяса и костей», — плевались побежденные и удивлялись зрители. Железный Петерис, Лурих (в то время был всемирно известный борец Лурих), Новый Диджус — такие прозвища давали Петерису.

Умением бороться Петерис был обязан старому чудаковатому Диджусу, который когда-то слыл первым силачом на всю их округу. Петерис, правда, не позволил бы переехать через него возу с зерном, лупить себя по животу слегой и не стал бы таскать на спине живого кабана или босиком бегать зимой десять верст; но он всегда прислушивался к наставлениям Диджуса, как закалять мышцы. Особенно горячо тот предостерегал: «Как огня опасайся женщин! Они отнимут у тебя силу, вытянут все электричество, иссушат кровь. Будешь с бабами путаться, никогда сильным не станешь». Диджус не курил, не пил и прожил всю жизнь холостяком.

Война расстроила планы юного Петериса. Хотя ему еще повезло: его зачислили в артиллерию. В штыковые атаки Петерис не ходил, под вражескими пулями не лежал. Его орудие находилось в укрытии, а сам он в основном заботился о лошадях. Фронт долго стоял на месте, жилось спокойно, праздно, и именно здесь Петерис по-настоящему набрался борцовского опыта. Его противниками были и закаленные сибиряки, и гибкие грузины, мериться силой приходили и солдаты соседних частей, но редко кому из соперников удавалось одолеть Петериса.

В семнадцатом году, когда фронт стал разваливаться, Петерис и еще двое латышей, Рийкурис и Степинь, уехали с фронтовым товарищем Птицыным в Сибирь и поселились в маленькой деревушке верстах в трехстах от Красноярска. К своим винтовкам они прихватили патроны — надеялись в тиши тайги, промышляя зверя, дождаться более спокойных времен и вернуться домой.

Но законы тайги были суровее, а жизнь там опаснее, чем представляли друзья. Все трое вернулись в Красноярск и поступили на судно матросами, а заодно и грузчиками, потому что на пристанях никакой механизации не было, и грузы с пароходов и барж на берег и обратно приходилось таскать на себе. Капитан заметил Рийкуриса и Петериса, выделявшихся среди остальных новичков своей порядочностью, доверял им штурвал, а в следующий сезон поручил присмотр за полусотней матросов. Среди их пестрой компании было немало пьяниц, бывших воров и каторжников, но Петерис и Рийкурис хорошо управлялись с ними, потому что люди такого сорта всего больше уважают физическую силу, а ее Петерису было не занимать, и смелость, которой отличался Рийкурис.

Революция дошла и до Енисея. На пароходе плавали и белые, и красные, стреляли из ружей и пушек. Рийкурис вступил в партию и предложил Петерису последовать его примеру. Но Петерис колебался, не решаясь сразу на столь важный шаг, — что-то его влекло, что-то останавливало. Петерис сочувствовал рабочему правительству: отец, мать, деды гнули спину на других, в деревне не было человека ниже батрака или поденщика. Он и сам ребенком начал добывать себе хлеб. Но Петерис еще сызмальства был приучен не доверять красивым словам, а верить тому, что у тебя в руках, а не у другого на устах. Он, правда, ходил на митинги, жадно слушал ораторов, суливших трудовому люду светлое будущее, но присматривался и к тем, кто за глаза тихонько посмеивался. На судне Петериса считали убежденным сторонником новой власти. Он сам своих взглядов не разглашал, был с товарищами сдержан, как это и следует, если ты над кем-то поставлен и за кого-то отвечаешь. Но какие тут еще могли быть сомнения, если их с Рийкурисом водой не разольешь, а Рийкурис коммунист.

Начали действовать беженские комитеты. Петерис и Степинь вернулись в Латвию, Рийкурис остался в Сибири. В резекненском карантине Петериса задержали и отправили в тюрьму: Степинь показал, что Петерис коммунист. Через несколько месяцев его выпустили, но лишили возможности получить землю.

А в то время в Латвии с землей было связано все: мечты, надежды, ненависть, кровь, слезы и — мода. Земли хотел каждый, кто имел какую-то возможность ее обрабатывать. Земли добивались и те, кто возделывать ее не умел и даже не собирался. Земли домогались чиновники, офицеры, спекулянты, художники и писатели. Раз все берут, так почему бы не взять? Стадный закон действовал и здесь.

Но Петерис рвался к земле совсем по другой причине. С годами поблекла мечта о цирке. Петерис, правда, продолжал бороться, показывать свою силу, что было приятно и даже выгодно, но стать профессиональным борцом уже не стремился. Чтобы жить, ему нужна была твердая почва под ногами. А он еще с детства привык считать землю главным мерилом ценностей. Когда Рийкурис сказал: «Оставайся, со временем будешь водить корабли», Петерис ответил: «Я так не привык».

Землю давали даже писарям и портным, но не Петерису. Окажись теперь Степинь под рукой, Петерис показал бы ему где раки зимуют, но, к счастью, он бывшего друга никогда больше не встречал. Всюду, куда бы Петерис, выйдя из тюрьмы, ни обращался, в землеустроительный комитет его волости или соседней, ему отказывали. Тем временем землю всю поделили, выделять стало нечего, даже если бы хотели.

С горечью в сердце Петерис батрачил у хозяина, но с мыслью о собственной земле не расставался. Он упрямо копил рубль за рублем, позже лат за латом, чтобы со временем обзавестись инвентарем, арендовать или даже приобрести небольшой земельный участок. Пренебрегая друзьями, утехами молодости, думая только о главной цели.

И тогда в жизнь Петериса вошла Алиса, лишив его привычной рассудительности. Но неожиданно открылось, что у Алисы есть деньги, по крайней мере когда-нибудь будут, и Петерис почувствовал, что-наконец судьба вознаградит его. Он не понимал, почему Алиса не хочет выйти за него замуж, но когда это, странным образом, все-таки произошло, он почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Сразу после свадьбы Петерис Виксна перешел жить к Курситисам. Дом садовника на две семьи не был рассчитан, и новобрачные устроились на кухне, на Эрнестининой кровати, которая была пошире, а Курситисы остались в комнате — Эрнестина взяла себе узкую кроватку Алисы. Новый костюм Петериса запихнули в шкаф Курситисов, а рабочую одежду и трость повесили в сенях.

Петерис нанялся на лесные работы заготавливать шпалы. Весною он собирался пойти на строительство Глудско-Лиепайской железной дороги, где, как говорили, можно было заработать около десяти латов в день. Накопив денег, Петерис собирался купить немного землицы да еще втайне надеялся на Алисино наследство. Курситисы хоть и выслушивали планы Петериса, но в их обсуждении не участвовали. Единственным утешением для них было то, что Петерис дома появлялся лишь по воскресеньям, и так предполагалось, по крайней мере, еще года два-три. На лесных работах быстро рвались носки и варежки, изнашивалась одежда. Алиса связала мужу по три пары носков и варежек, принялась за теплую фуфайку и попросила мать сшить Петерису рабочую куртку.

— Значит, мне и на него шить?

— На отца-то шьешь.

— На отца — это другое дело.

Наконец Эрнестина дала себя уговорить. Петерис, раскорячив ноги, твердо встал посреди комнаты, и теща, впервые касаясь фигуры зятя, измерила грудь, живот, крепкую шею и мускулистые руки.

Через неделю заказ был готов.

— Не узко ли? — усомнился Петерис.

Эрнестина поджала губы.

— Надень! — велела Алиса.

Петерис надел синюю, без подкладки куртку и застегнулся.

— Я ведь говорил! Под мышками жмет!

Алиса подошла посмотреть.

— Ничего не жмет.

— Что я, сам не чувствую?

Петерис согнул в локте руку, мышцы округлились, на рукав набежали морщины. Затем он согнул и вторую руку, поднял локти в уровень плеч, сделал рывок. С треском лопнули швы, отлетело несколько пуговиц. Петерис и сам удивился, он не хотел рвать новую одежу.

— Куда мне такое? В такой куртке только гулять, а не работать, — смущенно усмехнулся Петерис.

Эрнестина, не проронив ни слова, вышла из комнаты.

— Не надо было так! — огорченно воскликнула Алиса.

— Да разве я нарочно! Когда шьют так!

С чувством неловкости и обиды Петерис швырнул испорченную одежу на стул.

Эрнестина, находясь на кухне, все слышала и к несчастной куртке больше не прикоснулась. Позже использовала ее на тряпки.

После этого случая Алиса по-настоящему поняла, как обременила родителей, приведя к ним Петериса; она с отчаянием сознавала, что впредь ничего лучшего ждать не придется, что недоразумения неизбежны, и однажды вечером, когда муж пришел домой, сказала ему:

— Нам надо отделиться от родителей.

— Куда же ты так сразу побежишь? Она говорила что-нибудь?

— Кто? Мама?

— А кто же еще?

— Нет.

Петерис помолчал, потом сказал:

— Мне-то что? Я тут почти не бываю. А если ты из-за себя, так ведь больше денег уйдет.

Алиса и сама не решалась отделиться от родителей, остаться с Петерисом наедине. Почему, этого она себе толком объяснить не могла.

Но вот спустя месяц все неожиданно уладилось само собой.

Алиса пошла в лавку за керосином и селедкой.

— Как поживает молодая женушка? — спросил Дронис.

— Спасибо, хорошо.

— Только личико как будто осунулось, погрустнело.

Алиса растерялась. Этот улыбающийся, приветливый человек уж больно проницателен.

— Нам мама уже говорила, — выразительно вздохнула госпожа Дронис.

— Было бы лучше, если бы мы жили врозь, — сказала Алиса, видя, что нет смысла что-то скрывать.

Супруги переглянулись, затем Дронис наклонился поближе к Алисе и спросил:

— Вы хотели бы жить отдельно, своим домом?

Алиса не знала, что ответить.

Лавочник снова переглянулся с женой.

— Зайдите к нам в воскресенье с мужем. Потолкуем.

Между тем Дронисы уже заранее обговорили все с Эрнестиной и Густавом.

Дронису принадлежало новое хозяйство, которое он сам не вел, а сдавал в аренду. На юрьев день контракт кончался, но Дронис был недоволен арендатором. Эрнестина пожаловалась, что не ладит с зятем, рассказала про пустые, на ее взгляд, мечты о собственной земле, но Дронис был о Петерисе иного мнения.

Так, отчасти против своей воли, Эрнестина помогла зятю осуществить его мечту стать хозяином и отдалила от себя дочь.

Через неделю Петерис Виксна подписал контракт и стал арендатором в «Апситес».

До весны времени оставалось немного.

В конце прошлого столетия один из сыновей барона Айзена, вернувшись из Германии, где изучал агрономию, обнаружил, что отец не способен интенсивно вести хозяйство, что в имениях слишком мало пахотной земли и что слишком много ее в свое время дали выкупить крестьянам; выявил они другие недостатки. Не желая спорить, тем более ссориться с сыном, старый барон отдал в его ведение, фактически в полную собственность, Гракское имение, оставив под своим надзором Мулдское и Саусатское поместья.

Молодой барон действовал решительно: уволил управляющего, а сам поселился в красном кирпичном доме, который люди называли замком. Прежде всего разбил большой сад, построил домик для садовника, новый хлев, наметил участок для парка и для нового, почти настоящего замка (последнее намерение осталось на бумаге). Одновременно начал осваивать пахотные земли.

На самой окраине волости, у речки Осоковки, находились луга, окруженные лесом, кустарником и болотом. Это место называли Осоковой низиной (по ближнему хутору — «Осоки»). Старый барон там сдавал крестьянам в аренду луга, а молодой хотел устроить большую скотоводческую ферму, так называемый фольварк. Свел вокруг осиновые и еловые перелески и получил сплошной массив гектаров в двести, где растил главным образом клевер. На Осоковке успели поставить большой сенной сарай. Революция 1905 года сильно умерила баронский пыл, а первая мировая война окончательно перечеркнула все его планы. Заброшенные холмы и луга поросли кустами. Сам барон исчез и уже не вернулся, а территорию будущего фольварка перераспределили между новохозяевами.

Когда в ольшанике из землянок и шалашей начали подниматься струйки дыма, новых поселенцев стали сравнивать с цыганами. Те тоже ютятся на лесных опушках, жгут костры, так же нищи и вызывают у всех подозрение. «Голь перекатная», «вшивье», «зараза» — так величали их крепкие хозяева, отцы которых в свое время купили хутора у барона и которых называли поэтому старыми хозяевами, в отличие от новых.

В волости возникла местность, не имевшая настоящего географического обозначения. Ее называли и Осоковыми лугами, и Осоковой низиной, даже «У большого сарая», а какой-то остряк выдумал окрестить этот угол Болгарией. Среди старшего поколения еще живы были воспоминания о турецкой войне, холмы по обоим берегам Осоковки, может быть, немного напоминали горы далекого края виноградников и табачных плантаций, а может быть, кое-кто считал, что в настоящей Болгарии живут цыгане или другие малосерьезные люди, поди разберись! Но название пристало, и все чаще окраину волости романтично называли Болгарией.

Болгария — отдаленный угол лишь в понимании обитателей Гракского имения. А вообще-то довольно хорошее место с большим, красивым бором; есть здесь и болото, и мелколесье, и кустарник. Болгария вовсе не глушь. Если проехать четыре километра до большака, к корчме у бывшей Петушиной мызы, то и до Бруге уже недалеко, всего семь километров, а от Гракского имения до города — двенадцать.

Усадьба «Апситес» стоит в самой верхней части бывших лугов, где Осоковка, петляя от болота и пробиваясь мимо пригорков, исчезает в лесу, чтобы потом влиться в большую реку. Земля тут не очень плоха, только мало обработана и, как повсюду в Болгарии, заросла кустами. На южном склоне пологого пригорка, против речки, где кончается узкая полоса луга и начинается овраг, стоят две постройки: сарай, у которого только крыша, для стен даже досок еще не припасли, и временное жилье: хибара с комнатой на одной половине и хлевом на другой.

— Красивое место, — сказала Алиса, когда Петерис свернул на грязную тупиковую дорогу.

— Что тебе эта красота?

Петерис сказал это угрюмо, хотя сам тоже волновался, но он понимал, сколько тут предстоит работы.

К задку телеги были привязаны две коровы, а шедшая за ними Алиса время от времени помахивала хворостиной. Петерис сидел на телеге, на узле с сеном, наполовину утопая в возу, окружающее было ему виднее, чем Алисе.

Телега остановилась посреди участка, заваленного хворостом, камнями и мусором, и тут начинался луг, который спускался к самой речке.

Петерис соскочил с воза. От долгого сидения затекли ноги, ехали-то более двух часов.

— Коровы пускай постоят привязанные!

Петерис пошел посмотреть хлев, Алиса последовала за мужем.

Жидкая, наспех сколоченная дверь, обитая тряпьем, распахнута настежь. Петерис отодрал торчащую обивку и презрительно произнес:

— Недотепы!

Вид хлева изнутри оказался еще непригляднее. В навозе валялась разбитая кормушка, от свиной загородки остались одни столбы и поломанные жерди. Весь хлев в навозной жиже.

— Даже солому жалел, сволочь этакая!

— Не сердись! Может, подостлать нечем было! — возразила Алиса.

— Ну конечно!..

Алиса испугалась. Никогда она еще не видела Петериса таким злым. Даже в «Лиекужах». Там если он и покрикивал, так только на лошадей. Сообразив, что Алису тут винить нечего, он уже значительно спокойнее добавил:

— Надо бы в сарай сходить, солому посмотреть!

Алиса не поняла, идти ли ей или Петерис пойдет сам. Боясь еще больше рассердить мужа, Алиса поспешила первой. Соломы под навесом было немного, меньше воза, и та, занесенная зимой снегом, едва оттаяла и была еще сырой. Алиса подхватила охапку как можно большую и потащила в хлев.

— Кто велел тебе таскать? Одежу загадишь.

— Больше не таскать?

— Сначала просушить надо!

День стоял нехолодный, но солнце лишь временами появлялось в просветах облаков и снова исчезало. В такую погоду солома сохнет плохо.

— Что мне делать?

— Что делать! Заводи коров!

Алиса поняла, что надо вести коров в хлев. Поспешила отвязать их от телеги.

— Погоди! Чего ты…

В хлеву привязать коров не за что: скобы вырваны. Никакие проклятья не помогли. Пришлось сперва скинуть с телеги на сеновал сено, снять лежащую поперек кровать и другие вещи, чтобы добраться до мешка с топором, молотком, гвоздями.

Когда коровы были привязаны, Алиса спросила:

— Можно мне комнату прибрать?

— Прибирай! Кто тебе не дает?

— Ты теперь за матерью поедешь?

— Еще чего: лошадь гонять.

— Она будет ждать.

Петерис, ничего не ответив, махнул рукой и принялся распрягать лошадь. Алиса пошла в комнату. Когда она открыла незапертую дверь, ее обдало кислым запахом сыворотки, табака, пота и мокрой, грязной одежды, хотя жильцы отсюда съехали еще вчера. В комнате одно окно, посреди нее — плита с печью. Никаких полок, нет ни чулана, ни сеней. Зимой, конечно, от двери тянет холодом. Она обита, как и дверь хлева, но вряд ли это помогает. В стене торчат несколько гвоздей. Алиса повесила пальто, пошла к телеге за чемоданом и мешком с одеждой.

— Надо бы поесть, — сказал Петерис.

— Да, сейчас.

Алиса по привычке отозвалась, хотя не знала, за что браться раньше: принести топливо, сходить за водой или же подоить Зималю. Корова Блесе еще не отелилась.

— Куда бежишь?

— За дровами.

— Как эта… Так тебе и оставили дров!

Петерис взял топор, нарубил хворост, подобрал за домом обрубки; там обычно кололи дрова. Подоив корову, Алиса пошла по воду.

В «Апситес» колодца не было. За питьевой водой ходили к роднику, в овраг, для скотины носили с речки, до которой вдвое ближе. Но предыдущие жильцы убедились, что не помирают и от речной воды, тропинка к роднику протоптана плохо, в овраге она разветвлялась, так что Алиса несколько раз прошла мимо родника, испачкав в трясине ноги. До дома около трехсот шагов. Алиса не стала бы зачерпывать полные ведра, если б знала, как трудно будет подняться с ними в гору. К тому же она была беременна на третьем месяце, и мать перед отъездом наказала дочери ничего тяжелого не поднимать и не носить, но родниковую воду невозможно было отлить на землю. На полдороге Алиса опустила ведра и чуть передохнула.

— Чего тащишь, коли не можешь? — еще издали крикнул Петерис.

— Я могу.

— Чего можешь-то?

Петерису неохота было тратить лишние слова в ответ. Когда Алиса донесла ведра до двери, он сказал:

— С одним ходи! Зачем два таскать? Или по половине черпай!

Видно было, что Петерис искренне жалеет Алису.

— Вот принес, на одну-две топки хватит, — добавил он.

— Спасибо.

Алиса улыбнулась.

Топливо оказалось сырым, и Алиса немало намучилась, пока огонь в плите разгорелся по-настоящему. Перво-наперво она почистила плиту, затем поставила кипятить воду. Потом они с Петерисом внесли и поставили у окна простой стол. Его сколотил Густав. Он же раздобыл и починил два старых венских стула. Эрнестина дала свою кровать. Вот и вся мебель.

— Стряпню затеяла? Хлеба поедим.

— Я хотела кашу…

— Времени мало. Когда же я поеду?

— Поедешь все-таки за матерью?

— В другой раз канителиться?

— А говорил, что не поедешь.

— Говорил!

Алиса еще не научилась понимать мужа.

Когда Петерис уехал, она вдруг почувствовала себя свободнее. Пока в большом котле грелась вода, Алиса выставила зимнюю раму, помыла стекла, устроила в комнате сквозняк. Затем выскребла подоконник, дверь, полы. И только тогда сообразила, что нет сухой соломы для постельника. Недолго думая, она набила его только что привезенным сеном. Зашила, постелила простыни, одеяла, положила подушку. Повесила на гвозди полотенца, принесла и речной, и родниковой воды, сварила кашу, укрыла ее и стала ждать Петериса и свекровь.

Над речкой, за противоположный пригорок, катилось солнце. На фоне неба резко выделялась крыша хибарки соседей, из ее трубы с игривой легкостью вился дымок. Было ли это легким опьянением от весеннего вечера или же радостью, что у нее первое в жизни собственное жилье, только Алису охватила какая-то душевная приподнятость, она забыла об усталости, о мелких недоразумениях с Петерисом, больше не думала о его вспышках гнева и угрюмости.

Давно она не чувствовала себя так хорошо.

Алиса задремала за столом, положив голову на руки. Она проснулась, скорее почувствовав, нежели услышав движение во дворе. Быстро нашарила спички, зажгла лампу. В дверях стояла Лизета и щурилась, внезапно попав на свет.

— Ну, добрый вечер!.

Алиса поспешила поцеловать свекровь.

— Фонарь зажги! — крикнул со двора Петерис.

Он развязал веревки, освободив опрокинутый на возу шкаф, и, открыв створки, как из ящика, стал извлекать узлы с одеждой. Женщины относили их в комнату и складывали на кровать. У свекрови вещей было раза в три больше, чем у Алисы и Петериса. Затем внесли шкаф, прялку, мотовило, ведра, копченое мясо, знаменитый Лизетин мирт и много чего другого. Комната все уменьшалась. Напоследок втащили кровать.

Стоявшие по самой середине печь и плита делили комнату на части: на более светлую у окна, на две потемнее вдоль боковых стен и совсем темную — в запечье. Думая о ребенке, который должен был появиться, Алиса облюбовала место подальше от двери; Лизета, поняв, что Петерис хочет устроить ее поближе к двери, отпустила кровать, и та стукнулась об пол.

— Куда ты, сын, меня, старуху, положить хочешь? На самом сквозняке?

Свекровь в свои пятьдесят четыре года выглядела слишком здоровой и крепкой, чтобы считаться старухой. Алисе и в голову не могло прийти, что та будет недовольна отведенным ей местом. Между двумя кроватями находилась бы высокая печь, и молодая чета меньше мешала бы Лизете.

— Так Алиса решила.

Алиса замерла. Она не понимала, что именно происходит, — не то она обидела кого-то, не то ее обидели. Хотя ответ Петериса казался простым и понятным, он для Алисы был неожиданным.

— Нет, я… Я так не хотела, — запиналась Алиса.

Лизета и Петерис молчали.

— Можем поменяться. Пойдем мы к двери.

Алиса смотрела на Петериса, надеясь на поддержку.

— А почем я знаю!

— Почему же обе кровати по одну сторону поставить нельзя?

Охрипший вдруг голос Лизеты прозвучал словно из подземелья, словно его кто-то придавил камнем.

Петерис махнул рукой.

— Ставь куда хочешь!

Кровати поставили спинками вплотную одну к другой. Лизета, раскладывая вещи, все время молчала. Наконец Алиса не выдержала, подошла и сказала:

— Я, мамаша, не подумала. Я не хотела вас обидеть. Простите, пожалуйста!

Лизета подняла выразительные, как и у Эльвиры, глаза и задрожавшим от обиды голосом сказала:

— Я не ожидала, дочка, что ты не будешь меня уважать.

— Да почему я вас не уважаю? Мамаша, милая!

Лизета еще раз мрачно посмотрела на Алису и отвернулась.

Сдерживая слезы, Алиса накрывала на стол.

— Идите, пожалуйста, ужинать.

Лизета притворилась, что не слышит.

— Мамаша, идите, пожалуйста, ужинать!

Лизета даже не шелохнулась.

— Ешь, чего смотришь! — крикнул Петерис Алисе.

— А мать?

— Не садится, значит, не хочет… Есть будешь? — погромче спросил Петерис мать.

Лизета и ему не ответила.

Алиса еще не успела помыть посуду, когда Петерис, раздевшись, опустился на шуршащий, недавно набитый тюфяк и тут же порывисто сел, словно укололся.

— Ты что, совсем?.. — закричал он.

— А что? — всполошилась Алиса. Она решила, что забыла в постели ножницы или иголку.

— Что, что!

— Не понимаю, Петерис.

Алиса была в отчаянии.

— Кто велел тебе постельник сеном набивать? Что, дурная? Совсем без головы!

— Солома-то сырая, — испуганно пробормотала Алиса.

— Сырая! Могла бы растопить плиту и высушить. Думаешь, я так богат, что могу спать на сене. А кто его потом мятое жрать станет?

— Что же теперь делать?

— Что делать?

Петерис в одной рубашке сидел на кровати и смотрел на Алису как на злейшего врага. Сама не понимая, что делает, Алиса вышла во двор. Упала на валун, неизвестно зачем торчащий посреди двора, и разрыдалась. Спустя некоторое время, накинув на плечи пальто, вышел Петерис. Остановился в отдалении.

— Ну, будет тебе! Как эта…

— Дурная? — воскликнула Алиса.

— Не сиди тут! Застудишься.

Алиса пошла в дом, расстелила на полу пальто и легла.

— Малый ребенок, да и только! — сердился Петерис.

— Не знала я, что скотина такое сено есть не станет.

— Не станет лошадь, корова съест. Ну ладно, хватит…

В дрогнувшем голосе Петериса засквозили сочувствие и забота.

Лизета не разговаривала с Алисой три дня. Один день она пролежала, на другой прошлась по двору и поглядела на соседние лачуги, на третий села прясть лен. Два дня ела хлеб и мясо из своего шкафа, на третий подошла к столу, взяла в мисочке еду, села к себе на кровать и поела. А на четвертый свекровь уже рано утром стояла в двери хлева и улыбалась как ни в чем не бывало. Все эти три дня Алиса совсем извелась, настроение у нее без конца менялось, порою она испытывала обиду, считая себя правой, потом ее охватывало нестерпимое сознание вины и стыда. Казалось, с ней перестанет разговаривать не только свекровь, но постепенно отвернутся и все остальные. Алиса чувствовала себя страшно одинокой, но твердо решила никому не жаловаться — ни Петерису, ни родителям, которые собирались прийти в воскресенье, если только будет хорошая погода.

И вот настало воскресное утро, прохладное, но солнечное.

— Ты, дочка, вымя перед дойкой массируешь? — ласково спросила свекровь.

— Да, — едва выдохнула от неожиданности Алиса. К горлу подступил комок. Но она так сжала зубы, что они заскрипели, и глаза остались сухими.

— А соски вытираешь?

— Да.

— Сухим или мокрым?

— Смачиваю и отнимаю.

Алиса показала на тряпку, висевшую на сломанной загородке для свиней.

— Ты как, тянешь или сжимаешь, когда доишь?

— Не знаю.

Лизета подошла поближе, наклонилась и долго внимательно смотрела, как Алиса доит.

— А я привыкла сжимать, — сказала она наконец.

Лизета с минуту постояла возле коровы, поговорила с ней, погладила, затем продолжала:

— А как подоишь, смотришь, не осталось ли что на сосках?

— Да, и вытираю.

Свекровь благосклонно и добродушно делилась жизненной мудростью, пока Алиса цедила молоко, ставила его на бочонок студить, мыла цедилку, подойник и — потом — пока невестка готовила завтрак.

— Зачем напрасно жир переводить, когда мясо жаришь?

— Так пригорит же.

— Почему пригорит! Ножом прижимать надо! И не ставь на такой жаркий огонь!

— Как хворост загорится, сразу сильный огонь.

— А ты обожди, пока ослабнет.

Эрнестина дала Алисе с собой дюжину яиц. Алиса решила к воскресному завтраку приготовить яичницу из расчета по яйцу на каждого.

— Чего это ты такое барское лакомство затеяла! Яйца! Их на рынок везти можно… Мне не жарь!

Два яйца, журча, растеклись по раскаленной сковородке.

— Ну, коли тебе, дочка, не жаль, жарь и на мою долю.

Алиса разбила о край сковородки третье яйцо.

— Сегодня гости будут? — осведомилась Лизета.

— Да собирались.

Алиса удивилась, откуда это Лизете известно. Должно быть, Петерис передал.

— Так уж ты как следует жалуйся на свою свекровь-то!

— За что?

— Да разве я знаю, за что? Целых три дня в мою сторону не глядела, не разговаривала. Не знаю, чем я согрешила.

Алиса оторопела. Уже она искусала губы, чтоб не заплакать, отворачивалась, но скрыть свое состояние от Лизеты, сидевшей прямо против нее, было трудно.

— Я учить тебя, дочка, не хочу. Только вот что скажу тебе. Коли замужем ты, так на первом месте держи мужа. Вот как! Мужа надо слушать, все рассказывать ему, заботиться о нем, обихоживать, чтоб доволен был. Муж всему голова. Он господин твой. А жаловаться родителям последнее дело. Когда старики в жизнь молодых мешаются, ничего хорошего не выходит. Вот так, дочка!

— Я ни на кого жаловаться не собираюсь. Сама была виновата и…

Алиса не договорила.

— Ну вот и ладно, вот и правильно.

Лизета смахнула пальцем крупную слезу.

Завтрак был готов, но Петериса все не было. Он пошел смотреть, подсохла ли земля. Окрестные новохозяева уже начали пахать, но в «Апситес» земли всякой довольно: на холме глина, в низине торф, а на лесной опушке песок да камни. «Не станешь же в жиже барахтаться», — сказал Петерис, хоть и горел нетерпением встать за плуг.

— Идет, — наконец сказала Лизета, развеяв молчание.

Раскрасневшийся, будто чем-то недовольный, Петерис сел за стол и принялся есть.

— Надо попробовать, — вдруг заговорил он.

— Что, Петерис?

— Пахать пора! — неожиданно резко отозвался Петерис, словно Алиса его обидела тем, что не догадалась, чем сейчас заняты все его мысли.

— В воскресенье?

— А когда же? Или ждать, пока польет?

Алиса съежилась и замолчала.

Пахать предстояло возле самого дома. Алиса и Лизета вышли посмотреть, как Петерис проложит первую борозду. Он купил Максиса всего лишь неделю назад и еще не знал, как конь потянет плуг. Вообще Петерис предпочел бы кобылу, чтобы были жеребята, но, поездив по ярмаркам, хорошей, племенной кобылы не нашел и купил Максиса; сейчас было важно иметь сильную лошадь, способную работать за двух. Купит кобылу, когда снова накопит денег. Теперь он потратил их на корову, телегу, сани, упряжь, плуг, семена, сено, овес, на провизию себе и разную мелочь. Еще хорошо, что вторую корову подарили Курситисы.

Петерис намотал вожжи на чапыги.

— Но!

Петерис прищурился, на скулах заиграли желваки. Максис напрягся и потащил. Натянулись постромки, лемех вошел в землю и взрезал темно-серую дернину.

— Тпру-у! Глубоко как.

Петерис переладил плуг.

— Вот и хорошо, — говорил он сам с собой.

Еще раз подвинтил крюк, перевязал постромки, и плуг равномерно поплыл по земле. Мышцы у Петериса расслабились, взгляд стал спокойным, на потное лицо легла умиротворенная улыбка.

— Но!.. Но, но! — время от времени понукал Петерис лошадь.

Только на углах, когда надо было приподнять плуг, или когда лемех натыкался на камень и сбивался с борозды или лошадь почему-то вдруг вставала, Петерис становился требовательнее:

— Но! Трогай же!

— Но-но, Мося!

— Падла такая!

— Идол окаянный!

Вскоре у идола, падлы, Моси вспотел пах, заходили прерывисто бока и с удил начала падать белая пена. Петерис остановил лошадь, потрепал по шее, ткнулся губами в лошадиную морду, заговорил ласково:

— Славный ты, славный! Максис у нас славный! Тяжело лошадке! Тяжело!

Лизета, глядя издали, как Петерис пашет, сказала Алисе:

— Могли бы в приданое и лошадь дать. Этот плуг и земля не на одну лошадь. Языком невесть что посулят, а как давать — пшик тебе. Вот так.

— Про что вы, мамаша, говорите?

— Знаешь, про что. Неохота мне в чужие дела соваться, только нехорошо это — одну старую корову дать в приданое.

Алиса глубоко вздохнула.

— Невесть какие миллионы сулили, — добавила Лизета, уходя за хлев.

Курситисы пришли до полудня.

— Мамочка!

Густаву тоже достался поцелуй в бороду. Алиса повела родителей в дом. Лизета, сидя на кровати, ответила на приветствие, протянула обоим руку. В разговор не вмешивалась, но не спускала с Курситисов глаз.

— Плохо, что все в одной комнате, — сказала Эрнестина, осмотрев жилье.

— Если прорубить в стене окно и сложить печку, можно отделить маленькую комнатку, — рассуждал Густав.

— Это дорого обойдется, папочка. Не стоит, — возразила Алиса, чувствуя на себе взгляд свекрови.

— Почему не стоит? Нужны только доски и кирпичи. Я могу это сам сделать. Никакого особого уменья тут не требуется.

— Нет, нет! Об этом теперь лучше не говорить! Может быть, когда-нибудь потом.

Чтобы на время освободиться от Лизетиного взгляда, уйти подальше от ее ушей, Алиса предложила родителям посмотреть хлев.

— Папочка, я была бы очень благодарна, если бы ты сделал мне скамеечку для дойки. И коромысло.

— Ты и воду с реки носишь? — всполошилась Эрнестина.

— И Петерис носит.

— А свекровь?

— Она старая.

— Прямо смешно! Ты понимаешь, что в твоем положении…

— Мама, не надо! Очень прошу тебя, не будем говорить про это.

— Про что же мне еще говорить? Разве я не вижу, что ты погибнешь тут? Недели не прошло, а на кого ты похожа стала? Какое у тебя лицо!

— Это со мной из-за  т о г о.

Эрнестина отошла в сторону.

— Мамочка, не плачь! Все будет хорошо.

Эрнестина не позволила себе долго плакать. Повернулась к Густаву:

— Может быть, сразу и сделаешь, что Алиса просила?

Густав отыскал отрезок доски, подобрал березовую жердь, нашлись, хоть и кривые, ржавые, гвозди, топор; уходя, Курситисы оставили Алисе скамеечку и коромысло.

— Привет хозяйке!

Алиса оглянулась. В двери хлева стоял посыльный Вердынь.

— Алиса? Да ты как сюда попала? — Вердынь приличия ради изобразил на лице удивление, поинтересовался, как Алисе живется на новом месте, и вручил циркуляр. — Завтра обнесете всех и послезавтра вернете в волостное правление! — закончил Вердынь начальническим тоном. Как-никак представитель государственной власти, а тут подвернулась возможность дать это кому-то почувствовать.

Алиса прочитала циркуляр о гужевой повинности, об изменениях в порядке приобретения лесных материалов, а также призыв внести свою лепту в подготовку к строительству народного дома. Пополудни Алиса, принарядившись, отправилась в путь.

Свой обход она начала с большого сарая, который считался чем-то вроде центра Болгарии, рядом проходила дорога, а мост соединял оба берега Осоковки. По жестяной трубе над краем крыши и небольшому окну в стене видно было, что сарай жилой. Алиса вошла в ближнюю дверь. Под высокой крышей было нечто вроде двора: она увидела поленницу, кучу неразрубленного хвороста, телегу, сани, здесь же на веревке сушилось белье; две двери ведут, должно быть, в хлев и в жилую комнату. В дверь получше Алиса постучала. Вышел рослый мужик с неподвижным лицом и тусклым взором.

— Добрый день!

Человек не ответил, только выжидательно уставился на Алису, как на цыганку, пришедшую что-то клянчить.

— Я принесла циркуляр.

Мужик прочитал его тут же, в дверях, Алиса подала карандаш.

— Как называется ваша усадьба?

— Не видите, где я подписываюсь? — ответил вопросом хозяин.

Неразговорчивый сосед расписался против «Упитес». Сложив губы в улыбку, он двусмысленно посмотрел на Алису, и та засмущалась.

— Прощайте!

— До свидания.

Затем она пошла на другой берег речки, в усадьбу прямо против их «Апситес», обитателей которой Алиса ежедневно наблюдала издали.

На дворе ее встретил долговязый человек с жуликоватым взором. Рядом вертелась молодая беременная женщина с круглыми цветущими, как два яблочка, щеками. Алиса поздоровалась и сказала о причине своего прихода.

— Новая соседка, стало быть? — спросила женщина, пристально заглядывая Алисе в глаза; казалось, каждое слово гладко лившейся речи она хотела не только произнести, но и прилепить к лицу собеседника.

— Как эту усадьбу зовут?

— «Вартини».

— А вас самих?

— Так же.

— Ну, как живется новым соседям? Не проведают даже. Гордые, видать! — попрекнул муж.

У приветливой соседки, да и у ее насмешливого супруга, хорошо подвешен язык, оба они бойко болтают, умеют, что им надо, выведать у собеседника. В один момент выспросили, когда Алиса вышла замуж, где жила до того, кто у нее мать и отец, где Петерис работал раньше, сколько лет Лизете, много ли отдали за лошадь, сколько и по какой цене купили семян.

Так они проболтали с полчаса, и лишь после этого Вилис прочел и подписал циркуляр, затем, стоя посреди двора, показал, где находятся «Озолкалны», где «Земниеки», «Страумитес», «Пурвини», «Прерии». Выяснилось, что в большом сарае поселились два хозяина, что они не выносят друг друга и что в «Тилтинях», так называется вторая половина сарая, Алиса еще не была.

— Заглядывайте!

Довольная, что ближайшие соседи оказались такими милыми людьми, Алиса постучала в другую дверь сарая. Только теперь она поняла, почему между дверьми стоял большой стог сена. На этой половине сарая была лишь одна, общая для людей и скотины, лачуга, поделенная перегородкой. На кровати сидел рано поседевший человек, видно, он только что очнулся от сна; бледная женщина что-то грела на чугунной печурке.

— Гужевая повинность! Опять гужевая повинность! Пускай они сперва из моего сарая этого разбойника выставят!

Мужчина поднялся, достал со шкафа табак и, чтобы успокоиться, пошел к печурке раскурить трубку. Только теперь Алиса заметила, что он сильно хромает. Испытывая к этим людям и неприязнь, и жалость, Алиса поспешила проститься.

На четвертой и пятой усадьбах она тоже задержалась недолго, но на шестой, со странным названием «Прерии», Алиса встретила старого знакомого, Симсона, чей велосипед прошлым летом впрягли в Алисину телегу.

— Вы поселились в Болгарии?

Алиса рассказала, как попала на Осоковые луга.

— Арендаторам лучше, не нужно столько капитала вкладывать, — рассуждал Симсон.

Дом Симсона понравился Алисе еще издали — совсем новенький, светло-коричневого цвета, с двумя трубами и просторным чердачным этажом. Второго такого дома здесь не было. И самый солидный, не то что остальные, одни временные лачуги.

— Я смотрю на вещи практически, — сказал Симсон. — К чему задыхаться в землянке, если можно взять деньги в банке и жить по-человечески? Раньше или позже все равно дом строить придется. Что я теряю? За проценты, что я плачу, я покупаю себе удобства и здоровье, а задаром нигде ничего не дают.

Монолог Симсона прервал маленький замызганный мальчонка с голым задиком.

— Гу-гу-гу… — лепетало дитя.

— Этот дом для меня капитал, который, если буду практичным, принесет проценты, — продолжал Симсон, взяв малыша на руки. — Мне эти пять комнат внизу и те три, что можно наверху выстроить, ни к чему. Могу пустить дачников. Как долго люди еще будут на этом взморье кишеть! Уже сейчас многие больше уважают сельскую тишину.

Малыш обмочил Симсону штаны и заревел. Отец, не прерывая разговора, отнес сынка матери, которая сидела на кровати и тупо, как немая, смотрела то на Алису, то на мужа. Только когда она прижала к груди малыша, лицо ее чуть смягчилось.

— Тут лес, болото, грибы, ягоды. Весною цветет клевер, рожь! Парное молоко из-под коровы. Дай только объявление в газету, от желающих отбоя не будет. Воды здесь нет? Можно пруд вырыть. Берег песком посыпать, не хуже взморья будет. Можно с кем-то в компанию войти, в чьих границах речка есть. Запрудить ее, и она образует маленькое озерцо. Вот хотя бы…

Алисе трудно было остановить распалившегося человечка и пришлось еще какое-то время слушать его идеи, как лучше и практичнее наладить жизнь.

— В Америке — вот где бизнес умеют делать, — сказал он напоследок, подав влажную руку.

Только теперь, наглядевшись на новый дом, Алиса заметила наспех сколоченный, заваленный навозом хлевок; впечатление от дома сразу сильно потускнело.

Опасаясь, что, пока будет ходить с циркуляром, она опоздает к доению и снова рассердит Петериса с Лизетой, Алиса теперь пресекала долгие разговоры. Но в последнем доме она снова задержалась.

На дворе ее встретила сгорбленная бабуля с озабоченным лицом, которая тут же отмахнулась:

— Я-то что! Я-то что! Ступайте к Паулине!

— Так скажите, пожалуйста, куда мне идти?

— В поле она.

За плугом шла пожилая женщина. Широкие, сутулые плечи, большие мужицкие сапоги, длинная домотканая юбка, низкий зычный голос, понукающий лошадь, еще издали говорили о женщине, закаленной в житейских невзгодах. Но как изумилась Алиса, когда, разглядев лицо, признала в пахаре молодую девицу, свою ровесницу. Только крупный нос и шрам через все лицо не могли окончательно развеять первое впечатление.

— Бог в помощь, — поздоровалась Алиса.

— На бога надейся, да сам не плошай, — бросила девица и, осадив лошадь, криво улыбнулась: шрам исказил улыбку.

— «Озолкалны»? — все-таки спросила Алиса, хотя и знала уже название усадьбы.

— Они самые.

Алиса взглянула на лачугу. Ровное, охваченное с трех сторон кустами и лесом поле постепенно спускалось к болоту.

— Глухое место.

— Это так. Змей и комаров в избытке. Зато подлецов меньше, чем в другом месте. Как я понимаю, вы новые арендаторы Дрониса. Давайте знакомиться. Паулина Галдынь.

Алиса тоже назвалась, они разговорились. Паулина рассказала, что год тому назад помер отец и они с матерью остались вдвоем.

— Тяжело женщине мужскую работу делать.

— Чем же мужская работа тяжелее бабьей? Дети, скотина, муж, — всех обиходить, обстирать, накормить. А мужику что? Дрыхнет без задних ног, пока жена очертя голову носится.

— Для мужской работы силы нужно побольше.

— Кнутом помахивать да плуг дергать баба может тоже.

— Ну, все не то.

— А что же у мужиков иначе? Висюлька между ног? Извините за грубость. Вы, видать, человек образованный.

— Ну что вы.

— Не скажите! Уж очень от остальных здесь отличаетесь.

Еще немного поговорив, Алиса простилась и побежала домой.

Сколько интересных людей она сегодня перевидела, теперь хотелось обо всех подумать. А Паулине она завидовала. В этой женщине есть то, чего так не хватает ей, — сила и решимость.

Петерис с раннего утра корчевал кусты. Он занимался этим в любую свободную минуту до или после всякой другой работы. Где корни не резала лопата, он рубил их сквозь землю топором. Лопата и топор, попадая на камни, быстро тупились и зазубривались, их часто приходилось точить. Кинув на куртку напильник, Петерис глянул в небо. Стояла пасмурная теплая погода, мог полить дождь. Поля только недавно засеяли, дождь был бы очень кстати. Но вдруг Петериса осенило, что неплохо бы сейчас и картошку посадить. Петерис собирался это сделать на будущей неделе, но к чему откладывать. Как полагается, к субботнему дню все что следует будет в земле. На счастье, пришла теща и, надо думать, не откажется пособить. Вчера они вместе с Алисой возились на огороде, копали грядки и даже цветы посадили — бабам без этого баловства не обойтись. Захотелось есть, и Петерис отправился домой завтракать.

Эрнестина разогревала на сковороде кашу. Алиса сидела на кровати, бледная и слабая, по утрам ее мутило. Лизета, как была одетая, легла на кровать — женщины, наверно, опять поцапались.

— Чего дома торчите, картошку перебирать не идете? — не стерпел Петерис.

Картошки было мало, но нужно было еще раз перебрать и порезать на половинки, чтобы посадить побольше.

— Разве надо еще перебирать? — опасливо спросила Алиса и встала с кровати.

— А как же! Вот-вот испортится погода.

— Но ты не говорил, что сегодня…

— Завтрак не готов?

Петерис не хотел ссориться с женщинами, но его разбирала невольная досада.

— Сказали бы заранее, к какому часу проголодаетесь, — съязвила теща.

Петерис, умывая лицо, притворился, что не слышит. Ему в самом деле не хотелось ссориться.

Алиса схватила нож, ведро и вышла. Покорность Алисы вообще-то была Петерису по душе, но именно сегодня эта подчеркнутая покорность почему-то раздражала.

— Куда побежала голодная?

— Мне не хочется есть.

— Ты должна есть! — вмешалась Эрнестина.

— Мамочка, я не могу.

И «мамочка» эта тоже сердила Петериса. Он ел молча. Только крикнул лежавшей на кровати матери:

— У тебя что? Пост?

Лизета, повернувшись спиной, засопела, но ничего не ответила.

После завтрака Петерис зашел в хлев, где Алиса сортировала и резала картошку. Завидев мужа, Алиса быстро отвернулась, провела тыльной стороной ладони по глазам. Петерис сказал как можно мягче:

— Чего хнычешь-то?

— Я? Нет, я…

— Что? Опять не поладили?

— Почему?

— Мать опять молчит.

— Должно быть, недовольна, что мама пришла. Но мама уйдет.

— Могла бы и остаться, картошку помочь посадить.

— Сказать, чтоб осталась?

— Мне-то что? Как хочет…

Петерис недавно смастерил соху и только вчера прикрепил выкованные кузнецом сошники, Новенькая соха белела посреди двора, прислоненная к валуну, Петерис пошел за лошадью. Максис был привязан в лощине, щипал едва пробившуюся травку. Завидев Петериса, лошадь тихо заржала.

— Ну, Максис, потрудимся! Посадим картошку и отдохнем.

За месяц сева конь привык к Петерису, ткнулся мордой в плечо, ожидая ласки.

Максис понял так, что его хотят привязать в другом месте, но, увидев, как Петерис пошел за валявшейся на меже уздой, прижал уши и кинулся бежать.

— Ну, плут!

Беглеца остановила цепь — пришлось примириться с неизбежным, с хомутом и сохой.

Провести первую борозду всегда трудно. Максис прямо не шел, только почует, что руки у хозяина заняты, бросается к травке на меже.

— Пойдешь ты, идол?! Оголодал? Падла этакая! Еще что вздумал!

Петерис, оторвавшись от сохи, так вытянул коня кнутом, что у того на боку рубец вздулся. Самому жаль стало, но ничего не поделаешь. Земля дернистая, соха виляла, лошадь шатало из стороны в сторону, борозда получалась неровная. Петериса зло взяло: полный дом баб, а лошадь повести некому.

Во двор вышла с помойным ведром Эрнестина.

— Эй! — крикнул Петерис. — Пускай Алиса лошадь ведет!

Эрнестина поставила ведро, подошла к двери хлева, переговорила с Алисой и вернулась к Петерису.

— Алисе теперь нельзя тянуться, напрягаться.

— А вы разве сумеете?

Эрнестина не ответила, но по тому, как она взяла лошадь под уздцы, Петерис понял, что теща это делает не впервой. Проникшись вдруг уважением к строптивой родственнице, Петерис улыбнулся и сказал:

— Ну, попытка не пытка! Попробуем.

Оказалось, вести лошадь Эрнестина умела. Уж потом Петерис вспомнил, что отец ее был извозчиком и что к лошади она привыкла еще с детства. Только когда Петерис вскрикивал на Масиса или ударял его кнутом, вздрагивала и Эрнестина. Настоящий крестьянин так дергаться не станет. Петериса это забавляло, но посмеяться или пошутить он не решался. Теща могла обидеться и уйти.

— Вот спасибо, спасибо вам, — сказал Петерис, кончив пахать.

Эрнестина глянула на зятя и, не сказав ни слова, ушла к Алисе. Теперь Петерис запряг лошадь в телегу, привез семенной картофель; Алиса с Эрнестиной принялись кидать его в борозды. Лизета не показывалась.

— Чего это мать не идет? — спросил Петерис.

— Не знаю, — ответила Алиса.

Петерис пошел к матери.

— Чего не идешь картошку сажать?

— Куда уж мне с такими важными барынями.

— И не надоест тебе одно и то же молоть! — не сдержался Петерис.

— Важную жену ты, сын, взял. Уж больно важную.

И Лизета перевернулась на другой бок.

Петерис, сердитый, снова пошел в поле. Видя, что Алисе трудно, сказал:

— Кто велит тебе столько в корзину накладывать? Поменьше набирай!

Взгляд Эрнестины кольнул его, точно шило. За кого его принимают? За душегуба какого-то? Однако Петерис проглотил обиду, уж больно сноровисто теща кидала в борозду картошины.

— Дай мне! — угрюмо крикнул он Алисе и взял из ее рук корзину.

— А я что делать буду?

— Ступай домой!

Но Алиса домой не ушла. Брала у Петериса из корзины картошку и бросала в соседнюю борозду. Правда, не очень складно получалось, однако побыстрее.

Незадолго до полудня поле засадили, Петерис начал картошку пропахивать. Теперь Максис шел лучше, но только сойдет с борозды, давит картошку.

— Может, еще коня поводите? — с улыбкой попросил Петерис Эрнестину, хотя ему и было не до улыбки.

Уже шли последней бороздой, когда заморосил теплый, весенний дождик. За обедом Петерис сказал?

— Ну, разве я не говорил, что задождит?

Ему никто не ответил.

Петерис, взяв шубейку, забрался на сеновал над хлевом. Все это время он вставал на рассвете, тяжело работал и отдых честно заслужил. А внизу не поспишь, женщины шлепают мокрым бельем, переставляют что-то на плите, вся комната в пару. На небольшой куче соломы лежало оставленное ему тещей постельное белье. Петерис убрал его в сторону и растянулся на шуршащей соломе, которую Алиса просушила на солнце и принесла сюда на подстилку.

Сделана главная работа, закончен весенний сев. Петерис впервые бросал в землю семена как  х о з я и н. Дождь все сильнее барабанил по крыше, по всем членам разлилась приятная истома, и Петерис заснул.

Со двора «Апситес» всю весну можно было наблюдать, как Вилис Вартинь в низине у речки строит баню. Ему всегда помогали еще трое-четверо человек: уложат несколько бревен, притешут и рассядутся; посудачат о том о сем и опять на какое-то время за работу, и так до вечера, пока, нетвердо держась на ногах, не разбредутся по домам.

Однажды, повстречав на дороге Петериса, Вилис Вартинь и его позвал пособить, но Петерис отговорился занятостью, с той поры его больше не приглашали. И тем более велико было удивление Петериса, когда в один субботний вечер зашел Вилис и позвал его обмыть баню.

— Так когда же обмывать-то будете? — спросил Петерис, испытывая некоторую неловкость.

— Березовый веник в кустах срежь, прихвати красотку женушку, и не забудь в карман бутылку водки сунуть, и приходи!

— Как же сунуть, если нет, — пытался отвертеться Петерис.

— Принесешь в другой раз, коли выживешь: такого пару поддадим, что держись! Без шапки лучше не входи. Волосы на голове опалишь.

Похвалив еще немного свою баню, Вилис пошел звать других соседей.

— Нечего! Не пойду, — сказал Петерис Алисе.

— Сходи, раз просят!

Сама идти Алиса теперь боялась, да и стеснялась. Но Петериса уговорила и дала с собой пузырек спирта, припасенного для лечебных нужд. Петерис запихал в ведро полотенце, чистую рубаху и отправился через Осоковку в новую баню.

Перед баней, около поленницы, уже напарившись, сидела кучка мужчин. Сам хозяин устроился на колоде рядом с бочонком, время от времени он зачерпывал из подойника мутно-желтую жидкость и подносил гостям.

— На, пропусти для храбрости!

Вилис подал наполненную до краев кружку. Она была какая-то осклизлая, липкая, а пиво оказалось невкусным, но Петерис выпил до дна.

— В баню ведь задаром не пускают, — сказал Петерис и украдкой сунул Вилису пузырек.

— Это что за крысиная отрава?

— Попробуй!

Пробовать Вилис не стал. Незаметно опустил пузырек в карман и снова зачерпнул кружку.

В бане никого не было. Петерис умеренно плеснул из шайки на каменку, попарился на полке, затем облился холодной водой. И ощутил во всем теле приятную легкость.

Когда он вышел из бани, людей вокруг бочонка стало еще больше, Петерис знал лишь немногих: хромого Ванага из большого сарая, его соседа Брувериса, с которым Ванаг враждовал, и еще маленького Симсона. Остальные были чужие, потому что Петерис всю весну безвыходно прохлопотал в «Апситес» и этого угла волости еще не знал.

— Засеял? — спросил кто-то.

— Дело сделано, — ответил другой.

— Только уродилось бы!

— Надо обмыть, тогда будет расти! — поощрял Вилис.

Липкая кружка переходила из рук в руки, от одного к другому.

— Нынче должно хорошо расти.

— Ни черта не вырастет. Новый год на пятницу пришелся.

— Сразу после Нового года лед из рек ушел, затопило все. К сухому лету это.

— А потом такой мороз ударил, воробьи померзли. Лето будет теплое и сырое.

— В этом году пятен на солнце много, — Симсон старался объяснить необычные природные явления научно.

— Посмотрел бы лучше, нет ли у самого пятен…

Оглушительно хохочут, кружку передают из рук в руки.

— Яровые хорошо уродятся.

— А озимые погнили. Все равно без хлеба будем.

— Этой осенью опять погорит кто-нибудь.

— Ну так на его место другой придет.

— И тот погорит.

Петерис почувствовал, что на него намекают, и сказал:

— Землю надо уметь обрабатывать.

— Выходит, один ты умный? Остальные все дураки? — спокойно, но с явной насмешкой заметил Бруверис.

Петерис покраснел, но усмехнулся, дав понять, что сказанное его ничуть не тронуло.

— Дедовские премудрости свой век отжили! — воспользовался Симсон наступившим молчанием, чтобы снять напряжение, возникшее между Петерисом и остальными.

— Соха уже не годится. Нужен…

— Ведьмопед, — вставил Вилис.

— Мировой рынок знать надо! Производить масло, бекон, яйца. Будущее за тощими, а не за жирными свиньями.

— Так чего ждешь? Сразу бы своих заморышей в Англию повез!

Но Симсон не унимался.

— Кур держать надо! Не пять или десять, а пятьсот, тысячу. Сами посчитайте! Пока племенную корову вырастишь, пять-шесть лет пройдет, а породистая курица за одно лето уже и выросла, и производить продукт начала. Ничтожный капитал, одно-единственное яйцо! А какой оборот. Один к двумстам!

— Черт подери! Тысяча кур! От ястребов спасу не будет.

— Как вырвется этакая прорва, соседским полям каюк.

— Для кур нужны современные условия и…

Однако умного оратора никто всерьез не принимал. Вскоре жена Вилиса Анныня притащила большую миску гороха. Люди зачерпывали горстью и кидали в рот.

— Глянь, как этот лягушонок уминает! — покосился кто-то на Симсона, который с аппетитом уписывал мягко сваренный горох и временно помалкивал.

— Мелкий, да шустрый!

— Ну, ребята, кто тут самый сильный? — воскликнул хозяин.

Может быть, сказалось пиво Вилиса Вартиня или повлияла хорошая баня, но сильными почувствовали себя все.

Сперва стали мериться силой на «крюках»: зацепившись согнутыми средними пальцами одной руки, противники должны были друг друга перетянуть. Вилис Вартинь заставил попрыгать Симсона, потом перетянул и еще кое-кого. Но самая упорная борьба завязалась между Бруверисом и Петерисом. Сперва взял верх Бруверис, но он дернул раньше, чем противник успел приготовиться. Петерис потребовал, чтобы схватку повторили, и одолел рослого, кряжистого детину два раза подряд.

— Ничего не скажешь, крюк у него крепкий, — спокойно согласился Бруверис, словно речь шла о чем-то маловажном. Этот человек умел владеть собой.

— А теперь кто кого переборет, ухватив за штаны.

Бруверис ухмыльнулся.

— Пускай со мной попробует! — воскликнул Вилис.

— Я не прочь, — ответил Петерис.

Но условились за штаны не хватать. Едва они сошлись, как Петерис убедился, что Вилис драчун.

— Ты, братец, по шее не лупи! Я на это не согласный.

— Кто тебя лупит?

— Ну, не бреши!

— Бороться надо честно! — воскликнул Симсон, подняв руку, как арбитр.

Начали снова. Почти от каждого приема, походившего скорее на шлепок, Петерис каким-то неуловимым движением увертывался, так что Вилис размахивал длинными ручищами вхолостую. Но неожиданно Петерис наклонился вперед, схватил Вилиса, поднял в воздух, повернул как-то и уложил на обе лопатки.

— Совсем как в цирке! — порадовался Симсон.

— Что поделаешь, обученный он! — сплюнул Вилис.

Петерис улыбался.

Ребята подначивали Брувериса:

— Иди попробуй ты!

— Ведь он меньше и легче тебя.

— Коли боишься, значит, не самый ты сильный!

— Боюсь, как бы не раздавил его.

Бруверис поднялся, подтянул штаны и выступил вперед. Петерис знал, что уложить такого детину нелегко, но разве не управлялся он когда-то с такими бугаями?

Хватка у Брувериса жесткая. Он сразу прижал Петериса к себе и давай его ломать. Но Петерис, видно, этого только и ждал. Резкий рывок, выпад — Петерис вместе с противником мешком повалился на землю, с быстротой молнии оказался на Бруверисе и припечатал его к земле.

— Да здравствует первый силач Болгарии! — закричал Симсон.

В глазах людей смятение и признание.

Но и Вилису выпала своя радость. Пока хвалили силу и ловкость Петериса, он извлек что-то из-за пазухи, подержал над ведром, затем помешал кружкой. Получилось необыкновенно крепкое пиво.

— Волость народный дом никак не построит, так Вилис заместо этого баню поставил!

Уже совсем стемнело, когда первый силач Болгарии ощупью перебирался через Осоковку. Он был счастлив.

Лето оказалось неудачным. Во время сева моросил дождь, затем наступила засуха, поля, не успев зазеленеть, высохли. В прошлую осень в «Апситес» землю не пахали, а весною мало обработали, она заросла сорняком. Рожь засеяли только для виду, зимой она сильно пострадала, а пшеницу не сеяли вовсе. Все надежды Петерис возлагал на яровые, однако овес поник без влаги, не успев окрепнуть, а когда наконец налетели грозы с градом и сильным ветром, еще и полег. Хуже всего удался ячмень: жабе по грудь, как говорил сам Петерис. По всем приметам, зерно уродится мелкое, на семена вряд ли пригодное. Контракт с Дронисом подписан на три года, так что не стоит вкладывать чрезмерно много труда в чужие нивы. Однако Петерис с таким ожесточением изводил ольху и рыл канавы, словно причина всех бед таилась в запущенности. Но не только так вымещал он свою досаду — немало доставалось и Лизете с Алисой. Петерис ходил мрачный, неразговорчивый, часто гневался по пустякам.

Алисе этим летом было не легче, чем прошлым в «Лиекужах». Хотя теперь она доила лишь двух коров и не боялась отстать от кого-нибудь. Лизета и вовсе из кожи не лезла. День тянулся тяжело, мучительно, вечером, засыпая, Алиса словно проваливалась в черный омут. По утрам по-прежнему мучила тошнота, кружилась голова, и Алиса напрягала все силы, чтоб взяться за работу.

Однажды утром Алиса не в силах была встать с кровати. Коров пришлось доить свекрови. Готовя кофе, Лизета сказала:

— Мне отлеживаться не надо было. В тот день, когда я ждала Эльвиру, я еще замесила хлеб, сунула его в печь, родила, вытащила хлеб из печи и уж тогда полежала немного.

Алиса чувствовала себя виноватой. После завтрака она встала, вымыла маслобойку, сварила обед. Через силу проглотила кое-что и отправилась в поле огребать ячмень. После обеда отдыхать не стала, потому что погода стояла ясная. Женщины сгребали, Петерис стоговал навозными вилами, на обычных трезубых жито не держалось, до того коротки были стебли.

Голову Алиса повязала белой косынкой, однако солнце так припекало, что ей опять сделалось дурно. Хотя ее вырвало, она продолжала сгребать, но вскоре зашаталась и упала. Петерис отнес ее в сторону и прислонил спиной к ячменю. Лил из кувшина себе на ладонь и смачивал Алисе лоб. Вода стекала на лицо, шею, за платье.

— Не можешь, так зачем в поле ходить? Как эта…

— Не сердись!

— Тебе надо ехать к врачу!

Лизета стояла поодаль и, опершись на грабли, наблюдала.

Разочарованно покачав головой, свекровь вздохнула.

На другой день Петерис запряг Максиса, привязал вожжи к телеге, чтобы не запутались в колесах, не натерли лошади бок и чтобы телега не перевернулась, если по дороге Алиса потеряет сознание, и наказал:

— Как почувствуешь, что худо тебе, на какой-нибудь двор заезжай.

Править привязанными вожжами не с руки, но что поделаешь. Самому везти Алису к доктору мужу некогда, надо косить. А Лизете — доить коров и кормить свиней.

По пути все обошлось. Алиса не очень торопила лошадь, приехала в Граки через два часа.

Кто мог себе позволить больше следить за собой, ездил к городским врачам. А кто не мог, довольствовался доктором Одынем. В Граки его занесли конкуренция, возраст и багровый нос. Алиса хотела сперва заехать к родителям поговорить с матерью, но опасалась, что Одынь уйдет. Утром врач обычно быстро принимал явившихся пациентов и уходил обедать или опохмеляться. Эта потребность возникала у врача чуть ли не ежедневно.

— Я ничего такого у вас, голубушка, не нахожу. В вашем положении может и тошнить. Покой, отдых, хорошее питание, забота и внимание со стороны супруга — это главное. Выпишу вам укрепляющее, рыбий жир. Если от него будет мутить, не пейте. Ешьте много овощей, зелени, фруктов, меда! Не питайтесь черным хлебом, свиным салом, квашей. Поскольку ваш организм ослаб и рожаете вы впервые, когда придет время, одной акушерке не доверяйтесь. Обязательно поезжайте в больницу.

Алиса поблагодарила, отдала деньги, взяла рецепты и пешком пошла в аптеку, до которой отсюда было недалеко.

— Можно мне к Эльвире зайти? — спросила Алиса аптекаря.

— Пожалуйста!

Эльвира гладила белье.

— Ну и разнесло же тебя! — воскликнула она.

Алиса продолжала стоять — сесть Эльвира не предложила. И работу не прервала.

— Ну, как вы там?

— Ничего, спасибо.

— Как мать? Довольна?

Слегка смущенная пристальным взглядом Эльвиры, Алиса несмело ответила:

— Больше всего она, наверно, недовольна мной. Что я такая… никудышная.

Эльвира раздула утюг, затем сказала:

— Ведь я предвидела это, я была против вашей женитьбы, если хочешь знать.

Алисе показалось, что она ослышалась.

— Да! Я же Петерису говорила и теперь тебе говорю. Меня не вините! Сами виноваты, что жизнь пошла не так.

Когда Алиса собралась уходить, Эльвира воскликнула:

— Погоди! Твой моряк прислал мне открытку. Ты непременно должна прочесть!

— Не надо. Не хочу.

— Там о тебе.

— В другой раз.

Эльвира настояла на своем и принесла открытку с видом Рио-де-Жанейро. На обратной стороне было написано:

«Уважаемая барышня Эльвира! Ваше письмо истребило во мне веру в человека, который так много значил для меня. Ничего не хочу больше знать о прошлом, не надо мне писать! Жанис Квиеситис».

— Ну? Что ты скажешь?

Алиса ничего не ответила.

С улицы тихо постучали в окно.

— Ты меня извини… когда-нибудь зайду к вам, тогда поговорим.

Эльвира кинулась вон. Алиса хотела пойти за ней.

— Через аптеку иди! — недовольно воскликнула Эльвира.

— Не хочу.

— Тогда подожди.

Эльвирин голос прозвучал так повелительно, что Алиса не посмела ослушаться. Эльвира убежала и вскоре вернулась. На лице еще был виден след улыбки.

— У Винтеров на лето поселился один офицер. Ничего больше не скажу тебе, только: сейчас или никогда! Или любовь и блаженство, или разочарование и могила! Я готова на все!

Эльвира неожиданно чмокнула Алису и выпроводила.

Алиса еще зашла в лавку, затем поехала к родителям. Отвязывая лошадь, она обратила внимание на прилизанного человека с тонкими усиками, в белых брюках. Незнакомец заметил, что Алиса смотрит на него, поморщился и отвернулся.

Эрнестина, прежде чем заговорить, долге рассматривала Алису.

— Садись!

— Спасибо.

— Есть хочешь?

— Не хочу.

Алиса рассказала, что была у врача и что тот говорил ей.

— Тебе там нельзя оставаться!

— А где же мне оставаться?

— Брось его и вернись! Ребенка мы воспитаем.

— Это будет его ребенок.

— Это будет твой ребенок!

— Не теперь. Осталось несколько месяцев… Я выдержу.

— Ты не выдержишь. Они не такие люди!

— Я буду добра к ним.

— Что с тобой?

— Мое место там. Я так хотела. И прости, мамочка, что я…

Алиса обняла мать.

Алису разбудил сон. Сердце глухо стучало, во рту пересохло, лоб покрылся испариной. Опять этот чудной сон! Опять те же непонятные, душащие страхи и тоска! И странное волнение, словно перед ней открылась запретная, таинственная дверь и туда, из темноты, кто-то зовет, манит.

Алиса опять видела во сне Трините, белую козочку, которую подарили соседи, когда Курситисы ушли жить на рижскую окраину возле заросшего соснами песчаного холма. Алисе тогда шел десятый год. Козочка была в ее жизни первым живым существом (щеночек Фидзи появился уже после). Алиса очень привязалась к резвому, игривому созданию. Позже, когда подрос и щенок, они втроем бродили вокруг. Трините пощипывала травку и листья, Алиса и Фидзи следили, чтоб она не убежала, не заблудилась в лесу, чтоб ее не украл кто-нибудь. Все коровье молоко носили продавать, козье добавляли себе в кофе. В войну козу зарезали. Ее мясо ел только отец, Алиса и Эрнестина даже не дотронулись. Тогда отказался есть и он; мясо выменяли на муку.

Трините всегда снилась Алисе маленькой козочкой. Она бегает, прыгает, бодается. Алиса со смехом гонится за ней. Затем они вместе мчатся сквозь сосновые и можжевеловые заросли, чудесным образом ничуть их не задевая, прибегают на солнечную полянку, где растут кошачьи лапки. Вдруг там оказывается старый колодец с замшелым обвалившимся срубом. При виде колодца Алиса настораживается; но по-прежнему играет с Трините и рвет кошачьи лапки. Тут девочка страшно пугается: козочка вскочила на скользкий сруб и балансирует, словно канатная плясунья. Алиса умоляет козочку спрыгнуть на землю, на зеленый мох, но Трините только лукаво косится на Алису и продолжает балансировать. Но вот козочка оступилась и, потеряв равновесие, падает. Алиса перегибается через сруб, пытается удержать козочку, но та ускользает из рук. Колодец глубок, будто на зеркальце, отражающем небо, она глядит наверх и жалобно блеет. Алиса тянется к ней, но напрасно. Поскользнувшись, Алиса тоже летит вниз — и просыпается.

Это странное видение еще с детства время от времени являлось во сне Алисе, она подозревала в нем какой-то смысл, но, какой именно, не знала. Случалось, сон этот не снился год, больше, словно был уже забыт, но неожиданно снова всплывал из глубин души во всей неповторимой яркости.

Алису потом несколько дней угнетало чувство непонятной потери. Словно из жизни навсегда ушло нечто близкое, дорогое. Необъяснимая щемящая боль пугала мрачными предчувствиями, ворошила далекие воспоминания, будила смутную тоску по радости и счастью.

Но теперь сон показался Алисе роковым. Теперь она точно знала, что жить осталось недолго, что скоро настанет ее последний час. Поняв это, Алиса перестала плакать. Наоборот, радовалась каждому оставшемуся тягостному дню, и глаза ее теперь были сухими и ясными.

Предыдущий арендатор «Апситес» вывез из леса лишь половину материалов, предназначенных для стен сарая. Поэтому Петерис сразу же после сева доставил к пилораме остальные и успокоился только после того, как Дронис, подыскав помощников, пришел вместе с ними пособить, и деревья распилили. Еще до сенокоса Петерис привез домой свежие, пахучие доски. Вскоре явились два плотника и сколотили для сарая двери, обшили стены. В первую же осень хлеб уберегли от сырости.

Осталось еще довольно много досок. Алиса как-то заметила, что надо бы сделать сени, чтоб зимой, как только откроют дверь, в комнату не задувал холодный ветер и не летел снег через порог. И тогда свекрови не надо будет опасаться сквозняка. Но лето прошло, а ничего не было сделано. После того как Алиса поделилась с матерью, рассказав о своей жизни, Эрнестина посоветовалась, как с другом семьи, с Дронисом.

А в начале сентябри, после полудня, пришел Густав, попросил дать ему Максиса и привез на другое утро кирпичей, две двери, окно, гвоздей и старика, который беспрестанно курил, долго соображал и очень много говорил. Зато все время помалкивала Лизета, лишь с глубокой обидой бросила:

— Меня отделяют, как скотину. Я, наверно, воняю. Дочке стеклянную клетку делать будет! Лучше бы лошадь дал за ней!

Алиса подошла к отцу и сказала:

— Папочка, не надо мне отдельную комнату. Ничего мне не надо.

— Появится малыш, куда ты его денешь? Ведь так тоже нельзя!

— Появится, тогда…

Густав не слушал. Вместе с усердным курильщиком и говоруном они наконец подыскали место для окна и принялись пилить проем.

К вечеру третьего дня работу закончили. Резко пахла свежесложенная печь, звонко отдавались шаги в новых сенях, а главное, в «Апситес» появилось место, в котором не было Лизеты. Алиса с ужасом вспоминала, как Петерис ночью настаивал на своем праве, а у изножья кровати недовольно сопела слышавшая это Лизета.

Пока мастер на кухне за столом разговаривал с Петерисом, прикладываясь к зелью, Густав на дворе подсчитывал, сколько понадобится фруктовых деревьев для сада, который хотел разбить Дронис. Алиса вышла к отцу.

— Спасибо, папочка.

— Чего там… Маленько лучше будет.

Алиса коснулась руки отца, но Густав наморщил лоб, словно нежность Алисы была ему в тягость.

— Ладно, ладно. Будет…

— Папочка…

— Ну?

— Мы теперь долго не увидимся. У тебя сейчас столько работы в саду, да еще со мной задержался так.

— Уж как-нибудь.

— Я теперь тоже в имение не поеду.

Пролетела длинная паутина. Алиса посмотрела ей вслед.

— Упала.

— Что ты сказала?

— Паутина упала. Папочка…

— Да?

— Ты меня упрекаешь?

— Эх! Что ты…

— Ты никогда не говорил…

Разговор оборвался. На дворе появился Петерис. Вышел запрячь лошадь, отвезти печника и Густава в имение.

— Так поехали? — еще издалека крикнул он.

Петерис очень был доволен новой комнатой. Тоже помогал строить, возил глину и песок.

— Да, да! — отозвался Густав, махнув рукой.

— Папочка, прости меня, что я…

— Да оставь ты!

Густав тряхнул Алису за плечо, отвернулся и пошел грузить на телегу инструмент.

Алиса долго смотрела вслед уезжающим, пока они не исчезли за пологим пригорком по ту сторону Осоковки. Никак не могла избавиться от предчувствия, что видела отца в последний раз.

Три дня Лизета провалялась одетая на кровати, укрывшись с головой одеялом. Когда Алиса пыталась свекровь утешить, та только шипела:

— Уйди! Оставь меня в покое! Дай околеть!

