Донна Леон

Ария смерти

© Donna Leon and Diogenes Verlag AG, Zurich, 2015

© DepositPhotos.com / abadesign; yuriyzhuravov, обложка, 2021

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

* * *

Посвящается Аде Пеш

Le voci di virtú

Non cura amante cor o pur non sente[1].

Из оперы Роделинда Г. Ф. Генделя

1

Упав на колени, женщина склоняется над возлюбленным, и ее лицо, все ее тело цепенеет от ужаса, потому что на пальцах – кровь… Он лежит на спине, уронив руку на пол, и открытая ладонь будто бы просит, чтобы в нее что-то положили. Может, саму жизнь? Женщина касается его груди, умоляя встать, но время не ждет, и вот она уже тормошит его, неподвижного, словно всему виной лень, словно он лежебока, которого пушками не разбудишь…

Окровавленными пальцами женщина инстинктивно зажимает себе рот, чтобы не закричать, понимая – шуметь нельзя: никто не должен узнать, что она тут. Но страх побеждает, и вот, забыв об осторожности, она громко зовет возлюбленного по имени, снова и снова, и говорит себе, что он умер, и ропщет на судьбу…

Женщина смотрит на то место, которого только что касалась, и видит красные пятна. Ранки такие маленькие, откуда же столько крови? Она проводит чистой ладонью по окровавленным губам и пачкает ее. Теперь обе ее руки в крови, и женщина пугается еще больше, шепчет его имя… Конец, конец всему! Она опять зовет возлюбленного по имени, на этот раз громче, однако он уже не слышит ни ее, ни кого-либо еще в этом мире и не может ответить. Она наклоняется его поцеловать, потом трясет за плечи в тщетной попытке вернуть к жизни. Но нет, жизнь кончена, причем для них обоих.

Откуда-то слева доносится вопль предводителя бандитов, отнявших у нее любимого. Женщина порывисто прижимает руку к груди и не может говорить от страха, только вскрикивает, как раненый зверь. Потом оглядывается и видит их. Слышит громкие возгласы. Слышит, но смысл сказанного ускользает от нее. Внезапно женщину охватывает ужас; она боится за себя: теперь, когда он умер, что эти негодяи с ней сделают?

Женщина вскакивает на ноги и бежит прочь, не оглядываясь. Ее возлюбленный мертв, всему пришел конец. Надежды, обещанья – все напрасно…

Солдаты, четверо слева и пятеро справа, выбегают на заваленную хламом замковую крышу, где было совершено убийство. Их предводитель что-то кричит, однако женщина уже ничего не слышит. Знает только, что надо бежать, но преследователи окружают ее. Она оглядывается и видит край крыши; других домов поблизости нет. Бежать некуда, укрыться негде.

Перед женщиной встает выбор, хотя, по сути, выбирать особо не из чего. Лучше уж смерть, чем все это – и только что случившееся, и то, что произойдет, когда ее схватят. Спотыкаясь, она бежит к низенькому парапету, с неожиданной грацией вскакивает на него, поворачивается лицом к преследователям. O Scarpia, avanti a Dio![2] С этим криком она отворачивается от солдат и прыгает вниз…

Музыка на мгновение умолкает, а затем следует торжественный, громогласный финал. Зал довольно долго молчит – восхищенные зрители осознают, что они только что услышали и увидели. Такой То́ски не бывало здесь со времен Марии Каллас, то есть полстолетия. Тоска убила начальника полиции Скарпиа, разве нет? А эти мерзавцы в мундирах застрелили ее возлюбленного. И Тоска прыгнула в Тибр… Божественно! Великолепная актерская игра, а голос певицы – выше всяких похвал! История вполне правдоподобная: и убийство, и эта импровизированная казнь, оказавшаяся настоящей, и финальный прыжок, когда женщина поняла, что все кончено и ей больше нечего терять. Хотя… Если задуматься – романтическая ерунда, гротеск, пародия на реальность. Но почему тогда зрители хлопают так, что рукам больно, и свистят, как заправские банши?

Чуть раздвинулся занавес, и Флавия Петрелли проскользнула в образовавшуюся узкую щель. На женщине было декольтированное платье сочного красного цвета и тиара, чудом уцелевшая после падения в реку. Флавия обвела взглядом зрителей, и ее лицо выразило удивление, а потом и радость. «Мне? Эти овации – мне?» Певица улыбнулась, подняла руку – она волшебным образом уже очистилась от крови или того, что использовали для ее имитации, – и прижала ее к сердцу, словно оно вот-вот выскочит из груди посреди всего этого оживления.

Потом, будто желая обнять всех присутствующих, Флавия отвела в сторону сначала одну руку, потом другую, полностью раскрываясь перед шквалом аплодисментов. Мгновение – и она снова прижала ладони к груди, грациозно сгибаясь в глубоком поклоне. Аплодисменты стали сильнее, и зрители, мужчины и женщины, стали выкрикивать Brava!, а некоторые, слепцы или иностранцы, – Bravo![3] Флавию эта оплошность, похоже, нисколько не задевала – лишь бы крики не стихали. Еще один поклон, и она вся подалась вперед, словно купаясь в водопаде оваций.

И вот к ее ногам упала первая роза, на длинном стебле, желтая, как солнце. Флавия инстинктивно отпрянула, словно боясь повредить ее (или, наоборот, как будто от цветка исходила опасность), но потом наклонилась, чтобы поднять розу, – так медленно, что это движение показалось неестественным, нарочитым. Певица обеими руками прижала розу к груди, потом опустила глаза и ее улыбающиеся губы дрогнули. «Неужели все это – мне? Мне?» Мгновение – и ее лицо, которое она подняла, чтобы взглянуть на верхний ярус балконов, уже излучало удовольствие.

Аудитория моментально отреагировала, и на сцену стали падать розы: сначала две, потом еще три прилетели откуда-то справа; затем они посыпались дождем, и скоро у ног певицы лежали сотни цветов; она стала похожа на Жанну д’Арк, обложенную по щиколотки не хворостом, а розами.

Флавия улыбкой встретила гром аплодисментов, еще раз поклонилась, отступила от барьера из роз и скрылась за занавесом. Несколько секунд – и она снова появилась, на этот раз ведя за руку своего возлюбленного, восставшего из мертвых. Как и крики приспешников Скарпиа в последнем акте, аплодисменты при появлении Каварадосси усилились, перерастая в шквал, как это часто бывает, когда на поклон выходит молодой тенор, взявший все высокие ноты, причем блестяще. Оба артиста с тревогой поглядывали под ноги, стараясь не наступать на ковер из цветов, но вскоре перестали обращать на это внимание.

Инстинктивно отвечая на изменившуюся тональность, свидетельствовавшую о том, что аплодисменты предназначены уже ее партнеру, Флавия сделала шаг назад, высоко подняла руки и стала хлопать вместе со зрителями. Когда овации начали стихать, она вернулась к тенору, взяла его за руку и, на мгновение прильнув к нему, торопливо коснулась губами его щеки – дружеский поцелуй, каким мы одариваем брата или доброжелательного коллегу. Тенор в свою очередь схватил руку Флавии и высоко поднял ее, словно объявляя победителя соревнований.

Артист сделал шаг назад, уступая место партнерше и топча ногами все новые розы. Флавия мягко отстранилась и снова исчезла между полотнищами занавеса; тенор последовал за ней. Тут на сцену вышел воскресший Скарпиа в испачканном красным парчовом камзоле и сразу же шагнул вправо, где цветов было поменьше. Он поклонился, потом еще и еще, в знак благодарности прижимая руки к груди, после чего вернулся к щели в занавесе, заглянул туда и вывел вперед Флавию и молодого тенора, которые по-прежнему держались за руки. Скарпиа повел этот хоровод внезапно воскресших персонажей направо, прямо по цветам. Флавия то и дело задевала их краем платья, и розы разлетались в стороны. Вскинув над головами соединенные руки, певцы синхронно поклонились, сияющими улыбками демонстрируя аудитории удовольствие и благодарность за столь высокую оценку.

Флавия высвободила обе руки и снова ушла за занавес, чтобы на этот раз вывести на поклон дирижера. Он был моложе своих коллег по сцене, но также отличался завидным самообладанием. Дирижер зашагал вперед, по цветам, словно вовсе не замечая их, и обвел взглядом зрительный зал. Улыбнулся, отвесил поклон, и по его знаку оркестранты встали со своих мест, дабы принять свою долю аплодисментов. Дирижер поклонился еще раз, вернулся к актерам и встал между Флавией и тенором. Вчетвером они шагнули к рампе и поклонились – и еще раз, – все так же демонстрируя публике признательность и радость. Аплодисменты стали чуточку тише, и Флавия, уловив этот миг, жизнерадостно помахала рукой, словно собираясь сесть на корабль или поезд, и повела своих коллег-мужчин за кулисы. Зрители хлопали все слабее, и когда стало ясно, что певцы больше не выйдут, аплодисменты постепенно сошли на нет. Только одинокий мужской голос выкрикнул с балкона: Evviva Flavia![4] – восклицание, на которое остальная публика отреагировала бешеными рукоплесканиями. После этого стало тихо, слышались лишь приглушенные разговоры и невнятный шум зрителей, медленно продвигавшихся к выходу.

2

За кулисами можно было уже не притворяться. Флавия молча повернулась и пошла к гримерным. Трое мужчин так и остались стоять. Тенор смотрел ей вслед с тем же выражением, какое было на лице у Каварадосси, когда он думал, что лучше умереть, чем навсегда лишиться возлюбленной: Oh! dolci baci, o languide carezze![5] Баритон, исполнитель роли Скарпиа, уже вынул телефони́но[6], чтобы позвонить жене и сказать, что через двадцать минут будет в ресторане. Дирижер, которого интересовало лишь то, чтобы Флавия выдерживала нужный темп и хорошо пела, молча кивнул и направился к себе.

Идя по коридору, Флавия зацепилась каблуком за подол своего алого платья и упала бы, если бы не ухватилась за помощницу костюмера. Девушка оказалась на удивление сильной и сообразительной: моментально схватила певицу в объятия и, несмотря на ее вес и силу толчка, смогла удержаться на ногах.

Едва восстановив равновесие, Флавия высвободилась и спросила у нее:

– Вы в порядке?

– Ничего страшного, синьора, – ответила девушка, потирая ноющее плечо.

Флавия коснулась ее руки.

– Спасибо, что не дали мне упасть, – сказала она.

– Сама не знаю, как это получилось. Я просто подхватила вас. – И после недолгой паузы девушка добавила: – Одного падения за вечер вполне достаточно, верно?

Певица кивнула, еще раз поблагодарила ее и пошла дальше. Подойдя к гримерной, Флавия взялась за дверную ручку и замерла. Женщина слегка подрагивала – запоздалая реакция на падение плюс привычный всплеск адреналина после выступления. Чувствуя легкое головокружение, Флавия свободной рукой взялась за дверной косяк и закрыла глаза. Прошла минута, другая… Наконец голоса в глубине коридора заставили ее собраться с силами, открыть дверь в гримерную и войти.

Розы, розы, розы… Они были повсюду. Флавия задохнулась от изумления. Столы были заставлены вазами, в каждой – не меньше дюжины цветов. Певица вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Немного постояла, разглядывая это желтое море. Ощущение смутной тревоги усилилось, стоило Флавии заметить, что вазы – не привычный ширпотреб, который держат в театрах специально для таких вот целей, со сколами, часто испачканный краской. Иногда вазы приносили даже из реквизитной, и, судя по виду, там их использовали для других, менее эстетичных целей.

– Oddio[7], – пробормотала Флавия, возвращаясь в коридор, благо дверь была открыта.

Слева стояла ее костюмерша – темноволосая женщина, годящаяся в матери девчушке-ассистентке, которая уберегла певицу от падения. Как обычно, она пришла после представления, чтобы забрать сценический костюм и парик и отнести все это в костюмерную.

– Марина, – обратилась к ней Флавия, – вы не видели, кто принес эти цветы?

Певица махнула рукой в сторону комнаты и отступила, пропуская костюмершу внутрь.

– Oh, che belle![8] – воскликнула Марина при виде цветов. – И стоили они, наверное, немало.

Тут она тоже обратила внимание на вазы и спросила:

– А это откуда?

– Разве эти вазы не из театра?

Костюмерша покачала головой.

– Нет. Откуда бы им тут взяться? Это же настоящее муранское стекло! – Видя недоумение Флавии, она указала на высокую вазу, прозрачные полоски на которой перемежались цветными. – Вон та – точно «Венини»[9]. Мой Лу́чо когда-то работал у них, поэтому я знаю, как выглядит их продукция.

– Не понимаю, – проговорила Флавия, удивляясь про себя тому, как внезапно изменилась тема разговора. Она повернулась к Марине спиной и попросила: – Можете расстегнуть змейку?

Певица подняла руки, и костюмерша помогла ей сначала разуться, а потом и снять сценический костюм. Сдернув со спинки стула халатик, Флавия накинула его на себя, села перед зеркалом и почти машинально стала стирать толстый слой грима. Марина повесила платье на дверь и встала у певицы за спиной, чтобы помочь ей избавиться от парика. Просунув под него пальцы, костюмерша сняла парик, а следом за ним и туго сидящую резиновую шапочку. Флавия тут же запустила пальцы в волосы и минуту, не меньше, растирала кожу головы, вздыхая от облегчения и удовольствия.

– Все артисты говорят, что парики – это самое ужасное, – сказала Марина. – Не представляю, как вы это терпите!

Флавия еще несколько раз провела растопыренными пальцами по волосам, зная, что в жарко натопленной комнате они быстро высохнут. Она носила короткую стрижку, «под мальчика», – одна из причин, по которой ее так редко узнавали на улицах. Почитатели привыкли видеть Флавию на сцене длинноволосой красавицей, а тут – женщина с шапкой коротких кудрей, в которых кое-где блестит седина… Чтобы волосы поскорее высохли, певица еще энергичнее потерла кожу головы, наслаждаясь тем, что ее ничего не сдавливает.

Зазвонил телефон. Она с легким недовольством взяла трубку:

– Флавия Петрелли слушает!

– Синьора, не могли бы вы уточнить, как скоро вы выйдете? – спросил мужской голос.

– Через пять минут!

Флавия всегда так отвечала, независимо от того, стояла ли уже на пороге или собиралась провести в костюмерной еще полчаса. Подождут!

– Дарио, кто принес цветы? – спросила певица, прежде чем мужчина успел нажать на отбой.

– Их привезли на лодке.

Гм… Это Венеция, и иной способ доставки был маловероятен, поэтому Флавия поинтересовалась только:

– Известно, кто их прислал? Чья это была лодка?

– Понятия не имею, синьора! Двое мужчин доставили цветы к входу. – И после краткого раздумья Дарио добавил: – Лодки я не видел.

– Они не называли каких-нибудь имен?

– Нет, синьора. Я подумал… если роз так много, вы наверняка знаете, от кого они.

Оставив последнюю реплику без ответа, Флавия повторила: «Еще пять минут!» – и повесила трубку. Марина уже ушла, забрав с собой парик и платье. Флавия осталась сидеть в тишине и одиночестве гримерной.

Посмотрев в зеркало на свое отражение, она схватила сразу несколько салфеток. Певица терла лицо до тех пор, пока с него не сошел почти весь грим. Потом вспомнила, что у выхода ее ждут, подкрасила ресницы и положила под глаза немного консилера, чтобы скрыть следы усталости. Выбрала из множества помад на столике одну и аккуратно накрасила губы. На Флавию накатила волна усталости, и женщина смежила веки, ожидая, когда прихлынет адреналин и она почувствует себя лучше. Вскоре певица открыла глаза, посмотрела, что лежит на столике, достала из ящика хлопчатобумажную сумку и смахнула туда свои вещи: косметику, гребешок, щетку для волос, носовой платок. С некоторых пор Флавия перестала брать с собой на работу мало-мальски ценные предметы – и не важно, о каком театре шла речь. В Ковент-Гардене у нее однажды украли пальто; в Опере Гарнье – записную книжку. Причем из сумочки, которую она оставила в ящике стола, больше ничего не пропало. Ну кому могла понадобиться ее личная записная книжка? В ней же сам черт не разберется! За долгие годы там накопилось множество пометок – с исправлениями, зачеркиваниями и сокращениями: неоднократно переписанные имена, телефонные номера, адреса – городские и электронные, – позволявшие оставаться на связи с другими представителями этого своеобразного профессионального мирка, не имеющего четких географических границ. Хорошо, что почти все эти данные хранились также и в электронном виде, но на то, чтобы восстановить утерянное, ушли недели. Так и не подобрав новой записной книжки по вкусу, Флавия решила довериться компьютеру. Оставалось молиться, чтобы система не дала сбой, чтобы в нее не пробрался какой-нибудь вирус и не уничтожил все это.

Сегодня всего лишь третье представление сезона, так что поклонники наверняка ее ждут… Флавия надела черные капроновые колготки, юбку и свитер, в которых пришла в театр. Обулась, достала из платяного шкафа пальто, повязала на шею шерстяной шарф – того же оттенка, что и ее сегодняшний сценический костюм. В разговоре Флавия частенько в шутку называла свои шарфы хиджабами, потому что не выходила без них из дому.

У двери певица задержалась и еще раз окинула гримерку взглядом. «Это ли успех, о котором я так мечтала?» – подумалось ей. Маленькая безликая комнатушка, которой месяц пользуется один исполнитель, месяц – другой; специальное зеркало с множеством ламп по периметру (совсем как в кино!); голый пол; маленькая ванная с душем и умывальником. Предполагается, что если тебе готовы это предоставить, то ты звезда… И раз у нее есть все это, вывод напрашивался сам собой. Но звездой Флавия себя не ощущала. Скорее женщиной слегка за сорок (как ни досадно это сознавать!), которая ужасно устала после почти трехчасовой изматывающей работы и которой теперь надо идти и улыбаться толпе незнакомцев, жаждущих с ней пообщаться, подружиться, поговорить по душам или даже – она ничему не удивится! – навязаться ей в любовники.

А чего хочет она сама? Просто пойти в ресторан, что-нибудь съесть и выпить, потом вернуться домой, позвонить детям, узнать, как у них дела, пожелать им спокойной ночи, а когда весь этот стресс, связанный с сегодняшним спектаклем, пойдет на убыль, а сама она начнет возвращаться к нормальной жизни, – лечь в кровать и очень-очень постараться уснуть. После выступлений с коллегами, с которыми Флавию связывали давнее знакомство и симпатия, они обычно отправлялись ужинать, и она с нетерпением ждала этих посиделок в ресторане, с шутками и анекдотами об импресарио, менеджерах и театральных директорах. Приятно находиться в обществе людей, вместе с которыми вы только что пережили это чудо – рождение прекрасной музыки… Но тут, в Венеции, где Флавия провела столько времени и должна была бы уже иметь больше знакомых, ей не хотелось общаться с коллегами. Баритон только и говорит что о своей славе, дирижер терпеть Флавию не может и с трудом это скрывает, а тенор, кажется, влюбился в нее, несмотря на то – и певица ничуть не кривила душой, говоря себе это! – что она не давала ему никакого повода. Он всего лишь на десять лет старше ее сына и слишком неопытен, чтобы ее заинтересовать.

Флавия встрепенулась. За размышлениями она совсем забыла о цветах. И о вазах. Интересно, человек, который прислал их, сейчас тоже в холле? Может, стоит показаться на публике хотя бы с одним букетом? «Все – к черту!» – сказала Флавия своему отражению, и оно покладисто кивнуло, соглашаясь.

Это началось два месяца назад, в Лондоне. «Свадьба Фигаро», последний спектакль… Когда Флавия впервые вышла на поклон, из зала дождем полетели желтые розы. Позднее, уже в Санкт-Петербурге, после сольного концерта сцена также была усыпана ими, но было много и других цветов. Особенно Флавии нравилось, когда зрители (преимущественно дамы), следуя русской театральной традиции, подходили к сцене и протягивали ей букеты. Приятно видеть глаза человека, который одаривает тебя цветами или говорит что-то лестное. Есть в этом нечто… душевное.

И вот теперь Венеция… Во время премьеры Флавию осыпали ливнем желтых роз, но после представления, в гримерной, не было ни одного цветочка. В отличие от сегодняшнего вечера. Ни имени, ни записки, ничего, что объясняло бы столь щедрое подношение.

Флавия нарочно тянула время. Ей не хотелось решать, что делать с цветами, не хотелось подписывать программки и перебрасываться вежливыми, ничего не значащими фразами ни с незнакомыми людьми, ни с постоянными поклонниками, которые часто бывают на ее спектаклях и вследствие этого считают себя чуть ли не ее приятелями.

Она забросила сумку на плечо, еще раз провела рукой по волосам – совсем сухие. Флавия вышла из гримерной и в конце коридора увидела костюмершу.

– Марина! – позвала ее певица.

– Sı́, Signora![10] – ответила женщина и направилась к ней.

– Если хотите, заберите эти розы домой! И другим костюмерам передайте: пусть возьмут, кто хочет.

Марина помедлила с ответом, чем удивила Флавию. Разве итальянские женщины так уж часто получают охапки роз? Однако затем лицо костюмерши озарилось искренним удовольствием.

– Синьора, как это мило с вашей стороны! Но разве вы не возьмете хотя бы часть цветов?

И она махнула в сторону комнаты, где были сотни роз, каждая – словно маленькое яркое солнце.

На Флавию это предложение не произвело впечатления.

– Нет. Забирайте все!

– А вазы? – спросила Марина. – Не знаю, можно ли оставлять их без присмотра…

– Они не мои. Так что можете взять и их, если они вам нравятся, – ответила Флавия, мимоходом касаясь ее руки. И уже мягче добавила: – «Венини» возьмите обязательно, договорились?

И певица направилась к лифту. Внизу ее ждали поклонники.

3

Флавия понимала, что на переодевание у нее ушло много времени. Может, хотя бы некоторым ее поклонникам надоело ждать и они ушли? Она устала и проголодалась: пять часов в переполненном театре, среди людей – за кулисами и на сцене, не говоря уже о публике, – и теперь ей хотелось поужинать в каком-нибудь тихом ресторанчике и наконец-то остаться наедине с собой.

Выйдя из лифта, певица зашагала по длинному коридору, который вел к каморке капельдинера. Там же, в небольшом холле, Флавию обычно поджидали благодарные зрители. Когда ей оставалось пройти еще метров десять, вдруг грянули аплодисменты, и она изобразила свою самую счастливую улыбку – ту, которую нарочно приберегала для поклонников. Людей было много, и Флавия обрадовалась тому, что хотя бы попыталась скрыть утомление. Она ускорила шаг, как и полагается певице, которой не терпится пообщаться с поклонниками, выслушать их, подписать программки, поблагодарить за то, что они все-таки дождались ее.

В начале карьеры такие встречи служили для Флавии источником ликования – все эти люди ждут ее, хотят ее видеть, жаждут ее внимания, – проявлением заинтересованности и подтверждением, что зрительская похвала важна для нее. И хотя с тех пор многое изменилось, певице хватало честности признать, что она до сих пор нуждается в их одобрении. Но бога ради, если бы они говорили покороче! Опера прекрасна, ваше выступление – тоже, после чего – дружеское рукопожатие и до скорых встреч…

Ближе всех стояла супружеская чета, и Флавия узнала их. Оба постарели и за эти годы, прошедшие с их первой встречи, словно стали ниже ростом. Они жили в Милане и приезжали на многие ее спектакли, а за кулисы приходили лишь поблагодарить певицу и пожать ей руку. Много лет прошло, но Флавия до сих пор не знала их фамилии. За ними стояли еще двое ее давних знакомцев, помоложе, настроенных на более продолжительное общение. Бородач по имени Бернардо – легко запомнить, потому что оба слова начинаются на «б», – всегда нахваливал отдельную музыкальную фразу или ноту, демонстрируя этим, что разбирается в музыке не хуже Флавии. Его спутник, Джильберто, в это время отступал в сторону, чтобы сфотографировать, как она подписывает программку, после чего тряс певице руку и благодарил в общепринятых выражениях, предоставляя Бернардо заботиться о нюансах.

Когда эти двое отошли, их место занял высокий мужчина в накинутом на плечи легком пальто. Флавия заметила, что воротник у пальто – бархатный, и попыталась вспомнить, когда видела такой в последний раз. Возможно, после премьеры или гала-концерта… Седые волосы мужчины контрастировали с загорелым лицом. Он наклонился поцеловать протянутую ему руку, сказал, что полвека назад, в Ковент-Гардене, видел в этой роли Каллас, после чего поблагодарил Флавию, не прибегая к неуместным сравнениям, – проявил деликатность, которую она не могла не оценить.