А на четвертый день Лизета вырядилась в суконную юбку, длинную, до самой земли, и в коричневую бумазейную кофту с двадцатью четырьмя пуговицами, накинула на плечи праздничный платок, взяла корзинку, увязала в носовой платок деньги.

— Куда ты? — спросил Петерис.

— Тебе какое дело? — огрызнулась Лизета.

Вечером свекровь вернулась и снова легла на кровать. На другое утро она вбила в новую стенку гвоздь, протянула под потолком веревку, порезала на куски цветастый ситец и прищепками его прикрепила. Теперь и у свекрови был свой, отгороженный занавеской угол. В полдень Лизета, насладившись цветастым уединением, вышла наружу и завертелась у окна, словно хотела что-то сказать.

— Я, мамаша, могу вашу занавеску сшить и подрубить, — первой заговорила Алиса.

— Хорошо бы. Глаза у меня уже плохие, и пальцы не такие проворные.

— Я это потом сделаю.

— Хорошо бы. В воскресенье гости будут. Эльвира приведет жениха показать.

Очередной приступ гнева улегся.

Лизета сообщила, что дочь ее выйдет за офицера, уедет жить в Ригу, а у нее, Лизеты, будет важный зять.

— Как знать, может, и сама в Ригу переберусь, — мечтательно заговорила свекровь. — Тяжелая у меня жизнь была, заслужила я, дочка, облегчения на старости лет.

Алиса знала историю жизни Лизеты. Когда у свекрови появлялось желание поговорить с невесткой, она обычно рассказывала, как, молодая и красивая, вышла за вдовца с четырьмя детьми. Прожила за ним пять лет, и он умер. К тому времени дети от его первого брака подросли и разбрелись кто куда, иной даже хорошо устроился, но про нее сразу забыли — вот она, благодарность-то! С Петерисом и маленькой Эльвирой она скиталась от хозяина к хозяину, хорошо еще, что были силы, чтоб работать.

— Я и сейчас куда крепче тебя, — неизменно добавляла свекровь.

Это была правда. Но поскольку свекровь заслужила облегчение на старости лет, Алиса делала все, что могла, сама и от Лизеты помощи не ждала. Нельзя сказать, чтоб свекровь сидела сложа руки. Если ее не охватывал приступ гнева или обиды, она много работала, особенно в поле, где хуже всего управлялась Алиса. Но Лизета любила, чтобы ее работу ценили, признавали и каждый ее шаг воспринимали не как обязанность, а как подарок, как проявление сердечной доброты.

— Так ты уж, дочка, хорошенько комнату прибери и о пирогах позаботься! — ласково сказала под конец свекровь.

Всю субботу Алиса готовилась к приему гостей, скребла плиту, стол, пол, подметала и ровняла граблями двор.

Продукты в первое лето покупались, и поэтому собаку в «Апситес» не держали, и гости могли нагрянуть неожиданно. Так что Лизета уселась перед сараем и не спускала с дороги глаз.

Осоковые луга были тихим уголком. До полудня Лизета издали проводила взглядом лишь одну повозку, велосипедиста и нескольких прохожих. Церковь была далеко, работы много, в воскресенье каждому хотелось отдохнуть, особенно до обеда, — пока женщины стряпали, мужчины отсыпались за всю неделю. Поэтому у Лизеты невольно быстрее забилось сердце, когда на дорогу в «Апситес» свернула какая-то женщина.

— Так это же не Эльвира! — вслух сказала себе Лизета.

Это в самом деле была не Эльвира, а Эрнестина.

— Что этой ведьме тут понадобилось? — тихо проворчала Лизета, прежде чем поздороваться.

— Отдыхаете в воскресное утро?

Лизета даже не ответила.

— Мамочка! — воскликнула Алиса, увидев нежданную гостью.

Эрнестина сказала, что пришла посмотреть новую комнату.

— Уж больно крохотная, — заключила она.

— Это ничего. Только…

— Не говори, детка!..

Там же на кровати сидел Петерис, потревоженный во время утреннего сна.

— Ну, как идет работа? — спросила Эрнестина.

— Работы всегда хватает.

— Пахать начали?

— Понемногу.

Петерис кротко улыбался. В нем не чувствовалось напряженного недовольства, он не напоминал, как обычно, раскаленный паровой котел. Не уговори его Алиса ради гостей остаться дома, он и сегодня, как и в любое другое воскресенье, нашел бы себе работу.

Узнав, каких гостей ждут, Эрнестина вышла на кухню и достала из потайного кармана юбки деньги.

— Мама! Что ты хочешь сделать?

Эрнестина не ответила, а, подозвав Алису, вернулась с ней к Петерису.

— Кое-кто все напоминает, что мы за своей дочерью слишком мало приданого дали. Тут двадцать тысяч, или четыреста новыми. Все, что мы за эти годы накопили. Будет вам на лошадь! И чтоб Алиса не слыхала больше никаких попреков!

— Кто ее попрекает! — покраснев, оправдывался Петерис.

— Мама!

— Ты помолчи!

— Спасибо, но я не хотел бы брать.

У Петериса повлажнели глаза, он стыдливо мял деньги. На него неловко было смотреть, и Эрнестина опять вышла на кухню.

— Зачем ты дала? — прошептала Алиса.

— Потому что он уже никогда ничего от нас больше не получит, — тихо ответила Эрнестина: перегородка была все же тонкая.

Они вышли во двор, чтобы спокойно поговорить. Но разговор не получался. А молчать было еще тягостнее, и Эрнестина стала рассказывать, что слышала об Эльвире. Госпожу Винтер больше всего удивляет, что необразованная деревенская девка сумела вскружить голову офицеру.

— Она красивая.

— Змея она, а не женщина. Она и тебя загубила.

— Ну что ты…

— Лучше молчи!

Эрнестина сегодня не позволяла возражать себе.

По двору мчалась Лизета.

— Едут! Едут! О н и  едут! — кричала она во весь голос.

Однако Лизета сразу взяла себя в руки, пригладила под платком волосы и уселась на кухне у окна, положив на колени псалтырь.

— Иди прими лошадь! — крикнула она Петерису.

Петерис положил деньги в шкаф и вышел во двор. Жених выпросил у госпожи Винтер выездную лошадь и легкую рессорную бричку.

— Помоги мне слезть! — прощебетала Эльвира.

Офицер бросил Петерису вожжи и галантно протянул Эльвире руку. Опершись на нее, Эльвира так грациозно ступила новой лаковой туфелькой на двор, словно всю жизнь только и делала, что разъезжала в каретах. Поправила шапочку.

— Распрягать будем? — спросил Петерис.

— Не знаю. Мы, наверно, не засидимся…

— Долго не останемся, — подтвердила Эльвира.

— Тогда въедем прямо в сарай и накормим.

— Погоди!

Эльвира представила родственников, как это принято в высшем свете.

— Познакомьтесь! Мой брат Петерис.

— Очень рад, — сказал человек в офицерской форме и, подавшись вперед, стал ждать, пока Петерис протянет руку.

— А это супруга моего брата Алиса.

— Очень рад.

Это был тот самый мужчина с тонкими усиками, которого Алиса видела в имении, когда ездила к врачу.

На кухне гостей с каменным лицом встретила Лизета. Эльвира поцеловала ее в щеку, а офицер приложился к руке.

— Мамуся, ты мне дороже всего на свете, а рядом стоит человек, который мне так же дорог. Фрицис.

Лизета всплакнула. Смахнула слезу и Эльвира. Все получилось очень мило, красиво и изящно. Алиса приготовила курицу, И сразу накрыла на стол, жених украдкой поставил на подоконник бутылку вина.

Эрнестина отозвала Алису в сторону.

— Желаю тебе, детка…

— Обедать не останешься?

Эрнестина отказалась категорически. Простившись с одной Алисой, незаметно ушла.

— Большую свадьбу мы устраивать не собираемся. Нас поздравят только родственники и друзья Фрициса, — говорила Эльвира.

— Ну, известное дело! Зачем зря тратиться, — согласилась Лизета.

— Ты, мамуся, свадьбу справить мне не можешь, — ласково сказала Эльвира.

— Куда уж мне, доченька! Я и приданого тебе дать не могу.

Лизета все время обещала купить корову, но только осенью, когда они дешевле; Алиса порывалась сказать, что корова им не нужна, пускай отдаст деньги Эльвире, но в последнюю минуту сообразила, что об этом можно поговорить потом.

— Мы лучше совершим свадебное путешествие. Съездим в Берлин или в Париж, если дядюшка Фрициса не откажется помочь.

Петерис хотел потолковать с будущим родственником о земле, но говорить приходилось одному хозяину. Гость, правда, слушал, но видно было, что в таких вещах мало смыслит и ему просто скучно.

Пообедав, молодые люди пошли погулять в лес. Листопад еще не начался, и Эльвира хотела поискать поздних грибов.

Моя посуду, Алиса сказала:

— Мы и без этой коровы обошлись бы.

— Ты, дочка, в мои дела не мешайся! Сама знаю, что мне делать. Никакой коровы я тебе не покупала и, может, покупать не собираюсь. Думаешь, я в тот день зря в имение ходила? Ведь я вижу, что я лишняя тут.

— Да что вы, мамаша!

— Ты мне не рассказывай! Я тебя насквозь вижу. Думаешь, из невесть каких знатных господ ты. Так мы еще посмотрим, кто из нас под конец знатней будет. Уйду я, уйду отсюда. А о моих деньгах ты не тужи! Они еще мне самой сгодятся. Вот так!

Алиса замолчала.

Эльвира с Фрицисом вернулись из леса, они собрали горсть спелых орехов, которую щедро высыпали Алисе в карман фартука, и тут же собрались домой.

Петерис подвел лошадь, подал Фрицису вожжи, Эльвира сердечно поцеловала мать в обе щеки и села в бричку.

— Адью! — помахала она рукой, когда повозка покатилась со двора.

Все трое, Лизета, Петерис и Алиса, еще долго смотрели уезжающим вслед.

— А когда все же свадьба? — спросила Лизета.

— Да разве она не сказала?

— Не сказала.

— Жди, чтоб тебя позвал кто-нибудь!

Лизета казалась совсем растерянной.

Как и в прошлом году, необычно рано, еще в октябре, наступила зима. В «Апситес» остались под снегом капуста, клочок со свеклой, морковь и цикорий. С уборкой запоздали потому, что везде молотили хлеб и по очереди ходили друг к другу на толоки. В Осоковых лугах насчитывалось всего тринадцать дворов, на время толок они объединялись по семь, восемь. От каждого посылали в помощь соседям по два человека, мужчину и женщину, по возможности более молодых и сильных. Не ждала бы Алиса ребенка, на толоки ходила бы она, а теперь с Петерисом шла Лизета. Где-то она скирдовала солому, а кое-кто считал, что она слишком стара, чтоб забираться на скирду, и давали ей самую грязную работу: сгребать мякину. Хотя Лизета закрывала платком глаза и рот, это мало помогало от песка, пыли и ости, которые машина бросала в лицо и за шею. Вечером, когда Лизета мылась, вода в тазу быстро чернела, будто там мыли картошку. Лизета в прямом и переносном смысле сморкалась и плевалась желчью.

Третий день как лежал снег. Ночью выпал еще. Петерис с Лизетой ушли в «Вартини» молотить, Алиса осталась дома одна. Накануне на Петериса нашло особенно скверное настроение. Хотя теперь и были две лошади, половину полей так и не вспахали. Оставалось только надеяться, вдруг снег растает.

— Чего раньше деньги не дали, все равно ведь принесли!

— Кто знал, что зима так рано наступит? — пыталась возразить Алиса.

— Кто знал! Летом на двух лошадях со всеми работами управились бы, теперь уже все вспахали бы.

— Родители хотели как лучше.

— Куда уж лучше!

Сегодня утром Алиса чувствовала себя неуверенно. Донимало безотчетное чувство вины, представлялось, как вечером Петерис опять начнет на нее сердиться. Поэтому, управившись со скотиной, она пошла собирать оставшиеся под снегом овощи. Начала с моркови. В перчатках дело не очень шло, Алиса скинула их и стала работать голыми руками. Пальцы мерзли, но было терпимо. Опустившись на колени, Алиса срезала ботву, ведром носила морковь в хлев. Свекла была выдергана раньше и сложена в кучи. Оставалось только сбить с нее грязь и срезать ботву. Нагибаться к земле больше не надо. Но стоять на коленях трудно. Алиса принесла скамеечку, что сделал отец, укуталась в попону, повернулась спиной к ветру.

И тут начались боли.

Первая волна ошеломила Алису. Она хотела сразу пойти к соседям, сказать Петерису, чтоб отвез ее в больницу. Но боль прошла, и Алиса решила, что сперва управится со свеклой. От женщин Алиса слыхала, что первые роды тянутся долго, после первых схваток может пройти день и больше. К тому же Алиса не была уверена, что это именно те боли. В странном смятении она, не поднимая головы, продолжала быстро обрезать листья.

— Бог в помощь!

Это пришла Паулина из «Озолкалнов», молодая, мужественная женщина со шрамом на щеке.

— Зашла посмотреть, как у ленивых соседей дела обстоят.

— Свекла осталась, — вымученно улыбнулась Алиса.

— У меня-то все убрано, вот только вспахать не успела.

Какое-то время Паулина деловито рассуждала о плохом урожае и скверной погоде, затем вдруг сказала:

— Станцевать не хотите?

Алиса не поняла.

— Была в волостном правлении. Письмо вам принесла.

Снова начались боли. Алиса, словно сквозь туман, видела фотографию: Эльвира в венке, рядом молодожен в военной форме. Затем какие-то разбегающиеся в разные стороны слова — милая Алиса… счастлива… дядюшка деньги… в этом году не поедем… передавай привет матери…

— Что с вами?

— У меня, должно быть, начинается. Не могли бы вы сходить в «Вартини», сказать мужу?

— В «Вартинях» ноги моей больше не будет! Недавно эта обезьяна Вилис Вартинь так обсмеял меня! Сани у вас есть?

Предвидя, что Алису скоро везти в больницу, Петерис в прошлое воскресенье сколотил из досок кибитку. Минут через пятнадцать Паулина, кинув в розвальни сена и усадив Алису, взмахнула кнутом. Совсем новенькие, не наезженные полозья скользили плохо, но Максис был сильный коняга, а у Паулины рука твердая.

От этой поездки у Алисы сохранились в памяти странное, мрачное ощущение страха, вершины сосен над головой, щелканье кнута, зычный голос Паулины:

— Но-о! Макс! Но-о!

Подъехав к больнице, Паулина перво-наперво укрыла Максиса попоной, той самой, в которую куталась Алиса. Лошадь вымокла, а с чужой лошадью надо обращаться аккуратно. Затем Паулина взяла Алису под руку и отвела в приемный покой.

Через час явился на свет мальчик, до того хиленький, что врач сказал акушерке:

— Не жилец.

Густав Курситис лежал дома больной. Эрнестина позвала доктора Одыня, который нашел у садовника грипп в тяжелой форме, прописал лекарства, велел принимать потогонное, но больному легче не стало.

Густав простудился в городе. Яблоки шли плохо, он долго проторчал на рыночной площади, не решаясь продать подешевле, — госпожа Винтер, как всегда, не поверит, что яблоки упали в цене, заподозрит, что Густав часть выручки присвоил. Как раз в тот день ударил мороз. Густав был легко одет и простыл.

Эрнестине не нравились поездки Густава на рынок. Уже хотя бы потому, что Густав совсем не умел торговать, привлекать покупателей. Осенью Эрнестина иной раз ездила вместе с мужем и видела, как неловко он предлагает свой товар, будто и сам не верит, что привез что-то стоящее. Густав не умел назначать настоящую цену, не знал, когда настаивать, когда уступать; сдавая сдачу, ошибался. У Эрнестины покупали охотнее и платили ей больше.

— Пампушечка, ты бы всегда ездила со мной, — сказал после первого раза Густав.

Эрнестина, может, и ездила бы, поборола бы неприязнь к торговле, будь яблоки его собственные, но помогать хозяйке наживаться не желала. К тому же Эрнестине хватало и своей работы. Густав получал в месяц жалованья всего на десять латов больше батрака полковника Винтера, хотя главные доходы приносил хозяевам сад, а не пашни и коровы. Не вози Густав осенью и зимой госпоже Винтер деньги, ей нечем было бы платить батраку, батрачке и стряпухе, так как успехи хозяйки в сельском хозяйстве были весьма скромны.

Густав лежал шестой день, температура поднялась до сорока. Накануне Одынь пришел снова и сказал, что грипп осложнился воспалением легких. Едва Эрнестина сменила больному рубашку, как постучали в дверь. Вошла молодая суровая женщина со шрамом на лице.

— Я привезла вам радостную весть.

Паулина рассказала, как все произошло.

— Как она перенесла роды?

— Жива.

— Стало быть… все в порядке? — спросил и Густав; он дышал быстро, прерывисто.

— Все как надо. Вы только поправляйтесь и приезжайте на внука посмотреть!

Паулина предложила отвезти Эрнестину до «Апситес». А после полудня, когда в «Вартинях» кончат молотить, Петерис доставит Эрнестину в больницу.

— Уж очень Алиса хочет вас видеть.

— У меня муж болеет.

— Пампушечка, ты езжай! Я обойдусь. Мне ничего не надо.

Эрнестина не знала, как быть.

— Может, кто-нибудь придет и посидит? — заметила Паулина.

Эрнестина сбегала к госпоже Винтер и попросила отпустить на несколько часов тетушку посидеть подле больного, по дороге еще остановилась около лавки и зашла к госпоже Дронис. Та тоже обещала проведать Густава.

Петерис был с Эрнестиной необыкновенно любезен — велел Лизете накормить ее, дать свою шубу, раструсил в санях солому, укрыл теще ноги. У Эрнестины впервые возникло чувство, что у них с Петерисом есть что-то общее. Насколько Петериса распирала сдерживаемая радость, настолько Эрнестину угнетали опасения и печаль. Из головы не выходил Густав. Время от времени перед глазами возникали вспотевший лоб, усталый взгляд и выражение лица, часто сердившее Эрнестину, — словно Густав хочет что-то сказать, но не говорит, утаивает. В памяти почему-то всплывали полузабытые, мимолетные мгновения — он у колодца пьет воду, он на пароходной пристани, он в котелке, и так без конца. Жизнь с Густавом Эрнестина всегда считала недоразумением, навязанным долгом. И все же точно знала: если Густав умрет, жизнь ее расстроится, станет одинокой и ненадежной. Чем ближе город, тем горячее желала Эрнестина, чтобы Густав выздоровел. Угнетало и другое горестное сознание — ребенок крепче свяжет Алису с Петерисом, дочь еще больше отдалится от Эрнестины. Подъехали к больнице.

— Кого ж тут спросить?

Петерис взглянул на Эрнестину, как бы прося помочь…

Увидев Алису, он оробел совсем.

— Ну, как?

Это было все, что Петерис мог сказать.

— Как хорошо, что вы приехали. Я так рада.

Принесли младенца, положили возле матери.

— Уж больно мелкий, — удивился Петерис.

— Вырастет большим и крепким, как отец, — сказала сиделка с заученной приятной улыбкой.

Алиса была бледна, но глаза сияли. В них чувствовалась вера в жизнь и какая-то непривычная сила. Петерис был счастлив.

— Тебе привет от отца, — сказала Эрнестина.

— Почему он не приехал?

— Приболел немного.

— Что с ним?

— Застудился. Пройдет.

— Как выздоровеет, пускай заедет посмотреть. Все равно на рынок ездит.

— Ты навряд ли так долго останешься тут. Успеется…

Густав не увидел своего внука. Не перенес кризиса и в следующую ночь умер.

Зато ребенок, вопреки приговору врача, выжил.

Часть вторая

МАМОЧКА

Мы не видим своих матерей, когда они еще совсем молодые. Немногочисленные фотографии той поры, поблекшие и тусклые, не дают нам полного представления о них. Я хотел бы беседовать со своей матерью в то время, когда ей было немногим за двадцать, а сам я был лишь смутным, почти нереальным предчувствием — как пушистое облачко на горизонте, которое может проплыть над головой, но и может пройти в стороне или раствориться в небесной синеве. Хотел бы посмотреть, как розовеет от смущения ее лицо, как меняется от волнения выражение ее глаз. Хотел бы услышать ее трепетный голос. Мне открылась бы та чудесная, неуловимая красота, которая отдана мне, но которой я не видел, не слышал, не ощущал.

К тому времени, когда я начну кое-что понимать, моя мать уже станет увядшей, иссохшей женщиной. И у меня возникнет такое чувство, словно я утратил сокровище, и я на всю жизнь буду обречен искать его в глазах, голосе и ласках других женщин.

Моя мать есть моя мать, и это все, что мне дано знать.

В БЕЛОМ ЗАМКЕ

Вот уже восьмой год у Петериса поднимаются в поле всходы. Намного плодороднее стала за это время земля Дрониса; чище и зеленее, чем у других в Осоковых лугах. Прошлой осенью больше Петериса зерна намолотил один Бруверис, неуживчивый сосед хромого Ванага, тот самый Бруверис, который самоуправно занял сарай и долго на своей земле ничего не строил. Теперь он, правда, уже возвел по ту сторону дороги отменный хлев и клеть с временным жильем на одной половине. Но все равно возит скошенный хлеб через дорогу и складывает в сарай Ванага. Не помогли ни уговоры, ни жалобы в суд. Сбив замок и оттолкнув, хромого соседа, Бруверис заявил, что сарай когда-то выделили и ему, хотя никакой бумаги, подтверждающей это, у него нет. Издалека, и даже вблизи, «Тилтини» и «Упитес» кажутся одной усадьбой, и кое-кто уже предрекает, что со временем там безраздельно будет хозяйничать Бруверис.

Не было бы на земле «Апситес» кустов, а сплошные поля и луга, как у Брувериса, Петерис намолотил бы побольше его. Но постепенно Петерису надоело расчищать чужую землю. К тому же ольха с каждым годом становилась толще и выше, корчевать ее — труднее. Злила и хитрость Дрониса: когда три года прошли, он возобновил контракт еще на шесть, аренды не повысил, но записал, что Петерис Виксна обязан ежегодно расширять пашни и луга на 0,2 гектара да еще подвозить по пятнадцать возов гравия и по десять возов камней, так как Дронис решил построить новый жилой дом и хлев. Поэтому Петерис кусты с таким усердием, как в первые годы, уже не корчевал. Выпадет досуг, поковыряется, дрова ведь тоже нужны, благо за них Дронису платить не надо, а в плохую погоду отдохнет — завалится поспать, если только ничего другого делать не надо. Ведь в конце концов человеку полагается когда-нибудь и свободное воскресенье.

Так получилось, что Петерис задолжал с расширением пашни, а поскольку в будущую осень аренда кончалась, упущенное следовало наверстать. Как только Петерис отсеялся, он нанял человека, чтоб вместе корчевать кусты и чистить канавы. То был одинокий парень, сосед Эрнестины по батрацкой Гракского имения. Туда Эрнестина перебралась после смерти Густава.

Странный человек этот Артур Лангстынь, тихий, серьезный, работящий, но жениться — ему уже тридцать — или устроиться как-то не пытается. Кончит очередную случайную работу, сядет на велосипед и уедет в Бруге, накупит там книг и почитывает их у себя в комнате, пока голод не прижмет. Иногда Эрнестина принесет тарелку супу, картошки или чего другого. Он подрядился к Петерису всего за сорок латов на целый месяц.

Теперь, когда рядом был помощник, Петерис почувствовал прежний трудовой азарт. Казалось, не Артур нанялся к нему, а он к Артуру. Только теперь Петерис понял, как скучно работать одному.

День стоял пасмурный, временами моросил дождь. Но не все ли равно, отчего рубаха мокнет — от дождя или пота. Да и в хорошую погоду штаны и носки сыреют от росы.

Петерис нацелился на толстую ольху, слегка разрыл заступом землю вокруг и хватил топором по самому жилистому корню. Угол был избран верно, топор рассек корень и ушел в землю. Петерис перерубил остальные корни, затем как можно выше вонзил топор в ствол и принялся гнуть дерево к земле. Оно затрещало, склонилось набок, но не повалилось. Надо было кликнуть Артура, но Петерис не хотел показывать, что один не может управиться. Снова взялся за лопату, стал рыть, и тогда обнаружился виновник — толстый корень, уходивший глубоко в землю. Несколько резких ударов топором, и большая ольха мягко легла на землю.

Петерис покосился на Артура — видел ли. Но тот, стоя к Петерису спиной, силился выдернуть черемуху.

— Чистая работа! — не сдержался Петерис.

Артур глянул одним глазом на поваленную ольху и снова нагнулся к черемухе. Невнимание со стороны Артура почему-то обидело Петериса, ведь он был не прочь разогнуть спину, перекинуться несколькими словечками, теперь же взял заступ и ушел к новому дереву. «Коли такой гордый, работай один! — решил он. — Все равно больше моего тебе не одолеть».

К вечеру мужчины промокли до нитки. Вернувшись домой, молча поужинали, и Артур сразу забрался на чердак спать. Даже не почитал при лампе, как обычно.

— Чего это он такой сердитый? Обидел ты его чем-нибудь? — озабоченно спросила Алиса.

— Я? Не обижал я его.

— Может, не надо было под дождем работать?

— Не хочет, пускай не работает.

Но все же Петерис чувствовал себя немного виноватым. Не был бы Артур таким порядочным, остановился бы сам и дух перевел, на дождь посетовал бы. Старики поденщики, те поумнее и смелее — зря себя в обиду не дадут и всегда время выкроят, чтоб покурить. Артур, правда, некурящий. Впрочем, Петерису никто тех денег, которые он в конце месяца уплатит Артуру, не дарил. Каждый сантим достается тяжким, изнурительным трудом. А если Артур считает, что его слишком загружают работой, пускай идет в другое место, пускай к хозяину на все лето нанимается — много книг прочтет! Петерис-то знает, что такое работать у настоящего живодера.

Но все-таки совесть грызла его, он решил, что больше так бесноваться не будет.

Улучив минуту, когда в комнате и на кухне никого не было, — Петерис с Артуром чистили канавы, Лизета прореживала свеклу, а Ильмар играл на дворе, — Алиса достала из шкафа небольшой блокнот, куда когда-то записывала песни, вырвала их, кинула в плиту и, напрягая память, словно пытаясь вспомнить или придумать что-то очень важное, принялась торопливо писать:

«Сегодня надо сделать:

Кончить прореживать свеклу.

Засеять салат и шпинат.

Укрыть соломой клубничные грядки.

Выстирать Ильмару и Петерису носки.

Прополоскать шерсть.

Вычистить зимнее пальто…»

— Мама, что ты там пишешь?

Алиса вздрогнула. Со двора, подтянувшись к подоконнику, в комнату заглядывал Ильмар.

— Ты на чем там встал?

— Иди посмотри!

Алиса подошла к окну.

— Сынок! Что ты натворил! Зачем сломал цветочки?

— Какие цветочки?

— Да разве ты не видишь?

Ильмар притащил ящик, в котором весной держали наседку, и поставил на едва проросший куст далий.

— Те, что не цветут, разве тоже цветочки?

— Не притворяйся глупее, чем ты есть! Цветы должны сначала вырасти, а уже потом начать цвести.

Всю весну Алиса собиралась разбить под окном клумбу, но все было некогда. Сорняк заглушал саженцы, а посаженные рядом в ящике львиный зев и астра пробились уж очень худосочные. Хорошо, что в «Апситес» так редко бывают чужие и не видят, какая она нерадивая хозяйка. А теперь и то, что было, испорчено Ильмаром.

Чуть погодя, так и не дописав своего списка, Алиса сунула в корзину будильник и отправилась в поле. Ильмар пошел с ней.

— Ну, какие горы своротила? — спросила Лизета, когда Алиса нагнулась к борозде.

Алиса мгновенно взяла себя в руки, ответила спокойно:

— Я, мамаша, очень торопилась. Но пока посуду из-под молока вымоешь, поросятам согреешь…

— Да. У кого работа будто сама делается, а у кого все из рук валится, словно с голоду помирает, — сказала свекровь без упрека в голосе и скорбно вздохнула, как бы примиряясь с несовершенством этого мира.

Солнце пекло, у Алисы разболелась голова. В таких случаях она обычно начинала тихо напевать, но петь при Лизете стеснялась.

Ильмару однообразное свекловичное поле вскоре надоело. Алису сегодня слишком занимали всякие мысли, чтобы, как обычно, возиться с сыном, мальчик заныл:

— Хочу к папе и дяде Артуру.

— Иди, детка.

Алиса часто думала о том, какой беспросветной была бы жизнь в «Апситес» без Ильмара. Мальчуган не очень крепкий, не очень живой, но хилым не назовешь, болеет редко, развивается вообще-то нормально, только ножки кривые. Врач сказал, от неправильного питания, Алиса недостаточно следила за собой, когда вынашивала и когда кормила грудью. Стоит кому-нибудь из чужих невзначай взглянуть Ильмару на ноги, как Алису охватывает неприятное сознание вины.

В одиннадцать Алиса ушла с поля, торопилась сготовить обед: когда в доме чужой человек, надо подавать на стол вовремя. Свекровь пошла с ней.

— Не стану я тут одна на солнце печься.

Напившись на кухне воды из ведра, Лизета исчезла за своей цветастой занавеской: устала.

Почистив и поставив варить картошку, Алиса побежала к лесной опушке, где Петерис устроил загон. Алиса думала, что коровы уже нетерпеливо мычат, сгрудившись у ворот, но даже смышленая Зималя не откликнулась на певучее «домой, домой, домой…». Сегодня у коров были заботы поважней — у пестрой Индры началась течка. И только их выгнали из загона, как они понеслись по овсяному полю. Это увидел Петерис и закричал издали:

— Не умеешь управляться со скотиной, оставь!

Мужчины поспешили на помощь.

Все уже поели, когда Алиса, подоив коров, вошла на кухню.

— Что будем с Индрой делать?

— Надо вести к быку! — Петерис деловито ковырял в зубах.

— Может, отведешь?

У Алисы вырвалось это совсем невольно.

— Больше мне делать нечего, как с коровой шляться! — рассердился Петерис.

Петерису и в самом деле было некогда. Теперь, когда рядом работал за деньги человек, дорога была каждая минута.

В Осоковой низине быка не было. Из тринадцати новохозяев никто такую роскошь себе позволить не мог, и коров водили на случку за три-четыре километра, за лес, где находилось старое хозяйство.

— Сынок, хочешь повести со мной Индру?

— Хочу!

Алиса отрезала ломоть хлеба и сунула в фартук. Скорее для коровы, чем для себя.

Индру подгонять не приходилось. Она была уже не так молода и наивна, чтоб не понимать, куда ее ведут, сама рвалась вперед, наступала Алисе на пятки, дергалась. Ильмар с хворостиной едва поспевал за ней.

Перед усадьбой «Силпетеры», куда Виксны обычно водили коров, Алиса сказала Ильмару:

— Обожди меня тут, под березами! Посиди в тени. Надоест, собери цветочков. Поставим дома в стакан. Ладно, сынок?

— Не хочу оставаться здесь.

— Тебе со мной нельзя.

— Почему нельзя?

— Ты еще маленький.

Мальчик нахмурился, но остался. Он был приучен слушаться по-хорошему.

Когда Алиса с Индрой вернулись, Ильмар еще издали закричал:

— Я тебя так ждал!

— Ты хороший мальчик. Букетик нарвал?

— Вот: незабудки. Нашел в канаве.

На обратном пути было труднее. Корова не хотела идти, утомился и Ильмар. Но больше всех устала сама Алиса. В лесу, где не было ветра, на песчаной раскаленной солнцем дороге, у Алисы заболело сердце. Она привязала корову у коновязи перед кладбищем и легла на мох.

— Что с тобой?

— Ничего, пройдет.

— Мне тоже худо.

— Очень?

Ильмар улегся рядом с Алисой и заохал.

— Кто так страшно охает?

— Бабушка.

— Нехорошо про свою бабушку так говорить.

Мальчику быстро надоела роль больного. Он поднялся, подошел к новым, недавно выкрашенным деревянным воротам, осмотрел их, вернулся.

— Мама, пойдем на кладбище!

— Сходи, детка, один.

— Я боюсь покойников.

— Покойники ничего тебе не сделают. Они рады, когда их навещают.

Недавно жителям Осоковой низины отвели место для собственного кладбища. Со стороны дороги огородили его штакетником, с другой стороны прибили к столбам жерди, как у загона. Косули без особого труда преодолевали это препятствие и беспечно разгуливали по могильным холмикам.

Глядя вверх, в высокое голубое небо, Алиса ощутила, как ее тело притягивает земля. Казалось, сквозь тонкий мшистый покров она все глубже погружается в холодный песок. Может быть, еще недолго, и Алиса тоже обретет вечный покой там, за выкрашенным в белый цвет штакетником. Алиса никому еще об этом не говорила. Страшно было говорить, не хватало смелости. Боялась сама поверить в  э т о.

Алиса последнее время чувствовала себя неважно. В полдень ее охватывала какая-то непонятная тревога, а иногда — сильная усталость, у нее пылали щеки. Зимой Алиса переболела гриппом, после этого долго держалась повышенная температура, но из-за нескольких лишних делений грешно было лежать в постели. Алиса посчитала себя здоровой и спрятала термометр в шкаф.

Когда на деревьях распустились листья, умерла от чахотки жена хромого Ванага. Сам Ванаг пил, а жена, задавленная жизненными тяготами, своей болезнью и ненавистью Брувериса, с соседями почти не общалась. Алиса несколько раз навестила больную. Петерис был против, говорил, не принесла бы в дом беду, но она считала это своим долгом перед покинутой всеми женщиной. Хотя опасалась и сама — не столько за себя, сколько за ребенка, еще заразит его. После смерти соседки Алиса опять стала мерить температуру и, к своему ужасу, обнаружила, что после полудня у нее небольшой жар, который к вечеру спадает. Именно так начинала болеть соседка.

Однажды в воскресенье, продав на рынке в Бруге масло, Алиса оставила лошадь на постоялом дворе и пошла к знаменитому Зильберману. Врач послушал ее, расспросил, послал на рентген. Алиса переживала из-за того, что тайно истратила столько денег, но не хотела заранее никого огорчать и пугать.

Когда Алиса через неделю снова пришла к Зильберману, он, рассмотрев непонятные тени на целлулоидном листе, спросил:

— Какие у вас дома условия?

— Не могу жаловаться. Хорошие.

— Процесс у вас только начался. Так что хороший уход, правильное лечение — и вы поправитесь.

— У меня начался процесс? — спросила Алиса, толком не понимая смысла этого слова.

— Да, это может быть и туберкулез. Я искренне советую как можно скорее поехать в санаторий.

— А так пройти не может?

— Все возможно, но я на месте вашего мужа сразу послал бы вас в санаторий.

Алиса поблагодарила, уплатила за прием и в полной растерянности отправилась на постоялый двор. С той минуты все в ее жизни смешалось. Прошли уже две недели, а Алиса о болезни никому ни словом не обмолвилась. Решила ничего не говорить и впредь, справиться с недугом самостоятельно, без посторонней помощи, будет есть больше сметаны и витаминов. Купила семена салата и шпината, — говорят, очень шпинат полезен, содержит железо.

— Мама, почему на кладбище только три креста?

— Потому что больше нет умерших.

— Когда я умру, мне тоже крест поставят?

— Не надо так говорить, сынок!

— А когда ты умрешь?

Алиса не знала, что ответить.

— Оставим, детка, твои цветочки тете Ванаг.

— Она обрадуется?

Алиса достала из кармана фартука помятые незабудки сына и пошла к могиле. Убрала с еще совсем свежей могилы засохшие цветы и хвою, унесла их в лес, положила в головах привядшие незабудки.

Отвязали Индру и пошли дальше.

Поставив корову в хлев, Алиса вспомнила, что ни утром, ни вчера не смотрела кур, а в гнезде было подозрительно мало яиц. Должно быть, опять где-нибудь в закутке или в куче хвороста откладывают. В надежде найти тайное гнездо Алиса сперва забралась на сеновал над хлевом. К своему удивлению, она застала там Артура, читающего книгу.

— Ой! Простите! Думала, вы уже в поле.

— Хозяин еще не выходил.

Артур закрыл и отложил в сторону книгу. На тонкой обложке кирпичного цвета изображен фиолетовый бык и нагая всадница. «История культуры и нравов», — прочитала Алиса.

— Интересно?

Парень неопределенно пожал плечами и отвернулся. Алиса помешала ему.

— Извините, — пробормотала она и спустилась обратно в хлев.

В дверях дома она столкнулась с Петерисом. Глаза у него были еще совсем заспанные. Он выглядел сконфуженным.

— Черт подери, заспался я! Видно, к дождю это. Все в порядке?

— Да.

— Коров мы с Артуром на выпас отвести можем. Чего тебе зря ходить?

Алиса вернулась на кухню.

— Дочка, нет ли у тебя каких-нибудь капель? У меня опять под ложечкой защемило, — пожаловалась Лизета.

Алиса подала свекрови капли для желудка, сложила в корзину полдник для мужчин и отправилась на свекловичное поле. Свекровь осталась дома.

— Это у меня от прополки, наверно. На корточках все, — рассуждала она.

Осталось не очень длинных пять борозд, которые Алисе до вечера нужно было прополоть. Земля высохла, пальцы саднило, к тому же сломался ноготь, но Алиса дергала и рыхлила, дергала и рыхлила — и тихонько напевала.

Часы показывали десятый час, пора взяться за вечерние дела: убрать хлев, перегнать коров, подоить, сготовить ужин, а осталась еще целая борозда. Были бы дома одни свои, Алиса не ушла бы, не дополов, но теперь нельзя. Когда Алиса уже хотела встать и, недовольная собой, уйти, из дому явился Ильмар с радостной вестью: бабушка варит на ужин картошку.

Не прошло и часа, как она одолела свекловичное поле. Когда поднялась, заломило спину, но Алиса была довольна, что, по крайней мере, одну работу из намеченных сегодня утром в блокноте сделала. И Петерис не упрекнул, что припозднилась со скотиной, и свекровь помогла выдоить коров, помыла посуду.

Под хорошее настроение, царившее сегодня вечером в «Апситес», Алиса решила сделать еще одно дело: привести в порядок цветочную клумбу.

Уже были глубокие сумерки, все собрались на покой, когда Алиса тихонько принялась копаться под кухонным окном. Трудно было отличить цветы от сорняка, и Алиса, чтоб не тревожить свекровь, на цыпочках прошла на кухню, взяла спички, фонарь, в сенях зажгла его и вернулась к клумбе.

Темнота сгущалась, наступала полная тревоги летняя ночь. Где-то у речки заскрипел коростель, вдали залаяла собака; шаркая крыльями, невидимая, пролетела ночная птица, а над головой ярко загорелись звезды. К прохладному небу поднималось тяжелое земное тепло, Алисе стало так хорошо, что-она прикрыла глаза.

— Что ты делаешь тут?

Алиса встрепенулась. У дома стоял Петерис. Белела длинная рубаха.

— Который теперь час?

— Который час? Сколько можно с этим дерьмом возиться? Делать, что ли, нечего?

— Сколько же я…

— Все равно сколько. Кому они нужны?

— Так хочется ведь.

— Хочется! А с. . . тебе не хочется?

— Петерис!

— Как эта!..

В голосе Петериса звучали недоумение и забота. Он досадливо махнул рукой и удалился. Алиса долго не могла прийти в себя. Больше всего она опасалась, не услышал ли их чужой человек на чердаке.

Когда Алиса легла в постель, Петерис еще не уснул.

— Чего хнычешь-то?

— Почему ты был так груб?

— А то! Заболеешь, что делать станешь?

— Я уже больна.

И Алиса, заплакав, рассказала, что была в Бруге у врача, что тот сказал.

— Тогда… Тогда худо дело… — у Петериса задрожал голос.

— Не огорчайся! Может, еще обойдется, — ободряла Алиса мужа.

— Как же обойдется! Все время говорю, что меры не знаешь. Кто тебя гонит? Не можешь, легла бы в постель да спала! Как неразумная…

Алиса ничего не ответила.

— Ну, коли надо, можно и в санаторий. Немного лишних денег наскребем.

У Петериса было накоплено латов сто. Надеялся в будущем году приобрести косилку. Ее можно приспособить и яровые косить. Только кому-то, женщине или мальчишке, надо сзади идти и подбирать скошенное, увязывать в снопы. Бруверис уже так делал и осенью управился с косьбой быстрее всех соседей, которые хлеб жали вручную.

— Не надо, Петерис! Не надо в санаторий.

— Помрешь, лучше будет?

Петерис высморкался и повернулся спиной.

Небо за окном уже посветлело. Надо было хоть малость отдохнуть перед длинным днем, и Алиса прикрыла глаза.

— Мамочка, сколько вам лет?

— Тридцать, — ответила Алиса.

— Ой, как много.

— А вам?

— Девятнадцать.

Алисина соседка по палате — санаторная красотка Фаня. Она очаровывала всех черными, курчавыми волосами, жгучими цыганскими глазами, нежной, бархатистой кожей, но еще больше — какой-то необыкновенной порывистостью в каждом жесте, в каждом взгляде. Вокруг нее постоянно кружились ухажеры, так что Фаня за те недели, что Алиса находилась в санатории, еще не успела поближе познакомиться с ней. Фаня беспечно улыбнулась, словно речь шла о бабочке или цветке, и добавила:

— Долго я не проживу.

— Почему? Вы еще такая молодая.

— Чепуха! Все это чепуха, Мамочка.

Фаня вдруг помрачнела и прикрыла глаза. Был мертвый час, надо было спать.

Алиса так и не заметила, кто первым начал называть ее Мамочкой. Наверно, Миллер. Немного странный, почти беловолосый юноша с одним легким иногда заходил к женщинам побеседовать. Он был безответно влюблен в Фаню, но старался не показывать этого и над всем и всеми посмеивался. Прозвище это к Алисе пристало, и теперь, обращаясь к ней, никто иначе, как Мамочка, ее и не называл. Даже сестры.

Санаторий в Лауце занял бывший баронский замок. Красивое белое здание со всех сторон окружено обширным парком, через который течет небольшая речка. Это ближайшее лечебное заведение такого рода — на лошади из Осоковой низины можно добраться за пять-шесть часов. Санаторий студенческий, и Алису туда не приняли бы, если бы двоюродный брат Эмиль, покинувший в годы кризиса Ригу, не служил там бухгалтером.

Алиса попала в иной мир, так резко отличавшийся от ее повседневности, что в первые дни ей казалось, что она очутилась здесь по недоразумению. Все больные были моложе ее, образованнее, их разговоры порою казались Алисе настолько умными, что она ни с кем не решалась заговорить и только отвечала, если к ней обращались. Возможно, это объяснялось молодой беспечностью, чистосердечностью, желанием и способностью сблизиться с людьми, во всяком случае, студенты быстро привыкли к немолодой крестьянке. Вскоре Алиса поборола свою робость, появились первые собеседницы, которым она рассказывала о себе и с которыми сдружилась. В санатории было много хороших девушек, и с каждым днем Осоковая низина, «Апситес», Лизета и Петерис все больше отдалялись от нее, теряли свое влияние. Только мучила и не давала покоя тоска по Ильмару. Алиса жалела, что ни разу вместе с сыном не сфотографировалась. Когда Ильмар вырастет большим, у него остался бы на память хоть один снимок вместе с матерью. И Алисе сейчас было бы на что посмотреть в трудную минуту или когда настал бы  т о т  час. Пусть тогда бы рядом с ней очутился сын. В письме Эрнестине она просила отвезти Ильмара в Бруге, к фотографу. Обращаться с этим к Петерису она не решалась. Единственное, если поедет, как обещал, навестить ее, то пускай непременно возьмет с собой Ильмара.

— Мамочка, о чем вы думаете?

— Я? Ни о чем. О доме.

Фаня тоже не могла уснуть.

В то утро Ильмара разбудили рано:

— Вставай, Ильмар! Вставай!

Голос тети Эльвиры донесся издалека, мальчику показалось, что это во сне. Его подхватили под мышки и вытащили из кровати.

— Поедем к маме.

Загремел таз, и лица коснулась мокрая тетина ладонь.

— Не хнычь! А то останешься дома. Без тебя уедем с папой к маме и скажем, что ты не захотел видеть ее.

От холодной воды и тетиных слов Ильмар очнулся. Взял носок и натянул на ногу.

— Ого! Кто же так криво носок надевает? Ноги и без того кривые, хочешь, чтоб еще уродливее были?

Ильмар терпеливо позволял себя дергать, ворочать и трясти — уж очень хотелось ехать к маме. Он всегда с нетерпением ждал, когда его возьмут с собой в город, на рынок, но на этот раз поездка предстояла еще более дальняя и важная.

В дороге поедят, дадут отдохнуть лошади. Ильмару очень хотелось видеть, как все это произойдет. Бабушка тоже встала и намазывала хлеб, чтобы дать им с собой.

— Это мы будем в дороге есть? — спросил Ильмар.

— А что же еще с этим делать, коли не есть? Спрашивает, как дурачок. Лучше скажи, какой ты гостинец маме отвезешь.

Ильмар растерялся. Вчера тетя Эльвира привезла ему из Риги две шоколадки. Одну позволила съесть сразу, а другую велела спрятать. Отдавать шоколад Ильмару было жаль, но он понимал, что так надо, и пробормотал:

— То, что у меня есть…

— Что у тебя есть? Где?

— Ну, вкусненькое!

— Не бурчи! Говори, чтоб можно было понять! — настаивала Лизета.

— Шоколад! Ну! — крикнул Ильмар.

— Не ори! Прямо противно, — одернула тетя Эльвира.

— Так она ведь не понимает.

Петерис, вырядившись в «жениховский костюм», который сохранился как новый, только стал узковат, уже сидел в повозке и ждал. В костюме и шляпе отец казался совсем чужим.

— Чего копаетесь?

Голос, правда, такой же, как всегда.

— Ну так… И от меня привет передай! — сказала бабушка и помахала рукой. Когда еще мама уезжала со двора, бабушка этого никогда не делала.

Ильмара усадили на передке брички, на мешок сена, спиной к лошади.

— Я хочу на сиденье.

— Для тебя нет места. Сиди себе спереди! — сказал Петерис. И Ильмар послушно замолчал.

Но долго он не вытерпел, завертелся.

— Не ерзай! Упадешь лошади под ноги.

— А мне не видно, куда мы едем.

— Ишь какой! Не видно, тоже нежности! Ну просто дождевик!

Ильмар знал, если наступить на гриб-дождевик, тот с треском лопнет и задымится. Неужели он тоже может так с треском лопнуть? И задымиться?

Наконец Эльвира усадила Ильмара к себе на колени.

— Теперь видишь, куда мы едем?

— Да.

Дорога вела через Гракское имение.

— Бабулю тоже возьмем с собой?

— Не возьмем, — ответила тетя.

— Почему не возьмем?

— Самому в бричке места не хватает, куда еще твою бабулю.

— А она разве не хочет к маме ехать?

— Хочет или не хочет, не в этом дело!

— Не в этом дело! Не в этом дело!

Мальчику понравилось выражение, и он нараспев повторял его, пока не надоело.

Солнце поднималось все выше, наступило время завтракать. Петерис свернул с дороги на небольшую полянку, к кустам. Лошади навесили торбу с овсом, а Эльвира развязала корзину. Кроме завернутого в газету хлеба там были три бутылки кофе.

— Пить! — попросил Ильмар: тянуть привычный напиток из бутылки куда заманчивее, чем пить, как обычно, из кружки.

— Погоди, маменькин сынок. Потерпеть не можешь!

Мальчик так жадно глотал кофе, что закапал себе всю грудь.

— Ишь, поросенок!

Ильмару дали толстый ломоть хлеба с жареным мясом.

— Ну и нарезала, как нищим.

Ильмар понял, что тетя имеет в виду бабушку. Зацветший хлеб застревал в деснах, от жирного мяса мутило.

— Так есть хотел, прямо умирал. А теперь привередничает, — бранилась тетя.

— А это… Это мне тоже дадут? — Ильмар показал на круглую булочку, привезенную вчера тетей из Риги.

— Ешь черный хлеб! Сильным будешь. Какой прок от белого? Как солома. Что ешь, что не ешь, — поучал Петерис сына.

Но черствый черный хлеб не шел в горло. Ильмар, понурив голову, пальцами крошил хлеб.

— Не станет Алисы, кто его баловать будет, — вполголоса заговорила Эльвира.

Петерис наморщил лоб и не ответил.

— Ну, на, на! Ешь эту булочку, раз невтерпеж.

Но теперь Ильмару уже расхотелось.

— О господи! Не повезло тебе в жизни, — сказала Эльвира Петерису и тяжело вздохнула.

— Чего уж тут! — проворчал Петерис, порывисто махнув рукой, словно отогнал невидимую осу. Совсем как Лизета, когда была чем-то недовольна.

Потом они опять все ехали и ехали, а дороге не было конца. Эльвира Ильмара на коленях больше не держала, его посадили рядом с ней, на месте отца, а Петерис устроился на раме, так было сподручнее отгонять веткой слепней. Ильмар почти не смотрел на дома вдоль дороги, на деревья, скотину и людей, его теперь занимали огромные наглые слепни. Он охотно поменялся бы с отцом и махал хворостиной, но просить об этом бесполезно.

Солнце уже приближалось к зениту, когда они через каменные ворота въехали в аллею и остановились против большого белого здания. Петерис привязал лошадь, одернул костюм. Эльвира, послюнявив носовой платок, вытерла Ильмару лицо, а сама посмотрела в зеркальце и поправила волосы.

— Это же замок, — сказала она.

— Совсем белый.

— Да, белый.

— Мама теперь живет там?

— Не живет, а лечится.

Петерис с Ильмаром остались на широком крыльце, вовнутрь пошла одна Эльвира.

— Мама выйдет? — опять спросил Ильмар.

Петерис не ответил. Он казался сердитым, так что Ильмар больше ничего не спрашивал. Появилась Эльвира:

— Она, кажется, в саду. Можно тут пройти.

— Чего проходить-то… — начал было Петерис. Все же пошли по гравийной дорожке вокруг замка.

Всюду были люди. Одни медленно прогуливались, другие сидели на скамьях, разговаривали друг с другом или читали книги, а иные, опустившись на шезлонги, дремали.

— Во что это они одеты? Это платья или пальто? — спросил Ильмар, увидев нескольких мужчин в халатах.

— В домашние халаты.

— Так они ведь не дома?

Подошла молодая улыбающаяся женщина и, взглянув на Ильмара, спросила:

— Вы, должно быть, к Мамочке?

— Да.

— Ей уже сказали, она пошла искать вас. Я позову ее. Погодите!

Молодая женщина быстро ушла.

Из замка вышла Алиса и сразу увидела своих. Она тоже была странно одета — не то в пальто, не то в платье. Мать показалась Ильмару немного чужой.

— Сыночек мой!

— Только не целуй его! — предостерегла Эльвира.

— Нет, нет. Я лишь…

Алиса погладила Ильмара по головке, затем привлекла мальчика к себе. Ильмар ощутил необычную, шероховатую ткань.

— А знаешь? Ты совсем неплохо выглядишь. Как-то моложе стала, полнее, — признала Эльвира.

— Тут ведь хорошо, — словно чувствуя за собой какую-то вину, ответила Алиса.

Все были смущены и не знали, о чем говорить.

— Пройдемте подальше в парк, где нет людей, — предложила Алиса. Она была взволнована, словно спешила куда-то.

— Что-то здесь так мало лавок? — заговорил Петерис, который все время молчал.

— Вообще-то хватает, но в такую хорошую погоду все, кому можно, во дворе.

Наконец они нашли свободную скамейку и сели. Здесь было прохладно, кругом росли высокие деревья, а впереди, за мелкими кустами черемухи, тихо журчала вода.

— Что там? — спросил Ильмар.

— Речка, сынок. Такая же, как у нашего дома.

— Пойду посмотрю?

— Куда это? — возмутилась Эльвира и дернула Ильмара к своим коленям.

Взрослые заговорили об усадьбе, о работах, о том, как тут лечат и кормят, Эльвира рассказала, что приехала вчера, бросила Фрициса и маленького Виестура на взморье. Ильмар заскучал.

— Я только немножко посмотрю, — не вытерпел он.

— Пускай идет, — разрешила Алиса.

— Упадет в воду.

— Тут не глубоко.

Ильмар продрался сквозь кусты и увидел речку. Совсем не такую, как дома, а с камешками на дне, и вода текла очень быстро. Сквозь вершины деревьев просвечивало яркое солнце, камешки сверкали. Ильмар сперва наклонился, затем соскользнул на мокрый, скрипучий гравий. Погрузив руку в воду, он взял камешек, другой, но лучше остальных показался третий, с длинной зеленой бахромой. Ильмар набрал полную горсть, набил ими карман. Но все равно продолжал искать еще более красивые.

— Чего ты балуешься там? Ишь какой! Ты мне только ноги намочи, одежду испачкай.

Петерис сердился.

— Немедленно ступай сюда, к маме! — крикнула Эльвира.

Ильмар вскарабкался на берег.

— Ты зачем сюда приехал, камни собирать или маму проведать? — продолжала браниться тетя.

— Не надо.

— Как же не надо! Сама плачешь, что ребенок от тебя отвык, и — не надо! Стой около мамы!

Ильмар, понурив голову, прислонился к скамье, Алиса ласкала его руки, плечи.

— Ты не горюй, мы его воспитаем, — сказала Эльвиру, сочувственно глядя на Алису.

Алиса заплакала навзрыд, не сдержались теперь и Ильмар с тетей.

Когда все наплакались, Эльвира дала Ильмару шоколадку и снова вытерла ему рот.

Алисе пора было идти обедать. Гости тоже пошли к повозке, поели. Петерис притащил воды, напоил лошадь. Когда Алиса вернулась, разговор об усадьбе, работах и деньгах возобновился.

— Это вам в копеечку обойдется. Два лата в день! — сокрушалась Эльвира.

— Была бы польза, только бы лучше стало, — возразил Петерис.

— Я вовсе не хочу здесь быть. Я тоже понимаю, что не смогу никому отплатить за это.

Алиса была несчастна.

— Да, долго мы так не можем, — признался Петерис; денег у него в самом деле было в обрез.

— За такие деньги батрачку держать можно, — рассуждала Эльвира.

Наконец разговор иссяк, гости простились и сели на повозку.

— Ну так… Поправляйся!

— Спасибо. Счастливо!

Алиса стояла перед белым замком и махала рукой, и впервые Ильмару стало сегодня так жаль маму, что он разревелся не на шутку.

Но спустя час его уложили на мешок с сеном, изрядно опустошенный Максисом, и мальчик уснул.

Зубы Ильмар больше чистить не должен, умываться каждый день — тоже. Только ноги побултыхает вечером в лохани на дворе, и порядок, можно и без мыла.

Раньше Ильмар все больше возился около Алисы, много болтал с ней, а теперь часами играл один. Постепенно стал чаще обращаться к Петерису и Лизете. Когда уставал ходить за отцом, искал бабушку. Лизета уделяла теперь мальчику больше внимания, чем раньше. Чистя картошку, рассказывала сказку о лисице и журавле, о том, как они потчевали, друг друга. Иной раз, если досуга было больше, учила Ильмара петь. У Лизеты была любимая песня: «Сидит себе на колодце портной и фрак латает свой». А то затеет хоровод с внуком: встанет у двери, где места побольше, расставит руки, а Ильмар вертится перед ней, и оба поют: «Что в саду, что в саду, пчелка на розовом кусту…» Ильмару нравилось быть пчелкой, и он так долго ползал и прыгал, пока Лизете не надоедало и она не отсылала его прочь:

— Ступай, глупый! Некогда мне с тобой баклуши бить.

— Я не глупый, сама ты глупая, — огрызнулся Ильмар в ответ.

— Будешь язык распускать, по заду получишь.

— Не получу. Сама получишь.

Вначале это тоже была игра. Но постепенно спор становился серьезным.

— Ишь какой карапуз! Мне дерзить будешь! Розги захотел?

У дверного косяка висел пучок розог, Ильмару несколько раз уже доставалось. Мальчик нахмурился.

— Не хочу с тобой. Поеду к маме.

— Что ты у своей мамы делать станешь? Чахотку схватить захотел?

— Схвачу и умру.

— Я плакать по тебе не стану. Помирай себе на здоровье!

Наговорившись досыта, они мирились. Ильмар маму вспоминал все реже.

От Алисы приходили письма и открытки, на которых были изображены цветы. И всякий раз отдельная открытка или бумажка для Ильмара. Алиса писала, что всегда думает о нем и каждую ночь посылает гнома с хорошими снами, который охранял бы его покой. Пускай слушает папу, а особенно — бабушку, пускай будет хорошим ребенком и не перечит никому. Петерис, читая это сыну, испытывал неловкость.

— Ну и пишет, точно барыня какая! — не стерпела однажды Лизета.

Мальчик слушал, сучил ногами и лишь отчасти понимал то, что ему пишут. Однажды, когда он заговорил с бабушкой о гномах, Лизета презрительно перебила его:

— Никаких гномов не бывает. Все эти сказки господа придумали!

— А черт?

— Черт есть.

В этом сомневаться не приходилось — в «Апситес» нечистый поминался довольно-таки часто. Да и какой толк мог быть от приятных снов гнома, если почти каждое утро начиналось с перебранки. Ильмар по ночам стал чесаться, к утру руки, ноги, грудь, шея и даже лицо были в крови. Не помогали ни сметана, ни сыворотка. И вот Лизета вспомнила, что на полке стоит бутылка глицерина; смешанного с нашатырем. Алиса этой смесью мазала потрескавшиеся руки.

— Надо аптечным снадобьем попробовать, — решила Лизета. Налив полную горсть, она принялась обильно намазывать Ильмару ссадины.

От боли мальчик заплакал.

— Не реви! Куда пойдешь как шелудивый, паршивый пес? Люди от тебя бегать будут. Не ори, а то в лес тебя отведу, привяжу к дереву и оставлю. Пускай черт шкуру с тебя сдирает.

Лизета схватила покрепче внука, пытаясь также намазать шею, но мальчуган укусил ей руку и вырвался.

— Ну, сейчас я, парень, тебе задам! Сейчас ты у меня узнаешь!..

Ильмар выскочил на двор, бабушка, схватив розгу, кинулась за ним. Мальчик успел шмыгнуть в укрытие между поленницами, где часто играл куриными перьями и гладкими ольховыми чурками. Лизета пыталась турнуть оттуда беглеца палкой, пролезть в узкую щель она не могла. Мальчик стал швырять в нее полешками. Они мягко ударялись об юбку, но вот одно, как назло, угодило бабушке над глазом. Лизета охнула, схватилась за глаз и расплакалась. Бросив палку, ушла в дом.

Ильмар еще долго просидел за дровами и вышел из своего укрытия, когда с поля вернулся Петерис и обещал не пороть его. Ильмар должен был попросить у бабушки прощения и дать слово, что такое больше никогда не повторится.

Спустя несколько дней, приехала Эрнестина, чтобы, как хотела Алиса, отвезти Ильмара в город, к фотографу.

— На кого ты стал похож! Настоящий дикарь! — воскликнула она.

Что такое дикарь, Ильмар не знал и недоверчиво смотрел исподлобья на бабулю.

Эрнестина без лишних слов, не повышая голоса, сказала:

— Ребенок не виноват. Это все оттого, что вам некогда смотреть за ним.

Лизете и в самом деле теперь некогда было заниматься мальчиком, который не привык к небрежному воспитанию, как в свое время ее собственный сын. Она одна ухаживала за скотиной, стряпала, обстирывала Петериса и Ильмара. К тому же на прошлой неделе Петерис начал косить рожь, и Лизета ходила в поле вязать снопы. Намаявшись за день, она вечером о чем-либо другом, кроме постели, и думать не могла.

— Подыскать бы какую-нибудь женщину на время жатвы, уборки картошки и овощей, — заметил Петерис.

Эрнестина обещала помочь в этом. Затем достала из шкафа матросский костюмчик Ильмара, шапку, туфли, еще кое-какие вещички, но надеть не дала. Посадила мальчика в чем он был на повозку и увезла — не в город, к фотографу, а в Граки.

— Поживешь теперь у меня. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Ильмар.

Ему было все равно где жить.

После того как ее навестили Петерис с Эльвирой и Ильмаром, Алиса стала чувствовать себя все хуже. Рентген никаких особых изменений не показывал — или врач скрывал их, — а силы таяли, порою учащенно колотилось сердце, и Алисе назначили постельный режим.

Приближалась осень. В бессонные ночи Алиса из высокого окна смотрела, как падают звезды, и загадывала себе выздоровление. Но иногда ее охватывала такая мучительная тоска, что при виде гаснущей звезды она просила себе легкой смерти. Но прекратила это с того дня, как увезли Фаню.

За парком стоял сарай, он очень привлекал больных. Повадились ходить туда парочками — и днем и ночью. Хозяин сарая, опасаясь, как бы непрошеные гости папиросным окурком не спалили сарай вместе с хлебом или соломой, пожаловался санаторной администрации, которая строго-настрого, под угрозой выписки, запретила больным посещать уютное пристанище. Но с наступлением прохладной погоды сарай стал привлекать их еще больше. Не помогали ни огромный замок на двери, ни пес, посаженный перед сараем на цепь. Молодые люди отрывали доску и через щель пролезали в сарай, четвероногого сторожа обычно подкупали. Он был молод, с еще не сложившимся, но общительным характером, и ломтики вкусной чайной колбасы были сильнее его сознания долга. Пес, помалкивая, потворствовал нравственному падению гостей, более того, встречал ночных пришельцев дружелюбно, повиливая хвостом и радостно скуля. Так что негодование хозяина и принятые им меры лишь способствовали романтической притягательности сарая.

Прокрадывалась в сарай и санаторная красотка Фаня. Тайком вылезала ночью в окно и возвращалась только под утро. Но однажды дежурная сестра заметила, что Фанина койка пустует, и доложила об этом врачу, мрачному, сутулому человеку, как будто плечи его придавили страдания больных. Он вызвал Фаню к себе в кабинет, велел собрать вещи и покинуть Лауце.

Это вызвало протест всего санатория, тем более что первой такому наказанию подвергли Фаню, всеобщую любимицу. Делегация больных обратилась к врачу, но так ничего и не добилась. После этого Миллер (его среди тех, с кем Фаня ходила в сарай, не было) озабоченно попросил Алису:

— Мамочка, заступитесь вы за Фаню. Если доктор и вас не послушает, то я перестану верить в торжество добра.

Алиса, когда доктор Витол во время обхода подошел к ее койке, несмело обратилась к нему:

— Доктор, Фаня обещала, что это больше не повторится.

— Почему вы это мне говорите?

— Простите ее на этот раз!

— Позвольте мне пока самому распоряжаться в этом санатории!

Доктор рассердился, и Алисе стало очень стыдно.

— Извините, — пробормотала она.

Фаню из санатория все же не выписали, состояние ее здоровья слишком ухудшилось. Ей все время делали вдувание в одно легкое, но в последнее время образовалась каверна и в другом. Врач решил рискнуть, сжать и второе легкое. Больные знали, что это значит, санаторий снова охватило волнение.

— Мамочка, со мной кончено, — сказала Фаня.

— Не надо так говорить! Врач знает, что делает.

— Знает или не знает, только на этом свете я уже грешить больше не буду. Да и сколько я успела погрешить?

— Фаня, не поддавайся настроению! Возьми себя в руки! — пытались ее взбодрить подружки из другой палаты.

— Вы все хорошие, но оставьте меня, пожалуйста, в покое, — ответила она.

Фаня не плакала. Во всяком случае, при других. Она достала из шкафа письма родителей, подруг и, сунув все это в печку, подожгла. Печка вначале не тянула — летом ее не топили, — в палате запахло едким дымом.

— Фаня, что ты делаешь!

— Не надо, Фаня!

— Никогда ничего нельзя знать заранее.

— Ты сама настраиваешь себя на самое страшное.

Фаня не отвечала, только очень сосредоточенно смотрела на горящие письма.

На другой день она пошла в кабинет врача.

Осталась там весь день и всю следующую ночь. Сестры бегали вверх, вниз. Больные не спали и каждую минуту спрашивали:

— Ну, как Фаня? Выдержит?

— Фане сделали четырнадцать уколов!

На следующее утро врач устало сказал, что Фаню увезли в Ригу. И только через два дня больные узнали, что Фаня умерла там же в санатории.

С той ночи Алиса, видя падающую звезду, уже не просила смерти.

Заработков от шитья Эрнестине одной на скромную жизнь вполне хватало, хотя супруги богатых хозяев и другие видные волостные дамы платья и пальто шили теперь в городе, и того наплыва клиенток, что вначале, когда она только появилась в Граках, у Эрнестины уже не было. Ни судьба, ни время за последние десять лет Эрнестину не щадили. Несложившаяся жизнь Алисы и безвременная смерть Густава оставили и явные, и скрытые следы, ощутимо надвигалась старость. Ко всему этому еще прибавился тяжелый ревматизм, по ночам мучили боли, одолевала бессонница, глубоко запали глаза, на лице прибавилось морщин. Но поседевшую голову Эрнестина несла высоко, ее улыбка была, может, и чуть деланной, но достаточно приятной, чтобы клиентки чувствовали себя у портнихи легко и непринужденно.

Ильмар к Эрнестине быстро привык, слушал ее и особого внимания к себе не требовал, приучился играть один. Скучать не приходилось: к бабушке постоянна ходили разные тети, приветливо разговаривали с ним, а иногда даже угощали конфетами. Кроме того, мальчик повадился навещать в соседней комнате Артура Лангстыня. Сперва Эрнестина мальчику ходить туда запрещала, чтоб не мешал странному человеку, но, видя, как хорошо они ладят, перестала противиться. Ильмару нравилось листать книги, журналы, рассматривать картинки, и сквозь стену слышно было, как они оба живо беседуют. Это особенно всех удивляло, потому что бывали дни и даже недели, в которые Лангстынь и словом не обменивался с соседями — пробурчит приветствие и пройдет мимо, понурив голову. Итак, забот со внуком оказалось меньше, чем Эрнестина полагала.

Иначе обстояло с Алисой. В долгие бессонные ночи Эрнестина все думала о своей дочери, почему ей так не везет в жизни, насколько в том, что у Алисы слабый характер, виновата сама Эрнестина, насколько это от рождения; ведь у Алисы характер хороший, но только не пригодный для жизни. Может, она пошла в деда Крита да и в какой-то мере в Густава? Но больше всего беспокоило то, что у нее не было денег на санаторий. И Петерис, и Эрнестина успели уже потратить все свои сбережения, а больной становилось все хуже. Деньги следовало добыть любой ценой.

Однажды, встав рано утром, Эрнестина подняла и собрала Ильмара, приоделась сама и пошла к Дронису. Она условилась с лавочником, что он, когда поедет в город за товаром, заодно отвезет ее на станцию. Это была первая в жизни Ильмара поездка в Ригу. Не говоря уже о том, что пробегало мимо окна: переезды с повозками, невиданные станции, железнодорожный мост через невообразимо широкую Даугаву, — огромное впечатление и восторг вызвали высоченные дома, трамваи и роскошная квартира Рудольфа.

— Это кровать? — спросил шепотом мальчик.

— Да.

— А почему она такая широкая?

— Чтобы удобнее было спать.

— Сколько человек на ней спит?

— Дядя с тетей.

— Почему кровать блестит?

— Потому что она полированная.

— А углы зачем такие круглые, загнутые?

— Чтоб красивее было.

Вопросы сыпались без конца, чудес полно в каждом углу, даже в уборной.

— Ильмар, что ты так долго делаешь там?

— Я? Просто так.

Мальчик, застыдившись, открыл дверь. Он раз шесть-семь дергал белую ручку на красивой цепочке, чтоб посмотреть и послушать, как бежит и булькает вода.

— Симпатичный мальчик у Алисы.

— Мальчик как мальчик.

— Кто мог подумать, что с Алисой стрясется такая беда? Такая ужасная неприятность!

Рудольф тоже сильно поседел, щеки обмякли, голос утратил прежний бархатный оттенок.

— Рудольф, боюсь обременить тебя, но у меня нет другого выхода.

Сердечная улыбка не исчезла с лица Рудольфа, он лишь прикрыл глаза и снова открыл их.

— Ты не мог бы одолжить мне тысячу латов? В счет денег, которые мы когда-нибудь получим за дом матери, то есть в счет моей доли.

— Милая Эрнестина! Где взять такие деньги?

— Не думала, что у тебя нет денег.

— Разумеется, у меня деньги есть. Не могу сказать, чтобы мое дело ничего не приносило. Но зато какие у меня расходы! Будь у меня свободные средства, дал бы тебе не тысячу, а целых две. Дал бы без всяких процентов. Но нет у меня. Нет!

— Извини, что беспокою тебя.

— Милая сестрица, за кого ты меня принимаешь? Думаешь, у меня сердца нет? Мне Алисы не жаль?

— Я ведь не требую, раз у тебя нет.

Рудольф подошел к письменному столу, достал бумажник. Заглянул в него, пересчитал содержимое и сказал:

— Тут две сотни. Все, что у меня сейчас есть дома.

— Спасибо, я не возьму.

— Почему ты обижаешь меня? Это, Эрнестина, не тысяча, но столько, сколько я могу дать. Прошу тебя, возьми! Очень прошу тебя.

— Спасибо.

Не глядя брату в глаза, Эрнестина сунула деньги в сумочку и простилась.

— И ночевать не останешься?

— Хочу навестить маму.

— Мамочка обрадуется. Она теперь рада, когда к ней заходят.

С тех пор как Эрнестина жила в Граках, она ездила в Ригу раз или два в год и всегда навещала мать. Гертруда сильно постарела, редко спускалась во двор — отяжелели и одеревенели ноги. Мать высохла, стала меньше, еще сильнее горбилась и была небрежно одета, комнату не проветривала, все тут казалось обшарпанным, ветхим.

Увидев в дверях дочь, старуха вздрогнула.

— Ты?

— Не ждала?

— Ты ведь не писала, что приедешь.

Странно, мать ничуть не обрадовалась. В другие приезды дочери старуха принимала ее гораздо теплее. После конфликта с Густавом Гертруда несколько лет, правда, старалась быть холодной с дочерью, но кровь-то как-никак родная, в те немногие часы, которые Эрнестина гостила у матери, было им друг с другом неплохо. На этот раз разговор не ладился.

— Ну как там Алиса? — спросила Гертруда без особого, казалось, интереса.

Эрнестина рассказала, что заняла у Рудольфа денег, чтобы уплатить за санаторий.

— Стало быть, у вас совсем худо?

Гертруда как-то странно посмотрела на Эрнестину.

Здесь Ильмару уже не было так интересно, как у дяди Рудольфа. К тому же мальчик устал от впечатлений и, не дождавшись ужина, уснул.

— Тихий мальчик, — сказала Гертруда.

— Как когда.

— А если с Алисой плохо кончится — что будете делать?

— Может, возьму воспитывать его, пока сил хватит.

Эрнестина успела рассказать, почему взяла Ильмара к себе.

— Ребенка жаль, конечно! Но что поделаешь? У каждого своя судьба. Всех не пережалеешь, — заключила Гертруда.

Переночевав на провалившемся диванчике, Эрнестина с Ильмаром уехала обратно в Граки. Всю дорогу у Эрнестины не выходило из головы странное поведение матери. «Так, наверно, бывает, когда человек очень состарится, даже к близким начинает относиться, как к чужим», — думала она.

Эрнестина не знала, что уже полгода у Гертруды в шкафу хранилось завещание, по которому все имущество после ее смерти должно было перейти к двум детям: к Нелде и Рудольфу.