Следом за ним подошла девушка – немного за двадцать, миловидная, с каштановыми волосами и губами, накрашенными помадой, которая ей совсем не шла. Вполне возможно, что она выбрала яркий цвет специально для этой встречи, – он дисгармонировал с ее бледной кожей. Флавия ответила на рукопожатие, невольно окидывая взглядом холл: много ли еще людей ожидают ее внимания? Девушка сказала, что ей очень понравилась опера; эти простые слова были произнесены самым красивым голосом, который Флавии когда-либо доводилось слышать. Грудное роскошное контральто, глубиной и богатством резко контрастирующее с юностью девушки. Флавия испытала едва ли не чувственное удовольствие, напоминающее прикосновение к лицу кашемирового шарфа. Или чьей-то нежной руки.

– Вы певица? – невольно спросила Флавия.

– Учусь в консерватории, синьора, – сказала девушка, и этот простой ответ поразил Флавию своим звучанием; это напоминало игру на виолончели.

– Где?

– В Париже, синьора. Я на последнем курсе.

Девушка даже вспотела от волнения, но голос ее был спокоен, как боевой корабль в укрытой от ветра бухте. Пока длился этот обмен репликами, Флавия ощутила нарастающее недовольство людей, ожидавших своей очереди.

– Что ж, желаю вам удачи! – сказала она и еще раз пожала девушке руку.

Если и во время пения ее голос звучит так же (что в оперном мире случается нечасто), через пару лет это дитя окажется по эту сторону, будет общаться и шутить с благодарными поклонниками и ужинать в ресторанах с коллегами по цеху, а не дожидаться своей очереди, чтобы ненадолго приблизиться к кумиру.

Собравшись с духом, Флавия еще какое-то время пожимала руки, улыбалась, отвечала на вопросы, благодарила за комплименты и внимание, говорила о том, как ей приятно, что зрители задержались, чтобы с ней поболтать. А еще подписывала программки и компакт-диски, не забывая спросить имя человека, которому предназначался автограф. И ни разу не выказала нетерпения или нежелания выслушать рассказ своих поклонников. Такое впечатление, будто у нее на лбу написано: «Поговори со мной!» – настолько люди верят в ее заинтересованность, в то, что ей важно их выслушать. Флавия постоянно твердила себе: виртуозное владение голосом – вот что делает ее достойной их обожания и доверия. А еще – актерская игра…

Она смежила веки и провела по ним рукой, словно смахивая попавшую в глаз соринку. Моргнула раз, другой – и снова лучезарно улыбнулась толпе.

В числе тех, кто ожидал своей очереди, Флавия приметила темноволосого мужчину средних лет со спутницей. Склонив голову, он внимательно слушал ее. У женщины была яркая внешность: натуральная блондинка с четко очерченным носом, светлоглазая и, возможно, старше, чем выглядит. Она улыбалась, что бы ни сказал ее спутник, и несколько раз легонько прижалась головой к его плечу, чтобы сразу же отодвинуться и заглянуть ему в глаза. Наконец мужчина приобнял ее за плечи, притянул к себе и тут же посмотрел в начало очереди – долго ли еще ждать?

Флавия узнала его, несмотря на то что с их последней встречи прошли годы. У него в волосах прибавилось седины, лицо похудело, и от левого уголка рта вниз протянулась морщинка, которой она прежде не замечала.

– Синьора Петрелли! – обратился к Флавии юноша, каким-то образом завладевший ее рукой. – Все, что я могу сказать, – это было чудесно! Я впервые в опере.

Она не ошиблась, он действительно покраснел при этих словах? Должно быть, признание далось мальчику тяжело.

Флавия пожала ему руку в ответ.

– Вот и славно! Начать с Тоски – отличная идея.

Юноша кивнул, глядя на нее широко открытыми от восхищения глазами.

– Надеюсь, вы этим не ограничитесь, – добавила Флавия.

– Нет, конечно! Я и представить не мог, что это так…

Молодой человек передернул плечами, но так и не нашел подходящих слов и снова схватил ее за руку – и на мгновение Флавия испугалась, что он поднесет ее к губам. Однако юноша разжал пальцы, сказал: «Благодарю вас!» – и ушел.

Она побеседовала еще с четырьмя поклонниками, прежде чем настал черед мужчины и его белокурой спутницы. Он подал певице руку со словами:

– Синьора, как я и говорил, нам с женой очень хотелось вас послушать! – И с улыбкой, из-за которой четче обозначились морщинки у него на лице, добавил: – Мы долго ждали, но оно того стоило!

– А я говорила, – отвечала Флавия, игнорируя комплимент и за руку здороваясь с его супругой, – что хочу пригласить вас двоих на свой спектакль. – И добавила: – Мог бы связаться со мной, и я заказала бы для вас билеты. Я же обещала!

– Очень любезно с вашей стороны, – сказала белокурая дама. – Но у моего отца abbonamento[11], и он отдал билеты нам. – И чтобы собеседница, не приведи Господь, не подумала, будто они пришли в театр только потому, что кто-то, у кого были билеты, отказался идти на спектакль, уточнила: – Мы решили, что обязательно сходим в оперу, и тут выяснилось, что у моих родителей сегодня дела.

Флавия кивнула, украдкой изучая холл – много ли еще людей? Но больше никого не было. Внезапно она растерялась. Как лучше завершить эту встречу? У нее были причины быть благодарной этому человеку, он спас ее от ужасного… Флавия не могла бы точно сказать, от чего именно, потому что его содействие было столь стремительным и результативным… Более того, он спас ее дважды, и во второй раз – не только ее, но и человека, который в то время был ей дороже всех. После они разок встретились, чтобы выпить кофе, и он исчез из ее жизни. Или, скорее, исчезла она: ее слава росла, приглашения выступить на новой сцене не иссякали, и она без сожалений рассталась и с этим провинциальным городом, и с его еще более провинциальным театром. Новые жизненные горизонты, интересы, роли – она настолько была поглощена происходящим, что совершенно забыла об этом человеке.

– У меня столько впечатлений, – сказала блондинка. – Тоска не принадлежит к числу моих любимых опер, но сегодня все было… так по-настоящему, так трогательно! Теперь я понимаю, почему многие любят эту оперу. – И, обернувшись к мужу, произнесла: – И это при том, что страж порядка представлен там далеко не в лучшем виде!

– Что ты, дорогая, это просто списано с наших полицейских будней! – весело отозвался ее спутник. – Шантаж на почве секса, попытка изнасилования, убийство, злоупотребление служебным положением – в этом мы мастера. – И, уже обращаясь к Флавии, сказал: – Смотришь и понимаешь: ну просто один к одному, все как у нас!

Она рассмеялась, припоминая, что он и раньше относился к самому себе и своей профессии, как бы это сказать… не слишком серьезно. Может, пригласить их поужинать? Они составят ей приятную компанию, но для начала хорошо бы решить, хочет ли она вообще с кем-либо разговаривать… Нет, не после сегодняшнего спектакля и этих чертовых цветов!

Нерешительность Флавии не осталась незамеченной, и он принял решение за всех.

– Я знаю, куда мы сейчас отправимся, – сказал мужчина. – По домам!

Он не стал извиняться или что-либо объяснять, и Флавия это оценила.

Повисла неловкая пауза, и певица не нашла ничего лучше, чем сказать:

– Я пробуду в Венеции еще неделю или чуть дольше. Может, сходим куда-нибудь, – она намеренно использовала это «мы», – выпьем по бокальчику?

Блондинка удивила ее, спросив:

– Вы свободны в воскресенье вечером? Мы могли бы вместе поужинать.

За долгие годы Флавия выработала – и часто применяла – способ уклоняться от ответа, когда не знала, принять ли приглашение или стоит еще раз все взвесить: говорила, что ее уже куда-то позвали и она еще не приняла окончательного решения. Но тут певица вспомнила о розах и подумала, что можно будет все ему рассказать…

– Да, свободна, – последовал ответ. И чтобы они не решили, будто ей одиноко и у нее нет в Венеции друзей, добавила: – На завтрашний вечер у меня планы, а вот в воскресенье я смогу с вами встретиться.

– Вы не против, если ужин состоится в доме моих родителей? – И блондинка коротко пояснила: – На следующей неделе они отправляются в Лондон, и это наш единственный шанс увидеться с ними до отъезда.

– Не знаю, насколько это удобно – принимать приглашение от вас, если…

Флавия сделала ударение на вежливом lei[12], в то время как к ее мужу обращалась как к хорошему знакомому, на «ты».

– Конечно удобно! – перебила ее собеседница, не дав закончить вопрос. – Они будут очень рады! Отец – ваш давний поклонник, а мама в восторге от Виолетты в вашем исполнении!

– Что ж, тогда я с удовольствием приду, – сказала Флавия.

– Может, кто-нибудь захочет составить вам компанию… – Мужчина оставил фразу незавершенной.

– Спасибо, – мягко ответила Флавия. – Я приду одна.

Он едва заметно кивнул, давая понять, что услышал ее.

– Мои родители живут в Дорсодуро[13], недалеко от ка́мпо[14] Сан-Барнаба, – сказала его жена и тут же перешла на менее формальное tu[15]. – Возле церкви нужно повернуть налево, потом пройти вниз по улице и перейти на другую сторону канала. Последняя дверь по левой стороне. Фамилия хозяев – Фальер!

– В котором часу? – спросила Флавия, которая уже примерно представила себе маршрут.

– К половине девятого, – ответила женщина.

Ее муж как раз достал свой телефонино, чтобы обменяться с певицей номерами.

– Вот и прекрасно, – проговорила Флавия, когда оба их номера были в памяти ее мобильного телефона. – Еще раз спасибо за приглашение!

Но и о цветах она не забыла.

– Мне нужно кое о чем поговорить с капельдинером.

Они еще раз пожали друг другу руки на прощанье, и Флавия Петрелли направилась к окошку капельдинера, а Паола Фальер и Гвидо Брунетти вышли на улицу.

4

Поговорить с капельдинером не удалось – его попросту не оказалось на месте. Возможно, он совершал обход или, что вероятнее, отправился домой. Флавии хотелось подробно расспросить его, как именно были доставлены розы в ее гримерную и что за люди их принесли. И от какого они флориста? Ее любимый цветочный магазин, Biancat, закрылся. Флавия узнала об этом в день приезда, когда решила купить цветы и украсить ими квартиру, и оказалось, что место лавки флориста со всем ее цветочным великолепием заняли два магазина, продающих грошовые китайские копии брендовых бумажников и дамских сумочек. Пестрые сумки в витринах напомнили Флавии дешевые конфетки, которые ее дети обожали в детстве – огненно-красные, ядовито-зеленые и другие яркие, в равной мере вульгарные цвета. Несмотря на потуги производителя, на вид все эти кошельки и сумки напоминали пластик.

Решив, что разговор с капельдинером можно отложить до завтра, Флавия пошла домой. В этот раз она остановилась в квартире на втором этаже старинного палаццо[16], так называемом piano nobile[17], расположенном в районе Дорсодуро, недалеко от моста Академии. С тех пор как Флавия приехала, вот уже целый месяц ее здешние коллеги только и говорили что об упадке Венеции, о том, что она постепенно превращается в эдакий адриатический Диснейленд. Днем в центре города, куда ни пойди, приходится протискиваться сквозь толпу; поездка в речных трамвайчиках-вапоре́тто стала делом иногда невозможным и часто – неприятным. Biancat и те свернули свой бизнес… Казалось бы – какое ей до этого дело? Флавия родом с севера Италии, не венецианка, и почему (и кому) венецианцы предпочитают продавать свое культурное наследие, ее не касается. Разве не говорится в Библии о сыне, который продал право первородства за «кушанье из чечевицы»? Эта деталь поразила маленькую Флавию, когда она впервые услышала притчу на уроке катехизиса. Кушанье из чечевицы… Только теперь она поняла, как сильно проголодалась.

В ресторане Beccafico на кампо Санто-Стефано Флавия поела пасты, почти не замечая, что кладет в рот, и выпила всего полбокала терольдего[18]. Выпей она меньше – и ей будет трудно уснуть; больше – та же проблема… Выйдя из ресторана, Флавия перешла через мост, свернула налево, прошла по мосту через канал Сан-Вио, а там – первое здание слева. Вставить ключ в замок и войти наконец в похожий на пещеру холл палаццо…

Флавия постояла немного у подножия лестницы – не столько из-за усталости, сколько по привычке. После каждого спектакля, если только разница во времени не была слишком значительной, певица звонила дочке и сыну, но для этого ей нужно было немного успокоиться, «примириться» со своим сегодняшним выступлением. Она прокрутила в памяти первый акт и не нашла, к чему придраться. То же самое со вторым. В третьем акте голос тенора временами дрожал, но рассчитывать на поддержку дирижера не стоило: маэстро нелестно высказывался в адрес молодого певца, за исключением разве что его высоких нот. Сама Флавия выступила хорошо. Впрочем, ничего примечательного. Честно говоря, не самая сложная партия, и возможностей блеснуть голосом и интерпретацией у Флавии было не много. Но с этим режиссером они сотрудничали уже довольно давно; он дал ей полную свободу действий, и драматические сцены сработали в ее пользу.

Флавия разделяла мнение режиссера о баритоне, исполнителе роли Скарпиа, но гораздо лучше это скрывала. Это режиссер решил, что его Тоска ударит Скарпиа ножом не в грудь, а в живот, причем несколько раз. Когда баритон возмутился, последовал ответ, что бессердечие Тоски спровоцировано его собственной жестокостью в первых двух актах, и почему бы ему не создать драматический образ чудовища, продемонстрировав свой недюжинный актерский талант?

Флавия прекрасно видела, как самодовольно улыбнулся баритон, смекнув, что ему дают возможность затмить, перепеть саму Тоску, – и как режиссер подмигнул ей у певца за спиной, пока тот воображал свой триумф. Ей нечасто доводилось изображать убийство на сцене, но заколоть его кинжалом – на премьере, а потом еще три раза, – это ли не праздник?

Слегка приободрившись, Флавия стала подниматься по лестнице, не касаясь перил и любуясь пролетом, который, возможно, нарочно был создан таким широким, чтобы две дамы в пышных юбках могли разминуться или, наоборот, идти рука об руку. На своем этаже певица свернула направо, к квартире.

И замерла как вкопанная. У входной двери лежал букет цветов, больше которого она в жизни не видела. Разумеется, желтые розы – Флавия не могла бы сказать, откуда у нее эта уверенность, – огромная масса цветов, оформленных оригинальным образом и вместо эстетического наслаждения вызывавших… ужас?

Флавия посмотрела на наручные часы: начало первого. В квартире она жила одна, значит, кто бы ни принес эти цветы, он вошел через парадную дверь. И сейчас мог быть где угодно. Флавия постояла, тяжело дыша, до тех пор пока сердце не восстановило свой обычный ритм.

Потом достала телефонино и нашла номер друга, поселившего ее в этой квартире. Он жил этажом выше, но Флавии хватило самообладания понять, что телефонный звонок прозвучит менее угрожающе, нежели звонок в дверь.

– Pronto![19] – произнес мужской голос после четвертого гудка.

– Фредди? – спросила она.

– Да. Это ты, Флавия?

– Да.

– Не можешь открыть дверь? – спросил он. Голос Фредди звучал с отеческой теплотой, без тени упрека.

– Ты еще не ложился? – спросила Флавия вместо того, чтобы ответить на вопрос.

– Нет.

– Можешь спуститься?

После секундного колебания Фредди произнес:

– Конечно! Минуту, только скажу Сильване.

И повесил трубку.

Флавия прислонилась спиной к стене – той, что была подальше от двери и цветов. И попыталась придумать, с чем бы сравнить размеры этого букета. Хула-хуп? Нет, он слишком велик. Пляжный мяч, напротив, маловат. Автомобильная шина? Пожалуй, по диаметру подходит… Форма у букета была грибообразная, но только гриб получился какой-то сумасшедший, словно из хоррора об атомном апокалипсисе, – одного из тех фильмов, которые она раньше ходила смотреть в кинотеатр. И смотрит до сих пор, злорадно напомнила себе Флавия.

На верхнем этаже по-прежнему было тихо. Что страшнее – этот неподвижный букет, чью красоту убил дурацкий замысел флориста, или гриб атомного взрыва? Концентрируясь на таких глупостях, можно было не думать о том, что означают эти цветы, не задаваться вопросом, как тот, кто их принес, вообще проник в палаццо. И что, черт побери, все это значит?

Сверху донесся шум, потом голоса, мужской и женский. Кто-то стал спускаться по лестнице. Сквозь прутья перил Флавия увидела сперва ноги в комнатных тапках без задников, потом низ пижамных штанов под красным шелковым халатом и край шнурка, которым он был подпоясан, затем – руку со связкой ключей и, наконец, приятное бородатое лицо маркиза Федерико д’Истриа. Фредди, ее друг и бывший возлюбленный, хмурый шафер на ее свадьбе – хмурый не из ревности, как Флавия узнала позже, а потому, что слишком хорошо знал жениха, но по понятным соображениям не мог ничего ей рассказать и проклинал свое молчание.

Он замер на последней ступеньке и перевел взгляд с Флавии на огромный букет у двери.

– Ты принесла цветы домой?

– Нет. Когда я пришла, они уже тут лежали. Ты впускал кого-нибудь в палаццо?

– Нет. И Сильвана тоже. Никто не приходил.

– А жильцы сверху? – спросила Флавия, указывая пальцем, словно Фредди не понимал, что означает это слово.

– Они живут в Лондоне.

– Значит, никто не приходил?

– Насколько я знаю, нет. Кроме нас с Сильваной, в доме сейчас нет других жильцов.

Фредди спустился на лестничную площадку второго этажа, подошел к цветам. Тронул их ногой, как будто это был пьяница, заснувший под чужой дверью, или подозрительный сверток. Ничего не произошло. Фредди посмотрел на Флавию, пожал плечами, потом наклонился и поднял розы с пола. За ними его почти не было видно.

– Желтые розы, – произнес Фредди, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Мои любимые, – проговорила Флавия и тут же поняла, что это неправда.

– Занести их в квартиру? – спросил Фредди.

– Нет! – торопливо воскликнула она. – Не хочу, чтобы они были в моем доме! Отдай эти розы Сильване. Или вынеси их на улицу.

Уловив в собственном голосе панику, Флавия снова прижалась спиной к стене.

– Подожди здесь, – сказал ей Фредди, прошел мимо нее и стал спускаться по лестнице.

Женщина слышала его затихающие шаги. Фредди прошел через холл. Парадная дверь открылась, закрылась, и снова шаги…

– Зайдешь со мной в квартиру? – спросила Флавия у Фредди и, заметив его изумление, пояснила: – Чтобы посмотреть, все ли в порядке. Хочу знать наверняка…

– Что никакой другой двери, кроме парадной, не открывали?

Женщина кивнула.

– Такое уже случалось, Флавия? – спросил Фредди.

– Пару раз, но в театрах. Сперва розы охапками бросали на сцену, а сегодня я нашла в своей гримерной несколько десятков букетов.

Он посмотрел на ее пустые руки.

– Ты их там и оставила?

– Я не хотела брать с собой эти цветы. И сейчас не хочу, – сказала она, и это прозвучало так, словно она испугана.

На какое-то время Флавия замерла в нерешительности, потом посмотрела на друга, и ее прорвало:

– Бога ради, Фредди! Помоги мне!

Он пересек лестничную площадку, обнял Флавию за плечи сперва одной рукой, потом обеими, и она, всхлипывая, прильнула к его груди.

– Фредди, как он сюда проник? Откуда узнал, где я живу? Кто это вообще такой?

Он не знал, что сказать, а прикосновение к ее телу, такому знакомому, породило в его душе вихрь эмоций, которые маркиз когда-то испытывал к этой женщине: любовь, ревность, гнев, страсть, а еще те, которые сохранились даже после того, как она его бросила: уважение, дружба, желание ее защитить, доверие. Фредди любил свою жену и был увлечен Флавией, но не настолько, чтобы не думать об остальном. Теперь у Флавии двое взрослых детей, у него самого – трое и стабильный брак. Благополучие семьи всегда было главным для него.

Фредди слегка отстранился, продолжая одной рукой обнимать ее.

– Флавия, дай мне минутку. Я зайду в квартиру и все проверю! – сказал он и добавил: – Если цветы лежали по эту сторону двери, там, скорее всего, никого нет. Логично?

Фредди улыбнулся и пожал плечами. «Телохранитель в шелковом халате! – подумала Флавия. – Сейчас он снимет тапочку и отшлепает негодяев!»

Она посторонилась. Он нашел нужный ключ и четырежды повернул его в замке, прислушиваясь к звуку отодвигаемых стальных ригелей. «Если там кто-нибудь и есть, он заперся изнутри», – сказала себе Флавия. Фредди открыл дверь и потянулся, чтобы включить освещение. Сделал пару шагов и остановился. Флавия вошла в квартиру следом за ним.

– Мне показалось, ты хочешь, чтобы я тут осмотрелся, – сказал Фредди, словно опасаясь, что в ее присутствии растеряет всю свою храбрость.

– Это моя проблема, – сказала Флавия.

– Это мой дом, – отозвался Фредди, каким-то внутренним, хозяйским чутьем уловив, что посторонних в квартире нет.

Флавия удивила его, засмеявшись.

– Мы вместе не больше пяти минут – и уже ссоримся! – сказала она.

Фредди повернулся и с недоумением посмотрел на нее, словно спрашивая себя, уж не разыграла ли она его по актерской привычке. Но у Флавии было мокрое от слез лицо и стеклянный взгляд человека, пережившего сильное потрясение.

– Постой тут, – сказал Фредди. – И не закрывай дверь!

Он прошел по комнатам, даже заглянул под кровати во всех трех спальнях. Проверил платяные шкафы и гостевую ванную, распахнул двери на террасу. Там тоже никого не оказалось и, как и во всей квартире, не было следов пребывания чужаков.

Вернувшись в холл, Фредди увидел, что певица все еще стоит у входной двери, прижавшись к стене затылком и спиной, с закрытыми глазами.

– Флавия! – позвал он. – Никого нет!

Она попыталась улыбнуться – не вышло.

– Фредди, спасибо. И прости, что я на тебя накричала.

– У тебя были на то основания, Флавия. А теперь идем со мной: посидим втроем, поговорим, выпьем по бокалу!

– А потом?

– А потом вернешься к себе – и спать.

– Почему? Ты не хочешь, чтобы я осталась на ночь в вашей квартире?

Взгляд Фредди не утратил тепла и сердечности, когда он покачал головой и с деланым раздражением произнес:

– Я думал, Флавия, ты сама обо всем догадаешься. Если ты не вернешься туда сегодня, то больше никогда не сможешь заснуть в этой квартире.

Он прошел к двери и указал на замок.

– Если ты закроешься изнутри, даже пожарные сюда не войдут, а уж они способны открыть любой замок в этом городе. – И, предугадав ее вопрос, добавил: – На террасу тоже никто не залезет. Разве что спустится сверху, с нашего этажа, но думаю, это маловероятно.

Флавия понимала: все, что говорит Фредди, – правда и она реагирует так бурно, потому что ужасно устала после спектакля, да еще испытала стресс – когда испугалась, увидев перед дверью цветы. Ей уже случалось испытывать страх, но тогда в происходящем была логика: Флавия знала, чего именно боится. Однако эти розы… Что они означают? Скорее всего, это дань ее таланту, благодарность за хорошее выступление. Почему же тогда она, Флавия, ощущает в этих цветах угрозу и что-то еще более зловещее, сродни сумасшествию? Откуда у нее вообще такие мысли?

Глубоко вздохнув, она посмотрела на Фредди.

– Я уже и забыла, какой ты добрый. И терпеливый, – сказала она, легонько касаясь его руки. – Спасибо за приглашение, но будет лучше, если я поскорее лягу. Слишком много всего произошло: сперва спектакль, затем – желтые розы, которыми была усыпана вся сцена и гримерка, после – встреча с поклонниками и теперь – это!

Флавия провела руками по лицу, и когда отняла их, то выглядела еще более утомленной.

– Ладно, – сказал Фредди. – У тебя есть мой номер. Положи телефон возле кровати. Можешь звонить мне, когда захочешь. В любое время. Если что-то услышишь или тебе померещится, сразу набери меня! Договорились?

Флавия поцеловала его в щеку – как и подобает давней приятельнице:

– Спасибо, Фредди!

Он повернулся, собираясь уходить. Голосом, в котором не было даже намека на драму, произнес:

– Закрой за мной дверь на замок. – И, потрепав ее по руке, добавил: – И сразу же ложись спать!

Так Флавия и сделала, потратив пару минут на раздевание и на то, чтобы надеть старую футболку, когда-то позаимствованную у сына. Они с Микки-Маусом уже засыпали, и вдруг женщина вспомнила, что впервые после спектакля не позвонила детям. Чувство вины не отпускало ее, пока она не провалилась в сон.

5

Проснулась Флавия с ощущением, похожим на похмелье, – словно вчера выпила лишнего, хотя этого и не случалось уже многие годы. Голова болела, глаза опухли и не хотели открываться. Спина и плечи затекли, и потянуться под одеялом Флавия смогла с большим трудом. Сначала она подумала, что все это нервы, но потом вспомнила вчерашний прыжок с крыши замка Сант-Анджело: как она рухнула на ворох поролоновых матрасов, приземлившись не на живот, а скорее на бок. Флавия сразу почувствовала, что ударилась, но по ту сторону занавеса уже гремели аплодисменты, и она обо всем забыла.

Надеясь уменьшить боль, она долго стояла под душем, подставляя под очень горячую воду сперва голову, потом спину. Затем завернулась в огромное полотенце, другим обернула мокрые волосы и отправилась в кухню, где сварила кофе и выпила его без сахара и сливок. Допивая вторую чашку эспрессо, Флавия босиком переместилась в гостиную, окна которой выходили на балкон. В этом помещении и в паре соседних, выходящих на канал, были слышны гудки проплывающих мимо вапоретто, – в отличие от спален, окна которых выходили на другую сторону. Начинался еще один унылый, серый день, и Флавия подумала, что, если открыть стеклянную дверь, выйти на террасу и сделать хватательное движение, назад в комнату можно принести в кулачке немного влаги…

Она долго стояла у окна, наблюдая за снующими в обе стороны корабликами. Отсюда было видно имбаркаде́ро[20] возле церкви Санта-Мариа-дель-Джи́льо, справа, по ту сторону канала. Флавия успела заметить, как к нему причалили две лодки. «Если б я только могла думать о двух разных вещах одновременно!» – поймала она себя на мысли и вернулась в спальню, чтобы посмотреть, который час.

На часах, которые Флавия оставила возле кровати, было почти одиннадцать. Рядом лежал мобильный. Фредди прислал ей уже три сообщения. В последнем говорилось, что, если она не объявится до полудня, Сильвана спустится и позвонит к ней в дверь; сам он уже в конторе и сделать этого не может.

Флавия написала ему эсэмэску с просьбой не валять дурака, но вовремя опомнилась, стерла этот текст и набрала новый: она только что проснулась, и ей гораздо лучше. И хотя телефонино едва ли лучшее средство коммуникации, певица поблагодарила Фредди за помощь и терпение, проявленное им вчера ночью, и прибавила, что как друг он просто бесценен.

Ответ пришел через считанные секунды: «Ты тоже, дорогая!» Всего три слова, но они невероятно ее подбодрили. Флавия быстро оделась, выбрав коричневое платье, с которым не могла расстаться уже много лет, и коричневые туфли на низком каблуке, достаточно удобные для того, чтобы выстоять в них многочасовую репетицию.

Флавия зашла в бар по левую сторону калле[21], ведущей к мосту, и заказала сладкую булочку-бриошь и кофе. Заказала и тут же спросила себя, не безумие ли это – пытаться сорвать репетицию, что обязательно случится, если ее организм сейчас получит слишком много сахара и кофеина. Она окликнула бармена и изменила заказ: один трамецци́но с прошу́тто и моцареллой и стакан апельсинового сока. Флавия взяла оставленную кем-то на барной стойке Il Gazzettino[22] и лениво пролистала ее за едой, не получая удовольствия ни от чтения, ни от сэндвича, но гордясь тем, что устояла перед сладостями и еще одной чашкой кофе.

Капельдинера Флавия застала на рабочем месте, в застекленной каморке, и попросила его рассказать поподробнее о людях, которые принесли розы, но он вспомнил только, что носильщиков было двое. В ответ на вопрос Флавии капельдинер сказал: да, это были венецианцы, хотя он и не помнит, чтобы они доставляли цветы в театр раньше.

Флавия уже повернулась, собираясь уходить, но тут капельдинер окликнул ее и спросил, правда ли то, что говорит Марина – что синьора не хочет забирать ни цветы, ни вазы. Если это так, позволено ли ему будет взять что-нибудь для дочки? Нет, жена ушла от него к другому, а дочка – ей тогда было всего пятнадцать – пожелала остаться с ним. Нет, с матерью и ее новым мужем она жить не захотела, и судья сказал, что она может остаться с отцом. Его девочка любит все красивое, вот он и спросил у Марины, можно ли взять одну вазу и букет, а та ответила, что это решать синьоре, ведь она сказала, что цветы и вазы – для костюмеров; но с синьорой работают только двое костюмеров, поэтому она, Марина, лучше пока оставит вазы и цветы у себя, – до тех пор пока синьора не скажет, что он может их взять.

И снова Флавия спросила себя, что именно вызывает у людей желание общаться с ней. Или же простого любопытства или заинтересованности достаточно для того, чтобы пролился поток информации, не важно, кто слушатель?

Флавия улыбнулась, посмотрела на настенные часы над столом и удивилась тому, что уже так поздно.

– Скажите Марине, что мы с вами все обсудили и я разрешила взять то, что вам понравится.

– Ваш аккомпаниатор еще не приехал, синьора, – любезностью на любезность ответил капельдинер. – Он живет в До́ло[23], поэтому часто опаздывает.

– Но разве это далеко от Венеции? – спросила Флавия, делая неопределенный жест в сторону материка.

– Километров двадцать, синьора. Только машины у него нет.

Ну почему ей приходится все это выслушивать?

– Однако туда можно добраться поездом или автобусом.

– Конечно. Только поезда теперь ходят реже, по утрам уж точно. А на автобусе ехать больше часа.

Больше часа? Уж не перенеслась ли она во сне в Буркина-Фасо?

– Что ж, будем надеяться, что он все-таки доедет, – сказала Флавия.

И, выпутавшись наконец из разговора, направилась к лифту.

Наверху Флавия застала уборщицу, и та сообщила ей, что цветы и вазы раздали, – не считая двух, которые Марина заперла у себя в шкафчике на первом этаже. Прежде чем уборщица расскажет еще что-то, Флавия с таким же испуганным видом, как только что с капельдинером, глянула на свои часы и сказала, что опаздывает к аккомпаниатору.

Чтобы не подумали, что она попросту сбежала, Флавия медленно спустилась по лестнице, проигрывая в памяти две арии, над которыми они с аккомпаниатором условились сегодня поработать.

За месяц – от веризма[24] к бельканто…[25] Отыграв спектакли, запланированные в Венеции, она с детьми на неделю уедет отдохнуть на Сицилию, а оттуда – в Барселону, где ей предстоит петь вместе с меццо-сопрано, которой она восхищалась, но прежде не пересекалась. Это будут ее первые гастроли в Испании после развода – из-за мужа-испанца, богатого, но жестокого и с хорошими связями. Только его второй брак и переезд в Аргентину открыли для Флавии двери театров «Лисео» в Барселоне и Королевского – в Мадриде, с перспективой спеть сольные партии, о которых она мечтала много лет: Марию Стюарт и Анну Болейн Доницетти – двух дам, лишившихся головы, но по разным причинам и под разную музыку.

В «Ла Фени́че»[26] Флавии выделили репетиционную, чтобы она могла подготовиться к этим ролям, – щедрый жест со стороны театра, ведь обе партии она намеревалась исполнять на других подмостках. Это была комната в самом конце коридора, последняя справа.

Уже возле первой двери Флавия услышала звуки фортепиано. Жизнерадостное вступление к арии, которое она узнала, но никак не могла вспомнить название. «Тара-дара-дара-дам!» Казалось бы, веселейшая из мелодий, но музыкальная память подсказывала Флавии, что это ложное впечатление: эта легкомысленность наиграна от начала до конца. Не успела она об этом подумать, как музыка стала зловещей. И низкий женский голос запел: Se l’inganno sortisce felice, io detesto per sempre virtи́[27]. Еще несколько фраз – и Флавия вспомнила, что это за ария. Но что музыка Генделя и – еще невероятнее! – коварный Полинес, враг Ариоданта, здесь делают? Голос между тем взметнулся в переливах колоратуры, заставив Флавию изумиться еще сильнее: контральто? Сложные переходы, подвластные лишь сопрано, для которого эта партия, собственно, и предназначена? Но сопрано с теплым тембром и бархатным нижним регистром…

Флавия прислонилась к стене коридора и закрыла глаза. Она отчетливо слышала каждое слово: все согласные звуки выпевались очень четко; гласные – так открыто, как это было задумано, и не более. «Коль обман оказался удачным, добродетель презрю я навек». Музыка едва заметно замедлилась, и угроза в голосе Полинеса усилилась: Chi non vuol se non quello, che lice, vive sempre infelice quaggiи́. Флавия полностью отдалась удовольствию контраста: прерывистая, игривая мелодия, источающая радость, – и фраза Полинеса, утверждающего: Кто дурного свершать не желает, в нашем мире несчастлив всегда!

Возвращение к одночастной форме[28] и обратно… Виртуозные переливы голоса, заполняющие пространство, причем все до единого спеты с легкостью. Всего две фразы, исполняемые на разный лад. Музыка то нарастает, то затихает… Флавия слушала Ариоданта пару лет назад в Париже – ее другу досталась довольно-таки неблагодарная роль Лурканио. Она запомнила трех исполнителей, но не Полинеса, которому такое блестящее исполнение и не снилось. Между тем за дверью творилось нечто невообразимое: голос вибрировал, взлетая и тут же опускаясь на нижние ноты, характерные для контральто. Финальный пассаж, с повторяющимися переходами от нижнего тона к высокому, доставил Флавии едва ли не физическое удовольствие. Как и мысль о том, что ей никогда не придется конкурировать с этой певицей, кем бы она ни была.

Стоило ей прийти к такому заключению, как справа донесся мужской голос:

– Флавия, я приехал!

Она обернулась, но очарование музыкой было столь сильно, что певица не сразу узнала Риккардо, своего рипетито́ре[29], с которым работала над Тоской. Он предложил ей помощь в подготовке к операм Доницетти. Низенький, коренастый, бородатый, с искривленным носом, Риккардо внешне походил на бандита, но его исполнение было таким чувственным, чуть ли не сверкающим, особенно в мягких вступлениях к ариям, которым, по его утверждению, слишком многие певцы не уделяли должного внимания. За те несколько недель, пока они работали вместе над оперой Пуччини, рипетиторе указал Флавии на некоторые музыкальные нюансы, которых она не заметила, читая партитуру, и не слышала, когда пела партию сама. Своим исполнением Риккардо сделал эти нюансы более явными, а еще он останавливался после каждого пассажа, требовавшего, по его мнению, особого, драматического ударения. И только после успешной премьеры, когда его работа, собственно, закончилась, он признался Флавии, что терпеть не может Тоску. Музыки, написанной после смерти Моцарта, для него не существовало.

Они с Риккардо по-приятельски расцеловались, и он сказал, что вчера она выступила прекрасно, однако Флавия перебила его вопросом, указывая на дверь у себя за спиной:

– Ты знаешь, кто там репетирует?

– Нет, – ответил Риккардо. – Давай это выясним!

И он постучал. Флавия не успела ему помешать.

Мужской голос крикнул: Momento![30], женщина тоже что-то сказала, после чего дверь открылась. На пороге стоял высокий мужчина; в руке у него были нотные листы.

– Cosa c’е́?[31]

С этими словами он вышел в коридор, но, узнав коллегу, а потом и Флавию, замер, прижимая ноты к груди, словно хотел за ними спрятаться.

– Синьора Петрелли! – пробормотал он, будучи не в состоянии ни скрыть изумления, ни сказать что-либо еще.

Позади него Флавия увидела девушку, ту самую, которая вчера вечером дожидалась ее после спектакля – с чудесным голосом и порывистыми движениями. Сегодня она казалась гораздо привлекательнее, с зачесанными назад волосами и без грамма косметики. Без дурно подобранной помады ее даже можно было назвать симпатичной. У нее было выражение лица человека, который сделал что-то хорошо и знает об этом. В руке девушка тоже держала ноты.

– У вас в Париже прекрасные педагоги, дорогая, – сказала Флавия.

Она вошла в комнату, не спросив позволения, и приблизилась к девушке. Наклонилась, расцеловала ее в обе щеки, потрепала по руке, улыбнулась и еще раз погладила по руке.

– Удивительно, что вы выбрали именно эту партию. – И, предваряя объяснения или оправдания юной певицы, Флавия продолжала: – Но вы справились идеально, несмотря на юный возраст. Что еще вы готовите?

Девушка попыталась ответить, но ей это не удалось.

– Я… я… – только и сумела пробормотать она, потом выбрала нужную страничку и показала ее Флавии.

– «Ламе́нто[32] Оттавии», – прочла Флавия. – Душераздирающая ария, вы не находите? – спросила она, и девушка кивнула, но дар речи к ней еще не вернулся. – Всегда хотела спеть ее, но для меня тесситура[33] слишком низкая.

Тут Флавия опомнилась и сказала, обращаясь к девушке и ее аккомпаниатору:

– Простите, что помешала!

– Мы почти закончили, – сказал мужчина. – Планировали репетировать час, но задержались гораздо дольше.

Флавия посмотрела на девушку, которая, похоже, немного успокоилась.

– Вам правда понравилось, синьора? – спросила юная певица, сделав над собой усилие.

На этот раз Флавия искренне засмеялась.

– Прекрасное пение, виртуозное! Потому я и вошла – чтобы сказать вам об этом.

Девушка зарделась и прикусила губу, словно готова была вот-вот заплакать.

– Как вас зовут? – спросила Флавия.

– Франческа Сантелло, – сказала девушка.

– Это моя дочь, синьора, – произнес аккомпаниатор. Он шагнул вперед и протянул Флавии руку: – Людови́ко Сантелло!

Флавия ответила на рукопожатие, а потом подала руку и девушке – на прощание.

– Мне тоже пора поработать! – сказала она, улыбнувшись аккомпаниатору и его дочери, а потом и Риккардо, который так и остался стоять в дверях.

Дружелюбно кивнув юной певице, Флавия вышла из комнаты и направилась дальше по коридору. Дверь закрылась, и внутри тут же загудели голоса. Когда группа людей, разговаривавших друг с другом, прошла мимо них в обратном направлении, к холлу, Флавия обратилась к Риккардо:

– У этой девочки чудесный голос. Думаю, она станет прекрасной певицей.

Риккардо достал из кармана ключи.

– Позволю себе заметить, что она уже ею стала, – сказал он, открыл дверь и пропустил Флавию вперед.

Она вошла со словами «Редкий случай, когда такая юная…» Фраза оборвалась, стоило Флавии увидеть цветы – единственный букет в простой стеклянной вазе. Они стояли на фортепиано. К вазе был прислонен маленький белый конверт.

Флавия подошла к инструменту, взяла конверт и не задумываясь протянула его Риккардо:

– Пожалуйста, ты не мог бы вскрыть его и прочитать?

Если просьба и показалась рипетиторе странной, он не подал виду. Ногтем большого пальца поддев клапан на конверте, Риккардо открыл его и вынул оттуда простую белую карточку. Затем повернулся к Флавии и прочел: «Мне не понравилось, что ты раздала мои розы. Надеюсь, этого не повторится».

– Подпись есть? – поинтересовалась Флавия.

Риккардо перевернул карточку, потом взял конверт и проверил, нет ли чего-нибудь на обороте; после положил все на фортепиано.

– Нет. Больше ничего.

Он посмотрел на Флавию и спросил:

– Какие-то проблемы?

– Нет. – Она поставила папку с партитурами на пюпитр, взяла вазу с цветами и вынесла ее в коридор. – Кажется, мы работали над концовкой второго акта…

6

По пути домой Брунетти с Паолой говорили о спектакле, который понравился им обоим, но каждому по-своему. Брунетти видел Флавию в роли Виолетты всего один раз, и то по телевизору – в те годы, когда продюсеры RAI[34] еще считали оперу чем-то достойным телетрансляции. Вскоре такие передачи исчезли с экранов; прессу опера также мало интересовала. Разумеется, временами всплывали какие-то околооперные истории, но основное внимание уделялось не певческой карьере, а семейному положению исполнителя – он женится, разводится, разъезжается с партнером, все в таком духе.

Просто не верилось, что прошло столько лет с тех пор, как он видел Флавию в Травиате: когда она умирала, у него просто сердце разрывалось, так хотелось вмешаться и спасти ее. И в то же время Брунетти знал: так же как Паоло и Франческа предпочли бы вечно следовать друг за другом сквозь вихри ада[35], Виолетта заплачет от радости, ожив и вновь обретя здоровье, и тут же упадет замертво. Это всего лишь красивая история. Так и с Тоской: хотя она и заколола кинжалом Скарпиа и бросилась с крыши, все понимают, что еще минута – и она вернется на сцену, будет улыбаться и махать рукой зрителям. Однако убийство и самоубийство остаются реалистичными. Факты бессмысленны; истинно лишь искусство.

За последние годы Паола полюбила оперу, и исполнение Флавии привело ее в восторг, несмотря на то что сюжет она находила смехотворным.

– Вот бы увидеть ее в какой-нибудь более интересной опере, – сказала она, когда они с мужем были как раз на середине моста Риальто.

– Но ты же сказала, что тебе понравилось?

Брунетти зашагал вниз по ступенькам, ощущая внезапно навалившуюся на него усталость. Ему хотелось просто дойти до дома, выпить бокал вина и лечь спать.

– Да, местами даже за душу брало, – согласилась Паола. И тут же передернула плечами: – Но ты же знаешь, я пла́чу, даже когда убивают маму Бэмби.

– И что из этого? – спросил Брунетти.

– Опера никогда не сможет увлечь меня так же, как тебя. Я ни на минуту не забываю, что все это понарошку. – Паола потрепала мужа по руке, потом крепко схватилась за нее.

К этому моменту они уже спустились с моста и шли вдоль ри́ва[36].

– Может, это потому, что ты читаешь так много книг по истории, – протянула Паола задумчиво.

– Что-что? – растерялся Брунетти.

– В исторических трудах – по крайней мере, в тех, что ты предпочитаешь – почти всегда полным-полно вранья. Цезаря заставили принять власть против его воли. Нерон играл на лире, глядя на горящий Рим. Ксеркс велел отхлестать плетьми воды Геллеспонта. Куча фактов, которые подаются в этих книгах как истина, на деле – слухи или же и вовсе небылицы.

Брунетти остановился и посмотрел на жену.

– Не пойму, к чему ты клонишь, Паола! Мне казалось, мы говорим об опере…

Она ответила не сразу.

– Я всего лишь хочу сказать, что ты развил в себе умение слушать.

По тому, как Паола замедлила не только речь, но и шаг, Брунетти понял, что мысль еще не закончена, и промолчал.

– На работе ты часто сталкиваешься с враньем, поэтому научился не упускать ни единой мелочи из того, что тебе говорят.

– Это хорошо или плохо?

– Прислушиваться к тому, что человек говорит, всегда хорошо, – незамедлительно последовал ответ.

Паола сделала шаг и поняла, что мужа ей придется тащить за руку, – он задумался и замер на месте. Газеты, журналы, которые он читает, составленные коллегами отчеты о преступлениях, заявления правительства… Его жена права: чаще всего лжи там примерно столько же, сколько и фактов, и оценивает он это именно с такой позиции.

– Думаю, ты права, – сказал Брунетти. – Часто бывает трудно отличить одно от другого.

– В этом вся суть искусства, – произнесла Паола. – Тоска – одна сплошная ложь, но то, что случилось с героиней, – нет.

О том, что ее слова были пророческими, Брунетти предстояло узнать через два дня, когда они увиделись с Флавией – за ужином в доме родителей Паолы. Гвидо с женой пришли в половине девятого и застали ко́нте[37] с контессой[38] в парадной гостиной, окна которой выходили на пала́цци[39] по другую сторону Гранд-канала[40]. Флавия Петрелли запаздывала.

Одежда на теще с тестем была скорее повседневной, что немало удивило Брунетти: галстук на конте шерстяной, а не шелковый, контесса – не в платье, а в черных шелковых брюках-слаксах. Из-под рукава ее жакета то и дело выглядывал браслет, пару лет назад привезенный ей супругом из деловой поездки в Южную Африку. Если учесть, что из Цюриха он привез ей шоколад, то что же везти из Южной Африки, если не бриллианты?

Собравшиеся расселись на двух диванах, друг напротив друга, и какое-то время говорили о детях, о школах, в которых те учатся, об их надеждах и, конечно, о том, как сами видят их будущность – обычная семейная беседа. Девушка Раффи по имени Сара Пагануцци уже год учится в Париже, но Раффи еще ни разу ее не навестил, – для взрослых это был повод для бесконечных домыслов о том, что же между ними происходит. Или не происходит… А Кьяра, судя по всему, пока что не подвластна обаянию сверстников, к чему ее родители и дед с бабкой относились с пониманием и даже радовались этому.

– Но это ненадолго, – озвучила Паола извечный пессимизм, свойственный женщинам, у которых есть юные дочери. – Однажды Кьяра все же выйдет к завтраку в облегающем свитерке, и слой ее макияжа будет в два раза толще, чем у Софи Лорен!

Брунетти вскинул руки в притворном ужасе, сделал свирепое лицо:

– У меня есть пистолет. Я смогу его застрелить!

Когда три головы резко повернулись в его сторону, комиссар медленно провел руками по лицу и улыбнулся.

– А что, отцы девочек-подростков обычно реагируют иначе?

Конте пригубил бокал с просекко и сухо заметил:

– Наверное, мне стоило попробовать этот метод, когда Паола впервые привела тебя к нам домой, Гвидо!

– Ора́цио, прекрати немедленно! – сказала контесса. – Прошло два-три года, и ты перестал считать Гвидо проходимцем.

И словно это могло еще больше приободрить зятя, контесса потрепала его по колену:

– На самом деле это произошло еще раньше, Гвидо!

«Хотелось бы верить, что это правда», – подумал Брунетти.

Если теща и собиралась сказать что-то еще, ей помешали: горничная объявила о появлении гостьи, Флавии Петрелли. Певица выглядела не такой усталой, как тогда, после спектакля, и вошла в гостиную с теплой улыбкой на устах. Конте поспешно встал и направился к ней.

– Ах, синьора Петрелли! Если б вы только знали, как я рад, что вы все-таки пришли!

Он наклонился поцеловать ей руку – вернее, воздух в паре миллиметров от ее кожи, после чего, снова-таки за руку, подвел Флавию к остальным, гордый, будто охотник, несущий жене на ужин жирного фазана.

Когда они подошли, Брунетти встал, но ограничился простым рукопожатием и заверениями в том, как ему приятно снова видеть Флавию. Паола тоже поздоровалась с гостьей стоя и, позволив себе вольность, расцеловалась с ней. Контесса осталась сидеть, но, похлопав по диванной подушке, попросила синьору Петрелли устраиваться рядом с ней. Когда Флавия опустилась на диван, контесса сказала, что восхищается ее талантом с тех самых пор, как услышала ее дебютное выступление в «Ла Фениче» в роли Церлины. То, что она не упомянула год, когда этот дебют состоялся, напомнило Брунетти о том, что семья графини дала немало дипломатов Ватикану и итальянскому государству.

– То была чудесная постановка, вы не находите? – спросила Флавия.

Этот вопрос повлек за собой обсуждение драматургии, сценического оформления и режиссерской работы, а затем и певческого состава… Брунетти подметил, что Флавия никогда не говорит о собственном исполнении и, похоже, не нуждается в похвале и не ждет ее. Он вспомнил, какой она была много лет назад, когда они познакомились, – женщина, затмевающая собой всех и вся, где бы она ни появилась. Куда делось все это? Или, быть может, сегодняшняя спокойная беседа – очередной образчик великолепной актерской игры, которую он уже видел?

Граф подал Флавии бокал просекко и сел напротив, не мешая жене развлекать именитую гостью воспоминаниями о постановке, которой он не видел. Когда же разговор зашел непосредственно о Тоске, конте сообщил, что билеты на последний спектакль уже заказаны: их с супругой планы изменились, и из Лондона они вернутся раньше, чем ожидали.

– Если это представление вообще состоится, – сказала Флавия, вызвав всеобщее недоумение.

– Смею спросить, синьора: почему вы так говорите? – обратился к ней конте.