Попарившись в бане Вартиней, Петерис сразу ушел домой. Вилис приглашал, правда, остаться на субботний горох, но Петерис отказался, прекрасно зная, что это за горох: Вилис был любителем перекинуться в картишки и нуждался в третьем партнере, с одним хромым Ванагом не поиграешь. В банные дни на деньги играли редко, а если и позволяли себе, то по пяти или десяти сантимов. Но Петериса карты никогда не привлекали, да и играть толком он не умел. Вилис, напротив, был в этом деле мастак, и Петерис весь вечер только проигрывал бы да притом еще выслушивал бесконечные насмешливые наставления.

Петерис уже подходил к Осоковке, когда услышал, что за ним кто-то бежит.

— Хозяин! А хозяин!

То была Женя, батрачка, работавшая теперь в «Апситес» за Алису. Эту восемнадцатилетнюю девку подыскала Эрнестина. К Эрнестине стекались новости со всей округи, и найти подходящего человека ей не представляло никакого труда. Женя работала в поле и в хлеву, а по дому хлопотала Лизета. Теперь она была хозяйкой и следила, чтобы Женя не сидела сложа руки. Во дворе Вартиней Женя болтала с женщинами, может, заодно и поджидала Петериса.

— Почему не сказали, что уходите?

— Чего ж говорить?

— В темноте мне одной боязно.

— Чего бояться-то?

Петерис шел впереди, Женя по тропинке за ним. Перед мостком через Осоковку Женя воскликнула:

— Ничего не вижу. В воду упаду! Хозяин, дайте руку!

— На этой лаве вдвоем не встать. Проломится.

Петерис вдруг осип.

Женины пальцы нащупали ладонь Петериса и крепко сжали ее.

— Ой! — воскликнула девушка, пошатнувшись на мостке.

Петерис рванул руку, и Женя привалилась к нему. Он плечом ощутил тугую грудь, лица коснулись влажные волосы.

— Вона чего!

Ничего другого он сказать не догадался. Теперь Женя пошла рядом с Петерисом, ступая по сырой траве.

— Ноги не промочишь так?

— Уже промочила.

В небе вспыхнула далекая зарница.

— Отчего сполохи эти?

— От электричества, отчего же еще?

Залаяла собака, но, узнав своих, виновато заскулила.

— В понедельник идти к Симсону молотить.

— Мне нравится на обмолот ходить. На каждой усадьбе все по-разному. А вечером погулять можно.

Петерис почему-то проводил Женю до лестницы, прислоненной к стене дома прямо против окна.

— Не холодно по ночам? Не пора вниз, в комнату, перебраться?

— Да нет. У меня кровь горячая.

— Ну, тогда…

— Спокойной ночи, хозяин!

— Спокойной ночи.

Потрескавшаяся от солнца и дождя приставная лестница пошатнулась под Жениным весом, и Петерис невольно поддержал ее. Перед глазами взметнулась юбка, промелькнули в полумраке упругие икры.

Постояв немного на дворе, Петерис пошел в дом. Мать сидела на кухне за столом. Тусклый свет едва освещал ее голову и плечи.

— Где ты так долго был?

— По-твоему, долго?

Петерис был недоволен, что мать в окно видела, как он прощался с Женей. Нащупав горшок с квашей, он напился и ушел в комнату, плотно затворив за собой дверь.

Мать постелила чистую простыню, прохлада приятно обдала тело. Но сон не шел. Почему Женя побежала за ним, протянула руку, пошла рядом, задержалась у лестницы? Она хотела, чтобы он… Продолжить эту мысль Петерис не решился. Эта шустрая девчонка ему сразу понравилась, и постоянно хотелось лишний раз взглянуть на нее, никогда он не говорил Жене резких слов. Может, она вела себя так сегодня с умыслом. Звала, а он, увалень, не догадался?

Петерису не хотелось верить, что Женя такая ветреная. А может быть, ее девичий ум надеется на что-то серьезное? И он тут же подумал об Алисе. Представил себе жену: щеки впали, глаза лихорадочно блестят, — и вместе с сознанием вины его охватило острое чувство утраты, от которого сжалась грудь и сдавило дыхание. Нет, он этого не сделает. В молодости он привык не поддаваться соблазнам женщин, сумеет и теперь. Он еще не потерял рассудка. Умрет Алиса, другое дело. Без женщины в хозяйстве никак нельзя, Ильмару нужен, будет кто-то вместо матери, хочешь не хочешь, а жениться придется. Если тогда Женя за него пойдет.

И Петерису вдруг так захотелось быть рядом с Женей, что закружилась голова. Он сел на кровати, затем опустил ноги на пол и долго думал, что делать. Может, уже сегодня забраться к ней? Давеча он не мог. Мать увидела бы в окно. Не зря она сидела там. Может быть, стала что-то примечать? Но теперь, наверно, уже спит крепким сном и ничего не услышит. Он с Женей только поговорит, больше ничего.

Петерис натянул штаны и на цыпочках прокрался на кухню.

— Ты, сын?

Петерис вздрогнул.

— Чего не спишь?

— Куда пошел?

Петерис проглотил комок.

— Чего тебе? По нужде.

— Так ты на двор? А что, в ведро уже не можешь?

— Тебе-то что?

— Сын!

— Чего тебе надо?

— Говорю тебе, сын, оставь ее в покое! Погоди, пока одна дух испустит. А то негоже получается. Совсем негоже.

— Чего ты тут…

Гнев перехватил горло. Петерис распахнул дверь, вышел во двор и остановился. Прохладный осенний воздух проник под рубаху, сырая земля студила ступни. Досада быстро спала, от холода зазнобило, и Петерис вернулся в комнату. Мать, не сказав ни слова, заохала, словно от какой-то страшной боли.

Петерис еще долго не мог уснуть. Постепенно им овладела такая жалость к Алисе, к себе, да и к Жене, что плакать впору.

И только уже под самое утро, прижав заросшее щетиной лицо к измятой подушке, он незаметно погрузился в беспокойный сон.

К Эрнестине пришла госпожа Винтер, которая, несмотря на преклонный возраст, все еще управляла хозяйством сына, дослужившегося уже до генерала. Прежде всего она справилась о здоровье Алисы, затем, совершенно неожиданно, спросила, сколько лет матери Эрнестины. Эрнестина ответила, что восемьдесят три, и только тогда хозяйка сообщила, что из Риги звонил брат Эрнестины и просил передать, что мамочка очень плоха и пускай сестра как можно скорее приезжает, ибо мать хочет еще повидать всех своих детей. Выполнив миссию, госпожа Винтер удалилась. Личным посещением она выразила квартирантке свое почтение в столь серьезный момент.

Эрнестина хотела еще успеть на послеобеденный поезд и попросила посыльного Вердыня за плату отвезти ее на станцию. По дороге они сделали крюк, чтобы оставить в «Апситес» Ильмара.

Когда Эрнестина явилась в коричневый деревянный дом, мать уже скончалась. Сейчас ждали Рудольфа, уехавшего за гробом.

Пришла фрейлейн Папенбах, маленькая старушонка из соседней квартиры, рассказала, как все произошло. Они с покойницей давно уже завели такой порядок: если хозяйке что-нибудь угодно, скажем, позвать госпожу Нелду или что в лавке купить, — она стучала палкой в стенку. А недавно фрейлейн Папенбах был вручен ключ, чтобы каждый раз не беспокоить госпожу Нелду. Прошлой ночью, около часа, фрейлейн Папенбах вдруг проснулась, ей послышалось, будто стучат. Она, правда, в этом уверена не была, но все же надела халат, взяла ключи и пошла посмотреть. Зажгла свет и увидела, что хозяйка как-то странно свернулась на кровати. Подошла и спросила: «Госпожа Балодис, вам худо?» Несчастная, казалось, хотела повернуть голову, но не смогла. Фрейлейн Папенбах кинулась к госпоже Нелде. Вызвали врача, но тот ничем не мог помочь. Сказать что-то хозяйка была уже не в силах. Признала она или не признала своих, неизвестно. Не проронив ни звука, она сегодня в пятом часу вечера скончалась. Глаза ей закрыла госпожа Нелда.

— Стало быть, она так и ничего не сказала?

— Нет. Абсолютно ни слова.

Нелда стояла рядом и слышала весь разговор. Она только взглянула на Эрнестину и тут же опустила глаза. Взгляд этот Эрнестине был хорошо знаком. Так Нелда обычно делала еще в детстве, когда ее уличали во лжи.

— Зайди на минуту ко мне! — сказала Нелда, чуть помявшись, и повела сестру к себе на квартиру; желая усилить впечатление от того, что собиралась сказать, усадила сестру в страшно потертое, скрипучее кресло.

— Последнее желание матери — это выдумка Рудольфа. Он хотел, чтобы ты присутствовала при вскрытии завещания.

— Мать велела составить завещание?

— Да.

Поведение Нелды казалось Эрнестине все более подозрительным.

— Тебе известно, что в завещании написано?

— Я его не читала.

— Но хоть что-то знаешь?

— Ничего я не знаю. Все это уладить помог маме Рудольф. Если там что-нибудь окажется не так, я тут ни при чем. Могу тебе только сказать, что по уходу за матерью я ничего для себя не имела и на маму никак не влияла.

Мать еще лежала на своей кровати, не успев остыть. Говорить о каких-то подробностях, касающихся наследства, Эрнестине было противно. Она поднялась и вышла.

Явился Рудольф, обнял и расцеловал Эрнестину, носовым платком вытер глаза. Затем приглашенные старушки обмыли покойницу и обрядили в смертное, уложили с помощью Рудольфа в гроб. Гертруда покоилась в домовине в черном платье с псалтырем на груди, в отблеске горящих свечей лицо ее казалось торжественно чужим.

Рудольф пригласил пастора. В немногих словах тот помог усопшей проститься с возлюбленными чадами и скорбящей обителью, где та прожила свой век в труде, любви и заботе о ближних. Затем гроб закрыли, снесли по узкой лестнице на двор и увезли в кладбищенскую часовню.

Поздно вечером, когда все уже было кончено, осиротевшие дети вернулись на квартиру Гертруды.

— Возблагодарим нашу почившую в боге матушку за любовь и заботу, — сказал Рудольф, молитвенно склонив голову.

Затем подошел к шкафу, порылся немного и вынул, большой заклеенный конверт, вскрыл его и велел племяннику Эмилю, только что приехавшему из лауцского санатория, прочитать завещание вслух.

«Выписка первая из актовой книги рижского нотариуса Яниса Высоцкого от тысяча девятьсот тридцать… года. Страницы 47 и 48, № 72.

Тысяча девятьсот тридцать… года, третьего октября, ко мне, рижскому нотариусу Янису Высоцкому, явилась в контору в Риге, по бульвару Аспазии…»

— Постой! Какого числа? — вдруг вмешался Рудольф, и выражение покорности судьбе исчезло с его лица.

— Третьего октября.

Рудольф надел очки и убедился, что число прочитано верно, затем взял из рук племянника завещание и быстро пробежал глазами, словно сомневаясь в подлинности документа. На миг губы его вытянулись, но тут же приняли прежнее положение, он взглянул сперва на Нелду, затем на Эрнестину и вернул лист Эмилю, чтобы читал дальше.

Эмиль монотонно дочитал документ, и детям Гертруды стало известно о том, что некое предыдущее завещание было аннулировано и что все движимое и недвижимое имущество матери подлежит разделу на три равные части.

Нелда не могла скрыть своего удивления, а лицо Рудольфа выражало лишь кротость да скорбь по усопшей.

Только в день похорон фрейлейн Папенбах призналась, что за две недели до смерти хозяйка постучала ей и попросила нанять извозчика. Госпожи Нелды не было дома, а фрейлейн Папенбах и не подозревала, что это обстоятельство было использовано преднамеренно. В сопровождении фрейлейн Папенбах, которая поддерживала ее под руку, Гертруда спустилась во двор и велела извозчику ехать к нотариусу. Хозяйка не хотела случайно встретить по дороге господина Рудольфа и предложила извозчику поднять на коляске верх. В конторе фрейлейн Папенбах к нотариусу не заходила, а ждала в приемной — поэтому, что было написано в завещании, не знала. Хозяйка строго-настрого наказала никому о поездке не говорить.

— Это произошло после приезда Эрнестины, — сказала Нелда.

— Да, — вздохнул Рудольф, — это завещание свело матушку в могилу.

И Нелда с Рудольфом весьма многозначительно посмотрели на Эрнестину.

ГОЛУБОЙ ГОРОД

Наследники Гертруды единодушно решили, что коричневый деревянный дом следует продать — и как можно скорее. Нелда мечтала хоть какое-то время пожить полегче и даже, может быть, выйти замуж, Рудольфу надо было пустить деньги в оборот, а Эрнестина надеялась вылечить Алису и обеспечить себя на старость. Уладить все связанные с этим дела, почти не возражая, взялся Рудольф.

Сразу же после похорон Эрнестина уехала вместе с Эмилем в Лауце к Алисе.

— Я не позволю тратить эти деньги на меня! — заявила Алиса.

— Не говори так, детка!

— Нет! Ни за что! Я хочу домой.

— Туда, к ним?

Алиса настаивала, чтобы ее забрали из санатория, старалась убедить, что ей оставаться тут нет смысла. И поскольку деньги у Эрнестины уже иссякли и еще неизвестно было, когда дом продадут, она решила поговорить с врачом.

— В легких почти ничего опасного нет. Не исключено, что перемена обстановки может пойти на пользу. Привычные домашние условия, ребенок, муж, уход и забота близких — все это может сказаться положительно, — заявил доктор Витол.

Он всегда так говорил, если подозревал карманную чахотку у родственников больного.

Вернувшись в Граки, Эрнестина начала действовать.

В бывшей батрацкой из восьми квартир всегда какая-нибудь пустовала, ведь госпожа Винтер сдирала такую же плату, как в городе.

— Она других не заразит бациллами? — спросила госпожа Винтер, когда Эрнестина захотела снять для Алисы комнату.

— У нее бацилл нет.

— Не рассказывайте мне! Разве туберкулез без бацилл бывает?

— Врач сказал, что она не опасна. Я спросила об этом из-за ребенка.

— Так почему не возьмете ее к себе?

— Нам будет чересчур тесно. Ко мне постоянно ходят люди, а ей нужен покой.

— А что, если она спугнет моих жильцов?

Эрнестина знала, что теперь нужно промолчать.

— Ну, ладно. Лишь из желания помочь вам я пущу ее. Но с одним условием: пока ей не станет хуже. Как только начнут мне жаловаться, что она кашляет или еще что, я, другим в тягость, ее держать не смогу. Вы поняли?

Эрнестина поняла, поблагодарила и уплатила за месяц вперед.

Затем пошла к Дронису, созвонилась оттуда с Эмилем и условилась о дне, в который Алису привезут на санаторной легковой машине в Граки. Туда ее доставил Петерис на лошади. Теперь Алисе такой переезд без серьезных осложнений было бы не перенести. В дровяном сарае еще стояла затянутая холстом рама, на которой когда-то спал Густав. Эрнестина попросила Лангстыня раму немного подправить, сколотить к ней козлы.

Приготовив комнату, Эрнестина взяла у Вердыня лошадь и поехала в «Апситес» за Ильмаром. Она опасалась, что мальчик опять окажется неухоженным, и это расстроит Алису. Однако Ильмар выглядел лучше, чем она ожидала. С тех пор как в «Апситес» работала Женя, Лизета уделяла мальчику больше внимания. Ее задело за живое, что Эрнестина увезла тогда Ильмара в Граки. Теперь она старалась доказать, что и сама способна воспитывать внука.

— Ну, опять моего цыпленка забирают! — сдерживая негодование, пожаловалась она, когда Ильмара усадили на повозку.

Петерис тоже был недоволен:

— Мог бы и тут остаться.

— Я бы его не брала, но это надо ради Алисы. Без ребенка она постоянно будет нервничать.

— Коли так, мне-то что.

Эрнестина уже тронула вожжи, когда Петерис спросил:

— Так в какой день привезут-то?

— Алису? В пятницу.

Эрнестина хлестнула лошадь, чтоб скорее уехать со двора.

— Что дядя Артур делает? — поинтересовался мальчик.

— А про маму почему не спрашиваешь?

— Про маму я потом спрошу.

— И что спросишь?

Ильмар растерялся. Эрнестина стала рассказывать, где Алиса будет жить и как устроят для нее комнату.

— Занавески тоже будут? — спросил Ильмар.

— Будут. Мы с тобой повесим их. Поможешь мне. Потом принесем с реки березок.

— И аир тоже?

— Аир тоже можно.

Так Эрнестина постепенно подготавливала Ильмара к предстоящей встрече с матерью.

В назначенный день Алису еще с утра привезли в Граки. Поддерживаемая Эмилем, она осторожно выбралась из черного лимузина, Ильмар проводил ее в комнату. Все последнее время она лежала и очень ослабела, поэтому сразу присела на стул.

— Значит, я буду жить здесь?

— Да.

— Мамочка…

— Ничего, детка. Тебе здесь будет хорошо. Во всяком случае, лучше, чем там.

Алиса поняла, что мать имеет в виду «Апситес».

Эрнестина еще не успела приготовить обед и пыталась уговорить Эмиля и шофера подождать, но оба сослались на занятость.

— Ну, молодой человек! Поехали с нами! — предложил шофер Ильмару.

— Садись! Прокатим, — убеждал и Эмиль.

Ильмара довезли до мельничной плотины и ссадили. Поездка была коротка, но чудесна, возвращение матери запомнилось мальчику как настоящий праздник.

Подошло время обеда, и Эрнестина с Ильмаром направились по узкому коридору, мимо дверей Лангстыня, в Алисину комнату. Мальчик нес тарелки и ложки, Эрнестина кушанья.

— Осторожно! — предупредила Эрнестина, на щербатом кирпичном полу легко было упасть.

Однако свою задачу Ильмар выполнил с большой ответственностью, и все кончилось как нельзя лучше.

— Мне так хорошо! — сказала Алиса, глядя на Ильмара и Эрнестину.

В воскресенье приехал Петерис, привез два мешка картошки, окорок и горшочек масла. Войдя в комнату, он робко подал жене руку, сел на стул против кровати.

— Ну, так как?

— Ничего, все хорошо.

Петерису было трудно говорить.

— Ничего плохого нет, только слабая я.

Петерис глянул на оконные занавески, на вышитую скатерть, осмотрел ножки стола, сколоченные из обычных кровельных реек, оглядел свои руки, ботинки, половик перед кроватью.

— Да. Сюда бы еще молодую сосновую веточку.

— Да.

— Тысячелистник тоже грудь прочищает.

— Так я ведь не кашляю.

— Все равно комнату лучше окуривать можжевельником.

Алиса спросила, как идут дела в «Апситес». Петерис принялся рассказывать, что у него в этом году столько же зерна, сколько и у Брувериса. Об этом он писал и в санаторий, но она не перебивала его — пускай говорит, пускай радуется. Затем настал черед картофеля, свеклы, коров, свиней.

— Как мать?

— Что ей делается?

— А работница?

— Так, ничего…

— Работящая?

— Ничего плохого не скажу.

Петерис опять принялся рассматривать занавески, стол, свои руки.

— Да. Только выздоровела бы. Тогда… Все остальное уж…

Петерис поднялся со стула.

— В следующее воскресенье приедешь?

— Можно и приехать.

— Если некогда, не надо.

— Каждую неделю ездить… Ну так?

Неловко подав жесткую, огрубелую от работы руку, Петерис вышел.

— Ильмар, проводи папку! Посмотришь, как он уедет!

Мальчик, переминаясь с ноги на ногу, остался у двери.

— Не хочу.

— Почему?

С минуту помолчав, Ильмар пробормотал:

— Бабушка говорит, что папка нехороший.

Алиса оторопела.

— Кому она это говорит? Тебе?

— Нет.

— Кому же?

— Одной тете сказала.

— Так, сынок, об отце говорить нельзя.

— Почему же бабушка говорит?

— Она так не думает.

— Тогда почему говорит?

Когда вошла Эрнестина, Алиса упрекнула ее:

— Как ты можешь при ребенке говорить такое? Петерис хороший человек.

— Что он хорошего тебе сделал?

— Он  н е  плохой.

— Хороший человек другого в могилу не загоняет.

Эрнестина была непреклонна.

— Никто меня не загонял… Я сама виновата во всем! — воскликнула Алиса.

— Так говорить легче всего.

После Петериса у Алисы какое-то время держалась температура.

Старый друг Ильмара Артур появлялся теперь дома лишь по воскресеньям, он нанялся молотить, кидал в барабан снопы, и мальчик почти весь день проводил подле Алисы. Артур дал ему кучу «Атпуты», Ильмар усердно листал номера журнала, разглядывал картинки.

— Этой зимой начнем учиться читать, — сказала Алиса.

— Я уже умею.

— Умеешь. Так почему не читаешь?

— Мне нужен новый шрифт.

Ильмар взял газету, раскрыл объявления, отыскал напечатанное крупными латинскими буквами и стал читать:

— Продаются обои… Можно купить гравий…

Алиса была поражена: Ильмар в самом деле читал по складам.

— Кто научил тебя?

— Сам научился.

— Самому научиться нельзя. Бабушка помогла?

— Не бабушка.

— А кто же?

— Артур.

В следующее воскресенье Алиса случайно встретилась с Артуром в коридоре. Он поздоровался, Алиса подала руку.

— Теперь мы с вами соседи?

— Выходит, да.

— Вы работаете на молотилке?

— Да. Моему предшественнику в барабане руку оторвало…

— Упаси бог! Ведь это опасная работа.

— Надо осторожнее.

Артур уже отворил свою дверь.

— Спасибо, что научили Ильмара читать.

— Да я его и не учил почти. Он сам.

Дверь закрылась.

Несколько часов спустя, когда подошло время обедать, Эрнестина сказала:

— Ильмар, позови Артура обедать!

— Он будет обедать с нами? — удивилась Алиса.

— Он сегодня утром зарезал мне курицу. Как же не позвать его.

Вернулся Ильмар.

— Придет?

— Придет, только другую рубаху наденет.

Куриный бульон ели молча, разделываясь с мясом, обменивались отдельными словами о погожей, солнечной осени, о благотворном влиянии такой погоды на здоровье, а за черничным киселем заговорили об Осоковой низине — недавно он молотил там.

— Был и в «Апситес».

— Как там сейчас?

Артур ответил не сразу.

— Я там всю жизнь оставаться не смог бы.

— Почему?

— А вы могли?

— Как только наберусь сил…

Артур пристально взглянул на Алису и отвернулся. Воспользовавшись внезапно наступившим молчанием, он поднялся, поблагодарил и ушел к себе с таким видом, будто что-то забыл у себя.

Без всякой причины разговор оборвался.

— Уж такой он человек, — заметила Эрнестина.

Когда Алису забрали из санатория, надежда на ее выздоровление была как дрожащий на ветру огонек свечи, никто по-настоящему не верил, что Алиса поправится: ни Эрнестина, ни Петерис, ни сама Алиса. Все втайне настроились на самое плохое. Но случилось чудо — Алисе становилось лучше. Хоть и медленно, температура постепенно падала, бывали дни, когда Алиса чувствовала себя совершенно здоровой, до самого вечера не уставала, все чаще ей хотелось за что-то приняться. Несколько раз сходила она в лавку, на почту, прошлась до кладбища, побывала на могиле отца.

Наступило рождество. Эрнестина попросила Артура принести из леса елку. Парень закрепил ее в крестовине у Алисы в комнате.

— А у вас тоже будет елка?

— Нет.

— Приходите к нам.

— Зачем мешать вам.

Алиса пригласила Артура из вежливости, а он, тоже из вежливости, отказался.

Алиса с Ильмаром нарядили елку и стали ждать Петериса. Договорились, что в сочельник он приедет. Алиса боялась, что Ильмар отвыкнет от отца. Уже стемнело, а Петериса все не было. Прошел еще час, два, Эрнестина подала на стол ужин.

— Может быть, подождем? — сказала Алиса.

— Сколько можно ждать?

Поужинали, помыли посуду.

— А елку почему не зажжем? — Ильмар уже потерял терпение.

— Подожди, дождемся папки.

— Он не приедет.

— Откуда ты знаешь, что не приедет? Погоди, детка, потерпи немножко!

— Больно он нам нужен, правда? — вмешалась Эрнестина.

Ильмар не ответил. Теперь он знал, что, когда речь заходит, об отце, надо молчать.

— Прошу тебя! — воскликнула Алиса.

Эрнестина только вздохнула, встала:

— Поди, Ильмар, зажги елку!

Алиса пошла за ним, боязно было позволить мальчику одному, возиться со спичками.

Чуть погодя пришла Эрнестина.

— Помнишь елку, когда мы в последний раз все вместе были?

— О какой елке ты говоришь?

— За год до твоей свадьбы.

Все трое смотрели на горящие свечечки. Молчал даже Ильмар. Вдруг постучали в дверь.

— Петерис! Наконец-то!

Алиса вскочила со стула.

— Не ходи! Пускай Ильмар пойдет. Ильмар, ступай открой!

— Я боюсь.

Мальчик что-то почувствовал.

— Пожалуйста, пожалуйста! — воскликнула Эрнестина.

Теперь и Алиса догадалась. Мать подготовила сюрприз: отворилась дверь — и зашел белобородый старик в шубе, с мешком на спине. У Ильмара перехватило дыхание, он крепко стиснул Алисину руку. Он еще никогда не видел Деда Мороза, лишь слышал о нем, ведь в «Апситес» тот не являлся.

В первую минуту Алисе и в голову не пришло, что это мог быть Артур, возможно ли такое превращение этого странного, замкнутого человека.

— Дети тут живут? Ждут меня?

Ильмар побледнел. Хриплый голос не вызывал никаких сомнений. Мечта о чуде была так сильна, что все происходившее воспринималось как сущая правда.

Мальчик прочитал стихотворение. Алиса тоже была вынуждена вспомнить стишок о зайчике и капусте, которому учила сына, а Эрнестина запела «О елочка», дочь и внук подхватили песню.

Ильмару Дед Мороз принес три книжки сказок, аэроплан, который надо было вырезать из бумаги, затем склеить, чтобы получился «как настоящий», — и новые, теплые валенки. По книжке досталось Алисе и Эрнестине да еще чулки и носовые платки.

— Куда уехал Дед Мороз?

— К другим хорошим детям.

— Когда ты это придумала? — тихо спросила Алиса Эрнестину, пока Ильмар рассматривал подарки.

— Не все ли равно?

Чуть погодя Эрнестина сказала:

— Ильмар, ты позвал бы на елку своего друга.

— Артура? Сейчас.

Мальчик привел Артура за руку и с увлечением рассказал ему о рождественском деде.

— Жаль, что ты не видел его.

— В самом деле жаль, — согласился Артур.

Петерис в тот вечер так и не приехал.

Эльвира уже давно звала мать к себе в гости; самым подходящим временем Лизета сочла рождество. Она собиралась в Ригу всю осень и наконец собралась. В праздничное субботнее утро Петерис отвез ее на станцию, подождал, пока мать садилась в вагон.

— Ну, так живи, сын, честно эти три дня, пока матери дома не будет. Знаешь, о чем я говорю.

— Ну, как эта… — вспыхнул Петерис и, не простившись, пошел к саням.

Петерис лошадь не торопил, ехал шагом. Он уже сегодня наработался и делать ничего не собирался. К тому же возвращение домой даже как-то пугало: смущала мысль, что они с Женей три дня будут в «Апситес» одни.

С того осеннего вечера, когда они вместе шли из бани и Петерису хотелось влезть к ней наверх, он притворился, будто Женя ему безразлична. Но она-то об его истинных чувствах догадывалась. Когда не было рядом Лизеты, лукаво улыбалась, вела себя с ним, как с пареньком, даже слегка подтрунивала: «Хозяин, подайте вилы, будьте таким добреньким!» Петерис понимал, что у них ничего не может получиться, даже если Алисы не станет. Женя молода. Разница — двадцать лет; бывает, правда, что мужики берут себе жен намного моложе себя. И разве он в свои тридцать девять лет такой уж старик? Вспоминая, как он в свое время домогался Алисы, удивлялся благоговению, которое испытывал тогда к своей избраннице. Он мечтал беречь ее, не позволять ей тяжело работать, не решался даже тронуть ее, прежде чем женился на ней. А теперь бывали минуты, когда он с трудом сдерживался, чтобы не стиснуть Женю в объятиях. Ночами спал неспокойно. Очнувшись от дурманящего сна, не мог порою уснуть до самого утра, прислушивался, не скрипнет ли кровать за стеной. Женя теперь спала за Лизетиной занавеской. Мать велела перенести свою кровать в комнату, а столик и кроватку Ильмара поставили на чердак — для них просто не было места. Лишь когда Женя вставала и уходила доить коров, Петерис ненадолго погружался в дрему и весь день потом ходил не в себе.

На обед Женя приготовила картофельное пюре. Налила в кувшин парного молока, поставила две тарелки. Сама тоже села за стол, и они молча стали есть. Петерис на Женю не смотрел. Казалось, стоило ему глянуть на нее, как он уже не выдержит — и что-то случится. Страх перед тем, что Женя могла бы его высмеять, оттолкнуть или убежать, останавливал Петериса. Но еще больше пугала мысль, что после этого ему придется объясняться с Алисой, требовать от нее развода, открыть всему свету свою страсть, которую он в глубине души считал предосудительной. Ночью и в мечтах он твердо был уверен в своих чувствах к Жене, теперь же, когда эти мечты могли сбыться, он испытывал все большее смятение.

— Ну, спасибо. Отменный обед, — сказал он наконец.

— Вкусно было?

— Грех жаловаться.

Петерис впервые поднял глаза.

Женя улыбалась. Петерис встал и ушел в комнату.

Нет! Хватит умничать. К черту все! С ней жизнь была бы совсем другой, чем с первой женой. Теща тыкала ему в нос деньгами, ради которых он будто взял Алису. Так ну их к лешему, эти деньги! Вот уже почти десять лет прошли, а где они? Алиса уже не жиличка, настоящей работницы из нее никогда не будет. И как долго можно вот так терпеть? Вся жизнь кувырком пройдет.

Провалявшись несколько часов на кровати, Петерис надел полушубок, взял топорик и отправился в лес. Долго брел по снегу, пока не нашел пригожую елочку, ровную, пышную, с темной хвоей.

— Какая славная елка! — восхищалась Женя.

— Ага! — порадовался своей удаче и Петерис.

— Хозяин, миленький, оставьте ее дома, не отвозите в имение!

Петерис уже давно колебался, ехать или не ехать вечером к Алисе и Ильмару. С тех пор как Алиса заболела, он вблизи нее чувствовал себя неловко, словно виноватый перед ней, и не находил, о чем говорить. Была бы Алиса с Ильмаром, непременно поехал бы, но там же все время будет подслушивать, подсматривать и за глаза обсуждать теща. Ехидно ухмыляться, если он скажет что-нибудь не так. И сына настроила против отца, мальчишка все хмурится, едва завидит его. Потолковать с Женей он успеет и завтра и послезавтра, времени вдоволь. Так Петерис размышлял в лесу. Когда Женя сама предложила не увозить елку, он вмиг решил:

— Так я туда не поеду.

— Как? Останетесь дома?

— А чего? — Петерис махнул рукой.

Женя посерьезнела. Поняла, наверно. Ну и пускай понимает! Все равно когда-нибудь поговорить придется.

Петерис отыскал несколько оставшихся с прошлого года свечечек, но найти подсвечники никак не мог. Шкаф еще был полон Алисиных вещей — блузок, белья и всякой всячины. Петерису пришлось немало порыться, прежде чем он нашел коробку с елочными побрякушками. При этом он испытывал неприятное чувство: Алисины платья, казалось, смотрели на него с укоризной.

Приладив к елке крестовину, Петерис хотел подождать Женю, но девушка уж очень задерживалась в хлеву, и он решил украсить елку сам. Поставил пушистое деревце в кухне на стол, принялся развешивать стеклянные шарики, укреплять свечечки. Петерис не помнил, чтоб когда-нибудь делал это, ему стало даже немного стыдно, что он занимается детским или бабьим делом.

Женя принесла два ведра — из-под молока и свиного пойла, а на елку даже хорошенько не взглянула.

— Ну? Теперь красивее? — не вытерпел Петерис.

— Елка как елка.

На ужин Женя сварила горох.

— Хозяин, возьмите масла и поешьте!

— А вы разве не будете?

— Нет.

— Как же это?

Петерис почему-то рассмеялся.

— Просто не хочется.

Петерис, растерявшись, залез в миску с горохом рукой. Горох был еще горячий и жегся. Отряхнув руку, он взял горшок с квашей, тарелку и принялся есть.

Поставив студить молоко в сени, Женя исчезла в своем углу, за Лизетиной цветастой занавеской. По шелесту одежды было ясно, что она переодевается. Вдруг занавеска раздвинулась, и Женя появилась в одной рубашке и нижней юбке; сердитая, подошла к тазу помыться. Стесняется, подумал Петерис. Не желая смущать девушку, он уставился в тарелку с горохом.

Когда Женя, одевшись, принялась чесать волосы, Петерис спросил:

— Ну, так что, елку будем зажигать?

— Зажигайте, если хотите!

Петерис растерялся. Женя и в самом деле рассердилась. Но почему? Долго думать над этим ему не пришлось. На дворе залаяла собака, кто-то вошел в сени, постучал. Женя покраснела до ушей.

— Войдите, войдите! — крикнула она и кинулась к двери.

На кухню вошел молодой парень. Петерис где-то видел его.

— Добрый вечер, — испуганно поздоровался тот.

— Так рано? А я уже собиралась пойти тебе навстречу, но…

Все трое чувствовали себя очень неловко, но пуще всех — Петерис.

Кое-как придя в себя, он взял фонарь и отправился к лошадям. Когда Петерис вернулся, ни Жени, ни молодого парня на кухне уже не было.

Условились, что в первый день праздника Женя сутра выдоит коров и пойдет в гости, а вечером вернется. Доить в полдень взялся Петерис. Но Женя как ушла в сочельник, так вернулась только на второй день праздника, уже к вечеру. Петерис, по праву хозяина, высказал ей свое возмущение.

— Это еще что такое! Коли каждый начнет поступать, как ему в голову взбредет, что же это будет! Нельзя так!

Женя, поджав губы, молчала. Похоже, она старалась сдержать улыбку. Но от досады и обиды Петерис больше говорить не мог, удалился к себе в комнату и не показывался до позднего вечера, пока не пошел к лошадям. Праздник был испорчен, даже в имение, к Алисе, он не поехал, ведь на третий день праздника надо ехать на станцию — встречать Лизету.

К своему удивлению, Петерис увидел, что с поезда сошла и Эльвира.

— Чего это ты приехать надумала?

— Захотелось тебя повидать.

Эльвиру никогда заранее не поймешь, Петерис в разговор женщин почти не вмешивался, даже не рассказал об испорченном празднике.

— Елку наряжали? — спросила Лизета, войдя на кухню.

— Только не зажигали.

— Кто нарядил? Женя?

— Зачем ей-то?

Петерис начал сердиться. Но больше подозрительных вопросов матери его раздражал пристальный взгляд Эльвиры. Так на него смотрели в тюрьме во время допросов. Какого черта не выкинул он эту елку? Думал, мать обрадуется, поблагодарит, на, вот тебе!

— Скажи правду, сын!

— Какую тебе еще правду надо? — вспыхнул Петерис.

Женщины, переглянувшись, на какое-то время оставили Петериса в покое. За обедом Эльвира бесцеремонно, не отрываясь, разглядывала Женю.

— Как провели праздник? — спросила она слащаво-ядовитым голосом.

— Спасибо, хорошо.

— Особенно праздновать-то, наверно, и не пришлось. И скотину обиходь, и хозяину поесть подай. Хотя женщине о мужчине позаботиться иной раз даже по душе бывает.

Женя наморщила лоб. Не доев, встала и вышла.

— Признайся, дорогой братец, откровенно, как на духу: у тебя было что-нибудь с ней?

— Прямо как скаженные! Не было у меня ничего с ней и не будет.

— Не сердись! Мы ведь только хотим знать.

— Чего суете нос, куда вас не просят!

— Ты, сын, не прав. Разве я против, чтобы ты другую взял в жены? Разве я зла тебе желаю? Но прежде чем делать что-то, надо сперва подумать. Вот как.

— То, что Алиса тебе не пара, мы знаем и не удивились бы, если б у тебя с этой девчонкой что-нибудь было, но ты должен потерпеть, обождать.

Петерис встал.

— Подожди! Другую жену ты всегда найти успеешь, а сейчас появилась возможность землю купить. Потому слушай, что тебе скажут!

Петерис слушал.

На другой день он запряг лошадь и вместе с Эльвирой поехал в Грак, к Алисе.

— Эльвира? Какая неожиданность!

— Ведь теперь в деревне так чудесно. Тишина! Заснеженные леса! И на санях прокатиться можно. Сказка!

Правда, Петерис привез Эльвиру на той самой повозке, в которой возил гравий, свеклу, мешки зерна и суперфосфат, а иногда и навоз.

— Ты в самом деле хорошо выглядишь! — порадовалась Эльвира.

Золовка была очень мила и внимательна. Ильмару достался шоколадный дед-мороз и ружье, из которого можно было палить привязанной к нитке пробкой.

— Почему не написала мне, что у тебя бабушка умерла? — деликатно попрекнула Эльвира.

— Думала, что тебя это не интересует.

— Я твоя родственница — и меня не интересует! А с домом что? Уже продали?

— Пока нет.

— Но продадут?

— Собираются.

— А где, вообще-то, дом этот находится?

Алиса сказала адрес, и Эльвира сразу заговорила о другом.

Уже вечерело, когда гости собрались ехать домой.

— Смотри береги себя! Будь благоразумна! — наказала на прощание Эльвира.

А когда они выехали из имения, она сказала Петерису:

— Еще раз прошу тебя, будь и ты благоразумен!

— У меня у самого что, головы нет?

— Не беспокойся! Фрицис все выяснит: за сколько продается дом и не продан ли уже. А я напишу. Только смотри, как бы тебя не надули!

— Мне-то что? Деньги не мои.

— Раз ты муж Алисы, так и деньги твои.

Под закатным солнцем золотисто поблескивал легкий, пушистый снег. Каждую снежинку можно было разглядеть в отдельности.

— Как чудесно! — восхищалась Эльвира.

Алиса все меньше лежала или читала. Она не чувствовала, утомления даже в послеобеденные часы.

— Хочу связать Ильмару теплые шерстяные носки, — сказала она однажды Эрнестине.

Но вязание не очень двигалось. Только через две недели была готова первая пара. Алиса предпочитала хлопотать на кухне, стараясь оставлять Эрнестине больше времени для шитья.

— Перетрудишься — опять хуже станет, — беспокоилась Эрнестина.

— Не хочется у других на шее сидеть.

— Ого! — обиделась мать.

Легкая работа Алису больше не утомляла, а отвлекала от назойливых мыслей, укрепляла ее веру в себя.

Иногда к Эрнестине заходил Артур; он все больше сидел дома, читал или вырезал ложки. Сам на рынке их не сбывал, поручал это дяде, жившему в Бруге. При более близком знакомстве Артур оказался не таким уж замкнутым, каким Алиса знала его раньше. Только далеко не с каждым он был доверчив и откровенен.

В комнате Артура, кроме семи притащенных из лавки ящиков, набитых книгами, были еще кровать, шаткий стул, столик, зеркальце у окна — чтобы бриться — и торчало несколько гвоздей в стене, чтобы вешать одежду. Обувь стояла под кроватью. А на кухне — чайник, котелок, сковорода, несколько мисок, треснутых тарелок и кружек. Всякий раз, когда Алиса в поисках Ильмара заходила к Артуру, ее неприятно поражало грязное окно, наполовину закрытое пожелтевшей газетой.

Однажды, когда Артур отправился в город (на сельских дорогах снег не счищали и велосипедом пользоваться было нельзя), Алиса сняла с гвоздя ключ от его квартиры. Артур иногда неделями не появлялся дома и доверял Эрнестине не только деньги, если они у него заводились, но и второй ключ от двери; ютясь по углам и чердакам, легко было потерять и то и другое. Алиса подрубила белое полотно, чтобы заменить им на окне старые газеты.

Она вымыла окно, затем взяла отцовский молоток, гвоздей, вбила их, продернула тонкий шнурок и повесила занавеску на окно. Она любовалась своей работой, когда открылась дверь и вошел Артур. Алиса растерялась.

— Не думала, что вы так скоро вернетесь.

— Меня подвезли.

Алиса, затаив дыхание, ждала, как Артур отнесется к ее затее. А он лишь взглянул, даже не улыбнулся.

— Простите, что я так… без разрешения.

Артур промолчал и на сей раз. Алиса взяла молоток, тряпку и хотела выйти.

— Постойте!

Алиса задержалась в дверях.

— Я кое-что принес для вас.

Артур раскрыл потертый чемодан и достал книгу:

— Это о цветоводстве.

— Спасибо, но…

Алиса смущенно взяла книгу.

— Вы ведь любите цветы.

Артур затворил дверь.

— Вы не рады?

— Книге я рада, но… Мне стыдно. Вы тогда, наверно, все слышали.

— Откровенно говоря, мне тогда тоже было стыдно.

— Тогда я…

— Спасибо вам за занавеску.

С этого раза они уже не могли так непринужденно разговаривать, как прежде. Когда Эрнестина с Ильмаром куда-нибудь уходили и Алиса с Артуром оставались вдвоем, им становилось не по себе.

Коричневый деревянный дом был наконец продан, и вырученные деньги дети Гертруды поделили на равные части, как это указано было в завещании.

Выйдя из банка, все трое, Рудольф, Нелда и Эрнестина, остановились и переглянулись. Проникнутый мыслью об исключительности момента, Рудольф предложил:

— Пошли к Шварцу!

— Думаешь, надо? — для вида усомнилась Нелда.

— Это событие надо отметить. Вы дамы, я вас угощаю.

Кавалер и его дамы оставили в гардеробе пальто и поднялись в зал. Музыка еще не играла, в кафе было почти пусто. Рудольф заказал шампанского. Подняв искрящийся бокал, он встал.

— За нашу матушку!

Хотела встать и Нелда, но Эрнестина не тронулась с места, и она тоже осталась сидеть. Рудольф осушил бокал, склонил голову, выдержал паузу, принялся за пирожное.

У Эрнестины в сумочке хранился документ на пять тысяч латов и еще четыре сотни наличными, теперь она чувствовала себя как-то странно. Короткие минуты сознания непривычной свободы и независимости омрачались не то тоской по проданному дому, в котором были прожиты детство и юность, не то страхом потерять только что обретенное богатство. Эти лежавшие в сумке бумажки казались слишком ничтожными и тонкими, какими-то нереальными, не имеющими ничего общего ни с коричневым домом, ни с жизнью, прожитой матерью и отцом.

— Что ты собираешься делать со своими деньгами? — словно отгадав тайные сомнения Эрнестины, спросил Рудольф.

— Поживем — увидим, — сдержанно ответила Эрнестина.

Мать оставила и наличные деньги, более тысячи. Получив их, Рудольф положил перед сестрами лист бумаги, на котором были расписаны все расходы, связанные с похоронами. Их вычли со всех поровну, осталось более семисот латов. От своей доли Рудольф великодушно отказался в пользу Нелды, сказав, что из них троих она единственная смотрела за матерью на склоне ее лет. Гордость не позволила Эрнестине усомниться в этом, как и напомнить о том, что она трудных десять лет, живя на рижской окраине, содержала уже никому тогда не нужного отца. И из той же гордости она тоже отказалась от своей доли. Только теперь, когда они сидели все вместе в кафе, Эрнестине пришло в голову, что, может быть, ее обманули и «лишние» деньги Рудольф с Нелдой поделят потом между собой.

Эрнестина отдала ему и две сотни, занятые на лечение Алисы.

— Возьми я у тебя вексель, мне теперь причиталось бы побольше, — пошутил Рудольф с грустной усмешкой.

— Так сколько я должна приплатить тебе? — спросила Эрнестина.

— Сестрица! Не надо шутки всерьез принимать!

— Говори, сколько!

— Ну, если процентов десять за полгода, то я содрал бы с тебя по-божески.

— Сколько это получается?

— Да уймись ты!

— Сколько.

— Двадцать латиков.

— Пожалуйста!

— Не дури!

Рудольф все же сунул деньги в карман, но с таким видом, будто уступил настоянию мелочного, нетактичного человека.

Однако никаких доказательств нечестности брата и сестры у Эрнестины не было. Одна догадка. Казалось, Рудольф и Нелда вовсе не чувствуют себя обманщиками, скорее великодушными людьми, страдальцами, и считают, что Эрнестине ее доля досталась незаслуженно и что сама она просто нахалка.

— Ты ее не так любила, как мы, — сказала Нелда на похоронах матери.

— Не так подлизывалась к ней, — ответила Эрнестина.

Теперь Нелда тихо сидела и с живым интересом наблюдала господ за соседними столиками.

Вытерев губы, Рудольф сказал:

— Этот дом был сбывшейся мечтой жизни нашей матушки; если бы она увидела, что его продают и проматывают, она с горя умерла бы вторично.

— Ты мог оставить дом себе, — не вытерпела Эрнестина.

— И выплатить вам с Нелдой вашу долю? Откуда я, бедняк, взял бы такие деньги?

— Всем бы такими бедняками быть!

— Завистливая ты, Эрнестина. Завистливая. Никогда ты меня не понимала. Мне кажется, тебе вообще трудно другого понять. Ты ко всему с материальной точки зрения подходишь. Только не обижайся, пожалуйста.

Эрнестина не хотела ссориться. Допив кофе, она поднялась и тихо сказала:

— Мне пора на поезд.

Рудольф и Нелда пошли провожать сестру. У вагонных ступенек Рудольф поцеловал Эрнестину в щеку, а Нелда коснулась губами уха.

— Счастливо! Приезжай в гости!

Когда поезд шел через Даугаву, Эрнестина с облегчением вздохнула и огляделась.

В «Апситес» уже давно был отрыт колодец, и в одно воскресное утро Петерис, набирая воду для бочки в хлеву, услышал, что его зовут:

— Эй! Петерис!

Возле бани, на другом берегу замерзшей речки, стоял Вилис Вартинь и махал рукой.

— Давай сюда!

— Чего тебе? — прокричал Петерис в ответ.

В утреннем прозрачном воздухе слышно было, как крик повторяется эхом в ближнем овраге.

— Хромой повесился. Надо пойти снять его.

В первую минуту Петерису хотелось отвертеться от такого дела, но потом подумал, что ни разу не видел удавленника, только убитых, утонувших или умерших, своей смертью. Да и отказываться идти как-то неловко было. Оставив ведра у колодца, Петерис по заметенной тропинке побрел к Вартиню.

— Бруверис где, чего не идет?

— Бруверис сюда и глаз не кажет.

— Так где же это случилось?

— В хлеву.

— Кто нашел?

— Дело было так. Еще вчера мы с Хромым после баньки пивка хлебнули, потом бутылку раздавили — они принес. А сегодня утром смотрю — шапку на гвозде забыл. Думаю, отнесу, зачем по морозу с непокрытой головой за шапкой пойдет. Прихожу, стучусь в лачугу, не отвечает. Отворяю дверь, нет никого. Глянул в хлев: стоит коровенка и мычит себе. Думаю, за угол пошел. Кричу ему — не откликается. Глянул я под худую крышу — батеньки мои! — висит точно напоказ.

— Чего же повесился-то?

— Другого выхода у него фактически не было. Земля заложена, да еще под векселя деньги взяты; куда денешься!

Когда Вилис хотел сообщить что-нибудь значительное, то обычно уснащал свою речь умными словами.

То, что хромой Ванаг никудышный землепашец, понимал каждый. Все предвидели, что он плохо кончит. Ванаг все чаще пил, особенно после смерти жены, распродал понемногу почти всю скотину, поля запустил, но, что кончит так ужасно, никто, наверно, не мог подозревать. Вчера в бане, правда, обронил несколько слов об аукционе и что Осоковую низину оставить придется, но кто мог подумать, что Хромой парится в последний раз.

И вот он на матице болтается.

— Как же нам его вниз стащить?

Полусгнившая приставная лестница, по которой Ванаг за своей смертью полез, откинутая пинком, валялась на глиняном полу. Двоих ей не выдержать.

— Надо полицейскому сообщить.

— Пока тот приедет!..

— А не надо ли еще одного свидетеля?

По дороге кто-то ехал. Паулина.

— Такая трагедия у нас впервые. Ну, что тут скажешь: всяк кузнец своего счастья.

Мужчины перешли через дорогу к Бруверису, принесли крепкую лестницу, обрезали веревку и спустили Ванага. Паулина раскинула солому, на которую уложили покойника.

Хоть Паулина и не верила в бога, она мертвеца перекрестила. Вилис Вартинь, вытянув лицо, снял шапку. Петерис тоже сдернул ушанку.

— Ну, теперь-то у него наконец будет покой. Никто сараю завидовать больше не станет. И с Бруверисом цапаться уже не придется, — сказала Паулина.

— Мог бы еще водочкой побаловаться, — добавил Вилис и большим пальцем вытер глаза.

Паулина уехала звонить полицейскому, Вилис остался подле мертвого друга, а Петерис отправился домой.

Ну и дурень, думал он. Земля своя была, не умел обрабатывать, вот и удавился. Банк теперь совсем за бесценок отдаст «Тилтини»: построек, кроме сарая, никаких, поля запущены, кустами поросли. Кто позарится? Бруверис? Он, сволочь, уже давно ждал этого.

И вдруг Петерис остановился точно вкопанный. Если бы ему теперь деньги!

В воскресенье швейную машину Эрнестины обычно отставляли в сторону и застилали скатеркой, на которой вышит древний замок с зубчатыми башнями. Эрнестина, повязав белый фартук, неторопливо подавала кофе и не без торжественности садилась за стол сама. Ильмар тоже вел себя серьезнее обычного, хотя не озорничал и по будням. В это воскресенье богослужения в гракской церкви не было, и Эрнестина после завтрака осталась дома. Летом она в таких случаях уходила на кладбище к Густаву, а сегодня полистала немного псалтырь, затем взяла роман о любовных злоключениях Гризельды и погрузилась в чтение — пока не надо будет стряпать снова.

На обед Эрнестина готовила особое лакомство — пончики. Ильмар, взобравшись на скамеечку, смотрел, как в горячем сале преображаются комки квашеного теста — вздуваются, превращаясь к замысловатые рожки с загогулинами.

— Мам, мам! Посмотри! — закричал Ильмар, показывая на причудливую фигурку. — Что это такое?

— Не могу отгадать.

— Петух госпожи Винтер!

Спустя некоторое время, когда все трое уже ели румяные, хрусткие пончики, макая их в клубничное варенье, отворилась без стука дверь и вошел Петерис.

— Добрый день.

Идиллическое настроение мгновенно исчезло. Петериса никто не ждал в этот день, он приезжал раз в две недели и в последний раз был здесь в прошлое воскресенье.

— Что-нибудь стряслось? — испуганно спросила Алиса.

— Дома? Нет, дома ничего не стряслось.

Петерис снял шубу, пригладил волосы, высморкал нос.

— Ванаг повесился.

Пока Петерис рассказывал о том, что случилось утром, Эрнестина вытерла Ильмару рот и встала. На кухне было только три стула.

Петерис сел, Алиса предложила ему пончиков. Он не успел дома поесть и теперь уписывал один пончик за другим. Чем меньше их оставалось в миске, тем печальнее становилось лицо Ильмара. Он тоже отошел от стола и издали наблюдал, как отец доедает последний пончик. Затем наступило молчание. Чувствовалось, что Петерис хочет сказать что-то очень важное, и Алиса позвала мужа в свою комнату.

— Ну как у нее с этими деньгами?

Эрнестина наказала Алисе Петерису про наследство не говорить.

— Сколько ей за дом этот досталось?

— Как, да разве…

— Эльвира написала, что продан.

Петерис смотрел на нее тяжелым пристальным взглядом.

— Ты хочешь попросить у мамы денег?

— Разве просить должен я?

Петерис покраснел.

— Коли за двадцать пять тысяч, то каждому, самое малое, по восемь досталось. На два участка Хромого хватит!

— Откуда ты знаешь, что так много?

— Эльвира написала, что столько просили.

Алиса лгать не умела и сказала, что дом продан значительно дешевле и что матери досталось лишь пять тысяч.

— Ты и в самом деле думаешь, что надо сейчас «Тилтини» покупать?

— Чего ждать? Пока другой купит? Где ты еще так дешево землю достанешь? И под самым носом!

— Ведь там нет никаких построек.

— Поставим. Как же другие поставили?

— Петерис! Проживем без этой земли!

— Ты-то проживешь. Ты сама теперь хлеб зарабатывать не должна, — бросил с обидой Петерис.

С тех пор как Алиса оставила «Апситес», прошло восемь месяцев и она уже успела отвыкнуть от гневных вспышек Петериса. Вконец растерянная, она пошла к матери и передала разговор с Петерисом.

— И не совестно ему! По какому праву они зарятся на мои деньги? Шайка разбойников, грабителей! Сейчас пойду и скажу ему это прямо в глаза.

Алиса оторопела.

— Мамочка! Нет! Пожалуйста, не надо! Прошу тебя, только не это!

Взяв себя кое-как в руки, Эрнестина сказала:

— Я совсем одна. Скоро стану старой. Когда не смогу заработать себе на хлеб, кто мне тогда поможет? Не думай, что пойду к вам! К твоему Петерису. Разве что к всевышнему.

— Мамочка…

— Когда он купит этот сарай, то в какой угол запихнет тебя? На что Петерис строить будет? Ребенок он, вот что. Деньги пускай в банке лежат, как лежали! Не понадобятся мне, останутся тебе. Не тебе — будут Ильмару. Но Петерис из моих денег не получит ни сантима!

Уходя, Петерис даже не закрыл за собой дверь. Дрожащими руками отвязал лошадь и, понурив голову, уехал.

Прошло две недели, но Петерис не показывался. Алиса становилась все неспокойнее. У нее опять поднялась температура.

— Мне надо вернуться в «Апситес».

— Детка, ты лечиться должна еще.

— Тут я не вылечусь. Если мне постоянно надо будет думать о том, что делается там.

Последний приход мужа расстроил спокойную жизнь Алисы, которую создала ей мать. Утешая дочь, Эрнестина снова и снова объясняла ей, насколько необоснованно требование Петериса и что у Алисы нет причины волноваться.

— И почему ты так боишься его?

— Я не знаю.

Сказать о том, что Петерис считает ее дармоедкой, она не решалась даже матери.

Ходить в церковь Алиса теперь стеснялась, боялась, что ее, считая больной, будут избегать, провожать осуждающими взглядами. Однажды вечером, когда Эрнестина с Ильмаром ушли к Дронисам, Алиса взяла псалтырь и стала тихо, для себя, напевать знакомые церковные песни. Надеялась таким образом успокоить себя.

Неожиданно постучали в дверь, Алиса вздрогнула.

— Пожалуйста, войдите!

— Извините, я думал, что Ильмар дома.

Артур посмотрел на черный томик с золоченым крестом и улыбнулся.

— Помогает?

— Вы, наверно, не верите…

Алиса хоть и догадывалась, что Артур неверующий, но ей это трудно было представить, потому что безбожников она всегда считала корыстными, лживыми, жестокими, а Артур кроткий, добрый, не гонялся за мирскими благами и почетом, — чуть ли не образец и пример другим верующим.

Сегодня обычной сдержанности Артура и в помине не было.

— Зайдите ко мне! Я вам кое-что покажу.

Алиса последовала за парнем в его комнату.

— Смотрите, что я купил!

На окне стоял небольшой ящичек.

— Это радио?

— Правда, еще нет настоящей антенны. Но уже работает! Послушайте!

Артур помог надеть наушники.

— Слышите?

Откуда-то издалека улавливались тихие звуки скрипки.

Немного послушав, Алиса сняла наушники.

— Ну?

Алиса у госпожи Винтер и у дяди Рудольфа видела более внушительные радиоприемники, их можно было слушать без всяких наушников. В сравнении с теми этот проигрывал, но ей не хотелось огорчать Артура, и она сказала:

— Чудесно!

— Посидите, если не торопитесь, — предложил Артур.

— Спасибо.

Артур сел на кровать. Поднял плечи, скрестил ноги; с минуту смотрел на Алису:

— Я не хотел вас обидеть.

— Чем?

— Ну, этим псалтырем.

— Вы меня не обидели.

Артур немного помолчал.

— Верить надо человеку, а не выдумке.

— Но ведь необходимо и что-то святое…

Алиса не могла подыскать нужных слов.

— Уважали бы люди друг друга побольше, были бы у них такие возможности, вот это и есть святое! Тогда и любви к цветам стыдиться не надо было бы.

На столе тихо тикали карманные часы.

— Вы хотите вернуться в «Апситес»?

— Вам мама говорила?

— На вашем месте я этого не делал бы.

— А как поступили бы вы?

— Начал бы жизнь сначала.

— Будь у меня побольше сил!

— Сил у вас достаточно.

— В каком смысле?

— Да в любом.

Вернувшись к себе в комнату, Алиса задула лампу, встала у окна и долго смотрела в темноту. Ей сказали, что сил у нее достаточно. Это для нее значило чрезвычайно много.

После рождества Петерис в корне переменил отношение к Жене. Он был с ней только хозяин, никаких пустых шутливых разговоров. Видно, ее это устраивало: если Петерис невзначай скажет лишнее слово, Женя сразу наморщит лоб и замолчит. Лишь во сне Петерис нет-нет да видел ее доброй и приветливой и после этого долго не мог уснуть, все думал о том, что нечего ему было так робеть осенью. А когда Эрнестина отказала ему в деньгах на землю, Петерис и вовсе пожалел о собственной скромности. По крайней мере, насолил бы теще.

Но это было мимолетно. А если заглянуть поглубже, то Петерису все больше не хватало Алисы. Масло на рынок теперь возил он сам, и это, оказывается, канительное дело. Ни Лизета, ни Женя не умели так взбивать масло, как Алиса, покупатели, браковали его.

И за Петерисом мать так не ухаживала, как Алиса. Случалось, банный день, а для него и чистой рубахи нет. Носки подолгу валялись нестираные и нечиненые. Падая с ног от усталости, Алиса заботилась о нем куда усерднее матери.

Но не выгода заставляла думать об Алисе. Петерис все больше чувствовал, что ему не с кем поговорить. Правда, теперь, когда Алиса жила в имении, у них разговоры не шибко ладились, но возвратись она в «Апситес», все вернулось бы в прежнее русло. Мать перечила Петерису, оставалась непреклонной, Алиса обычно уступала. Стоит не то слово сказать, мать ложилась в постель и по три дня не разговаривала. Алиса, наоборот, норовила угодить ему, только бы не сердился. Петерису от этого становилось легче на душе, хотелось быть добрым.

Была еще одна причина. Дронис затевал летом большие строительные работы и настаивал, чтоб кто-то стряпал на ремесленников. С этим ни Лизета, ни батрачка так, как Алиса, не управляется.

Петерису понадобился целый месяц, чтобы побороть неприязнь к теще и снова поехать в имение. Велев Лизете отрезать кусок мяса, Петерис запряг лошадь.

— Чего так мало отрезала? — упрекнул он мать.

— Весь свет не накормишь.

— Так ведь я не чужим везу!

— Этой Курситихе мне и ломтя жаль.

— Разве я ей везу?

— Она что, жрать не будет? Смотреть только?

— Можно было побольше.

— Господам много не надо.

Петерис угрюмо велел завернуть мясо и пошел к повозке.

Алиса встретила его взволнованная.

— Так долго не ехал, видно, рассердился?

Петерис был доволен, что Алиса испугана, чувствует себя виноватой, у него даже на душе полегчало. Но для виду презрительно махнул рукой и, как обычно, бросил:

— Чего уж там!

Затем он заговорил о планах Дрониса, о том, что Женя собирается уходить, что на рынок ездить дело бабье и что мать не умеет как следует взбивать масло.

— Хочешь, чтоб я вернулась?

— Сколько же можно без дома? Тебе, как раньше, работать не придется! Ты ведь меры не знала. Потому так вышло. Ничего через силу не делай! Увидела, что притомилась, ляг в постель и отдохни!

Петерис желал Алисе добра, он искренне считал, что Алиса сама виновата в своей болезни.

Но относительно возвращения Алисы так ни до чего и не договорились. Уезжая, Петерис пошел проститься с тещей.

— Ну, так до свидания.

— До свидания.

Это были единственные слова, которыми они обменялись в этот его приезд.

— А Ильмар где?

— Наверно, у Артура.

— Что ему нужно от чужого ребенка?

Алиса пошла за Ильмаром. Петерис на прощание протянул Ильмару руку:

— Ну, будь здоров!

— Скажи «до свидания»!

— До свидания, — послушно пробормотал мальчик, наклонив голову набок.

Петерис, довольный, уехал.

Алиса поделилась с матерью всем, что говорил Петерис.

— Ты в самом деле хочешь обратно?

— Я должна.

— Не надо! Детка, послушай меня!

— А на что мне жить?

— Купим в городе домик. Найдешь себе легкую работу. Как-нибудь проживем.

Алиса молчала.

Симсон распродается с торгов!

Новость эта не столько взволновала, сколько развеселила обитателей Осоковой низины, в назначенное время в «Прериях» собралось человек тридцать.

Незадолго до общего кризиса Симсон претворил в жизнь свою большую мечту: перезаложив хозяйство, взял в банке деньги и построил птицеферму на тысячу кур. Перед легкой деревянной постройкой, напоминавшей не то теплицу, не то дровяной сарай, Симсон поставил обтянутую проволочной сеткой ограду, а сверху накрыл для верности старыми рыбацкими сетями, чтобы уберечь птицу от ястребов. Еще он обзавелся рессорной двуколкой на мягких шинах — доставлять яйца в город и на станцию. Маленькая, тощая лошаденка не вязалась с шикарной коляской, стоило Симсону появиться в ней на дороге, как соседи посмеивались, а мальчишки свистели и даже швыряли из-за сарая камнями, норовя угодить по тонким спицам.

Хотя Симсону удавалось собирать лишь половину предполагавшегося количества яиц, сбывать их, не прибегая к помощи спекулянтов, было трудно, а те нагло грабили его. Уделяя все внимание курам и яйцам, Симсон запустил поля, птицам не хватало корма, они начали болеть. Зачахла и скотина. Хорошо задуманное начинание проваливалось. Чтобы как-то поддержать хиреющее хозяйство, Симсон пытался разводить цикорий, лечебные растения, пускал дачников, зимой давал приют лесорубам. С одним из них спуталась и ушла жена Симсона. Это был последний удар по начиненному идеями новатору. Симсон решил сдать землю в аренду, а себе подыскать другое занятие.

Скотину Симсон еще раньше продал на рынке, и, в сущности, то, что он затеял теперь, было не аукционом, а распродажей ненужных вещей. Аукционистом Симсон пригласил Вилиса Вартиня. В «Прериях» не оказалось ни одной целой бочки, по которой можно было бы стучать молотком, и Вилис повесил на гвоздь бельевой котел, выломал в заборе кол, и шуму было не меньше, а даже больше, чем от молотка.

— Свекловичная сеялка!

— Кому она нужна! — удивилась какая-то женщина.

— Одно колесо, две ручки, — продолжал Вилис, — сам толкаешь, сам и подгоняешь. Совсем как новенькая. Сколько для начала?

Вилис так хватил колом по котлу, что тот сорвался с гвоздя.

— Три лата, — бросил Бруверис.

Вилис свистнул.

— Ты, сосед, брось дурака валять! Эта машина самое малое раз в пять дороже.

— Пять! — крикнул кто-то.

Новохозяева Осоковой низины такую технику ценить не умели, и сеялка за девять латов досталась Бруверису. Тем же путем Симсон избавился от телеги, саней, упряжи, плуга, бороны, жениной кровати и других вещей. Осталась роскошная двуколка для яиц, за которую Симсон просил хотя бы сотню.

— Рессорная коляска на резиновом ходу! — кричал Вилис. — По мостовой как по одеялу катится!

Желающих не было.

— За семьдесят пять кто-нибудь согласен? — снизил цену Симсон. — Ну хоть за пятьдесят!

Двуколку купил за тридцать пять латов старый хозяин, имевший справных лошадей.

— Сможешь деньгу на ипподроме зашибать, — заверил его Вилис.

Вещи Симсона разобрали новохозяева. Петерис тоже притащил домой две цепи — привязывать коров.

Прошла неделя. В бане Вартиня недавняя распродажа еще служила темой для разговоров и шуток.

— А что теперь Симсон думает делать?

— А леший его разберет.

— Белых мышей станет разводить.

— А чем мышей кормить станет? Дома шаром покати. Все крысы к соседям переметнулись.

— Что с дурного возьмешь!

Люди потешались над Симсоном, как бы намекая при этом, какие умные и толковые они сами.

— Теперь не худо бы пивка. У тебя, Вилис, может, с пасхи на дне бочки еще маленько осталось?

Но у Вилиса не оказалось ни капельки.

И тогда произошло такое, о чем люди вспоминали потом еще много лет: «А помнишь, как Симсон пива тогда в баню привез?»

Едва Вилис успел посетовать на пустую бочку, как раздался треск, вниз по банной тропе подкатил мотоцикл с коляской, сопровождаемый беснующейся собакой Вартиня. За широкий руль держался маленький человечек в нахлобученной задом наперед кепке.

— Симсон!

— Ну черт!

Симсон сигналил, тискал резиновую грушу. Лицо его сияло улыбкой счастливейшего человека на свете.

— Здравствуйте, друзья! — крикнул он, высоко вскинув руку.

Не успели люди опомниться, как Симсон вытащил из коляски ящик пива и, прижав его к животу, огляделся, куда бы его поставить.

— На колоду ставь!

— Свалится.

— На землю!

Все чувствовали себя неловко, лишь у одного Брувериса в глазах мелькала ухмылочка.

— Сейчас мы новый мотоцикл обмоем!

— На новый он, правда, не смахивает.

Видно, мотоциклу от старого хозяина немало досталось — крылья перекошены, выхлопная труба и коляска помяты, краска кое-где облупилась.

— Я приобрел его сегодня.

— Куда же ты на этой тарахтелке подашься? В Америку?

Подождав, пока раскупорят бутылки, Симсон торжественно начал:

— Дорогие друзья! Какое сословие быстрее других наживает в Латвии деньги? Торговцы, известно. Единственный, кто здесь, в Болгарии, не обрабатывает землю, это Дронис. Потому что гораздо прибыльнее, чем в земле ковыряться, снабжать население нужными товарами.

— Так ты бы его лавку купил, а не мотоцикл.

— Я буду конкурировать с ним! Использую его самое слабое место. Пока Дронис в своей лавке, в бывшей гракской корчме, сидеть будет да покупателей дожидаться, я сам ко всем ездить буду.

— Пиво предлагать?

Симсон пропустил замечание мимо ушей.

— Почему раньше по деревне коробейники ходили? Чтоб крестьянам всякий раз, как кусок мыла или катушка ниток понадобятся, в город не ездить.

— Ну, на нитках и мыле, братец, далеко не уедешь…

— Как бы тебе самому голову не намылили…

— Зачем одними иголками да мылом торговать? На побережье рыбакам, к примеру, салаку девать некуда, дальше, чем до Бруге, им на лошадях не увезти! А где-нибудь в глубине страны крестьяне в то же время только соленую селедку едят.

— Стало быть, ты в глубинку эту салаку повезешь?

— Все что надо повезу.

Симсон вздохнул.

— Сегодня, в наш современный век, странствующему торговцу всех пешком не обойти и на лошади не объехать. Мотор нужен. Вот так!

Симсон самодовольно хлопнул ладонью по бензиновому баку.

Люди украдкой перемигнулись. Они не стали высказывать то, что думали: только огорчать благодушного человека. А ведь в ящике еще стояли нераскупоренные бутылки.

Петерис пить отказался. Взял ведро о грязным бельем и мокрым полотенцем и ушел.

— Эй, Петерис, ты чего? Заболел?

— Да что-то не хочется.

Перед юрьевым днем Петерис поехал за Алисой. Ильмара пока решили оставить у Эрнестины. Было грустно расставаться с матерью, не только с матерью, но и с тусклым окном, голыми белыми стенами и красным кирпичным полом в коридоре. Тут оставались покой, тишина, полные неторопливых мыслей дни и ночи и какие-то большие, несбывшиеся чаяния. Артура не было дома, он работал сейчас на лесопильной раме, и Алиса, садясь в повозку, даже была довольна, что он не видит, как она уезжает.

Всю дорогу Петерис говорил о работах, сделанных и предстоящих, о том, что Дронис затеял шикарный дом, для которого трудно материалом запастись; опасался, что в следующем году, когда надо будет возобновить контракт, Дронис повысит аренду, потому что собирается ставить новый хлев.

— Но ведь лучше будет. Не придется так тесно, как раньше, жить.

— Мне-то один черт. Я могу как угодно жить, — отвечал Петерис.

При виде знакомых соседских домов Алиса испытала нечто вроде радости свидания, но, когда, миновав сарай «Тилтиней», с пригорка увидела постройки «Апситес», вспомнила почему-то старый жакет: чтоб от него в комнате не пахло, Алиса вешала его в сенях. С утра он был холодным, сырым, а зимой промерзал. В хлеву рукава жакета оттаивали, становились неприятно мокрые и липкие.

Лизета вышла встретить ее во двор. Алиса поцеловала свекровь, поздоровалась с Женей. Она видела девушку впервые.

— Долго тебя не было, дочка.

На кухне как будто ничего не изменилось, только в нос ударил непривычный резкий, кислый запах. Алисе бросились в глаза грязные, замызганные ведра для свиного пойла. И пол затоптан, совсем серый.

В комнате больше нет кроватки и столика Ильмара, засиженное мухами окно с прошлого лета никто не мыл.

В хлеву коровы Алису не признали; когда она попыталась их погладить, они пугливо вытаращили глаза. Индра даже засипела и больно хлестнула Алису хвостом по лицу. Забитый доверху навозом, хлев выглядел тесным.

— Коровы-то гладкие, — похвастал Петерис, не дождавшись от Алисы одобрения. Он, улыбаясь, водил Алису по «Апситес», точно долгожданную гостью.

На обед Лизета нажарила оладий. Несколько баночек клубничного варенья, сваренного свекровью, уже давно съедены; оладьи макали в сахар и запивали молоком.

— Я помою посуду, — вызвалась Алиса.

— Поживи первый день барыней. Еще намоешься посуды всласть.

Алиса все же взялась за полотенце.

— Коли хочется, так вытирай!

Петерис сидел за столом, точно в праздник, все улыбался.

— Женя уйдет, тогда мне опять в свой угол перебираться, — заговорила Лизета.

— Почему же, мама? Можешь в комнате остаться. Я за занавеску пойду.

Было видно, что Лизету предложение Алисы не очень огорчило.

— Ну, конечно. Откуда нам знать, выздоровела ты или нет. Уж лучше врозь. Но там пока еще спит Женя!

— Я могу и на чердак пойти, — сказала Женя.

— Еще холодно. Замерзнешь.

— У меня кровь горячая.

Петерис, услышав это, потупил глаза.

Эрнестине недавно говорили, что расширяют молочный завод и что там требуется работница; Алиса, вспомнив об этом, сказала Жене. Это ее окрылило.

— Лишь десять часов работать! И весь вечер свободна?

— Да.

Женя уже не находила себе места, Алиса уговорила Петериса отпустить девушку в имение. Женя ушла.

К вечерней дойке она не вернулась, и Алиса собралась в хлев.

— Да разве ты, дочка, сможешь?

Лизета взяла другой подойник и пошла с невесткой.

Руки у Алисы в самом деле отвыкли, она управилась лишь с двумя коровами.

— Помаленьку обвыкнешь, — утешала Лизета, когда Алиса растирала руки.

Свекровь до самого вечера была очень добра, видно, рада возвращению невестки. Она все говорила, рассказывала, что за это время произошло, но под конец сказала:

— Но я тебе, дочка, по совести говорю. Нехорошо твоя мать сделала, что денег нам не дала. У всех у нас одна жизнь, одни беды, какие тут могут быть счеты. Это мои деньги, я сидеть на них буду, и пошли вы все! Так хороший человек не делает. Обижайся или не обижайся, но я сказала, как думаю. Хочешь, можешь ей передать.