– Последние два спектакля ходят слухи о забастовке. Обычная история: контракт не продлен, и люди отказываются работать. – Прежде чем кто-либо успел задать следующий вопрос, Флавия упреждающе вскинула руки: – Это касается лишь работников сцены. Маловероятно, что к ним присоединится кто-нибудь из певцов. Значит, даже если люди будут бастовать, это не помешает нам выйти на сцену и спеть.

Вошла горничная и сообщила, что стол накрыт. Конте встал и предложил Флавии руку. Брунетти взял под локоть тещу, а потом – вопиющее нарушение этикета! – притянул к себе Паолу и, не отпуская ее руки, ввел обеих женщин в столовую. Тему забастовки, разумеется, к столу брать с собой не стали.

Брунетти оказался напротив гостьи, которая продолжала беседовать с контессой, теперь уже делясь своими впечатлениями от города после долгого отсутствия.

Когда горничная подала рулетики-инвольтини с начинкой из молодой зеленой спаржи, Флавия обвела взглядом лица присутствующих.

– Вы все – венецианцы, – сказала она, – так что мне, наверное, лучше оставить свое мнение при себе.

Повисло молчание. Брунетти, пользуясь паузой (пока остальные ели), присмотрелся к гостье внимательнее. Первое впечатление оказалось обманчивым. Покой, умиротворение? Во Флавии ощущалось огромное внутреннее напряжение. Она ела очень мало и не прикоснулась к вину. Брунетти помнил, как много лет назад его поразила красота ее голоса – не только его тон, но и плавность, с которой певица переходила от фразы к фразе, и прекрасная дикция. Сегодня же в разговоре она то и дело запиналась, а один раз даже не закончила предложение, – словно забыла, что хотела сказать. Но в ее тоне по-прежнему чувствовалась мягкость, навевающая мысли о спелом персике.

Брунетти понятия не имел, с какого рода стрессами сталкиваются певцы во время работы. И чувствуют ли они себя отдохнувшими и свободными, пока не закончится череда спектаклей и можно будет больше не волноваться о самочувствии, голосе, погоде, коллегах? Следуя за ходом своих мыслей, Брунетти попытался представить, каково это – целый день думать о том, что вечером тебе придется работать, подобно атлету перед соревнованиями.

Он снова вернулся к застольной беседе, когда Флавия спросила у конте, какие оперы он слушал в этом сезоне.

– Ах, синьора! – Граф с женой переглянулись, после чего он кашлянул и наконец улыбнулся. – Вынужден признать, что я еще не был в театре.

В голосе тестя Брунетти уловил ту же нервозность, что и у Флавии.

– Спектакль с вашим участием будет первым!

Если конте и опасался упрека, то напрасно.

– Что ж, это большая честь для меня.

Флавия хотела сказать что-то еще, но вошла горничная и стала собирать тарелки со стола. Служанка вышла, однако вскоре вернулась, и каждый получил свою порцию трески со шпинатом.

Когда прислуга вновь удалилась, конте попробовал рыбу, кивнул и сказал:

– Не соглашусь с вами, синьора. Это честь для театра, что вы поете у нас.

Флавия скептически вскинула брови и посмотрела через стол на Брунетти, но ее ответ предназначался хозяину дома.

– Полагаю, это не совсем так, синьор граф, но за комплимент спасибо. – И более серьезным тоном добавила: – Это было бы справедливо сорок-пятьдесят лет назад. В те времена действительно были певцы. И любой театр с радостью распахивал перед ними двери!

Пока Брунетти пытался осмыслить этот новый для себя образчик «певческой скромности», контесса спросила у гостьи:

– Так все дело в театре?

– Я давно для себя решила: не стоит прямо высказываться о тех, кто дает тебе работу.

Флавия обращалась к графине, но Брунетти показалось, что ее слова адресованы всем присутствующим. И гостья тут же предоставила графу возможность выразить свое мнение.

– Вы взрослели вместе с «Ла Фениче», конте! И своими ушами слышали, как меняется качество исполнения. – Не дождавшись ответа, Флавия продолжила: – У вас – абонаменто, поэтому вы не могли не заметить изменений.

Брунетти обратил внимание на то, что она намеренно не спрашивает, почему граф так и не посетил ни одного представления в этом сезоне.

Конте откинулся на спинку стула, выпил чуть-чуть вина.

– Полагаю, это как в случае с кузеном, сбившимся с праведного пути: он не общается с родней, распутничает, врет напропалую, и от тюрьмы его спасает лишь то, что у семьи есть деньги. – Он улыбнулся, пригубил вино и, явно наслаждаясь сравнением, продолжал: – И что бы он ни вытворял, сколько бы денег ни крал, ты все равно помнишь его очаровательным юнцом, и сколько времени ты провел с ним и его приятелями в детстве, и как это было хорошо. А потом он звонит в сильном подпитии в два часа ночи и говорит, что придумал, как заработать кучу денег, или что у него новая любовь и он хочет жениться, но хорошо бы ты подкинул ему наличных; и ты даешь ему деньги, даже зная, что не следует этого делать. Что он потратит их на дорогостоящий отпуск, который, возможно, проведет с новой возлюбленной или со старой знакомой. Что этих денег тебе никто не отдаст. И что через полгода-год кузен еще раз провернет с тобой этот фокус. – Конте поставил бокал на стол, покачал головой в притворном отчаянии, потом по очереди обвел всех взглядом. – Но семья есть семья.

– Боже правый! – засмеялась Флавия. – Только бы мне не вспомнить об этом, когда я снова увижусь с директором!

Она расхохоталась так заливисто, что ей пришлось прикрыть рот салфеткой и уставиться в свою тарелку. Отсмеявшись, певица посмотрела на конте и сказала:

– При иных обстоятельствах я бы подумала, что вы работаете в этом театре!

7

Ремарка Флавии осталась без ответа, и по взаимному, пусть и молчаливому согласию они сменили тему. Паола спросила у гостьи о детях: сын Флавии и Кьяра были одногодки, а дочка чуть младше Раффи. Гостья с видимым удовольствием сказала, что у них все хорошо, они учатся в международной школе в Милане, где она живет бо́льшую часть года, и добавила, – кажется, даже стараясь, чтобы это не прозвучало как бахвальство, – что ее дети свободно владеют итальянским, испанским и английским. Брунетти отметил про себя, что о муже она сказала лишь то, что он испанец.

Беседа снова стала общей, и Брунетти тоже произнес пару реплик. Его внимание постоянно привлекала нервозность гостьи. Вечером после спектакля Флавия рада была его видеть, значит, сегодняшнее волнение не связано с тем, что когда-то он многое узнал о ее личной жизни. Конте с контессой, будучи в хорошем настроении, могли с легкостью успокоить и расположить к себе не только взволнованную гостью, но и впечатлительную левретку; с левреткой было даже проще – вряд ли она обратит внимание на портрет кисти Тициана в гостиной и выгравированные на столовом приборе фамильные гербы. Паола тоже, отметил про себя комиссар, старательно играла роль примерной матери семейства.

Контесса спросила, где Флавия планирует выступать после Венеции, и та ответила, что еще неделю будет петь Тоску здесь, затем устроит себе небольшой отпуск, а после поедет в Барселону. Брунетти показалось занятным, что она не уточнила, куда именно отправится во время отдыха и будет ли работать в Испании. Он по опыту знал, что большинство людей готовы бесконечно рассказывать о себе, и не ожидал такой скромности от оперной дивы.

Паола удивила всех, сказав:

– Наверное, тяжело так жить.

Флавия резко повернулась к ней, но тут же опустила глаза и взяла бокал с вином. Намеренно долгий глоток – и певица поставила бокал обратно на стол.

– Да, иногда. Постоянные переезды, и часто ты в чужом городе один – по многу недель подряд. Я скучаю по сыну и дочери, но они уже не в том возрасте, когда дети горят желанием проводить свободное время с матерью.

И, подумав, что это могло прозвучать как жалоба, она, опомнившись, быстро добавила:

– За эти годы я успела поработать со столькими людьми, что в постановке всегда задействован хотя бы один мой знакомый или знакомая. Это облегчает мне задачу.

– Позволю себе спросить: а что хуже всего? – Контесса тут же попыталась смягчить вопрос: – Я так часто бываю одна, что для меня это звучит скорее соблазнительно.

– Нет ничего хуже, – ответила Флавия, и Брунетти подумал: наконец-то она говорит что думает. – Пожалуй, на самом деле нет ничего по-настоящему плохого. Я просто люблю пожаловаться!

Флавии хватило одного взгляда, чтобы понять: она безраздельно завладела их вниманием.

– Петь – это всегда приятно, особенно если ты знаешь, что выступил хорошо и рядом с тобой доброжелательные коллеги. – Она выпила воды и продолжила: – Думаю, это ничем не отличается от работы, требующей длительной подготовки и планирования, – это как отреставрировать картину или сшить пару туфель. Ты долго-долго этому учишься, потом на выходе получаешь готовый продукт, и он прекрасен.

Брунетти подумал, что это сравнение справедливо лишь отчасти. Кто-то потом пользуется туфлями или картиной; единственное, что остается у певца, – это воспоминания. По крайней мере, так было до изобретения YouTube.

Но Флавии еще было что сказать.

– Дни могут тянуться бесконечно, если ты один в городе, которого не знаешь. Или не любишь. Может, это и есть самое плохое?..

– И что это за города? – перебил ее вопросом Брунетти.

– Брюссель, – без колебаний ответила певица. – И Милан.

Ему они тоже не нравились, но он не стал вслух удивляться тому, что в одном из этих городов Флавия предпочла поселиться.

– Это, наверное, утомительно – выслушивать, как другие восхищаются тем, какая интересная у вас жизнь? – благожелательно полюбопытствовала контесса.

Флавия рассмеялась.

– Не знаю, сколько раз мне это говорили. Впрочем, все, кто много путешествует, слышат это постоянно.

– Но никто не скажет это бухгалтеру или страховому агенту, не так ли? – произнесла Паола.

– Да уж, – отозвалась Флавия и после короткой паузы добавила: – Странность в том, что люди, которые так говорят, чаще всего понятия не имеют, как на самом деле мы живем.

– А твоим поклонникам это интересно? – спросила Паола.

Флавия инстинктивно подалась назад, словно прячась от этих слов.

– Что-то не так? – спросила контесса.

Ее тревога проявилась в тоне, в то время как тревога Флавии – во всем ее облике.

– Нет, все хорошо, – сказала певица.

В воздухе повисло напряжение. Флавия не могла говорить, да и остальные старались не смотреть друг на друга, дабы не акцентировать внимание на ее состоянии.

Наконец Флавия натянутым тоном обратилась к Паоле:

– Вам кто-то рассказал об этом?

– О чем именно? – спросила та с очевидным недоумением.

– О цветах!

Паола наклонилась к ней, словно близость могла им помочь.

– Флавия, я не знаю, о чем ты, – сказала она. Паола не сводила глаз с лица певицы до тех пор, пока не убедилась, что та ее услышала, а затем медленно, отчетливо проговорила: – Мне ничего не известно о цветах.

Флавия посидела немного, изучая скатерть перед собой, потом передвинула нож и стала осторожно прокручивать его, держа указательными пальцами. Один полукруг, другой, потом еще и еще – словно стрелка на спидометре автомобиля у весьма чудаковатого водителя… Наконец, не глядя на Паолу, певица проговорила:

– Кто-то шлет мне цветы.

Нервозность в ее голосе противоречила банальности сказанного.

– И это тебя пугает? – спросила Паола.

Флавия снова перевела нож в вертикальное положение и посмотрела на нее.

– Да, – ответила певица. – Это целые охапки. По десять, двенадцать букетов. Цветы на сцене. И в костюмерной. – Она посмотрела на комиссара. – И у двери моей квартиры.

Брунетти спросил:

– На улице или в доме?

– В доме, – произнесла Флавия. – Я спрашивала у друга, живущего этажом выше, знает ли он что-нибудь об этих цветах. Он сказал, что нет. Его никто не просил открыть парадную дверь.

– В доме есть еще жильцы? – уточнил Брунетти, на этот раз официальным тоном сотрудника полиции.

– Есть, но они сейчас за границей.

«Так вот что на самом деле ее беспокоит, – подумал Брунетти, не до конца понимая причины очевидного страха Флавии. – Цветы ей наверняка послали не как угрозу, а в знак восхищения, чтобы порадовать. Курьер нашел дверь незапертой, или же его впустила горничная…»

Избавив его от необходимости озвучивать свои предположения, конте спросил у гостьи:

– Что-то подобное случалось с вами прежде, дорогая?

Неподдельная забота в его голосе и это финальное «дорогая» стали последней каплей: Флавия взглянула на графа, будучи не в силах говорить. Ей на глаза навернулись слезы, но она сдержалась. Жестом певица попросила дать ей минутку на то, чтобы успокоиться. Конте поднял бокал и держал его в руке, ожидая, пока гостья справится с эмоциями. Все молчали.

Наконец Флавия заговорила:

– У меня много поклонников, и мы очень мило общаемся. Это другое. Мне страшно!

– И как давно это началось, дорогая? – спросил конте и поставил бокал на стол, так и не пригубив вина.

– Пару месяцев назад. – Флавия решила уточнить: – В Лондоне и Санкт-Петербурге. А теперь и тут.

Конте кивнул, показывая, что считает ее реакцию совершенно естественной и вполне обоснованной.

– Это уже слишком, – продолжала Флавия. – Слишком много цветов. Словно единственная цель этого человека – привлечь внимание.

– Привлечь внимание к вам? – спросил конте.

– Нет, к тому, кто посылает эти букеты. В этом вся проблема! Он прислал записку со словами: «Я знаю, что ты выбросила цветы».

Ее голос звучал выше, чем обычно.

– Что ты сделала с письмом? – спросил Брунетти своим обычным тоном.

Флавия устремила на него гневный взгляд.

– Порвала и выбросила в мусорную корзину. Там же, в театре!

Брунетти понемногу начинал понимать ее реакцию. Артисту часто оставляют цветы у служебного входа или дарят после спектакля, или бросают на сцену ему под ноги. И все, кто при этом присутствует, обычно смотрят на цветы и на певца, а не на тех, кто их принес.

– Те букеты на сцене, – начал он, – ты знаешь, кто их бросал?

– Нет.

– А предположения? – спросил Брунетти.

– Никаких. – И более спокойным тоном Флавия добавила: – Ты был на спектакле и сам все видел: цветов было море. Я была им не рада. Ты наверняка заметил, что нам приходилось наступать на них, когда мы шли на поклон.

Это воспоминание заставило Флавию поморщиться.

– Цветы предназначались тебе? – спросил Брунетти.

– Кому же еще? – отрезала певица. Теперь она больше походила на женщину, с которой комиссар познакомился много лет назад.

Паола, со своей стороны, всего лишь констатировала факт, по ее мнению, очевидный:

– Ты разговаривала с персоналом?

– Капельдинер на входе сказал, что раньше не видел тех двух курьеров, которые принесли цветы в мою гримерную. Больше он ничего не знает. – Флавия взмахнула рукой, словно указывая на балконы первого яруса. – О цветах, которые бросали на сцену сверху, я не спросила.

Горничная между тем уже подала десерт – персики со сливками и миндальное печенье-амаретти, – но им никто не заинтересовался, и, по общему согласию, собравшиеся вернулись в гостиную, на диваны. Прислуга принесла кофе. Конте спросил, не желает ли кто-нибудь сделать глоточек граппы, но отозвался только его зять.

Какое-то время все молчали, прислушиваясь к звукам, которые издают корабли, снующие взад-вперед по Гранд-каналу, и глядя на окна домов напротив. Там зажигался и гас свет, но движения за окнами видно не было.

Брунетти удивился тому, насколько комфортным было это молчание, даже с учетом событий – в лучшем случае вселявших тревогу, а в худшем… так сразу и не скажешь. Это было странно, действовало на нервы и казалось неуместным в этом мире, дарящем людям красоту и удовольствие.

Комиссару почему-то вспомнился друг отца, с которым тот вместе воевал. Анжело, скорее всего, был неграмотным: обычное дело для человека, родившегося в бурные тридцатые, когда дети начинали работать с десяти лет. Его жена занималась «бумажными» делами: читала письма, оплачивала счета.

Однажды отец высказал при Анжело одну из своих причудливых идей о мироустройстве (Брунетти забыл, какую именно, но то, что уже в то время она показалась ему странной, – это он помнил твердо).

Анжело не стал возражать или переубеждать его, и когда Брунетти-старший начал допытываться, что он думает по этому поводу, его друг откинулся на спинку стула, потер щеки, улыбнулся и сказал так: «Я думаю иначе. Но это оттого, что голова у меня всего одна и больше одного ответа на любой вопрос в нее не помещается». В устах Анжело это прозвучало так, словно он просит прощения за свою умственную отсталость и ему никогда не сравниться с другом, который может держать в уме куда более сложные идеи, и, может, даже не одну, а множество. Что, если у того, кто посылает Флавии цветы, на уме тоже только одна идея о том, как выразить ей свою признательность? А может, и не одна, но все они очень странные?

Глядя на певицу, Брунетти спросил:

– Ты хочешь, чтобы я предпринял что-нибудь в связи с этим?

Она ответила, но так, словно обращалась ко всем присутствующим:

– Нет. Думаю, не сто́ит. Мне стало легче после того, как я об этом рассказала и поняла, насколько это странно звучит.

– Не слишком ли слабо сказано? – спросил конте.

– Если бы я сидела сейчас в одиночестве в пустой квартире, я бы, наверное, согласилась с вами, – начала Флавия. Она окинула взглядом встревоженные лица, еле заметно улыбнулась и добавила: – Но тут, в вашем обществе, это кажется мне всего лишь странным.

– Кто живет этажом выше? – поинтересовался Брунетти.

– Фредди д’Истриа, – сказала Флавия и, когда все кивнули, торопливо уточнила: – Я хотела сказать – Федерико.

– Все хорошо, – улыбнулась Паола. – Мы тоже зовем его Фредди.

– Откуда вы его знаете? – спросила Флавия.

– Мы вместе ходили в начальную школу, – произнесла Паола. – Четыре года учились в одном классе, из них три сидели за одной партой.

– А я познакомился с ним в личе́о[41], – коротко заметил Брунетти.

– В государственной школе? – вырвалось у Флавии.

– Конечно, – сказала Паола, словно других школ не существовало. – Этот личео был ближайшим к моему дому. И к его тоже.

В разговор вмешалась контесса:

– Я хотела, чтобы Паола выучила венециано[42], на котором говорят другие дети, а не только наша прислуга. В конце концов, это ее родной язык.

– А вы говорите на нем, синьора? – поинтересовалась Флавия, забыв добавить титул, – так сильно ее удивило то, что аристократы отправили свое дитя в государственную школу.

– Нет. Думаю, это выглядело бы слишком претенциозно, я ведь не венецианка, – ответила контесса. – Но Паола здесь родилась, и мне хотелось, чтобы она свободно общалась на этом языке.

Паола откинулась на спинку дивана и закатила глаза, всем своим видом показывая, что слышит это, сколько себя помнит.

От Брунетти не укрылось, что взгляд Флавии перебегает с одной женщины на другую в поисках новой темы разговора.

– Я мог бы поговорить с Фредди, – сказал он.

Фредди был другом Паолы, но и его тоже, причем даже более близким. Иногда Брунетти думал, это оттого, что они познакомились подростками, а не детьми, и дружили в те годы, когда из мальчишек становились мужчинами.

– Принести цветы в театр – это одно; проникнуть в частное домовладение, чтобы оставить их там, – совершенно другое, – добавил комиссар.

Какое-то время Флавия обдумывала его слова. Брунетти был не уверен, что с правовой точки зрения оба эти «способа доставки» не равнозначны. Вряд ли это преступление – войти в дом, в котором ты не живешь, если тебя туда не приглашали. Туристы, к примеру, делают это ежедневно: сколько раз друзья рассказывали ему о том, что обнаружили посторонних у себя во дворе или на лестничной площадке. И разве это преступление – оставить цветы у чьей-то двери?

– Дорогая, эта идея не так уж плоха, – обратился к Флавии конте. – Думаю, Гвидо стоит пообщаться с этим типом. Дать ему понять, что кое-кто относится к этому серьезно.

– Ты правда думаешь, что это нужно? – повернулась Флавия к Брунетти.

Тот выпрямился на стуле и ненадолго задумался, а потом сказал:

– Не вижу оснований, по которым этого человека можно было бы привлечь к суду. В его действиях нет никакого криминала, равно как нет и доказательств, что это угрожает твоей жизни и благополучию.

– То есть должно случиться что-то плохое, чтобы вы вмешались? – возмутился конте, вставая на защиту гостьи.

– Papá! – с досадой воскликнула Паола. – Это звучит так мелодраматично: «Должно случиться что-то плохое». Флавии всего лишь принесли цветы и записку. Ей же ничего не сказали.

– Странное поведение, – резко ответил на это конте. – Нормальный человек просто подпишет открытку и отправит ее. Или заплатит флористу за обычную доставку. К чему вся эта таинственность? Это неправильно. – Повернувшись к Флавии, он сказал: – По-моему, у вас есть основания тревожиться: вы не знаете, с кем имеете дело и чего еще ожидать.

– Послушать тебя, Флавии что-то угрожает, – обратилась к нему Паола. И, повернувшись к гостье, произнесла: – Я совершенно не согласна с отцом. Кто бы за этим ни стоял, ему всего лишь нужен повод похвастаться перед друзьями тем, как сильна его страсть к музыке. Все это бравада, попытка доказать, как тонок его вкус и сильны эстетические порывы!

Это прозвучало так, словно она находила ситуацию смехотворной.

Конте потянулся за граппой, которую подала горничная, и плеснул по чуть-чуть в две рюмки. Одну из них он подал зятю и отпил немного из своей.

– Думаю, скоро мы узнаем больше.

– Что ты хочешь этим сказать, дорогой? – спросила у него жена.

– Что эта история не закончена.

Конте одним глотком опустошил рюмку и поставил ее на стол.

8

Когда через полчаса они вышли из палаццо, Паола предложила мужу для разнообразия прогуляться к мосту Академии и оттуда вернуться домой по другой стороне канала. Оба прекрасно понимали, что это плюс пятнадцать минут к их обычному маршруту, но еще и возможность проводить Флавию, которой от моста до дома было минуты три ходьбы. А раз она не знала, где именно они живут, то и не догадается о намерениях Паолы ей покровительствовать…

Брунетти, то и дело мысленно возвращаясь к переменам, произошедшим во Флавии, судя по всему, с годами, приготовился к тому, что они будут беседовать о музыке и центром разговора будет именно она. Флавия, однако, предпочла темы, актуальные для всех родителей. Сказала, что ужасно беспокоится по поводу наркотиков, хотя ее дети никогда не выказывали к ним ни малейшего интереса. И боится – дочери это касалось даже больше, чем сына, – что кто-то из них попадет в дурную компанию и его принудят к чему-то такому, что при обычных обстоятельствах она или он не стали бы делать.

Когда Паола спросила, что страшит больше всего Флавию, та неодобрительно покачала головой – недовольная то ли современностью, то ли собственными смутными опасениями.

– Не знаю, – сказала она. – Я не представляю мир, в котором они живут. Но никогда не перестаю тревожиться за них – это будто едва слышный, фоновый шум в ушах.

Паола придвинулась к Флавии поближе и взяла ее под руку.

– Нам кажется, что дети – это чистый лист, – сказала она. – Но это не так. У каждого из них свой характер и привычки, а потом – и своя жизнь. И мы никогда не перестаем волноваться о них. Никогда! – И хорошо знакомым Брунетти тоном добавила: – Думаю, стоило бы изобрести специальный родительский телефон для тех, у кого есть дети-подростки.

– И каким бы он был? – спросила Флавия.

– Он никогда не звонил бы между часом ночи и шестью утра!

Флавия засмеялась и сказала:

– Если найдешь такой, пожалуйста, купи и мне!

В приятной беседе, будто закадычные друзья, они дошли до музея, а потом и до моста, и остановились у его подножия. Флавия расцеловала Паолу в обе щеки и отодвинулась, чтобы посмотреть на Брунетти.

– Не могу выразить, как я вам признательна! Я и не знала, как соскучилась по всему этому: по дружеской беседе, вкусной еде и отсутствию треволнений. Чудесный вечер!

Вапоретто номер один, следующий к Лидо[43], ревя мотором, дал задний ход и ударился об имбаркадеро. Это был настолько привычный звук, что Брунетти с Паолой его даже не заметили, а вот Флавия вздрогнула и обернулась. Когда немногочисленные пассажиры речного трамвая разошлись, она сказала:

– Еще мне хотелось бы поблагодарить вас за терпение. – Она улыбнулась, но это была всего лишь тень той улыбки, которую Брунетти помнил.

Желая приободрить Флавию, он сказал:

– Я поговорю с Фредди. Мы с ним давно не виделись, и это хороший повод позвонить ему и пригласить в бар.

– Если тебе кажется, что так будет лучше…

Брунетти наклонился, чтобы поцеловать Флавию в обе щеки.

– Всегда приятно пообщаться со старым другом, разве нет?

– Конечно, – сказала Флавия, глядя ему в глаза. – Старая дружба не ржавеет.

Ночь выдалась ясной – оставался всего один день до полнолуния. Супруги Брунетти задержались наверху моста, глядя в сторону Лидо и далекой Адриатики.

– Ты правда считаешь ее старым другом? – спросила Паола.

Ветра не было, и луна отражалась в темной воде канала, как в зеркале. Лодки не проплывали уже несколько минут, и Брунетти боялся заговорить, словно звук его голоса мог разбить это гладкое зеркало, а вместе с ним и ночное светило. Шаги на мосту тоже стихли, и довольно долго не доносилось ни звука. Наконец речной трамвай номер первый показался со стороны станции «Валарессо» и пошел дальше, через канал, к Санта-Мария-делла-Салю́те, разрушив и очарование момента, и отражение в воде. Повернувшись, чтобы посмотреть на церковь Сан-Видаль, Брунетти увидел, что чуть ниже, на мосту, стоят еще зрители, завороженные луной, и тишиной, и фасадами домов на том берегу. Он глянул направо. Там у перил тоже столпились люди, глядя вверх, на рассыпающую свои благословения луну.

Брунетти взял Паолу за руку, и они спустились по ступенькам моста, направляясь домой, что называется, по длинному пути.

– Не знаю почему, но у меня такое чувство, будто мы с ней дружим уже давно, – наконец ответил он на вопрос жены, когда они вышли на кампо Санто-Стефано. – Мы с Флавией не виделись много лет, и не думаю, что хорошо успели узнать друг друга, когда у нас была возможность пообщаться. – Он подумал еще немного и пояснил: – Может, дружба ассоциируется у нас с воспоминаниями о прожитых вместе трудных временах?

– Послушать тебя, вы с Флавией прошли сквозь огонь и воду – как говорил твой отец о своих друзьях.

– Ты тоже это помнишь? – отозвался Брунетти. – Они с друзьями жили в тяжелые времена, чего не скажешь о нас с Флавией. Но и она попадала в неприятности, из-за которых пострадали люди.

– Интересно, что она делала все эти годы? – спросила Паола, желая отвлечь мужа от неприятных воспоминаний. – Ну, кроме того, что стала еще более знаменитой.

Они подошли к мосту, ведущему к кампо Манин, и Брунетти остановился поглазеть на витрину книжного магазина. А когда наконец оторвался от нее и они с женой стали подниматься по мосту, сказал:

– Понятия не имею. Я знаю о Флавии то же, что и ты; может, даже меньше, потому что не читаю музыкальных обозрений.

– Твое счастье, – произнесла Паола и кратко пояснила: – Сплошная болтология!

– Это ты об обозрениях, полагаю? – уточнил Брунетти, когда они проходили мимо льва[44].

Паола рассмеялась.

– Ну не о Флавии же! Ее имя иногда попадалось мне в статьях. Отзывы всегда хорошие. Даже более того. – И когда они вышли на кампо Сан-Лука, она добавила: – Позавчера ты сам слышал ее, верно? И видел.

– Хотелось бы послушать в ее исполнении что-нибудь более… – Брунетти никак не мог закончить фразу.

– Пристойное? – подсказала Паола.

Теперь была его очередь рассмеяться.

Болтая о том о сем – от музыки до очевидного охлаждения Раффи к Саре Пагануцци, и снова о музыке, – они перешли по мосту Риальто на левый берег и зашагали вдоль рива. Некоторые рестораны уже не работали, остальные закрывались; после долгого дня официанты выглядели утомленными.

Супруги почти не разговаривали, пока шли вдоль воды. И только когда остался последний поворот направо, к их дому, оба обернулись, чтобы посмотреть на отражение луны в канале, которое, казалось, вот-вот соскользнет под мост.

– Правда же, мы живем в раю? – произнесла Паола.

Этот звонок пришлось бы принять и по «родительскому телефону», будь такой у Паолы, потому что раздался он в шесть пятнадцать – двумя днями позже. Гвидо ответил после третьего гудка – коротко: «Брунетти слушает!»

– Это я, – отозвался мужской голос, и комиссар внутренне напрягся.

– Что случилось? – спросил он, узнав Этто́ре Риццарди, одного из муниципальных патологоанатомов, который вообще-то не должен был звонить в такое время.

– Это Этторе, – представился доктор, хотя в этом не было нужды. – Прости, что звоню так рано, Гвидо, но я решил, что лучше сам расскажу тебе об этом.

– Где ты сейчас? – спросил Брунетти.

– В больнице, – ответил доктор Риццарди.

Брунетти понял: в морге. В какой еще больнице быть патологоанатому?

– Что случилось? – повторил вопрос комиссар, лишь бы не спрашивать: «Кто умер?»

– Я приехал раньше, чтобы вскрыть тело мальчика, который застрелился, – сказал Риццарди. – Хотел успеть до начала рабочего дня.

– Почему? – спросил Брунетти, хотя его это и не касалось.

– У нас новый доктор, только-только из мединститута. Не хочу, чтобы она это видела. Успеет насмотреться…

– И поэтому ты мне звонишь? – поинтересовался Брунетти, надеясь, – нет, молясь про себя, – чтобы Риццарди не усомнился в том, что это самоубийство.

– Не поэтому. Одна из медсестер кое-что мне рассказала. Ты ее знаешь: Клара Бонди. Жена Аральдо.

– Знаю, – произнес Брунетти, мысленно прикидывая, что все это значит и чего от него хотят. – И что же она рассказала?

– Им на скорой привезли девушку с переломом руки. Еще пришлось зашивать рану на голове – шесть швов.

– Что с ней стряслось? – Брунетти повернулся, чтобы посмотреть на часы. Почти половина седьмого! Спать уже не ляжешь.

– Упала со ступенек моста Скуоле.

Лежащая рядом на кровати под ворохом одеял Паола тихонько застонала. Брунетти успокаивающе погладил ее по бедру и сказал в трубку подчеркнуто приятным, дружелюбным тоном:

– Этторе, зачем ты мне все это рассказываешь?

– Девушку привезла скорая. Случайные прохожие нашли ее у подножия моста около полуночи и вызвали карабинеров. Те приехали и позвонили врачам. Девушка поступила в больницу в бессознательном состоянии.

«Хорошо, что она вообще туда попала, – подумал Брунетти. – Раз у нее была сломана рука и разбита голова. Шесть швов не шутка».

– И?..

– В палате, куда ее поместили, и дежурила Клара.

– И?..

– Когда девушка очнулась, она сказала Кларе, что ее столкнули с моста.

Брунетти взвесил варианты.

– Она была на подпитии?

– По всей видимости, нет. Ее осмотрели в приемном покое.

– Кровь на алкоголь брали? – спросил комиссар.

– Нет. Но судя по запаху изо рта, она не употребляла алкоголь. – Риццарди выждал немного и добавил: – Клара говорит, эта девушка уверена, что ее толкнули.

– А мне ты зачем звонишь, Этторе?

– Когда Клара рассказала обо всем доктору, тот ответил, что эта девушка, скорее всего, выдумывает – у нас толкаться не принято. – И, упреждая протест Брунетти, продолжил: – И отказался звонить в полицию. Он не желает лишних хлопот.

– А девушке что, по его мнению, делать?

– Врач говорит, пусть сама обращается в полицию, уже из дома.

– И когда это произойдет?

– Понятия не имею, Гвидо. – В голосе Риццарди появилось раздражение. – Поэтому я тебе и звоню.

– Я понял тебя, Этторе. – С этими словами Брунетти откинул одеяла. – Постараюсь побыстрее приехать. – И, догадываясь, что Риццарди его слова мало утешили, добавил: – Ты разговаривал с потерпевшей?

– Нет. Зато я знаю Клару – сто лет, с тех пор, как тут работаю, и здравомыслия у нее побольше, чем у многих моих коллег. Она говорит, что верит этой девушке, и для меня этого достаточно.

Брунетти тихонько охнул, вставая с кровати.

– Такое впечатление, что у тебя на плечах полмира, Гвидо! – сказал Риццарди уже гораздо спокойнее.

– Приму душ, выпью кофе и через час приеду.

– Она никуда не денется из больницы.

9

Брунетти вышел даже раньше, чем планировал: подумал, что проще будет не варить кофе дома, а забежать в кафе по пути. Не было еще и половины восьмого, когда он подошел к кафе-кондитерской «Ба́лларин» и к своему огромному облегчению увидел, что внутри уже кто-то есть. Брунетти постучал в дверь, и когда Антонелла подошла взглянуть, кто пришел, спросил, подадут ли ему кофе и булочку-бриошь. Женщина выглянула на улицу, посмотрела направо и налево и только тогда впустила его. Затем закрыла дверь и заперла ее на замок.

Когда они встретились глазами, Антонелла сказала:

– Мы не обслуживаем клиентов, пока кафе не откроется. Это запрещено законом.

Брунетти испытал соблазн сказать наигранно суровым тоном, что закон тут представляет он, но для шуток время было слишком раннее – и он еще не пил кофе. Поэтому вместо этого Брунетти поблагодарил Антонеллу и сказал, что заплатит в следующий раз, так что никакой закон они не нарушат.

– Наверное, есть законы, о которых мы и не знаем, – проговорила женщина, проходя за барную стойку; ее голос тут же был заглушен треском кофемолки.

Антонелла подала комиссару бриошь, еще горячую, и вернулась к кофемашине, чтобы приготовить кофе. Понадобилось какое-то время и пара порционных пакетиков сахара, но магическая смесь кофеина и углеводов возымела эффект, и из пастичери́а[45] Брунетти вышел с таким ощущением, будто заново родился.

Уже в больнице он сообразил, что понятия не имеет, где искать потерпевшую и у кого можно об этом спросить. Уточнить у Этторе, как ее зовут, Брунетти спросонья не додумался. Идти искать Риццарди ему не хотелось, и комиссар направился прямиком в приемный покой, куда пострадавшую девушку наверняка доставила скорая. Там ему сказали, что, поскольку палаты переполнены, ее отвезли в кардиолоджи́а[46]. История болезни последовала за пациенткой. В очереди за Брунетти стояло четыре человека, поэтому он решил, что знает уже достаточно, для того чтобы разыскать девушку самостоятельно. Действительно, ну сколько может быть в кардиологии молодых пациенток со сломанной рукой и раной на голове?

Оказалось, всего одна. Она лежала на каталке в пустом коридоре, где ее «припарковали» – Брунетти не нашел более подходящего слова, – до тех пор пока не найдется место в палате. Комиссар подошел поближе. Девушка лежала на спине и, похоже, спала. Лицо у нее было бледное, загипсованная левая рука покоилась на животе, правая, ладонью вверх, – на бедре. Голова была забинтована; врачам пришлось выстричь клок волос, чтобы зафиксировать повязку с помощью медицинского пластыря.

Брунетти прошел к сестринскому посту, где застал медсестру.

– Меня интересует вон та девушка. Можно посмотреть историю ее болезни? – спросил он.

– Вы доктор? – осведомилась медсестра, оглядывая его сверху донизу.

– Нет, полицейский.

– Она что-то натворила? – спросила женщина, бросая быстрый взгляд в сторону каталки.

– Нет, как раз наоборот. Насколько мне известно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Есть вероятность, что ее столкнули с моста, – сказал Брунетти; ему было любопытно, как медсестра отнесется к его заявлению.

– Кто мог сделать такое? – воскликнула она, снова взглянув на девушку.

Ее голос заметно потеплел и преисполнился сочувствия. Вероятно, коллега Клара ничего ей не рассказала.

– Это-то я и хочу выяснить.

Говоря это, Брунетти улыбнулся.

– Раз так, возьмите! – И медсестра положила на разделяющую их стойку папку с бумагами.

– «Франческа Сантелло», – прочел Брунетти. – Венецианка?

– Судя по говору, да, – ответила медсестра. – Ну, по тем немногим словам, которые я от нее слышала. Врачи дали ей что-то, пока гипсовали руку и накладывали швы, и она до сих пор в полузабытьи, а может, вообще спит.

– Что именно она сказала?

– Попросила позвонить ее отцу, – ответила медсестра и добавила: – Но заснула прежде, чем успела назвать его имя.

– Ясно!

Брунетти полистал историю болезни. Там были указаны имя и дата рождения, адрес в районе Санта-Кроче. По результатам рентгенографии черепа, прикрепленным тут же, следовало, что трещин и внутреннего кровоизлияния не зафиксировано. Обследовавший пациентку терапевт написал, что перелом руки – простой и гипс можно будет снять через пять недель.

– Я искала! – сказала медсестра с нажимом, словно упреждая упрек.

– Что, простите? – оторвался от чтения Брунетти.

– Сантелло. В телефонной книге. Но там их дюжина.

Брунетти, конечно, мог бы спросить, сверялась ли она с адресами, но ограничился улыбкой.

– Как давно она тут?

Медсестра взглянула на наручные часы.

– Ее привезли к нам сразу же после того, как наложили швы.

– Я предпочел бы подождать, пока она не проснется, – сказал Брунетти.

Может, потому, что благодаря его пояснениям девушка из подозреваемой превратилась в жертву, медсестра не стала возражать, и Брунетти вернулся к каталке. И сразу увидел, что Франческа очнулась и смотрит на него.

– Кто вы? – спросила она.

– Комиссар Гвидо Брунетти, – ответил он. – Я здесь, потому что одна из медсестер сказала, что, по вашему мнению, вас столкнули с моста.

– Это не просто мои догадки, – произнесла девушка. – Я уверена в этом.

Она хватала воздух ртом, как будто ей приходилось выталкивать слова из глотки. Франческа закрыла глаза, и Брунетти увидел, что ее губы сжимаются – от раздражения или от боли.

Что ж, он подождет…

Она взглянула на него ясными, почти прозрачными голубыми глазами.

– Я уверена в этом.

Ее голос был тихим, чуть громче шепота, но дикция – безупречно четкой.

– Пожалуйста, расскажите, что случилось, – попросил Брунетти.

Девушка качнула головой, но и это едва заметное движение причинило ей внезапную острую боль. Полежав какое-то время, она снова заговорила – очень мягко, как если бы хотела обмануть боль:

– Я возвращалась домой. После ужина с друзьями. И когда поднималась на мост, услышала за спиной шаги.

Она взглянула комиссару в лицо, чтобы убедиться, что он ее слушает.

Брунетти молча кивнул.

Франческа какое-то время полежала спокойно, собираясь с духом.

– Я спускалась по ступенькам, когда почувствовала, что сзади кто-то есть. Слишком близко. А потом он прикоснулся к моей спине, пробормотал: É mia, толкнул меня, и я упала. Но, кажется, прежде попыталась схватиться за перила.

Брунетти наклонился над ней, чтобы лучше слышать.

– Почему он сказал: «Вы – моя»? – спросила девушка.

Правой рукой она потрогала забинтованную голову.

– Может, я ударилась о перила? Помню, что стала падать, и все. А потом приехала полиция и меня перенесли в лодку. Это все, что я запомнила. – Она окинула взглядом коридор и окна. – Я в больнице, да?

– Да.

– Вы знаете, что со мной не так? – спросила она.

– Святые небеса! – отозвался Брунетти с наигранной серьезностью. – Вот уж что мне неведомо!

Девушка не сразу поняла шутку, но потом улыбнулась и подыграла ему:

– Я хотела сказать, в том, что касается здоровья.

– У вас перелом левой руки, но, судя по записям врачей, без осложнений, – сказал комиссар. – И рана на голове, которую пришлось зашивать. Мозг и черепная коробка, по предварительным данным, не повреждены. Внутренних кровоизлияний нет, трещин тоже. – Изложив сухие факты, Брунетти счел нужным пояснить: – У вас сотрясение, поэтому, скорее всего, еще пару дней врачи продержат вас в больнице, чтобы убедиться в том, что ничего не упустили.

Франческа снова закрыла глаза. На этот раз минут на пять, не меньше, но Брунетти продолжал стоять у каталки.

Когда девушка снова открыла глаза, он спросил:

– Вы уверены, что слышали É mia?

– Да, – ответила она решительно, без колебаний.

– Можете описать голос? – продолжал расспрашивать Брунетти. – Тон, артикуляцию?

Конечно, это жалкие крохи, но если злоумышленник подкрался сзади, на большее рассчитывать не приходилось.

Девушка приподняла правую руку и покачала головой.

– Нет, ничего не приходит на ум. – И задумчиво добавила: – Не знаю даже, мужчина это был или женщина.

– Голос был низкий или высокий? – уточнил Брунетти.

– Не помню. Тот человек нарочно изменил голос, как бывает, когда поешь фальцетом!

Брунетти почему-то вспомнились деревянные пазлы, которыми его отец увлекся на закате жизни, и те волшебные моменты, когда отдельный кусочек с изображением половины глаза или пальца вдруг порождает догадку и остальные бежевые фрагменты, до поры до времени лежавшие в сторонке, вдруг обретают место и смысл.

– Так вы певица?

– Хочу ею быть, – блеснула глазами девушка. – Но пока не стала. Мне предстоят еще годы и годы занятий… – Вместе с воодушевлением к ней вернулся ее природный голос. Она больше не шептала, пропала нервозность, и тембр раскрылся во всей своей красоте.

– Где вы учитесь? – спросил комиссар издалека, чтобы не упустить момент, когда она сообщит что-то действительно важное.

– В Париже, в консерватории.

– Не тут?

– Нет. У нас сейчас весенние каникулы, несколько недель, и я приехала домой, чтобы позаниматься с папой.

– Он преподает в Венеции?

– В консерватории, на полставки. А еще служит рипетиторе в театре как фрилансер. Там мы с ним и занимаемся.

– В «Ла Фениче», – уточнил Брунетти, как будто в этом городе было полным-полно оперных театров.

– Да.

– Понятно, – сказал комиссар. – И что же, отец одобряет то, чему учат вас французы?

Франческа улыбнулась и, как это часто бывает в юности, стала гораздо симпатичнее.

– Отец всегда меня хвалит, – произнесла она с подобающей моменту скромностью.

– А остальные?

Она хотела было что-то сказать, но передумала.

– Кто же все-таки это был? – поинтересовался Брунетти.

– Синьора Петрелли, – выдохнула девушка, трепеща от волнения, словно ее спросили: «Кто сможет исцелить твою поломанную руку?», а она в ответ: «Святая Мария Спасительница!»

– Как вышло, что она услышала ваше пение?

– Синьора Петрелли как раз шла по коридору к себе в репетиционную, мимо комнаты, где были мы с папой, и…

Глаза девушки закрылись, и послышалось тихое сопение. Комиссар понял, что сегодня утром больше ничего от нее не добьется.

10

Брунетти вернулся к сестринскому посту, но медсестры, которая с ним разговаривала, на месте не оказалось. Он достал мобильный и, коря себя за это необъяснимое нежелание пойти и лично побеседовать с Риццарди, набрал его номер.

Тот ответил вопросом:

– Гвидо, ты с ней говорил?

– Да.

– И что ты намерен предпринять?

После разговора с Франческой Брунетти только об этом и думал.

– Можно навести справки, есть ли на месте происшествия доступные нам камеры.

– Камеры? – переспросил доктор.

– В городе их много, – пояснил Брунетти. – Но сомневаюсь, что они есть именно в этом месте.

После паузы, которую можно было считать как вежливой, так и не очень, Риццарди поинтересовался:

– Там редко бывают туристы?

– Что-то в этом роде.

В голосе Риццарди уже не было иронии, когда он спросил:

– Зачем кому-то вообще было ее толкать?

– Понятия не имею.

Пять лет назад на сына приятеля Брунетти прямо на улице напал наркоман, но случайные стычки такого рода – своеобразный вандализм, направленный на человека, – в их городе бывали крайне редко. Риццарди не обязательно знать, что злоумышленник заговорил с девушкой, поэтому Брунетти ограничился тем, что поблагодарил друга за то, что он позвонил и поставил его в известность.

– Надеюсь, ты найдешь того, кто это сделал, – сказал патологоанатом и добавил: – Все, мне пора!

Риццарди повесил трубку.

Предоставленный самому себе, Брунетти стал перебирать в уме организации, у которых есть в городе сеть видеокамер. ACTV[47] оборудует камерами наблюдения свои имбаркадери: чтобы продавцы билетов не обманывали пассажиров и для идентификации хулиганов. Многие постройки оснащены охранными видеосистемами, или по меньшей мере наблюдение за ними ведется постоянно, но кто станет устанавливать камеру у моста, которым, предположительно, пользуются только венецианцы?

Брунетти попадался отчет о камерах наблюдения, контролируемых его подразделением полиции, но где именно они были установлены, он не запомнил. Разумеется, у карабинеров тоже есть камеры; одну он точно видел в переулке, что ведет к офису Гва́рдиа ди Фина́нца[48] возле Риальто.

Комиссар вернулся, чтобы еще разок взглянуть на пострадавшую, но, не доходя до кровати, услышал ее тихое посапывание. Выйдя из больницы, он направился на кампо Санти-Джованни-э-Паоло[49].

С боков базилика была обнесена строительными лесами, и несмотря на то что стояли они уже много лет, Брунетти так и не смог вспомнить, когда последний раз видел на них хотя бы одного рабочего. Под влиянием момента комиссар вошел внутрь. Охранник, сидящий в деревянной будке справа от входа, тут же окликнул его. В прошлое свое посещение Брунетти не заметил ни его, ни будки.

– Вы – житель Венеции? – спросил охранник.

Брунетти неожиданно рассердился – скорее даже потому, что мужчина говорил по-итальянски с иностранным акцентом. Кем еще может быть человек в деловом костюме, в девять утра идущий в церковь? Комиссар наклонился, чтобы посмотреть через стекло на того, кто задал этот вопрос.

– Scusi, Signore![50] – почтительно проговорил охранник. – Но мне положено спрашивать.

Это успокоило Брунетти. Охранник всего лишь выполняет свою работу, и притом ведет себя вежливо.

– Да, я местный, – сказал комиссар и, хотя в этом не было ни малейшей надобности, уточнил: – Пришел поставить свечку за упокой души своей матери.

Охранник широко улыбнулся и тут же прикрыл рот ладонью, скрывая отсутствие некоторых зубов.

– Дело хорошее, – сказал он.

– Хотите, и за вашу поставлю?

Рука тут же опустилась, рот приоткрылся от удивления.

– Да, будьте так добры! – проговорил охранник.

Брунетти направился к главному алтарю, чувствуя, как при виде этой залитой светом красоты на душе у него тоже становится светлее. Солнце проникало внутрь через восточные окна, исчерчивая плиточный пол разноцветными узорами. По обе стороны нефа – символы былого могущества Венеции, могилы дожей и их жен, покоящихся тут уже много столетий. Комиссар демонстративно отвернулся от триптиха Беллини: после последней реставрации на него было больно смотреть.

В правом рукаве трансепта[51] Брунетти притормозил, чтобы полюбоваться одним из шести регистров витражного окна: комиссар с годами утратил способность впитывать слишком большую порцию красоты за раз и поэтому старался по возможности дозировать удовольствие одним-двумя шедеврами. На витраже была изображена четверка мускулистых святых с копьями.

Его мать особенно благоговела перед всадником слева, убийцей дракона, попеременно считая его то святым Георгием, то святым же Фео́дором Ти́роном. Тогда Брунетти не догадался спросить, чем он ей так мил, а теперь уже и не узнаешь… Для себя он решил, что это потому, что его мать терпеть не могла всякого рода притеснителей, а разве есть более опасные притеснители, чем дракон? Комиссар вынул из кармана монету в один евро и бросил ее в металлическую коробку. На эту сумму ему полагалось две свечки. Брунетти зажег одну от горящей уже свечи и от нее же – вторую. Потом поставил их в средний ряд, отступил и подождал немного, чтобы убедиться, что пламя не погаснет.

– Одна – для матери того парня у входа, – прошептал Брунетти, чтобы там наверху случайно не перепутали и не записали обе свечки в актив его покойной матушки.

Еще раз, на прощание, комиссар посмотрел на святого (который за столько лет стал ему чуть ли не приятелем), кивнул и повернул к выходу. Шагая по проходу, Брунетти нарочно смотрел под ноги, дабы не перегружать себя впечатлениями, но и узорчатый пол здесь был чудо как хорош…

На выходе комиссар пригнулся, поймал взгляд охранника и сказал:

– Сделано!