Алиса чувствовала, что от нее ждут какого-то ответа, и с трудом проговорила:

— Мама эти деньги хочет приберечь на старость.

— Скупой да хитрый всегда отговорку найдет. Вот что!

Лизета горестно махнула рукой и отвернулась.

Женя явилась только после ужина и, довольная, рассказала, что место на заводе оказалось свободно и что ее приняли. Сразу же сходила к Эрнестине, потом к госпоже Винтер и договорилась о квартире.

— Вы знаете, где я жить буду? В вашей комнате!

И Женя поцеловала Алису в щеку.

— Спасибо, что сказали про завод.

Петерис опять опустил глаза.

Женя встряхнула свой спальник, набила свежей соломы:

— Пускай вам, хозяюшка, сладко спится!

Потом взяла шубу, одеяла и, напевая, поднялась на чердак.

Алиса лежала не шевелясь на холодном тюфяке. Ей казалось, что возвращение в «Апситес» это сон и что сейчас она проснется и окажется в своей комнате в Граках.

Скрипнула дверь, на кухню кто-то вошел. Алиса по дыханию узнала Петериса. Он пробирался медленно, ощупью, в темноте наткнулся за стол. Затем распахнул занавеску, подошел к кровати.

— Подвинься, — шепнул он.

Алиса оцепенела и на миг затаила дыхание, затем прижалась к самой стене. Петерис нашарил одеяло.

— Петерис, может, сегодня не надо…

— Потому что ты больная?

Алиса была не в состоянии ответить.

— Да неужто сразу и пристанет?

Лизета в комнате рядом тихо закашляла.

Одна работа подгоняла другую, и через несколько недель Алиса уже делала все, как до санатория. Вначале она еще боялась переутомиться, больших тяжестей не таскала, хлев не чистила, зачастит сердце, она остановится и дух переведет. Но вскоре некогда стало прислушиваться к себе, не хотелось всякий раз Петериса звать на помощь или оставлять трудную работу Лизете. Да и ничего страшного пока не случалось. Сначала Алису это даже немного удивляло, но затем она решила, что, должно быть, уже вполне здорова, температуру больше не мерила, на покалывание в сердце или под лопатками внимания не обращала.

В мае в «Апситес» прибыли трое рабочих. Среди них и Артур.

— И вы тут?

Алисе трудно было скрыть свою радость.

Дронис пока только закладывал фундамент для жилого дома и хлева, копать и бетонировать надо было много: и для большого погреба, и для невиданного доселе новшества — для канализации.

— Будешь, как в Риге, с водой? — спросил Петерис.

— Именно, — ответил Дронис.

— А воды где столько возьмешь?

— В овраге, у родника, поставим водяной таран.

Но и это было еще не все. Вырытую землю Дронис приказал отвезти к реке — устроит толоку, навезет камней и соорудит плотину. Получится собственное озерцо. Можно карпов разводить.

Соседи приходили смотреть на строительные работы. Высказывали прямо противоположные суждения, но больше всех радовался Вилис:

— Ну, батенька! Перед самой баней озеро! Пускай он только этих линей запустит, а я их сумею достать.

Теперь Алиса большую часть дня проводила на кухне, она старалась как можно лучше кормить работников Дрониса и переживала, если что получалось не так. Первой зароптала Лизета, затем и Петерис.

— Трактир тут, что ли? Пускай едят что дают.

— Они ведь платят.

— Сколько они платят! Больше съедают, чем платят.

Прибыли от стряпни и на самом деле не было почти никакой. Работали сдельно, до сенокоса все закончили. Остался один Артур, чтобы кое-что доделать да еще сколотить навес для строительных материалов.

Было воскресенье. Проработав до полудня, Артур решил немного развлечься. Увидев, что его друг направляется к лесу, Ильмар побежал к отцу:

— Можно мне с Артуром в лес?

— Ты что в лесу делать будешь?

— Змеи тебя покусают, — припугнула Лизета.

— Не покусают. Земляники хочу.

— Мало ли что! — сердился Петерис.

— Земляника еще и не поспела, — опять встряла Лизета.

— Поспела! — настаивал мальчик.

— Чего, как хвост, за ним тащишься? Очень ты ему нужен, — возмущалась Лизета.

— Нужен.

— Нужен был бы, обождал бы.

Ильмар надул губы, Петерис побранил сына:

— Совсем не как мальчик.

Когда Петерис не сердился на сына, а только наставлял его, он уже испытывал какую-то неловкость, голос становился сиплым, а сам он краснел, должно быть, от отеческого чувства, от нежности, которые застревали где-то внутри и не могли вырваться наружу. Ильмар вышел во двор — хоть проводит взглядом удалявшегося в лес Артура. Была бы дома мама, он отца и спрашивать не стал бы, но она ушла к соседям. Артур уже был у кустов и шел сейчас прямо туда, где начиналась наполовину заросшая лесная дорога, а под елями росла кислица. Ильмар не удержался. Осторожно прокрался к гороховым грядкам с тесно торчавшими прутьями, за которыми его не могли увидеть из окна, и, недолго думая, кинулся бежать.

Артур ушел недалеко. Нарвав горсть кислицы, жевал ее листик за листиком и думал о чем-то своем.

— Ну и запыхался же ты!

Ильмар не мог отдышаться.

— Тебе разрешили пойти со мной?

Мальчик только кивнул, не в состоянии что-то сказать.

Когда Ильмар перевел наконец дух, они пошли дальше. Время от времени останавливались, пытались разглядеть певших и трещавших в кустах птиц. Ильмар срывал листья и цветы, спрашивал, как они называются, но Артур и сам не очень разбирался в лесных растениях.

Через тропу полз жук.

— Смотри, какие рога! Он бодается ими?

— Это не рога, а щупальца.

В прошлую зиму Ильмар у Артура листал «В царстве животных».

— Почему в нашем лесу не живут тигры?

— Кошки любят тепло, а у нас зимой холодно.

— Тигр тоже кошка?

— Кошка и тигр принадлежат к одному семейству.

За этими учеными разговорами они вышли на место, где Ильмар еще никогда не бывал. За крутым высоким холмом открывалась равнина.

— Почему тут нет деревьев?

— В позапрошлую зиму порубили. Вырубка тут.

— А что будет теперь?

— Молодняк. Лет через сто опять большие деревья вырастут.

— Через сто лет?

— Да. Тогда ни меня, ни тебя уже не будет.

— А для кого же вырастут новые деревья?

— Для других. Для тех, кто будет жить после нас.

Земляника виднелась только в отдельных местах, еще зеленая и мелкая, собрать так ничего и не удалось. Ильмар залезал на пни и соскакивал. Артур тоже встал на высокий пень на самой вершине холма и пытался поверх деревьев что-то разглядеть. Затем подошел к толстой ели на краю вырубки, подпрыгнул, ухватился руками за нижнюю ветвь и стал карабкаться наверх.

— Куда ты полез?

Мальчик озабоченно смотрел, как парень взбирается все выше и выше.

— Упадешь.

Теперь Артур казался совсем маленьким. Одной рукой он обнял ствол, а другую приставил козырьком к глазам и смотрел вдаль.

— Что ты там видишь?

— Город.

— Бруге? Как он выглядит?

— Город как город. В дымке, чуть голубоватый.

— Почему голубоватый?

— Потому что далеко.

Артур опустился на землю, и они пошли обратно, в сторону дома. Парень стал очень задумчивым, даже перестал отвечать Ильмару. Мальчик тоже притих. Он хорошо знал своего взрослого друга и понимал, что в такие минуты лучше всего найти себе какое-нибудь занятие. Ильмар, забежав вперед, веткой принялся гонять валявшиеся на земле шишки.

— Мама!

Навстречу по дороге спешила Алиса.

— Ну и наволновалась же я!

Ильмару пришлось признаться, что он ушел с Артуром без разрешения. Получив взбучку, он, понурый, шел теперь впереди, взрослые следовали за ним.

— Бруверис купил «Тилтини».

— Этого надо было ожидать.

— Петерису я об этом и сказать не смею.

— Все равно узнает от других.

— Ох!

— Как это унизительно, всю жизнь так бояться.

— Но что мне делать, если я такая?

Взрослые замолчали, и, когда вышли из леса, Алиса взяла Ильмара за руку. Артур немного отстал.

Ночью Ильмару снился сон. Он взобрался на огромную ель и смотрел на голубой город. Дома все были голубые, крыши — голубые, улицы — голубые.

СПАСИБО ТЕБЕ, ДОЧКА

То была трудная зима. Петерис возил кирпичи, гравий, окна и двери от столяра и постоянно был не в духе.

— Ну, содом какой-то, да и только! — часто говаривал он.

Часть аренды Дронис, правда, скинул. Было бы слишком требовать от арендатора, чтоб он за короткое время даром заготовил строительные материалы для таких крупных зданий. Дронис созвал, как и обещал, толоку; заметенные снегом фундаменты и сложенные в сарае доски, планки, рейки и брусья ждали весны.

Петериса все больше беспокоило, что Дронис не спешил перезаключать новый арендный контракт. Когда Петерис заикнулся ему об этом, владелец «Апситес» велел ему не беспокоиться: ведь уходить Петерис никуда не собирается. Искать новое место было, конечно, уже поздно, да Петерис и не хотел этого, уж слишком привык. Но на какой срок будет заключен контракт и останется ли аренда прежней, Дронис так и не сказал.

— Живоглот! Последняя сволочь!

— Дронис не такой уж плохой, — успокаивала мужа Алиса.

— Да ладно тебе!

Петерис вспыхнул, Алиса замолчала. Однако он еще долго поносил и Дрониса, и жену заодно, пока горечь постепенно не прошла. До следующего раза.

С Лизетой творилось что-то неладное. Свекровь все чаще жаловалась на боль под ложечкой. Порою ей становилось так худо, что она не могла не лечь в постель, и Алисе приходилось управляться за двоих. К доктору Лизета не ехала, пила трефоль и прикладывала к животу мешочек с горячей золой. Алисе болеть было некогда, да она не чувствовала себя плохо, просто не поспевала всюду: то наберется куча грязного белья, то две недели простоят в ведре свиные кишки или пролежат под подушкой стираные, но не зачиненные носки.

Ильмар пошел в школу и жил теперь в Граках у Эрнестины. Соседские дети учились в маленькой школе в Гайлях, где были четыре класса и одна-единственная учительница. Но Алиса не могла допустить, чтобы зимой изо дня в день Ильмар проходил через лес четыре километра туда и четыре обратно. К тому же ему в «Апситес» и негде было оставаться, ведь на ночь ему там раньше стелили возле плиты, в маленькой комнатке спали теперь Алиса и Лизета, кровать Ильмара там уже не помещалась. Петериса раздражало, что мать по ночам ворочается на кровати и стонет, он перебрался на кухню, за занавеску. Если матери становилось уж очень худо, она будила Алису, просила воды, жаловалась на боль, на тяжкую жизнь.

У Алисы дни проходили, как в сером тумане, случалось, что она засыпала, чистя свеклу на скамеечке в хлеву или штопая в комнате носки. В постолах они ужасно рвались, а в холодное время Петерис надевал сразу три пары. Алиса подбадривала себя лишь тем, что представляла, как в воскресенье поедет в Граки, к Ильмару и матери. Алиса ездила бы каждый воскресный день, но лошади сильно уставали, возя строительные материалы, да и ей самой некогда было. Чтобы не сердить Петериса, Алиса навещала своих только каждое второе воскресенье — как в прошлую зиму навещал ее Петерис.

В субботний вечер Лизета с Алисой решили сходить к Вартиням в баню.

— На полке, может, моя тошнота малость выпарится, — рассуждала Лизета.

Свекровь парилась лихо. Глядя на ее крепкое, полное тело, нельзя было предположить, что она чем-то хворает.

— Ой, дочка, как легко стало, — радовалась Лизета, одеваясь.

Петерис вернулся из бани неразговорчивый. Наложил большой ложкой в тарелку гороха, полил салом, залпом осушил кувшин кваши.

— Хорошо попарился? — спросила Алиса.

Петерис только рукой махнул, и Алиса уже больше не обращалась к нему, боясь еще больше испортить мужу настроение. Поужинав, Петерис раздвинул потрепанную занавеску и повалился на кровать. Не успела Алиса перетереть посуду, как за занавеской послышался его голос:

— Симсон дом продает.

Алиса затаила дыхание.

— За пять тысяч.

Алиса и теперь не обронила ни звука.

— Эти деньги не пропали бы. Не понравится, можно продать.

И чуть погодя:

— Землю Хромого за три можно было купить, так не купили.

— Ты опять считаешь, что надо бы… — с трудом выдавила из себя Алиса.

— Мне-то что! Мне ничего не надо. Просто так говорю. — Голос Петериса осип. Слышно было, как он повернулся к стене.

Стараясь не греметь тарелками, Алиса осторожно поставила их на полку, подняла ведро с пойлом и тихо вышла в сени.

Свинья недавно опоросилась.

В воскресенье утром Петерис запряг лошадь, и Алиса села в сани, чтоб ехать к Ильмару и Эрнестине. В новом народном доме должен был состояться концерт с участием рижских артистов, и она заикнулась Петерису, что охотно сходила бы туда.

— Давай сходи! Оставайся до вечера, за скотиной присмотрим, — согласился Петерис.

Не скажи он так, Алиса выехала бы пораньше, еще до завтрака, час погостила бы — и обратно, чтобы в полдень уже самой доить коров. Только в те дни, когда Лизета брала дойку на себя, Алиса задерживалась в имении подольше. Сегодня Петерис с Лизетой подарили ей целое воскресенье.

— Смотри, лошадь пои теплой водой! — напомнил Петерис и протянул ей кнут.

— Но! — Алиса дернула вожжи, и старый Максис тронул с места.

Алиса была глубоко благодарна Петерису за то, что он утром и словом не обмолвился о доме Симсона. Она, конечно, скажет матери о «Прериях», хоть уверена заранее, что та и слушать не захочет о покупке дома, только напрасно расстроится.

Почти у самого леса на обочине дороги росла одинокая сосна. Проезжая мимо крепкого, раскидистого дерева, Алиса каждый раз испытывала радостное волнение, будто проезжала через невидимые ворота, за которыми совсем другая жизнь, лучше, красивее той, что она живет здесь, в Осоковой низине. И всякий раз, когда она возвращалась домой, у кряжистой сосны ее встречали заботы, серая подавленность и смутный страх перед Петерисом и Лизетой. Эти чувства, как обтрепанные, вороватые ребятишки, забирались к ней в повозку или сани, пытались отнять привезенную из поездки радость. Алиса сжималась, уходила в себя, старалась сберечь хоть чуточку радости.

Алиса приехала в Граки как раз к обеду. Она ехала медленно, чтоб лошадь не вспотела, а потом, стоя на дворе, не простыла. Хотя погода стояла нехолодная и снег уже таял, она тщательно укрыла Максиса, как учил Петерис, лоскутной попоной.

Навстречу выбежал Ильмар:

— Мам!

Мальчик вцепился ей в шубу и прижался. Алиса поцеловала сына в коротко подстриженные волосы, велела немедленно бежать в дом.

— Без шапки! Еще простудишься!

— Тепло!

Осенью, когда Ильмара увезли жить к Эрнестине, Алиса очень боялась, что сын опять отвыкнет от нее, но, к ее удивлению, этого не случилось. Ильмар всегда скучал, ждал мать и, пока Алиса гостила, не отходил от нее ни на шаг.

— Взрослеет, становится серьезнее, — рассуждала Эрнестина.

В приезды Алисы Эрнестина старалась приготовить обед повкуснее, чем в другие воскресенья. И даже, как в далеком Алисином детстве, нередко приглашала на обед гостей. На этот раз пришла барышня Швалковская, граковская акушерка. Пышнотелая женщина лет пятидесяти, с тоненьким детским голоском и неожиданно для ее профессии застенчивая. Она — самая верная подруга Эрнестины, обе состоят в церковном дамском комитете, где они самые неимущие среди богатых хуторянок.

Сперва пили из чашек бульон с хрустящими пирожками, затем наступила очередь мясного рулета. Торжественно звучали неизменные «спасибо» и «пожалуйста». В будни, когда на обед наспех варилась молочная похлебка и жарилась картошка, которую подавали с селедкой, было не до тонкостей, «спасибо» говорили только, когда вставали из-за стола.

— Просто не знаю, как со сладким быть: Женя сливок с завода не принесла…

Не успела Эрнестина пожаловаться, как, постучав в дверь, вошла Женя и вынула из-за пазухи бутылку сливок.

— Не обессудьте! Никак раньше вырваться не могла.

— Да что вы!

Эрнестина, улыбаясь, поблагодарила и приличия ради, пригласила Женю к столу.

— Ой, охотно пообедаю с вами!

В последнее время Женя как-то посветлела, округлилась, на девушку не походила, скорее на женщину, у которой свои взгляды на вещи, свои тайны и свои планы.

— Ну, как живется в «Апситес»?

— Спасибо, хорошо.

— Хозяин по мне не скучает?

— Не знаю.

Довольная своей дерзкой шуткой, Женя продолжала расспрашивать о работах, скотине, о Лизете. Алиса отвечала.

— Не завидую я вам, — вздохнула Женя.

Явился еще один гость: Артур пришел с почты, занес газету.

— Можно вас пригласить пообедать с нами?

Артур отказался. Только издали поздоровался с Алисой.

— Какой симпатичный и обходительный молодой человек, — похвалила его Швалковская.

— Больно тихий, — сказала Женя.

— Он вам не нравится?

— Жить с таким скучно. Уткнется в книгу, словно ничего лучшего на свете нет. На женщин ноль внимания.

— Попробовали бы заинтересовать.

— Пробовала уже.

И Женя рассказала, что шутки ради как-то зашла вечером к Артуру, будто за спичками, повосхищалась для виду книжками, полистала их, даже две взяла с собой, и теперь мучается, каждый вечер читает.

— Стало быть, он все-таки вам симпатичен?

Женя как-то странно усмехнулась, хотела сказать что-то, но осеклась. Вдруг она посерьезнела, встала и поблагодарила за обед.

— Сладкого подождите!

Эрнестина уже взбивала сливки.

— Не хочется. Сыта по горло этими сливками, мутит от них.

Она взяла с вешалки жакет и вышла.

— Ну и язык! — покачала головой Швалковская.

Видя, как задумалась Алиса, акушерка принялась еще строже осуждать молодых женщин. И замолчала, лишь когда Эрнестина поставила на стол красное смородинное желе с только что взбитыми сливками. Голубые, как незабудки, глазки Швалковской засияли удовольствием.

До концерта оставалось несколько часов, и Эрнестина велела дочери снять платье, чтобы ушить его, — в последнее время она сильно похудела.

— Ты опять заболеешь!

— Нет, я чувствую себя хорошо.

Однако глаза Алисы говорили о другом.

— Я, пожалуй, поеду домой, — внезапно сказала она.

— Почему?

— Мне что-то расхотелось оставаться на концерт.

Барышня Швалковская, Эрнестина и даже Ильмар принялись уговаривать Алису не уезжать.

— Будет такая замечательная программа!

— Тебе что, дома в навозе копаться лучше?

— Мама, не уезжай!

Алиса осталась.

Народный дом открыли прошлой осенью, и Алиса еще ни разу не была там. В сущности, здание получилось довольно скромным, но Алисе зал показался просторным и высоким, коричневый бархатный занавес — необыкновенно торжественным, а простые фанерные стулья — чуть ли не роскошными, ведь раньше на концертах в корчме или в риге сидели на сколоченных из досок длинных скамьях.

Народу было много, больше половины зала. Открылся занавес, вышел молодой мужчина, что-то быстро пробормотал и уселся за выдвинутое на середину сцены пианино. Однако гракской публике Бетховен оказался не по вкусу, и тихое перешептывание в зале не прекратилось. Алисе шум не мешал. Хотя она ничего не понимала в музыке, ее увлекло непонятное течение, она ни о чем не думала, ничего не видела, даже артист исчез куда-то, словно растворился в тумане. Алиса прикрыла глаза.

— Что с тобой? — прошептала Эрнестина.

Алиса вздрогнула.

Затем пела не молодая уже дама, за ней — коренастый мужчина, и под конец оба вместе. Оперные арии публике не очень нравились, зато серенады, романсы и народные песни принимались восторженно, некоторые номера приходилось повторять.

Домой Алиса вернулась в темноте. Лизета уже ждала ее с нетерпением, с дойкой опаздывали, по крайней мере, на целый час.

— А стоило вообще-то ходить? — спросила Лизета, пока Алиса переодевалась.

— Мне понравилось.

— Что же там могло понравиться. Одно паясничание, и больше ничего.

Надев старый жакет, Алиса побежала к скотине. Прежде всего налила пойла свиньям, чтоб не визжали, затем занялась коровами, Петерис пришел помочь, бросил в ясли сена, раскидал подстилку, Алиса сразу принялась доить.

— Что же она сказала? — робко спросил он наконец.

Алису кинуло в жар.

— Забыла спросить!

Она и вправду собиралась сказать матери о «Прериях», но сперва это мешала сделать барышня Швалковская, затем спешно перешивали платье, а после концерта у нее все вылетело из головы.

— Ну, конечно!

У Петериса сдавило горло. В скудном свете фонаря его лицо разглядеть нельзя было, но оно, казалось, потемнело. Петерис будто не поверил.

— Я и вправду забыла.

Петерис даже не ответил. Бухнула обитая тряпками дверь, Алиса осталась одна.

Выдоив коров, она пошла к свиноматке, чтобы вычистить кормушку. Свинья поела и лежала на боку, облепленная поросятами. Те неистово толкали друг друга и сосали, упираясь ножками. Алиса пересчитала поросят. Их оказалось лишь одиннадцать. Пересчитала снова — столько же. Одного не хватало. Она подняла фонарь повыше, нигде пропавшего не обнаружила. И только переворошив солому в углу загородки, Алиса нашла поросенка — он околел, одеревенел уже. Его, самого хилого из всех, Алиса сама клала к соскам матери, отгоняла ненасытных братьев и сестер. Алиса вынесла мертвого поросенка за загородку и пошла в комнату. Петерис, мрачный, сидел за столом, Лизета чистила картошку.

— Петерис, беда какая! Поросенок сдох, тот крохотный, самый слабенький.

Петерис тяжело посмотрел на Алису.

— Этого надо было ожидать.

Весь красный, он встал, взял шапку, вырвал у нее из рук фонарь и пошел в хлев. Алиса покорно последовала за ним.

Петерис склонился к околевшему поросенку и внимательно оглядел его. Алиса присела рядом на корточках и, словно желая утешить, сказала:

— Все равно он был не жилец.

— Ну, знаешь! Получше смотреть надо было. У сосков держать подольше.

— Я так и делала.

— Надо было каждые полчаса ходить и смотреть.

— Это как же: каждые полчаса?

— Ну, конечно! Могла внести в комнату, в тепло, дать какие-то лекарства.

— Сказал бы раньше…

— Сказал бы! Ты еще поогрызайся!

Казалось, Петерис сейчас ударит ее. Алиса испугалась, хотела уклониться и потеряла равновесие. Невольно ухватилась за руку мужа, но Петерис оттолкнул ее, и она села на сухой утоптанный навоз.

Когда Алиса встала, он с возмущением высказал все, что его так давно мучило:

— Живешь, точно во сне. Разве тебя когда заботили работа или скотина? Чтоб нам лучше было? Чтоб нам самим иметь что-то? Шляться куда-то! На концерты! С бабами языком трепать! На это ты мастерица. Ты и хлеба на себя заработать не можешь, вот что я тебе скажу!

У Петериса прервался голос, он швырнул фонарь и вышел.

Алиса долго стояла, держась руками за голову, ничего не видела, кроме закоптелого стекла фонаря. Затем взяла лопату и пошла рыть яму позади хлева. Но лопата была тупая, ржавая, а земля мерзлая, Алиса мучилась напрасно. Хорошие, острые лопаты Петериса, слегка смазанные маслом, стояли в сарае, где хранят хлеб, но их Алиса брать не смела. Она вспомнила, что там же есть лом, Алиса пошла в комнату за ключом. Петерис сидел за ужином, на Алису даже не взглянул. Лизета тоже не проронила ни слова.

Сжимая голыми ладонями холодное железо, Алиса все дробила и дробила землю, мерзлые комки летели во все стороны, руки болели, но Алиса не сдавалась. И наконец, когда она уже задыхалась, лом вошел в мягкую землю. Потребовалось еще какое-то время, пока яма стала достаточно глубокой для околевшего поросенка.

Закопав и накидав на свежую землю снега, Алиса заперла хлев и пошла в дом. Часы показывали одиннадцать. Из-за тонкой занавески доносилось дыхание Петериса. Вечером он сразу засыпал крепким сном. Впервые за все десять лет их совместной жизни Алиса ощутила в душе не испытанную доселе неприязнь к мужу. Казалось, она презирает и ненавидит не только Петериса, но и спящую за стеной Лизету, и эту убогую лачугу, чужие поля, которые так тщательно возделывает муж, и всю эту местность, где она живет в заточении. Взгляд Алисы бесцельно заблуждал по кухне, словно впервые она увидела низку лука над плитой, солонку, носки Петериса на веревке. Затем глаза остановились на вожжах. Петерис внес их на кухню просушить. И тоже только по ее вине. В Граках она небрежно кинула их на оглобли. И, соскользнув Максису под ноги, они промокли. В другой раз Алисе за это пришлось бы выслушивать бесконечные упреки, но сегодня Петерис так рассердился, что на это уж и внимания не обратил. Завтра он воздаст ей с лихвой.

Алису озарила удивительно простая и ясная мысль: от всего этого можно уйти! Как ушел год тому назад хромой Ванаг. Теперь он лежит за кладбищенской оградой. Утром, по дороге в имение, Алиса взглянула на заснеженную, почти незаметную могилу. Человек сторонний принял бы ее за небольшой сугроб, ведь креста на ней нет. Пастор Брамберг не разрешил хоронить Ванага на кладбище, рядом с женой. Алисе тоже выроют могилу за оградой в лесу. Пускай! Теперь ей все равно, что с ней будет.

Она сняла с гвоздя вожжи. От конского пота, пыли, навоза, дождя и ладоней Петериса они стали гладкими. Вначале Алиса решила пойти к одинокой сосне у обочины дороги: у нее толстые, крепкие сучья. Но затем подумала, что ей навряд ли взобраться на них. Да и зачем идти в такую даль, пугать чужих людей, если можно сделать так, чтоб Петерис первым нашел ее утром?

Придя в хлев, Алиса высоко подняла, фонарь, чтобы разглядеть матицу. Крепкая и прочная, она тянулась от одной стены к другой. Алиса поставила фонарь на землю, приволокла лестницу. Прислонила ее к балке, размотала вожжи и полезла наверх. Вначале она не чувствовала под ногами ступенек, как не чувствовала и страха, но затем руки и ноги непроизвольно задрожали. Алиса всем телом прижалась к лестнице и вдруг вспомнила, как утром к ней так же прижался Ильмар. И мгновенно она поняла, что не сможет этого сделать.

Петерис еще не проснулся. Было слышно, как за стеной храпит Лизета. Алиса повесила на место вожжи, сняла грязный жакет и тихо вошла в комнату. Платье к пальто она вечером в спешке не повесила в шкаф, кинула на кровать. И теперь, затаив дыхание, Алиса в темноте прокралась с одеждой в сени. Переоделась, обула туфли и боты, погасила фонарь и закрыла снаружи, дверь. Очутившись за сараем, кинулась бежать. Остановилась она уже у одинокой сосны и перевела дыхание. Здесь, за своими невидимыми воротами, Алиса почувствовала себя в безопасности и оглянулась. Луна скользнула за облако, но все же можно было различить заснеженные поля и темные купы домов, только пологий пригорок «Вартиней», казалось, слился с небом.

Алиса застегнула пальто на все пуговицы и пошла, чтобы никогда уже не вернуться сюда.

Увидев у Артура в окне свет, Алиса обрадовалась. Не мог оторваться от очередной книги. Она даже хотела постучать в окно, но остановилась: Артур мог превратно истолковать это. И еще заметят соседи и подумают невесть что. Алиса подошла к входной двери и осторожно взялась за ручку, но петли испустили такой пронзительный визг, что она замерла. Алиса пыталась как можно тише закрыть за собой дверь, та скрипела не меньше, только дольше. Она ощупью добралась по темному коридору до квартиры матери и остановилась, не решаясь постучать. Подождет, пока не успокоится сердце, опять не уснут те, кого она разбудила, пока не ляжет спать Артур. Однако чуть погодя в комнате Артура скрипнул стул и раздались тихие шаги.

— Кто там?

Алиса не ответила. Свет из приоткрытой двери слабо освещал коридор, Артур не узнал ее.

— Кто там стоит? Что вам угодно?

Артур вышел в коридор.

— Вы?

Алиса позволила отвести себя в комнату, усадить на стул. Из ее сбивчивых слов парень наконец понял, что случилось.

— Все будет хорошо. Успокойтесь! Главное, успокойтесь!

Алиса попросила воды. Артур, волнуясь, зачерпнул слишком полную кружку, и Алиса залила пальто. Затем он сообразил, что Алиса разгорячена, и взял у нее кружку.

— Я вскипячу чай.

— Не надо. Я сейчас…

— Погодите!

Артур пошел будить Эрнестину.

Пришла мать.

— Он выгнал тебя?

— Нет. Я сама.

Больше Эрнестина ни о чем не спрашивала. Отвела Алису к себе, вскипятила чай, помогла умыться, тепло укутала дочь в большой шерстяной платок.

— Ну, теперь рассказывай мне все, детка!

И Алиса рассказала. О «Прериях», о поросенке, о вожжах. А потом в мягкой постели матери погрузилась в тяжелый, бредовый сон.

К полдню пришел Петерис. Алиса только что встала с постели и вышла на кухню. У нее болела голова, не было сил.

— Добрый день!

Казалось странным, что Петерис поздоровался. Алиса схватилась за стол. Петерис мял в руках шапку.

— Домой не поедешь? — выдавил наконец из себя.

На кухню вошла Эрнестина. Спокойно оглядела Петериса с растрепанных волос до постол и велела Алисе:

— Ступай в комнату!

— Мама, я…

— Ступай, детка!

Она вытолкнула Алису, закрыла дверь и осталась на кухне наедине с Петерисом.

— Алиса теперь будет жить здесь. До воскресенья привезите все ее вещи! И паспорт. К вам она больше не вернется. Можете искать себе другую жену. Такую, которая будет зарабатывать себе на хлеб. У которой будут деньги. И которую можно будет ругать и бить.

— Я не бил.

Спорить с ним Эрнестина не собиралась.

— Я вам все сказала.

Эрнестина даже не подняла руки, лишь слегка кивнула на дверь.

Лицо Петериса налилось кровью, затуманенным взором он какое-то время смотрел на Эрнестину, затем, потоптавшись на месте и не проронив ни слова, вышел.

Вечером Алиса слегла в лихорадке.

Она пролежала два дня, на третий температура упала. Порошки аптекаря Циммера уняли головную боль. Алиса сидела у окна сложив руки. В дверь постучал Артур. На этот раз он был без обычных газет или книги, просто пришел навестить больную.

— Вам лучше?

— Да.

— Не надо только падать духом!

— Мне бы найти подходящую работу!

— Что-нибудь придумаем.

Артур сегодня вел себя не как всегда. Из речи исчезла характерная для него сдержанность, парень, казалось, старался быть остроумнее, беспечнее, чем был на самом деле. И все же намеренного притворства тут не было. Из Артура словно рвалось нечто такое, о чем он и сам по-настоящему не подозревал. Он больше не будет ходить работать на пилораме, молотилке, на стройках, не станет рыть канавы и корчевать у новохозяев кусты.

— Хватит по чужим домам блох кормить!

Артур вдруг посерьезнел.

— Госпожа Винтер предлагает мне место садовника.

— А вы?

— Попробую.

После смерти Густава Курситиса генералу Винтеру не везло с садовниками, попадались все стяжатели да любители легкой жизни, или же те и другие в одном лице. Госпожа Винтер не могла спокойно спать от сознания, что ее надувают и обкрадывают. Щадя нервы и блюдя свою честь, она какое-то время оставалась вообще без садовника, но доходы уменьшались, сад постепенно приходил в упадок. И наконец госпожу Винтер осенила блестящая идея: подыскать честного и недорогого работника, пусть даже не садовника. К удивлению своему, она обнаружила, что далеко такого человека искать не надо.

— Вы будете теперь жить в доме садовника?

— Хозяйка так говорит.

— Мне там очень нравилось. И вам там будет хорошо.

Алиса вспомнила свое детство, рассказала о зимнем саде в уральских горах, о пальмах под стеклом, о цветочной оранжерее, которую отец мечтал иметь в Риге, о первой поездке в Граки. Артур же говорил, как он овладеет ремеслом, как устроится на новой квартире.

— Перво-наперво сколочу полки во всю, стену и расставлю книги.

— А я приду к вам в гости.

На другое утро Алиса уже не чувствовала слабости. Позавтракав, принялась убирать кухню, навела порядок в посудном шкафчике. За работой все время думала о Петерисе, Лизете и «Апситес», представила себе, как поведет себя с мужем и что скажет ему, когда он привезет ее вещи. Спокойно объяснит ему, что их брак был ошибкой, она только мешала Петерису и, будь она умнее и смелее, еще раньше отступилась бы от Петериса, чтоб он мог жениться вторично, он непременно найдет себе подходящую жену. Обдумав все это, Алиса успокоилась.

Пришел из школы Ильмар, пообедал и попросился на мельничную запруду. Сейчас там пилили и возили в погреб молочного завода лед.

— Одного я тебя не пущу.

Алиса все эти дни не выходила на свежий воздух, и Эрнестина посоветовала ей прогуляться.

Идти надо было мимо лавки. Алисе вдруг пришло в голову, что может встретить Дронисов и что те спросят, почему она не дома, а прогуливается по имению, как в воскресный день.

— Не пойдем, сынок, на озеро!

— Почему?

— В другой раз.

— Тогда уже не будут пилить лед. Погреб скоро наполнят.

— Лучше сходим на кладбище.

— Что там делать?

— Дедушку навестим.

Ильмар никогда никакого дедушки не видел и надул губы. Алиса уступила.

Случилось именно так, как она думала. В окно лавки ее увидел Дронис и вышел из двери.

— Чего это вы прогуливаетесь?

— Идем смотреть, как лед пилят, — отозвался Ильмар.

— Молодцы!

Дронис обратился к Алисе:

— Передайте супругу, чтоб завтра, если может, поехал на станцию за шифером.

— Меня теперь в «Апситес» не будет.

— Как?

— Я на какое-то время останусь здесь, у матери.

Алиса испытывала страшную неловкость. Дронис подозрительно посмотрел на нее и развел руками.

— Ну что ж!

Вышла и госпожа Дронис.

— Сейчас, зимой, не так много работы, можно и передохнуть, погостить, пожить с матерью и сыном. Надо бы и мне у мужа в отпуск попроситься.

Госпожа Дронис так лукаво посмотрела на мужа, что Алисе волей-неволей пришлось улыбнуться. Она не знала другой столь дружной и согласной пары, чем Дронисы. Может быть, они умели прикидываться и скрывать свои раздоры, но на них приятно было смотреть. Однажды Алиса заговорила об этом с Петерисом.

— Чего там! Плуты первостатейные! — сказал он.

— Да будь у меня такой добрый муж! — тем же тоном продолжала госпожа Дронис.

Она так пристально заглянула Алисе в глаза и так искренне улыбнулась при этом, что Алиса невольно призналась:

— Мы поссорились.

— Ничего, все образуется! Пройдет! Ваш муж немного резковат.

На озере рабочие резали лед брусками, которые при помощи багров волокли на специальные мостки и сталкивали оттуда на сани.

— Как блестит! Какой прозрачный! — восхищался мальчик. Он хотел взять в руки большой осколок.

— Сынок, не подходи так близко! Провалишься.

Алиса глянула в большую прорубь, вокруг которой сверкали скользкие ледяные осколки, ей сделалось жутко. Она вздрогнула, словно ее ударили, — перед глазами промелькнул фонарь, веревка и толстая балка.

Обратно они шли быстро, словно удирали от кого-то. Алиса боялась встретить знакомых, которые стали бы тоже удивляться, что она здесь, в имении.

Эрнестина сразу заметила Алисино беспокойство.

— Какое тебе дело до того, что говорят и думают другие? Госпоже Дронис я все равно сказала бы.

— Пожалуйста, не говори никому! Ради бога!

— Так или иначе узнают.

Чтобы ни о чем не думать, Алиса попросила у матери какую-нибудь работу. Эрнестина дала ей распороть старое пальто. С час проработав, Алиса сказала:

— Были бы у меня деньги, я купила бы ему этот дом. Подарила бы и сама ушла.

— К чему эти глупости?

— Тогда у меня было бы спокойно на сердце.

— Ты что, должна ему что-нибудь?

— Он ведь надеялся.

Эрнестина пристально посмотрела на Алису.

— Я об этом больше слышать не хочу. И потом, я должна сказать тебе, что эти деньги, детка, не твои.

— Мамочка! Я ведь не  т а к  думаю! Только говорю о том, как  б ы л о  б ы, если бы…

Мимо окна прошла заказчица.

— Куда мне деться? — воскликнула Алиса.

— Залезай под кровать!

Страх Алисы злил и обижал Эрнестину. Когда они опять остались одни, Эрнестина сказала:

— Скажи, что ты сделала плохого?

— Разве хорошо уйти от мужа?

— От плохого мужа уйти не грех.

— Он не плохой человек.

— Надоело мне слышать это! Ведь это просто ненормально!

— Он каждую минуту может приехать и… что я скажу ему?

Она опять пила капли Циммера, но тревога все росла и росла. Алиса уже не могла ни минуты усидеть спокойно на месте, ходила взад и вперед по комнате, без надобности переставляла посуду, перекладывала с места на место катушки ниток и другие мелкие предметы. Наконец она, посмотрев на Эрнестину странным, испуганным взглядом, сказала:

— Он меня ждет. Я должна вернуться.

Мать растерялась. Был уже вечер, она ничего другого не могла придумать, как пойти посоветоваться с Артуром, поделиться хотя бы с ним своей тревогой.

Через полчаса Артур зашел к Алисе.

— Алиса, я хотел поговорить с вами.

Артур повел ее к себе в комнату; не предложив сесть, коснулся ее руки и сказал:

— Мне кажется… Возможно, вы тоже почувствовали это… Наши отношения могли бы стать другими. Мы могли бы жить в доме садовника вместе! С Ильмаром. Думаю, мы очень хорошо ладили бы. Вы не верите в это?

— Верю, но…

— Не поймите меня превратно. Когда вы разведетесь, мы сможем пожениться.

— А что скажут люди?

— Неужели так жить, как до сих пор, лучше? Жить такой унизительной, неестественной жизнью?

— Я не знаю…

Алиса подняла голову и посмотрела в глаза Артуру, на миг припав к его плечу, стремительно вышла из комнаты.

Эрнестина уже постелила Алисе и тоже собралась на покой.

— Ты еще что-нибудь делать будешь? — спросила она.

— Нет.

Они легли. И тогда дочь рассказала, о чем говорил Артур.

— Надо молить бога, чтобы все так и было.

Алиса лежала с открытыми глазами и, глядя в темноту, пыталась представить себе жизнь с Ильмаром и Артуром в домике садовника, как будет осенью и зимой ездить на рынок продавать яблоки, ведь и Артуру торговать не нравится. В остальное время помогала бы в саду и фруктовом погребе. Они держали бы только одну корову и поросенка, на кухне было бы чисто и не пахло сывороткой. Каждый день она была бы вместе с Ильмаром, ждала бы его из школы. В любую минуту могла бы подойти к Артуру, сказать что-нибудь или же спросить о чем-то. Не надо было бы избегать его взгляда, бояться, что он рассердится, скажет резкое слово, и чувствовать себя перед ним виноватой из-за своей слабости или недоделанной работы. Мать тоже была бы рядом, а потом они как-то устроились бы все вместе.

Алиса думала долго, и постепенно ее охватило такое чувство, словно она все эти годы провела где-то вдали, на чужбине и теперь собралась вернуться домой.

Алиса уснула совсем ненадолго и проснулась под впечатлением ночных размышлений. Сразу же взялась стирать замоченное с вечера белье, грела воду, кипятила. Все это с душевным подъемом, словно готовилась к большому празднику. Высохшие на солнце и ветру простыни пахли свежестью, и во всем вокруг ощущалась близость весны.

После обеда вымыла кухню, комнату, решила также прибрать квартиру Артура. Взяв ведро и тряпку, вышла в коридор и отперла дверь. Артура. В это время из своей квартиры вышел сапожник, пожилой холостяк, охотник до слабого пола. Поздоровавшись, он заговорщицки подмигнул:

— Ого, какой почет моему соседу!

И тихо усмехнулся.

Алиса порывисто закрыла за собой дверь, поставила на пол ведро и принялась вытирать пыль. А смешок сапожника не шел из головы. Алисе никогда не нравился этот развратный горбун, хотя он всегда был приветлив, ладил с соседями и, если надо было помочь кому-нибудь, никогда не отказывал. Он умел с каждым потолковать, пошутить, рассказать анекдот, его хорошо понимали и ребята на дворе, нередко можно было наблюдать такую картину: маленького человечка окружает куча мальчишек и все хором непристойно гогочут. Ильмару Эрнестина строго-настрого запретила ходить к сапожнику и слушать его глупые разговоры, а мальчик пока еще с бабушкой считался.

Прибрав комнату, Алиса осторожно вышла в коридор. Никого не было. Она тихо опустила ведро на кирпичный пол, боясь, как бы оно не загремело, и быстро заперла дверь. Ей удалось незамеченной вынести и вылить на дворе помои. И только у матери на кухне Алиса свободно вздохнула.

Затем замесила тесто, нарезала сала и луку. Субботний вечер Алиса хотела встретить пирогами. Но ее все не покидала мысль о сапожнике. В чем мог он упрекнуть ее! Как он сам жил? Переспит с одной девицей, потом с другой, с третьей. Эрнестина недавно говорила, будто у него что-то с Женей. Кто знает, на самом ли деле это так, но то, что он девушке не дает проходу, все знают. И чем строже Алиса осуждала сапожника, тем сильнее одолевали ее сомнения: что скажут люди, когда она разведется с Петерисом и выйдет за Артура? Не сочтут ли ее такой же потаскухой, как и тех, что путаются с горбуном?

Вечером пришел Артур. Робко улыбаясь, поблагодарил за уборку, спросил, что Алиса сегодня делала. Она ответила несколькими фразами и замолчала. Зато Эрнестина пригласила парня к столу, угостила пирогами. Артур сидел на кухне долго, разговор вела Эрнестина: то, что Артур станет садовником у госпожи Винтер, было ей не безразлично. Она рассказала Артуру много интересного и полезного о работе садовника, о госпоже Винтер и о самом генерале.

В ночь на воскресенье Алисе приснился сон. Они с Артуром, взявшись за руки, шли по улице Буллю, к илгуциемской пристани. Оба очень радовались тому, что будут жить в коричневом деревянном доме. Причалил пароходик, они вошли на палубу и, стоя на самом носу, смотрели, как течет Даугава. Затем направились на рынок. Кругом были палатки, как на ярмарке, и в одной из них сидел Петерис, прибивал подметку к старой туфле и плакал. Люди на рынке смотрели на Петериса, Алису и Артура. Вдруг она заметила, что руки Петериса в крови, словно он только что зарезал свинью. А все начали показывать на Алису пальцами и кричать: «Ступай к сапожнику!» Артур взглянул на Алису, как на чужую, и безразлично ушел прочь. Алису охватил ужас. Она хотела крикнуть, чтобы Артур обождал ее, но язык ее не слушался, с большим трудом она выдавила из себя несколько невнятных слов.

И проснулась.

— Что с тобой, детка? Почему ты кричала?

— Ничего. Так просто…

— Спи, еще рано…

Но уснуть Алиса уже не могла. Думала о Петерисе, о том, как скажет ему о разводе, если он приедет сегодня с ее вещами, — и приедет ли вообще, — не придется ли ей самой идти за ними, и какое тогда будет лицо у Лизеты… И чем лихорадочнее она думала, тем больше боялась этой встречи, и тем настойчивее становилось желание бежать. Бежать из этой комнаты, из этого коридора, из имения, от всех, кто мог бы показать на нее пальцем. И Алисе становилось все яснее, что единственное надежное место, куда она может убежать, где никто не упрекнет ее в неверности, где ее оставят в покое, «Апситес».

Окончательно осознав это, Алиса с нетерпением стала ждать пробуждения Эрнестины.

— Я все решила: я возвращаюсь к Петерису.

Эрнестина смотрела на Алису и долго молчала.

— У меня нет больше сил. Поступай как знаешь.

Алиса оделась и зашла к Артуру.

— Я пришла сказать…

Но потупленные глаза Алисы и ее дорожный вид уже все сказали.

— Вы понимаете, что вы сейчас делаете? Понимаете, что уже никогда не вырветесь оттуда?

— Для меня нигде больше места нет.

— Останьтесь! Прошу вас, останьтесь!

— Да на что я вам — замужняя, больная. Есть ведь молодые и…

— Алиса!

— Я сама испортила себе жизнь, и никому ее уже не исправить.

— Если вы не хотите, чтобы мы жили вместе… Все равно! Только не возвращайтесь! Вы предаете… Не меня… саму себя.

— Я должна вернуться. Я не смею отнимать у ребенка отца.

От этих слов Артур съежился, словно его ударили. В глазах что-то погасло. Он не сказал больше ни слова.

А когда спустя две недели Алиса приехала к матери, на обед не было ни лакомых блюд, ни гостей, не было и радости свидания. Эрнестина осунулась и как-то вдруг постарела. Голос и глаза потускнели. Когда Алиса, повязав платок, подошла к матери проститься, Эрнестина устало взглянула на дочь:

— Скажи ему, что я дам эти деньги.

— Мамочка! Нет!

— Я дам. Чтобы он не смел попрекать тебя.

Всю дорогу у Алисы было ощущение, будто у нее кто-то умер.

Петерис сделал еще один шаг к собственной земле. Хоть «Прерии» и были записаны на Эрнестину, он не сомневался, что хозяином будет сам: теща осталась жить в имении и никакой аренды не требовала. Он не прольет больше ни одной капли пота, стараясь для других, отныне он работает на себя.

В «Прерии» Виксны собирались переезжать на юрьев день, потому что пока еще там жил Симсон и его арендатор, но Петерис уже в начале апреля стал хлопотать на новой земле: опять начал с заросших кустами залежей, как девять лет тому назад в «Апситес». Он отвез на новое место плуг, борону и кое-какие вещи, которые никто не стал бы красть. Сено и семенное зерно Петерис перевозить побоялся.

Алиса в последнее время опять чувствовала себя хуже: кололо под лопатками, одолевали бессилие и какое-то странное безразличие. Ночью спалось плохо, а днем клонило в сон. Петерис несколько раз заставал ее в хлеву дремлющей.

— Ты должна сходить к врачу, — сказал он.

— У меня ничего не болит.

— Запустишь — хуже будет. Опять придется в санаторий ехать. А чем платить станешь, когда денег нет?

Наконец Алиса собралась в Бруге, к Зильберману. Врач велел сделать рентгеновский снимок и прийти через неделю. Но поскольку у Лизеты боль под ложечкой все усиливалась и распространялась, Алиса в свою очередь настояла, чтобы свекровь поехала с ней.

— Доктора эти все равно ничего не знают, только деньги берут, — противилась Лизета.

Но наконец Алиса уговорила ее, и к врачу они поехали вместе. Прежде всего доктор посмотрел рентгеновский снимок и еще послушал у Алисы сердце.

— В легких ничего нет, все зарубцевалось, и, если будете разумны, проживете до ста лет, а с сердцем хуже.

Объяснив Алисе, как за собой следить, какие принимать лекарства, врач велел позвать Лизету.

Тщательно прощупав и подробно расспросив пациентку, он сказал:

— Это, мамаша, так скоро не пройдет. Надо терпеть, быть осторожной с едой и принимать лекарства.

Когда Лизета оделась и обе уже хотели проститься, врач попросил Алису остаться.

— С мамашей плохо. Как у вас со средствами?

— Сейчас…

Зильберман был человеком умным и снискал уважение не только верными диагнозами и успешным лечением, но и откровенностью и честностью. Если он считал, что больного уже не спасти, то сразу говорил об этом.

— Это ваша свекровь?

— Да.

— У мамаши рак в последней стадии. Операция ничего бы не дала, и, если со средствами у вас неважно, пусть лучше умирает дома. Единственное, что я могу сделать, выписать сильное лекарство, чтобы хоть в какой-то мере снять боли.

— И…

— Самое большее еще месяца три…

Алиса поблагодарила и ушла.

— Что он сказал? Что-нибудь про меня?

— Нет.

— Так что же ему надо было?

— Выписал еще лекарства.

— Почему не выписал сразу?

— Не знаю.

— Кому? Мне?

— Нет, мне.

Алиса вынуждена была лгать.

Пока в аптеке готовили лекарства, Лизета позвала Алису в лавку.

— Я, дочка, хочу купить тебе что-то.

— Мне ничего не надо.

— Ты со мной не спорь! Я так решила, и будет по-моему.

В большой лавке Абрамсона Лизета купила Алисе роскошный шелковый платок с бахромой. Алисе не нравились такие платки, и она пыталась Лизету отговорить.

— Уж очень он дорогой! Ради бога, не надо!

— А я хочу тебе такой и покупаю!

Платок завернули, свекровь уплатила и, держа обеими руками подарок, Лизета торжественно вручила его Алисе.

— Спасибо тебе, дочка, за твое доброе сердце.

В большом бору, где дорога долго поднималась в гору, Лизета сказала:

— Если бы ты знала, как я рада, что у нас теперь своя усадьба! Знаешь, дочка, мне большего счастья и не надо. А из-за этой желудочной хвори я не горюю. Не помогут эти еврейские лекарства, съезжу к Катэ, чтоб заговорила. Разве у меня теперь будет время болеть? Как угорелая носиться буду!

Алиса слушала, кусала губы и пыталась улыбаться. Она должна была радоваться вместе со свекровью.

Наконец настал день, когда Петерис, Алиса и Лизета погрузили свои пожитки на телегу и увезли в «Прерии». Теперь они располагали пятью комнатами на троих, но лошадей пришлось поставить в сарай. В заваленной навозом хибаре, где Симсон и его арендатор держали до сих пор скотину, лошадям места не было. Надо срочно думать о новом хлеве.

— Коли нельзя иначе, возьмем деньги в банке, — рассуждал Петерис.

Прежние долги, при покупке дома, были погашены, «Прерии» можно было перезаложить. Петерис только сомневался, пойдет ли на это Эрнестина.

— А то сколотим хибару, как Симсон.

Петерис был на все согласен.

На новоселье пришла взглянуть Эрнестина. Хоть она большой радости не испытывала, общее оживление ободрило немного и ее. Как-никак она стала теперь владелицей хутора и уже принадлежала к чуть более высокому сословию, чем до сих пор.

— Если бы я когда-нибудь перебралась сюда, то хотела бы жить вот в этой комнате с окном на солнечную сторону.

— Мы можем оставить ее для тебя хоть сейчас, — предложила Алиса.

— Может, сделать тут гостиную, в которой никто жить не будет?

Алиса согласилась, и так была оставлена  п а р а д н а я  к о м н а т а.

Во дворе и вокруг дома, заваленного мусором, отбирались толстые чурки и откладывались в сторону, потому что в «Прериях» с дровами было худо, в огонь пока кидали хворост и всякое гнилье.

Стоял тихий теплый вечер, Симсон, усевшись во дворе на стул, стоявший рядом со шкафом и кроватью, смотрел на тонкую струйку дыма, уходящую вверх от угасающего костра. Он никому и словом не обмолвился о том, куда думает податься. Мотоцикла у него не было с осени, а на старом велосипеде шкаф не увезешь. Все знали, что из денег Эрнестины ему почти ничего не досталось: уж слишком легкомысленно подписывал он векселя.

Алисе было жаль маленького человечка.

— Если вам негде остаться, так зачем вещи вынесли?

— Не беспокойтесь, все в порядке.

— Может быть, мы можем отвезти вас, если это не очень далеко?

— Спасибо. Транспорт у меня будет.

Алисе стало неловко. Она чувствовала себя виноватой в том, что Симсон сидит под открытым небом, и еще неизвестно, где он проведет ночь.

В это время на дорогу к «Прериям» завернула подвода. Это Паулина, видно, приехала посмотреть, как на своем хуторе устраиваются Виксны. Она поздоровалась с Алисой и Эрнестиной, затем сказала:

— Приехала за своим работником.

Симсон медленно поднялся со стула.

— Шкаф положим вверх тормашками, а кровать набок, ладно?

— Да, так будет вернее, — согласилась Паулина.

Алиса от удивления не знала, что сказать. Вещи скоро погрузили, Паулина забралась на воз, хлестнула лошадь, а Симсон взял велосипед и медленно побрел следом. Паулина восседала на шкафу, гордо вскинув голову: впервые в жизни у нее был свой работник.

Поздно вечером, когда Алиса с матерью остались в комнате одни, Эрнестина сказала:

— Я тебе еще не говорила. Позавчера Артур расписался с Женей.

— С Женей?

И они больше не обменялись ни словом.

Часть третья

СУЛИКО

Мой отец всю жизнь мечтал иметь кусок земли, которому хотел все отдать и от которого надеялся все взять.

У меня такого желания нет. И в понимании отца я человек пустой — горожанин. Хотя и меня гораздо больше, чем полные автомашин и людей улицы, дворы, окруженные высокими домами, грязные, темные лестничные клетки, волнуют тишина и простор полей, небо, воды и леса.

Лес будит воображение таинственностью, спасает от шума, укрывает от надоевших человеческих взглядов, исцеляет покоем. Небо дарит свет, солнце, бесконечность. Воды манят в дали, навевая мысли о вечном возвращении.

А пашни вызывают противоречивые чувства. Я отношусь с уважением к тем, кто пашет и сеет, восхищаюсь запахом ржаной пыльцы, радуюсь, глядя на зеленеющие поля. И в то же время оно кажется чем-то искусственным, ведь оно возникло по воле человека и может существовать только благодаря его рукам, вскормленное его по́том; и я не ощущаю в пашне той первозданной силы, которая охватывает меня, когда вхожу в лес, когда качаюсь на волнах или прикрываю глаза от солнца. И побаиваюсь, как бы кто-то не подошел и не сказал: тебе придется тут остаться навсегда, будешь тут привязан, чтобы работать от зари до зари, добывать пищу для себя, своих детей и тех, кто живет в больших городах. Чтобы они могли удобно, красиво и умно жить. Будешь работать, как твой отец, дед и все твои предки. Без их труда не было бы ни тебя, ни этих горожан. В эту землю твои отцы запахивали свою свободу, на этих полях лежат, невидимые, они сами и своими несбывшимися надеждами питают ржаные корни, дабы свои мечты мог претворить в жизнь ты.

Не леса, не воды и небо, а пашни, от которых ты убежал, и есть настоящая земля.

Земля твоих отцов.

ЧЕРНОЕ НАДГРОБИЕ

С тех пор как Петерис Виксна стал хозяином в «Прериях», прошло пять лет. Название, данное хутору Симсоном, все еще казалось немного смешным, поэтому когда стали менять нелатышские фамилии, когда Гринберги превратились в Залькалнов, а Зандберги — в Смилшкалнов[4], то заодно и «Прерии» переименовали в «Виксны». Эрнестине не очень нравилось, что хутор назвали по фамилии зятя, но что поделаешь, если его имя носят и дочь, и внук, который со временем все равно наследует ее. Так что вообще-то с этим можно было и примириться.

Дом, построенный Симсоном, уже не был самым шикарным в Осоковой низине. От солнца и дождя он посерел, стал неприметным и не мог соревноваться с красивыми, белыми жилыми зданиями в «Апситес» и «Упитес». (Бруверис не хотел отставать от Дрониса.) Зато Петерис поставил хлев — с бетонными стенами и дранковой крышей. На шиферную не хватило денег. Алиса хотела в хлеву еще устроить вторую кухню, чтобы от большого котла, в котором варили картошку, в комнаты не шел постоянно пар, но Петерис счел это излишней роскошью и напрасным переводом дров. Строя хлев, Петерис не занял ни сантима, потому что заложить дом Эрнестина отказалась. И Виксны, став хозяевами, жили так же скупо, как раньше, когда были арендаторами у Дрониса. Теперь они подумывали о следующей хозяйственной постройке — о клети, для которой Петерис уже запасался материалами. Лизета, умерев, оставила триста латов, накопленных ко времени, когда она перешла жить к сыну. На них Петерис купил косилку.

Алисе со всеми женскими работами одной было уже не управиться, и пришлось держать батрачку. Так как польки были дешевле латгалок, у Виксн уже второй год работала чужестранка — Янина Ковалевская, молчаливая молодая женщина; блюдя достоинство, она не любила, чтоб ей много указывали. Янина сошлась с работником Силпетерисов — Донатом и осенью собиралась замуж, решив остаться в Латвии.

Покупая на Алисино приданое лошадь, Петерис выбрал кобылу, надеясь, что она будет приносить жеребят. Но пригожая Маша оказалась бесплодной. Обе старые лошади свое уже отслужили, пора было подумать о замене. В позапрошлую осень Петерис продал Максиса и вместо него купил у цыгана караковую кобылу. Петерис не стал бы связываться с цыганом, не будь уверен, что настолько разбирается в лошадях, что никакому цыгану его не провести. Кобыла попалась достаточно упитанная, с гладкой шерстью, здоровая — зубы без изъяна, ноги прямые, сухие, копыта жесткие, бабки непорченые; когда ее гоняли на корде, она легко рысила, о запале и речи не могло быть. Немного подозрительным показалось то, что цыган так легко уступает в цене, — правда, в тот день лошадей на рынке было много, особенно на цене не настоишь. Приведя Райту домой, Петерис долго разглядывал ее, тискал ноги, смотрел в зубы — все как полагается.

Мошенничество цыгана выявилось лишь на другое утро. Когда Петерис приблизился к Райте с недоуздком, она сердито прижала уши, а едва он коснулся ее бока и взялся за хвост, чтобы подсунуть шлею, кобыла взбрыкнула и зубами впилась ему в локоть. Петерис огрел норовистую животину черенком метлы, но только он попытался запрячь ее, как кобыла опять стала лягаться и кусаться. Очевидно, цыган чем-то опоил ее, а действие зелья уже прошло, и Райта обнаружила свои повадки.

Целую неделю Петерис не показывал Райте шлею, а только носил ей хлеб и сахар, трепал по шее, говорил разные ласковые слова, но едва собрался запрячь ее в телегу, все повторилось, как в прошлый раз. Потом Петерис все же наловчился быстро набрасывать шлею, одновременно быстрым движением поднимая хвост, — кобыла только прижимала уши и зло косилась на хозяина. Запряженная, она стояла смирно, и Петерис уже успокоился, решил, привыкнет к новому месту, к хозяину, и все наладится. Автомобилей на дороге она тоже не очень пугалась. Но однажды, когда Петерис поехал в сарай за соломой, Райте под хвост попала вожжа. Все произошло мгновенно: кобыла взбрыкнула по телеге, будто из шланга облила ее, Петерису глаза и понесла со двора. Хорошо еще, что Петерис не свалился с телеги и успел Райту осадить, а то лошадь сломала бы оглобли и повредилась сама. Петерис и днем и ночью проклинал цыгана, ненавидел кобылу, костил ее на все корки, но было уже поздно.

В прошлую осень Петерис сводил Райту к жеребцу и теперь ждал жеребенка. Кобылу для тяжелых работ не запрягал, и старой Маше в эту весну было особенно трудно. Петерис частенько заходил в хлев взглянуть на Райту, даже ночевал подле лошадей и наказал Алисе не спускать с кобылы глаз.

И вот час пробил.

Петерис с Машей только успел пробороновать засеянный овес, как перед хлевом появилась Алиса и замахала рукой. Райта разрешалась от бремени; Петерис примчался в самую последнюю минуту.

— Неси йоду! И нитки, и ножницы! — закричал он.

Но все это Алиса уже давно сложила в корзинку и накрыла белой тряпкой.

— Тащи чистую солому!

Алиса побежала за соломой. Едва она раскидала ее, как появился жеребенок.

Это была кобылка, такая же караковая, как мать, с белой отметиной на лбу. Но когда жеребеночек, пошатываясь, поднялся на длинные ноги и Петерис ткнул его мордочкой матери под пах, к набухшему вымени, Райта затопталась на месте, укусила и лягнула жеребенка и отвернулась.

Петериса это ошарашило, почти испугало, он даже выругаться забыл. Пришла Янина. Все кобылу уговаривали, ласкали, но напрасно. Петерис решил принести кнут и, как еще никогда, огрел кобылу.

— Не надо, Петерис!

— Пресвятая богородица!

— Я ее, сволочь, порешу!

— Петерис, прошу тебя!

Алиса вцепилась мужу в локоть. У Петериса глаза затуманились слезами, и он швырнул кнут на землю.

— Она не подпустит жеребенка!

В голосе Петериса звучало отчаяние.

— Коровьего молока дать надо.

На всякий случай Петерис велел Алисе сходить в «Апситес», где был телефон, и позвонить ветеринару.

Алиса прибежала только через час.

— Коровье молоко слишком жирное, — задыхаясь, проговорила она.

Спешно сварили ромашковый чай, подлили молока, насыпали сахару. Петерис опустил в подойник руку и сунул палец жеребенку в рот. Но жеребенок ткнулся мордой слишком глубоко, пойло попало в ноздри, и он чуть не захлебнулся. Когда Петерис поднял руку повыше, же: ребенок стал тянуть один воздух.

— А соски нет?

— Надо поискать.

— Ну, конечно! Вечно у тебя ничего нет, когда надо.

Алиса побежала в дом. Но пока она искала соску, мыла бутылку, Петерис с жеребенком уже успели понять друг друга.

— Ну, смотри, молодец какой!

Петерис заулыбался во весь рот.

В воскресное утро Петерис с Ильмаром пилили дрова. Петерис пребывал в хорошем настроении; плавно, точно скрипичный смычок, скользила пила — Ильмар уже научился хорошо пилить. Правда, у него нет той стати и той силы, что у Петериса в отрочестве, но за четыре летних месяца отец приучил сына к работе, закалил растущие мышцы. Ильмару еще нет четырнадцати, но в поле он работает не хуже крепкой женщины, даже лучше: пропахивает картошку, сидит на жнейке, роет канавы, рубит кусты. Не ко всякой работе привлечешь Янину, хорошо, что у Петериса подрос такой помощник. Этим летом они по субботним вечерам и воскресеньям вдвоем распилили и перекололи дрова, осталось немного, до обеда легко управятся.

Ильмар каждую неделю навещает родителей. Прошлой осенью, когда немцы из Латвии переселились на захваченные польские земли и дешево распродавали лишние вещи, Эрнестина у мельника Меркмана купила за тридцать латов подержанный велосипед и осуществила заветную мечту своего внука. Теперь Ильмар больше не завидует ребятам, разъезжающим на велосипедах, на своих или на их отцов и братьев, не надо ему ни у кого просить прокатиться. Теперь Ильмар каждый день разъезжает по имению на собственном велосипеде, а по субботам пускается в более дальний путь — в «Виксны».

Как только они обрели свой хутор, Ильмар уже не мог бегать куда ему заблагорассудится. Летом у него весь день был занят работой. Лишь по воскресеньям Ильмар мог поиграть или сходить к соседским ребятам, и то не всякий раз, как придет в голову. Зато куда вольготней жилось ему зимой у Эрнестины. Единственное, что бабушка требовала от него, хорошо учиться, носить ей дрова и воду, содержать в опрятности одежду и обувь. Поскольку учение Ильмару давалось легко, он много читал, книги брал в библиотеке и у Артура Лангстыня. По натуре Ильмар был тихим и обособленным, его не очень влекло бить баклуши с ребятами или же гонять мяч, уже не говоря о картах и курении; потому особых хлопот Эрнестина с его воспитанием не имела — Ильмар был одним из самых успевающих и аккуратных учеников в классе. Этой весной он кончал шестиклассную школу, и дома уже решили послать его в сельскохозяйственную школу, чтоб он со временем стал хозяином в «Викснах». Так удовлетворилось бы желание Алисы дать Ильмару образование и исполнилась бы надежда Петериса, что сын переймет и продолжит его труд. Эрнестина тоже считала, что лучше будет, если после ее смерти «Виксны» перейдут к Ильмару, а не к Алисе, ей казалось, что тогда Петерис уже не сможет так безраздельно распоряжаться там.

Легкость, с какой пила резала двухметровое бревно, была обманчивой. Ильмар быстро уставал, и Петерис время от времени давал мальчику передохнуть. Мальца, как и молодую лошадку, нельзя чересчур рано перегружать. А в воскресный день никуда особо спешить и не полагается, можно спокойно посидеть на колоде, потолковать с сыном о жизни.

— Что же она? Дрова распилила?

Ильмар понял, что отец говорит о бабушке.

— Еще нет.

— Ждет, чтоб сопрели? На что они тогда сгодятся?

Петерис презрительно махнул рукой.

— Кто же пилить будет?

— Один распилит механической пилой. Сперва сапожнику, потом бабушке.

— Бучинь, что ли?

— Не знаю.

— Механической! Как же!

Петерис снова махнул рукой.

— Распилила бы вовремя, ты помаленьку и наколол бы. А так зря ездить придется, работу задерживать. Как эта… Никогда о других не подумает.

У Петериса от горечи осип голос. Ильмар еще давно привык к тому, что отец плохо говорит о бабушке, а она — об отце, но понимал: не хочешь нажить неприятностей, выслушивай и того и другого, а сам помалкивай. Этому, толком не сознавая, что делает, его постепенно научила Алиса; лишь с ней одной Ильмар бывал совершенно откровенен.

Распилив несколько бревен, Петерис опять уселся на колоду.

— К Артуру еще ходишь?

— Да.

Петерис, словно сдерживаясь, недолго помолчал, но не вытерпел все же:

— Когда я в «Гараушах» пастушил, рядом в «Ягарах» такой Беркис жил. Умер, хутор двум сыновьям достался. Оба до книг охочи были. Пашут или боронят, а книжки при них. Усядутся на краю канавы и читают. Прямо смех берет! Сам видел. Ну, под конец у них все прахом пошло, подчистую! Не дело это! Как начнет кто с книгами возиться, так работу сразу побоку.

У Петериса на лице возникло некое подобие напряженной улыбки, обычной для него во время разговора с Дронисом, с кем-нибудь из богатых хозяев, волостным старшиной или человеком образованным. От этой улыбки — в ней мешались и робость, и сознание не понятой другими правоты, и задетое скрытое чувство превосходства — Ильмару почему-то всегда становилось неловко. И он отворачивался, сохраняя при этом на лице как можно более безразличное выражение.

Откашлявшись, Петерис спросил:

— Как у того с садом-то дело идет?

— Не знаю.

— Разве не говорили?

— Об этом не говорили.

Ильмар слегка покраснел, а Петерис взялся за пилу.

— А ну, поднажмем!

И Петерис снова махнул рукой.

Но нажать не пришлось. После первого бревешка Петерис сказал:

— Сходи выпусти жеребенка!

Ильмар пошел в хлев.

Райта по-прежнему кусала и лягала жеребенка, и люди были ему ближе матери. Алиса только что покормила его, на мордочке еще не обсохла молочная пена. Увидев Ильмара, маленькая Гита захрюкала почти как поросенок. Ильмар открыл дверцу загородки, и кобылка пошла за ним в дровяной сарай.

— Жеребеночек ты мой! Гиточка моя!

Петерис трепал и гладил кобылку по шее и спине, а она тыкалась ему мордочкой в грудь и лицо.

— Собаченька моя!

Наигравшись с кобылкой, Петерис стал гнать ее прочь.

— Пошла! Дай работать! Дрова пилить надо. Ишь, кикимора!

Но жеребенок человеческого языка не понимал и продолжал приставать.

— Чучело этакое! Ну, пошла! Прочь! Слышишь?

Петерис отталкивал кобылку от дровяных козел, чтобы мог пилить, но напрасно.

— Запри в загон! А то спасу нет.

— Грязный свиной загон не очень-то пригляден, но другого выхода нет.

— Надо достать жердей и сделать для кобылки загон.

Ильмар ничего не ответил — если отец впрямь вздумает сегодня загон делать, то воскресенье испорчено.

Недолго поработав, Петерис опять заговорил, развивая уже начатую про себя мысль:

— Как клеть эту построим, надо будет свою жнейку купить.

Теперь Ильмар мог показать, что и он кое-что смыслит в машинах.

— Лучше сноповязалку.

— Почему?

— Не надо человека, чтобы вязал снопы.

— Веревку покупать придется. Уж больно она дорога! Лучше женщин на эти деньги нанять.

Ильмар замолчал. Он научился не противоречить.

— Четыре, пять лет, ну, десять! Отстроим клеть, еще машины кое-какие заведем. Тогда, братец, не подходи близко! — Петериса так растрогали виды на благополучное, прекрасное будущее, что у него сдавило грудь и на глазах навернулась влага. Но он застыдился Ильмара, наморщил лоб и принялся пилить. Распилив несколько чурок, опять остановился… — Да разве кто из них землю обрабатывать умеет! Бруверисы? Тоже, умник нашелся! Выехал с сеялкой, когда еще не просохло. Какой у него там овес вырастет? Одна дикая редька! Совсем одурел! Земля должна влажная быть, а не мокрая, тогда и бороновать можно. Иначе — слепится все, потом хоть молотком бей. Земля взойти должна, точно хлеб.

Петерис еще долго поучал сына, как надо обрабатывать землю, пока не заметил, что уж очень настойчиво блеют овцы.

— Ступай посмотри, что там! А эта — тоже! Не видит ничего.

На этот раз «эта» была Алиса.

Овец привязывали на огороде, и от дровяного сарая, прежнего симсоновского курятника, их не видно было. Оказалось, одна овца сорвалась с цепи и вместе с двумя ягнятами ушла лакомиться на густо зеленеющее ржаное поле. Оставшиеся овцы, безумно блея, метались на цепях. Ильмар выгнал овец из ржи, но привязать старую овцу не смог — цепь оторвалась от кола. Надо было пойти за проволокой и щипцами.

У колодца Ильмар встретил Алису.

— Овцы в рожь забрались.

— Ну влетит же мне теперь!

Не дождавшись Ильмара, Петерис сам пошел посмотреть, что за беда, и обнаружил, что цепь привязана была к кольцу лоскутом материи.

— Тряпкой! Эта совсем без головы. Ну, совсем!

Алиса прибежала на место происшествия.

— Фефела! — взорвался Петерис.

— Думала потом проволокой привязать.

— Думала! Так тебе весь хлеб сожрут!

Остаток дров распилили быстро. Петерису уже не хотелось садиться на колоду и разговаривать о жизни. За обедом Алиса робко заговорила:

— Ильмару теперь надо много учиться. Может, ты расколешь один?

— Там колоть-то нечего. Пускай едет.

Алиса проводила сына до дороги.

— Видишь, как мне сегодня опять досталось.

Ильмар молчал.

— Сам о цепях этих и думать забыл. Только бабушке не говори!

— Не скажу.

— Предвидела бы я такую жизнь!

Алиса казалась усталой и внезапно старой, хотя ей было всего только тридцать семь лет.

— Ладно, мама.

— Счастливо, сын!

Алиса поцеловала Ильмара, подождала, пока он уехал. Погрузившись в размышления, медленно побрела обратно.