По пути к квесту́ре[52] Брунетти перебирал в уме, что ему нужно выяснить: во-первых, расположение камер наблюдения; во-вторых, наименования госорганов, которым они принадлежат. И не факт, что разные структуры органов правопорядка захотят открывать свои рабочие секреты даже друг другу, да и согласятся ли они сделать это добровольно или же придется брать ордер у судьи?

Брунетти прошел прямиком в оперативный отдел. Вианелло сидел за своим рабочим столом, над толстенной папкой с документами, на обложке которой красовалась фамилия «Нардо». Сержант глянул на начальника, сделал мученическое лицо и, протягивая к Брунетти картинно дрожащую руку, прошептал:

– Спасите меня! Спасите!

Комиссар, которому не раз приходилось корпеть над этой папкой, вскинул руки, словно отгоняя злобное привидение.

– Что, маркиза опять за свое?

– Не дает нам соскучиться, – отозвался Вианелло. – На этот раз она обвиняет соседа: мол, он держит во внутреннем дворе диких кошек.

– Львов? – уточнил Брунетти.

Вианелло постучал пальцами по странице, которую как раз читал:

– Нет, просто кошек. Говорит, что сосед впускает их по ночам и кормит.

– Сосед, который живет в Лондоне?

– Она говорит, что видела, как кошек кормит его дворецкий, – объяснил Вианелло.

– Дворецкий тоже живет в Лондоне? – предположил Брунетти.

– Она совсем спятила, – сказал Вианелло. – Это уже семнадцатая жалоба от нее.

– И все их нам нужно расследовать? – спросил Брунетти.

Вианелло закрыл папку и с вожделением посмотрел на корзину для бумаг, стоявшую в другом конце комнаты. Борясь с искушением, он отодвинул папку в сторону и произнес:

– Как думаете, не будь она крестной члена кабинета министров, мы тратили бы на это время?

Не отвечая на вопрос, Брунетти сообщил:

– У меня есть кое-что поинтереснее!

* * *

Синьорину Элеттру они застали на рабочем месте. Она сидела, отвернувшись от компьютера, и, ничуть не скрываясь, читала журнал. Выглядело это так же странно, как Ева без Адама на картине или статуя святого Космы без святого же Дамиана.

Увидев, что на мониторе пусто, Брунетти еще больше изумился и попробовал обратить это в шутку:

– Уж не бастуете ли вы, синьорина?

Элеттра удивленно вскинула на него глаза, потом быстро перевела взгляд на Вианелло.

– Ты рассказал ему?

– Ни слова, – ответил тот.

– О чем вообще идет речь? – поинтересовался Брунетти, адресуя вопрос им обоим.

– Так вы не знаете? – спросила синьорина Элеттра, закрывая журнал и с наигранным простодушием хлопая ресницами.

– Никто ничего мне не говорил, – сказал Брунетти, хотя это было не совсем правдой: девушка в больнице рассказала ему, что ее столкнули со ступенек моста.

Вианелло скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что он к этому непричастен.

– О, это такая безделица! – воскликнула синьорина Элеттра, глядя на журнал.

Брунетти подошел к ее столу. Vogue. Мог бы и догадаться…

Перехватив его взгляд, синьорина Элеттра пояснила:

– Это французское издание.

– Итальянское вы не читаете?

Она выразительно закатила глаза – мимолетное движение, в котором было и презрение к содержимому итальянской версии журнала, и сомнение в том, что человек, который задает такие дурацкие вопросы, обладает хорошим вкусом.

– Что я сегодня могу сделать для вас, господа? – спросила синьорина Элеттра, поворачиваясь к Вианелло, как будто только что его заметила.

– Для начала – сказать мне, что тут происходит, – произнес Брунетти, глянув на по-прежнему безмолвствующего Вианелло, так, чтобы тот понял – упрек адресован и ему тоже.

Сержант и синьорина Элеттра переглянулись, и молодая женщина сказала:

– Хочу получить голову лейтенанта Ска́рпы!

За последние пару-тройку лет жестокая вражда между синьориной Элеттрой, секретаршей ви́че-квесто́ре[53] Джузеппе Патты, и лейтенантом Скарпой, его любимчиком и доверенным лицом, лишь усилилась.

Не жалея усилий, они подавляли инициативу друг друга: Скарпа – даже не задумываясь о том, как сильно это вредит его коллегам в квестуре, синьорина Элеттра – напротив, ни на минуту не забывая об общем деле. Если она предлагала составить список рецидивистов и указать там не только их имена и обвинения, но и частоту и степень тяжести совершенных ими преступлений, Скарпа, конечно же, усматривал в этом попытку опозорить и дискриминировать исправившихся преступников. А когда лейтенант рекомендовал кого-то повысить, его рапорт неизменно попадал на стол к начальству в сопровождении записки от синьорины Элеттры – с перечнем выговоров, которые этот офицер когда-либо получал.

– В качестве офисного украшения? – спросил Брунетти, глядя по сторонам с таким видом, будто подыскивает наиболее подходящее место для головы лейтенанта Скарпы. Может, поставить ее на подоконнике, рядышком с молчаливым Вианелло?

– Дивная мысль, комиссарио! – отозвалась молодая женщина. – И почему она не пришла мне в голову? Разумеется, я выразилась фигурально. Мне всего лишь хочется, чтобы он отсюда исчез!

Брунетти знал ее достаточно хорошо, чтобы за этими шутливыми словами услышать лязг обоюдоострой стали. И, выбрав верную интонацию, поинтересовался:

– Что он натворил?

– Вы знаете, что он ненавидит Альвизе? – спросила синьорина Элеттра, удивив комиссара своим прямодушием.

Лейтенант Скарпа, после того как несколько лет назад его назначили в квестуру, сперва обхаживал Альвизе – именно так это выглядело, – но вскоре понял, что любезность этого офицера распространяется равно на всех и нового коллегу он ничем не выделяет. Тогда ситуация резко изменилась: лейтенант не упускал возможности указать начальству на многочисленные промахи офицера Альвизе. И это при том, что не блещущего сообразительностью Альвизе все ценили за порядочность, лояльность и смелость – качества, которых недоставало некоторым его более смекалистым коллегам. Но ненависть, как и любовь, приходит без спроса, и для нее все средства хороши…

– Знаю, – ответил Брунетти после паузы.

– Так вот: Скарпа настрочил на него официальную жалобу.

– Ему? – спросил Брунетти, усугубляя это вопиющее нарушение протокола кивком в сторону кабинета виче-квесторе Джузеппе Патты.

– Хуже! Префекту и квесторе, – назвала синьорина Элеттра двух главнейших полицейских начальников Венеции.

– И что было в этой жалобе?

– Скарпа обвинил Альвизе в применении насилия.

Не веря своим ушам, Брунетти обернулся к Вианелло, и тот воскликнул: «Альвизе – и применение насилия!», тоном умудрившись подчеркнуть, какой это абсурд, после чего посмотрел на синьорину Элеттру, привлекая к ней и внимание шефа.

– Лейтенант обвиняет его в нападении на участника уличного протеста, состоявшегося на прошлой неделе, – сказала молодая женщина.

– Когда Скарпа это сделал? – спросил Брунетти.

Он своими глазами видел протестующих на Пьяццале-Рома. Это была наскоро организованная акция с участием примерно сотни безработных мужчин, которым удалось перекрыть движение в город и обратно. Ни предупреждений, ни заявок на мероприятие от протестующих не поступало, поэтому полицейские явились с опозданием. К их приезду водители уже яростно переругивались с демонстрантами и отличить одних от других было трудно, исключение – те, кто остался сидеть в своих авто. Приезд полицейских в масках и шлемах, придававших им сходство со страшными жуками, и внезапный дождь умерили пыл протестующих, и те потихоньку разошлись.

Правда, один все-таки упал или был сбит с ног, ударился головой о бордюр, и его на скорой увезли в больницу. Свидетель происшествия там, на площади, заявил, что бедняга споткнулся о флаг, брошенный демонстрантами.

Через два дня четверо бастовавших явились в квестуру с заявлением, что их товарища повалил ударами дубинки офицер Альвизе, – они и имя знали! – причем это произошло у них на глазах. Оказывается, эти четверо были членами того же профсоюза, что и пострадавший от предполагаемого нападения. Полицейские связались по телефону с виче-квесторе, который и поручил расследование лейтенанту Скарпе. Тот для начала отстранил офицера Альвизе от обязанностей без сохранения заработной платы – до выяснения обстоятельств.

Брунетти слушал с возрастающим удивлением. Такого у них в квестуре еще не бывало. И как, бога ради, Альвизе теперь будет платить за аренду жилья?

– Альвизе известили об этом, – продолжала синьорина Элеттра, – и уже через час нам трижды позвонили газетчики – два национальных издания и Il Gazzettino. – Она глянула на Вианелло, потом – на Брунетти. – Никто из репортеров не признался, откуда у них эта информация. Лишь один спросил: правда ли, что Альвизе уже не первый раз так отличился?

Брунетти оглянулся, услышав глуховатый смешок Вианелло.

– Альвизе не стал бы применять насилие, даже если бы от этого зависела его жизнь, – сказал тот.

Комиссар, который думал так же, промолчал.

– Когда я поняла, каким образом репортеры узнали о мнимых бесчинствах офицера Альвизе, я объявила забастовку. – И, выждав пару мгновений, синьорина Эллетра добавила: – На работу я, конечно, хожу, но берусь не за все поручения!

– Ясно, – ответил Брунетти. – И каковы же требования бастующих?

– Не далее как сегодня утром я дала виче-квесторе понять, что пальцем не пошевелю ради лейтенанта Скарпы: не буду распространять его письменные распоряжения, переводить на него звонки и разговаривать с ним – впрочем, это наверняка его обрадует! – и главное: не буду ни искать для него информацию, ни передавать ему что-либо.

Заканчивая этот перечень, синьорина Элеттра улыбалась. Выражение ее лица стало совсем уж благостным, когда она добавила:

– Я уже сообщила трем звонившим, что понятия не имею, кто такой лейтенант Скарпа, и порекомендовала им обратиться в Corpo Forestale[54].

Брунетти вспомнил, что несколько лет назад синьорина Элеттра – как бы выразиться помягче? – раздобыла пароль к компьютерной системе лейтенанта Скарпы, но сейчас явно было не время спрашивать, собирается ли она как-либо воспользоваться этим обстоятельством…

– Могу я поинтересоваться, что ответил на это виче-квесторе? – только и сказал комиссар.

– На удивление, он нашел в себе силы смириться, поэтому пришлось сообщить ему, что, пока Альвизе отстранен от работы, я буду трудиться на два часа меньше. Так что к концу недели я почти ничего не буду делать для виче-квесторе и уже сейчас ничего не делаю для лейтенанта.

Молодая женщина была просто воплощенное спокойствие и уже этим внушала трепет.

– И что сказал Патта, простите?

– Я слишком скромна, чтобы утверждать, будто виче-квесторе был потрясен, – ответила синьорина Элеттра не без гордости. – Пришлось пояснить ему: то, что делаю я, – цветочки в сравнении с тем, что творится с Альвизе – его ведь с минуты на минуту могут вышвырнуть с работы! – Она улыбнулась той акульей улыбкой, которая Брунетти особенно забавляла. – Еще я отучаю виче-квесторе от развившейся у него с годами, но совершенно неподобающей ему зависимости от моих умений.

– Об этом вы его тоже уведомили, синьорина? – спросил Брунетти с нескрываемым изумлением.

– Ну что вы, дотторе! Полагаю, для всех нас будет лучше, если он и дальше не будет этого осознавать.

11

Брунетти был полностью согласен с суждением синьорины Элеттры.

– Вы бастуете только против них? – спросил он, желая прояснить ситуацию, прежде чем попросить секретаршу о помощи.

– Конечно. Если вы дадите мне задание, я с огромным удовольствием отвлекусь от журнала, – сказала она, резко закрывая Vogue. – Не знаю, зачем вообще это читаю!

– То же самое моя жена говорит о Muscoli e Fitness[55], — сказал Брунетти с каменным лицом.

Синьорина Элеттра, как и ожидалось, за словом в карман не полезла:

– Уверена, это потому, что Генри Джеймс очень интересовался такими вещами.

– Вы читали Джеймса? – спросил Брунетти, не зная, удивляться или сразу беспокоиться.

– Только в переводах. Боюсь, от чтения полицейских отчетов мой ум настолько притупился, что мне трудно сосредоточиться на такой сложной, психологически глубокой прозе.

– Неужели? – мягко отозвался Брунетти. И, чувствуя нетерпение Вианелло, которому наскучил этот обмен остротами, сказал: – Выясните, пожалуйста, есть ли телекамеры возле моста Скуоле, и если да, то кому они принадлежат?

– Речь идет о мосте позади Сан-Рокко? – уточнила синьорина Элеттра.

– Да.

Ей хватило секунды на то, чтобы представить это место, и она сказала:

– Вряд ли. Людей там бывает мало. – И, обернувшись к Вианелло, синьорина Элеттра спросила: – А ты что думаешь, Лоренцо?

– Стоит связаться с карабинерами, – сказал тот, явно довольный собой. – Припоминаю, что пару лет назад парень из их конторы говорил, будто они собираются развесить кучу камер и… – он сделал паузу, привлекая внимание собеседников, – …это будет не в очень людных местах.

– Это такая карабинерская шутка? – поинтересовалась молодая женщина.

– Первое, что приходит в голову, правда? – кивнул Вианелло. – Ан нет, так он и сказал, слово в слово. – Не дождавшись комментариев, через пару секунд сержант добавил: – И это было исполнено…

Закончить Вианелло не успел: их головы, как цветы подсолнечника к солнцу, мгновенно повернулись на звук открываемой двери кабинета виче-квесторе, а лица, повинуясь все тем же законам фототропизма, покраснели при виде пунцового лица шефа.

– Вы! – воскликнул Патта, заметив Брунетти и игнорируя Вианелло, который сегодня был в униформе, а значит, не заслуживал его внимания. – Я хочу с вами поговорить.

Сперва виче-квесторе словно не увидел синьорину Элеттру, но затем, передумав, коротко кивнул ей и вернулся в кабинет.

Брунетти, приняв такой же угрюмый вид, что и у начальника, глянул на коллег и последовал за Паттой.

Тот остановился посреди комнаты – верный знак для Брунетти, что независимо от темы беседа будет короткой.

– Что вам известно об этой так называемой забастовке? – спросил начальник, сердито указывая рукой на дверь.

– Синьорина Элеттра рассказала мне о ней только что, виче-квесторе.

– Значит, вы ничего не знали?

– Нет, дотторе.

– Где вы были? – спросил Патта с присущей ему медвежьей деликатностью и, не дожидаясь ответа, подошел к окну и воззрился на здания на другой стороне канала. Как следует рассмотрев их, он спросил, не оборачиваясь: – Над чем вы работаете?

Брунетти решил, что этот вопрос задан, как говорится, для проформы, а в это время начальник думает о другом – возможно, даже о забастовке.

– Вчера вечером на мосту толкнули молодую женщину и она скатилась вниз по ступенькам. Сейчас пострадавшая в больнице.

Патта повернулся к нему лицом.

– Я думал, здесь такого не бывает. – И на случай, если Брунетти не уловил его тона или не заметил сделанного на слове «здесь» ударения, добавил: – В безмятежной Венеции!

Комиссар вынужден был скрыть свою первоначальную реакцию, и его ответ был до слащавости вежливым:

– Конечно, раньше так оно и было, дотторе. Но за последние годы в городе стало больше приезжих и многое переменилось.

Брунетти с трудом удержался, чтобы не добавить «приезжих с юга», и вместо этого сделал длинную паузу. По его мнению, ответ получился и правдивым, и нейтральным.

Словно прочитав его мысли, Патта заговорил мягким, но в то же время угрожающим тоном:

– Вам не нравится, что нас слишком много в Венеции, комиссарио?

Брунетти чуть заметно, делано вздрогнул, выражая таким образом удивление.

– Я имел в виду туристов, виче-квесторе, а не тех, кто приезжает на работу… – Комиссар немного подумал. Сказать ему? Или не сказать? Потом мысленно послал все к черту и закончил фразу так: – …на благо Венеции, подобно вам.

Брунетти улыбнулся, аплодируя собственной сдержанности: лейтенанта Скарпу в число тех, кто работает на благо города, он все-таки не включил! Интересно, как отреагирует на его слова Патта и не перестарался ли он, провоцируя начальство? Патта не может вот так, сразу, его уволить, но оба они работают в системе довольно долго и понимают: у виче-квесторе есть друзья, достаточно могущественные, чтобы усложнить жизнь Брунетти, у которого, в свою очередь, тоже есть связи, и проблем у Патты резко прибавится… Конечно, он может перевести Брунетти в какое-нибудь жуткое место, а их в стране довольно много. Или же выбрать путь полегче и сделать так, чтобы перевели тех сотрудников квестуры, кто дружит с Гвидо и помогает ему. Жутких мест хватит на всех…

Мысленно перебирая варианты, Брунетти стоял, заложив руки за спину и устремив взгляд на портрет президента республики, висевший на стене за столом начальника. Комиссар начал составлять алфавитный список жутких мест, куда его могут запроторить, и уже дошел до Катании[56], когда Патта произнес:

– Расскажите, что случилось там на мосту.

– Вчера поздно вечером молодую женщину столкнули со ступенек, и перед тем, как это сделать, злоумышленник с ней заговорил.

– И что же он сказал? – спросил Патта.

Он подошел к столу и сел, жестом указав подчиненному на стул.

Брунетти опустился на него.

– По словам потерпевшей: «Вы – моя». А потом толкнул ее.

– И вы ей верите? – поинтересовался Патта. В его тоне явственно прозвучало сомнение, даже подозрительность, которых он не смог скрыть.

Проигнорировав его скепсис, Брунетти ответил на вопрос:

– Да, верю.

– Что еще она вам сказала? – спросил виче-квесторе и, ничуть не удивив собеседника, добавил: – И что она вообще собой представляет? Важная персона? У нее влиятельные родители, связи?

При обычных обстоятельствах Брунетти перевернул бы эту ремарку с ног на голову и вернул ее начальнику, философски поинтересовавшись, по каким критериям определяется «важность», но сегодня проблемы ему были ни к чему, поэтому комиссар сказал:

– Она – гостья театра «Ла Фениче», и, насколько я понял, синьора Петрелли о ней весьма высокого мнения.

Оба утверждения были правдивыми, Брунетти точно это знал, но, объединенные вместе, вводили его шефа в заблуждение.

– Петрелли? – переспросил Патта и добавил: – Ах да, она же приехала в Венецию! Что связывает ее с этой девицей?

Брунетти не понравились ни вопрос, ни кроющиеся за ним домыслы.

– Насколько я понял, синьора Петрелли услышала пение этой девушки в театре и лично выразила ей свое восхищение, – ответил он, словно не уловил или не понял намека Патты.

– Значит, она поет в театре, та, другая?

– Конечно, – сказал Брунетти так уверенно, словно весь город уже выстроился в очередь, чтобы взять автограф у Франчески Сантелло. – Пару дней назад мы с женой были на спектакле. По-моему, энтузиазм синьоры Петрелли вполне оправдан.

Брунетти не стал развивать свою мысль: половина сказанного – правда, и этого достаточно.

– В таком случае… – начал Патта, и комиссару пришлось подождать, пока его шеф воспользуется воображаемым калькулятором, с которым только он и умел обращаться, и рассчитает соотношение между важностью потерпевшей и количеством рабочего времени своих сотрудников, которое разрешено на нее потратить. Под взглядом подчиненного Патта сунул воображаемый калькулятор в воображаемый же карман и спросил: – Займетесь?

Брунетти достал записную книжку и полистал ее.

– В два пополудни у меня встреча, – это было ложью, – но потом я свободен.

– Вот и славно! Разберитесь в этом деле, – сказал Патта. – Нельзя допускать в нашем городе такого непотребства.

Сам глава туристического департамента не выразился бы яснее!

Брунетти резко встал, кивнул виче-квесторе и покинул его кабинет. Синьорину Элеттру он застал в одиночестве за компьютером; она была занята тем, чему он сам упорно отказывался обучаться.

– А где Лоренцо? – спросил комиссар.

– Ушел на какую-то встречу.

– Он ничего не просил мне передать?

– Перед уходом сказал, что звонил карабинерам и у них действительно имеется камера с одной стороны моста. Не на той, куда скатилась девушка, а на противоположной, справа, с видом на улицу, которая ведет к Сан-Рокко. – Синьорина Элеттра чуть отодвинулась от стола и указала на экран: – Только что получила от них вот эту запись!

Даже не пытаясь скрыть удивления, Брунетти спросил:

– Карабинеры прислали Лоренцо запись?

– В свое время он тоже им помогал.

Брунетти понятия не имел, что это была за помощь, и не хотел об этом знать.

– Больше никогда не буду шутить над карабинерами, – соврал он.

Бросив на него скептический взгляд, синьорина Элеттра откатилась на стуле, давая ему место рядом с собой.

Комиссар встал позади нее и наклонился, чтобы лучше видеть экран. Картинка на первый взгляд напоминала рентгеновский снимок: серый, зернистый и расфокусированный. Только зная, что смотришь на мост, можно было различить в верхней части экрана парапет и заднюю стену Скуола-ди-Сан-Рокко; впрочем, это могло быть стеной любого другого здания. Потом в поле зрения камеры, в нижний правый угол попало нечто движущееся – небольшое, округлое и расплывчатое, серого цвета. Очень быстро это «нечто» обрело плечи, торс, ноги, прошагало мимо и скрылось – все в обратном порядке, – и стало ясно: это человек, прошедший по мосту с одного конца на другой.

– Это все? – спросил Брунетти, не в силах скрыть разочарования.

Синьорина Элеттра передернула плечами, придвинулась ближе к столу. Нажала пару клавиш, и по мосту торопливо засновали другие серые тени, словно скользя по ступенькам. Брунетти проследил глазами за одним прохожим, потом за вторым и за третьим, переходившим через канал, затем перестал считать. На экране надолго повисла пустота – только парапет и стена на заднем плане. Синьорина Элеттра тронула клавишу, но картинка не изменилась.

Внезапно на экране возникло нечто такое, отчего оба судорожно глотнули воздух. От неясного силуэта быстро отделилось что-то тонкое, ткнулось в ступени моста, отскочило, и на него обрушился силуэт целиком, включая что-то округлое, что, ударившись о ступени, отскочило, и… запись остановилась.

Прошла минута, вторая. Наконец синьорина Элеттра сказала:

– Сейчас я снова увеличу скорость просмотра.

На экране все оставалось неизменным. Какое-то время ничего не двигалось.

И вдруг внизу справа появились два круглых предмета, но теперь Брунетти опознал в них чьи-то головы, к которым тут же добавились тела: двое мужчин спешили вниз по ступенькам к лежащей без сознания женщине. Один опустился рядом с ней на колени, другой вскинул руку и что-то прижал к уху. Стоящий на коленях снял пиджак и накрыл им пострадавшую, после чего поднялся на ноги, и оба мужчины какое-то время стояли не шевелясь.

Синьорина Элеттра перемотала видео вперед. Мужчины перешли ближе к мосту, причем их движения казались чересчур резкими, как при ускоренном просмотре. Дважды один из них подбегал и падал на колени возле потерпевшей, которая за это время не шелохнулась. Потом мужчины синхронно посмотрели налево, после чего в кадре возникли еще двое в черном.

Секретарша потянулась к клавиатуре, что-то нажала, и запись снова пошла с обычной скоростью. Мужчины в черном присели возле пострадавшей, и та как будто бы шевельнулась. Один карабинер положил руку девушке на плечо, нагнулся ниже и что-то сказал ей на ухо, после чего она перестала двигаться.

И снова синьорина Элеттра прибавила скорость: офицер-карабинер вопреки гравитации прыжком встал на ноги, и его напарник повторил этот трюк. Мгновение – и в кадре возникли новые действующие лица: двое мужчин в белой униформе, с носилками. Врачи поговорили с карабинерами, потом взбежали на мост и разложили носилки. Синьорина Элеттра замедлила просмотр: медики в белом перенесли девушку на мост под присмотром не отстающего ни на шаг карабинера. Там потерпевшую положили на носилки и унесли в левый нижний угол экрана.

Секретарша тронула другую клавишу, и силуэты на мониторе застыли, словно в детской игре.

– А можно еще раз посмотреть тот момент, когда она упала? – попросил Брунетти.