В привязанную к багажнику корзину Алиса уложила яйца, и, когда Эрнестина стала освобождать их от бумаги, оказалось, что половина яиц в дороге разбилась, ведь в Ильмарином возрасте ездить медленно просто невозможно.

— Так зачем было их везти?

Эрнестина даже по-настоящему не корила внука, но и этого было достаточно, чтобы ничего подобного вторично не случилось. Он Эрнестине, как и Петерису, никогда не перечил. И не говорить же ей о причине спешки: хотел посмотреть, как сапожник повезет на озеро и спустит на воду новую лодку. Всю неделю та, поверху красная, посредине зеленая, снизу черная, стояла на дворе, распространяя запах свежей краски. Сапожник увез лодку еще с утра, у дровяного сарая остались лишь заляпанные краской поленья, на которые она опиралась.

— Как у них там?

— Ничего нового.

— Опять дрова пилили?

— Да, кончили.

— Слава богу.

— Спрашивал, почему ты свои не распилила.

— Спрашивал? А ему-то какое дело?

Эрнестина забыла о разбитых яйцах.

— Как ему не стыдно! Всюду ему надо нос совать, командовать. Приехал бы сам да распилил! Как человек может быть таким противным! — не унималась Эрнестина.

Ильмар уселся за свой столик в углу кухни и открыл грамматику. Он решил повторить все пройденное за зиму; через неделю начнутся выпускные экзамены, а Ильмар хотел хорошо сдать их. Услышав, как внук заучивает грамматические правила, Эрнестина удалилась в комнату, и вскоре из-за дверей раздался обычный тихий стрекот швейной машины.

Усердно проработав часа три, Ильмар пополдничал, вывел из дровяного сарая велосипед и помчался на озеро. Новую лодку сапожника, привязанную цепью к толстому каштану, он увидел издали. Прислонив велосипед к дереву, Ильмар спустился к лодке. К свежевыкрашенному настилу уже присохла грязь. Ильмар, насколько позволяла цепь, столкнул лодку поглубже в воду, влез и уселся на скамейку. Весла сапожник держал под замком, в сарайчике Дрониса, он и на своей старой лодке только изредка позволял ребятам кататься одним. Выгоднее было предложить себя в гребцы, когда сапожник ставил сеть. Ильмар втайне еще надеялся на такое счастье, хотя и предвидел, что желающих найдется много и без него, а сапожник предпочтет тех, что постарше и ближе ему, чем Ильмар. Наверное, так уже случилось, и ему оставалось лишь сидеть в привязанной лодке и смотреть, как против носа ветер гонит мелкие волны.

Ильмар, чтобы развеять досаду, сел на велосипед и направился к дому садовника.

Перед крыльцом возилась с куклами Ливия. Темненькая, но голубоглазая девчушка с узким личиком, прожившая на свете целых четыре года и умевшая это каждому доложить. В поставленном набок ящике Ливия устроила комнату и играла в гости: более красивая младшая кукла пришла в гости к старшей, изрядно потрепанной.

— Папа дома? — спросил Ильмар девочку.

— Да.

— Где он?

— Наверху.

Не желая здороваться с Женей, Ильмар вошел тихонько в сени и по приставной лестнице сразу поднялся на чердак, где Артур Лангстынь устроил себе библиотеку. По обе стороны вдоль крыши тянулись сколоченные из досок полки, сзади к ним прибит коричневый картон, что предохраняет книги от излишней пыли и придает полкам хоть какой-то вид. В конце чердака — узкое окошко, сквозь мелкие разноцветные стеклышки проникает сине-зелено-красный свет. Рядом с окном небольшой стол. За ним сидел Артур и читал.

— Здравствуй!

— Здравствуй.

Попадая через люк в это необычное помещение, Ильмар всегда испытывал странное волнение, словно он не на земле, в хорошо знакомом Гракском имении, а плывет где-то в океане или в небесных просторах к не открытому еще острову.

Артур захлопнул обернутую в газету книгу.

— Что ты читаешь?

— Да так просто.

Артур казался смущенным — будто ему помешали. От этого хорошее настроение, в котором Ильмар поднялся сюда, испортилось. Но к странностям друга он привык, и, когда тот внезапно замыкался, Ильмар старался не навязываться ему, брал какую-нибудь книгу и незаметно исчезал. Сейчас Ильмар взял роман «На Западном фронте без перемен».

— Хорошая книга.

— А почему у писателя женское имя Мария?

— В некоторых странах существует такой обычай: давать мальчику также имя матери или крестной.

— Так меня назвали бы Ильмар Алиса Виксна?

Артур улыбнулся.

— В «Прериях» был?

Артур к новому названию хутора еще не привык.

— Да.

— Ну, что там?

— Ничего.

— К экзаменам готовишься?

— Да.

— На кого ты хотел бы учиться, если бы тебе не предстояло хозяйствовать в «Прериях»?

Ильмар пожал плечами.

— В сельскохозяйственную школу, наверно, не пошел бы?

— Нет.

— В гимназию?

По лицу Ильмара видно было, что Артур угадал. Помолчав немного, Артур сказал:

— Не исключено, что очень скоро все станет по-другому.

— Думаешь, будет война?

— Может, и будет, но я не это имею в виду.

Но Артур не сказал, что именно он имел в виду.

Они разговорились, и Ильмар рассказал о новой лодке сапожника, потом о своем намерении съездить на взморье.

— За один день в оба конца? Устанешь.

— А я посижу в дюнах, отдохну.

— Могу помочь тебе с ночлегом.

В одном из рыбацких поселков у Артура жила сестра, и у Ильмара возникла мысль, что Артур мог бы поехать вместе с ним.

— А сам ты съездить туда не хочешь?

— Надо бы.

— Поехали вместе! — У Ильмара загорелись глаза.

Он еще никогда не видел моря.

Петерис решил покрыть сарай новой крышей, зимой он заготовил дрова на дранку, и теперь осталось напилить ее. Начало июня для такой работы самая подходящая пора, и они с Ильмаром поехали за пилой и мотором. Мастер Бучинь из-за постоянных разъездов запустил работы по собственному хозяйству и обещал явиться только через несколько дней.

— В понедельник буду как штык.

Прошел понедельник, вторник и еще среда, а Бучинь не показывался. Петерис нервничал, но больше переживал Ильмар — в субботу они с Артуром условились ехать на взморье. Так как школу Ильмар кончил на пятерки, Петерис против экскурсии не возразил, только наказал, чтоб ехал медленно, а то как бы жилы на ногах судорога не свела.

Бучинь явился в четверг. И тут же усердно взялся за дело, он любил работать быстро. Петерис подавал чурки, Ильмар уносил и складывал в столбики дранку. Рокотал мотор, завывала пила, пахло смолой и керосином. Но вскоре хлынул сильный дождь, закапризничал мотор, и уже не было сомнений, что до субботы всего не распилить. Об экскурсии Петерис, казалось, забыл думать, а Ильмар не решался напомнить ему.

В пятницу после полдника к пильщикам подошла Алиса.

— Что папа говорит про завтра? О поездке?

— Ничего.

Алиса обратилась к Петерису.

— Завтра я за Ильмара поработаю.

— Куда ему приспичило?

— Он с Артуром условился.

— Условился! Вот как! А работу побоку! — вспыхнул Петерис.

Алиса вернулась к Ильмару.

— Съездишь в другой раз, сынок.

— Съезжу, когда рак свистнет. Троим тут и делать-то все время нечего. Ему только надо, чтобы было кем распоряжаться и…

— Не сердись на отца! Не всегда можно то, что хочется.

Вечером Ильмар отпросился в имение сказать Артуру, чтобы зря завтра не ждал его у корчмы. Когда он накачивал велосипедные шины, Алиса подошла вместе с Петерисом.

— Ну, разреши же ему!

— Мне-то что, пускай едет. Управимся как-нибудь и без него. Коли работа не интересует…

Петерис не был зол, только глубоко огорчен. Ильмар тоже понурил голову.

— Не поеду я к морю. Я только скажу Артуру.

Петерис мог быть доволен, что вырастил разумного и послушного сына.

В субботу пилить кончили до полудня. Наступило воскресенье. День прояснился. В небе не было ни облачка. Прохладное утро обещало жару и солнце.

Одно из дел, обычно оставляемых Петерисом на воскресенье, — ковка лошадей. Этому он научился в войну, когда служил в артиллерии. К кузнецу Петерис водит лошадей редко, разве что когда окончательно сотрутся подковы и надо лошадь перековать, а в «Викснах» нет ни горна, ни наковальни. Но это не всегда останавливает Петериса. На чердаке висит около сотни старых подков, и некоторые из них еще вполне годятся. Выбрав наиболее подходящую, Петерис долго калит ее в плите, гнет на куске рельса пошире или поуже и с еще пышущей жаром, малиновой подковой мчится к лошади приложить к копыту. Копыто шипит, испуская вонючий дымок. Петерис прижженное место скоблит, пилит напильником, снова калит и кует подкову, пока не приладит как следует к копыту. И гвозди не всегда идут как надо — вобьется чересчур глубоко — вытянет, поднесет к губам: не теплый ли, а если забить слишком мелко, может расколоться копыто. Все это требует времени. Петерис нервничает, сердится, недоволен лошадью, Ильмаром, который держит ее ногу. Лошадь устает, у Ильмара немеют руки, ноют жилы. Лошадиные ноги скользят в руках, особенно трудно с задними ногами: он их зажимает под мышками, а лошадь того гляди швырнет или вырвет ногу, да и возьмет себе потом такую скверную привычку. Особенно осторожным надо быть с Райтой.

В это воскресенье, к счастью, подгонять подковы не понадобилось, лишь укрепили старые, и уже через час Ильмар был свободен. Взяв книгу, он пошел в дровяной сарай. Хотел уединиться, чтобы никто не помешал. Но сегодня Ильмару не читалось. Усевшись на колоду, он неподвижно уставился в противоположную поленницу и представил, как Артур гуляет сейчас по морскому берегу, сидит в дюнах, купается, загорает. Ильмару стало так жаль себя, что он расплакался.

Петерис, придя в сарай подобрать черен для лопаты, застал сына с покрасневшими глазами и понурой головой. Один угол сарая завален поделочным материалом — там и тонкие елки для грабель, и тесаные березовые чурки на плашки, и материал для косовища, черены для вил и лопат, и дубовые колоды для деревянных молотов, которыми на пастбище забивают колья, чтобы привязывать коров. На следующей неделе Петерис собирался чистить канавы и купил новую лопату — именно для Ильмара.

— Чего ж сидишь так?

Петерису хотелось сказать сыну что-нибудь хорошее.

— Да разве я не пускал тебя?

Ильмар стоял, отвернувшись, и смотрел в сторону.

— Ведь это понимать надо, что всегда на первом месте работа. Коли есть время, так делай что хочешь, а нет… Что же!

Петерис принялся рыться в куче материала, и Ильмар тихо покинул дровяной сарай. Меньше всего ему сейчас хотелось смотреть и учиться, как делать черен для лопаты.

В комнате Ильмар быстро переоделся в лучшие штаны и рубаху, обул туфли, пошел на кухню, отрезал два толстых ломтя черного хлеба, налил в бутылку воды и все это сунул в старый школьный портфельчик. К счастью, на кухне никого не оказалось. У Янины гостил Донат, и она заперлась с ним в комнате, а Алиса полола на огороде. Ильмар проворно вывел с веранды велосипед, а затем сбегал к матери.

— Я покатаюсь на велосипеде.

— Покатайся.

— Может быть, я вернусь попозже.

— Куда ты едешь?

— Посмотрю. В город и затем еще куда-нибудь.

Ильмар уже пошел к велосипеду.

— А обедать?

— Я взял с собой хлеба.

— Сынок!

Ильмар уже не слышал ее. Не оглянувшись, вскочил на велосипед и нажал на педали.

В лесу Ильмар, приберегая силы, поехал медленнее. Решил так: легко одолеет полпути, поедет до конца, а устанет, повернет обратно. Но дорога была гладкая, колеса катились будто сами собой, и до поворота он добрался скоро. По дедушкиным карманным часам, подаренным бабушкой, Ильмар определил, что в пути, вместо предполагавшихся двух часов, пробыл лишь полтора. Усталости он не чувствовал и поехал дальше. Но вдруг Ильмар сообразил, что ему известен лишь поселок, но ни названия усадьбы, ни фамилии Артуровых родственников не знает. Ильмара бросило в жар. Повернуть назад он уже не мог. Посидев с полчаса в канаве, отправился дальше.

Дорога теперь была песчаная, приходилось все чаще слезать с велосипеда и вести его, солнце припекало, по лицу катился пот, рубаха промокла, но отдыхать Ильмар уже не останавливался.

И вот — наконец-то!

Больше всего Ильмара поразил высокий горизонт. Казалось, там, вверху, такой огромной водной массе просто не удержаться — и сейчас она хлынет на берег. Но ничего подобного не происходило. Море простиралось могучее и неподвижное.

Ильмар долго смотрел вдаль, вслушиваясь в не слыханный доселе плеск волн, крики чаек, а кругом было светло и свежо. В груди зрел непонятный восторг.

Затем внимание Ильмара привлекли вытащенные на берег лодки. Небольшие весельные карбасы с плавно изогнутыми бортами, удобные и легкие. И моторные лодки с каютами, латунными винтами и рулями. Вот Ильмару бы такое суденышко! Переправился бы на другой берег. А если палубу настлать, так можно и подальше пуститься. Ильмар читал в книжках о чудесных островах в южном море, коралловых рифах, пассатных ветрах…

Ильмар скинул туфли и забрел в море. Какое-то время наслаждался бегущими между ног волнами, разбивающимися об утрамбованный песок. Ильмар искупался бы, но идти в воду он один не решался. Море не мельничное озеро и не пруд Дрониса. Ильмару захотелось найти Артура и не только искупаться, а даже попросить у его родственников лодку. Но ему это не удалось. Он дважды медленно проехал рыбацкий поселок из одного конца в другой, заглядывал во все дворы и окна, но Артура нигде не увидел.

Ильмар вернулся на берег. Пришлось искупаться одному. Он слыхал, что в море есть первая, вторая, третья мели, но теперь, когда он забредал все глубже, страх перед морем показался смешным: ни коряг, ни омутов, дно ровное, как стол. Ильмар купался и плескался, пока его не зазнобило и у него не разыгрался аппетит. Съев взятый с собой хлеб и попив воды, он стал соображать, что делать дальше. Ехать обратно еще не хотелось, было только четыре часа, а на взморье он может остаться до шести; и еще попадет домой засветло.

У Ильмара возникла заманчивая идея. Правда не очень уверенный в успехе своей затеи, он взял велосипед и повел к ближайшему дому.

— Здравствуйте, — поздоровался Ильмар с вышедшей к нему женщиной. Вокруг ее глаз сбегались глубокие морщины.

Женщина выжидательно смотрела на Ильмара.

— Не могли бы вы дать мне лодку? Немного покататься.

Сказав это, Ильмар затаил дыхание.

— Лодку?

Женщина, казалось, немного растерялась, затем пристально вгляделась в Ильмара.

— Ну, как не дать?

В такую удачу даже не хотелось верить. Женщина велела взять прислоненные к сараю весла и немного прошла вместе с Ильмаром.

— Вон та, вторая с краю. Один в воду столкнешь?

— Да.

Эту легко скользящую, с грудью чайки лодку никак не сравнить с тупоносой, раскрашенной плоскодонкой сапожника. Длинные весла так и гнали лодку вперед, и берег все удалялся. Волны становились все выше, но плавнее, под дном лодки чувствовалась темная пучина. При мысли о ней делалось немного жутко. Однако настроение было великолепным.

Только когда полоса сосен на дюнах заметно сузилась, Ильмар опомнился и повернул назад, к берегу.

Несколькими днями позже, держа вожжи и кнут и бредя по рыхлой земле за лошадью, впряженной в борону, Ильмар думал о том, что в «Викснах» хозяйничать никогда не будет, а, как вырастет, уйдет отсюда — все равно куда, только бы не остаться тут.

Но он не смел пока никому говорить об этом. Даже матери.

Эрнестина положила в корзину шкатулку для рукоделия, три вышитые скатерки и сверху укрыла платком, чтобы не видели, что несет. Затем срезала на клумбе для Густава десяток нарциссов и отправилась по своим воскресным делам. Тропа вела мимо дома врача, потом по мостку через реку мимо кладбища, мимо школы, до крутого берега, на котором в деревьях пряталась церковь. Эрнестина ходила этой тропой много лет, то была воскресная тропа, и мысли на ней тоже были воскресными.

Могилу Густава Эрнестина содержала в образцовом порядке. На бетонном, напоминающем зернистый мрамор, обрамлении выгравированы имя, даты рождения и смерти Густава. Могила усажена цветами и березками и всегда чисто прополота. Летом и осенью у подножия креста лежат цветы. Это уже второй крест на могиле Густава, старый сгнил в основании, и прошлым летом Эрнестина заказала столяру другой, дубовый. Однако забота о вечной обители Густава не очень утешает Эрнестинино сердце. Она считает это скорее долгом, который выполняет как можно добросовестнее, чтобы никто не мог ее ни в чем попрекнуть. Это отнюдь не значит, что безвременная кончина Густава оставила ее безразличной. Вместе с Густавом они прожили двадцать пять лет, и тут лежит также ее часть их общей жизни, однако, помимо этих настроений, Эрнестину у могилы Густава всегда пронизывает непрошеная мысль — не удери он тогда в Граки… Эрнестина не любит Граки и все-таки живет здесь, ей не нравится деревня, но в город она не перебирается, ей надоело гракское общество, но другого она не ищет. И всякий раз Эрнестина уходит от могилы подавленная и недовольная жизнью.

Но на сей раз она недолго думала о прошлом. Выйдя из кладбища, Эрнестина увидела свою приятельницу Швалковскую, топавшую навстречу по тропинке. Барышня спешила. Румяное детское личико в капельках пота, несколько более крупных капель стекают по третьему подбородку.

— Доброе утро, госпожа Курситис!

Несмотря на долголетнюю дружбу и откровенность, с какой акушерка доверяла Эрнестине различные интимные тайны, личные и чужих волостных женщин, они все еще говорили друг другу «вы».

— Доброе утро.

— Какая страшная жара.

— А по-моему, абсолютно нормальная для июня погода.

Барышня Швалковская несла три рукодельные шкатулки.

— Вы с корзиной! Ведь я тоже могла свои шкатулки в корзину положить!

— Мне кажется, так меньше бросается в глаза.

— Ну конечно!

Прошлой зимой церковный дамский комитет пригласил на свои посиделки из города мастера, который научил дам изготовлять рукодельные шкатулки. Женщины приобрели фанеру, фольгу, стеклянные бусинки, морилку, лак, достали даже янтарные осколки и все вместе освоили основы прикладного искусства. Мягкая, блестящая жесть резалась обычными ножницами, на ней спицами выкалывали солнышки, крестики, елочки. Подготовленную оковку гвоздиками прибивали к фанере, затем прикрепляли бусинки. На фанере выжигали узоры, травили, лакировали ее, и шкатулка была готова. Занимаясь непривычным делом, дамы усердствовали и волновались, даже роптали, но под конец радовались и восхищались своими скрытыми талантами. После мастера появилась рукодельница, за шкатулками последовали узорчатые тесемки, скатерки, шитые полотенца, пестрые носки и перчатки. Это уже для любой женщины было чем-то привычным и никаким чудом не казалось.

В это воскресенье продукцию прилежных дам решили разыграть в лотерею-аллегри. Вначале и не думали мероприятие вроде базара проводить перед церковью. Дамы собирались разучить пристойную пьеску, показать ее в народном доме и там же провести лотерею. Но из представления так ничего и не получилось — никак не могли уговорить подходящих мужчин принять в нем участие. И решили пригласить знаменитого рижского певца Эйжена Веиня. Дамы долго спорили, где устроить концерт — в церкви или в народном доме. Победили сторонницы церкви. И ничего другого не осталось, как и лотерею устроить перед божьим храмом, не перед самыми дверями, конечно, и не у коновязи. Подходящим местом признали площадку возле часовни, или мертвецкой, как чаще называли небольшую мрачную постройку.

— Лучшего места не нашли! — огорченно воскликнула барышня Швалковская.

Принесенные из ближней школы столы застлали простынями и на них собрали вещи, собственноручно изготовленные дамами; какая-то хозяйка привезла прошлогодний мед.

— Кому он нужен? — сомневалась барышня Швалковская.

— А я так в десять раз больше была рада, если бы выиграла баночку меда, — ответила Эрнестина.

За столами во главе с предводительницей комитета госпожой Салминь хлопотали дамы, раскладывали скатерки, размещали перчатки, тесемки и шкатулки. Жена заведующего школой приволокла лотерейное колесо.

— Госпожа Вилцынь! Сюда, сюда, пожалуйста!

— Госпожа Берзинь, взгляните на эту чудесную скатерку!

— Госпожа Янсон, давайте сюда ваши перчатки!

— Госпожа Авен, что мы с медом делать станем?

— Госпожа Салминь, госпожа Салминь!

Тут собрались самые видные, самые добродетельные и прилежные женщины Гракской волости, уважающие и себя и других, если другие, конечно, заслуживали. Кругом приветливые улыбки, приятные голоса, пристойные речи.

— Мои милые дамы! — слегка хлопнув в ладоши, воскликнула госпожа Салминь. — Кому-нибудь из нас придется позаботиться, иначе говоря, постоять тут, за лотерейным столом, на время богослужения и концерта. Вещи без присмотра мы оставить все же не можем.

Постоять во время богослужения вызвались сразу четыре-пять дам, среди них и Эрнестина, но от концерта никто отказываться не захотел.

— Я понимаю вас, милые дамы. Это такое небывалое событие и большое духовное наслаждение, но ради сироток, для которых мы устраиваем эту лотерею, кому-то все же надо было бы…

Иные и не против, но чем же они хуже остальных или уж слишком просты, чтобы наслаждаться искусством. Наконец мягкое сердце барышни Швалковской не выдержало, она многозначительно посмотрела на Эрнестину. Ее взгляд удивительным образом тут же перехватила госпожа Салминь.

— Барышня Швалковская, вы были бы согласны?

— Раз больше некому…

— Прекрасно! И портниха, может быть?

Эрнестина почувствовала, что покраснела.

— Нет, я не хотела бы.

— Портниха-то могла бы, подумаешь, велика важность, — вмешалась грубоватым голосом госпожа Эзерграузис, дородная хозяйка.

Барышня Швалковская теперь была похожа на невинного ребенка, которого по ошибке выпороли.

В это время, привязав к коновязи лошадь, подошла Алиса. Поздоровалась и шепотом спросила:

— Почему они сердятся?

Барышня Швалковская так же шепотом поведала причину размолвки.

— Мамочка, я постою за тебя.

— Ни в коем случае!

— Я покараулю, коли не хочет никто, — вдруг смиренно, но не без превосходства в голосе, сказала супруга церковного старосты.

— Ой, как хорошо, госпожа Панкок!

Дамы направились к дверям церкви — уже началось богослужение.

Знаменитость пел восхитительно, восторг слушательниц был беспределен. После концерта пастор огласил с кафедры, что состоится лотерея в пользу нуждающихся детей, и призвал поддержать это начинание с христианской щедростью.

— Подожду тебя у повозки. Ты сходи и возьми мою корзину! — сказала Эрнестина Алисе.

— Тебе больше там быть не надо?

— Нет.

П о р т н и х е  у барынь делать нечего. По крайней мере, сегодня.

Алиса вернулась с тесьмой в руке.

— Купила билеты? Сколько?

— Четыре.

— Выбросила два лата.

— Да. Три билета оказались пустыми.

Алиса тоже привезла отцу цветы, и Эрнестина отправилась с ней. Они медленно шли по главной кладбищенской аллее и смотрели на кресты, надгробия, на белого гипсового ангела. Нигде не написано, что покойник или покойница господин или госпожа, батрак или портниха, это видно и так: черные кресты полированного камня говорят выразительнее всяких слов, а деревянные перед ними молчат.

Уже с прошлого лета Эрнестина, приближаясь к могиле супруги мельника Меркмана, обычно замедляла шаг. Еще до отъезда в Германию Меркман успел положить во всю длину могилы черную полированную плиту, напоминающую футляр. В головах выгравирован небольшой крест, а под ним — надпись: «Die Liebe hört nimmer auf» — «Любовь никогда не кончается». Такая могила не потребует ухода, не зарастет травой, даже если о ней забудут. Эрнестина тоже хотела бы такую вечную обитель, но у нее нет на это денег. Эрнестина знала, что и Алиса будет не в состоянии обеспечить ей это, но желание лежать именно под таким надгробием не покидало ее. Прошлой зимой, когда Эрнестина гостила в Риге у брата Рудольфа, он дал ей несколько дельных советов. Благодаря этому разговору желание Эрнестины приобрело определенность, и вот она высказала Алисе свои соображения.

— Потребую, чтобы твой муж платил мне аренду. Я тоже хочу такой камень.

Алиса сразу не поняла, говорит ли мать всерьез или просто так, и лишь добавила:

— Это и в самом деле красиво.

После того как Алиса положила на отцовскую могилу цветы, Эрнестина вернулась к прежней теме:

— Поговорю об этом с ним сама.

— Как? — испугалась Алиса.

— Пять лет живет даром в моем доме и не платит ни сантима.

— Но он копит теперь на клеть!

— Пускай копит. Мне  е г о  денег не надо.

Эрнестина сказала, что дом заложит именно в связи с постройкой клети, а деньги, полученные в банке, использует на надгробие — себе и Густаву. А Петерис пускай выплачивает банку проценты постепенно, вместо аренды.

— Что он скажет? Мамочка!

Алиса была в отчаянии.

— Мне все равно, что скажет он. А могильная плита у меня будет. Хоть посмертно что-то унаследую от своего отца и матери. А больше мне и не надо.

Однако мечте Эрнестины о массивной могильной плите из черного гранита не суждено было сбыться. Началось нечто такое, чего многие, в том числе и Эрнестина, не предвидели.

Дронис, перекрыв речку, создал небольшое озерцо. Баня Вилиса Вартиня оказалась теперь у самой воды, и, бывало, мужики, напарившись докрасна, выскакивали голышом из бани и прыгали в воду. Эта полезная мужская забава сопровождалась гоготом купальщиков и смехом зрителей, особенно если за этим наблюдали женщины.

Но в эту субботу ни гогота, ни смеха не слышно было; женщины не подглядывали, а мужчины, притихшие, сидели под поленницей и рассуждали о будущем.

Наступили другие времена.

— Теперь все рабочими станут, — сказал Симсон.

— У Паулины, что ли?

— Паулина тут ни при чем.

— Ты, бедняга, все работаешь да работаешь, а Паулина не худеет, не тяжелеет…

Никто даже не улыбнулся. Из-за этой Паулины над Симсоном уже немало поглумились, а сейчас разговор шел о вещах поважней. И Симсон притворился, что двусмысленности не расслышал.

— Теперь землю между всеми поровну поделят.

— И какой толк оттого, что поровну? Да разве все поровну обрабатывать станут?

— Иной только по собраниям ходить будет да языком работать.

Дронис, который теперь часто приезжал на мотоцикле в «Апситес», проводил здесь воскресные дни, копался в огороде, ходил за пчелами и удил рыбу в своем пруду, тоже не вытерпел и по плотине пришел послушать, что говорят люди.

— У всех будут одинаковые возможности ходить по собраниям и работать, — продолжал Симсон.

— Ты опять землю просить думаешь? — поинтересовался кто-то.

— А почему бы и нет, если только захочется?

— Захочется! Опять разоришься. Опять аукцион устроишь.

— Новая власть никому разориться не даст.

— Как же это? Даром тебе хлеб давать будет или палкой на работу гнать.

— Никого палкой гнать не придется.

— Земля будет принадлежать тем, кто ее обрабатывает, — заговорил Петерис.

— Наверно, будут колхозы, как в России, — предположил Вилис.

— А чем плохо? Государство субсидии давать будет, машины, — продолжал Симсон.

— А американцы твои где?

— Симсон теперь комиссаром станет.

Но Симсона нельзя было смутить. Он неутомимо разъяснял, какие преимущества даст труженикам новая власть; Симсон искренне верил в свои слова. Иной соглашался с ним, иной возражал, а были и такие, что только слушали. Дронис все больше помалкивал. Когда он встал и ушел, Вилис, ухмыльнувшись, сказал:

— Этого первого за горло возьмут.

(Из-за пущенных в пруд карпов у Вилиса с ближайшим соседом недавно вышла размолвка.)

— Новая власть никого зря преследовать не станет.

— Когда это ты, Симсон, успел таким коммунистом заделаться? По кустам прокламации штудировал?

— Жизнь научила. Кое-что почитал, — сдержанно ответил Симсон.

Люди начали расходиться.

— Что будет, то будет, — проговорил Петерис и тоже пошел домой.

Но уснуть в ту ночь не мог. Долго думал о том, кто же теперь в «Викснах» станет хозяином, будет ли земля по-прежнему принадлежать Эрнестине? А не ей, так кому же? Государству? Петерису?

Может быть, у него наконец и в самом деле своя земля будет?

ТЕНЬ ЗА ОКНОМ

Наступила осень. Перемены, принесенные советской властью, все заметнее сказывались на жизни Гракской волости и, в той или иной мере, касались каждого.

Эрнестину, как и многих ее заказчиц, беспокоила неизвестность. Шли слухи, что частным портнихам запретят шить дома, работать придется на государственных предприятиях. Кто пугал большими налогами, кто поговаривал, что всех сельских швей переведут в город. Некоторые же предсказывали гораздо большие заработки и лучшие условия для всех, кто владеет каким-либо ремеслом. В газетах тоже писали, что жизнь станет лучше.

Но не только новые времена заставляли гракскую портниху задумываться над завтрашним днем. Серой туманной пеленой легла на пути к будущему старость. Эрнестину уже давно мучил ревматизм, к постоянным болям она хоть и привыкла, но в последние годы недуг нее больше калечил руки, которыми она зарабатывала на жизнь, — пальцы скрючились, суставы разбухли. Не выручали ни гордая осанка, ни ласковая улыбка, ни приветливые речи — кое-кто из клиенток, увидев Эрнестинины руки, перестал ходить к ней. Но бывало и наоборот: возвращались старые заказчицы, уже давно подыскавшие себе портних пошикарнее, как, например, супруга местного лесничего.

— Госпожа Салминь?

— Не ждали?

Предводительница дамского комитета принесла перешить «на каждый день» вышедшее из моды платье.

— Ну, как живете, госпожа Курситис, в эти времена?

Вместо ответа Эрнестина многозначительно склонила набок голову.

— Теперь проще надо быть, нечего к шикарным портнихам ездить, — словно оправдывала свое появление госпожа Салминь. По-дружески откровенные слова она сдобрила солнечной улыбкой. — Только не обижайтесь, пожалуйста!

— Да что вы!

— Я ничего плохого не имела в виду.

— Понимаю.

Эрнестина тоже улыбнулась.

Госпожа Салминь еще не совсем отцвела и, раздевшись, обнажила пышные, розоватые плечи.

— Я смотрю на ваши руки, госпожа Курситис.

— Да, такие уж они у меня.

— Змеиный яд хорошо помогает.

— Наверное.

— Надо хотя бы змеиной кожей на ночь обкладывать.

Эрнестина губами сжимала несколько булавок, и ей трудно было ответить.

— Раньше вам, госпожа Курситис, о старости беспокоиться не надо было бы: собственный дом имели, а теперь, наверно, придется на зятевых хлебах жить.

— Да вам и новые времена ничего хорошего не сулят.

— Почему? Мой муж обыкновенный государственный чиновник. Как был чиновником, так и останется им. Какое мы в лесу к политике отношение имеем?

— А как теперь с дамским комитетом?

— Муж считает, что мне туда лучше не ходить. Правда, страшно жаль, но такое уж теперь время, что поделаешь. Помните, какие прелестные у нас были посиделки!

— Да.

— И какой чудесный концерт получился!

— Да.

Когда госпожа Салминь ушла, Эрнестина переоделась и отправилась к госпоже Винтер платить за квартиру. Хозяйка совсем сдала, едва передвигалась, опираясь на палочку, голос стал тихим, усталым, только глаза горели, как два уголька. О генерале, ее сыне, уже второй месяц не было никаких вестей.

— Плату за квартиру? Смеетесь вы надо мной?

— Почему?

— Идите им платите! В волостном правлении! Я — враг народа. Все выдумал этот ужасный человек! Ваш друг!

Эрнестину немало удивило, что Артур Лангстынь стал волостным старшиной, или, как теперь говорили, председателем исполнительного комитета. Она жила с ним долгие годы по соседству, часто встречалась и вообще-то знала, что Лангстынь не признает ни бога, ни церковь, замкнутый такой, со своеобразными взглядами и уж больно много над книжками сидит, но в политику не вмешивается. Эрнестина считала, что Артур человек вполне порядочный и добрый, несмотря на свою чудаковатость, а то, что он коммунист, ей и в голову не приходило.

Когда Эрнестина уже собралась уходить, хозяйка задержала ее:

— Вы порядочный человек, и от вас я квартирную плату все же возьму: А на остальных, когда англичане придут, я в суд подам, они мне втройне заплатят. Но пускай то, что я вам сказала, остается между нами!

Эрнестина уплатила, но на душе все же было неспокойно. Она обиняком справилась у соседей, но и те не знали, платить хозяйке или кому-нибудь другому.

Через несколько дней она зашла в волостное правление выяснить, правильно ли поступила. Ей было странно видеть Артура в кабинете волостного старшины. В скромном, не по сезону, летнем костюмчике и клетчатой рубашке без галстука он сидел на громадном дубовом кресле с высокой спинкой и, при виде Эрнестины, встал. Улыбнулся чуть растерянной улыбкой человека, по-настоящему не уверенного, на своем ли он месте. Эрнестина не ощутила в себе того почтения, какое испытывала к предшественнику Артура, хозяину усадьбы «Кемберы» Блументалу.

— Дом этот волость еще не приняла.

— А кому я должна платить?

— Пока — никому.

Эрнестина хотела воспользоваться случаем и неофициально узнать кое-что, о чем в газетах еще не писали.

— Что будет с моим домом, с «Викснами»?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Может быть, отнимут?

— Кто вам сказал?

— Идут такие слухи. Будто организуют колхозы и хуторов не оставят.

— Не обращайте внимания на слухи! А где люди жить будут, если хуторов не будет?

Эрнестина извинилась за беспокойство и простилась. Трудно было представить себе, что такой кроткий, застенчивый человек способен управлять волостной жизнью. По мнению Эрнестины, тут нужен такой, которого как-то побаивались бы. Волостное правление она покинула в таком же недоумении, в каком пришла туда.

Эрнестина, когда нуждалась в умном совете, обычно обращалась к Дронису.

— Новые хозяйства пока не тронут. Только на вашем месте я поступил бы немного иначе.

— А что вы мне советуете?

— Дом у человека для того, чтобы там жить. А вы в своем доме не живете.

— Так мне к зятю идти?

— Почему? Зять будет жить у вас.

— Значит, я должна отказаться от шитья?

— Вовсе нет.

— А кто ко мне туда с заказами приходить будет?

— Сейчас от каждого требуют лишь по способностям.

Дронис взглянул на Эрнестинины руки.

— Не беспокойтесь! Клиентки у вас найдутся. Вот хотя бы моя благоверная.

— Вы тоже на хутор перебираетесь?

— Помаленьку готовимся.

В разговор вмешалась госпожа Дронис:

— Теперь ведь лучше трудовым крестьянином быть, чем капиталистом.

Вернувшись домой, Эрнестина долго смотрела на свои руки и думала.

А несколькими неделями позже, в одно солнечное воскресенье, по застывшей в первый мороз дорожной грязи на двух лошадях приехали Петерис и Ильмар, погрузили на телегу кровать, шкаф, комод, швейную машину, другие пожитки и увезли Эрнестину в «Виксны».

Она поселилась в комнате, облюбованной пять лет назад, когда купили дом, — на так называемой «второй», или «парадной» половине, со входом из большой комнаты или «залы». В последние годы там жила Алиса. Теперь она перебралась в бывшую комнату батрачки. Эрнестина старалась устроиться как можно дальше от Петериса, притом она не теряла надежды опять когда-нибудь жить самостоятельно. «Парадная» половина была удобнее и в том смысле, что одну из двух маленьких комнат, в случае необходимости, можно было превратить в кухню, и получилась бы совершенно отдельная квартира.

Батрачка Янина вышла за Доната, теперь они вместе жили в «Силпетерах», там же им выделили десять гектаров земли, они завели корову, стали новыми крестьянами.

Расставание с Яниной оказалось более холодным, чем надеялась Алиса.

— Столько времени прожили вместе. Странно, что теперь так… — Алиса осеклась на полуслове.

— Вы ведь платили, — ответила Янина.

— У нас было не так уж плохо.

— В другом месте было бы еще хуже.

Когда Янина увидела, как смутила Алису, она, садясь на телегу, добавила:

— Ведь вы не виноваты.

Алиса одна ходила за скотиной, и Эрнестине волей-неволей пришлось взять на себя стряпню. Она также должна была помогать стирать, варить свиньям картошку, греть поросятам молоко, так что для шитья времени оставалось мало. Но пока тут, в Осоковой низине, и заказчиц-то не было.

— Не тужи, мамочка, — утешала-Алиса.

— А чему мне радоваться? Что живу, на зятевых хлебах?

— Ты ведь работаешь! И в собственном доме живешь.

— Уж лучше в богадельне жить.

— Милая мамочка!

Однако не помогали никакие слова утешения, Эрнестина замкнулась, разговаривала мало и за несколько недель сильно сдала.

Петерис тоже, с тех пор как в «Викснах» поселилась теща, стал нетерпимее и чаще сердился. Однажды, придя на кухню обедать, он не снял обляпанные грязью сапоги — хотел поскорее поесть и вернуться в поле, где оставил у плуга лошадей с навешенными торбами овса. Дни поздней осени коротки, и надо поторапливаться, чтобы еще до снега поспеть вспахать. Не успела Алиса позвать, как он явился. Эрнестина не поставила еще на стол тарелки.

— Что же, обеда еще нет?

— Уже готов, надо только на стол подать.

— Сколько же можно ждать?

— Пока барин грязные сапоги снимет, — спокойно ответила Эрнестина.

Петерис не привык, чтобы с ним так разговаривали.

— Я не к баронше пришел, чтоб мне сапоги снимать, — усмехнулся зять и густо покраснел.

Эрнестина промолчала. Поджав губы и не глядя на Петериса, поставила на стол тарелки.

— Почему ты такой сердитый? — спросила Алиса, входя на кухню.

— А ты чего? — чуть не закричал Петерис.

— Стряслось что-нибудь?

— Есть у меня время возиться тут с вами!

Когда Петерис, уходя, хлопнул дверью, Эрнестина сказала:

— Командир нашелся!

— Ему торопиться надо.

— Что ты все за него заступаешься!

— Кому же еще за него заступаться?

— Орет на тебя, как на собаку… Не будь ты тряпкой, и он другой был бы.

— Меня такой послушной воспитали.

— Брось ты это наконец!

Моя посуду, Эрнестина опять начала:

— Если бы не эти времена, сейчас же ушла бы отсюда. Ни минуты не осталась бы!

Вечером, когда Петерис ввел лошадей в хлев, Алиса подошла к нему и тихо сказала:

— Ты, пожалуйста, повежливее с мамой!

— Опять ты тут!

— И не ходи в грязных сапогах в комнату!

— Знаешь, что я тебе…

Петерис зажал в руке уздечку и стиснул зубы. С минуту он смотрел так на Алису, затем повернулся и кинулся вон из хлева.

Алиса долго стояла, прислонясь к Гитиному стойлу и не чувствуя, как жеребенок жует ее жакет, затем глубоко вздохнула и поднялась на сеновал за соломой, чтобы накидать коровам.

Прошло несколько дней, и Эрнестина с Петерисом опять стали спокойно обмениваться теми немногими словами, что необходимы людям, живущим под одной крышей. Алисе эта осень казалась бесконечно долгой. Короткие дни бежали быстро, оставляя кучу недоделанной работы, а недели, несмотря на это, все же тянулись медленно, и от субботы до субботы, когда должен был приехать Ильмар, казалось, проходил целый месяц.

Ильмар учился в средней школе и в городе снимал у какой-то тетушки угол. Когда он летом заявил, что сельское хозяйство изучать не хочет, что оно его не интересует, Петерис, коротко взглянув на сына, отвернулся, махнул рукой и сказал:

— Чего там! Коли не хочет…

С неделю он с Ильмаром почти не разговаривал, затем смирился, ибо постройку клети все равно пришлось отложить — кто знает, будут или не будут эти колхозы, уж лучше подождать. Не изменись времена, тогда другое дело. Ильмар остался бы еще год дома — в сельскохозяйственную школу таких молоденьких не берут. Без помощника тут не управиться: надо валить в лесу деревья, возить к пилораме, пилить доски, доставлять на хутор гравий, рыть котлован под фундамент и прочее. Тогда о средней школе и речи не могло бы быть. Но теперь, когда учение бесплатное, пускай учится, коли охота. Все равно летом на хуторе работать будет и сам себе на хлеб зарабатывать.

По субботам Алиса уже с полудня с нетерпением ждала появления сына из города — нет-нет да и глянет на дорогу. Завидев велосипедиста, забудет обо всем на свете, но, убедившись, что это не Ильмар, всякий раз испытывает разочарование.

Но вот и он! Без пальто, в одной школьной куртке! И много ли тепла от тонкого свитерка, надетого под нее. Еще хорошо, что Ильмар в перчатках. Хоть Алисе и нравится синяя бархатная шапочка с золоченой окантовкой, но для ноября она все же слишком легка и тонка.

Сегодня не успел еще Ильмар слезть с велосипеда, как Алиса кинулась к нему:

— Сынок!

Хоть их и разделяла велосипедная рама, мать обняла сына.

И тут произошло такое, чего она никак не ожидала. Ильмар отстранился и, насупившись, отвернулся.

— Что с тобой стряслось, сын? Беда какая-нибудь?

— Какая еще беда? Просто не нравится мне, что ты так…

Алиса ухватилась за руль велосипеда и недоверчиво уставилась на Ильмара.

Она еще не поняла, что ее сын уже не ребенок.

Этой осенью Петерис обставил всех соседей: обмолотил больше кого-либо, если, конечно, не считать Брувериса, которому принадлежит земля двух хозяйств. Но большее удовлетворение и тайную радость Петерису доставил скудный обмолот в «Апситес». Арендатор Дрониса в этом году намолотил на тридцать мешков — на четвертую часть — меньше, чем в свое время намолачивал Петерис! Виноват был и Дронис, не позволявший теперь обрабатывать сад. И все-таки! За счет сада меньше могло быть мешков на десять, но не на целых тридцать.

Зерна в «Викснах» было столько, что его ссыпали не только на чердак и на веранду, но и в большую комнату. Вся «парадная» половина пахла сохнувшим зерном. Петерис был горд и доволен. Поля вспаханы, все это богатство можно теперь провеять, лучшее зерно отсыпать на семена, то, что похуже, на помол. Всю неделю Петерис думал об этой работе и ждал домой Ильмара, ибо от Алисы проку было мало, а веять одному — уж очень много возни! Пока Ильмар, приехав из города, ел подогретый обед, Петерис сидел на кухне и разговаривал с ним.

— Было бы лучше веялку вниз снести, — предложил Ильмар.

Мальчик был прав. Не придется зерно в мешки засыпать, таскать на чердак и опять вниз.

— А сможем мы машину через дверь пропихнуть?

— Если смогли наверх занести, так почему же нам вниз не снести?

Предприимчивость Ильмара Петерису понравилась.

Оба ухватились за ручки веялки. Петерис зашел с тяжелой стороны, Ильмар медленно спускался за ним. По лестнице сошли хорошо, но на веранде Ильмар по невнимательности выбил в двери стеклышко.

— Тоже мне! — воскликнул Петерис.

Однако в его возгласе не послышалось ни капельки упрека, настолько у Петериса было сегодня хорошее настроение.

В это время к себе в комнату проходила Эрнестина.

— Что тут делается?

— Революция. В замке стекла бьют, — хотел сострить Петерис.

— Когда замок не твой, то можно бить, — ответила Эрнестина, закрывая за собой дверь комнаты.

— Что ты делать будешь! Барыня выискалась! — сказал Петерис и посмеялся.

Петерис в самом деле и не думал сердиться. Взял совок, отгреб зерно, чтобы очистить место для веялки, и засыпал при этом ход, которым пользовалась Эрнестина.

— Теперь бабушке из комнаты не выбраться, — заметил Ильмар.

— Положим доски, пускай по ним ходит.

Кинув на зерно две доски, Петерис нагреб полное ведро ржи и насыпал в веялку.

— Смотри, какие ядреные зерна! Хоть на выставку вези.

— Да.

Ильмар принялся вертеть ручку. Машина равномерно постукивала, гудели лопасти, поднимая ветер, колыхавший на окнах потрепанные, обвисшие занавески.

Прошло около часа, и, загребая все глубже, Петерис обнаружил, что хлеб начинает преть.

— Вот черт! — воскликнул он.

— Что такое?

— Зерно погибает!

В действительности ничего страшного не случилось. В самом глубоком месте хлеб нагрелся. Еще раз проверив все подозрительные места, Петерис убедился, что нет причины для особого волнения. Он недостаточно следил за хлебом и своевременно не переворошил его. И лишь теперь Петерис догадался, что тут, должно быть, виновата теплая комната. В другие годы, когда на этой половине жила Алиса, печь топили несколько раз в неделю, а теперь — каждый день.

— Чего там! — с горечью произнес Петерис (сделав ударение на первом слове) и махнул рукой.

Когда Эрнестина открыла дверь своей комнаты и удивленно посмотрела на доски, Петериса охватило негодование. Он повернулся к теще спиной, сделав вид, что не замечает ее.

— Как я теперь на кухню попаду?

— По доске! — подсказал ей Ильмар.

Но Эрнестина уже заметила, как шевелятся занавески.

— Так зачем комнату прибирали? На что теперь гардины похожи?

— Кому эти тряпки нужны? — не стерпел Петерис.

— Кому не нужны, а кому — и нужны.

Недовольная, балансируя на доске, пошатывавшейся на рыхлом зерне, Эрнестина добралась до дверей и покинула «залу».

Чуть погодя Алиса пришла звать мужа ужинать.

— Почему не сказал, что в комнате веять будешь? Сняла бы занавески.

— Одни тряпки у тебя на уме! — Петерис уже не сдерживался.

— А чего ты кричишь?

— Как не кричать! Хлеб горит, тебе-то ничего!

Петерис бросил ведро и пошел есть. Положив себе на тарелку картошку, продолжал:

— Только знают палить!

— Что — палят? — не поняла Алиса.

— Не топили бы так страшно комнату, с хлебом ничего бы не случилось.

— Да что случилось, скажи толком.

— Разве стоит говорить тебе что-нибудь?

— Хлеб начал преть, — объяснил Ильмар.

Теперь уже не стерпела Эрнестина:

— Я весь день у плиты простаиваю и хоть столько заслуживаю, чтоб на себя охапку дров потратить. И не забывай, что я в эту зиму собственными дровами топлю.

Когда Эрнестина перебиралась в «Виксны», Петерис привез из имения семь возов неколотых дров.

— Да ведь Петерис не это имел в виду.

— Не знаю, что он имел в виду.

— Не ссорьтесь, пожалуйста!

— Ему что угодно делать можно, окна бить, гардины портить, ссыпать зерно куда захочет, а я должна мерзнуть в собственном доме.

— Стекло я выбил, — признался Ильмар.

— Неважно кто. Лучше бы осталась в имении, у чужих.

— Так чего не осталась? — съязвил Петерис.

— Потому что ты аренду мне не платил.

— Времена господ прошли. Теперь земля тому принадлежит, кто обрабатывает ее.

— Может быть, и дом тебе принадлежит?

— Разумеется.

— Ну, раз так, то…

Эрнестина побледнела, отложила вилку и вышла.

С этого вечера теща со своим зятем за один стол уже никогда не садилась.

Пока были живы.

Прошла зима, наступила весна, зацвели яблони. В «Викснах» уже со всеми большими работами управились, даже Алисины цветочные клумбы ухожены. Выпала одна из тех редких минут, когда некуда спешить и можно действительно чувствовать себя, как в воскресенье. Петерис предался полуденному сну, Эрнестина в своей комнате читала «Урзулу», а Ильмар собирался в «Апситес», искупаться в пруду.

— Сынок, есть у тебя чуточку времени?

— Что тебе, мама?

— Погоди!

Алиса пошла в комнату и, к удивлению Ильмара, вернулась с мандолиной.

Заведующий гракской школой Вилцынь, большой любитель музыки, создал у себя в школе мандолинный оркестр. Каждого, кто обладал маломальским слухом и кому достаток родителей позволял приобрести этот дешевый музыкальный инструмент, он привлекал в оркестр. Начиная с третьего класса, там играл и Ильмар, ставший впоследствии одним из солистов. Кончив гракскую школу, Ильмар лишь изредка брал в руки свою обшарпанную «поварешку».

— Что ты хочешь делать?

— Научи меня одной песне!

— Сыграть тебе?

— Да.

— А ты запомнишь?

— Попробую.

— Какую песню?

— «Сулико».

Ильмар сел на скамейку под сиреневым кустом, быстро сыграл песенку и отдал инструмент Алисе.

— Положи палец на вторую струну, на пятый лад!

— Какой палец?

— Третий. Нажми, нажми! Посильней! Веди полегче! По восьмушке не ударяй.

Алиса не знала, что такое восьмушка, Ильмар объяснил.

Она волновалась, не запоминала, что ей показывал и говорил Ильмар.

— Погоди, сынок. Я так быстро не могу.

Наконец она принесла бумагу, карандаш и цифрами отметила струны и лады.

— Спасибо, сын. Теперь у меня пойдет.

Ильмар уехал купаться, а Алиса ушла с мандолиной за огород и уселась на краю канавы. Отсюда ее никто не мог услышать. В канаве копошились куры, они не убежали от Алисы, остались там же. Крупная рябая курица, косясь на хозяйку, долго вертела шеей, не понимая, что она делает. Убедившись, что от игры зерна не появится, она потопала прочь, управляться с делами поважней.

Постепенно Алисины пальцы наловчились, простая мелодия зазвучала внятно.

Она играла!

— Добрый день!

Алиса вздрогнула и оглянулась. За спиной стояла Паулина, держа в руке корзину, завязанную платком.

— Что же вы? Агитировать поедете?

Несмотря на долголетнее знакомство, они так же, как Эрнестина и барышня Швалковская, уважительно говорили друг другу «вы». Никто из соседок не помнил ни Алисиных именин, ни ее дней рождения, а Паулина всякий раз непременно приносила цветок или маленький подарок. Алиса отвечала тем же, однако их все же разделяла какая-то граница, которую они не могли переступить. Была ли причиной этому шумливость и мужские повадки Паулины, или Алису сдерживало еще что-то — этого она не знала. Просто не могла быть с Паулиной откровенной до конца. И все же та была и оставалась ее ближайшей приятельницей.

Застигнутая за необычным занятием, Алиса сильно смутилась.

— У меня пока не очень получается.

— Мастером не рождаются.

— Да старовата я, чтоб учиться.

— Главное, чтобы сердце было молодым, тогда ничего. Угадайте, что у меня в корзине!

Алиса опасалась, что соседка притащила кролика. Петерис не любил, когда занимаются всякой дребеденью. Паулина развязала на корзине платок и извлекла черного котенка. Он тоненько запищал.

— Котенок!

— Ой, как он плачет! По мамочке тоскует.

— Попадет на хорошие хлеба, быстро утешится.

В «Викснах» жил большой пестрый кот, правда, довольно ленивый, но год-другой он мог еще послужить. Петерис не позволял держать больше одной кошки, и Алиса подумала, что теперь пестрого осенью надо будет топить. И придется это делать именно ей, ведь Петерис с «таким дерьмом» возиться не станет.

— Надо ли?

— Не нравится?

— Хорош, правда, но…

Паулина прижала котенка к щеке, затем подала Алисе.

— Берите-берите!

Паулина уселась рядом и стала выкладывать волостные новости. И только через некоторое время, словно между прочим, обмолвилась:

— Мой работник уходит.

— Куда?

— На конный пункт, директором.

О Паулине и Симсоне люди уже давно чесали языками, но о действительных отношениях со своим работником приятельница Алисе никогда не говорила.

— Останетесь в «Озолкалнах» одна?

— Чем же одной-то плохо? Одна голова, одна беда.

Паулина и не выглядела озабоченной или опечаленной, в ней скорее чувствовалась тайная радость и гордость. Алисе это было непонятно.

— Да…

— И вы тоже считаете, что работник этот мне был нужен скорее для ночной работы, чем для дневной?

— Я, право…

— А если и так, то кому какое дело?

— Милая Паулина, я в самом деле никогда этого не думала.

— Позвольте не поверить в вашу наивность. Только вот что я вам скажу: вас тоже в покое не оставили. Женя с молочного завода говорит, что она у вас кого-то отбила — и вы вот уже много лет коситесь на нее из ревности.

— Да сказки это!

— На чужой роток не накинешь платок. А что плохого в том, что нам с вами этих ухажеров пришивают? Они оба теперь в волости важными людьми заделались. Стыдиться нечего.

Паулина еще минутку посидела, затем встала, собираясь уходить.

— Черная кошка — признак хозяйкиной мудрости и доброй славы.

Взяв в одну руку мандолину, а другой прижав к груди котенка, Алиса в полной растерянности пошла домой.

На мандолине Алиса играла в первый и последний раз.

В Осоковой низине приметы нового времени ощущались слабо. Почти все жили и работали по-прежнему, людей не смущало и то, что вместо латов за молоко и хлеб платили теперь рубли, эти деньги были не такими уж чужими. Не очень удивлялись и тому, что Дронис бросил свою лавку и перебрался в «Апситес». Никого особенно не поразило и назначение Симсона руководителем машинно-конной станции — от него привыкли ждать чего-нибудь нового и необычного, знали, какой он горячий сторонник новых порядков, к тому же станция эта помещалась не в Осоковой низине, а в Петушиной корчме, и из местных хозяев никому брать лошадей напрокат пока не приходилось. Вот почему это событие умы людей особенно не занимало. Позабыли, казалось, и о том, что прежде Бруверис, и ездя по делам, и в воскресные дни, щеголял в айзсаргской форме, не то что теперь — ходит в волостное правление: в старом пиджачке да поношенной кепке.

А вот за лесом жизнь менялась куда ощутимее. На полях крупных хозяев хлопотали новые трудовые крестьяне, то тут то там возникали лачуги и небольшие домишки, совсем как лет двадцать тому назад в Осоковой низине, — так что видели уже и такое. Казалось, жизнь течет все спокойнее, на всякие слухи и разговоры о колхозах и других переменах, в общем, особого внимания не обращали.

И вот…

— Лиелкаев увезли!

— В «Лиекужах» всех взяли, один молодой хозяин скрылся.

— Барыню Винтер в имении не тронули.

— Да нужно ли было людей вот так…

— Кулаки получают по заслугам.

Толки шли на молочном заводе и в лавке, на мельнице и в дороге, когда люди перебирались с телеги на телегу, толки, минуя межи, переходили от соседа к соседу, проникали в брачные постели и лишь там затихали на подушках.

Алисе последние новости сообщила Паулина. Ей привез их Симсон, который по-прежнему жил у Паулины в «Озолкалнах» и ездил на новую работу на велосипеде.

— Ну, увезут… Жить ведь повсюду можно, — рассуждала Алиса.

— Из наших мест никого не увезут. Нет у нас таких хозяев. Единственный, в принципе, это Дронис.

Когда Алиса передала этот разговор Петерису, тот рассердился.

— Ума у тебя ни на копейку! Кто велел тебе держать дома добро Дрониса? Еще в такое влипнешь, что своих не узнаешь!

Еще зимой, когда Дронис постепенно перебирался из имения в «Апситес», он бочку керосина и два мешка сахару до дома не довез, сгрузил в «Викснах».

— Не беспокойтесь, я все это честно купил, никого не обманул. Но времена теперь ненадежные, всякое случиться может.

Петерис тогда не возразил, отказать неудобно было. А теперь ему казалось: в том, что они скрывают чужое добро, виноваты только Эрнестина с Алисой, которые всегда стараются угодить Дронису.

— Так почему ты тогда не отказал?

— Чего я стал бы отказывать, когда вы уже обо всем договорились? Вернее было бы отвезти обратно. Пускай куда хочет девает!

— Вечером и отвези!

— Почему я должен отвозить? Не я привозил. Пойди скажи, пускай приезжают!

— Как я ему это скажу?

— Ну, коли не хочешь, смотри, как бы саму не услали!

Вечером Алиса пошла в «Апситес». Поговорив о последних событиях, Алиса начала:

— Что же теперь будет?

— Поживем — увидим.

— Колхозы, может быть?

— Так станем колхозниками.

Дронис, как всегда, улыбался своей кроткой улыбкой, за которой непонятно что скрывалось.

— Мужа беспокоят сахар и керосин, что у нас стоят.

— Пускай стоят.

— Ну, а если у нас…

— Глупости!

Взяв Алису под руку, госпожа Дронис повела ее в сад.

— Очень хорошо, что вы пришли. Уж хотела сама идти к вам.

Подошел и Дронис.

— В девяти метрах от угла дома, если прямо на трубу Вартиней идти, на метровой глубине зарыты серебряные вещи, сервиз, несколько хрустальных ваз. Случится что, так хоть вы знать будете. Петерису лучше не говорите.

Алиса унесла домой еще одну тайну.

— Ну? Что он сказал?

— Не приедет. Пускай, говорит, у вас стоит.

— Связалась с этакой поганью! Тоже мне! Ведь я говорил!

Петерис махнул рукой.

На другой день Алиса поехала в Граки купить в аптеке лекарства для поросят и сдать в волостное правление циркуляр. Делопроизводительница куда-то вышла, и Алиса постучалась в дверь председателя.

— Вы?

Алиса испытывала некоторую неловкость, но, когда Артур предложил ей сесть, все же опустилась на стул. Артур казался усталым, словно больным или невыспавшимся.

— Много работы, наверно?

— Хватает.

— Как Ливия?

— Ничего. Растет.

— Читать еще не учится?

— Пока нет.

Они посмотрели друг на друга, понимая, что говорят не то, что хотят.

— В Осоковой низине все спокойно?

— Да.

Алиса опустила глаза. С минуту помолчав, Артур заговорил:

— Этого требовали интересы государства и народа.

— Я слышала, будут еще высылать.

Ее смутила собственная откровенность.

— Тех, кто живет своим трудом и никому не мешает, не тронут. И не верьте слухам!

В эту минуту Алиса подумала о том, что перед ней тот самый человек, который рубил в «Апситес» кусты, жил одну зиму с ней по соседству в красной батрацкой имения и, нацепив льняную бороду, приходил в сочельник с подарками, и который предлагал ей стать его женой. Алиса заглянула Артуру в глаза, чтобы еще раз увидеть все это, затем сказала:

— Я пойду.

— Да.

— Я ведь не за себя.

— Знаю.

Всю дорогу до низкой сосны на краю Осоковой низины Алиса ничего не видела и не слышала вокруг себя — словно вихрем кружились в голове назойливые мысли и странная боль.

Война!

Эту весть привез Ильмар, ездивший в то воскресенье вместе с соседскими мальчишками, Ольгертом Бруверисом и Майгонисом Вартинем, на озеро гракской мельницы удить рыбу. Они услышали это от сапожника. Петерис, Алиса и Эрнестина не хотели поверить, но, когда вечером зашел Вилис Вартинь и сообщил, что то же самое сказал и Дронис, больше сомневаться было невозможно.

Петерису уже исполнилось сорок семь, но и его могли мобилизовать, если не сразу, то потом уж наверняка — в обозники (так считал он сам). Тогда хозяйство останется на Алисе, а Ильмар еще даже толком не научился пахать. Должно быть, и лошадей заберут. Землю придется обрабатывать коровами. Алисе вспомнились ужасы далекого детства: солдаты, умирающие в домике под заросшим соснами пригорком; у Эрнестины в памяти годы первой мировой войны тоже остались как самое тяжелое испытание в жизни. Одному Ильмару война казалась интересной, вроде нечитаной книги, о которой он многого наслышался.

Когда над Осоковой низиной прогудели первые самолеты, Ильмар лишился покоя. Пренебрегая полуденным сном, вскочил на велосипед и помчался к Ольгерту и Майгонису. Мальчики не сомневались, что самолеты были фашистские, только не могли прийти к общему мнению, «юнкерсы» это или же другие самолеты, потому что пролетели они высоко и в стороне.

— Дурень, да разве «юнкерсы» одномоторные бывают? — посмеялся над Майгонисом Ольгерт.

Близорукий Майгонис был одним из немногих мальчишек, носивших очки, он смущенно замолчал. Не стал возражать и Ильмар, потому что на самом деле невозможно было определить ни принадлежность самолета, ни количество моторов, но, главное, уж так повелось, что последнее слово всегда оставалось за Ольгертом.

— Поехали на шоссе смотреть солдат! — предложил тот.

Все трое лесом понеслись к большаку, который в последние годы выпрямили, утрамбовали щебнем, почему и стали именовать шоссе. Спрятавшись в елках, ребята внимательно следили за дорогой. Однако ничего такого не увидели — одну-две повозки, несколько автомашин. Юные разведчики уже хотели вернуться домой, как услышали рокот: это в самом деле приближались танки. Содрогались земля и воздух, мальчики затаили дыхание. До сих пор они видели танки только на картинках и в фильмах. Три… пять… семь… десять…

А к вечеру люди увидели воздушный бой. Вдали над лесом кружили шесть-семь самолетов, и один, оставив за собой черный шлейф дыма, упал.

— Наши отступают!

— Против немца никому не устоять.

— Россия чересчур велика, немец выдохнется.

— Последнее слово скажут англичане.

— Дальше Москвы никто никогда не проходил. Погодите, уж они вернутся.

Бруверис теперь сам посылал своего мальчугана смотреть, что творится на шоссе, а Петерис на краю ржаного поля спешно рыл убежище.

— Как долбанут из орудий, спасу не будет.

Это уже было похоже на настоящую войну, и Ильмар вместе с отцом старался в поте лица.

Поздно вечером в лесу раздались выстрелы.

— Немцы?

— Тогда били бы не останавливаясь.

Сперва прогремели пять-шесть выстрелов, затем, будто запоздав, еще один, и все стихло.

— Просто постреливают, — рассуждал Петерис.

Но в доме все же поселилась тревога. Петерис заговорил о том, что надо бы снести с чердака мясо и муку, пускай будет под рукой, если бежать придется: как фронт приблизится, могут велеть оставить дома. Посоветовал каждому приготовить мешок с харчами, но затевать такую большую работу на ночь глядя не хотел, Алиса же не могла найти нужных мешочков, и так ничего и не сделали.

На другой день в небе появилось много самолетов, издалека доносился грохот. А в полдень пришла Паулина и сказала, что вчера в лесу на дороге застрелили человека, очевидно беженца.

— Кто же это стрелял?

— Я при том не присутствовала.

— Что Симсон думает делать?

— Что же ему делать? Он ничего ни у кого не отнял, никому зла не причинил. Да и сколько он на этой должности-то пробыл?

На этой неделе не спорилась ни одна работа. Петерис нервничал, косьбу клевера откладывал со дня на день и вдруг решил:

— Чего там! Будем косить! Хоть не потопчут, коли нагрянут.

Затарахтела косилка, и все стало на свои места. Мрачное лицо Петериса посветлело. Клевер уродился на славу хорошо, валки ложились густые, рыхлые.

— Как одеяло! — радовался Петерис.

К вечеру, когда он уже распрягал лошадей, на дорогу в «Виксны» завернула женщина с ребенком. Путница толкала велосипед, на котором, неумело привязанный, болтался чемодан, к рулю с каждой стороны было подвешено по узлу. Это была Женя с маленькой Ливией. На лай собаки во двор выбежала Алиса.

Женя, не переставая плакать, рассказала, как рано утром все, кто хотел уехать, собрались перед домом волостного правления, но оказалось, грузовик молокозавода испортился, да еще исчез шофер. Позвонили в уезд, откуда обещали другую машину. Прождали до полудня, но напрасно, а потом до уезда уже не могли дозвониться, провод, должно быть, порвался. Артур и еще двое на велосипедах поехали в Бруге — выяснить, в чем дело, и точно в воду канули. Тогда все решили идти пешком. Женя с Ливией остались одни. Думали, думали и тоже пошли, хотя уже темнело. Но чем ближе они подходили к большому лесу, тем сильней охватывал Женю страх, и она решила зайти в «Виксны» и там переночевать. Завтра пойдет к жене Риекстыня — та живет рядом с лесничеством: еще застанет ее, вместе попытаются пробраться в Бруге днем. Муж у Хелены красногвардеец, она, наверно, тоже не захочет оставаться под немцами.

— Я, может, и осталась бы, но старая Винтериха ненавидит Артура, а потому и меня. Третьего дня так глянула, у меня ноги подкосились. А раз уже сейчас на дороге людей стреляют, так что будет, когда немцы придут?

Все тихо сидели за ужином, когда мимо окна скользнула тень. Даже не залаяла собака. Кто-то дернул дверную ручку, но дверь оказалась на крючке, тень кинулась к окну, прижала к стеклу ладонь, попыталась заглянуть на кухню и уже затем слегка постучала пальцем по стеклу.

— Брувериха!

Женя вскочила.

Эрнестина, стоявшая у плиты, махнула рукой, и, пока Алиса впускала позднюю гостью, старуха затолкнула Женю и Ливию в смежную комнату, а Ильмар спрятал их тарелки.

— Добрый вечер! — поздоровалась Брувериха с плохо скрываемой неискренностью. — Пришла посмотреть, живы ли еще соседи.

На кухне наступила напряженная тишина.

Если кого-нибудь из соседей сейчас и следовало опасаться, так прежде всего Брувериса — и как айзсарга, противника советской власти, и как мрачного, жестокого человека, которому на все наплевать: смерть хромого Ванага тоже связывали с ним.

— Пришла спросить, может, у вас глауберова соль найдется. У меня комолая коровка жевать не хочет. Ведь теперь никуда не поедешь. Сиди дома да жди, что будет.

Разговор не клеился, Ильмар прятал под столом на коленях тарелки, Петерис ковырял в зубах, Алиса искала в чулане глауберову соль.

— Смотри, как теперь всем бежать-то приходится, — опять заговорила Брувериха.

— Куда уж побежишь? — пробурчал Петерис.

— Да, куда побежишь? Что будет, то будет. Неужто этот немец и впрямь убивать станет?

Уходя, Брувериха в коридоре не повернула к входной двери, а ткнулась в большую комнату.

— Эх, и дурная же курица я!

Обратно соседка пошла не мимо дома, а через двор, и собака еще долго лаяла ей вслед.

— Чего эта стерва приперлась? Должно быть, видела, как пришел кто-то.

Растерянный и словно испуганный, Петерис отправился спать на сеновал.

Надо было сторожить скотину.

На другой день Женя никуда не ушла, сидела в комнате и плакала.

— Я говорила ему: не лезь, не суйся! Все равно тебе свет не исправить, не переделать! Что же теперь будет? Что будет со мной? С ребенком?

Алиса пыталась успокоить ее.

— Ведь вы ничего такого не делали. Такого, что было бы с политикой связано.

— Я-то нет. Но мне придется из-за него страдать.

Алиса спросила, сможет ли Артур узнать, что Женя в «Викснах», сказала ли Женя об этом кому-нибудь.

— Я не хочу, чтоб он искал меня.

— Как?

— Я вовсе не хочу ехать с ним.

Женя попросила Алису позволить ей остаться на несколько дней в «Викснах», как только станет поспокойнее, она уедет в Дундагу, где у нее родственники. То есть если немцев не остановят и они придут сюда.

Алиса пошла сказать это Петерису.

— Чего ты с ней связываешься? — заволновался Петерис.

— Я ведь ей ничего не обещала. Как скажешь, так и будет.

— Мне-то что?

— Ты — хозяин.

— Какой я теперь хозяин!

— Что же сказать Жене?

Этого он не знал, и Женя с Ливией остались. Петерис только наказал, чтобы ни Ливия, ни Женя во двор не выходили, — казалось, Бруверис из своего дома наблюдал в бинокль.

— У него нет бинокля, — это было известно Ильмару.

— Коли нет, смотрит так. Разве не увидит, что по двору чужие ходят?

Труднее всего было с Ливией. Девочка не могла усидеть в комнате, просила Алису взять ее с собой в хлев и на огород.

— Хочу ягнят посмотреть.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть ягнята? Может быть, у меня их совсем нет?

Девочка призадумалась, затем спросила:

— А чистая совесть у тебя есть?

— У меня?

— Ну, конечно, у тебя!

— Почему ты спрашиваешь?

Малышка уткнулась лицом Алисе в юбку и зашептала:

— Я хочу на солнышко.

— Сегодня, детка, еще нельзя на солнышко.

— А когда можно будет?

— Когда настанут более спокойные времена.

— Когда это будет? После обеда?

Алиса отвела Ливию к матери, и Женя побранила дочку.

Чтобы успокоить ребенка, Ильмар придумал игру: оба вылезли в окно и, как солдаты, доползли на животе до огорода. За грядками сахарного гороха и кустами красной смородины девочку никто не мог увидеть. Затем он уложил Ливию в тачку и, как раненую, отвез обратно к дому.

— Еще, Ильмар! Покатай меня еще!

Таким же образом Ливия, невидимая для соседей, попадала в сарай, хлев, дровяной сарай, но затем это Ильмару надоело. Да и некогда было, он должен был ворошить клевер.

— Возьмите меня с собой! — просила девочка.

Однако Петерису все казалось, что с сеновала Брувериса кто-то подглядывает, в черном треугольном окошке над крайним люком временами мелькало что-то светлое, словно чье-то лицо.

На другой день удержать Ливию в комнате стало еще труднее. Наконец Эрнестине пришла в голову идея:

— Какие у тебя, детка, красные щечки! Не заболела ли?

— Нет.

— А головка у тебя не болит?

— Болит.

Девочку в самом деле взбудоражила навязанная неволя.

— Поставим градусник! Это уже было интереснее.

— Тридцать восемь и пять! Тебе нельзя выходить!

Так Ливии пришлось два дня проболеть. Ей давали молоко, мед, не пожалели последней баночки варенья. Алиса принесла первую клубнику. Все были к девочке трогательно внимательны, спрашивали о ее самочувствии.

Шли слухи, что бои идут уже под самой Ригой.

— Тогда мы в мешке, — рассудил Петерис.

По дороге отступали войска, какая-то пехотная часть прошла и через Осоковую низину. Издалека доносились длинные пулеметные очереди и глухой рокот. Стреляла артиллерия и минометы.

— В Бруге немцы!

Вскоре в «Виксны» вошли несколько красноармейцев, напились у колодца и попросили поесть. Алиса дала два каравая хлеба и кусок копченого мяса. Солдаты волновались, торопились, некоторые шли совсем налегке, даже без шинелей.

— Карта у вас найдется?

— Карта? — Ильмар стоял неподалеку и понял, о чем речь. — Я принесу.

Ильмар побежал за картой, по которой ориентировался, когда ездил прошлым летом на взморье.

Военный посмотрел на карту, спросил о лесах, болотах и о том, как лучше всего обойти Бруге.

— Карта нам очень нужна.

— Пускай берет, — передал через Алису Ильмар.

Солдаты со двора не вернулись на дорогу, а пошли краем поля — прямо в лес. Только теперь, когда они уже скрылись из виду, Ильмар вспомнил, что на обороте карты написаны его имя и фамилия.

— Как же ты не догадался этот угол оторвать, — забеспокоился Петерис. — Найдут у них карту, крышка тебе. От плена им так или иначе не уйти. Немец сейчас уже повсюду.

Но что теперь поделаешь? Осталось лишь желать, чтобы красноармейцы ушли как можно дальше, а лучше всего — за линию фронта.

На другое утро, когда в «Викснах» завтракали, в конце дороги появилась грузовая машина, с нее соскочили человек десять в айзсаргской форме и бегом окружили дом. Пятеро, облаянные неистовствующей собакой, вошли во двор.

Петерис совсем растерялся.

— Еще собаку пристрелят!

— Пойди встреть! — предложила Алиса.

Открыв дверь, Петерис столкнулся с Хербертом Лиекужем. Те времена, когда Петерис батрачил в «Лиекужах», а сын хозяина еще был подростком, Херберт давно забыл. С молодым человеком Петерис иной раз здоровался, но тот так небрежно отвечал, что Петерису наконец стало обидно, он плюнул и перестал обращать на него внимание. Однако всякий раз, когда доводилось где-нибудь встретиться, Петерис чувствовал себя задетым. К тому же молодой Лиекуж, куда более рослый, чем Петерис, в противовес кроткому, но хитрому отцу, всегда как бы искавшему контакта с людьми, никому дороги уступать не любил.

— Лангстынь где?

— Тут его не было.

Вышла Алиса.

— Его нет у нас.

— За мной! — крикнул Херберт Лиекуж и, не снимая пальца со спуска винтовки, вошел на кухню.

Женя сидела ни жива ни мертва, уставясь широко раскрытыми глазами на рослого мужчину.

— Здорово, сударынька! Где волостной начальник?

— Я не знаю.

Лиекуж остался возле Жени, другие принялись обыскивать дом, заглянули в шкафы, под кровать, поднялись на чердак.

— Господин Розенберг, Жениного мужа у нас в самом деле нет. Напрасно ищете. Она потому и пришла сюда, что не захотела видеть его, бежать вместе с ним.

Лиекуж глянул на Эрнестину, и хотя ничего не ответил, почувствовалось, что склонен ей поверить. Затем он приказал одному из подчиненных, караулившему наружные двери, вывести Женю во двор. К своему большому удивлению, Ильмар и остальные увидели сапожника Гринфельда. Все считали горбуна сторонником советской власти, он ходил на собрания, декорировал народный дом, писал лозунги, он оказался хорошим рисовальщиком, приятельствовал с волостными активистами, с Артуром Лангстынем тоже. Нечто загадочное было и в том обстоятельстве, что он единственный был не в айзсаргской форме, но, как и все, вооружен. Войдя в комнату, он сделал вид, что не знает ни Эрнестины, ни Ильмара, ни Алисы.

— Так пошли! — сказал он Жене и улыбнулся, словно происходившее тут было чем-то вроде шутки.

При виде чужих, грозных людей, Ливия испугалась, и, поскольку Женя ее сейчас успокоить не могла, девочкой занялась Алиса.

— Не бойся! Люди только поговорят. Они тебе ничего плохого не сделают.

Когда Женю вывели из дома, Ливия побежала вслед за ней и вцепилась в ее руку. Во дворе, ожидая, пока подкатит машина, сапожник наклонился к ребенку и, заигрывая, поманил его пальцем.

— А знаешь, славная девчушка получилась, — сказал он Жене, ухмыльнувшись.

Женя презрительно посмотрела на горбуна и, не ответив, отвернулась.

Обыскали и остальные постройки, поленницу, огород. Из канавы поднялись айзсарги, лежавшие в засаде, Брувериса среди них не было.

Жене велели забраться в кузов грузовика.

— С ребенком?

— Не надо. Еще возиться. Пускай тут остается.

Женю увезли на той самой машине молокозавода, на которой хотел отправить ее Артур. Только совсем в другую сторону.

Прошло три дня. Стало известно, что Женя в волостном правлении, куда согнали всех оставшихся активных сторонников советской власти. Взяли и Симсона. На этот раз в Осоковой низине над ним никто не потешался. Паулина ходила со стиснутыми губами, гордо вскинув голову, и ни в какие разговоры о своем бывшем работнике не пускалась. Никто не мог сказать, как поступят со схваченными, отпустят после допроса или же увезут дальше, в Бруге. Поговаривали даже, что расстреляют. По крайней мере — часть из них.

Волнение и тайный страх поселились в «Викснах». У Петериса это порою выливалось в упреки Алисе и во внезапные вспышки гнева из-за всяких пустяков.

Алиса все чаще и чаще вспоминала про страшное происшествие в первую мировую войну. Ничего не подозревая, она пасла в лесу коров, как вдруг совсем близко раздались пулеметные очереди и крики. Насмерть перепугавшись, она скорее погнала коров домой. Уже на другой день Алиса узнала, что это немцы, бермонтовцы, расстреливали тех, на которых свои же латыши донесли, что те коммунисты. Эрнестина мрачно молчала. Ильмар все чаще задумывался, а Ливия не переставала допытываться, когда привезут обратно маму.

Женя вернулась в полдень, когда все отдыхали. Даже собака дремала и залаяла, лишь когда Женя постучала в запертую на засов дверь.

Алиса вскочила первой.

— Кто там?

— Я, Женя.

В помятом платье, перекинув пальто через руку, Женя стояла на крыльце, словно не решалась войти. Волосы растрепаны, лицо жирно лоснится, в глазах — странное, тупое выражение. Алиса хотела кинуться к ней, утешить, но в лицо ударил винный перегар. Растерявшись, она опустила руки.

— Войдите!

Женя села на стул и, обхватив голову руками, уткнулась в кухонный стол.

— Вам нехорошо?

— Спать!

Алиса постелила ей чистое белье, но Женя легла прямо в платье и сразу заснула.

— Детка, не шуми! Твоя мама пришла.

— Где она?

— В большой комнате.

Алиса приоткрыла дверь и показала Ливии Женю.

— Маму сейчас не буди. Пускай выспится. Она устала, — шептала Алиса.

— Пускай выспится, — тоже шепотом ответила Ливия.

Женя проснулась только на другое утро.

— Я хочу умыться.

Алиса нагрела воды и принесла в большую комнату таз.

Женя привела себя в порядок, надела другое платье и выглядела уже лучше. Но бледность лица, круги под глазами, отсутствующий взгляд говорили о пережитом. После завтрака она снова легла спать и встала лишь к полднику. Петерис, Алиса и Ильмар возили и укладывали над хлевом сено. Но Женя помогать не пошла. Сидела на скамье под сиреневым кустом, совершенно безразличная ко всему.

Вечером она все же помогла Эрнестине помыть посуду.

— Что они с вами сделали, когда увезли?

— Ну что! Скоты! — уклончиво ответила Женя.

— Про Артура спрашивали?

— Да разве я знаю, чем он там занимался, чем не занимался? Разве он мне говорил? Надоело мне все это, опротивело!

Женя вдруг раздражилась, стала резкой. И Эрнестина больше не расспрашивала ее.

На другой день Женя сказала Алисе, что здесь, в этой округе, не останется, уедет к родственникам в Дундагу.

— А Ливия как же?

— Ливию я хотела бы пока оставить у вас. Недели на три, на месяц.

Алиса пошла к Петерису.

— Что же ей делать? На женском велосипеде, да еще с узлами, ребенка далеко не увезти. Только скажи, чтоб не тянула!

— Какая мать надолго оставит ребенка у чужих?

Большой чемодан привязать к велосипеду не удалось, и Алиса дала меньший. Женя сложила только самое необходимое. Поцеловала Ливию и сказала:

— Какое-то время поживешь у тети Алисы. Слушай тетю! Остальных тоже! И жди меня, я приеду за тобой! Ладно?

— Ладно.

Женя смахнула слезу, села на велосипед и уехала.

— Не плачь, деточка! Мама приедет за тобой на поезде.

— Когда это будет?

— Скоро. Только будь терпеливой и жди!

Ждать Ливии пришлось долго.

«РОДИМАЯ»

Перед домом росла большая вишня. Ягоды зрели медленно, почти до самой осени, пока не делались темно-красными, сочными, горько-сладкими. Обычно Ильмар привязывал к шее корзинку и влезал на дерево. Прежде всего обирал верхушку и ближние к стволу сучья, затем, прислонив лестницу, снимал ягоды с тонких веток. Алиса варила густое вишневое варенье, которое подавали в воскресенье с оладьями — до самой весны. Конечно, когда еще был сахар.

Но этим летом ягоды на макушке дерева остались неубранными. В начале лета Ильмара взяли на трудовую повинность, и вот уже три месяца, как он отсутствовал. Вместе с ним взяли и Ольгерта Брувериса, и, как выяснил его отец, еще месяц тому назад мальчики находились тут же, в Латвии, рыли под Ригой траншеи.

Летом 1944 года, когда Советская Армия начала стремительно приближаться, немецкие войска расположились и в Осоковой низине. Для маскировки танков немцы в «Викснах» срубили половину фруктовых деревьев, разорили все три Алисиных улья, отняли кобылу Райту.

— Для русских сберечь хотите? — прищурясь, спросил фельдфебель, когда Эрнестина пыталась что-то возразить.

Потом, почувствовав, что задержатся в Курземе подольше, они немного утихомирились. Но Петерис на всякий случай все же зарезал откормочную свинью, которую держал в тайном закутке за бочками и всяким хламом. Мясо засолил в кадке и спрятал в дровяном сарае.

Все лето Алиса ждала домой сына. Она представляла себе, как Ильмар однажды войдет во двор и она побежит ему навстречу.

— Еще что, так он и придет! Кто его пустит? Головой думать надо! — пытался Петерис образумить Алису.

Но это не помогало. Алиса была уверена, что Ильмар вернется.

С приближением осени ягоды на большой вишне все больше темнели. Забравшись на ствол, обобрала нижние ветви, а оставшиеся на верхушке ягоды начали привлекать птиц.

— Надо принести лестницу, иначе склюют все, даже ахнуть не успеешь, — сказал Петерис.

— Не надо. Пускай останется Ильмару.

— Как это — Ильмару! Ты как эта… Не скворцы, так немцы сожрут. Срубят вишни вместе с ягодами.

Но за лестницей он не пошел, и вишни на верхушке так и остались. Чтобы отпугнуть птиц, Алиса достала жердь, привязала к ней тряпку и сунула в ветви.

— Зачем тряпку-то! Уж тогда настоящее пугало надо сделать. И слегу подлиннее.

Петерис отправился в лес, облюбовал в чаще стройную высохшую елочку, очистил от сучьев и притащил домой, Алиса нашла старую шапку, рубаху и штаны. Петерис протянул через рукава веревки, с одной стороны привязал пару стертых подков, с другой бутылку и укрепил чучело на самой верхушке вишни.

Залатанные штаны развевались на ветру, покачивались рукава, ударяясь одна об другую, тихо позвякивали подковы, бутылка ярко сверкала на солнце.

— Вот это другое дело! — порадовался Петерис.

Более умные птицы сообразили все же, что перед ними лишь творение рук человеческих, а не настоящий человек и продолжали воровать вишни. Правда, в гораздо меньшем количестве, и еще в сентябре на верхушке оставались какие-то ягоды. Время от времени Алиса подсчитывала их. Одиннадцать… семь… шесть… четыре… три… долго последняя ягода держалась на черенке — ссохшаяся, пожухлая. Но вот, в одно утро, Алиса напрасно пыталась разглядеть маленькую, темную точечку и долго простояла под вишней, не видя ничего.

«Виксны» были забиты народом. На «парадной» половине три комнаты занимали немцы, в двух остальных жили сами. В одной ютилась Эльвира с детьми, восьмилетней Дианой и сыном Виестуром, которому уже исполнилось семнадцать, а в другой — Эрнестина, Алиса и Ливия. Петерис спал над хлевом.

С началом войны в Эльвире вдруг проснулись теплые чувства к сельским родственникам, и лето семья Приекулисов уже не проводила на взморье, а от первой травки до последних яблок жила в «Викснах». На обед и ужин Эльвира, Диана и Виестур пили парное, только что надоенное молоко, ели свежий, прямо с грядки, салат, лакомились на огороде полной солнечного тепла клубникой. А когда та была съедена, Эльвира с Дианой ходила в лес искать более мелкую, но еще более полезную ягодку. Эльвира не переставала восхищаться чудесным сельским воздухом и витаминами, только жаловалась, что недостает привычной, целительной морской воды и пляжа с горячим песком. Но война неизбежно подвергает людей испытаниям, и Эльвира понимала, что трудное время надо все же как-нибудь перетерпеть. Эльвира тоже работала — помогала Эрнестине мыть посуду и в сенокос ходила на лугу с граблями. Много времени отнимали поездки в Ригу — поливать оставленные там цветы, получать продуктовые карточки, отовариваться по ним и видеться с мужем. Опасаясь, чтобы его как офицера не отправили на фронт, Фрицис предусмотрительно устроился в так называемой «береговой охране», служил на побережье. Будь Эльвира одна, она летом, конечно, жила бы в маленькой комнатке Фрициса, кормилась бы салакой и загорала на солнце, но ради детей вынуждена была мотаться между Ригой, «Викснами» и тихим рыбацким поселком. Отчего часто чувствовала себя измученной и усталой. Зато немало приходилось трудиться Виестуру, который здесь отрабатывал обязательную повинность вспомогательного рабочего. Петерис всегда находил ему работу и следил, чтобы та выполнялась на совесть. Казалось, Петерис не только своего сына, но и племянника хочет сделать образцовым сельским рабочим.

Стремительное приближение фронта взбаламутило и жизнь семьи Приекулисов. В августе Советская Армия прорвалась к курземскому побережью, бои шли как раз в районе, где служил Фрицис, и Эльвира уже оплакивала мужа. Было потеряно и все нажитое, ибо вернуться в Ригу Эльвира уже не могла, и квартира была брошена на произвол судьбы — со всей мебелью, платьем, посудой. Особого достояния у Приекулисов, правда, и не было, поскольку Фрицис любил посиживать с друзьями, Эльвира нигде не работала, росли двое детей. Но и того, что было, очень жаль. Больше всего Эльвира печалилась из-за своего зимнего пальто и главного сокровища — серебристой лисицы. Она считала, что из-за нерасторопности Фрициса она осталась теперь в «Викснах» почти голая.

Виновник, к счастью, вскоре объявился, целый и невредимый, терпеливо перенес и слезы радости, и укоры, обещав переправить семью в более надежный тыл, куда-то в окрестности Вентспилса. Задержавшись в «Викснах» всего лишь на несколько часов, он снова уехал. Однако время шло, а обещанная Фрицисом машина так и не появилась.

Затем на семью Приекулисов обрушился новый удар: призвали в зенитную артиллерию Виестура. Теперь Эльвира, как и Алиса, проводила сына, почти ребенка, на неведомую чужбину, где грозила опасность. В Осоковую низину каждый день могла войти Советская Армия, и Виестур с Фрицисом, как и многие мобилизованные, остались бы тогда на немецкой стороне. Поэтому Эльвира постоянно была подавлена горем, страхом и раскаянием. Глухой гул на юго-востоке лишал ее покоя, прогонял ночью сон.

Алиса в последнее время становилась все тише и замкнутее. Однажды, после того как она опять постояла под пустой вишней, Алиса за ужином сказала:

— Я поеду в Германию.

Растерялась даже Эрнестина.

— Что ты там делать будешь?

— Буду вместе с Ильмаром.

У Петериса исказилось лицо.

— Откуда ты знаешь, что он там? Может, он и не дождется конца войны?

Все чувствовали себя неловко и старались на Алису не смотреть. Когда Алиса ставила в шкаф вымытую посуду, Эрнестина шепнула Ливии:

— Пойди приласкай тетю Алису!

Ливия подошла к Алисе.

— Чего тебе, детка?

Ливия обняла Алису и поцеловала в подбородок.

С тех пор как Женя оставила дочку Алисе, прошло три года. За все это время она только раз приехала в «Виксны» навестить ребенка — в первую военную зиму. Со слезами на глазах рассказала, что должна работать на хозяина почти даром, родственники живут трудно, муж двоюродной сестры пьет, вся семья ютится в одной маленькой комнатке. Обняв Алису, Женя умоляла оставить девочку еще на какое-то время у себя. Как только удастся подыскать работу получше и отдельную комнатку, она сразу же заберет ее к себе. Алисе удалось уговорить Петериса, и Ливия осталась. Но Женя больше не появлялась, только изредка присылала письмо. Писала, в каких незавидных условиях ей все еще приходится жить, среди людей, у которых ребенок ничему хорошему научиться не может, корила себя за обузу, что навалила на Алису, уверяла, что по гроб останется перед ней в долгу. Один бог способен вознаградить Алису за труды и доброе сердце. Женины письма были уж очень слезливыми, сумбурными, словно писались спьяну. Приходили они из разных мест, последнее было из Лиепаи. Бог в нем уже не упоминался, но было сказано, что все труды по воспитанию Ливии Алисе оплатит будущая власть, даже если Артур с войны не вернется. Сама она человек пропащий и лично ни на что, кроме смерти, не надеется.

Эрнестина считала, что Женя бесстыжа и лжива, Петерис упрекал Алису, что она связалась с ней, а Паулина сказала, что Женя самая настоящая шлюшка.

К Ливии тем временем все уже успели привыкнуть, и она никому не мешала и лишних хлопот не доставляла. Девчушка была послушна и ласкова, иногда забиралась на колени даже к Петерису, который, растрогавшись, краснел и катал ее на колене, изображая лошадку, причем Ливия была всадником. Прошлой осенью девочке исполнилось восемь лет, и Алиса отвела ее в школу. Ежедневно Ливия с Парслой, жившей в «Апситес», мерила четырехкилометровый путь в школу и обратно. И у Парслы отец воевал на другой стороне. Мать ее взял в батрачки Дронис, а летом и дочка пасла в «Апситес» коров. А летнее время в войну тянулось еще медленнее, чем зимнее.

Когда Ливия уже спала, Эльвира, застав Алису на кухне одну, сказала:

— Поедем вместе! Вдвоем надежнее.

— Да, конечно.

— Надо ехать! Непременно надо ехать!

Алиса все же еще сомневалась. Какая-то непонятная сила в самом деле влекла ее прочь в неизвестную даль, но в Германию ли именно, в этом она уверена не была. Однако всякий раз, как Эльвира беседовала с ней наедине, Алиса сомневалась все меньше и меньше. Пускай думают об Эльвире что хотят, но Алисину тоску по сыну та понимает лучше кого-либо.

— Не поддавайся влиянию этой женщины! — предостерегала Эрнестина.

— Если я не уеду, то я уже никогда не увижу Ильмара.

— Успокойся, детка!

— Ты, должно быть, считаешь меня сумасшедшей.

Эрнестина не ответила.

Но вечерами, когда все остальные, закрыв толстым одеялом окно, сидели в комнате при свете коптилки, она прокрадывалась к пустой вишне и долго стояла под ней в оцепенении.

В начале октября однажды вечером, когда уже сгущались предвечерние сумерки, к «Викснам» приблизился молодой человек в чересчур узкой и кургузой ученической куртке, из-за которой он казался подростком, в драной гимназической шапочке, с двузубыми вилами на плече. Он будто возвращался с молотьбы от соседей. Увидев во дворе автомашины, он остановился, словно хотел достать из кармана курево, и заметил перед самым домом, рядом с сиреневым кустом, танк. Возле одной из автомашин, сунув голову под приподнятый капот мотора, спорили два немца. Во двор вышла Алиса, достала из колодца воды, наполнила ведра и вернулась с ними в дом. Молодого человека с вилами на плече она даже не заметила. Не найдя в кармане курева, молотильщик продолжал путь: миновал танк и, прислонив вилы к стене дома, исчез в дверях. Без стука прошел прямо на кухню, слегка ослепленный светом коптилки, сощурился.

— Ильмар пришел… — удивленно прошептала Ливия.

Алиса неуверенно коснулась чужого пиджачка.

— Как же это я тебя не увидела?

И только потом кинулась к Ильмару и крепко обняла его.

— Дитятко мое!

— Ну, стало быть, вернулся все же.

Ильмар давно не касался толстой, жесткой ладони отца и растерялся так же, как Петерис. Эрнестина слегка погладила внука по голове. Диана таращила на двоюродного брата глаза, вышла из своей комнаты и Эльвира.

— Ну, здравствуй! На кого ты похож? Настоящий дезертир…

Ужиная в Алисиной комнате, Ильмар рассказал, где ему пришлось за это время побывать. Три месяца рыл окопы в лесах под Ригой, валил деревья, строил землянки. Кормили немцы плохо — водянистым супом, кусочком хлеба на целый день. Почти у всех был страшный понос, парни вконец отощали. Однажды взбунтовались, отказались выйти на работу, потребовали лучшего питания, но их окружили вооруженные автоматами немцы и погнали на работу. Вечером построили и велели всем, кто голоден, сделать три шага вперед. Из строя выступил лишь один парень — все считали его дурачком и по-всякому высмеивали. Смельчака куда-то увезли, и больше его не видели. Неделю тому назад всех погрузили на судно и отправили на Лиепаю. Оттуда Ильмар вместе с десятью другими ребятами бежал. Кто-то снабдил его этой старой одеждой и вилами, и он пришел домой. Увидев, что на дороге останавливают повозки и проверяют документы, он свернул на жнивье и направился к какому-то хутору. Сделав крюк, ушел от патруля.

— Тебя могли схватить?

— Могли.

— Что бы они сделали с тобой?

— Не знаю.

— Сынок!

Прошлую ночь Ильмар провел в небольшом леске и страшно продрог.

— В одном этом тоненьком пиджачке?!

Ильмар был переутомлен. После ужина он вскоре, в чем был, одетый, повалился на Алисину кровать и мгновенно уснул.

Алиса постлала на полу шубу и легла рядом с кроватью. И всю ночь не спала, охраняя сына.

Ильмар проспал до полудня, но все еще чувствовал себя усталым. В комнату вошел Петерис. Ночью на сеновале он тоже думал о сыне и хотел поделиться своими мыслями.

Откашлявшись, Петерис спросил:

— Когда ты удрал, Ольгерт Бруверис там был?

— Не знаю, мы были не в одном отряде.

— Как бы домой старикам не отписал.

— Да разве почта работает? — вставила Эрнестина.

— Будто иначе как по почте и передать нельзя?

Петерис снова откашлялся:

— Как бы искать не стали.

— Недолго они еще искать будут! Самое большее несколько недель — и тут уже ни одного немца не будет, — посмеялся Ильмар.

— Поди знай. Надо спрятаться. И так, чтобы дети не знали. Надо им сказать, что ты опять ушел траншеи рыть.

— В сарай пойду, — согласился Ильмар.

— Ведь ты там окоченеешь! — воскликнула Алиса.

— Сделаю в соломе нору.

— В сарай трудно носить еду, — рассуждал Петерис. — Немцы приметят, что хозяева часто в сарай ходят. Тогда уж лучше в хлеву. Под свеклой укрытие сделать, и чтоб в загородке доска вынималась…

Решили, что Петерис сейчас же выроет укрытие и вечером Ильмар переберется в хлев. Однако ничего из этого не вышло. Самочувствие Ильмара все ухудшалось, и, когда ему поставили градусник, ртутный столбик подскочил до тридцати девяти. Пришлось остаться в доме. На всякий случай Ильмар лежал одетым, и Алиса освободила половину шкафа, чтобы Ильмар мог спрятаться, если заявится непрошеный гость.

Позвали Ливию.

— Деточка, как нельзя никому говорить о твоем отце, нельзя говорить и об Ильмаре. А то его заберут немцы и уведут. Ты поняла?

Алиса зашла к Эльвире.

— Видишь, как получилось-то, возвращение Ильмара.

Эльвира выжидательно слушала, и Алиса, при виде застывшего лица золовки, осеклась.

— Лучше сказала бы — дезертирство.

— Теперь ведь все как-нибудь…

— Ты этого о всех сказать не можешь.

Алиса взяла себя в руки и продолжала:

— Поговори с Дианой! Пускай она никому об Ильмаре не болтает.

— Обещать я тебе ничего не могу, ребенок остается ребенком. Хотел бежать, должен был о других подумать. Ты уверена, что его не станут искать? А что ты скажешь, если придут вооруженные и спросят, где он?

— Надо надеяться, что скоро победит другая власть.

— Как бы тебе не пришлось разочароваться. И красным твой сын понадобится. Уже не говоря обо всем остальном.

Эрнестина успокаивала Алису:

— Не обращай ты на нее внимания! Ничего хорошего ты от нее никогда не видела и не увидишь, но не такая она дурная, чтоб донести на сына своего брата.

Прошла неделя, и действительно ничего худого не приключилось. Ильмар постепенно поправлялся. Труднее всего было, когда стало першить в горле, он сдерживался, закрывал рот ладонью, но вскоре ухитрился так тихо кашлять, что не слышно было даже в комнате рядом. Время от времени на кухню заходили немцы, но двери всегда были закрыты, и Эрнестина спокойно беседовала с ними. Укрытием Ильмар так и не воспользовался. Окно комнаты наполовину закрыли плотной занавеской, и Ильмар, лежа на кровати, читал. Нередко к нему наведывались девочки и вместе играли в цирк, рич-рач и даже в карты.

— Им горя мало, — качала головой Эльвира.

В последние дни гул на юго-востоке все усиливался, становился пронзительнее. В тихие вечера доносились далекие пулеметные очереди.

Алиса слушала, затаив дыхание.

Однажды утром, когда Алиса в дровяном сарае скинула с кадки дрова и Петерис, достав из рассола передний окорок, отрубил кусок, чтобы в мешке вместе с дровами внести в дом, во дворе залаяла собака.

— Пойди глянь, кто там!

Алиса выбежала во двор. Двое, сойдя с рессорной коляски, привязывали красивую гнедую лошадь. Один из них был Дронис, а другой — сам волостной старшина Лиекуж, который с приходом немцев сразу активно включился в управление волостью, а затем был официально поставлен старшиной.

— Хозяин где? — спросил Лиекуж.

Этот человек, как многие высокорослые люди, был невозмутимо самонадеян и почти никогда не улыбался.

— Позвать?

— Только поживей!

Петерис велел Алисе быстро накидать на кадку дров, подтянул штаны и пошел к незваным гостям.

— Мы должны обыскать дом. Дронис будет понятым.

Лиекуж сказал это с таким мрачным видом, что у Петериса в глазах на миг что-то вспыхнуло и тут же потемнело.

— Да разве…

Ни язык, ни ноги не повиновались.

Затем Петерис заметил, что Дронис улыбается.

— Сосед, у тебя бутылочка родимой не завалялась?

Самодельная водка — самогон, или сивуха, к концу войны получила еще одно название — «родимая».

Петериса бросило в жар. От внезапного облегчения прошиб пот. Но сразу возникла другая опасность. «Родимая», хотя она уже давно шла на «подмазку» и даже вместо денег — на мельнице, в лесничестве, на кузнице и в других местах, — все-таки считалась запрещенным напитком, а Лиекуж был самым крупным волостным начальником, и к представителям власти Петерис всегда относился с недоверием. Зачем Лиекужу сюда за самогоном ездить, если он может достать его у Дрониса? Всей округе известно, что Дронис вместе с Паулиной устроили настоящий завод. Дронис снабдил Паулину аппаратом, дает ей муку и свеклу, а Паулина гонит. И Алиса недавно принесла от Паулины десяток бутылок этого ценного напитка.

— Такое ведь держать не дозволяется, — пытался возражать Петерис.

— Овечкой-то не прикидывайся!

Петерис взглянул на Дрониса. Своего зелья, сволочь, не дает, а к соседу посылает.

— Ты, Петерис, не обижайся, у меня дома как раз ни капельки нету. Выручи, если можешь!

Слова Дрониса и выражение его лица окончательно убедили Петериса, что тут нет никакого подвоха и что на самом деле нужна самогонка. Молодой Лиекуж и раньше был не дурак выпить, но в войну стал отпетым пьяницей. А у Петериса тут же вкрались другие опасения: свяжешься с этаким — и уже не избавишься от него, как Дронис. Велика радость отдавать такое добро без всякой пользы. Дни Лиекужа уже сочтены. Удивительно, как это он еще никуда не смотался.

— Ну что ж… Надо подождать хозяйку. Алиса, живей сюда! — крикнул Петерис, повернувшись к сараю.

Прибежала Алиса, готовая улыбнуться и услужить непрошеным гостям.

— Достань бутылку, ну…

Петерис не решился прямо сказать о самогоне. И тогда он снова подумал, что Лиекуж не вытерпит и тут же на дворе глотнет немного, а немцы, конечно, увидят это в окно. И тоже захотят, начнут искать в доме и…

— Чего же тут! Идемте в дом!

— Да, пожалуйста! Заходите! — пригласила Алиса.

Петерис тихо сказал, чтобы принесла с чердака две бутылки. А когда гости уселись за кухонный стол, Эрнестине без всяких слов стало ясно, что надо и мяса поджарить.

Петерис вытащил оструганную брюквину, которой, за неимением пробок, была закупорена бутылка, и крикнул Алисе:

— Стаканы неси!

— На что они! Из кружек лучше, — поморщился Лиекуж.

— Да, войдет еще кто-нибудь из немцев, тогда что…

Петерис, побагровев от волнения, внимательно разливал мутную жидкость по кружкам — чтоб не больше одной трети.

— Ну, так…

— Поехали!

Лиекуж осушил свою кружку залпом, Петерису пришлось перевести дух, а Дронис лишь пригубил.

Разговором завладел Дронис, рассказывал анекдоты, рассуждал о войне, о немцах и русских, но делал это так как умел только он, — много говорил и ничего непозволительного при этом не сказал и никого особо не задел. Петерис, все больше хмелея, смелел, а Лиекуж только пил, и казалось, что пустая болтовня собутыльников его ничуть не интересует.

— Кто это там подглядывает? — спросил он вдруг.

В щелке у приоткрытой двери Алисиной комнаты время от времени мелькал глаз или кончик носа. По тому, как низко был нацелен взгляд Лиекужа, Эрнестина сразу догадалась, кто виновница.

— Маленькая девчушка, господин Розенберг.

— Что за девчушка?

— Ливия, выйди на кухню! Чего прячешься там?

Ливия захлопнула дверь. Лиекуж хотел встать и пойти к двери, но Эрнестина опередила его и притащила Ливию на кухню.

— Иди, поздоровайся! Господина Дрониса ты ведь знаешь.

— Ливия, мы с тобой старые друзья.

— Это господин Розенберг, волостной старшина, он хочет посмотреть на тебя. Дай ручку!

Девочка все же не дала руку чужому человеку, она испугалась, насупилась, не помогли ни приветливая улыбка Дрониса, ни спокойный тон Эрнестины. Но Лиекуж не обиделся, было видно, что он любит детей.

— Чья это девчурка?

— Мы ее пока воспитываем.

— Я спрашиваю, чья она.

— У них когда-то жила такая Женя.

— Женя с молочного завода! Где эта баба? Пускай идет сюда!

— Она тут не живет. Три года не показывается.

— Где она, спрашиваю!

— Мы от нее последнее письмо получили из Лиепаи.

По лицам женщин волостной старшина понял, что Жени тут нет на самом деле.

— Сброд!

Петерис поспешил налить, но Лиекуж дернул кружку к себе и, прищурясь, впился холодным взглядом в Петериса:

— Жидов и коммунистов ждешь?

Петерис испугался:

— Чего мне ждать?

— Ждешь.

— Петерис не ждет русских, — вмешался Дронис, — ведь у него сын в легионе.

Лиекуж ослабил взгляд, пытаясь что-то вспомнить.

— В легионе ведь он еще не был. Да и кто знает, где он теперь. Как русские в августе дорогу на Ригу перерезали, так…

Растерянная улыбка Петериса не убедила Лиекужа.

— Где он? На сеновале? Может, пойти поискать?

То ли с перепугу, то ли от внезапно вспыхнувшей ярости, у Петериса запылало лицо, и он неожиданно резко бросил:

— Так идите! Ищите!

Атмосфера в кухне невыносимо сгустилась.

И тут раздался смех Дрониса, сочный, искренний:

— До чего только люди не договариваются! Кому-кому, а Петерису, право, ждать-то нечего. Теперь, когда у него своя земля.

Однако Лиекуж не унимался:

— Рая ждете! В Сибири — вот где ваш рай будет! Вшей кормить будете! Мох жевать! А пока что — всех бы вас к стенке!

Это были не пустые слова пьяницы: из-за Лиекужа не один человек уже попал в тюрьму и, надо думать, даже к стенке. О Симсоне по сей день никто ничего не знал.

— Давайте спокойно! Петерис, налей!

На этот раз Лиекуж кружку не отдернул, закурил, возникшие вдруг подозрения постепенно рассеялись, и с каждой новой кружкой взгляд его все тупел. И тогда произошло то, чего все подсознательно побаивались. Лиекуж вышел во двор, а вернувшись, внезапно ввалился в Алисину комнату.

Все замерли от крика Ливии:

— Нельзя! Туда нельзя!

Эрнестина кинулась за Лиекужем, Алиса осталась стоять с опущенными руками. Петерис вскочил на ноги. Лиекуж хватался за шкаф. Каждую минуту могла распахнуться только прикрытая, но не запертая дверь, за которой успел спрятаться Ильмар.

— Господин Розенберг! Вам плохо?

Лиекуж, пошатываясь, направился к Алисиной кровати.

— Почему ты так испугалась? — спросил Ливию Дронис. Девчурка невольно схватила его за руку.

— Там Ильмар, — прошептала Ливия.

У Дронисов детей не было, и, когда Ливия приходила в «Апситес», к Парсле, хозяева беседовали с ней, угощали лакомствами, шутили. Однажды, когда Алиса рассказала о попреках Петериса из-за Ливии, госпожа Дронис загорелась желанием взять девочку себе. Если Женя согласится, они Ливию удочерят. Ливия нравилась не только Дронисам, Еще настойчивее просила отдать ей девочку Паулина. Так у Ливии, помимо домашних, были еще друзья и среди соседей, и девочка, после Алисы и Эрнестины, больше всего доверяла Дронису.

— Ильмар?

— Только никому не говори!

— Упаси бог!

И тогда Ливия заметила, что на нее в упор уставилась своими карими глазами тетя Эльвира. Девочка поняла, что не то наговорила, и закрыла рот ладошкой.

Лиекуж проспал мертвецким сном далеко за полдень, затем поднялся и, небрежно приняв от Алисы еще одну бутылку самогонки, уехал.

Когда позвали ужинать, Эльвира не пошла.

— Я сыта по горло уж тем, что тут произошло, и есть не надо.

Диана за столом сучила ногами и с Ливией не разговаривала. Молчали также Петерис и Алиса. Слышно было, как Эльвира у себя в комнате всхлипывает. Алиса не выдержала, пошла утешать золовку.

— Что теперь будет? Скажи, что теперь будет?

— Чего же будет? Ничего не будет! — отозвался Петерис, услышав, о чем говорят в комнате. Но особой уверенности в его словах не чувствовалось.

— Нас всех могут расстрелять!

— Неужто расстреляют?

— Кто он такой, что воевать не должен. Почему он вправе ставить под угрозу жизнь моего ребенка? Почему он вправе отсиживаться дома? Мой сложит голову на чужбине, а он будет в тепле полеживать да есть. И кто ты такая, что у тебя может быть сын, а у меня — нет?

Алиса вышла от Эльвиры совсем бледная. Позже Петерис в хлеву сказал Алисе:

— Все это потому, что хочешь каждому угодить! Чужого ребенка все эти годы даром одевали и кормили! И теперь собственный сын…

У Петериса сорвался голос.

— Для тебя ведь всегда другие были лучше своих.

— Петерис, как ты можешь так…

— Чего там! И так всю жизнь!

Петерис еще долго, подавленный, пробирал Алису и под конец велел ей пойти к Дронису и поговорить.

— Что я ему скажу?

— Теперь ты поумнела? А где ты раньше была? Чтоб не выболтал никому!

— Как я могу просить такое? Я в самом деле не знаю, что мне…

— Я подсказывать тебе не стану. Уж это твое дело, что говорить.

На другой день Алиса рано утром пошла к Дронису. Так как иначе начать разговор нельзя было, она призналась, что Ильмар уже больше недели дома, и просила никому об этом не говорить.

— За кого вы меня принимаете?

— Так ведь, может быть, думают, что мы ждем коммунистов и…

— Я тоже жду.

Алисе показалось, что Дронис смеется над ней.

— Серьезно. Мы слишком маленькие, чтобы выбирать. Потому должны ждать то, что приходит. А за своего сына не волнуйтесь. Будь у меня сын, я бы его тоже прятал.

Алиса успокоилась.

Но дома Петерис сказал:

— Чего там! Мошенник! Страх какой пройдоха.

Эльвира все еще не появлялась за столом, велела Диане носить ей пищу в комнату. Петерис рассердился.

— Чего дуришь! Как эта…

— Какая эта?

— Чего там!

Петерис махнул рукой.

Ильмар слышал почти все, что говорила Эльвира, а чего не расслышал, досказали ему Алиса и Эрнестина. Он уже больше не мог ни сидеть, ни лежать и, как зверь по клетке, весь день ходил туда и обратно, от стола до шкафа, пока вечером не сказал:

— Я уйду.

— Куда ты пойдешь?

— К партизанам.

И Ильмар рассказал, что уже все лето думал об этом, даже раньше, еще зимой некоторые одноклассники говорили, что в немецкую армию не пойдут, добудут оружие — и в лес. Один из его друзей, Вилнис, живет лишь в каких-нибудь пятнадцати километрах отсюда. У Вилниса дядя, брат матери, тоже прячется, и у него, видно, есть связи с партизанами.

— Так тебе сразу, еще весной, и надо было в партизаны эти податься, — деланно усмехнулся Петерис.

— Меня бы искали.

— А как же ты теперь прячешься?

— Теперь у немцев все прахом пошло, бумаги разбомблены, сгорели.

— Так какой же смысл? Твой друг, может быть, уже в Германии. Нынче ведь всех берут.

— Я в это не верю.

— Что ты про других знать можешь? То, что говорят мальчишки…

— Только тут я не останусь. Ни за что!

Заговорила Эрнестина:

— Не сердись, Ильмар, но, как послушаю, твои разговоры о партизанах мне кажутся ребячеством.

Ильмар покраснел.

Летом, когда он под Ригой копал траншеи, немцы по воскресеньям обычно работать не заставляли. Ильмар, как и остальные, один или за компанию с кем-нибудь ходил по крестьянским хуторам, порою забирались довольно далеко. Изголодавшихся мальчишек подкармливали, давали им с собой яблок и хлеба. Часто он с гостеприимными хозяевами вступал в разговоры. Ильмар высказывался, что лучше пуститься наутек и связаться с партизанами. В таких случаях обычно наступала неловкая тишина, но однажды какая-то языкастая тетенька сказала, что знает людей, которые могли бы в этом помочь, Ильмар пошел в указанный дом, к человеку средних лет, набрался смелости и прямо спросил, как попасть к партизанам. Тот сделал вид, что не расслышал, и так холодно, даже презрительно, посмотрел на Ильмара, что парень постарался скорей уйти. Уж потом он понял, что поступил непростительно наивно, и, вспоминая этот разговор, по сей день испытывал стыд.

— Свою тетю ты не слушай! В жизни много чего приходится терпеть да прикидываться, что не видишь и не слышишь.

— А я не могу! У меня и в самом деле такое чувство, будто я тут всем в тягость. И она права. Ведь из-за меня могут выйти неприятности. Что тогда?

— А тем, к кому ты пойдешь, ты в тягость не будешь?

— Я пойду в лес. У друга есть связи.

Эрнестина вздохнула:

— Больно много ты надумал.

Ранним утром Ильмар, сникший, сидел на краю кровати. Выходить из дому пока нельзя, ночной путник мог вызвать у немцев подозрение.

— Ты не передумал? — спросила Эрнестина.

— Нет.

— Сынок!

Алиса ничего больше сказать не могла. Взяв ведра, она ушла к скотине.

Чуть погодя вошел Петерис:

— Так думаешь все же идти?

— Да.

Петерис растерянно посмотрел на сына, откашлялся.

— Это, конечно, чуть подальше от фронта. Спокойнее будет, да и немцев поменьше. А когда красные придут, тоже на месте оставаться нельзя будет. Так или иначе в лес бежать придется… А если на дороге тебя кто-нибудь узнает?

Ильмар пожал плечами.

— Могу тебя малость на лошади подвезти. Накидаешь в тележный ящик соломы, заберешься под нее… Надежнее будет. — Петерис пытался найти выход.

— Пожалуй… — согласился Ильмар.

— Не будь она такой дурной… — имелась в виду Эльвира.

Какое-то время в комнате только и слышны были торопливое, настойчивое тиканье будильника и равномерное дыхание крепко спавшей Ливии.

— Если подумать, так ведь… Так ведь и ждать осталось всего ничего. В сарай идти надо и…

Сопровождаемый пристальным взглядом Эрнестины, Петерис ушел готовить телегу, запрягать лошадь.

— Отец называется!

В голосе Эрнестины задрожало глубокое, застаревшее презрение. Она подошла к окну, подняла черную бумажную ткань. На дворе было еще темно.

— Слышишь, как стреляют? Может, уже завтра или послезавтра тут будут.

Орудийный гул в самом деле казался сильнее, чем в другие дни.

Из хлева прибежала Алиса. Ильмар встал, взял торбу со снедью.

— Сынок, не ходи! Останься!

Ильмар, понурив голову, молчал.

— Послушай, детка, — сказала Эрнестина, — никуда не ходи.

Затем она в нескольких словах изложила, как следует поступить, чтобы Ильмару перемены переждать дома. Мысль ее была совсем проста, и, посмотрев на измученное лицо матери, Ильмар сказал:

— Ладно, я останусь.

Алисе трудно было говорить кому-либо неправду, Петерис тоже не отличался умением ловко лгать, и неприятную задачу — ввести в заблуждение Эльвиру — взяла на себя Эрнестина.

Когда Эльвира вышла из своей комнаты за тазом и водой — она на кухне, как остальные, не умывалась, — Эрнестина стояла у плиты. И, как обычно, вежливо ответила сдержанно поздоровавшейся Эльвире, затем попросила помочь поставить большой котел с картошкой. Не успела еще Эльвира отпустить дужки котла, как Эрнестина бесстрастно заметила:

— Ильмар сегодня утром ушел. К чужим. Можете быть довольны. Это в том случае, если его не схватят на дороге. А схватят, так все равно скажет, откуда идет. Ведь он не взрослый мужчина.

Эльвира ополоснула таз, налила из ведра воды, зачерпнула еще теплой из котла, чтобы подлить, и только тогда, уже от своих дверей, ответила:

— Не я заставляла его бежать, прятаться и уходить теперь.

— Так чего же в истерику впадали?

— Я? В истерику?

— А кто же?

Эльвира, возмущенная, отвернулась, а Эрнестина спокойно добавила:

— Если уж говорить о том, кто кого заставлял, так и вас никто не заставлял селиться здесь.

И Эрнестина с почти безразличным видом повернулась к ней спиной.

В обед, когда Алиса налила в тарелку супу и Диана отнесла его матери, Эльвира отослала суп обратно. Алиса не выдержала и понесла тарелку сама.

— Ты прости маму, что она так сказала.

Эльвира ответила не сразу.

— Чего тут еще прощать или не прощать. Только теперь я вижу, какими бессердечными бывают люди.

— Милая Эльвира… Кушай же!

— Нет, спасибо.

Алиса все-таки суп оставила, и Эльвира на этот раз его не отослала. Когда после обеда уже вымыли посуду, на краю плиты появилась пустая грязная тарелка.

На другое утро Эльвира попросила кусок хлеба и чего-нибудь попить, и Эрнестина, только что затопив плиту, дала именно то, что она просила: ломоть сухого черного хлеба и кружку кваши. Эльвира, ехидно посмотрев на Эрнестину, подчеркнуто поблагодарила.

— Не обессудьте, — ответила Эрнестина.

Эльвира при ней же принялась грызть сухой хлеб.

Из хлева пришла Алиса.

— Масла возьми!

— Нищей масло не полагается. Даже в доме родного брата.

Алиса кинулась в кладовку, поставила перед золовкой масло, творог, мясо.

— Сейчас сварю кофе. Или молока вскипятить?

— Спасибо, не надо. Если не жаль, так намажь ломоть в дорогу.

Эльвира надела свое лучшее платье.

— Куда ты пойдешь?

— Тебя это не касается.

Эльвира вернулась уже вечером. И никому не сказала, где была.

После таинственного похода прошли три дня, и в «Виксны» вкатила легковая автомашина, рядом с шофером, одетый в форму, сидел Фрицис. Эльвира бросилась мужу на шею, повела в комнату и заперла дверь. Диану отослали на двор.

Через полчаса дверь отворилась.

— Мы уезжаем.

— Куда?

— Туда, где не будем ни у кого мешаться под ногами.

— В Германию?

Эльвира молчала.

— В летнем пальто! Скоро зима!

— Другого у меня нет.

Алиса подошла к шкафу и достала свое зимнее пальто.

— Что ты делаешь? — воскликнула Эрнестина.

— У нее же нет пальто.

— А у тебя есть другое?

— Мамочка…

Эльвира оценивающим взглядом осмотрела пальто и сказала:

— Вообще-то носить еще можно.

Затем она поблагодарила за подарок.

— Алиса, милая! Ты в самом деле добра ко мне. Я никогда не забуду этого.

Несмотря на спешку, состоялось нечто вроде прощальной трапезы, и между миской картофеля и тарелкой с мясом Алиса поставила бутылку самогонки.

— Может быть, мужчинам захочется.

Фрицис был из тех, кому, чтоб охмелеть, много уже не требуется. На этот раз пили из рюмок, и уже после третьей серьезное лицо Фрициса смягчилось. Напряжение, царившее в последнее время между родственниками, ослабло. Эльвира тоже стала печально улыбаться.

— И мне, братец, налей капельку на прощание!

Эльвира, морщась, выпила.

— Вы знаете, что Рига пала?

Этого в «Викснах» еще не знали, и Фрицис подробно рассказал об очередном разгроме немцев. Помолчали.

— «Родимая»… — тепло сказал Фрицис, глядя на выпитую до половины бутылку.

— Может, захватите одну с собой? Сейчас принесу, — предложила Алиса.

— Это было бы очень мило.

Наступила минута расставания. Эльвира поднесла к ресницам носовой платок.

— Ну, братец! Да хранит тебя бог. Нам, наверно, уже больше никогда не свидеться.

— Ну, так счастливо!

И Петерис невольно поднес к глазам большой палец.

Внезапную влагу смахнула ладонью и Алиса.

— Я твоему сыну никогда зла не желала, и мне больно, что так получилось, — сказала Эльвира, прежде чем поцеловала невестку.

Эрнестине она подала руку.

— Теперь ваш дом будет чист.

Но никаких слов в свое оправдание она не услышала…

Когда машина укатила, Алиса положила в подойник миску с картошкой и мясом, залитым подливкой, плотно прикрыла подойник помятой кастрюльной крышкой, налила в маленький бидон кваши, взяла ключ и пошла в хлев.

Внутри у двери, выйдя из укрытия, ее ждал Ильмар.

— Уехали?

— Уехали. Хорошо, что это уже кончилось.

Алиса не могла знать, что сыну придется прятаться целую зиму.

БРИГАДИР

После войны прошло несколько лет. В «Викснах» теперь жили только Алиса, Эрнестина и Петерис, который наконец стал на хуторе полноправным хозяином. Сельский исполнительный комитет все дела улаживал непосредственно с ним, а не с Эрнестиной, как до войны, когда, чтобы заключить договор о выращивании сахарной свеклы, требовалась ее подпись. Во всех документах — и в обязательствах, и в страховых полисах — значилось только его имя. Ильмар в Риге изучал филологию.

Женя объявилась в первую послевоенную весну. Вначале она казалась какой-то поблекшей — ни осветленные волосы, ни крашеные губы не могли скрыть увядания и какой-то серости, ощущавшихся в лице, взгляде и даже в походке. Женя стала пользоваться льготами вдовы погибшего красноармейца — Артур Лангстынь был убит на болотах Ловати; видимо, скорбя, она перестала ярко красить губы, а волосам оставила их естественный темно-русый цвет. Работу ей дали на молочном заводе, а квартиру — в бывшем доме Винтеров, те две комнаты, в которых раньше жила барыня. Теперь Женя могла сама воспитывать дочь и посылать ее в гракскую школу. Алиса в свои редкие наезды в имение старалась не встречаться с Ливией. Женя не хотела, чтобы между нею и ребенком стоял чужой человек.

В «Викснах» в хлеву находилось пять коров, две лошади, жеребенок, несколько овец и свинья. Алиса одна едва управлялась с этим стадом. Труднее всего приходилось весною и осенью. И тогда на несколько недель — за деньги или продукты — брали в помощь женщину из города, но Алиса при этом всегда испытывала чувство вины: по закону пользоваться наемным трудом не разрешалось. Хорошо, что летом два месяца помогал Ильмар. В университете сессия кончалась как раз к сенокосу, и Петерис в ожидании сына пощупывал сушившееся на вешалах сено и временами нетерпеливо бросал:

— Чего это их там столько экзаменуют?

Когда Ильмар наконец приезжал, Петерис несколько дней ходил улыбчивый, как солнышко, и без умолку разговаривал с сыном — теперь, когда был молодой, сильный помощник, работа спорилась.

Не будь Эрнестины, которая стряпала, помогала стирать и латать, Алисе бы не управиться. Насколько позволяли время и здоровье, Эрнестина изредка принимала еще заказы на шитье. Работала тайком, — а то еще обложат налогом или будут какие-нибудь другие неприятности, — и заказы она принимала только от хорошо знакомых или же шила Алисе и себе самой.

— Попадетесь, будете знать! — ворчал Петерис, когда теща из-за клиентки запаздывала с ужином или обедом.

Эрнестина, может быть, и не шила бы чужим, если бы так мучительно не переживала свою зависимость от Петериса. Ревматизм скрючил пальцы, изуродовал суставы. Из-за боли она не спала по ночам, ходила серая, с густыми тенями под глазами.

— Был бы такой яд, от которого можно без мук помереть!

— Мамочка, что ты говоришь!

— То, что думаю.

Алиса не решалась в такие минуты продолжать разговор.

За всю последнюю зиму Эрнестина сшила чужим лишь несколько платьев. Алиса знала, что это очень удручает мать. В какое-то воскресенье она вынула из старой четырехугольной жестяной коробки из-под конфет пятьдесят рублей и хотела сунуть матери в карман фартука.

— Это тебе просто так. Ты столько работаешь…

Эрнестина посмотрела на дочь едва ли не с испугом и резко отстранила ее руку, словно дочь хотела сделать больно.

— Мамочка, возьми, пожалуйста!

— Ни за что.

Несколько дней Эрнестина почти не разговаривала, затем заявила, что на следующей неделе поедет в Ригу — пускай Алиса отвезет ее на станцию.

— Чего это ей в Риге понадобилось? — спросил Петерис.

— Мама после войны еще ни разу не была там.

Когда Эрнестина собралась в дорогу, Петерис запряг Гиту, Алиса постлала в кибитке большую шубу, чтобы матери было тепло. К ее удивлению, мать несла к саням тяжелый чемодан. Пройдя полпути, Эрнестина опустила его на землю. Алиса поспешила помочь.

— Что у тебя там?

— Посуда.

Только теперь Алиса узнала, что мать везет продавать купленный когда-то на Урале японский сервиз и дюжину серебряных ложек — семейные драгоценности Курситисов, за сорок лет лишь раз пять украшавшие стол.

— Как ты в Риге одна управишься?

— Меня на станции встретит Ильмар.

Была оттепель, и снега на большаке оставалось мало, местами полозья скользили по голой земле, пронзительно визжа на камнях. Это раздражало и утомляло. Алиса надеялась услышать от матери еще что-нибудь о сервизе, ибо когда-то Эрнестина говорила, что его наследует Алиса, но теперь о хрупкой изящной посуде, аккуратно переложенной тряпьем, и говорить не хотелось.

Алиса одна отнесла тяжелый чемодан в вагон.

— Ну, так счастливо, мамочка!

— Спасибо, детка.

За грязным закоптелым окном Эрнестина махала дочери, чтоб уходила, но Алиса не хотела оставить перрон, прежде чем тронется поезд. Наконец, паровоз дал гудок, залязгали сцепления, и окно стало постепенно удаляться. Алису охватила щемящая тоска, словно навсегда исчезало что-то хрупкое и прекрасное из далекого, полузабытого детства. Это ощущение утраты не покидало и по дороге домой. Гита, почувствовав, что вожжи ослабились, видно, засомневалась, есть ли вообще кто в санях, остановилась и оглянулась через оглоблю. Увидев маленькую, сникшую хозяйку, заржала.

— Но, Гиточка!

Кобыла пошла дальше.

Через три дня Алиса поехала встречать Эрнестину. Завидев в дверях вагона сгорбленную фигуру матери, подбежала, схватила пустой чемодан и поцеловала мать в щеку.

— Чего это ты?

Эрнестина не имела обыкновения проявлять свои чувства и никогда не учила Алису целоваться на людях. Но мать была в хорошем настроении и всю дорогу рассказывала, что успела в Риге. Сервиз оставила в комиссионном магазине на имя Ильмара, сходила на кладбище, повидалась с Нелдой. Сестра теперь осталась одна — старший сын еще до войны умер от туберкулеза, младший подался на чужбину… Нелда работает в столовой судомойкой. Работой довольна, еда бесплатная, и еще можно кое-что домой принести, заработанные деньги остаются на одежду и другие нужды. И квартирка неплоха, разве что на четвертом этаже и трудно носить дрова. Но на работе обычно слишком жарко, и не так уж плохо побыть какое-то время в прохладе. Сестра часто ходит на кладбище, ухаживает за могилами отца, матери, сына, Рудольфа и умерших еще в детстве сестренки и братишки. Только теперь Эрнестина узнала подробности смерти Рудольфа за несколько часов, до того, как он должен был сесть на пароход. Он умер от волнений, когда укладывал чемоданы, чтобы уехать в Германию. Эрнестина рассказала, как вели себя жена и дочь Рудольфа, в предотъездной спешке оставляя умершего на попечение Нелды, чтобы та взяла на себя похоронные хлопоты; как начала после войны новую жизнь. Чувствовалось, что старая, скрытая вражда между сестрами утихла.

Когда они выехали из леса на простор Осоковой низины, Эрнестина сказала:

— Попытаюсь-ка перебраться обратно в город.

После войны в Осоковую низину не вернулись многие молодые парни, не вернулись также работник Паулины и Бруверис с семьей. Симсон погиб в Бухенвальде, Бруверис удрал с немцами. Уезжая, он сказал Вилису Вартиню, что скоро вернется вместе с англичанами, американцами или шведами. За эти несколько лет большевики никакого вреда его земле не причинят, ничего не сделается и с постройками, а лишится скотины, инвентаря — так кое-что он разыщет, ведь соседи непременно донесут ему друг на друга. Однако за эти четыре года власть предержащие имуществом Брувериса так и не занялись, и им постепенно завладели другие.

Помимо Бируты, бывшей батрачки Брувериса, тридцатилетней незамужней женщины, в «Упитес» жили еще две семьи: Донат Павловский с Яниной, двумя мальчишками и родственницей Стасией и некий Гриезе, одинокий пожилой человек. Главным из троих хозяев в «Упитес» считали Доната. Он был сельским активистом, одним из тех, кто делил после войны землю, ездил с неизменным автоматом на плече дежурить в волостное правление или участвовать в каком-нибудь более опасном деле. Из неуклюжего, улыбчивого парня, ходившего когда-то в «Виксны» к Янине, Донат превратился в сурового, напористого человека, пользовавшегося в волости уважением и игравшего известную роль.

Паулина жила в своем доме одна. Порою появлялся какой-нибудь мужчина, работал в «Озолкалнах» недельки две или побольше и исчезал. Поговаривали, будто в последнюю военную зиму Паулина скрывала партизан, давала сведения советским разведчикам, будто в это был вовлечен даже Дронис, потому как в «Апситес» стоял немецкий штаб, но ни Паулина, ни Дронис об этом ничего не говорили, и, когда Вилис попытался выведать что-либо у соседа, тот только загадочно ухмыльнулся.

Дронис сделался основательным земледельцем и о возвращении к торговле, наверно, уже не помышлял. На взгляд Петериса, он хозяйничал вполне сносно, хоть от настоящей работы и увиливал. В «Апситес» жило несколько постояльцев, помогавших Дронису.

В один из последних мартовских дней, когда Петерис и Алиса доставали из буртов картошку, подошел Вилис Вартинь, длинный и худой, с трубкой в зубах и обычной жуликоватой усмешкой на лице.

— Спешишь свиньям скормить, чтоб колхозу не отдавать?

— А что, опять слухи пошли?

— Ты что, газет не читаешь?

— Вам там, в волостном правлении, виднее.

Общественные наклонности Вартиня были наконец направлены в государственное русло, недавно его избрали депутатом сельсовета.

— Говорят, батенька, и еще шибче говорить будут. Во вторник в «Упитес» собрание. Донат революцию делать будет.

— Так во вторник? У Доната?

Вилису как депутату было поручено обойти все соседние дома и поговорить с людьми о создании колхоза в Осоковой низине. Однако агитаторскую миссию он понимал по-своему.

— Один леший разберет, что в колхозе этом будет, — вдруг сказал он, постучав трубкой о каблук и вытряхнув пепел.

— Что же там будет? Отдашь всю скотину, все обзаведение…

Больше высказываться Петерис не хотел.

— А сам с голым задом останешься, — заключил Вилис.

— Я так не сказал. Коли все работали бы! А то один работать будет, другой лодыря гонять за чужой счет. Что же это за дело?

— Точно подсчитывать будут, кто сколько сделал.

— Кому подсчитать все это?

— Бригадиру.

— Мне никакого бригадира не надо. Я сам себе бригадир.

— В колхозе веселее будет. Как все вместе навалятся на работу…

Алиса это уже слышала от женщины, которая до войны жила в Советском Союзе и работала в колхозе.

— Остается только музыкантов звать да плясать! — презрительно усмехнулся Петерис.

— Да… Лучше бы еще малость подождать. Чего первым кидаться-то. Пускай сперва в Петушиной корчме колхоз делают, в имении. Вот посмотрим, какой там профит получится.

Вилиса опять потянуло на умные слова.

Петерис, почувствовав единомышленника, опять сел на своего конька:

— А как бригадир этот точно знать будет, какая на каждом месте земля? Одна канитель получится. Землю обрабатывать уметь надо!

Петерис принялся разъяснять, как следует обрабатывать землю, а Вилис, усевшись на мешок картофеля, без всякого интереса слушал и морщился от дыма собственной трубки, который ветер бросал ему в лицо. Уходя, он состроил заговорщицкую мину и сказал:

— Ты не вступай! Не голосуй!

— Как же это… А ты сам?

— Я не могу. Я депутат, должен голосовать.

— Коли велят, так вступлю. Чего там!

Когда Вилис ушел, Петерис сплюнул.

— Отпетая сволочь и подлипала! Хочет выпытать, что думаю. Дураков ищет.

Алиса, забравшись в бурт, кидала в ведро картошку и мужа толком не слышала, поэтому Петерис, почертыхавшись, замолчал. Резкий ветер холодил, и, держа мешок, Петерис все глубже прятал шею в воротник полушубка. Когда жена опять выбралась наружу, чтобы пересыпать картошку из ведра в мешок, Петерис вдруг сказал:

— Знаешь, из меня вышел бы колхозник лучше, чем из них всех.

Алиса в этом не сомневалась, она снова вползла на коленях в бурт и стала загребать изо всех сил: на кухне у плиты укрытое белым полотенцем в квашне подходило тесто — скоро сажать в печь. И с картошкой надо было разделаться как можно быстрее. Вилис Вартинь задержал их своими разговорами.

В назначенный день люди Осоковой низины собрались в «Упитес» и решили основать колхоз «Светлое утро». Против не голосовал никто, приняли всех. Представитель уезда на должность председателя предложил Доната Павловского, и все с этим согласились.

Кое-кто удивился, что бухгалтером стал Дронис, но люди знающие разъяснили, в чем дело: Дрониса поддерживал парторг Риекстынь, ибо жена и детишки Жаниса Риекстыня всю войну, пока он воевал на другой стороне, спокойно жили в «Апситес»; Дронис сумел спеться с Хербертом Лиекужем и другими тогдашними заправилами. Только благодаря ловкому языку Дрониса Хелену оставили в покое, не отправили в Германию, не бросили в концлагерь.

Сложнее в новом колхозе было подыскать третьего руководящего человека. Когда эту должность предложили Петерису, он совсем оторопел:

— Чего я! Ведь я и писать-то разучился.

— В школу ходил.

Петерис в самом деле проходил три зимы в гракскую волостную школу.

— Без очков я толком и не вижу.

— Это не проблема.

— Так мне что, очки теперь носить?

Подошел парторг:

— Ответственности не хочешь брать на себя?

Петерис почувствовал, что дело принимает серьезный оборот.

— Иди да цапайся с каждым! Коли бы слушали! А то всякие ведь бывают.

— Плохо ты о своих соседях думаешь.

Однажды, когда Донат еще женихался в «Викснах», Петерис рассказал ему, как в первую войну, в Сибири, командовал на судне матросами.

— Помощником капитана был?

Петерис краснел и потел — от приятного сознания, что его оценили по достоинству, и от страха, что может влипнуть в настоящую беду.

— Ты не ломайся! Люди тебя уважают, работать на земле ты умеешь, нечего в стороне оставаться.

Петерис переминался с ноги на ногу и не мог ответить ни согласием, ни отказом. За ужином он сказал Алисе:

— Сходи к Донату и скажи, что я не хочу.

— Почему — я?

— Мне неловко показываться там.

Алиса напомнила, как он в «Лиекужах» был старшим батраком, что все его слушали, даже побаивались и что так же будут слушать теперь.

— Ясно, что будут.

Дома Петерис куда больше верил в свои способности.

— Если ты откажешься, они рассердятся.

— Мне-то что!

— Еще подумают, что англичан ждешь.

— Пускай думают, что хотят. Я не боюсь.

С утра, еще затемно, Петерис надел новый ватник и обещал вернуться к завтраку.

— Куда пойдешь? К Донату?

Он не ответил.

Вначале Петерис в самом деле пошел в сторону «Упитес», но затем по мерзлой, местами еще покрытой снегом пашне свернул к холму «Вартиней».

Когда рассвело, взгляду Петериса открылась вся Осоковая низина. За речкой, на противоположном склоне, лежит земля «Апситес», где кустарники и перелоги превращены им в плодородные поля. Он до сих пор помнит там каждую пядь, знает ямы, которые весною сохнут медленно, и бугры, сухие уже в конце мая. Дальше, за полосой леса, начинаются угодья «Вайваров», и Петерис может сказать, где там снизу коварная глина. За кустами в болото погружаются наполовину запущенные поля Паулины, песчаные и торфянистые. А тут же перед ним — «Упитес», с лучшей землей в Осоковой низине, рыхлым суглинком. Как бы там ни было, но землю Осоковой низины Петерис знает лучше всех. Вот этот самый галечный холм, на котором стоит он обработает совсем иначе, чем этот недоумок Вилис, — на вершине уже не будет такой плешины, какую оставлял в иное лето языкастый сосед. Велит в Осоковой низине совсем по-другому отрыть канавы, осушить более низкие места, возделает поля. Тракторами землю можно обрабатывать быстрее, лучше приноровиться к ней — весной где нужно дать подольше посохнуть, осенью вовремя взлущить жнивье. Он никому не позволит лентяйничать, но зря гонять людей тоже не станет.

Зашевелились воспоминания тех далеких дней, когда они вместе с Рийкурисом командовали полусотней человек, среди которых были драчуны, забулдыги, бывшие каторжники.

С непонятным, не испытанным ранее волнением Петерис постучал в дверь Доната. Донат, жена и мальчишки сидели за столом и завтракали. Пахло мучной подливкой и цикорным кофе. Донат казался заспанным, вроде с похмелья.

Петерис вертел в руках шапку.

— Пришел сказать, что мог бы и…

— Что мог бы?

— Этим, бригадиром…

— Где ты раньше был?

Бригадиром вчера вечером был избран Вилис Вартинь.

Домой Петерис вернулся странный, оробевший, пристыженный.

— Давай завтракать! — резко крикнул он Алисе.

— Завтрак на столе. Ну? Отказался?

— Чего мне отказываться-то? Мне эта должность не нужна, да и вообще ничего мне не надо! — У Петериса навернулась непрошеная слеза, и, чтобы Алиса и особенно Эрнестина не заметили этого, он быстро вошел в свою комнату, сделал вид, что ищет в шкафу какие-то бумаги.

Так повелось, что раз в месяц Ильмар бывал в «Викснах». Приезжал в субботу вечером и уезжал в воскресенье после обеда. Иной раз помогал кое в чем: подковать лошадей, напилить дров, зарезать свинью, но сразу после обеда доставал из портфеля рюкзак. Алиса складывала туда два каравая хлеба, баночку масла, кусок копченого мяса, а в портфель — чистое белье, яйца, сметану. Затем начинался торг. Алиса непременно хотела дать сыну с собой бидончик молока.

— Как я понесу все это? В одной руке портфель, в другой — бидон, на спине — мешок. Да молоко все равно прокиснет.

— Съешь простоквашей.

Ильмару редко удавалось отвертеться от ненавистного жестяного бидона. На станцию Ильмара отвозили на лошади Петерис или Алиса, только изредка ему приходилось десять километров мерить пешком.

Приятнее всего были субботние вечера. Ильмар в полной мере наслаждался тихой радостью, воцарявшейся в «Викснах» с его появлением. На этот раз он узнал, что основан колхоз. И то, что отца хотели поставить бригадиром. Поскольку самого Петериса рядом не оказалось, сын, как человек молодой и образованный, едва заметно ухмыльнулся и сказал:

— Мог бы показать себя, проявить свои таланты. А то все только мамой командует.

Петерис в последнее время ходил мрачный, часто сердился, но при сыне неожиданно становился словоохотливым:

— Что же там может выйти! Какой из этого Вилиса Вартиня бригадир? Начальников спаивать — вот это да! На это он мастак. Потому, наверно, и поставили. А как землю обрабатывать, понимает не больше, чем свинья в апельсинах! Да чего там! Языком только трепать умеет.

В полночь, когда Алиса стелила сыну постель в тепло натопленной комнате, Ильмар, как-то странно взглянув на нее, сказал:

— Этим летом я в «Виксны» не приеду.

— Почему?

— Теперь, когда вы в колхозе, помогать уже не надо.

— Мог бы и так просто пожить.

— Я женюсь.

Простыня в руках Алисы так и осталась неразвернутой.

— Мы уже обо всем договорились. Съездили к ее матери, так что…

Алиса вздохнула.

— Когда вы там были?

— Две недели тому назад.

Алиса развернула простыню, Ильмару стало легче говорить. И он рассказал, что невеста студентка, учится с ним на одном курсе, что она снимает отдельную комнату у тетки, там они смогут жить и после свадьбы, что он будет работать в государственной библиотеке, а оставшиеся два курса закончит заочно или еще что-нибудь придумает.

Алисе показалось, что голос у сына звучит как-то по-чужому, принужденно, и пока не решалась спросить, почему он не взял свою девушку с собой. Ильмар достал из книжки фотокарточку.

— Это наш курс. В сентябре прошлого года.

На широкой дугообразной лестнице стоят и сидят студенты, почти одни девушки. Снимок сделан после лекции, все при портфелях — кто держит в руке, кто поставил у ног. Ильмар ткнул пальцем рядом с гладким, красивым личиком.

— Вот она!

Карточка была небольшой, лиц много, и Алиса увидела лишь темные распущенные волосы, сощуренные в улыбке глаза, а вот есть ли на щеках ямочки, различить не могла.

— Ну?

— Какие красивые портфели, — ответила Алиса и вернула карточку Ильмару.

На другое утро Ильмар был неразговорчив, после завтрака вернулся в комнату, долго перебирал и листал книги, подаренные ему в отрочестве Артуром Лангстынем и другими.

Пришла Эрнестина и позвала обедать.

— Нельзя ли с женитьбой-то подождать? Боитесь, как бы любовь не остыла?

Она редко журила внука за что-нибудь, ничего особенного не сказала и на сей раз, однако Ильмар под ее укоризненным взглядом понурил голову.

Петерис тоже узнал о решении сына. В те редкие минуты, когда Петерису приходилось говорить о чем-то интимном, он смущался, деланно улыбался или же становился хмурым и резким. На этот раз он искоса взглянул на сына, неловко ухмыльнулся и бросил:

— Так жениться собрался?

Ильмар не ответил.

— Где же у твоей суженой старики живут?

— В Видземе.

Юноша назвал местность.

Затем сказал, что отец умер, что у матери новое хозяйство, что есть еще двое меньших детей, брат и сестра будущей снохи.

— Хутор справный?

— Да ничего.

— Стало быть, крепкая женщина.

— Наверно.

Когда Алиса укладывала в рюкзак караваи хлеба, Петерис заметил:

— Теперь больше нельзя будет так помногу давать. Сколько в колхозе заработаешь, столько и получишь. Совсем по-городскому.

— Как? — Алиса толком не поняла.

— Теперь уж придется самим зарабатывать.

Сын с минуту смотрел на отца в растерянности, затем вынул из рюкзака караваи и положил обратно на стол. Петерис покраснел.

— Пока еще можешь брать. Я только сказал, как теперь получается.

— Нет, спасибо.

Отец обиженно махнул рукой и ушел к себе в комнату. После настоятельных просьб Ильмар все же сунул в портфель полкаравая хлеба и кусок масла. Пустой рюкзак оставил в кухне на скамье. Ильмар не позволил также везти себя на станцию. Когда настало время уходить, он, глядя в сторону, пожал отцу руку, простился с Эрнестиной…

Алиса, как всегда, пошла немного проводить сына.

— Ты не сердись на него! Он ведь так не думает.

— Все равно. Я и сам понимаю, что не вправе что-то требовать. Да мне ничего и не надо.

Алиса прижалась лбом к плечу сына.

— Когда вы поженитесь?

— После сессии.

— Передай привет!

— Спасибо.

— И пускай она приезжает.

Дойдя до лесной опушки, Ильмар оглянулся на «Виксны» — серый, обшарпанный дом, серый бетонный хлев, серый сарай, несколько покалеченных яблонь. К этому унылому месту когда-то хотели привязать его на всю жизнь. Но еще мальчиком он горячо желал уйти отсюда.

И вот этот час настал.

Когда Алиса, проводив Ильмара, вернулась на кухню, Эрнестина сказала:

— Родному сыну каравай хлеба пожалел.

— Он вовсе так не думал.

— Должно быть, и мне скоро откажет в куске хлеба.

— Как ты можешь так говорить!

Эрнестина не стала спорить. Ушла к себе в комнату, достала из шкафа пропахшее нафталином пальто, повязала на голове косынку.

— Куда ты, мамочка, собралась?

— Так просто, в гости.

— К госпоже Дронис?

Вопрос был праздным — никого, кроме Дронисов, Эрнестина в Осоковой низине не навещала. Под вечер она вернулась, переоделась в будничное платье и вышла на кухню готовить ужин. И только когда Алиса и Петерис уже поели и со стола было убрано, Эрнестина сказала:

— Я нашла себе место в городе.

Алиса не проронила ни слова.

Еще раньше Эрнестина говорила приятельнице, что не может вынести унизительной жизни у зятя и охотно ушла бы — только некуда.

Как-то госпожа Дронис предложила ей наняться няней к каким-то своим дальним родственникам в Бруге. Ребенку два года, родители работают в школе, весь день заняты, няня им попалась нерадивая. Над этой возможностью вырваться из «Виксн» Эрнестина, правда, призадумалась, ей не очень хотелось идти в няни и совестно было взвалить все хозяйство на одну Алису, да еще пугала немного жизнь у совершенно чужих людей. Однако сегодня чаша ее терпения переполнилась, и Эрнестина почувствовала, что готова на все. Госпожа Дронис созвонилась со своими родственниками, и они сразу согласились взять Эрнестину.