Синьорина Элеттра исполнила его просьбу, и они опять увидели, как девушка, теряя равновесие, пытается схватиться за парапет… и ей это не удается. Ее пальцы разжимаются, она падает и ударяется головой о край ступеньки.

– Пожалуйста, еще раз, – сказал Брунетти.

Они вернулись к началу. На этот раз комиссар не смотрел – вернее, старался не смотреть – на падающую девушку. Что происходило в этот миг у нее за спиной? Какое-то движение? Да, определенно что-то есть!

– Можно замедлить вот тут? – попросил он.

Синьорина Элеттра еще раз отмотала запись назад. Теперь девушка падала медленно, словно находилась под водой, – вниз, вниз, чтобы грациозно соприкоснуться с поверхностью, отчего у нее сломается рука и появится рана на голове.

Брунетти осознанно сконцентрировался на другом – на гребне моста у нее за спиной. И снова увидел это: темный вертикальный объект, появившийся в поле зрения откуда-то сзади, чтобы тут же пропасть, уступив место чему-то тонкому, горизонтальному, полосатому. Оно мелькнуло вверху, где только что была темная вертикаль, и тут же уползло назад и влево.

Синьорина Элеттра опять вернулась к началу сцены, и они просмотрели ее вновь. Сперва темный вертикальный объект, потом – полосатый горизонтальный, причем оба возникли из одного места в пространстве и туда же вернулись.

Секретарша нажала клавишу, и сцена повторилась еще раз. И еще.

После четвертого просмотра в замедленном темпе, когда на экране оставалось пару сантиметров исчезающего объекта в горизонтальную полоску, синьорина Элеттра остановила видеозапись, повернулась к Брунетти и спросила:

– Как думаете, что это было?

– Пальто и шарф, – без колебаний сказал он. – Их обладатель спустился с моста, чтобы посмотреть на жертву, после чего развернулся и ушел тем же путем. – Комиссар наклонился и тронул экран пальцем. – Вот, его шарф появляется тут и сразу же исчезает.

– Мерзавец! – прошептала молодая женщина. Впервые за все эти годы Брунетти услышал из ее уст ругательство. – Он же мог ее убить!

– И, вероятно, думает, что ему это удалось, – мрачно подытожил комиссар.

12

Синьорина Элеттра какое-то время молча смотрела на застывшие на экране горизонтальные полоски. Потом подперла подбородок рукой, но глаз от монитора не отвела.

– Сложно представить, что еще это могло быть, правда? – наконец проговорила она. Придвинулась к компьютеру, нажала клавишу, и картинка неожиданно увеличилась в масштабе. – Посмотрите-ка! – сказала секретарша. – Можно даже рассмотреть бахрому на шарфе.

Брунетти нагнулся и понял, что она права. Он отступил, сунул руки в карманы и еще раз всмотрелся в картинку на экране, прикидывая, что именно произошло.

– Девушка была на мосту и упала со ступенек, – сказал он. – Значит, злоумышленник либо шел за ней следом, либо поджидал ее возле моста, а значит, знал, куда она направляется. Столкнув свою жертву, он не удержался от искушения посмотреть, что с ней. – Подумав немного, Брунетти закончил так: – Девушка лежала без движения, пока ее не нашли двое прохожих.

– То есть он и вправду подумал, что убил ее? – развила мысль комиссара синьорина Элеттра. И голосом, напряженным от гнева и отвращения, воскликнула: – Боже, какой ужас!

Видя, что секретарша закрыла глаза, Брунетти решил не заговаривать с ней, пока она не успокоится.

Он приблизился к окну, выходившему на виноградники в саду старинного палаццо, который уже лет десять не подавал других признаков жизни, кроме ежегодного обновления лозы, этой неутомимой захватчицы новых территорий. Еще месяц – и расцветет глициния, а виноград все так же ревниво будет жаться к стене, не желая открывать своих секретов, пока – хоп! – множество цветков-метелочек не появится там, где на них вчера и намека не было, и каждый кабинет в квестуре не наполнится ароматом…

– Обычно это муж или бойфренд, – сказала синьорина Элеттра уже обычным голосом. – Или кто-то из бывших, или тот, кого пытаются перевести в эту категорию…

Брунетти пришел к такому же выводу. Значит, другого выхода нет – надо вернуться в больницу и еще раз поговорить с пострадавшей.

– Ее зовут Франческа Сантелло, – произнес он.

– Сколько ей лет? – поинтересовалась синьорина Элеттра.

– Она совсем юная, – вот и все, что мог сказать на это Брунетти. Дата рождения была в истории болезни, но он ее не запомнил. – Выглядит на восемнадцать. Примерно столько ей и есть на самом деле. – И добавил: – Она учится в Париже.

– Поискать информацию о ней, комиссарио? – спросила секретарша.

Брунетти кивнул.

– С виду эта девушка довольно мила, – заметил он.

– У милых девушек не всегда милые бойфренды, – отозвалась синьорина Элеттра.

Брунетти кивнул и тут же передернул плечами, выражая согласие и одновременно смирение: так уж устроен мир.

– Странно – как он стоит на мосту и смотрит на нее, – произнесла синьорина Элеттра уже более спокойным тоном. – Будь это какой-нибудь сумасброд, он бы просто толкнул ее шутки ради и убежал. А этот парень захотел узнать, что у него получилось. – Вид у синьорины Элеттры был задумчивый. – Да, я обязательно поищу информацию об этой девушке!

Брунетти глянул на наручные часы. Пожалуй, можно зайти домой на ленч и оттуда отправиться в больницу, тем более что в это время палаты, хотя бы теоретически, уже закроют для посещения.

– Где именно лежит эта девушка?

– В кардиологии.

Синьорина Элеттра не смогла скрыть изумления:

– Где?

– Для нее не нашлось другого места.

После короткой паузы секретарша спросила:

– Думаете, она там в безопасности?

– Как и любой другой пациент больницы.

Брунетти подумал, не позвать ли с собой в больницу Вианелло, но во время первого посещения девушка была сонной; она может и не вспомнить, что они уже встречались. Нет, лучше уж пусть она проснется и увидит возле своей кровати женщину… Брунетти позвонил комиссару Клаудиа Гриффони и спросил у нее, могут ли они встретиться у входа в больницу в три пополудни – ему нужно «успокаивающее присутствие женщины», поскольку допрашивать им предстоит девушку, пережившую нападение.

Управившись с этим, Брунетти отправился домой. На улицах почти никого не было, поэтому он шел медленно – грех упускать такой шанс. На кампо Санта-Марина комиссар заметил, что все столики перед кафе-кондитерской «Дидович» заняты и большинство посетителей сидят, повернув лица к солнцу, с закрытыми глазами. Комиссару вспомнилась случайно подслушанная тирада американского туриста: «Солнцезащитные кремы – для неженок!» Когда Брунетти рассказал об этом Риццарди, патологоанатом усмехнулся – что случалось с ним нечасто.

Как комиссар и думал, его семья собралась на террасе: погреться на солнышке, совсем как клиенты кафе «Дидович». Паола, в перчатках и с шерстяным шарфом вокруг шеи, сидела, держа в руках книжку. Кьяра была в футболке, при виде которой у Брунетти по рукам побежали мурашки. Девушка опасно отклонилась на стуле, закинула ноги на парапет и закрыла глаза; казалось, она была в глубокой коме. На Раффи были наушники. Закрыв глаза, он дергал головой, словно у него была болезнь Паркинсона или началась «пляска святого Вита».

Приход Брунетти остался незамеченным. Он постоял какое-то время, глядя на родных. Его жена была всецело увлечена красотами слога, дочка наслаждалась солнечными лучами, а сын – тем, что Гвидо не желал называть музыкой. Витая в эмпиреях, они совершенно позабыли о нем. Как, впрочем, и о ленче.

В кухне на панели духового шкафа горел красный индикатор. Что ж, есть надежда, что когда эти живые мертвецы наконец восстанут и явятся сюда, еда у них будет… От нечего делать Брунетти накрыл на стол, стараясь создавать как можно больше шума: со стуком расставил тарелки, дважды звякнул вилкой о фаянс, а когда раскладывал ножи, один из них издал весьма удовлетворительный скрежет. Салфетками не погремишь при всем желании, другое дело – бокалы! На кухонной стойке лежал хлеб в бумажном пакете, и Брунетти очень постарался пошуршать им. Можно, конечно, надуть пакет, а затем хлопнуть по нему ладонью, но это будет уж слишком… Брунетти достал из шкафчика плетеную корзинку для хлеба, нарезал половину буханки ломтями такой толщины, как нравилось ему – и больше никому в семье, – и решил удовольствоваться этой маленькой бытовой победой.

Комиссар достал минералку, и еще в холодильнике нашлась початая бутылка «Пино Гриджио»[57]. Когда все это стояло на столе, ждать больше было незачем: время ленча давно прошло, и Гвидо сильно проголодался.

Он вернулся на террасу и застал домочадцев в тех же позах, словно это были гипсовые фигуры несчастных жителей Помпеев.

– Может, все-таки пообедаем? – поинтересовался комиссар обыденным тоном.

Не получив ответа, он подумал, что это простительно разве что Раффи, продолжавшему судорожно выстукивать ритм у себя на коленке.

– Может, все-таки пообедаем? – повторил Брунетти громче.

Паола оторвалась от книги и посмотрела на него невидящим взглядом. Она все еще была там, в далеких мирах, где люди изъясняются емкими, законченными предложениями и не поднимают шума из-за пропущенного обеда.

Кьяра открыла глаза, заслонилась рукой от солнца и увидела отца.

– А, ты уже пришел, – сказала она с улыбкой. – Отлично!

Раздражение собрало чемоданы, открыло дверь и, утянув с собой за рукав нетерпение, медленно поплелось к выходу…

Паола положила книгу на парапет разворотом вниз и встала.

– Который час? – спросила она. – Я не слышала твоих шагов.

– Я только что пришел, – сказал Брунетти.

Она подошла к нему, кажется, все еще думая о своем – то ли о том, как ярко светит солнце, то ли о недавно прочитанном. Положила руку ему на предплечье, чмокнула в левое ухо.

– У нас сегодня фриттата[58] с цукини и фаршированная грудка индейки.

– Я отвлекаю тебя от чего-то важного? – поинтересовался Брунетти, указывая взглядом на книгу, лежащую на парапете.

– От правдивости, красоты, элегантной прозы, потрясающей психологической проницательности и блестящих диалогов, – перечислила Паола.

– От Агаты Кристи тебя не оторвать, я знаю, – произнес Брунетти и повернул назад, к кухне.

Паола подхватила книгу, помахала ею у Раффи перед глазами, потом сняла с него наушники и пошевелила губами, словно что-то говоря. Парень не сразу понял, в чем заключается шутка, но потом засмеялся.

– Есть хочу – умираю, – сказал он, когда Паола отодвинулась от него.

Слова, которые она слышала минимум один раз в день с тех пор, как ее сынок научился говорить…

Раффи и Кьяра вошли в кухню следом за матерью и уселись каждый на свое место. Паола открыла духовку и бросила через плечо:

– Спасибо, что накрыла на стол, Кьяра!

Девушка с удивлением глянула на мать, потом на Раффи. Тот помотал головой. Руки у него были сложены на груди, но это не помешало ему указать на отца, прижимающего палец к губам, – жест, который позволил Кьяре без стеснения заявить:

– Ты тратишь столько времени на готовку, мамочка! Хотя бы с этим я могу тебе помочь!

На этот раз Раффи жестом показал «Ну и сильна же ты врать!», но выдавать сестру не стал.

Обед прошел мирно, за беззаботными разговорами, как это бывает, когда все свои и стесняться нечего. Паола спросила сына, приедет ли Сара из Парижа на Пасху, а когда он ответил, что да, поинтересовалась, скучает ли он по ней.

Раффи оторвался от десерта, тыквенного кекса с изюмом, положил вилку на тарелку и прижал руку к сердцу.

– Только о ней и думаю! Жажду увидеть ее, как потерпевший кораблекрушение матрос – парус на горизонте, как заблудившийся в пустыне – живительный источник, как…

– Как голодающий – корку хлеба. Как… – с энтузиазмом подхватила Кьяра, но Паола перебила ее.

– Разве не интересно, – начала она тоном, которым обычно излагала свои теории, – что, выражая сильное стремление к чему-то, мы часто прибегаем к чисто физиологическим терминам? Голод, жажда, физическая безопасность…

– А к чему еще нам стремиться? – спросил Брунетти. – К миру во всем мире?

– Я не об этом, – не сдалась Паола. – Я нахожу занимательным тот факт, что люди используют именно физиологические термины, – не духовные, не интеллектуальные!

– Потому что это происходит здесь и сейчас, – сказала Кьяра. – Ты испытываешь физиологическую потребность: в воде, еде, сне. Ты ощущаешь это!

– Думаю, человек больше страдает от отсутствия свободы или душевного покоя, – высказал свое мнение Брунетти.

Раффи сосредоточился на кексе, словно находил его куда более интересным, чем рассуждения такого рода.

– Физическая боль – это боль настоящая, – заупрямилась Кьяра. – А от разбитого сердца еще никто не умирал.

Паола прижала руку к своему страдающему сердцу, потом перегнулась через стол и взяла за руку мужа.

– Гвидо, мы вырастили дикарку!

«Пора на работу!» – подумал Брунетти. Тем более что встреча с Гриффони была уже назначена.

13

К трем пополудни Клаудиа была на месте. Рослая, белокурая, голубоглазая, своей внешностью она опровергала одно венецианское заблуждение – насчет того, как должны выглядеть неаполитанцы; зато острым умом и проницательностью подтверждала другое, не менее стойкое. День был погожий, поэтому они постояли немного на больничном крыльце, пока Брунетти рассказывал о нападении на Франческу Сантелло и о том, что дал им просмотр видео с камеры наблюдения.

– Ничего, кроме пальто и шарфа? – спросила Гриффони.

– Ничего.

Брунетти шагнул в сторону, остановился, потом развернулся так, чтобы видеть ее лицо, рукой при этом сымитировав колыхание шарфа. Женщина, которая в это время как раз подходила к входу со стороны кампо, странно взглянула на них и скрылась внутри.

– Он просто стоял там и смотрел?

Брунетти кивнул.

– А потом повернулся и перешел по мосту на другую сторону.

Гриффони глянула на ближайший мост, словно пытаясь представить себе эту сцену.

– Пойдем и поговорим с ней?

Брунетти провел свою спутницу через внутренний двор, наполненный тем особым запахом земли, которая вот-вот откроется весеннему обновлению. Пока они шли по территории больницы, он, разрешив ногам следовать по серпантину памяти, рассказал Гриффони то немногое, что знал о потерпевшей: она учится в парижской консерватории, в Венеции – на каникулах и репетирует в театре, благо ее отец принадлежит к местной оперной труппе.

– Она хорошо поет? – спросила Клаудиа.

– Ее отец наверняка так думает.

Брунетти задумался. Между Франческой Сантелло и Флавией Петрелли могла быть какая-то связь. Возможно, но маловероятно. Обе – певицы; с обеими произошла неприятность, хотя в случае с девушкой, надо признать, это слишком мягко сказано. В конце концов он решил высказать свою догадку – хотя бы поймет, как это выглядит со стороны…

– Флавия Петрелли похвалила ее исполнение, и кто-то мог это слышать.

Клаудиа остановилась как вкопанная.

– Пожалуйста, повтори еще раз!

– Один из поклонников синьоры Петрелли, предположительно, приехал следом за ней в Венецию, – медленно произнес Брунетти, подбирая слова. – И забрасывает ее цветами. Это началось в Лондоне, продолжилось в Санкт-Петербурге, а теперь здесь, начиная с премьерного спектакля, цветы в ее костюмерную доставляют охапками. А недавно вечером после спектакля она вернулась в квартиру, в которой временно живет, и обнаружила на пороге огромный букет. Причем парадная дверь дома была закрыта и никто не впускал посторонних.

Комиссар Гриффони потерла щеку, потом запустила пальцы себе в волосы и подергала прядку-другую.

– А пострадавшая девушка? Как, по-твоему, они связаны? Я пока что не понимаю.

Брунетти тоже не понимал. Логичного обоснования, которое любой нашел бы правдоподобным, у него не было. Он зашагал дальше по коридору, Клаудиа – следом за ним. Они прошли мимо больничного бара, едва взглянув на попивающую кофе клиентуру в халатах и шлепанцах.

– И я бы сказала, что посылать кому-то цветы… – Клаудиа повернулась к Брунетти, но, увидев выражение его лица, уточнила: – Ну хорошо, очень много цветов, – совсем не то же самое, что пытаться убить этого человека.

Она попыталась вложить в свои слова иронию, но получился скептицизм.

– Оба эти действия эксцессивны, – не уступил Брунетти.

– По-твоему, одно влечет за собой другое? – спросила Клаудиа тоном, которым на его памяти часто пользовались прокуроры.

Брунетти остановился.

– Клаудиа, прошу, перестань изображать из себя злого полицейского! Представь, что все это делает человек с неуравновешенной психикой, и ты поймешь, что я имею в виду.

Она уставилась на Брунетти, даже не думая соглашаться с ним.

– Когда пытаешься объединить два не связанных между собой поступка, конечно, проще всего заявить, будто их совершил сумасшедший! Не нужно даже искать объяснений. Сумасшедший, что с него возьмешь?

– О том-то и речь! – продолжал упрямиться Брунетти. – Это сумасшествие – на протяжении нескольких месяцев посылать кому-то сотни цветов в трех странах и не сообщить при этом, от кого они.

– Сотни? – переспросила Клаудиа, явно удивленная.

– Да.

– Вот как? – И после затянувшейся паузы поинтересовалась: – Ты видел эти цветы?

– Те, что были на сцене, – да. И синьора Петрелли рассказала мне, что еще как минимум десять букетов были у нее в гримерной после спектакля. И у двери квартиры, когда она поздно вечером вернулась домой.

– Ты говорил с ней?

– Несколько дней назад синьора Петрелли ужинала в доме у родителей Паолы и сама обо всем нам рассказала.

– Думаешь, она говорила правду?

Можно было бы спросить, с чего бы ему сомневаться в правдивости Флавии, но Брунетти ограничился ответом:

– Думаю, да. На свидетельства Флавии можно полагаться.

Когда комиссар связался по телефону с Фредди, тот подтвердил историю о розах, которые кто-то пронес в запертую парадную. Правда, на его взгляд, Флавии не стоило так волноваться из-за этого. «Гвидо, ну подумай сам! Мы в Венеции, а не в каком-нибудь Бронксе!» – воскликнул Фредди.

Наверное, раздражение из-за того, что Клаудиа сомневается в его словах, все-таки прокралось в голос Брунетти, потому что, когда они стали подниматься по лестнице, ведущей в кардиологию, она сказала:

– Мне не нужны подтверждения, Гвидо. Я тебе верю. И синьоре Петрелли тоже. Просто у меня в голове не укладывается, что кто-то может быть настолько…

– Чокнутым? – подсказал Брунетти.

У двери в кардиологическое отделение Клаудиа остановилась, посмотрела на него и произнесла:

– Да, чокнутым.

Брунетти открыл дверь, пропуская даму вперед. Когда они подошли к сестринскому посту, стало ясно, что медсестра, с которой он беседовал утром, все еще на дежурстве.

Она посмотрела на них и, узнав Брунетти, сказала:

– Мы подыскали для нее место в палате.

Было очевидно, что медсестра рада сообщить ему об этом: невинная жертва нападения, еще бы ее не холить и не лелеять!

– Вот и славно, – улыбнулся в ответ комиссар и, решив, что нужно объяснить, кто эта привлекательная блондинка, указал на Гриффони со словами: – Я привел с собой коллегу. Будет лучше, если при нашем разговоре будет присутствовать женщина.

Медсестра кивнула.

– Как себя чувствует синьорина Сантелло? – спросил Брунетти.

– Ей лучше. Доктор заменил обезболивающее, и теперь она не такая сонная, как утром.

– Можно с ней побеседовать? – поинтересовалась Гриффони с почтительностью, к которой красавица (если она вдобавок и умна) прибегает в общении с менее привлекательными женщинами.

– Конечно! – отозвалась медсестра. – Идемте со мной!

Она провела их по коридору, остановилась возле второй двери, открыла ее и без стука вошла. Комиссар собирался было последовать за ней, но Клаудиа поймала его за рукав.

– Дождемся приглашения, – сказала она.

Через полминуты медсестра вышла в коридор и произнесла, обращаясь к ним обоим:

– Она просит вас войти!

Брунетти отступил, снова пропуская Гриффони вперед. Палата оказалась двухместной, с видом на верхушки высоких деревьев, едва-едва зазеленевших. Вторая постель пустовала, но одеяло было сброшено к изножью, а на подушках кто-то успел выспаться.

Гриффони остановилась в паре метров от кровати, позволяя Брунетти подойти к девушке. Пострадавшая выглядела уже лучше: волосы были причесаны, и лицо не такое бледное, как с утра. По его выражению стало ясно, что комиссара она помнит и рада снова его видеть.

Синьорина Сантелло улыбнулась, и Брунетти снова поймал себя на мысли, что это очень ее красит.

– Так приятно видеть, что вам лучше, – сказал он, подавая девушке руку.

Она пожала ее здоровой ладонью со словами:

– Слава богу, что я не пианистка!

И показала свою вторую руку, распухшую и синюю. Голос пострадавшей сохранил красоту, дикция – четкость.

Брунетти посмотрел на Гриффони, и та приблизилась к кровати.

– Это моя коллега, комиссар Клаудиа Гриффони. – И, решив, что правда в данном случае предпочтительнее, добавил: – Я подумал, что присутствие женщины весьма желательно.

– Чтобы я не так боялась?

– Что-то в этом роде.

Девушка посмотрела на Гриффони, и их взгляды встретились. Франческа Сантелло сжала губы и чуть заметно подняла брови, словно расплывчатый ответ полицейского ее удивил.

– Спасибо. – И, глядя на Гриффони, добавила: – Она не такая уж страшная.

Клаудиа засмеялась, и Брунетти на мгновение испытал странное чувство – когда ты в разговоре становишься лишним. Чтобы отвоевать свои позиции, он произнес:

– Пожалуйста, расскажите еще раз о том, что случилось прошлой ночью. Все, что помните.

Гриффони подошла еще на шаг и, поставив сумочку на пол у стены, достала оттуда блокнот и ручку.

Девушка осторожно улыбнулась, словно боясь пошевелить ушибленной головой.

– Я думала об этом все утро, когда вы ушли. Старалась вспомнить, но это трудно – из-за того, что случилось. Я знаю: этот человек меня толкнул. Не хочу додумывать, что происходило до этого момента: вдруг мне показалось?

Она подняла руку и тут же беспомощно уронила ее на постель.

– Одно помню четко: я слышала что-то, когда шла. Может, это началось с той минуты, когда я вышла из пиццерии. Или почувствовала что-то, но не могу сказать точно, что именно.

Девушка умолкла, и Брунетти снова отметил про себя, какие ясные у нее глаза и как странно их цвет контрастирует с темными прядями. Если бы она была постарше или принадлежала к числу более тщеславных дам, он решил бы, что она красит волосы. На деле же Франческе Сантелло всего лишь достался счастливый билет в генетической лотерее и она получила темно-каштановые волосы в придачу к светло-голубым глазам и белоснежной коже.

– Вы оглянулись, чтобы посмотреть, что это? – спросила Гриффони.

Лицо Франчески расслабилось: легкость, с которой Клаудиа задала вопрос, как будто уже знала, что девушка действительно что-то заметила, и хотела уточнить, что именно.

– Нет. Это же Венеция. Здесь не ждешь плохого.

Брунетти кивнул и подождал, пока Франческа снова заговорит.

– Уже взойдя на мост, я услышала за спиной шаги и не успела оглянуться, как он жутким голосом проговорил É mia, и меня толкнули! Все, о чем я могла думать в тот момент, – лишь бы не упасть, лишь бы спуститься с моста самостоятельно… Следующее, что я помню, – надо мной склоняется какой-то мужчина и спрашивает, все ли со мной в порядке.

– Так, записала! – сказала Гриффони, отрывая ручку от страницы и шутливо помахивая ею. Потом, уже серьезным тоном, добавила: – Что вы подразумеваете под выражением «жуткий голос»?

Франческа закрыла глаза, и Брунетти понял, что мысленно она снова оказалась на мосту.

– Он слишком глубоко дышал, – ответила девушка, открывая глаза. – Как будто запыхался, догоняя меня или поднимаясь по ступенькам моста. Не знаю. Он словно судорожно ловил воздух ртом. Таким голосом иногда пугают детишек.

– Может, он пытался изменить голос? – спросил Брунетти.