В тот же вечер она принялась собирать свои вещи.

Вошла Алиса.

— Ты в самом деле хочешь бросить меня одну?

— У тебя есть муж.

— Ты все еще осуждаешь меня?

— Ты сама осудила себя.

— Зачем тебе уходить? Останься!

— Все равно меня скоро не станет.

В последние годы Эрнестину часто одолевала сердечная слабость, и уже не раз казалось, что смерть недалеко.

— Ты не смеешь говорить так.

— Это от нас с тобой не зависит.

Эрнестина говорила, что уйдет из «Виксн», как только объединят скотину и у Алисы высвободится больше времени для кухни. В начале мая четырех коров угнали в хлев «Упитес», телят — в «Апситес», а вместо них привели пять лошадей и двух жеребят. Алиса стала конюхом, и на ее попечении теперь числились семь лошадей и три жеребенка, всего десять голов. Если прибавить собственную корову, овец, поросят, то она должна была ходить за шестнадцатью живыми существами — не считая собаки, кошки и Петериса. И вот наступило то утро, когда Эрнестина взвалила на телегу чемодан и уехала из «Виксн». С Петерисом она даже не простилась: его не было дома — сеял где-то на дальних полях.

— Мне, мамочка, все не верится, что ты уезжаешь.

Эрнестина промолчала.

В дороге тоже разговаривали мало. Все уже было переговорено, и Алиса никак не могла осознать, что мать покидает ее навсегда. Трудно было представить себе, что старый и больной человек может начать новую жизнь у чужих людей. Она боялась, что мать окажется одинокой, незащищенной, что там ей будет еще тяжелее, чем здесь, в «Викснах». Отъезд матери казался каким-то дурным сном, и чем дальше, тем больший страх за нее вкрадывался в душу.

Однако Гита ступала все вперед и вперед, все дальше увозя телегу по каменистой дороге; они добрались до Бруге, проехали через него, ибо дом, где жили будущие хозяева Эрнестины, находился в другим конце города. Там уже и настоящих улиц-то нет, одни заборы, тропы да наезженные по мураве колеи. Будущее место жительства Эрнестины — белый, красивый дом на лесной опушке. Неподалеку высокий, заросший соснами пригорок.

— Почти как наш домик под Ригой, — заметила Алиса.

На крыльцо выбежал молодой человек.

— Вы, должно быть, ко мне.

— К Рунгайнисам, — ответила Алиса.

— Это как раз к нам. Жена в школе с восьми, а у меня сегодня уроки начинаются в половине двенадцатого, я уже беспокоился…

Молодой человек подхватил чемоданы, и Эрнестина пошла за ним.

Гиту некуда было привязать, Алисе пришлось остаться у повозки.

— Мамочка, ты еще выйдешь?

— Езжай себе домой, детка.

Молодой человек подождал, пока Эрнестина простилась.

— Ну, так… Всего тебе хорошего!

Алиса смотрела, как за Эрнестиной закрывается тяжелая дубовая дверь с узким окошком шлифованного стекла.

А Гита, не дожидаясь понуканья, развернулась, чтобы отправиться домой.

Учителя Рунгайнисы жили на чердачном этаже или в мансарде. Там три небольшие комнатки и крохотная кухня, она же и коридор. Печка только в одной комнате, а в другой, при постоянной открытой двери в кухню, ютится муж, даже зимою. Жена с ребенком занимают теплую комнату. С появлением Эрнестины велосипед, ящики, бутылки и банки перенесли из нежилой комнаты в закуток под стрехой, притащили старую железную кровать и стул. Вбили в стенку несколько гвоздей, на них Эрнестина могла повесить свою одежду.

— У вас будут максимальные удобства, — сказал молодой учитель, искренно радуясь за Эрнестину.

Учитель был славным малым, разве чуть наивным, зато учительница, хотя и совсем еще молодая, казалась более проницательной и практичной. Эрнестина, повидавшая за свою жизнь немало всяких людей, сразу почувствовала, что за кроткой, порою даже застенчивой улыбкой кроется неуживчивый характер. Молодая мамаша свою Байбу называла мышкой и, по мнению Эрнестины, чересчур страстно ласкала и тискала. Ребенок был впечатлительным, плаксивым, немного забалованным.

— Только не подпускайте ее к плите, — предупредила молодая учительница, отправляясь утром на работу.

Эрнестина должна была не только смотреть за малышкой, но и готовить обед. Как только она набивала плиту дровами, Байба садилась на корточки возле топки и с неослабным интересом следила, как Эрнестина чиркает спичкой, зажигает щепу, как пламя охватывает поленья.

— Огон! Огон! — радостно восклицала малышка.

— Пойди к окну и посмотри, что в клетке скворчонок делает!

Однако огонь привлекал сильнее, и девочке не надоедало наблюдать его в щелку у дверцы плиты.

— Огон!

— Не суй пальчик! Больно будет.

Пока Эрнестина уберегала ребенка от огня, из котелка сбежало молоко.

— Ну видишь, что из-за твоего «огна» получилось.

Когда Байба в следующий раз сунула палец к заветной щелке, Эрнестина притворилась, что не видит этого. И вдруг раздался крик, за которым последовали бурные рыдания. Эрнестина подула на небольшой волдырь, смазала его маслом, обвязала тряпицей.

— Говорила же тебе, чтоб палец в огонь не совала, так не послушала.

Малышка все еще всхлипывала, Эрнестина жалела ребенка да и опасалась немного любящей матери, но другого выхода приглушить чрезмерный интерес Байбы к огню Эрнестина не знала.

Когда вернулась учительница, Байба поспешила показать перевязанный палец.

— Пальчик сгорел.

Мать оцепенела.

— Ведь на словах никак не объяснить, как это больно. Каждый должен испытать сам, — сказала Эрнестина, не обратив внимания на осуждающий и разочарованный взгляд учительницы, обращенный на нерадивую няню.

— Может быть, и так.

Весь вечер она с Эрнестиной не разговаривала. Но с того раза Байба горячую плиту уже не трогала. И вообще интересоваться огнем перестала.

На следующее утро хозяева Эрнестины проспали. Очертя голову спешили на работу, и хозяину некогда было принести дрова. Показав в окно, где находится сарайчик, учитель убежал. К великому удивлению Эрнестины, сарайчик оказался почти пустым — в углу валялся лишь с десяток распиленных, но не расколотых чурбаков, не было и щепок. Пользоваться электрической плиткой, говорила учительница, хозяйка дома не позволяет, а керосинки у них не было. Летом придется завести. Эрнестине ничего другого не осталось, как взять топор и расколоть несколько чурбаков.

— Бог в помощь!

В двери сарайчика стояла седая женщина. Уже по одному взгляду ее Эрнестина поняла, что перед ней владелица дома.

— Вы, должно быть, новая няня Рунгайнисов?

Топор повис в руке Эрнестины, но спину она разогнула как можно прямее и спокойно выдержала оценивающий взгляд домовладелицы.

— Да разве вы должны колоть дрова?

— Хозяину сегодня, некогда было.

— Хозяину! Мне кажется, что эти товарищи эксплуатируют почище прежних хозяев.

Уже по одному тону Эрнестине стали ясны отношения домовладелицы с Рунгайнисами и ее взгляд на новые времена.

Потом, когда Эрнестина вывела Байбу погулять, во двор вышла и хозяйка дома. Теперь они были уже как бы знакомы и могли поговорить обстоятельнее.

— Вижу, и вы когда-то знали лучшие времена.

Эрнестина грустно улыбнулась.

— Жила по-всякому. Когда-то и я держала горничную.

— Я сразу поняла, что вы не из простых. Это бросается в глаза.

Женщины познакомились еще раз, теперь уже по всем правилам хорошего тона, и завели дружескую беседу. Эрнестина узнала, что сын госпожи Крауклис архитектор и живет в Риге, а муж, в прошлом адвокат, после войны спутался с настоящей уличной девкой, поселился у нее и работает в конторе по заготовке зерна. И Эрнестина не скрыла самых важных событий своей жизни, немало она узнала также про своих хозяев: какие они неаккуратные, высокомерные, с ужасными манерами, ну, настоящие теперешние люди.

— Жизнь нас с вами не щадила, — заключила госпожа Крауклис.

Видно было, что она уже давно не имела возможности поговорить с кем-нибудь по душам.

К Эрнестине нельзя было не испытывать хотя бы неосознанного уважения, и молодая учительница вынуждена была признать, что Эрнестина не только хорошая няня, но и в чем-то выше ее. Это с одной стороны делало их отношения корректными, а с другой — уклончиво неискренними. Однако Эрнестина решила на такие пустяки внимания не обращать, и жизнь ее у Рунгайнисов потекла тихо, пристойно, без каких-либо явных конфликтов. Дружба ее с госпожой Крауклис крепла, и однажды домовладелица предложила ей:

— Если хотите, могу сдать вам внизу комнату. Тогда вы от них там, наверху, зависеть не будете.

— Я была бы рада.

После отъезда матери в город Алиса часто оставалась наедине со своими мыслями. Петерис с утра уходил на колхозную работу и возвращался иногда только вечером. Все чаще Алиса вспоминала детство и молодость. И однажды ночью после долгих размышлений об Ильмаре и его преждевременной женитьбе она опять увидела во сне белую козочку. Это странное, уже давно забытое видение покоилось в глубинах сознания и неожиданно всплыло опять. И, как раньше, Алиса испытывала после него непонятную тоску и грусть. Ей очень захотелось съездить на могилу отца.

Дождавшись воскресенья, Алиса набрала два мешка земли, положила на телегу лопату, ящик с кустиками анютиных глазок и поехала в Граки.

Крест на отцовской могиле потрескался, потемнел, сама могила осела. Положив лопату на песок, Алиса, склонив голову, прошептала молитву. Густав покоился тут уже двадцать три года. Алиса не видела его мертвым — когда отца хоронили, она лежала с Ильмаром в больнице, и поэтому отец сохранился в ее памяти живым, только тихо прячущимся здесь, чтобы никому не мешать. При виде неказистой могилки Алису с новой силой охватила тоска. Казалось, тут похоронен не только отец, но и что-то от самой Алисы, ожидание большого счастья, нечто неуловимое, как небо, и безвозвратное, как детство.

— Здравствуйте, тетя Алиса!

Алиса вздрогнула. За ней стояла Ливия с желтыми калужницами в руке.

— Ты, деточка?

Ливии исполнилось тринадцать. Из-за войны она лишь теперь закончила пятый класс. По вьющимся волосам, жгучим глазам и плавным жестам чувствовалось, что Ливия будет красивой. Платьице, правда, сильно выношено, помято, белые теннисные тапочки совсем потерлись.

— Я узнала Гиту.

— Ты еще помнишь ее?

Ливия положила на землю цветы и принялась помогать. Вдвоем принесли землю, полили анютины глазки. Когда могила была прибрана, Алиса спросила:

— Кому ты принесла цветы?

— Красноармейцам.

Когда немцы капитулировали, фронт распался, не успев докатиться до Граков, однако в последние дни войны тут поблизости погибли пятеро советских воинов. Пять деревянных обелисков с красной жестяной звездой на вершине обнесены живой изгородью из елок. Могилы ухожены, дорожка прибрана.

— Твой отец, детка, тоже лежит в такой могиле.

— Когда вырасту, я поеду к нему.

Алиса хотела девочку погладить, но спохватилась, что делать этого нельзя. Женя не раз жаловалась другим женщинам, что Алиса лишила ее дочерней любви.

— Ты непременно съезди на могилу своего отца!

— А вы не хотите поехать со мной?

— Я?

— Мама говорила, что вы и папа любили друг друга.

— Кто? Я и твой папа?

— Ну да.

Алиса не сразу нашлась как ответить.

— Это не та любовь, которую имеет в виду твоя мама.

— Этого я не знаю. Только она говорит, что мой отец хотел жениться на вас. Тогда моей мамой были бы вы. Это было бы гораздо лучше.

— Не говори так, детка! Никто не может быть лучше собственной мамы.

— Не надо врать!

Алиса растерялась.

Поговаривали, будто к Жене ходят мужчины, пьянствуют у нее. Враждебно сощуренные глаза и неожиданная резкость в голосе испугали Алису, девочка уже набралась много плохого.

— Не говори никогда так дерзко со взрослыми людьми.

— А что тут дерзкого?

— Как ты можешь говорить, что я вру?

— А если я права?

— Все равно. Взрослым так говорить нельзя.

— Можно!

Девочка рассталась с Алисой обиженная и угрюмая. Алиса приехала домой еще более печальная.

Ильмар написал, что они с Валдой отметят регистрацию брака как можно скромнее — после загса совсем обычно пообедают у тетки, разве что разопьют бутылку вина, затем поедут на взморье. Этим все свадебное торжество и ограничится. В «Викснах» появятся через день или два, чтобы родители познакомились с невесткой.

Хотя справлять свадьбу сейчас было не в моде и многие молодые люди считали регистрацию брака такой же формальностью, как получение справки из исполкома, Алиса охотно устроила бы праздничный обед на те небольшие средства, которые были у нее, пригласила бы родственников невесты, тетю Нелду, съездили бы с Петерисом в Ригу, посидели бы вместе. Она написала об этом Ильмару, но молодожены были категорически против этого. Столь резкое отмежевание от родителей было Алисе больно, пугало ее, и она упрекнула Петериса за то, что он тогда так сказал об этих караваях хлеба.

— Мне-то что! Очень они мне нужны! — обиженно ответил Петерис и не на шутку рассердился, когда Алиса пыталась сказать ему еще что-то.

Чем больше Алиса думала о женитьбе Ильмара, тем сильнее чувствовала себя отвергнутой и ненужной. И со страхом ждала той минуты, когда Ильмар приведет жену, и всячески пыталась представить себе, как это будет.

Ильмар с Валдой появились совсем неожиданно, в день регистрации. Когда молодые люди вошли во двор, Алиса готовила для свиней траву. В первую минуту ей хотелось незаметно шмыгнуть в комнату, скинуть старую юбку, повязать чистый фартук, вымыть руки, но тут же сообразила, что уже поздно: Ильмар заметил ее и кивком головы показал Валде.

— Здравствуйте.

Алиса обняла чужую, увиденную впервые молодую женщину и поцеловала в щеку, потом поцеловала Ильмара. Все были в растерянности, сын, правда, пытался свое смущение скрыть. Невестка, улыбаясь, щурилась, и Алиса разглядела лишь гладкое, красивое лицо, темные, почти черные волосы, а какие у Валды глаза — голубые, серые или карие — не рассмотрела.

— Пешком пришли?

— Конечно, — ответил Ильмар.

— Не устали?

Алиса позвала молодых в дом отдохнуть. Ильмар сказал, что после регистрации они, как и собирались, дома пообедали, распили вместе с тетей бутылку вина и поехали сюда.

— Ты ведь писал, что поедете на взморье.

— Были и там. На одной станции сошли и пляжем прогулялись до следующей, затем поехали дальше.

Оставив молодоженов одних, Алиса поспешила приготовить угощение. На чердаке еще сохранился кусок копченого окорока, на огороде уже вырос салат и поспела клубника. Алиса сварила картошку и зажарила яичницу.

Пришел Петерис.

— Невестка приехала.

— Прибыли, стало быть?

Весь день он на колхозных полях раскладывал на вешалах сено. К потному, загорелому и заросшему щетиной лицу пристала пыль, так что оно казалось почти черным.

— Ты бы побрился.

— Чего там!

Алиса налила в таз горячей воды, подала чистую рубаху.

— Другие штаны надень!

Когда собрала на стол и Петерис принарядился, Алиса пошла звать молодых. Она робко постучалась в дверь комнаты Ильмара.

— Можно?

Новобрачные, нежно обнявшись, дремали на кровати.

— Ужинать, пожалуйста!

Приведя себя немного в порядок, молодые вышли на кухню.

— Добрый вечер, — поздоровалась Валда со свекром.

Петерис побрился и был по-воскресному опрятен. Улыбаясь во все лицо, подал невестке широкую, толстую ладонь.

— Приехали, стало быть?

Алиса усадила гостей за стол и взяла подойник.

— Ты куда, мама, пойдешь?

— Корова не доена.

— Тогда и мы не будем есть!

— Ведь остынет! Кушайте, пожалуйста!

На столе стояла бутылка кагора, купленная Алисой на прошлой неделе тайком от Петериса.

— Хотя бы пожелала нам счастья!

Петерис откупорил бутылку, разлил красное вино по рюмкам. Все чокнулись.

— Счастливой вам совместной жизни!

Алиса выпила рюмку, взяла подойник и убежала в хлев. Свадебная трапеза началась.

На другое утро Петерис с Ильмаром поднялись с восходом солнца и скосили на приусадебном участке клевер. Затем Петерис ушел на колхозную работу, а Ильмар обкосил ближние канавы.

Когда Алиса в полдник отправилась привязать лошадей на новом месте, молодые пошли вместе с ней. Пастбища находились на другом берегу речки, и Алиса каждый раз брела по колено в воде, потому что вместо старого мостка остались лишь надломленные жерди, на которые Алиса боялась ступить.

Вечером Ильмар сказал отцу:

— Нужен новый мосток через речку. Я мог бы завтра этим заняться.

— Из чего делать будешь?

— Положу доску подлиннее, и все.

Под навесом уже лет десять лежали материалы, припасенные когда-то Петерисом на клеть.

— Были бы собственные, можно было бы положить.

— Что — собственные?

— Собственные пастбища, собственные лошади.

Ильмар усмехнулся:

— А у мамы ноги не собственные?

У Петериса покраснел даже белый, не загоревший лоб.

— Бери! Мне-то что!

— Да не надо! — воскликнула Алиса. — Мне в самом деле не надо. Совсем нетрудно вброд перейти.

— Хватит, мама!

Поужинали молча.

На другой день Ильмар срубил в лесу две жерди и отнес к речке. Затем из росшей на берегу ольхи распилил и приколотил поперечины. Так получился мост, по которому Алиса могла смело ступать и не замачивать ног.

— Спасибо, сын. Только не надо было вчера при Валде так говорить отцу.

Ильмар махнул рукой, совсем как это делал обычно Петерис.

Под вечер Ильмар с Валдой собрались обратно в Ригу. Они решили месяц провести в Видземе, у Валдиной матери. В августе Ильмар приступит к работе в библиотеке, а Валда начнет преподавать в одной из рижских школ.

— Этим летом вы больше не приедете?

Алиса хотела молодым подарить что-нибудь и достала из буфета Эрнестины с полдюжины мелких и полдюжину глубоких тарелок, которые ей подарил на свадьбу дядя Рудольф. Тогда этих тонких, красивых тарелок с мелкими голубыми цветочками вдоль золоченой каемки было по дюжине, но с годами часть их разбили, хоть и пользовались-то совсем редко.

— Это вам по случаю начала новой жизни.

Между тарелками положили газеты, все увязали в платок.

С портфелями и узлом в руках молодые покинули «Виксны». Алиса пошла их немного проводить.

— Ну, мама…

— Так…

Алиса не могла говорить. Бегло поцеловав сына и невестку, поспешила вернуться домой, Ильмар шагал молча, и Валда не заговаривала с ним.

Нести узел с посудой было не очень удобно, в лесу Ильмар срезал палку, продел под узел и под ручку портфеля. Идти стало легче, настроение поднялось, свободной рукой он сжимал Валдину ладонь. Ильмар рассказывал Валде, как часто мерил эту дорогу в город еще в детстве, когда мать брала его с собой на рынок, как, учась в средней школе, каждую неделю ездил на велосипеде, а зимой топал пешком. Показал, где весной цветут анемоны и осенью зреет на сухих буграх брусника.

Они уже вышли на поляну, как вдруг за ними что-то ударилось о землю. Один конец на узле постепенно развязался, тарелки выскользнули и почти все разбились.

— Ну и что? Это же к счастью, правда?

Валда собрала черепки и сбросила в канаву.

Уцелевшие тарелки новобрачные сунули в портфель и, взявшись за руки, продолжили путь.

Нельзя сказать, что Эрнестине у Рунгайнисов жилось плохо. Сбылась ее заветная мечта: она снова попала в город, жизнь ее так устроилась, что она чувствовала себя внутренне независимой, но все чаще думала об Алисе и, к собственному удивлению, в одно утро ощутила желание побывать в своей комнате в «Викснах». С каждым днем это странное желание росло, и Эрнестина ничуть не огорчилась, когда хозяева собрались вместе с ребенком в деревню к родителям и дали ей месячный отпуск, без жалованья конечно.

В последнее время Эрнестину опять мучили боли, уставало сердце, одолевали головокружения. Поэтому ее все больше беспокоило, где она останется зимой, ибо комната ее не отапливалась. Будь Эрнестина здорова, не ломал бы ее ревматизм, она смирилась бы с сыростью, но учитель уже теперь не переносил запаха лекарств, которые она втирала по вечерам. Так что же он скажет зимой, когда дверь ее будет стоять открытой и она окажется с ним словно в одном помещении? А комнату на нижнем этаже, обещанную госпожой Крауклис, по-прежнему загромождали книги, письменный стол и кровать человека, прежде в ней жившего, и Эрнестина уже не надеялась, что их когда-нибудь заберут.

Когда Рунгайнисы с ребенком уехали, Эрнестина осталась в квартире одна, условившись с Алисой, что та приедет за ней только на следующей неделе.

Уже в первый вечер Эрнестину охватила непонятная тревога, она долго не могла уснуть и проснулась чуть свет. Два часа она, одетая, просидела у окна, ожидая, пока встанет госпожа Крауклис. Наконец, когда внизу стукнула дверь, Эрнестина спустилась туда и попросила разрешения позвонить Дронисам. Госпожа Крауклис, правда, чуть нахмурилась, но, после того как Эрнестина положила на столик трехрублевку, заказала разговор.

— Господин Дронис? У меня к вам большая просьба. Не могли бы вы с кем-нибудь передать Алисе, чтобы она сегодня приехала за мной? Если сможет!

Алиса приехала в тот же день под вечер.

— Как я ждала тебя!

Это звучало немного необычно. Странным показалось и то, что мать хотела было понести вниз оба чемодана.

— Разве ты едешь домой насовсем?

— Нет, я это просто по рассеянности.

С собой она взяла лишь один чемодан; другой, с ненужной одеждой, оставила.

В дороге Эрнестина была очень разговорчива, рассказывала про Рунгайнисов, госпожу Крауклис, спрашивала об Ильмаре и Валде. Бодрое и радостное настроение не покинуло ее и вечером: здороваясь с Петерисом, она даже улыбнулась.

Готовя постель, Эрнестина сказала Алисе:

— Как хорошо, что ты сегодня привезла меня домой!

— Тебе там, мамочка, трудно было?

— Не было трудно, только хотелось немножко…

Эрнестина не досказала, чего ей хотелось. Сложив на одеяле руки, она с кроткой улыбкой взглянула на Алису и тихо вздохнула.

— Спокойной ночи, мамочка!

— Спокойной ночи, детка…

На другой день Эрнестину нашли в кровати мертвой.

Лицо было совсем спокойным, даже просветленным. Желание Эрнестины сбылось: порог небытия она переступила легко, безболезненно.

ГИТА

Уже четвертый год новохозяева Осоковой низины жили и работали в колхозе. «Светлое утро» вскоре объединилось с соседним «Коммунаром», лишилось своего названия и получило нового председателя. Место Доната Павловского занял бывший парторг Жанис Риекстынь, а Донат остался бригадиром в Осоковой низине, которую все чаще называли третьей бригадой. Вилис Вартинь устроился кладовщиком. Один Дронис был по-прежнему бухгалтером и ежедневно ездил на лошади или мотоцикле в центр, в Петушиную корчму. А Петерис стал одним из лучших полеводов, его имя не сходило с доски Почета. Трудодней кое-кто иной раз, правда, набирал и больше его, но по дотошности в работе никто Петериса превзойти не мог.

Баня Вилиса Вартиня теперь дымилась реже, соседи не сиживали больше на поленьях, обсуждая проблемы волостного и мирового значения, они виделись каждый день на колхозной работе, и главные разговоры велись в «Упитес» в ожидании Доната, который наряжал на работу. Гораздо меньше народу шло париться, видно, и потому, что Вилис категорически потребовал от каждого дома по возу дров: теперь другие времена — и нет никакого «профиту» давать себя «эксплуатировать». Но все же Вилис не прозябал в одиночестве: дома у него теперь почти всегда было свежее ячменное пиво.

В Осоковой, низине появилась первая новостройка: коровник, поставленный неподалеку от большого сарая. Рабочих лошадей держали в бригадном центре, в «Упитес», за ними ходила Янина, а Алисе остались лишь четыре жеребенка да три кобылы, из которых две были жеребые.

В ту зиму Алиса частенько бывала дома одна, потому что для колхоза установили большую норму выработки лесоматериалов, и Петерис где-то далеко, в стороне взморья, целыми неделями рубил, пилил и возил для государства лес: как в понедельник уезжал, так возвращался только в субботу.

Был февраль. Зима стояла суровая, «Виксны» занесло глубоким снегом. Алиса вставала, как каждый день, до шести, шла в хлев, кормила свиней, доила корову, поила кобыл, жеребят, задавала им сена. Когда она собрала ведра, чтобы уйти, Гита, протянув через стойло шею, тихо заржала.

— Ну, Гиточка? Чего тебе?

Иной раз Алиса баловала кобылу — кусочком хлеба, картошкой из свиного ведра или принесенной для коровы свеклой. Гита сегодня опять решила, что одного сена ей мало. У Алисы под рукой ничего другого не оказалось, и она сгребла в бидончике зерна, предназначенного для кур, и протянула горсть лакомке. Гита, пошлепав губами, прижала зерно к ладони, чтобы не рассыпалось, но досталось ей все же совсем немного, и, когда хозяйка собралась уходить, кобыла прижала уши.

— Хватит, Гиточка, хватит.

В сущности, Алису только ради Гиты и оставили на легкой работе конюха, которой иные женщины завидовали, ведь лошадей было слишком мало, так что Алиса получала немного. Дело в том, что никто, кроме Петериса и Алисы, не мог Гиту ни запрячь, ни править ею, ни кормить. А то кобыл уже давно бы перевели во вторую бригаду, где условия для выращивания жеребят куда более подходящие.

Когда Гита еще была маленьким, отвергнутым матерью жеребенком, она считала своими близкими людей и ходила за ними, как собачонка, забиралась на кухню, подкрадывалась к ведру с квашей, ела хлеб с салом и однажды расколола горшок со сметаной. Завидев Петериса, она ржала тем особым, хрюкающим голоском, каким жеребята, у которых нормальное детство, перекликаются со своими матерями.

В первые годы жизни Гита принимала хлеб или сахар от любого, кто протянул бы ей ладонь с этим лакомством, и тыкалась мордой в карман, требуя еще. Она любила ласку — выпятит губы и нежно схватит за ухо или волосы или же сама подставит спину, прося потрепать ее, и от удовольствия вопьется зубами в куртку, пощекочет, если исполнят ее желание. Но на третий год жизни Гита стала резко отличать домашних от чужих. Со своими она оставалась по-прежнему ласковой, но стоило приблизиться к ней чужому, как она прижимала уши и норовила укусить, даже если ей предлагали хлеба. Прошел еще год, Гита сформировалась рослой большой кобылой с сильными ногами, широким крестцом. Однажды Вилис Вартинь с неизменной усмешечкой на небритом лице, спокойно посасывая трубку, пришел звать в баню. Гита была привязана во дворе. Непонятно почему она так не выносила Вилиса — кобыла вдруг кинулась на него, лягнула, точно дикий зверь, передней ногой и схватила зубами. От опасного удара Вилис успел уклониться, но на пиджаке осталась дыра, и кожу прокусила. Вилис перепугался до смерти.

В то же лето Гиту хотели забрать немцы. Эрнестина пыталась убедить их в Гитиной нетерпимости к чужим, но офицер сказал, чтоб Эрнестина не считала других дураками. И только Петерис отдал повод солдату, как Гита, оскалив зубы, кинулась на немца. На помощь прибежал другой, она лягнула и его. Солдат хотел Гиту пристрелить, и лишь с большим трудом Эрнестине удалось уговорить его не делать этого. Вместо Гиты забрали ее мать Райту.

Гита уже произвела на свет троих жеребят: двух жеребчиков и одну кобылку. Все они выросли нормальными лошадьми, без норова матери. И теперь Гита ждала четвертого жеребенка. Хоть ей шел уже тринадцатый год, Петерис надеялся, что кобыла еще долго останется в «Викснах».

— Зачем такую лошадь на колбасу перемалывать? — рассуждал он.

Ему нравилось, что в загоне бегают и ржут жеребята, а если Гиту уведут, его «жеребячью ферму» ликвидируют.

Вернувшись в дом, Алиса, обычно довольствовавшаяся куском хлеба, который запивала вчерашним кофе, подогретым на краю плиты, сегодня приготовила себе настоящий завтрак — поджарила мясо, сварила яйцо, взяла из кладовки непочатую баночку варенья. Она не спешила, как в другие утра, ела медленно, обдумывая свою жизнь: сегодня ей исполнилось пятьдесят лет. Единственным сотрапезником на этом тихом пиру был кот Брыська, который, ласково мяуча, пытался лапой стащить с тарелки мясо. Отыми бог стыд, так будешь сыт — и большая часть мяса досталась ему.

Вдруг постучали в дверь. Пришла Паулина. Со странной ношей: завернутым в шерстяной платок ведром.

— Большого счастья вам в день рождения!

Паулина развязала на ведре платок. Там оказался обернутый еще и в газету горшок с цветущей альпийской фиалкой. При тусклом свете керосиновой лампы красные цветы казались необычайно нежными.

Алиса была тронута.

— Зажарю мяса, яиц, выпьем кофе!

— Если водки жаль, то и за кофе спасибо.

— Вовсе не жаль! Сейчас принесу!

У Петериса на всякий случай всегда хранилась в шкафу бутылка водки. Недолго поупрямившись, Паулина позволила откупорить ее, но от яиц и мяса отказалась.

— Достаточно и черного хлеба понюхать.

Алиса редко выпивала больше одного глотка и налила себе лишь полрюмки.

— Нечего жульничать!

Пришлось налить доверху.

Долго Паулина не засиделась. Погостив с полчаса, она встала и ушла. Алисе показалось, что приятельница разочарована. Так получалось почти всякий раз, когда они навещали друг друга.

— Не обижайтесь! — сказала Паулина, уходя.

— Почему вы так говорите?

— Всего вам самого доброго.

— До свидания.

Несколько дней Алиса ждала от Ильмара письма с поздравлением. Почта поступала в колхозный центр, и время от времени Дронис или кто-нибудь другой привозил накопившиеся там газеты и письма в «Упитес». Давно уже поговаривали о том, что почта будет доставляться регулярно, но пока все оставалось по-прежнему. Вчера вечером никто почту в «Упитес» не привозил, и Алиса решила съездить в центр сама. Чтобы не получилось, что она тратит попусту время, взяла с собой бидончик под керосин. Сегодня в лавке был как раз керосинный день, но Алиса хотела также купить соли и бутылку водки, вместо взятой у Петериса. Запрягла одну из кобыл и отправилась в путь, чтобы до обеда вернуться.

Поездка оказалась удачной. Алиса получила письмо от сына, купила в лавке соли, водки и керосину. Ильмар писал, что сейчас очень занят, готовится в аспирантуру, а то приехал бы в воскресенье, но теперь пришлось ограничиться заочным поздравлением. Должно быть, Алиса приедет на день рождения Гундара, тогда они и увидятся. В конверте была еще открытка с белыми хризантемами, любимыми цветами Алисы.

На обратной стороне подписалась и Валда.

Дни рождения Алисы и ее внука почти совпадали. Она давно уже собиралась съездить к внуку, купила плюшевого медвежонка, конфет, связала варежки. Не забыла и взрослых: на чердаке висели кусок карбонада, копченая колбаса, окорок, еще она испекла свежего хлеба.

В воскресное утро она погрузила в сани старый фанерный чемодан Петериса.

— Могли бы и сами приехать.

— Им надо готовиться к экзаменам.

— Да уж конечно!

Петерису не было жаль нескольких килограммов мяса для семьи сына, но его раздражала готовность Алисы, тайная радость, с какой она уезжала из дому: словно здесь ей было очень уж худо, а там ждали невесть какие блага. Ясное дело, даром пропадет день — встанешь в четыре утра, чтоб успеть на поезд, а когда притащишься домой, свинья будет визжать как зарезанная, сам заботься о завтраке, потом брейся, и вряд ли еще удастся вздремнуть, затем подогревай на обед вчерашний суп, засветло направь пилу, наточи топор, а в восемь вечера — опять на станцию, и только к десяти — дома. А с утра снова к черту на кулички, в дальний лес.

Алиса чувствовала себя виноватой перед Петерисом. Если бы Банга сейчас доилась, она и не посмела бы уехать, но так хотелось повидать детей, порадовать их, а сейчас представлялась единственная возможность вырваться из Осоковой низины.

Петерис ехал быстро, на станцию он прибыл более чем за полчаса до отхода поезда. Петерис даже не слез с саней, сразу развернул лошадь и погнал домой. Алиса втащила чемодан в зал ожидания и стала ждать, когда откроется окошко кассы, испытывая при этом приподнятое волнение, обычно охватывающее ее в этом полутемном, пахнущем чем-то терпким помещении.

Квартира, где Ильмар поселился со своей новой семьей, находилась недалеко от трамвайной остановки, не надо было и высоко подниматься, лишь на третий этаж, но, когда Алиса поставила чемодан и потянулась к пуговке звонка, в горле стремительно колотился пульс. Тишина за дверью испугала Алису. А что, если никого нет дома? Но не успела она придумать, что в таком случае делать, как раздались торопливые шаги, щелкнул замок внутренней двери, затем — наружной, в щели появилась взлохмаченная голова Ильмара, он снял цепочку, и Алиса могла коснуться сына.

— Мама, ты? — у Ильмара от радости загорелись глаза.

— Детка!

— Детка!

— Ведь ты мой ребенок!

— К чему такие нежности?

Ильмар поспешил взять чемодан.

Валда еще лежала в постели и играла с маленьким Гундаром.

— Смотри, Гундар, кто приехал! Бабушка приехала!

Невестка поспешила накинуть халатик и расцеловалась со свекровью.

— Доброе утро, миленький! Поздравляю с днем рождения!

— Это событие будем отмечать завтра.

Во взгляде и голосе Валды сквозила материнская гордость.

Малыш, потупясь, недоверчиво поглядывал на Алису.

— Не признает!

— Скажи бабушке доброе утро!

— Доброе утро…

У Гундара карие глаза матери, но Алисе кажется, что взгляд у него такой же, как у Ильмара, когда тот был маленьким: пытливый, застенчивый. Но она почему-то сказала:

— Мамин сын.

После завтрака малыш уселся к Алисе на колени и начал болтать с ней. Алиса кивнула Валде:

— У меня есть кое-что к завтрашнему дню. Может быть, отдать сегодня?

— Отдай.

Алиса достала из чемодана медвежонка, варежки, конфеты.

— Завтра тебе, Гундарик, минет три годика, но я так долго гостить не могу. Я еще сегодня вечером должна быть дома. Это тебе от меня и дедушки.

Мальчик принял подарок с серьезным видом.

— Скажи спасибо! Поцелуй бабушку!

Гундар крепко обнял бабушку за шею, чмокнул прямо в губы и тут же занялся подарками.

Валда ушла в магазин, Ильмар брился в ванной, Гундар на полу возился с медвежонком, а Алиса сидела на стуле и смотрела на него.

— Помнишь, как мы с тобой летом ягодки собирали?

Мальчик учил медвежонка ходить и пропустил Алисины слова мимо ушей.

— В этом году ты тоже приедешь ко мне?

— Приеду! — ответил Гундар, не подумав.

— Тебе нравится у меня?

Вместо ответа мальчик запел какой-то неопределенный мотив. Вошел Ильмар. Принялся расспрашивать про дом, работы, про колхоз.

— Сколько за трудодень получили?

— Пятьдесят три копейки и, кроме того, еще зерном.

— Так это ведь только пока. Потом будет побольше.

— Непременно побольше будет.

— Когда произойдет перестройка в экономическом и психологическом отношении.

— Ну, конечно! — согласилась Алиса, хотя и не поняла по-настоящему, что именно имеет в виду сын.

Ильмар выглядел усталым, бледным.

— Ты слишком утомляешься, сын.

В дверь просунула голову только что вернувшаяся Валда.

— А кому легко? Я по сей день дипломной работы не написала. Потому и зарплата такая маленькая.

Алиса посетовала вместе с Валдой и умолкла.

— Ты не хотела бы сходить в кино? — спросил Ильмар.

— Можно и сходить.

— «Сказание о земле Сибирской» видела? Картина, правда, не совсем новая, но тебе понравится.

Алиса встала.

— Погоди же! Сказал тебе это только потому, что ты большая любительница кино… После обеда все вместе пойдем.

— Так вы ведь уже видели.

— Посмотрим еще раз.

В кино Алиса пошла вдвоем с Ильмаром, Валда осталась дома — по воскресеньям няня, присматривавшая за Гундаром, не приходила, а хозяйка квартиры, Валдина родственница, не хотела сидеть с малышом из принципа, хотя вообще-то вела себя с квартирантами вежливо, солидно. К тому же у Валды на столе лежали пять стопок непроверенных тетрадей.

По дороге домой Алиса, присмотревшись к Ильмару, сказала:

— Ты какой-то грустный.

— Грустный?

— У тебя неприятности?

— Все в порядке, мама.

Алиса видела, что сын избегает откровенности.

— Может, я могу помочь тебе чем-нибудь?

— Да что ты!

— Вам трудно с Гундаром. Валда не может диплома написать…

— Дипломной работы.

— Может быть, мне взять ребенка к себе?

— Не хотелось бы утруждать тебя. Управимся как-нибудь. В будущем году его примут в детский сад. А у Валды это только отговорки.

— А вы дали бы мне Гундара?

— Почему бы нет? В принципе…

На другой день после возвращения из Риги Алиса была какая-то рассеянная: забыла позавтракать и поставить картошку для свиней на плиту, разбила глиняный кувшин, в котором Петерис обычно держал трефоль, чтобы лучше работал желудок. Когда Алиса подбирала черепки, на дворе залаяла собака. Тем сильнее было удивление Алисы, когда в дверях показалась Ливия.

— Откуда ты?

Девушка, опустив глаза, нервно теребила перчатку.

— Стряслось что-нибудь?

— Я ушла из дому…

После окончания школы Ливия дальше учиться не стала, а поступила на молочный завод, туда же, где работала Женя. Ливия скупо и сбивчиво рассказала, что еще раньше к ней приставал очередной поклонник матери, а вчера спьяну стал действовать в открытую самым гнусным образом. Разыгрался скандал, Ливия убежала ночевать к подруге, а сегодня утром забрала свои вещи.

— И видеть ее больше не хочу!

— Мать?

— Не могли бы вы сдать мне комнату?

— Почему сдать? Приходи и живи! А где ты работать будешь?

— В колхозе. Я к вам не пришла бы, если бы не считала вас… Вы были мне лучшей матерью, чем она.

— Не говори так!

— Ненавижу ее!

Ливия проговорила это с таким жаром, что Алиса больше не решалась возражать.

Накормив девушку, Алиса повела ее в бывшую комнату Эрнестины.

— Тебе тут нравится?

— Тут очень хорошо.

Алиса приютила Ливию без согласия Петериса, но решила на этот раз не поддаваться, стоять на своем, даже если Петерис не согласится с ней.

После обеда Ливия пошла в контору «Коммунара». Председатель Риекстынь охотно выслушал дочку погибшего фронтового товарища.

— Правильно сделала.

— Она осквернила память отца.

Председатель пристально посмотрел Ливии в глаза, но ничего больше не сказал.

Ливию приняли дояркой на ферму в Осоковой низине.

Петерис вернулся из дальнего леса еще в пятницу.

— Ты знаешь, что я сделала? Ты рассердишься.

— Что такое? — нетерпеливо спросил Петерис.

— Ливия живет теперь у нас.

Алиса рассказала, как все произошло.

— Так пускай попросит землю!

— Навряд ли дадут. Ей только осенью минет восемнадцать.

— Как же не дадут! Коли отдельно живет, должны дать!

Пришла Ливия.

— Так ты, стало быть, теперь на ферме? — Петерис был такой улыбчивый.

Трудный вопрос о приусадебном участке пришлось улаживать Алисе.

— Могла бы попросить, но правильно ли это, если я землю эту сама обрабатывать не стану? Я комсомолка, и мне совесть не позволяет землей спекулировать.

Алиса прикусила губу.

— Я тебя, дитя, понимаю. И не стала бы с тобой говорить об этом, если бы не Петерис… И почему — спекулировать. Ведь ты сама можешь посадить картошку, капусту, овощи. Не хочешь целый участок брать, возьми сколько тебе надо.

Хорошее, душевное настроение, царившее всю неделю в «Викснах», вдруг исчезло. Весь следующий день Ливия ни с кем не разговаривала.

Обиделся и Петерис:

— Чего там! Мне что, земля ее нужна! Только как она жить будет? На этой ферме на все не заработать. Ты вечно кормить ее будешь?

— Подумаешь, съест она лишнюю картошку, лишнюю…

— Куда там! Рада все другим отдать. Кто тебя не знает?

Ливия все же сходила в контору, и председатель обещал ей приусадебный участок, хотя официально ее в колхоз примут лишь осенью, когда она станет совершеннолетней.

На ферме полагались три доярки. Одна недавно ушла, и две оставшиеся поделили коров между собой. Поскольку часть коров была запущена, доярки без особого усилия управлялись вдвоем и приняли Ливию холодно, как лишнюю, из-за которой уменьшится их заработок. Одной из доярок была Бирута, бывшая батрачка Брувериса, поумнее, как она себя считала, остальных. Она-то и определила, что Ливия не только попала сюда по знакомству, но еще и приставлена шпионить. Ливия этих разговоров не слышала и ни в чем Бируту не подозревала, эта тихая женщина ей даже нравилась, хорошо работала, с Ливией была сдержанно вежлива и не отказывалась помочь советом, если ее просили об этом. Ливии трудновато было втянуться в не такую уж легкую работу доярки, но она была молода, сильна и не лишена воли.

Проработав на ферме с неделю, Ливия резко изменила свое мнение о Бируте. Как-то после полудня Ливия осталась в коровнике подольше обычного, чтобы наконец почистить коров от навоза, который не поддавался скребнице, а только воде. Времени до вечерней дойки оставалось много, но работа двигалась медленно, и Ливия решила домой уже не ходить.

Вдруг она услышала, как подкатила подвода. В коровник вошли Бирута и Гриезе, который обычно подвозил корм. Хоть Гриезе и был намного старше Бируты и каждый из них имел в «Упитес» свою квартирку, корову и свой приусадебный участок, все знали, что они живут как муж и жена. Ливия было уже хотела выйти навстречу, но их поведение показалось подозрительным. Бирута держала в руке ведро, а Гриезе под мышкой — мешки. Сегодня привезли жмыхи и ссыпали неподалеку от дверей. Бирута и Гриезе подошли к куче и враз обвели коровник вороватым взглядом. Однако в углу, где стояла Ливия, было темновато, и девушка успела спрятаться за корову. Ей было слышно, как они сгребают жмыхи и сыплют в мешок, Чуть поколебавшись, Ливия набралась храбрости и подошла к обоим.

— Что вы тут делаете?

Застигнутые врасплох, они растерялись.

— Это воровство.

Первой опомнилась Бирута. Прищурясь, взглянула на Ливию и сказала:

— Нечего обвинять, если ничего не знаешь. Зоотехник велел.

— Увезти из коровника корм?

— Да.

— Куда?

— На Петушиную ферму. Сюда дали чересчур много, а туда — чересчур мало, — поддержал Бируту Гриезе.

— Вранье это.

— Докажите!

— И докажу.

— Кто вам поверит? Свидетели у вас есть?

— Поверят честному слову комсомолки.

Бирута швырнула ведро и крикнула Гриезе:

— Поехали! Раз за воров принимают, так нечего нам тут делать!

— Да ты греби! Очень надо каждую финтифлюшку слушать.

На другой день, когда приехала зоотехник, бледная, немного рыхлая женщина, уже успевшая пожаловаться новой доярке на свои болезни, пьяницу мужа и сварливых соседей, Ливия спросила:

— Вы вчера велели Гриезе везти жмыхи на Петушиную ферму?

Зоотехник замялась.

— Знаете… Да. Напутала в расчетах. Только не надо об этом председателю говорить. Вы с ним ведь близко знакомы и…

После этого вчерашнее происшествие показалось Ливии еще более подозрительным, и, как только выдалось свободное время, она пошла в контору и рассказала про все Риекстыню, которому доверяла.

— Ладно, разберемся, в чем там дело.

Когда зоотехник снова появилась на ферме, она отозвала Ливию в сторону и приглушенным, страдальческим голосом начала:

— Ведь я вас просила не говорить председателю! Что же получилось? Теперь и из меня воровку сделали. Они же не для меня везти хотели. Для себя, как всегда. Думаете, я не знаю этого? Третьего дня они попросили спасти их, ну, и я… Поймите же меня! Они все равно воровать будут. Разве я или кто-нибудь другой может все время стоять над ними? И председателю ничего не добиться. А если хотите знать, так они в самом деле отвезли эти три мешка на Петушиную ферму и даже о свидетелях позаботились. Очень вас прошу: о том, что говорю вам, никому ни слова, а этих людей лучше не трогайте, обходите издалека! Вы их еще не знаете.

Зоотехник расплакалась. Ливии сделалось неловко.

На следующей неделе Ливию срочно вызвали в контору. В комнате председателя сидел Донат и какой-то молодой человек со светлым, невыразительным лицом, но с очень прямым, неподвижным взглядом.

Донат велел Ливии сесть, сказал, что в связи с жалобой прибыл товарищ из района, и дал прочитать слегка мятое письмо. Почерк был корявый, но разборчивый.

«Товарищ первый секретарь партии!

Мы вынуждены сообщить вам о недостойных людях, которые хотят пробраться в колхоз. Недавно в колхоз «Коммунар» Бругского района на ферму «Упитес» принята новая доярка — некая Ливия Лангстынь. Неспособная проявить себя в честном труде, эта особа начала клеветать на других доярок и работающих на ферме людей перед председателем колхоза как на воров и расхитителей социалистической собственности. Случай был выяснен у т. Риекстыня в колхозной конторе, и люди оказались невинно оклеветанными. Но мы не стали бы такими пустяками беспокоить Вас при Вашей государственной работе. Но тут важнее другое. Кто такая эта упом. особа Ливия Лангстынь, что выдает себя за дочь бывшего председателя Гракской волости Лангстыня, который погиб геройской смертью в Красной Армии? Она на самом деле является дочерью фашистского прихвостня, предателя и шуцмана Гринфельда, а не Лангстыня, мать упом. особы прижила ее с Гринфельдом, который в то время был в Гракском имении сапожником. Мать упом. особы Женя Лангстынь аморальный человек, и следует разобраться в ее прошлом, что она делала при фашистах. Такие особы нечестно используют заслуги погибших героев и те блага, которые советская власть им дает. Их следует убрать из среды порядочных людей и в колхоз не принимать. Точно так же упом. особа Ливия Лангстынь пролезла в комсомол. Рекомендуем также поинтересоваться, почему председатель упом. колхоза т. Риекстынь без решения и ведома правления таких особ в колхоз все же принимает и обещает незаконно выделить приусадебный участок и после этого еще защищает.

Простите, что беспокоим и не называем своих фамилий, потому как хотим, чтобы за наше сообщение не пришлось невинно пострадать нам самим.

Честные труженики».

— Ну? Что скажешь?

Ливия вздохнула.

— Это ложь.

— Докажите! — тихим, чуть ли не безразличным голосом проговорил незнакомец.

— Что именно? Что я должна доказать?

— Мы желаем знать хотя бы, кто ваш отец.

— Кто? Мой отец есть мой отец и…

Ливии задали и другие вопросы, но ни на один из них она достаточно вразумительно ответить не могла. Она замолчала в полной растерянности.

Ливия из центра вернулась на ферму, но ее коровы уже были подоены и накормлены. Бирута притворилась, что ее не видит.

На вопросы Алисы о здоровье и неприятностях Ливия не отвечала, ужинать не стала, но затем вдруг зашла к Алисе в комнату и прямо спросила:

— Артур Лангстынь мой отец или нет?

Алиса вздрогнула. Она тоже когда-то слышала от Эрнестины, что у Жени было что-то с сапожником, что в этой женитьбе с Артуром что-то нечисто, так как уже через шесть месяцев после регистрации брака родилась Ливия. Может быть, Эрнестина знала больше, но, щадя Алису, умалчивала об этом. Да и сама Алиса не была уверена, Артур ли отец Ливии; подозрения эти даже поддерживали ее, когда она воспитывала маленькую Ливию: если отец не настоящий, а ребенок так любит его, то мать можно заменить и новая мать тоже будет любима. Алиса много думала над тем, обманула ли Женя Артура, женился ли он из великодушия, насколько в этом поступке Артура вина самой Алисы. Но эти свои мысли Алиса глубоко скрывала и стыдилась открыть их даже Эрнестине.

— Я…

В пристальном, почти враждебном взгляде Ливии мелькнула неуверенность.

— Ведь он признавал тебя своей дочерью. Любил тебя, воспитывал и…

Ливия выбежала из комнаты и схватила пальто.

— Куда ты пойдешь?

— Хочу все услышать от нее самой.

— Ночью!

— Все равно. Я должна немедленно выяснить это.

— Погоди! Запряжем лошадь. Я поеду с тобой.

— Не надо мне ни вас, ни вашей лошади.

— Ливия!

Алиса коснулась плеча девушки, затем обняла ее.

— Я хочу помочь тебе, детка. От всего сердца.

Они вместе запрягли лошадь и поехали в Граки. В Жениных окнах уже было темно.

— Спит.

— Я разбужу ее…

Алиса осталась в санях.

Когда, спустя полчаса, Ливия вернулась, она сквозь стиснутые зубы лишь процедила:

— Едем!

И только когда они уже доехали до низкой, раскидистой сосны, Ливия заговорила:

— Он все знал. Но почему женился на ней? Почему он так поступил! И почему вы все лгали мне? Жить больше не хочется.

Знал бы Петерис, что Алиса оставила дом без присмотра и ночью поехала вместе с Ливией в Граки, сильно встревожился бы, ибо Гите наступало время рожать.

В ту ночь Алиса ничего подозрительного не заметила, а утром увидела, что Гита беспокойна. Всю неделю Алиса ждала этой минуты, все необходимое лежало наготове, теперь же совсем растерялась. До сих пор, когда появлялись жеребята или телились коровы, Петерис всегда был дома или где-нибудь поблизости, в поле. Если случались осложнения, решающее слово было за ним. Теперь за все должна была отвечать одна она. Зная, как быстро кобылы разрешаются от бремени, Алиса все-таки сбегала в дом, позвала на помощь Ливию.

Однако ничего не произошло. Гита только становилась все беспокойнее. По глазам видно было, что она мучается, а жеребенок все не являлся на свет. Петерис наказал: не будет ладно, пускай сообщит в колхоз. Алиса послала Ливию в «Апситес» звонить фельдшеру.

Ветеринарный фельдшер Зандберг явился только через два часа. Кобыла вконец измучилась. Но и он ничем помочь не мог. Вызвали районного врача. Гита пыхтела, стонала и, ожидая помощи, затуманенными глазами смотрела то на Алису, то на ученых мужей.

— Пристрелить надо! — сказал Вилис Вартинь, забредший из любопытства.

Медицина все же не хотела сдаваться, решила использовать все доступные ей средства. После обеда приехал Петерис.

— Гиточка! Гитуленька моя! Ну чего это ты так?

Гита взглянула на Петериса и застонала почти человеческим голосом.

В тот же вечер Гиту на грузовой машине отправили в Ригу.

На третий день, когда жеребенка изъяли, кончилась Гитина жизнь.

Двое суток Петерис не спал, почти ничего не ел. С уздой в руке он вышел на улицу и ничего не видел перед собой: глаза застилали слезы. Из громкоговорителя лилась нежная, грустная мелодия. Грузинская песня про Сулико. В те дни из громкоговорителей почти беспрерывно звучала красивая, щемящая музыка.

Встречные с благоговением смотрели на плачущего человека с уздой в руке и, растроганные, уступали ему дорогу.

Часть четвертая

СЕНОКОС

Мой отец, укрытый белой простыней, лежит на массивном столе. Расторопная тетушка, услужливо взглянув на меня, снимает саван. Я потрясен не тем, что мой отец мертв, а тем, что он выглядит таким живым. Я смотрю на белые, чисто вымытые ноги, на которых не выступает ни одной жилки; на сильные, мускулистые плечи и высокую грудь с неседыми еще волосами, смотрю на бритое лицо и вижу на нем не печать вечного покоя, а лишь легкую тень послеобеденного сна. Непохоже, что он прожил тяжелую трудовую жизнь, что последние годы чувствовал себя старым и немощным, — так много неистраченной силы сохранило его тело.

Моего отца безвременно погубило собственное неукротимое, буйное сердце. Вечное недовольство жизнью, соседями, моей матерью, мною. Это недовольство чаще слов выражали его молчаливый взгляд, замкнутость. И порою казалось, что мы не любим его за это.

А я хотел любить его. Только я хотел, чтобы он похож был на меня, а не я — на него, я стыдился унаследованных недостатков, и потому часто искал их в других, и завидовал тем, кто мог говорить о своем отце с гордостью и любовью.

И вот когда услужливая тетушка сняла саван, я понял, что отец продолжает жить во мне, почувствовал, что, сам того не сознавая, любил его.

СЕРДЦЕ

Годы бежали. Становились короче, торопливее и все быстрее убегали из жизни, а человек со своими думами не поспевал за ними. Случившееся три-четыре года тому назад казалось приключившимся в прошлое или позапрошлое лето.

Колхоз разросся, владения его простирались до бывшего Гракского имения. Прошлой осенью под руководством Жаниса Риекстыня он стал миллионером и был признан одним из лучших в районе. Зато Осоковая низина опять считалась медвежьим углом, правда уже не таким захолустьем, как в пору новохозяев, потому что дороги выпрямили, расширили и по ним мчались колхозные машины, дважды в день на них сворачивал автобус. Однако этот остров в двести гектаров пахотной земли, окруженный лесом и болотом, сохранил некую обособленность.

Баня Вилиса Вартиня почернела, скособочилась, и, когда в ней мылись, сквозь прогнивший сруб дуло на ноги. Лишь тот или иной сосед еще ходил туда париться. Зато на другом берегу озерца поднялась красивая рубленая постройка, похожая на дачу в народном стиле, с широким крыльцом и козлами на коньке крыши: на тихом месте вблизи леса и оврага, где весной щелкали соловьи, колхоз поставил финскую баню.

Дронис колхозными денежными делами уже не занимался, а сделался пчеловодом. На косогоре в «Апситес», как яркие игрушечные кубики, еще издали радовали глаз полсотни голубых, зеленых, желтых, коричневых и белых, расставленных аккуратными рядами, пчелиных ульев колхоза. Сам пасечник, стройный и сухопарый, хоть и уже совершенно седой, ступал быстрым, легким шагом и, когда требовалось, по совместительству, топил баню.

Петерис, испытав новомодное чудо, не признал его, ибо считал, что такая уйма градусов вредна для легких, и летом иной раз ходил мыться к Вилису. Но Петериса от новой бани отпугивал не только горячий, сухой воздух. Он понимал, что это заведение не для него. Там парились люди не ему чета. Они подъезжали на машинах по специальной посыпанной гравием дороге, даже в будни, долго парились и уезжали только под утро.

— Что Дронис! Подхалимом был, подхалимом и остался.

Лошадей в «Викснах» уже давно не было. Если требовалось вспахать «семейный огород», так Петерис называл приусадебный участок, или пробороздить картошку, он ходил за лошадью в «Упитес». Алиса и Петерис получали колхозную пенсию, но его все равно звали на срочные работы, ибо на старика он еще не походил, румяный, крепкий, разве что чуть горбился, и, казалось, руки, плечи тянет к земле, да виски совсем побелели, и голос стал тише. Силы в руках еще было много, ух, не одного еще мог бы побороть, только что-то не ладилось с ногами. Вообще-то они казались сильными, не болели, по стоило ему пройти до «Упитес», как взмокала спина, а если подальше куда, до леса, то рубашку меняй. Поэтому он, куда только мог, ездил на велосипеде Ильмара.

Гундар проводил в «Викснах» школьные каникулы. В этом году он окончил шестой класс, и его впервые послали на легкие колхозные работы. Этого хотел Ильмар. Гундару надо было заработать себе на велосипед.

Нельзя сказать, чтобы Гундар был ленивым и непослушным, только ему все быстро приедалось и постоянно хотелось чего-то нового. Гундар не любил читать, как в отрочестве Ильмар, за целое лето одолевал две-три книги, зато с большим увлечением занимался всякими поделками, например, выкрасил в разные цвета старый велосипед Ильмара, прикрепил спереди три фонаря, которые не горели. Петерис велел их снять, неловко было разъезжать по колхозу на таком чудном велосипеде. Но больше всего Гундар любил играть в индейцев. Он быстро перезнакомился со всеми соседними мальчишками и уходил с ними в лес, где в овраге Осоковки, ниже новой бани, из жердей, хвои и кусков толя соорудили вигвам.

Гундар наедине в дровяном сарае строгал стрелы, гнул луки, из которых стрелял. Как-то Петерис в дождливый день помог мальчику смастерить почти настоящее ружье. Из шпунтованной доски, валявшейся на чердаке, вырезал ствол и приклад, как у настоящей винтовки, выдолбил отверстие для спуска, закрепил на конце ствола лук, вложил в паз стрелу — если нажать на спуск, шнур освободится и выбросит стрелу. Когда приехал Ильмар, оружейные мастера узнали, что такие самострелы латыши широко применяли в средневековье. Всю неделю мальчик ходил за Петерисом, как тень, но, когда надо было убирать сено или ходить на колхозное поле, Гундар начинал ныть, что это скучно. Петерис пытался воспитывать внука, рассказывал ему, как тяжело сам когда-то работал, как с шести лет пастушил у чужих, что ничего хорошего без труда не бывает. Мальчик вежливо выслушивал наставления деда, виновато улыбался и тут же о своих недостатках забывал.

— Чего там! Горожанин! — заключал Петерис и с каждым разом сокращал свои наставления.

Однажды Алиса принесла из «Апситес» маленького щенка. Она завела две пчелиные семьи и часто ходила к Дронису за советом. У Дрониса была гнедая кривоногая сучка с большим брюхом, и время от времени надо было ходить с мешком на озерцо. Делать это ему не очень нравилось, и он старался раздать щенят соседям. Потому чуть ли не на каждом дворе Осоковой низины тявкала помесь таксы с дворняжкой, бесконечно преданная своему хозяину. Алиса ни за что не хотела брать щенка. Дома была цепная собака, большая и лохматая, Алиса опасалась, как бы Петерис не рассердился, если она принесет еще одну, да еще маленькую, бесполезную. Но, как ни странно, Петерис ни словом не попрекнул Алису, лишь бросил:

— Ух, черт! Какой карапуз!

Щенок не был красив. Белый с коричневыми пятнами, точно неудачный поросенок. Когда его в кухне опустили на глинобитный пол, он испугался и хотел спрятаться за грязными ведрами. Петерис вытащил его оттуда, взял на руки и принялся наставлять:

— Ты туда не лазь! Грязно там. Извозишься.

Щенок обнюхал рубаху Петериса и, задрав мордочку, заглянул ему в глаза, затем лизнул заросший подбородок.

С того дня собачий детеныш льнул к Петерису больше, чем к Алисе, хотя она и принесла его в корзинке и поила теплым молочком. Собачонку назвали Тезисом.

Чем больше становился Тезис, тем проворнее он семенил за людьми, все шире и глубже познавал мир: то заинтересуется каким-нибудь жучком, то испугается большой лягушки или обнаружит мышиную нору, странным образом манящую своими запахами. Все заботливо оберегали щенка, чтобы он познавал мир, не попал в беду. Но однажды утром, когда Петерис косил для коровы мешанку, случилось несчастье. Тезис, незаметно следуя за Петерисом, забрался в густой клевер. Вдруг раздался крик, затем жалобный визг, словно заплакал ребенок; острие косы угодило щенку в бок.

Петерис испугался. Наклонился к Тезису, осторожно поднял его и громко закричал:

— Алиса! Эй, Алиса!

Алиса сразу прийти не могла — она как раз выпустила овец.

— Оставь овец! — крикнул Петерис.

— Что случилось?

— Живей! Тащи йод и тряпку!

Рана, к счастью, оказалась не очень глубокой. Тезис похворал с недельку и опять забегал, только слегка припадал на заднюю левую лапу.

Привязанность его к Петерису ничуть после этого не ослабела.

В «Викснах» довольно хорошо сохранился сарай. Не очень пострадали также сараи Вартиня и других, но колхозные минеральные удобрения хранились только в «Викснах». Ключ был доверен Петерису и Алисе. Они не взвешивали и не считали груз, когда въезжали и выезжали машины, делом агронома и бригадира было следить, сколько привезли и разбросали удобрений. Но Петерис с Алисой чувствовали себя настолько ответственными, что для своего участка из колхозных удобрений не брали ни ведра. А могли бы и брать, все равно колеса машин немало размалывали на глинобитном настиле, удобрения таяли, образуя соленую грязь. В конце сарая даже натекла бурая лужа, поедавшая бодяк. И все же Виксны ничего не брали себе, а ездили в Бруге и покупали предназначенные для мелких огородов суперфосфат, калийную соль, нитрофоску и аммиак в маленьких пластмассовых кульках.

Однажды, приехав из города, Алиса сказала Петерису:

— В хозяйственный магазин завезли удобрения.

— Надо купить, пока есть.

— Сам поедешь?

— Да разве мне досуг?

Колхоз готовился к уборке урожая, Петериса позвали в сушилку. Он уже пятую осень веял колхозное зерно, причем один обслуживал большую машину, похожую на прежнюю молотилку. Петерису еще никогда не приходилось иметь дело с моторами, а теперь его слушался старый керосинный мотор, чем он страшно гордился. Иногда случалось промучиться час, а то и больше, прежде чем тот не запыхтит опять. Петерис хлопотал, весь потный, и в сердцах обзывал железную махину дохлятиной и кикиморой, — точно так ругал всю жизнь лошадей, — плевался и проклинал колхозное руководство, которое никак не приобретет приличный мотор. В этом году сушилку перестроили, расширили и, вместо изношенного хлама, поставили сильный электромотор. Кнопку нажмешь, и тот загудит, но Петерис с грустью смотрел на кучу лома, в которой понемногу ржавел и его любимый враг.

Петерису, еще до того как в поле выйдут комбайны, надо было отрегулировать и смазать веялку, взять у кладовщика достаточное количество мешков, привязать к ним бечевки, заготовить на всю осень веников, так что шататься по городу и в самом деле было некогда.

Вечером Алиса сходила к Донату, выпросила лошадь и на другой день поехала в Бруге. По дороге она наметила себе план действий, чтоб обернуться как можно скорее, тогда Петерису не придется доить корову, ибо это не нравилось ни ему, ни корове: уж очень он тискал соски; корова переминалась с ноги на ногу, потом начинала лягаться, и обычно кончалось тем, что она сбавляла молоко, а Петерис ругался, награждая ее тычками, которых бедная скотина не заслужила.

В Бруге уже не было, как в прежние времена, постоялого двора, и Алиса оставила лошадь у Стасии, родственницы Доната, которая после войны жила в «Упитес» и на закате лет вышла за пожилого человека с собственным домишком в городе.

Алисе всегда везло на подруг. В Осоковой низине, помимо Паулины, у нее были еще Анна Вартинь, госпожа Дронис, которую Алиса теперь все чаще называла просто Эммой, ее приятельницей была почтальонша Аусма, в городе, кроме Стасии, еще старая Зарене, статная женщина, у которой сын был пьяницей, бросил семью и жил у матери. Петерису дружба эта почему-то не нравилась, и он обычно недовольно говорил:

— Женщинам-то что! Одна болтовня на уме. Хлебом не корми, дай только лясы поточить.

Стасия шила Петерису рубахи, каких ни в одной лавке не достать: удобные под мышкой и длинные, по колено, чтобы не вылезали из штанов, которые у Петериса обычно держались под животом, он не терпел, чтоб одежда где-то жала или давила. Зарене также вязала Петерису фуфайки, перчатки, носки. А когда не было еще колхоза, полола в «Викснах» свеклу, копала картошку.

Алиса заехала к Стасии за час до открытия магазина. Стасия с мужем как раз завтракали.

— Садись к столу! — пригласила Стасия.

Не помогли никакие отговорки, и, пока Алиса завтракала, рассказывая главные новости Осоковой низины, лишний час и прошел.

А еще надо было заглянуть к Зарене. Там для Алисы вязалась кофта, вчера та еще не была готова. Однако аккуратная женщина про Алисин приезд забыла, потому что ей стало известно, что невестка потребовала развода и вместе с тем — алиментов. Пока Зарене изливала душу, тоже прошло какое-то время.

Когда Алиса добралась до хозяйственного магазина, часы показывали уже одиннадцать. Она опоздала на целый час. Войдя в магазин, Алиса очень вежливо, чтобы не рассердить продавца, спросила, какие имеются удобрения. Продавец спокойно спросил, какие именно ей нужны, и ответил, что в продаже есть все. На низком обшарпанном прилавке Алиса увидела лишь несколько маленьких кульков.

— Но мне побольше нужно. Найдется?

Продавец, все еще не теряя терпения, ответил, что удобрений имеется достаточно.

— И всех сортов?

— Всех, всех.

Только теперь продавец ухмыльнулся.

— Следующий!

Алиса, довольная, пошла за лошадью. Въехав во двор, где находились склады, и привязав лошадь, Алиса вернулась в магазин. Достала из кошелька записку и прочитала, сколько ей требуется от каждого сорта. Продавец подсчитал, велел уплатить и идти на склад.

Но складской рабочий оказался занятым. Несколько мужчин грузили на машину какие-то щиты, шифер и другой материал. Что-то долго искали, спорили, ходили взад и вперед. Алиса достала из кармана старые отцовские часы, которыми долго пользовался Ильмар и которые отдал теперь ей, — уже было двенадцать. Алиса забеспокоилась.

Наконец борт машины подняли, и мужчины, все еще о чем-то не договорившись, ушли в магазин. Алиса ждала, ждала, затем решила, что должна напомнить о себе. Но неудобно было ткнуться прямо к прилавку — еще услышит что-нибудь обидное, и она встала в очередь.

— Что у вас там было?

Алиса сказала, что она оплатила.

— Ведь я говорил вам, что получите на складе! — раздражился продавец.

— Но там сейчас нет никого.

— Идите и ждите!

Наконец нужный человек вышел во двор. Алиса подала чек.

— Почему раньше не попросили? Так можно до самого вечера простоять.

— Не хотела мешать.

— Берите! — резко крикнул молодой человек, все еще чем-то раздосадованный.

Маленькие кульки были сложены в большие мешки. Алиса ухватилась за мешок, но целлофан скользил в руках. Алиса хотел попросить помочь ей, но не решилась и, собравшись с силами, все же подняла мешок. Прижала как-то к животу, потащила к телеге. На полпути мужчина взял у нее мешок.

— Надорветесь.

Молодой человек погрузил на телегу остальные шесть мешков. Алиса достала трешку.

— Это зачем?

— За то, что помогли. Возьмите!

— Ну, если вам деньги девать некуда…

Молодой человек криво ухмыльнулся, взял деньги и ушел.

Алисе было стыдно.

Давеча договорились, что Зарене вынесет ей кофту на улицу, так как въехать во двор вязальщицы и развернуться там трудно; улица узкая, по ней непрерывно идут машины, Зарене предупредила, что останавливаться там милиция не разрешает и штрафует.

— Идем наверх!

— А лошадь куда?

— К телефонному столбу привяжи!

— Нельзя.

— Как нельзя! Должна же я кофту примерить!

Алиса все же не пошла, и Зарене спустилась к ней, привязала лошадь и утащила Алису с собой.

— А если оштрафуют?

— Ох, господи! Заплатишь.

Когда Алиса с новой кофтой выбежала на улицу, лошадь оказалась на месте и никакой милиции поблизости не было.

— Но! — радостно крикнула Алиса лошади.

И вот наконец все благополучно было завершено, можно спокойно ехать домой. Однако Алису начала мучить совесть, что она вернется на три часа позже, чем хотела. Рассудком она понимала, что Петерис никак не вправе корить ее за опоздание и что даже глупо вечно так бояться его, но за долгие годы совместной жизни в ней так укоренился страх перед недовольством, попреками, гневом Петериса, что Алиса была бессильна против них. Беспокоило и то, что она не знала, подоил ли Петерис в полдень корову; они толком не договорились, кто сделает это.

Петерис в полдень домой не приезжал. И от этого почему-то сразу стало легче, она скинула выходное платье, влезла в старую юбку и рысцой бросилась в хлев. Оба подсвинка проголодались и яростно кинулись к дверце загородки, защемив ею Алисе руку. А у Венты туго набухло вымя. Поставив студить молоко, Алиса вернулась во двор к лошади.

Мешки можно было оставить на телеге, подождать, пока придет Петерис, но Алисе казалось, что их встреча пройдет глаже, если она сделает все сама и вернет лошадь с телегой в «Упитес». Алиса развернула телегу поближе к дверям и принялась сгружать мешки. Первые три, лежавшие сверху, легко соскользнули по ногам вниз, но нижние пришлось переваливать через край тележного ящика. Алиса запыхалась. У нее кольнуло под ложечкой, зазвенело в висках, но она не сдалась. Сгрузила мешки, вытерла пот и взяла лошадь под уздцы, чтобы развернуть телегу. В это время она увидела на велосипеде Петериса. Хорошо, что так, — только успела подумать она, и все поплыло перед глазами, затем исчезло.

Когда Алиса открыла глаза, она увидела склонившегося над ней мужа.

— Живая все-таки. Я уже подумал, что…

У него дрожали губы. Подняв Алису на руки, он понес ее в дом.

Еще ни разу в жизни Петерис не носил ее на руках.

Однажды Петерис привез из «Упитес», где находились почтовые ящики, письмо с невиданными марками и надписью на чужом языке.

— От той, должно быть.

— От кого? — спросила Алиса.

— Ну, от Эльвиры!

Алиса осторожно вскрыла конверт и стала читать.

«Дорогой брат и Алиса!

Надеюсь вы живы и здоровы и живете там же в «Викснах». Вот уже сколько прошло лет, как я оставила родину. Написала бы раньше, но не знала, хочется ли вам вообще получать от нас письма. Что было, то сплыло, не будем помнить зла. Ибо время и расстояние все перечеркивают. Я все думаю про родные березовые рощи, и темные еловые леса, и дороги и тропинки, хоженные в детстве, и, как вспомню все это, слезы сами текут из глаз. Мы живем недалеко от Стокгольма в маленьком городке. На жизнь жаловаться не можем, да какая может быть на чужбине жизнь. Фрицис работает на мебельной фабрике и через два года пойдет на пенсию. Когда кончилась война, Виестура не было с нами, и его жизненный путь пошел по другой колее. Вначале он был в Германии и Бельгии, затем уехал в Соединенные Штаты. Там он работает в фирме, которая строит склады. Женился на американке, у него трое детей. Приезжали к нам, но мы по-английски не умеем, и трудно было разговаривать. Диана была замужем за латышом, вот уже три года как развелась, живет в Мальме и работает в пароходстве. Дочку от этого несчастного брака воспитываем мы с Фрицисом, так что у нас на старости есть свои заботы и радости. Нам принадлежит небольшой домик, за который скоро кончим выплачивать, и моторная лодка, ибо Фрицис любит рыбачить. Больше пока писать не буду. Подожду, пока получу письмо от вас, узнаю, все ли вы на месте и здоровы. Что, делает Ильмар, женат ли, есть ли у вас внуки? Много чего хотелось бы узнать о родной стороне, посмотреть на хоженные когда-то тропы, посидеть на могиле матери, но этому уже никогда не бывать. Привет вам, дорогие брат и Алиса. Каждый день буду ждать от вас письма. Эльвира».

Прочитав, Алиса посмотрела на Петериса. Он быстро убрал от глаз большой палец.

— Ну, ты должен написать ей, — сказала Алиса.

— Чего я! Чего мне писать-то!

Петерис, откусив хлеба, принялся хлебать подогретый суп. Весь день он провел в сушилке и проголодался.

Через неделю Алиса написала письмо, отнесла на почту и, узнав, какие надо наклеить марки, опустила в почтовый ящик.

В одну субботу на дворе в «Викснах» остановилась легковая машина. Алиса думала, что приехал Дронис, обещавший посмотреть ее пчел. Одно семейство стало чахнуть, и Алиса не знала, в чем беда. Она было уже потянулась за дымарем, но тут заметила машину, правда более яркую, чем у Дрониса. Из нее вылезли незнакомый мужчина, молодая женщина, а за ними выбрались две девочки. И только тогда Алиса сообразила, что приехала Ливия.

После неудачной попытки остаться в «Викснах» Ливия решила начать новую жизнь среди людей, ничего не знающих о ее матери, отце, и уехала в какой-то видземский город, устроилась на работу на ткацкой фабрике и поступила в вечернюю школу. Постепенно Ливия пришла в себя, свыклась с новыми жизненными условиями, все активнее включалась в общественную работу. Получив среднее образование, стала заочно изучать историю. Вскоре ее выдвинули в секретари комсомола. Ливия уже пять лет была замужем за инженером, работавшим в «Сельхозтехнике», воспитывала двух дочек.

На праздники Ливия присылала Алисе открытки и каждый раз на обороте в нескольких строчках сообщала о переменах, происшедших за «очередной отчетный период». Таких открыток Алиса накопила довольно много, хранила их в коробке из-под печений и не раз перебирала и перечитывала. Но не видела Алиса Ливию двенадцать лет.

— Ой! — растерянно воскликнула Алиса.

— Не ждали?

— Совсем не ждала.

Ливия познакомила Алису с мужем и дочками. Это вообще было ни к чему, так как Алиса не только знала, что старшая — Анитра, а младшая — Санта, что Анитре четыре и Санте два с половиной года, но помнила, в какой день каждая из них родилась.

— Это тетя Алиса, которая присылает вам в день рождения открытки.

— Ты ведь могла написать! А то у меня и дома не прибрано, и…

Ливия погрузнела, как это и полагается взрослой, зрелой женщине, лицо казалось более угловатым, и совсем другими стали у Ливии манера разговаривать и выражение глаз. В чем именно дело, Алиса сказать не могла, но чувствовалось, что перед ней уже не та Ливия, что когда-то, потрясенная и растерянная, бежала от подлости, лжи и горькой правды.

Девочки были бойкие, ласковые и сразу сдружились с Алисой. Ливия помогала готовить ужин, рассказывала про свою жизнь, спрашивала о гракских знакомых. В общем, приятно проводили время. Когда приехал Петерис, все сели за стол. Петерис с мужем Ливии увлекся разговором о технике, колхозах, обработке земли, праздничное настроение не испортилось и оттого, что Петерис был небрит.

На другой день гости решили съездить в Граки, а затем отправиться домой.

— Мама знает, что вы приедете? — спросила Алиса.

— Мы к ней не зайдем. Только проедем через имение. Хочу показать им домик садовника.

— А маму?

— Нет.

Алиса слегка прикусила губу, как обычно, когда должна была взять себя в руки или на что-то решиться.

— Ливия, детка, все же зайдите к ней!

— А если она окажется пьяной? Не хочу, чтобы у мужа сложилось такое плохое впечатление. Уже не говоря о детях.

— Да разве муж не знает?

— Знать — это одно, а увидеть собственными глазами — совсем другое.

— Тогда сходи одна!

Ливия помрачнела.

— Я не понимаю, почему вы всегда ищете компромисса.

Алиса не знала, что такое компромисс, но не стала спрашивать об этом.

— Раз ты так не хочешь…

— У вас не хватает гордости. Этим вы и себе испортили жизнь. Никогда не умели в нужную минуту ни решиться, ни защитить свое убеждение. Бороться с обстоятельствами, стать на свой путь.

— Возможно.

— Простите, что я говорю так, но вы вынудили меня к этому.

— Ты не сердись! Я ведь не хотела ничего плохого.

Ливия уехала подавленная. И Алисе было жаль, что так получилось.

Через месяц от Ливии пришла открытка, в которой были такие строки:

«…оставила своих на озере, а сама сходила к ней. Было тяжело. И все же хорошо, что вы склонили меня к этому».

Петерис уже наладил веялку, покончил и с другими подготовительными работами, но жатва все не начиналась, выпала почти совсем свободная неделя. Алиса уже все лето собиралась съездить к сыну — Ильмар на Видземском взморье строил дачу, и она хотела посмотреть ее. Звала с собой Петериса, доить корову и кормить свиней обещала Анна Вартинь, но Петерис ни за что не давал уговорить себя.

— Чего мне болтаться там, — ответил он.

Сын и его приглашал посмотреть новостройку. Весною Ильмар увез припасенные когда-то на клеть лесоматериалы, хранившиеся под навесом с довоенных времен. Петерис охотно отдал сухие, звонкие доски, планки и брусья, но ему и в самом деле не хотелось переться невесть куда смотреть какую-то недоделанную дачу, которую строили для того, чтобы валяться рядом на песке и загорать.

Петерис вообще не трогался из дому, если этого можно было не делать. После смерти Гиты он ни разу не был в Риге. В Бруге он тоже ездил как можно реже. Все, что ему было нужно из города: белье, носки, фуфайки, резиновые сапоги и даже ватники, — ему привозила Алиса. Сославшись на занятость, он не поехал тогда за минеральными удобрениями. Потом, правда, чувствовал себя виноватым, ибо для Алисы поездка эта оказалась чересчур тяжелой, и теперь он сразу предложил в отсутствие Алисы и доить корову, и кормить свиней. В субботнее утро Алиса с Гундаром отправились на автобусную остановку, доехали до станции, а потом поездом — в Ригу.

Ильмар не только занимался научной работой, но и преподавал, Валда, будучи завучем, продолжала набирать как можно больше уроков и хорошо зарабатывала. Они приобрели трехкомнатную кооперативную квартиру. У каждого по комнате, где можно спокойно работать и отдыхать. Хотя в квартире было только все самое необходимое и обстановка самая простая, Алисе она показалась шикарной; пока Гундар отпирал дверь, ее охватило благоговейное волнение.

Дома никого не было. У зеркала лежала записка: оба уехали на взморье и не могут встретить Алису, так как сегодня им привезут землю.

— Какую землю? — не поняла Алиса.

— Там ведь песок и ничего не растет. Хорошую землю надо привозить.

— Они там что, картошку сажать собираются?

— Не картошку, будут луковые и салатные грядки.

— Чудные! Словно нельзя на рынке купить.

— И клубнику выращивать можно.

— Это уже другое дело.

Алиса сразу хотела поехать дальше, на взморье, но Гундару было крайне необходимо повидать кое-кого из друзей.

— Только на полчасика, бабушка! — попросил он.

— Но не больше!

— Ни секундой.

Алиса обошла комнаты.

На письменном столе Ильмара громоздились две груды книг, из многих торчали бумажные закладки. В папках — исписанные листы. На стуле наискось лежит похожая на блин подушка. На книжной полке — тонкий слой пыли. Пол, кажется, не мыт три недели. Ильмар и Валда сейчас в отпуске и ворочают на даче. Алиса поправила подушку и уселась на нее, опершись локтями на столешницу. Она хотела почувствовать, как ее сын тут работает. Посидев так с минуту, Алиса вошла в Валдину комнату. В нос ударил острый запах. Стол тут не такой удобный. На нем большая куча газет, книг, журналов, а на них — забытый носовой платок. Маленькая красивая вазочка полна конфетных оберток. На стул брошена кофта, у дивана оставлены туфли.

Тут они жили, работали, бились с занятостью. Если бы Алиса когда-нибудь перебралась жить к сыну, она охотно делала бы все эти мелкие работы, отнимающие столько времени. Тогда и Валда легче управлялась бы со всем. Жила бы Алиса тут, вытирала бы пыль, высыпала из вазы конфетные обертки, но теперь сделать этого не решалась. Боялась, как бы Валда не обиделась. Но тогда — тогда не было бы тут ни пылинки.

У Алисы хватило времени все это представить себе, потому что Гундар вернулся только через полтора часа.

— Поехали дальше, бабушка!

Участок Ильмара находился в десяти минутах ходьбы от станции, под тремя большими соснами. Легкая постройка показалась Алисе красивой, хотя и чем-то напоминала киоск, недавно поставленный на перекрестке дорог у Петушиной корчмы. С такой же односкатной крышей, с такими же реечками на фасаде и с таким же окном от угла к углу. Не хватало только бутылок и сигаретных пачек за стеклом. Поймав себя на этой мысли, Алиса сказала Гундару:

— Красивый дом.

Ильмар с Валдой ровняли кучи чернозема. Казалось, они не в настроении: гостей встретили молча. Алиса расцеловалась с невесткой, с сыном.

— Мы, наверно, помешали.

— Что вы! Досадно вот, что не можем принять гостей как полагается. Только вчера узнали, что сегодня привезут землю. Все приходится делать очертя голову, — оправдывалась Валда.

Ильмар показывал границы своего участка, рассказывал, где будут цветы, где овощные грядки, повел в недостроенный дом.

— У вас тут еще столько работы!

— На много лет хватит.

Валда вскипятила на электроплитке чайник, зажарила колбасу, Алиса привезла из дому поздние вишни.

— Это те самые, что ты когда-то берегла для меня?

От воспоминаний стало чуть грустно.

После обеда Алиса взяла грабли и помогала разравнивать землю. Вчетвером управились быстро. Настроение поднялась и у Валды.

— Должна пожаловаться на твоего сына. Мы с ним поссорились из-за пустяка. Я сказала только, что у сосны надо обрубить корни, ну, чуточку, только с одной стороны, чтоб не высасывала влагу с грядок, а он рассердился… Ужас как!

— Да, деревья отнимают силу, — согласилась с невесткой Алиса.

— Слышишь? И мама так считает.

— А деревьям не хочется расти?

— Эта сосна вовсе не нужна.

Супруги возобновили спор.

— Так ты уничтожишь ее?

— Деревья выносливы. А как же другие обрубают корни, что-то такое делают, чтобы корни не росли? И ничего, деревья выдерживают. Если тебе нужны сосны, так их рядом, через дорогу, целый лес.

— Милые дети! Не надо ссориться из-за пустяков.

— Это не пустяки, мама.

— Чем розы хуже сосен? Сможешь ты столько воды наносить, сколько сосне надобно?

Ильмар не отвечал.

Потом Алису повели на пляж, показали море. Валда не пошла с ними. Гундар побежал вперед, Ильмар с Алисой шли медленно.

— Ты, сын, не сердись, только я скажу тебе, ты с Валдой лучше не ссорься! Тот, кто умнее, уступает.

— Это я уже слышал. И не только слышал. Предвижу, что уступлю, обрублю корни, и все будет, как хочется ей.

— Я понимаю тебя, сынок. Но такова жизнь. Ничего нельзя поделать.

— Можно поделать. Все уладится. Героя ты из меня, слава богу, не воспитала.

— Не упрекай меня, сын!

— Я не упрекаю. Лишь констатирую.

Взгляду открылось море.

— Красиво у моря, правда.

Однако Ильмар видел, что мать больше смотрит на снующих тут людей, чем переживает очарование дали и вод.

— Тебе еще мальчиком очень нравилось море.

Ильмар молчал.

Вечером он посадил Алису в коляску мотоцикла и увез в Ригу. Валда и Гундар остались на даче. Мальчик выпросил себе недельку отпуска, чтобы пожить у моря. Алиса уже в воскресенье утром вернулась в «Виксны».

В поезде Алису охватила тоска. Она предчувствовала, что ей уже никогда не стирать пыль со стола сына.

В самый разгар страды к Петерису приехал корреспондент из Риги. Молодой парень с магнитофоном на плече, без шапки, в длинной фуфайке и почему-то резиновых сапогах, хотя и стояла сухая солнечная погода.

— Это вы Виксна, как вас… Петерис, кажется, да, Петерис? — заглянув в блокнот, спросил парень.

— Да, я.

О Петерисе уже не раз писали и печатали его фотографии в районной газете, и он сразу понял, в чем дело. Парень достал пачку сигарет, сунул одну в губы и предложил также Петерису.

— Я не курю.

— Это хорошо. Долго будете жить.

Петерис, польщенный и в то же время испытывая неловкость, смущенно улыбался. Корреспондент выкурил полсигареты, затем предложил Петерису выйти.

— Так надо остановить, — кивнул Петерис на машину.

— Останавливать не надо.

— Как — не надо? Я не могу тогда отойти.

— Но мне нужен фон.

Петерис не понял.

— Ну, шум! Рабочий шум.

Наконец они договорились, что машина будет работать вхолостую. Внимательно следя за своим аппаратом, корреспондент пятился от сушилки, а Петерис послушно следовал за ним.

Первым заговорил юноша:

— Мы находимся у зерносушилки, здесь Петерис Виксна просеивает и веет щедрый урожай нынешнего года. Скажите, товарищ Виксна, хорошее в этом году уродилось зерно?

Петерис откашлялся, но не сообразил, что сказать.

— Смелее, смелее! Так что, какого качества зерно?

— Разного. Есть крупное, есть и помельче…

— От чего это зависит?

— С какого поля. Как землю обрабатывали.

— Чем лучше обработать, тем и зерно крупнее?

— Ну а как же!

— И вы считаете, в этом году почву хорошо обработали?

— И хорошо… и… Кое-где послабее.

— Вы в свое время с лошадкой работали.

— Да.

— Как вы относитесь к современной технике, комбайнам, тракторам, другим машинам?

— Да чем машины плохи. Без машин такую площадь разве обработаешь?

— Стало быть, хорошо, что машины есть?

— Ясно, что хорошо, коли бы…

— А что не нравится вам?

Петерис замялся.

— Говорите, говорите!

Потом все же признался, что у него душа болит, когда трактористы оставляют круглые углы, не вспахивают до самой канавы или дороги. Или сырую землю разворотят.

— Из сказанного вами вытекает, что, когда машины применяют, очень важен сознательный подход.

— Ну, конечно! Как же иначе!

— А вы довольны машиной, на которой работаете?

— Чем машина плоха? Коли следить будешь, вовремя смазывать…

— Скажите, папаша, сколько вам лет?

— Зимой стукнуло семьдесят.

— Ни за что не сказал бы. Вам больше шестидесяти не дать. Так что сил еще достаточно?

— Есть пока.

— Есть, как говорится, порох в пороховницах. Вы пенсионер?

— Да.

— Что вы делаете, когда не надо у машины быть? Как свободное время проводите?

Петерис растерялся. Сказать правду, что спит, постеснялся.

— Читаю газеты, слушаю радио.

— Песни вам нравятся? Ваша любимая песня?

Петерис пытался назвать несколько песен, отчасти запомнившихся с юношеских лет.

— Смелее, смелее! Не стесняйтесь!

— О море.

— Почему о море, а не о земле?

— Когда-то я моряком был.

— Но земля вас привлекала больше моря?

— Да.

Петерис густо покраснел. Понял, что не то сказал, а корреспондент уже перестал расспрашивать, выключил магнитофон, простился и ушел.

Вечером Петерис рассказал Алисе, что говорил для радио, и под конец добавил:

— Приперся дохляк этакий.

Передачи Петерис не слушал. У одного из сушильщиков был маленький транзисторный приемник, но Петерис позабыл, когда именно будут передавать. Да и неловко было идти слушать. Но все время Петериса что-то грызло, и, когда Алиса вечером сказала: «Нечего было про море говорить», он рассердился.

— Тебя не хватало! Много ты понимаешь!

— Я много не понимаю, но знаю, что моряком ты никогда не был.

— А ты видела, какой Енисей в самом устье? Триста километров шириной! Волны с дом!

К острову Диксон Петерис ходил лишь один-единственный раз.

— И нечего было на трактористов жаловаться.

— Все ты лучше знаешь!

Петерис презрительно прошипел, повалился на кровать и с головой накрылся одеялом. Прошло больше получаса, и он заговорил в полный голос, так, чтобы слышно было Алисе на кухне:

— Ясно, что про моряка говорить нечего было, но что скажешь в таком случае… Мартышке этакой!

Жатва подходила к концу, колхозное руководство торопило, обещало премии — хлеб шел потоками. Начались дожди, часто засорялись решета, и, пока их прочищали, вороха хлеба росли. Под самый конец вышел из строя транспортер. Чтобы не останавливать машину, Петерис сыпал хлеб в мешки и таскал наверх в бункер. Ступеньки были узкие, и, высыпая мешок, он должен был балансировать на одной ноге. Удивительно, что такой пожилой человек, как он, все еще был на это способен.

— Совсем как в цирке! — усмехался Вилис Вартинь.

— Попробовал бы сам!

— Я же не моряк. У меня голова закружится. Для меня и песенок никто не поет.

Вилис рассмеялся мелким, противным смешком, и Петерису захотелось врезать ему. Но уже пятьдесят лет он ни с кем не дрался, да и теперь некогда было. Бегал по ступенькам вверх и вниз, загребал зерно, таскал мешки. Спина взмокла, с носа капал пот.

Так прошло около часа. Но вдруг точно ножом ударило в грудь, в глазах потемнело. Спустившись вниз, Петерис упал, затем встал и сел на мешок с хлебом. Хорошо, что день кончился и веять больше не надо было. Приехав на велосипеде домой, он даже как следует не поел и лег в постель.

На другой день пришел фельдшер. Расспросил, послушал Петериса и сказал:

— Придется полежать. Сердце! Мужик-то кряжистый, только сердцу не угнаться.

БРУСНИЧКА

Промчалось еще десять лет. Быстрее предыдущих. Плечи у Петериса опустились еще ниже, он ходил, еще сильнее подавшись вперед, в глазах появилось грустное выражение, нередко в них мелькало недоумение и детская беспомощность. Тот, кто увидел бы Петериса впервые, не поверил бы рассказам про его огромную силу, мрачную нетерпимость, вспыльчивость.

На колхозную работу Петерис уже не ходил. В прошлую осень даже не пахал приусадебный участок, а велел Алисе позвать из Риги Ильмара. Кандидат наук еще не совсем забыл, как плывет по рыхлой земле плуг, и эта работа оказалась для него вроде занятной экскурсии в молодость. А Петерис смотрел, как сын пашет, счастливо улыбался и тайком вытирал пальцем глаза.

Петериса уже дважды лечили в больнице, сбивали кровяное давление, но не очень успешно. Он легко раздражался, боялся своей болезни. К нему домой ходил фельдшер Велдре, успокаивал, прописывал импортные лекарства. Петерис глотал желтые зернышки и белые таблетки, но не легчало.

Он решил, что надо отсосать лишнюю, плохую кровь, и послал Алису на пруд в «Лиекужи» за полосатыми пиявками. Напрасно она проделала такой длинный путь. В «Лиекужах» не только обвалилась половина построек, но исчез и пруд. Узнав от Анны Вартинь, что пиявки водятся где-то за Петушиной корчмой, Алиса пошла туда с баночкой, набрала пиявок и принесла домой. Протерев Петерису шею смесью, взятой в аптеке, Алиса извлекла из пожелтевшей воды самую крупную пиявку и приставила к телу. Она долго извивалась, соскальзывала, но все-таки присосалась. Убедившись, что пиявка крепко держится на шее, Алиса поставила другую, затем третью — всего пять штук. Пиявки, постепенно темнея и набухая, утомились и лениво отвалились. Алиса прикладывала к ранкам вату, смоченную спиртом, отирала шею, а кровь все сочилась и сочилась. Алисе было жаль мужа, да и не верила она, что эта отвратная процедура чем-то полезна.

— Больше не будем пиявок этих ставить.

— Можно и не ставить, — согласился Петерис.

Он выглядел испуганным и измученным.

Петерис лег на кровать, пытался уснуть, но не мог.

— Алиса! Нет у тебя подушки помягче? — крикнул он из своей комнаты.

Алиса принесла и положила свою.

— Она ведь как блин. Больно тонкая. Когда голова слишком низко, кровь застаивается и давит. Как ты не понимаешь этого?

Алиса притащила две подушки из большой комнаты, где стояли кровати, застланные для гостей. Одна подушка как будто подошла. Петерис прикрыл глаза.

Но чуть погодя позвал опять:

— Алиса!

— Ну, ну?

— Иди положи собачонку!

Тезис привык спать в ногах у Петериса. Только увидит, что хозяин лег, так просится на кровать — ноги у него такие короткие и он так отъелся и постарел, что забраться на кровать без посторонней помощи не в состоянии. Обычно Петерис хватал его за шиворот, но теперь не решался поднять голову.

Алиса помогла собаке забраться на кровать.

— Тебе теперь лучше?

— Наверно, пора уже собираться…

У Петериса дрогнул голос…

На другой день он все же стал бодрее, уселся перед домом на лавку погреться на солнце — в толстой фуфайке и нахлобученной на глаза шапке.

— Чего лицо от солнца прячешь? — спросила Алиса.

— Пишут, чахоточным солнце вредно.

— У тебя ведь не чахотка!

— Откуда ты знаешь?

В голосе Петериса послышался горький упрек. Вот уже много лет, как у него в груди будто что-то застряло и ему никак не выкашляться. Как-то Петерис прокашлял полчаса сряду, побагровел весь, а в горле все першило да першило. Жаловался на это фельдшеру, а тот отвечал, что тут нет ничего опасного, у старых людей это бывает. Но Петерис не верил.

Алиса опустила на землю траву, но снова взвалить на спину не могла.

— Чего наложила столько? Клади на одеяло не больше, чем под силу нести! — поучал Петерис.

— Некогда мне дважды ходить.

— Тебе все некогда! Работу распределять не умеешь.

— Помог бы лучше!

Петерис встал с лавки, ухватился за груз и поднял как перышко. Руки у него еще сильные.

— Да и не тяжело вовсе.

Радуясь своей силе, он забыл про кашель и солнце и вместе с Тезисом пошел в хлев. Собака так же неторопливо переставляла ноги, как хозяин.

Был уже конец мая, а Брусничка свежего воздуха еще и не нюхала. Алиса опасалась, что ей не удержать крепкой коровы, если та после длинной зимы, проведенной в хлеву, на радостях разбушуется, и откладывала выпас со дня на день.

— Надо, надо тебе попастись, — сказал Петерис, потрепав Брусничку по шее.

— Удержим ли?

— Никуда не убежит.

Алиса принесла с чердака цепь, тут же, на дворе, вбила кол. Трава уже разрослась, корова всласть наестся и не вытопчет.

— Как шелк! — порадовался Петерис, глядя на мягкую, сочную мураву.

Оба снова вошли в хлев, и Алиса сняла с потускневшего гвоздя узду. Корова, увидев это, все поняла. Выгнула шею и заревела, точно бык, стремительно вскинула голову и чуть было не ударила рогами Алису под ложечку.

— Давай мне, удержу.

— Ведь тебе нельзя.

— Не бойся!

Петерис проверил, как Алиса надела узду, затем взялся за повод возле самой коровьей морды.

— Отпускай!

Алиса сняла цепь. Та, звякнув, соскользнула с шеи коровы к ногам. Брусничка слегка вздрогнула, зашипела, но не шевельнулась.

— Ну, ну, Брусничка!

Корова попятилась, чтобы выбраться из стойла, нешироко раскрытыми, хмельными глазами уставилась в открытую дверь хлева, где против голубого неба, едва различимая, роилась мошкара.

— Хлестни малость!

Корова сделала несколько шагов, затем мотнула головой в сторону Петериса, словно хотела отогнать слепня.

— Еще чего! Смирно!

Брусничка опять зашипела, вскинула зад, подпрыгнув на передних ногах, и бросилась в дверь. Повод выскользнул из рук Петериса, а сам он ударился о косяк и упал. Корова убежала, высоко задрав голову и хвост.

— Ушибся?

Петерис лежал на земле и молчал.

— Тебе худо?

Он поднял голову и посмотрел вверх, словно прося помочь. Алиса подала руку, и Петерис медленно поднялся. Взяв мужа под руку, Алиса отвела его к лавке, затем пошла ловить корову.

Только через час взбудораженная скотина немного утихомирилась, и Алисе удалось привязать ее к цепи.

На другой день Петерис чувствовал себя так скверно, что остался в постели, но зато придумал, как быть с коровой.

— Принеси с чердака длинную веревку, один конец привяжешь к узде, другой к клену, пускай носится, пока не устанет.

Алиса так и сделала.

— А что я делать стану, когда она всю траву на дворе выщиплет?

— Да неужели и к тому времени не уймется?

Петерис чувствовал себя все хуже, пришлось позвать фельдшера.

Алиса написала сыну, что отца опять положили в больницу, и в пятницу под вечер Ильмар отправился в гараж, чтобы съездить к родителям.

Достроив дачу, Ильмар не только начал копить деньги на машину, но загодя позаботился о гараже, словом, подготовился к обмену старого «Ижа» на значительно более удобный и комфортабельный вид транспорта.

Жизнь Ильмара, если взглянуть со стороны, шла по удачной, благоприятной колее. Еще не кончив университета, он поступил на работу, которая была ему по душе и давала возможность расти. Работая в библиотеке, окончил курс, в урочный час стал кандидатом наук, занялся еще не исследованной областью библиографии, и его публикации получали все большее признание, он уже считался авторитетом. Ильмару везло и в материальном отношении, хотя он и не чувствовал призвания в этой области жизни и особенно над этими вопросами головы не ломал — ими главным образом занималась Валда. Да и ей не надо было далеко ходить за идеями, она подражала своему ближайшему окружению, в котором все уже было испытано и надежно. Если сосед купил кооперативную квартиру, так почему бы этого не сделать и Викснам? Если директор построил дачу, так почему бы завучу лишь смотреть да завидовать? Если у брата в деревне машина, так почему бы не обзавестись ею и городской сестре? Ильмару только оставалось действовать в предложенном ему направлении. Иногда они с Валдой ссорились, но Ильмар обычно уступал и конфликтных ситуаций избегал. И именно это уклонение, это недостаточное согласие и были самой прочной основой их сожительства.

Было несколько областей, в которых Ильмар мог самоутверждаться, где мог применить свою творческую энергию, удовлетворять свой пытливый ум. Одной из таких областей, как ни странно, было претворение в жизнь материальных идеалов Валды. Особенно ярко это проявлялось при постройке дачи. Целыми субботами, воскресеньями и даже будничными вечерами он один с непонятным азартом хлопотал на пустой, пахнущей деревом, цементом и краской новостройке, крал часы у своей непосредственной работы, у сна и отдыха, но, когда дом был готов, словно остыл к нему. Дачей в основном пользовались Валда и Гундар, а Ильмар в свободные дни нередко оставался в Риге, чтобы спокойно погрузиться в книги. Старые тома и рукописи были миром, в котором он мог полнее всего ощутить свою значимость, удалиться от того, что казалось навязанным и делалось лишь из чувства долга. И еще помогал Ильмару подальше убегать от будней его мотоцикл. И еще дороги, бьющий в лицо ветер, новые, не виденные еще доселе места, уголок леса, тихая излучина реки, дом, в котором живут чужие, незнакомые люди, мгновенно схваченное взором и тут же утраченное лицо встречного.

В квартире, на даче чего-то не хватало, чего-то было слишком много, чтобы хорошо почувствовать себя и вполне отдохнуть. Может быть, мешала неиссякаемая Валдина энергия, какая-то поверхностная, постоянная спешка, безошибочные суждения жены, которые утомляли и подавляли. А может быть, раздражали чрезмерное самомнение и всезнайство Гундара, диктовавшиеся, видимо, сознанием, что влияние Ильмара в семье самое незначительное, ибо Валда не только всем руководила, все решала, но и безумно любила сына, который в этом смысле полностью ощущал свое превосходство над отцом и в большей или меньшей мере сознавал свои возможности пользоваться этим.

Этим отчасти объяснялось и то, почему Ильмар в последние годы, пока болел Петерис, все чаще приезжал в «Виксны». И всякий раз, когда он у бывшей Петушиной корчмы сворачивал на дорогу к Осоковой низине, его охватывала непонятная радость. Высокие сосны на обочине дороги, низкие елки под ними, даже можжевеловые кусты — все это казалось особенно красивым, и самым странным было то, что это ощущение не притуплялось, а каждый раз казалось новым, свежим. Он нарочно сбавлял скорость и ехал медленнее по тихой лесной дороге, словно боялся проскочить мимо чего-то, здесь его очень ждавшего. Казалось, тут осталось нечто от него самого: тоска, с которой он уезжал когда-то отсюда, тоска по большой, красивой и, главное, настоящей жизни. Однако так получилось, что настоящего в его жизни было меньше, чем он хотел. И, направляясь в «Виксны», Ильмар ощущал себя более подлинным, искренним, что он лучше, чем обычно.

В прошлый приезд Ильмар с Алисой говорили, что надо распилить дрова. Всю весну Петерис сетовал, что, не распиленные, они могут летом сопреть. Но Алиса еще окончательно не договорилась с трактористом, потому что Ильмар не мог точно сказать, когда приедет.

— Как отец?

— Вроде полегчало ему.

— Так завтра распилим дрова, а послезавтра съездим к нему.

Дрова на другой день распилили без помех, и за ужином Ильмар приличия ради выпил с трактористом рюмку. Затем ушел в комнату и лег на кровать. Ворочая поленья, он утомился. Излишней нагрузкой на нервы был и алкоголь, от которого Ильмар обычно не получал никакого удовольствия, только будоражился и лишался сна.

Вошла Алиса.

— Ты устал, сынок.

— Не очень.

— Из-за нас тебе теперь часто приходится утомляться.

Когда Ильмар еще был мальчиком, она иной раз доверяла ему свои заботы, пыталась поделиться с ним. Такая минута настала и теперь. Алиса заговорила о Петерисе.

— Был бы он немножечко другим! А то знает только землю да работу, больше ничего. Да еще вечные попреки, если что сделать не успеешь. Не хочет ни на людях бывать, ни книгу почитать. Или просто зайти к кому-нибудь потолковать, пошутить. Скоро его опять домой отпустят и…

Эти речи Ильмар слышал не впервые. Они будили в нем противоречивые чувства. Ильмара волновало стремление матери к полному доверию, он жалел ее, страдающую от недостатка душевной близости, но в то же время ему казалось, что мать сама в этом виновата, что ей не следовало жаловаться, у него возникало невольное желание дать ей еще глубже почувствовать ею же скрываемую боль и в чем-то упрекнуть, все равно в чем.

— Он теперь страшно боится смерти, — продолжала Алиса.

— А ты смерти не боишься? — спросил Ильмар.

Он знал, как меняется у матери лицо на кладбище, как много она говорит об усопших, с каким благоговением читает в местной газете выражения соболезнования.

— Ничего тут не поделаешь, так уж заведено.

— Богом.

Алиса не ответила. Вера, привитая ей с детства, вспыхивавшая в трудные минуты в молодости, теперь потускнела, сохранились лишь смутные представления о святости, долге, любви к всевышнему.

Глупое желание мучить зря мать у Ильмара вдруг прошло. Вместо этого ему захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, утешить ее, но он не находил слов.

— Спи, сын!

— Да.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Ильмар уснул уже далеко за полночь.

В районе, помимо центральной, были еще три другие больницы. Петериса отвезли в самую дальнюю и маленькую, куда обычно помещали стариков, на выздоровление которых уже не надеялись. Поэтому Ильмар немного удивился, увидев отца таким бодрым.

— Я так и думал, что приедете, — обрадовался Петерис.

Он мог ходить, и все трое вышли поговорить в больничный сад и сели на скамейку. Алиса достала из сумки привезенные Ильмаром апельсины, Петерис извлек из кармана халата нож, почистил один и принялся есть.

— Там ведь все смотрят, — сказал он, кивнув головой в сторону больницы.

Алиса сказала, что дрова распилили.

— Тогда надо начинать колоть.

Петерис посмотрел на Ильмара и не то улыбнулся, не то усмехнулся, словно сказанного Ильмар не мог или не хотел понять. С тех пор как Ильмар стал взрослым и в «Виксны» только наезжал, Петерис обычно в такой форме выражал свое желание, если хотел, чтобы сын сделал ту или иную работу. Ильмару эта робкая усмешка не нравилась, ему было бы гораздо приятнее, если бы отец о своем желании сказал совершенно серьезно, хотя бы работа эта и потребовала много времени, оторвала от основных занятий. А именно в этом неопределенном, неубедительном, невольном смешке выражалось неосознанное превосходство и осуждение: ты, горожанин, привык лентяйничать, не понимаешь, что такое работа, с тобой, с этаким, и разговаривать-то о дельных вещах не стоило бы.

Ильмар, как обычно в таких случаях, отмолчался.

— Уж расколем, — поспешила вмешаться Алиса.

— Дрова все лето в чурбаках пролежать не могут! Хочешь, чтоб погнили?

С Алисой можно было разговаривать значительно резче.

— Я поищу, договорюсь с кем-нибудь, кто сразу расколет.

— Кого же ты найдешь? И сколько сдерут с тебя? Коли бы я сам.

Ильмару наконец надоело слушать, как вместо него пробирают мать.

— Приеду через две недели и расколю, — сказал он тем сдержанным тоном, каким обычно уступал начальству.

Почувствовав явный холодок в голосе сына, Петерис осекся и снова превратился в больного, несчастного старикашку. Радость свидания исчезла, остался лишь долг. Алиса рассказывала Петерису про домашние дела, Петерис же о том, как его тут лечат.

— Что врачи эти! Ведь они тоже всего не знают, — заключил Петерис.

На обратном пути Ильмар остановился на лужайке. Трава там была скудная, но росло много кошачьих лапок и первоцветов.

— Ты устал? — спросила Алиса.

— Нет. Захотелось нарвать цветочков.

— Ты, сынок, не огорчайся! Уж он такой.

Когда Ильмар приехал колоть дрова, Петерис уже был дома.

— Ты один? — спросил он.

— У Гундара свои дела.

Гундар кончил институт, стал инженером и работал на радиозаводе. Ильмар и не стал звать его с собой.

В субботу Ильмар поднялся рано, наточил топор и принялся колоть дрова. Вышел и Петерис. Опираясь на палку, он, улыбаясь, долго наблюдал, как Ильмар работает.

— Не так шибко! Руки не привычные. Для жил нехорошо. Уж помаленьку расколешь.

— Не так много у меня времени, чтобы еще раз приезжать.

Ильмар вовсе не хотел так резко отвечать и упоминать о своей занятости, но его рассердило, что отец все время наблюдает и оценивает его работу.

— Так ты уже завтра кончить хочешь?

Ильмар пожал плечами.

Посмотрев еще какое-то время, как сын работает, Петерис вернулся в дом. С трогательно грустным выражением в глазах за ним поплелся Тезис.

После обеда Ильмар уселся у плиты передохнуть. На кольце без надобности кипел чайник, из чуть приоткрытой дверцы обдавало жаром лицо и грело грудь. За обедом Ильмар остыл, пропотевшая рубашка прилипала к спине. В детстве Ильмар часто посиживал так на чурбаке и грелся, особенно в дождливые, осенние дни. От этого темноватого угла с плитой веяло непонятным уютом.

Ильмар осмотрел свои руки. На правой ладони топорищем натерло мозоль. Она вздулась, стала водяной, до вечера лопнет, и на руке останется болезненная рана, которую придется терпеть и оберегать от грязи.

— У нас брезентовых рукавиц не найдется? — спросил Ильмар.

Алиса сразу же кинулась на чердак, где в большом ящике хранились старая одежда и тряпки. На кухне остались Ильмар и Петерис.

— Да, трава нынче тучная, — заговорил Петерис, облокотившись на стол.

Ильмар понял намек. Он и так приехал бы косить — через две недели у него начинался отпуск. Тогда же дрова расколоть можно было бы.

— По правде говоря, косить уже на следующей неделе надо бы.

И в голосе Петериса послышался тот же робкий смешок, что и прежде, и тогда в больнице.

С чердака спустилась Алиса с тремя парами рукавиц.

— Тут тонкие шерстяные, твои старые кожаные и отцовские рукавицы, которые ему в колхозе дали.

Ильмар выбрал рабочие рукавицы отца, еще совсем новые.

— Сынок мой! Ну и достается же тебе!

Он ничего не ответил, но не уклонился от ласки матери. С минуту помолчал и, глядя в упор на отца, сказал:

— Дрова — это пустяки. Вам надо подумать, как быть с хозяйством. От Бруснички пора избавиться.

Алиса и Петерис враз посмотрели на сына.

— Сами землю обрабатывать не можете, сено убирать тоже. Так какой смысл корову держать, если вам ее на пастбище не отвести, если она в хлеву стоять должна.

Брусничка уже давно на дворе все выщипала, и уже целую неделю ее не выпускали из хлева. Алиса попробовала отвести корову на выпас, но крепкая скотина дергала ее, как хотела, выворачивала руки, истоптала в кровь ноги. Сегодня утром корову на пастбище повел Ильмар — жаль скотину.

Петерис и Алиса все еще молчали.

— Согласен помогать вам, денег давать, чтобы покупали молоко, масло. Дрова каждый год колоть буду, картошку сажать, хоть вилами вскапывать.

Старики все молчали. А Ильмар, решив высказаться до конца, продолжал:

— Я тоже скоро состарюсь. Не так уж много мне до до пенсии осталось. Прямо скажу: дома меня ждет работа, над которой придется сидеть по ночам, до отпуска хочу кончить, чтобы приехать косить.

— Коли не можешь, так что ж! Придется все ликвидировать!

Петерис не мог скрыть обиды.

— Поймите меня правильно! Я  х о ч у  помогать, но так, как я это могу, как мне выгоднее. Давал бы вам, например, тридцать рублей в месяц, сорок… Сколько понадобится.

Алиса, посмотрев на сына, сказала:

— Дешево ты хочешь откупиться от нас.

Ильмар остолбенел. Таких слов он не ждал. И меньше всего от матери. Он молча встал и пошел колоть дрова.

Раз или два в год в «Виксны» приходило письмо из-за границы. Эльвира сообщала всякую чепуху о себе, своей семье и обычно вплетала несколько красивых фраз о тоске по родине, могиле матери и жестокой судьбе. А теперь она собиралась сюда сама.

— Езжай встречать! — сказала Алиса Петерису.

— Чего мне там!

— Не хочешь разве свою сестру повидать?

— Кто же ей уматывать велел?

Алиса обещала поговорить с Дронисом, чтобы отвез на машине — если не до самой Риги, то хотя бы до станции. Сердцу Петериса такая поездка повредить не могла. Петерис, недолго подумав, махнул рукой:

— Нечего мне тащиться туда.

Алиса уехала в Ригу одна. Поскольку не знала, к кому идти, у кого спрашивать, то попросила Ильмара, чтобы пошел вместе с ней в гостиницу. Ильмар выяснил, что автобус с иностранными туристами прибудет из Таллина приблизительно через час.

Увидев расхаживающих перед гостиницей людей с цветами в руках, Алиса шепотом спросила Ильмара:

— Чего это они тут с цветами ходят?

— Ждут родственников. Как и ты.

Алиса сбегала на рынок и купила розы.

— Маловато, у других гораздо больше, — огорчилась Алиса.

Наконец пришел автобус, и в дверях появилась Эльвира. Алиса сразу узнала ее, родственница несколько раз присылала фотографии последних лет, а Эльвира все оглядывалась вокруг и Алису обнаружить не могла.

— Эльвира!

— Алиса!

Когда глаза были вытерты и носы высморканы, Алиса повела золовку к Ильмару, отступившему от толчеи немного в сторону.

— Узнаешь?

— Ильмар? Ох, господи, как постарел!

Ильмар рассматривал белые волосы тети, взбитую по моде, как у девушки, прическу, пятнистую, дряблую кожу лица, морщинистую шею и вежливо молчал.

— Почему Петерис не приехал?

— Здоровье не позволяет.

— Значит, мне суждено пережить его.

В первый вечер Эльвира хотела отдохнуть там же в гостинице и встречу родственников отпраздновать на квартире Ильмара лишь завтра вечером.

— Такси мне самой заказать?

Гостье этого делать, разумеется, не пришлось, в условленное время за ней заехал Ильмар. Валда позаботилась о столе, украсила его цветами, Алиса купила торт, Ильмар достал несколько роскошных бутылок.

— Вы ведь прекрасно живете! — воскликнула Эльвира.

После обильного обеда тетя раскрыла чемодан.

— Вещи, правда, не очень дорогие, но зато — от сердца и, может, пригодятся.

Алисе достался цветастый зонтик, Петерису — будильник, Валде — туфли, Гундару была предназначена вычислительная машинка, но поскольку у него уже была куда более совершенная, японская, эту взяла себе Валда — вычислять процент успеваемости. Вместо этого Гундару перепала нейлоновая куртка, привезенная Ильмару, от которой он отказался, сказав, что ему она чересчур узка. Итак, без подарка остался один Ильмар.

Опьянев от вина и воздуха родины, Эльвира запела. Как умели, ее поддержали Алиса с Балдой. У Алисы голос поблек, а Валда не знала слов старых песен.

Когда певуньи умолкли, Ильмар спросил:

— Почему вы тогда в Швецию поехали, а не в Германию?

— Так хотел Фрицис. Ох, как это было ужасно! Ночь! Ветер! И какие жуткие волны! Лодку так и швыряло! Да еще с ребенком! Я тогда думала, что живыми нам до цели не добраться. Там, в пучине, и погибнем. Это был страшный риск со стороны Фрициса.

— Но  п о ч е м у  вы бежали именно в Швецию?

— Фрицис не хотел оставаться у немцев.

— Значит, он дезертировал?

— Тогда многие так поступили.

Видя, как испуганно на него смотрит мать, Ильмар улыбнулся и больше тете коварных вопросов не задавал.

Разговор уже так не ладился, как раньше, песни тоже были спеты, и Эльвира вдруг воскликнула:

— О господи! Мне уже пора быть в постели!

Пока на улице ждали заказанное такси, Эльвира обняла Алису и сказала:

— Могла бы эти два дня, пока я тут в Риге, остаться. Если уж я приехала из такой дали, преодолела такие трудности, то и ты должна была бы…

— Петерису так долго без меня не обойтись.

— Я ведь понимаю, понимаю. Слишком разные мы с ним, как и наши жизненные пути. Но приехать хотя бы он мог. Передай привет и скажи, что в этом смысле он навеки останется моим должником.

Эльвира смотрела только на Алису, но чувствовалось, что она обращается и ко всем остальным, даже к прохожим.

Подошло такси.

— Ну, так… Навеки!

Алиса и Валда сердечно простились с Эльвирой. А Ильмар сдержанно подал руку и, глядя в упор на пожилую даму, ждал, пока та перестанет теребить его рукав.

С наступлением сенокоса Петерис все больше беспокоился. Соседи уже косили, даже Вилис Вартинь, обычно не торопившийся с работами, внизу, у бани, наметал сена на три вешала, а в «Викснах» густо выросший клевер увядал на жарком солнце, стебли становились жесткими.

Ильмар в назначенный день не приехал. Не приехал и завтра, и послезавтра.

— Договорюсь с каким-нибудь трактористом, — сказала Алиса.

— А кто на вешала тебе складывать будет?

— Я сама. Но Ильмар ведь приедет!

— Кто его знает.

Петерис потерял веру в сына. Он пошел к дровяному сараю и принялся перебирать жерди для вешал. Иные погнили, иные поломались.

— Алиса, знаешь что? Возьми топор да сходи к кустам и приготовь жердей!

— Ильмар непременно приедет.

Алисе в тот день ходить в лес было некогда — она искала косца. Вечером пришел трактор, скосил клевер на пастбище и огороде. Уже на второй день Петерис велел жене перевернуть валки, а сам взял стул и уселся в таком месте, с которого хорошо видна дорога. Уже под самый вечер к «Викснам» повернул мотоцикл.

Улыбка Петериса была болезненно горькой.

— Что случилось, почему не ехал?

Говорить, что доделывал запущенные дела, что кончал уже давно обещанную журналу статью, Ильмар не хотел и ответил совсем коротко:

— Разные неотложные дела.

На другой день утро выдалось теплое и солнечное, но потом небо затянуло, собирался дождь. Петерис помрачнел.

— Надо складывать какое есть, сыроватое. Это лучше, чем дать на земле вымокнуть. А потом, коли захочешь, можно разостлать и просушить.

Ильмар с Алисой сгребали клевер и складывали на вешала. Петерис принес стул, сидел на краю поля и все поглядывал на небо. Еще не успели полностью сложить сено на последнее вешало, как на руки Петерису упали первые капли. Он отер их о штаны, но капли падали снова и все чаще. Петерис встал и взял грабли.

— Не умаялся бы!

— Чего там!

Капли падали и падали, все более крупные и тяжелые, словно предупреждая, словно угрожая. И вдруг полило как из ведра. Черенок грабель мгновенно стал мокрым.

— Нечего больше! Кончать надо!

Петерис отпустил грабли.

Подбежал Ильмар, схватил собранное отцом сено, поднял на самую верхушку вешала. Остались лишь подгребки, несколько охапок.

— Это завтра соберем, — сказал он.

Алиса с Ильмаром бегом кинулись к дому. Только Петерис, опираясь на палку, шел медленно. Вымокшая одежда обвисла, потяжелела, Петерис сгорбился, стал меньше, и казалось, что он ничуть не сопротивляется дождю и готов дать ему размыть себя и смешать с землей, если такое было бы возможно.

На полдник Петерис не вышел, остался лежать.

— Тебе худо? — спросила Алиса.

— Не по себе как-то.

— Не надо было тебе грести.

— Не надо было! Скосили бы на прошлой неделе, когда погожие дни стояли…

— Кто мог знать, что польет сегодня?

— Иди, чего ты!.

Ночью Петерис жаловался на сильную боль, и Алиса опять позвала фельдшера. Тот посмотрел, послушал Петериса, по-дружески, шутливо сказал:

— Не очень ли скучно дома, папаша Виксна? Думаю, придется опять в больницу ехать. А то и врачам делать нечего.

Когда колхозный газик прикатил за Петерисом, тот уже оделся и в шапке сидел на краю кровати. Алиса хотела помочь добраться до машины.

— Я сам!

Она медленно пошла за ним.

— Ну, как тебе…

— Чего там! Когда-нибудь надо же помереть — и делу конец!

Голос у него даже не дрогнул, и, когда Петерис, садясь в машину, взглянул на жену и сына, глаза были сухие и ясные.

На третий день из больницы сообщили, что Петерис умер.

ПЧЕЛА НА ПОЛЕВИЦЕ

После похорон Ильмар прожил в «Викснах» еще несколько недель, завез сено, сложил расколотые дрова, убрал и распилил погнивший жеребячий загон, обрезки досок и жерди, валявшиеся вокруг, выкопал старую сирень, разровнял посреди двора гравийную кучу. Завезенная когда-то для строительства клети, та прождала более тридцати лет.

— Ну, мама, теперь у тебя все чисто, в порядке, а потом, когда корову продашь…

— Да, сынок, теперь тут будет красиво.

Ильмар уехал, и Алиса осталась в «Викснах» одна. Впервые в жизни она ясно осознала, что уже никто тут больше не появится. Уже не придет никто из домашних. В первые годы после основания колхоза, когда Петерис работал в далеких лесах, Алиса знала, что он в конце недели приедет, и во всем ощущала его присутствие — что-нибудь не удастся, тут же подумает, что скажет на это Петерис, не поспеет с какой-нибудь работой, сразу спешит доделать ее, чтобы не попрекнул Петерис, хочет купить обновку или изменить что в доме, сперва всегда прикинет, как отнесется к этому Петерис. Так было и в последнее время, когда он лежал в больнице. А теперь нечего бояться, спешить, призадумываться. Алиса может делать все что хочет, теперь она в доме совершенно одна.

Чем гуще за окном сумерки, тем ближе подкрадывается к Алисе смутный страх. Чудится, будто на дворе кто-то тихо вышагивает, подойдет к окну и стоит. Сквозь старое одеяло, закрывающее окно, его не видно, но он, этот чужой, там. И Алиса старается ступать на носках, не скрипеть дверями и так ставит на плиту кружку, чтобы та не стукнула, чтобы никто не услышал, что и здесь, в доме, шевелится и дышит кто-то живой.

Где-то, словно серые лохмотья, мелькают воспоминания двух пережитых войн — даже не воспоминания, а глубоко запавшее, будто вросшее в душу чувство жестокости и зла. Алиса пытается внушить себе, что страх ее перед неким вероятным злодеем, стоящим там, за окном, лишь пустая фантазия, и все вздрагивает при малейшем шорохе — скрипнет ли пружина в часах, заскребется ли в сенях мышь или налетит на стекло ночная бабочка. Даже если на полу, на лежанке у печки, зевнет собака.

— Тезис!

Тезис встает, потягивается, виляет хвостом и смотрит на Алису, будто улыбается ей. Скребя когтями, ковыляет к ней, задирает морду к краю кровати и скулит.

— Ко мне захотел?

Алиса сидит на кровати и листает тетради с расклеенными вырезками, главным образом из «Цини», «Рижских волн» и местной газеты. В одной тетради лишь фотографии Юрия Гагарина и Валентины Терешковой, вторая посвящена другим космонавтам и певцу Янису Заберу. В третьей нашли себе место застреленный американский президент Джон Кеннеди, лауреаты Премии Мира, а в одной собраны карикатуры из «Дадзиса», которые иногда привозил Ильмар. Потом еще одна тетрадь, куда Алиса вклеивает вырезанные из районной газеты соболезнования или, как говорит сама, извещения о смерти. Этих людей Алиса знала, и вот от каждого захороненного в лоно земли у нее осталась не только память, но и пожелтевший клочок бумаги, на который можно посмотреть, которого можно коснуться.

Об этих тетрадях не знали ни Петерис, ни Ильмар. Алиса занималась ими тайно, поздними ночными часами, когда в ней пробуждалась какая-то непонятная активность, тоска по людям, а на дворе была ночь и Петерис громко храпел за стеной. И так же, как тайно заполнялись эти тетради, казалось Алисе, ей, втайне от других, были близки эти люди.

Алиса наклоняется к собаке, чтобы помочь ей забраться на кровать.

— Такой коротконогий, а брюхо какое отрастил, — тихо корит она.

Тезис обижается, отворачивает голову. Когда Алиса хочет отпихнуть его к изножью, где нет тетрадей, пес щетинится, рычит.

— Это еще что!

На Петериса Тезис никогда не рычал, а покорно переносил даже совсем незаслуженные тычки. Алиса, глядя на пса, начинает смеяться. Хочет погладить его, но Тезис рычит.

— Уймешься ты!

Тезис рычит еще злее.

Тогда Алиса перестает замечать зазнавшееся создание, а оно в свою очередь делает вид, что дремлет, — прикроет глаза, но нет-нет да взглянет из щелок между веками на Алису. Когда Алиса уже забывает о нем, Тезис не выдерживает, и раздаются своеобразные шлепки — Тезис, виляя хвостом, слегка бьет по тетради космонавтов.

— Тезик! Песик мой!

Собака с визгом кидается через тетради к Алисе, лижет ей лицо.

— Точно ребенок!

Тезис вскоре успокаивается и засыпает в изножье, а Алиса закрывает глаза только тогда, когда сквозь окно, в оставленную старым одеялом щелку, проникает синеватый свет.

Алиса давно не видела Паулины, ибо с этой суровой странной женщиной совсем неожиданно раздружилась. Алиса знала, что Паулина последнее время болеет ногами и не может ходить в лавку, что Бирута носит ей хлеб и другие продукты, за что Паулина будто каждый раз ей платит по рублю. К старости Паулина постепенно изменилась, с людьми стала еще резче, ее смелый взгляд стал еще более гордым и самоуверенным, чем в молодости. Сразу после создания колхоза ее избрали в ревизионную комиссию, и у нее произошло несколько крупных конфликтов, затем она устранилась от общественной жизни, становилась все более замкнутой, особенно когда так состарилась, что работать в колхозе уже не могла. Желая помочь ей, облегчить старость и избавить от одиночества в полуобвалившейся хибарке, председатель колхоза Риекстынь предложил ей место в новом пансионате, но Паулина отрубила:

— Погодили бы со своим бульдозером, пока не подохла. У меня свой дом, оставьте меня в покое!

Вначале Алиса полагала, что приятельница так остыла лишь к ней одной, но однажды, когда Паулина еще выходила из дому, встретив ее на дороге, спросила:

— Я вас чем-нибудь обидела?

Ответ прозвучал громко и ясно:

— Не совала бы свой грязный нос в мой чистый зад!

Алиса оторопела и сперва даже улыбнулась, как улыбалась обычно хлестким выражениям Паулины, хоть это было уж слишком. Но Паулина повернулась к ней спиной и, не оглядываясь, заковыляла прочь.

И вот уже два года, как Алиса с Паулиной не обменялись ни единым словом. Несколько раз такая возможность, правда, представлялась, но Алиса не решалась приблизиться к бывшей приятельнице, так как Паулина смотрела на нее, как на чужую. Алиса никому о случившемся между ними не говорила — стоило ей вспомнить слова Паулины, ее холодный взгляд и темный шрам на лице, как Алису охватывал глубокий непонятный стыд. Но теперь, когда смерть все чаще навещала дома Осоковой низины, Алиса считала, что нехорошо враждовать, тем более когда не знаешь даже, из-за чего.

Алиса купила небольшую глиняную посудину, которую можно было использовать и как вазу, и под молоко. Наполнила ее до края «Коровками», надела новую кофту и отправилась в гости. На сердце было тревожно, и чем ближе она подходила к «Озолкалнам», тем сильнее хотелось повернуть назад. Однако она твердо решила покончить с нелепой враждой и шла вперед.

Поставленная лет пятьдесят тому назад временная лачуга окончательно погнила, крыша осела на потолок. Уцелевшая еще дранка заросла зеленым мохом, а многие прорехи залатаны дощечками. Где-то белеет алюминиевая жесть, содранная с крыла упавшего в войну самолета. Некоторые дыры заткнуты дерном, на котором цветет несколько лютиков. Покосившееся окно изнутри завешено выцветшей мешковиной. У скособочившейся двери отворяется лишь щель. Никакой живности Паулина больше не держит: ни коровы, ни курицы, ни собаки. На дворе стоит необычная тишина.

Алиса постучала.

Изнутри доносился какой-то гул.

— Да, да… — наконец отозвался хриплый голос.

Раньше каждое слово, произнесенное Паулиной, звучало четко и раскатисто. Алиса открыла дверь. Навстречу пахнуло чем-то неприятным, неопределенным. Паулина лежала на кровати совсем одетая и, поднявшись, полусидя, широко раскрытыми глазами смотрела на гостью.

— Здравствуйте.

Паулина не ответила.

— Пришла проведать.

— Моей смерти заждалась?

— Зачем вы, Паулина, так говорите? Что я вам сделала? Ведь когда-то…

— Нам с тобой делить нечего.

Паулина отвернулась к стене.

Алиса стояла посреди комнаты, не зная, как быть. Затем подошла к столу, смахнула ладонью крошки и поставила вазу с конфетами.

— Я принесла маленький…

— Неси обратно. Мне ничего от тебя не надо.

— Паулина! Я не знаю, что я…

Паулина села и спустила с кровати обмотанные, распухшие ноги.

— Скажу тебе, если тебе так знать хочется. Ты ко всем лезешь… Вот пришла и лыбишься, как святая богородица! Ты так любому собачьему дерьму на дороге лыбишься. Потому и та тебе приятельница, и эта! Аусма, Стасия, мадам Дронис, Анныня и невесть кто еще. А на самом деле ты из себя бог знает кого корчишь! Графиню какую-то!

Алиса не понимала, в чем ее упрекают.

— Какую графиню?

— Сознайся, разве ты не думаешь, что ты здесь лучше всех? Из невесть какой Америки явилась. Вот Дронисы, эти-то как раз по тебе. Шайка господ и воров!

— Я ввек ничего не крала.

— А кто хотел у Жени дите сманить? Кто материнское сердце у ребенка украл? Кто мужа обманывал? Кто на доме и добре Симсона нажился?

Алиса повернулась и ушла. От услышанного звенело в голове, перед глазами все снова и снова мелькало серое лицо Паулины, неживые, большие глаза, острый, длинный нос и шрам. Алиса боролась с каким-то жутким смущающим чувством, которое она старалась отогнать как можно дальше, и все опять думала про больную душу Паулины, про страшное ее одиночество.

Недели через три как-то утром в «Виксны» явились Анныня и Бирута и сообщили, что Паулина умерла. Они звали Алису помочь обрядить покойную, и Алиса пошла.

Когда перебирали имущество усопшей, под кроватью, в изгрызенном мышами узелке, нашли перевязанную пачку поздравительных открыток, которые в дни рождения или именин Паулины Алиса прилагала к цветам или подаркам.

Теперь Алиса часто посещала кладбище, почти каждую неделю, и обычно ходила туда, когда из лавки возвращалась домой пешком.

Как ни странно, Алисе недоставало Петериса. Теперь, когда его уже не было, казалось, что не хватало лишь самой малости, чтобы они поняли друг друга, чтобы их жизнь пошла совсем по-другому. Казалось даже, что она обидела Петериса, и оттого, когда она смотрела на его могилу, становилось невыразимо тоскливо из-за несостоявшейся любви.

За сорок лет кладбище в Осоковой низине разрослось, его уже нельзя было считать новым, как когда хоронили Лизету и когда тут были лишь четыре могилы. Каждый год в округе умирал кто-нибудь, и теперь тут покоилось более полусотни.

Крестов на кладбище осталось мало. Люди обозначали могилы своих близких цементными или каменными плитами с именем, фамилией, с датой рождения и смерти. Иные привозили более или менее массивные надгробия, на которых были высечены те же даты и пальмовая или дубовая ветка, прикреплена фотография покойного, и это гордо именовали памятником.

Свекрови и Петерису Алиса заказала цементные оградки, чтобы, когда ее уже не будет, могилы казались более ухоженными. Вокруг Алиса посадила кизильник. И купила большие ножницы — когда живая изгородь разрастется, Алиса будет подстригать ее. Место, оставленное для нее самой, выглядело неприятно пустынным, и она решила поставить там красивую скамеечку, но не могла никого найти, кто бы это сделал. Ильмар, правда, обещал, что сколотит в следующее лето, но Алисе не хотелось ни утруждать сына, ни ждать так долго. Неподалеку она нашла яму с очень чистым, белым песком и иногда носила оттуда по ведру, посыпала рыжую кладбищенскую землю. Однажды, когда Алиса прибирала могилу, подошла незнакомая женщина и поинтересовалась:

— Кто у вас тут лежит? Сын или дочь?

— Нет. Муж и свекровь.

— Тогда ведь, наверно… Хорошо, когда так сильно любишь и после смерти.

Женщина была видная, с приятным грудным голосом и задумчивым взглядом. Лет пятидесяти. Разговорились, и Алиса узнала, что та — новая колхозная пасечница. Дронис от колхозных пчел недавно отказался и теперь лишь топил баню. Но и это занятие он собирался передать кому-нибудь. Новая пасечница с планом в руке ходила по лесу и искала вересковые заросли.

— Вереск тут есть, только подальше, за большими соснами, где вырубка, — объяснила Алиса.

Новая знакомая спросила, где Алиса живет, и сказала:

— Значит, вы та самая Алиса?

— Да.

— Мне говорили, что у вас свободная комната.

— Вы ищете, где жить?

— Могли бы вы меня, совсем чужую, пустить к себе?

Алисе чем-то понравилась эта женщина, и она ответила:

— Раз вам больше негде…

Женщина сказала:

— Я ушла от мужа, и мне негде жить.

С того дня Алиса с Зентой жили в «Викснах» вдвоем.

Во вторую субботу сентября Ильмар с Валдой приехали на копку картофеля. Не на мотоцикле, как обычно, а на собственных новеньких «Жигулях». Сын о новой машине матери не написал, хотел сделать сюрприз, и Алиса, увидев вплывающую во двор сверкающую темно-синюю машину, решила, что приехали к Зенте.

— Ну, мама, как тебе нравится?

— Красивая, ничего не скажешь.

Ильмар казался слегка задумчивым, Валда счастливо улыбалась.

Картошку выкопали в тот же день, Алиса заранее договорилась насчет лошади, помогла и Зента.

— Как она тебе? — тихо спросила Алиса Ильмара.

Он пожал плечами.

— Потом дома я тебе скажу что-то.

— Что, завела новую подружку?

— Какая она мне подружка? Мы просто хорошо ладим.

Вечером Алиса вошла в комнату Петериса, где Ильмар смотрел телевизор, и сказала:

— Мне с тобой, сын, надо посоветоваться. Она хочет купить наш дом.

Ильмар по-прежнему смотрел на экран.

— После развода она получила деньги и предлагает две тысячи. Ведь ты уже никогда не вернешься сюда. Она согласна оставить меня тут.

Какое-то время слышен был лишь голос диктора.

— Так я могу продать?

— В принципе, почему бы и нет? Только мне кажется, что нечего спешить.

— А если я вдруг помру, так вам ничего не достанется.

Диктор кончил говорить. Начался документальный фильм о горах. Живописные пейзажи сопровождались музыкой.

— Деньги я поделила бы на четыре части. Тебе, Валде, Гундару и себе самой. Каждому по пятьсот.

— Ты чувствовала бы себя куда надежней, если бы дом не продавала.

— Но тогда вы не получили бы денег.

— Нам они не нужны.

— Это, конечно, не бог весть сколько, но на эти деньги можно кое-что купить.

Ильмар усмехнулся.

— Гундар заведет себе какую-нибудь тарахтелку, то есть проигрыватель или магнитофон. Валда приобретет лишний ковер, а я съезжу за границу. «Виксны» исчезнут, словно их и не бывало.

— Для того деньги и существуют.

— Успокойся! И вообще не думай об этом!

Когда в воскресный вечер красивая, новая машина, покачиваясь, укатила к большаку, Алиса долго смотрела ей вслед. Мысли наваливались на нее, точно гора, и она никуда не могла уйти от них.

Прошла осень, затем зима, наступило новое лето. Алиса продала не только дом, но и корову. Теперь на приусадебном участке хозяйничала Зента. Алиса оставила себе лишь клочок под картошку, капусту и другие овощи. Еще ей принадлежали две яблони. И два пчелиных улья да шесть кур без петуха. Она держала их в загоне, чтобы не разоряли Зентины грядки.

Был уже июнь.

Однажды Алиса надела свой новый черный костюм и уехала в Ригу. Заранее написала Ильмару, и сын встретил ее на вокзале.

— Ты хорошо выглядишь, как-то моложе и бодрее.

— Правда?

Алиса улыбалась.

Из школы пришла Валда, а вечером на минуту забежал Гундар. Он отпустил длинные волосы и темную бороду, отчего казался Алисе совсем чужим — прямо как иностранные гитаристы, которых она видела у Зенты на страницах «Лиесмы». У Гундара была невеста, он жил с ней на даче, на осень намечалась свадьба.

Поужинав, Гундар сказал:

— Я уезжаю.

— Ты сегодня дома ночевать не будешь? — спросила Валда.

Гундар интеллигентно взглянул на мать и не ответил. Подошел к Алисе проститься.

— Мы, бабушка, наверно, уже не увидимся.

— Я останусь тут еще два дня.

— Мне навряд ли удастся заскочить.

Алиса торопливо отыскала сумку и достала конверт.

— Это тебе. Твоя доля.

— Ну-ну! Бабушка! Прямо шоковая ситуация.

Гундар уже вышел из того возраста, когда посмеиваются над всем на свете, смотрел на мир вполне серьезно, разве что временами грустно улыбался. Валда была растрогана и удивлена, а Ильмар рассердился.

— Ведь мы с тобой договорились.

— А я решила по-своему.

— Как говорится, спасибо, бабушка, но…

— Положи деньги обратно в сумку! — настаивал Ильмар.

— Если мама так решила, не можешь же ты запретить ей! Она знает, что делает! — воскликнула Валда, осознавая неповторимость момента.

Алиса попыталась запихнуть деньги Гундару в карман, но брюки так плотно прилегали к телу, что конверт смялся и в карман не полез, Гундар, словно застыдившись, взял деньги и сунул в свой портфельчик.

— Спасибо, спасибо.

Скрывая смущение, он как-то недоуменно улыбнулся и вышел.

Потом, когда Ильмара не было рядом, свою долю, после больших отговорок, приняла и Валда.

— Ты Ильмару не говори! — наказала Алиса.

— Все равно потом узнает.

— А сейчас не говори.

Валда поцеловала Алису, поблагодарила.

— Я куплю на это чешскую хрустальную вазу. Будет хорошая память о тебе, когда… Ведь когда-нибудь мы все умрем, не правда ли?

На другой день, оставшись одна, она прибрала кухню, заперла квартиру и вышла на улицу. Села на троллейбус и, проехав порядочное расстояние, сошла и направилась к деревянному дому, который давно уже был не коричневым, а зеленым. Она заглянула подряд во все окна, но сквозь пыльные стекла увидела лишь занавески. Сами окна казались маленькими, неказистыми, иные даже покосились, особенно то, что над аркой подъезда. Сам дом, втиснутый между двумя большими, показался неожиданно маленьким, будто припал к земле, встал на колени.

Затем Алиса доехала до набережной Даугавы, пересела на автобус, а когда кончился город и начался лес, сошла. В первую минуту она растерялась, думая, что не туда попала. Не увидела ни петляющей песчаной дороги, ни луга, ни молодого леска. Прямое шоссе пересекало индивидуальные огородцы с будками, фруктовыми деревьями, луковыми и клубничными грядками, с разными, местами уродливыми, оградами, под которыми кое-где валялись мусор и отбросы. Все здесь казалось каким-то раскиданным, разворошенным, чужим.

Алиса еще раз спросила, так ли она идет.

— Да, да. Ступайте только прямо!

И вот Алиса наконец узнала пригорок, на котором лазила в детстве, пасла коров, играла с собачкой Фидзи. Это здесь стояли грабители, когда горел хлев. Холмик казался гораздо ниже, чем раньше, словно его стоптали, стерли, сосны тоже выглядели другими. Старые, должно быть, срубили, а новые еще не успели по-настоящему вырасти и казались мелковатыми, сухими. Алиса обошла бугор и наконец увидела дом. Но это был уже не тот дом. Облицованный белым кирпичом, он казался более холодным, в ее время стены были обшиты досками. Полусгнивший забор с кривыми воротами мешал разглядеть двор. Насколько видно, тот зарос, замусорен. Ветви большой, посаженной еще отцом яблони свисали через забор и осыпались последними цветами. В одном месте забор был проломан, и Алиса заглянула в огород. Седая толстая женщина ковырялась на грядке. Увидев, как Алиса стоит и смотрит, недружелюбно поморщилась.

— Что вам надо? Вы кого-нибудь ищете?

— Нет. Я тут когда-то жила.

Алиса просительно улыбалась. Женщина с подозрением рассматривала ее.

— Это было очень давно. Лет пятьдесят — шестьдесят тому назад, — пыталась пояснить Алиса.

Должно быть, женщина поняла, что перед ней лишь старый, глуповатый человек, и соображала, как бы поскорей избавиться. Но Алиса уже сама догадалась об этом.

— Простите, что я так…

— Ничего, ничего.

— Я тогда была ребенком и…

Раздался лай. Большой, сердитый пес кинулся прямо к дыре в заборе.

— Неро! Тихо!

Алиса пошла на кладбище, где они вместе с Ильзой часто смотрели, как хоронят чужих людей, плакали и пели вместе с провожавшими покойника. Липы, под которыми лежала ее подруга детства, разрослись, виднелись еще издалека, и, хотя они теперь казались немного чужими, встреча с ними пробудила в Алисе глубокое чувство. Когда же она вошла в ворота и стала искать глазами Ильзину могилу, то в недоумении остановилась — нигде ни могилы, ни креста, ни таблички, ни цветов. Алиса в растерянности прошлась сперва в одну сторону, затем в другую. Нет, все было на своих местах: липы те же, этот же колодец, главный вход. Не было лишь могилы. На ее месте росла трава, расширяя площадь перед воротами, где с давних пор праздновали поминовение усопших. Нарочно ли сровняли могилу или, забытая, она поросла травой? Куда девались близкие Ильзы, это допустившие? Разбрелись по белу свету? Умерли? Как за такое короткое время может исчезнуть человек, даже не оставив после себя могилы? Может быть, Алиса последняя, кто еще помнит, что там, под землей, лежит Ильза? А когда не будет Алисы? Никто не узнает, что на свете когда-то жила девочка с большими серыми глазами, мечтавшая посвятить жизнь калеке.

Алиса купила на рынке два белых пиона и положила на траву, в том месте, где когда-то была могила Ильзы. У Алисы до боли защемило сердце от странного смятения; ей показалось, что она заблудилась, что это вовсе не настоящее кладбище, вовсе не  т о т  дом, в котором она выросла, не  т о т  пригорок, где играла, не  т е  леса, где пасла коров. И голова вдруг закружилась от мысли, что и сама она не  т а  и не  т у  прожила жизнь. Настоящая проскользнула мимо, утраченная, подмененная, не прожитая.

Может, это неожиданная сердечная слабость, может, нечто иное, но Алисе казалось, что верхушки лип накренились, небо приблизилось, и сейчас она поднимется и исчезнет, словно легкое дуновение ветра, — невидимая, неуловимая, как будто ее никогда и не бывало.

Вернувшись к автобусной остановке, Алиса села на краю канавы, ибо скамейка была занята. Упершись ладонями в нагретую землю, она сидела и думала о пережитом сегодня, когда почувствовала, как что-то коснулось ее руки. То была полевица, которую шевелил ветер. Полевиц было много, на одной из них покачивалась пчела.

— Чего ты тут ищешь? Меда тут нет, — тихо сказала Алиса пчеле.

Достала носовой платок и тихо коснулась ее.

— Лети к цветам!

Пчела отползла, но не улетела. Алиса боялась, как бы она не рассердилась, не вонзила в платочек жало и не погибла, потому убрала руку.

Приближался автобус, но не тот, которого она ждала.

Когда Алиса снова взглянула на полевицу, пчелы уже не было.

Примечания

1

Розарий (нем.).

2

Дубком называли сторублевую купюру, на которой был изображен дуб.

3

Розенберг — розовая гора (нем.).

4

Гринберг — зеленая гора (нем.), в переводе на латышский — Залькалн. Зандберг — песчаная гора, по-латышски — Смилшкалн.

Content

Осоковая низина

Часть первая БЕЛАЯ КОЗОЧКА

КОРИЧНЕВЫЙ ДЕРЕВЯННЫЙ ДОМ

И ОДНОГО ЛЕТА НЕ ВЫДЕРЖАЛА

ЧУДО ТИХОЙ НОЧИ

БОЛГАРИЯ

Часть вторая МАМОЧКА

В БЕЛОМ ЗАМКЕ

ГОЛУБОЙ ГОРОД

СПАСИБО ТЕБЕ, ДОЧКА

Часть третья СУЛИКО

ЧЕРНОЕ НАДГРОБИЕ

ТЕНЬ ЗА ОКНОМ

«РОДИМАЯ»

БРИГАДИР

ГИТА

Часть четвертая СЕНОКОС

СЕРДЦЕ

БРУСНИЧКА

ПЧЕЛА НА ПОЛЕВИЦЕ

Примечания