Взгляд светло-голубых глаз переместился на верхушки далеких деревьев и надолго задержался на них. Брунетти слышал, что у многих певцов потрясающая память. Профессиональная необходимость. Он подумал, что Франческа вспоминает происшествие на мосту, и тут она снова заговорила:

– Да, может быть. Это был ненастоящий голос. Я хочу сказать, что люди обычно так не разговаривают.

– Вы уверены, что не ослышались? – спросил комиссар. – Он сказал, что вы принадлежите ему.

– Да.

Ответ последовал сразу же, без колебаний.

Брунетти покосился на коллегу, не зная, как она отнесется к его следующему вопросу, но все равно решил его задать:

– Он действительно говорил о вас?

– Конечно! – запальчиво ответила девушка. – Говорю же вам, он сказал: É mia. И обращался он ко мне.

Гриффони тихо ахнула, но Франческа успела спросить первой:

– Что?

Было ясно, что Клаудиа угадала мысли Брунетти, потому что уже через секунду окинула пытливым взглядом юное лицо пострадавшей и ее хрупкое тело под одеялом.

– Он сказал не Sei mia? – спросила она, даже не пытаясь скрыть недоверия. – Девушке, которую собрался столкнуть с моста?

Если верить Франческе (в разговоре с Брунетти она повторила это дважды), злоумышленник обратился к ней на «вы», и оба раза это его, а теперь и Гриффони, мягко говоря, удивило. То, что Франческа очень молода, видно невооруженным глазом. Преступник, конечно, мог быть и зрелого возраста, но обращаться к ней на «вы»?.. Это абсурд! Если все действительно было так, эта фраза приобретает совсем другой смысл: Lei е́ mia!: «Она – моя!»

14

– Думаю, он сказал, что я – его! – Франческа не соглашалась даже предположить, что могла и не быть главной целью злоумышленника. – Это самое ужасное – он решает, кто ему, видите ли, принадлежит!

Такое гневное высказывание навело Брунетти на мысль о том, что эта девушка оправится от потрясения быстрее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Гнев – куда более здоровая реакция, нежели страх или настороженность.

– Вы говорили, что не заметили, шел за вами кто-то следом или нет, – напомнил ей комиссар.

Франческа Сантелло помедлила с ответом.

– На мосту я это почувствовала.

Брунетти обратил внимание на то, что после этой фразы девушка стала бледнеть на глазах – как ребенок, который носился целый день и теперь засыпает на ходу. Комиссар посмотрел на Гриффони и произнес:

– Полагаю, этой информации нам пока что достаточно. Ты согласна со мной, Клаудиа?

Она закрыла блокнот и взяла с пола сумочку. Набросила ремешок на плечо и подошла к кровати.

– Спасибо, что поговорили с нами, синьорина Сантелло.

Клаудиа наклонилась, взяла девушку за руку, легонько пожала ее и отошла, освобождая место для Брунетти.

– Ваш отец в курсе происшедшего? – спохватился комиссар.

– Он ненадолго уехал во Флоренцию, – проговорила Франческа голосом, медленно соскальзывающим в сон. – По работе. Там скоро фестиваль, и он аккомпанирует на прослушиваниях.

– Вы рассказали ему, что случилось? – спросил Брунетти.

– Я упала и сломала руку, – проговорила девушка в полудреме и нашла в себе силы добавить: – Мне не хотелось его пугать.

Она улыбнулась уголками губ – при мысли то ли об отце, то ли о том, что уберегла его от тревоги, – и уснула.

С полминуты постояв у ее кровати, полицейские ушли. У сидящей на посту медсестры Брунетти поинтересовался, навещает ли кто-нибудь девушку. Да, сегодня утром была ее тетя. Она придет и завтра, а послезавтра заберет синьорину Франческу домой.

– Она рассказала, что родители девочки развелись и ее мать теперь живет во Франции, – сказала медсестра, пожимая плечами. – В какие времена мы живем, комиссарио!

Брунетти поблагодарил женщину за помощь. Полицейские вышли на улицу и направились в квестуру.

Они были уже на середине кампо, когда Гриффони заговорила:

– É mia! Конечно, он имел в виду другую женщину. Франческе он бы выкать не стал. Она еще совсем юная, и к тому же, черт побери, он пытался ее убить! Тут не до формальностей!

– И кто же эта другая женщина? – спросил Брунетти.

– Со мной можешь не юлить, Гвидо, – сказала Клаудиа с нескрываемым раздражением. – Я считаю, что твое предположение может подтвердиться.

– Всего лишь может? – уточнил он, изо всех сил стараясь «не юлить».

Гриффони улыбнулась и ущипнула его за предплечье.

– Ладно! Очень даже может.

Немного не доходя до моста дел’Оспедалетто, они повернули налево и зашагали вдоль канала. Брунетти даже не заметил, что сам выбирает дорогу, а Гриффони послушно следует за ним, как рыба-лоцман за акулой.

Возле следующего моста они остановились, и Клаудиа спросила:

– Что ты намерен предпринять?

– Отправлю Вианелло по месту жительства синьорины Сантелло. Пусть расспросит соседей. Может, неподалеку околачивался кто-то подозрительный? – ответил Брунетти и добавил: – Было бы хорошо, если бы девушка находилась под присмотром, но Альвизе отстранили от работы, людей не хватает, и я ума не приложу, как это организовать.

– Почему бы не попросить его? – предложила Клаудиа.

– Кого? Альвизе?

Гриффони кивнула.

– Я не очень хорошо его знаю, но он надежный человек и может исполнять простые приказы. И будет только рад поработать. Так что если сказать, что это особое поручение – следить за тем, чтобы с пострадавшей в больнице ничего не случилось, – Альвизе бегом туда побежит!

– Но его же отстранили, и, насколько я понимаю, он не получает жалованья, – произнес Брунетти. – Я не могу рисковать, выводя его на задание, и уж точно не заставлю делать это бесплатно.

Гриффони ненадолго задумалась, потом сказала:

– Гвидо, я не думаю, что это проблема.

– Конечно, проблема! Как мы заплатим Альвизе? Пройдемся по отделам с предложением сброситься?

Брунетти поймал себя на мысли, что их разговор становится все более нелепым. Может, попросить денежку и у лейтенанта Скарпы, чтобы виче-квесторе наверняка узнал об их проделках?

Гриффони скользнула по комиссару взглядом, хотела что-то сказать, но передумала и стала смотреть на воду в канале. Не найдя там ответов, женщина снова сосредоточилась на своем спутнике.

– А что, если синьорина Элеттра не успела подать докладную об отстранении Альвизе? Ну, до того, как перестала работать?

– Она не перестала работать, – с нажимом произнес Брунетти, пытаясь внести в разговор хоть немного здравого смысла. – Синьорина Элеттра бастует.

Интересно, так ли чувствовала себя кэрролловская Алиса в лесу из слов, из которого она не знала дороги?

Гриффони спорить не стала, поэтому комиссар решил усилить аргументацию.

– Тем более что платят ему из Рима, а не из Венеции, – пояснил Брунетти. – Как и всем нам.

Ну, это она и сама знает!

– Но приказ о прекращении выплат на счет Альвизе должен поступить из Венеции, разве нет? – спросила Гриффони. – За подписью лейтенанта Скарпы, завизированной виче-квесторе. – И, истолковав молчание комиссара как согласие, добавила: – Есть способы это обойти!

Правой рукой Брунетти поскреб подбородок: после утреннего бритья под нижней губой уже наметилась щетина. Комиссар легонько прошелся по ней ногтем, и ему показалось, что он слышит, как отдельные щетинки распрямляются, стоит их зацепить.

– Обойти? – повторил он.

Лицо Гриффони оставалось подозрительно бесстрастным, когда она сказала:

– Если бы приказ так и не передали в Рим, а Альвизе перевели в другую должностную категорию, никакого перерыва в выплатах не было бы.

– Если бы его перевели? – Брунетти сохранил сослагательное наклонение, к которому так часто прибегали в разговоре между собой эти две дамы – комиссар Гриффони и синьорина Элеттра. – В другую должностную категорию?

Клаудиа вскинула брови и обе руки, словно подчеркивая безграничное количество смыслов этой фразы.

Брунетти всмотрелся в ее лицо. Сильно ли оно изменилось с тех пор, как Клаудиа и синьорина Элеттра подружились? И это едва уловимое лукавство во взгляде, раньше он его не замечал…

Вопрос сам сорвался с его губ:

– Это она все сделала?

– Да.

– А что сказали ему? – поинтересовался Брунетти.

– Что, пока идет разбирательство, его переведут на другую работу. – Клаудиа отвела взгляд, но ее смущение длилось недолго. – Сейчас Альвизе помогает в архиве.

– Как именно?

– По мере своих возможностей, – последовал короткий ответ.

Брунетти посмотрел на дома на другой стороне канала. Ставни на окнах самого большого здания выгорели на солнце, некоторые из них скособочились. Водосточная труба была плохо закреплена, и на фасаде темнели следы от дождевой воды.

– Сможешь сказать Альвизе, чтобы он отправлялся в больницу и несколько раз в день проверял, как там пострадавшая? – спросил комиссар. – Разумеется, он должен быть в штатском. Ему это понравится.

Вот, сам не заметишь, как станешь соучастником!

– А когда синьорину Сантелло выпишут? – поинтересовалась Гриффони. – Что тогда?

– Если она останется в городе, пусть он все равно за ней присматривает, – сказал Брунетти.

Конечно, это не бог весть что. Помощь Альвизе – не бог весть что. Но все-таки хоть что-то.

Комиссар зашагал вниз по набережной, к квестуре.

Клаудиа поспешила за ним.

– Послушать бы, как она поет!

– Эта девушка? – спросил Брунетти с удивлением.

– У нее красивый голос. Глядя на нее, этого не подумаешь – тоненькая как тростинка…

Они уже вошли в здание, когда Клаудиа спросила:

– Есть еще поручения для меня? После того как я поговорю с Альвизе?

Нежелание Брунетти отправлять Гриффони в театр объяснялось тем обстоятельством, что она не венецианка: люди, которые там работают, вряд ли будут откровенничать с приезжей. «Не венецианка…» Брунетти мысленно взвесил эти два слова. Хотя… Шарм и красота Гриффони могут оказаться достойным контраргументом.

– Узнай в театре, не заметил ли кто-нибудь кого-то или что-то, кого (чего) там быть не должно.

Не уточняя, кого именно следует опросить, Клаудиа кивнула. На площадке верхнего этажа она, наклонив голову, попрощалась с Брунетти и направилась к себе в кабинет. Комиссар же прошел к синьорине Элеттре. Она по-прежнему сидела на рабочем месте – спина идеально ровная, – только вместо журнала у нее в руках была книга.

– Почему бы не почитать, раз уж все равно бастуем? – заметил Брунетти.

Молодая женщина и бровью не повела: то ли потому, что он тоже попал в число ее оппонентов, то ли потому, что очень увлеклась книгой.

Брунетти подошел ближе и с трудом, потому что читать ему пришлось вверх тормашками, разобрал фамилию автора на корешке.

– Шаша?[59] – переспросил комиссар. – За время работы в полиции вы недостаточно узнали о преступлениях?

Этого вопроса оказалось достаточно, чтобы отвлечь синьорину Элеттру от чтения.

– Я пытаюсь ограничить непосредственный контакт.

– С преступниками?

Она глянула на дверь кабинета начальника.

– С полицией. – И, отвечая на театральный жест Брунетти, уточнила: – Но только со служащими определенного ранга.

– Надеюсь, я не отношусь к их числу?

Секретарша заложила страницу красной ленточкой, прикрепленной к переплету, и только потом закрыла книгу.

– Едва ли. Чем могу быть вам полезна, комиссарио?

Не было причин сообщать ей, что он в курсе того, что касается зарплаты Альвизе или его новой должностной категории: раз ты ничего не знаешь, то и предпринимать что-либо не обязан.

– Девушка, которую мы сегодня видели на записи, – начал Брунетти, указывая на монитор, – говорит, что ее пение похвалила сама Флавия Петрелли.

Брунетти думал, что синьорина Элеттра его о чем-нибудь спросит, но единственное, чего он дождался – она отложила книгу подальше на стол, не сводя с него внимательных глаз.

– А у этой дамы – я говорю о синьоре Петрелли – есть поклонник, чье поведение… гм… слишком навязчиво, – продолжал комиссар.

Его собеседница и тут промолчала.

– Пока что он всего лишь шлет цветы, охапками, в костюмерную и к ней домой.

После долгой паузы синьорина Элеттра спросила:

– Пока что?

Брунетти передернул плечами, демонстрируя замешательство.

– У меня нет ни единой веской причины считать, будто это как-то связано с нападением на мосту. Это только предположение.

Секретарша задумалась, но по ее лицу невозможно было понять, о чем ее мысли.

– Есть догадки, кто этот поклонник?

– Никаких, – ответил комиссар, запоздало сообразив, что прежде почти не думал об этом. – Кто-то, у кого достаточно денег, для того чтобы ездить туда, где выступает синьора Петрелли, и покупать ей охапки цветов. И предприимчивости, чтобы организовывать доставку цветов, куда он захочет, в буквальном смысле слова. – Брунетти попытался представить, что еще этому человеку нужно знать и какими возможностями ему следует обладать. – Еще он должен хорошо ориентироваться в городе – чтобы следить за жертвой, не выдавая себя и не теряя ее в толпе.

– И чтобы она его не заметила. Вы считаете, что он венецианец?

– Возможно.

– Разузнать насчет цветов? – спросила синьорина Элеттра с энтузиазмом охотника, выпущенного наконец в леса.

– Желтые розы. Их было столько, что это наверняка был спецзаказ. Флористу, возможно, пришлось завозить их с материка.

Синьорина Элеттра потянулась, чтобы включить компьютер.

– Соскучились? – рискнул спросить Брунетти, кивая на монитор.

– Не больше, чем мои друзья – по детям, которые разъехались в свои университеты, – сказала она, ожидая, пока включится экран.

Брунетти поразился тому, как плохо, несмотря на столько лет сотрудничества, он ее знает. Надо же, у синьорины Элеттры имеются друзья, у которых есть дети-студенты, хотя сама она слишком молода, чтобы иметь даже ребенка-старшеклассника. А сколько ей, собственно, лет? Можно заглянуть в досье, там есть и дата рождения, и сведения о дипломах. Однако Брунетти никогда этого не делал – как мы не заглядываем в письма, написанные не нам и не нами. Вернее, так было в те времена, когда люди еще слали друг другу письма… От матери, которая обожала читать, Паола унаследовала этические принципы благородных книжных героев девятнадцатого века. Но и сам Брунетти, как ни странно, был научен тому же женщиной, окончившей четыре класса средней школы, и безработным мечтателем, чье здоровье и мировосприятие были подорваны многолетним пребыванием в плену во время войны.

– Простите, задумался. Можно еще раз? – проговорил Брунетти, давая понять, что пропустил последнюю ремарку синьорины Элеттры.

– Я сказала, что позволяю себе пользоваться ПК избирательно. – Она указала на экран компьютера. – Работаю в обычном режиме; есть пара человек, ради которых я и пальцем не шевельну!

В ее устах это прозвучало настолько убедительно, что Брунетти невольно восхитился.

– Раз уж я в числе тех, для кого вы еще работаете, – сказал он с показной серьезностью, демонстрируя, как высоко ценит эту свою прерогативу, – пожалуйста, найдите все, что только можно, о девушке на мосту. Ее зовут Франческа Сантелло. Родители в разводе, мать живет во Франции. Когда Франческа приезжает в Венецию, она живет с отцом где-то недалеко от церкви Санта-Кроче. Эта девушка учится в Парижской консерватории.

Он сбавил темп, увидев, что секретарша записывает.

– Я попросил Гриффони разузнать, не случалось ли чего-нибудь странного в театре. Хотя она и не венецианка.

Синьорина Элеттра кивнула, как сделала бы, упомяни он о каком-нибудь физическом недостатке.

– У вас есть знакомства среди тамошнего персонала? – спросил он и добавил: – Единственный театральный работник, которого я знал, уже пять лет на пенсии и перебрался в Мантую.

После секундного раздумья секретарша ответила:

– Мой школьный приятель работает в баре, расположенном напротив театра. Могу спросить у него, не слышал ли он чего-нибудь интересного. Технический персонал театра, и не только, часто заглядывает к нему на кофе, поэтому он может что-то знать. – Она сделала пометку и посмотрела на Брунетти. – Еще что-нибудь?

– Было бы очень любезно с вашей стороны поискать информацию о театральных поклонниках, – сказал он.

Синьорина Элеттра подняла карандаш, привлекая внимание комиссара.

– Думаю, термин «сталкер»[60] будет уместнее.

– Вы имеете в виду?..

– Синьору Петрелли.

– А девушка? – спросил комиссар, заранее угадав ответ.

– Она просто ему помешала.

– Помешала… – повторил Брунетти.

Приятно было слышать, что синьорина Элеттра думает так же, как и он.

– Навести справки о бывшем муже синьоры Петрелли? – спросила секретарша.

– Да. Интересно, что вам удастся найти. А у желтой прессы есть онлайн-версии?

– Понятия не имею, – мягко ответила синьорина Элеттра. – Такие журналы я читаю исключительно в парикмахерской.

– Если сайты все-таки есть, поищите, пожалуйста, информацию о любовных связях синьоры Петрелли за последние два-три года.

– Вы думаете о том же, что и я?

– Может быть, – сказал Брунетти. – И все-таки проверьте эти журналы.

Сколько времени можно было бы сэкономить, спроси он об этом у Флавии напрямую! Пусть даже для забастовки синьорины Элеттры. Штрейкбрехер из нее получился просто очаровательный.

15

В своем кабинете Брунетти включил компьютер, говоря себе, что он человек, а не мартышка, и вполне способен осуществить хотя бы базовый поиск: к примеру, посмотреть статистику преступлений с участием сталкеров и серийных убийц – еще один термин, пришедший в итальянский язык из английского. Privacy[61] – тоже их словечко. «Так что придется любить и черненькое, и беленькое», – подумал комиссар.

Какое-то время он изучал внутреннюю документацию квестуры и статистику, потом обратился к более широкому архиву данных министерства внутренних дел. Чем больше Брунетти читал, тем интереснее – и ужаснее – все это ему казалось, и через час он воскликнул:

– Вот вам и латинские любовники!

По полицейским сводкам, плюс-минус две женщины в неделю умирали насильственной смертью, и убийцей обычно оказывался кто-то из их «бывших» – муж, любовник, ухажер. Еще было много случайных смертей и различных злонамеренных нападений. И когда это стало модным – плескать в лицо женщинам кислоту?

Много лет назад Брунетти был на семинаре в Римини и патологоанатом в костюме с галстуком, с виду типичный аптекарь из провинциального городка, рассказывал о том, сколько убийств ежегодно остается незамеченными. Подумаешь, упала или приняла слишком много таблеток, особенно если это было совмещено с алкоголем… Еще женщины ударялись головой и захлебывались в ванне. Так, однажды ему пришлось вскрывать покойницу, чей муж, явившись домой с работы, увидел ее, мертвую, в воде. Полицейских он заверил, что утром оставил жену в кровати целой и невредимой. Очень богатый гражданин, и очень небрежный: забыл, что у них в доме есть камеры наблюдения. Они зафиксировали, как его жена прошла в ванную, а он – следом за ней через восемь минут, голый и с большим куском воздушно-пузырчатой пленки в руке, частички которой и обнаружились потом у его супруги под ногтями. «Молодые здоровые люди не падают в ванну. Пожалуйста, запомните это, леди и джентльмены!» – сказал лектор, переходя к следующей теме.

– А юные девицы не спотыкаются и не падают с мостов, – вслух поддакнул доктору Брунетти, хотя слушать его было некому.

По статистике последних лет, количество нападений на женщин напрямую соотносилось с темпом падения экономики: чем он стремительнее, тем больше пострадавших. Некоторые мужчины, претерпевавшие финансовый крах, выбирали самоубийство, но куда большее их число обрушивало свой гнев или отчаяние – или другие, обуревавшие их эмоции, – на женщин, самых близких, убивая и калеча их с просто-таки устрашающей частотой.

«И ведь речь идет о женщинах, которых они хорошо знали и, по собственным заверениям, любили сейчас или прежде, с которыми растили детей. Это не какая-то далекая, недостижимая дива на сцене, поющая для тысяч зрителей, а не для тебя одного!»

Брунетти закрыл программу и какое-то время таращился на экранную заставку с зеленеющими холмами – ту, что была на компьютере с того момента, когда он (компьютер) вошел в кабинет комиссара и в его жизнь. Зеленые холмы: один – полого спускающийся справа налево, другой, на заднем плане, – слева направо, выстроились словно нарочно, чтобы угодить фотографу… Брунетти наклонился, открыл Google и вбил в строку поиска имя и фамилию. Нажал клавишу «Ввод», и через секунду Флавия Петрелли уже улыбалась ему с экрана, как будто благодаря за попытку ей помочь. Фотографий было много. Флавия – в сценических костюмах, красивая, радостная. Брунетти присмотрелся, пытаясь определить, что это за роли. Узнал графиню в Свадьбе Фигаро и Тоску, которую недавно видел своими глазами. Так, тут она в ковбойской шляпе и с пистолетом – Минни, хотя Девушку с Запада Пуччини он не видел. На следующем фото Флавия была в платье с глубоким декольте и кринолином, с высоко взбитыми волосами (или в парике). Брунетти поленился читать сопроводительный текст.

Он перешел к Википедии, которая напомнила ему о том, что родилась Флавия в Альто-Адидже сорок с лишним лет назад и там же начала учиться музыке. Комиссар пролистнул перечень карьерных успехов, перейдя к разделу «Личная жизнь». Муж-испанец, что соответствует действительности, и двое детей, имена которых не указаны… В настоящее время разведена… Далее следовали обычные сентенции вроде: «рано проявившийся талант», «ошеломляющий дебют» и «блестящая техника», а также список исполненных ролей. Кроме этого – ничего.

Вернувшись к поисковику, Брунетти открыл другую статью, состоявшую преимущественно из фотографий, и очень скоро устал от всех этих париков и бальных платьев. В памяти его телефонино хранился ее номер, и комиссар набрал его.

– Sı́! – ответила певица после четвертого гудка.

– Флавия, – начал он, – это Гвидо. Мне хотелось бы с тобой поговорить. Если можно, сегодня вечером.

После очень долгой паузы последовал ответ:

– Сколько времени это займет и о чем пойдет речь?

– О девушке, с которой ты разговаривала. Понятия не имею, сколько на это понадобится времени, – ответил Брунетти.

– О девушке? – переспросила Флавия. – О какой девушке?

– Ее зовут Франческа Сантелло, – произнес он, однако это имя было встречено молчанием. – Вы разговаривали в театре несколько дней назад.

– Контральто? – спросила Флавия.

– Думаю, да.

– А при чем тут она?

– Можно я приду и мы поговорим?

– Гвидо, я сейчас в театре. Вечером у меня выступление. Если то, о чем ты хочешь говорить, меня расстроит, я не желаю это слышать за пару часов до спектакля! И кроме того, мне нечего о ней рассказывать. Мы встретились в театре, я сделала этой девочке комплимент, и все.

В трубке послышался шум: это было похоже на звук закрывающейся двери. Потом – женский голос, но не Флавии, – и тишина.

– Можно я приду после спектакля? – спросил Брунетти.

– С этой девушкой что-то случилось? – поинтересовалась певица.

– Да. Но теперь она в порядке.

– Тогда зачем ты мне звонишь?

– Потому что хочу, чтобы ты рассказала мне о вашей встрече все, что помнишь.

– Я могу сделать это прямо сейчас, – сказала Флавия куда менее дружелюбно, чем вначале.

– Нет, я предпочел бы поговорить с тобой с глазу на глаз.

– Желаешь увидеть виноватое выражение на моем лице? – спросила она – шутки ради, а может, и нет.

– Не поэтому. Просто я не хочу спешить. У тебя будет время на то, чтобы вспомнить детали и что именно ты ей сказала.

Последовала еще одна продолжительная пауза. Брунетти снова услышал голос какой-то женщины, а потом – скрежет перемещаемых по полу предметов.

– Ладно, – сказала Флавия резко. Таким тоном обычно отвечают надоедливым торговцам. – Ты знаешь, в котором часу мы заканчиваем. Я тебя подожду.

– Спасибо…

Флавия положила трубку, не дав комиссару закончить. Конечно, следовало заранее узнать, есть ли у нее сегодня спектакль, но Брунетти был встревожен: обычное его состояние, когда речь шла о необъяснимой жестокости. Если его интерпретация событий верна, следом за Франческой может прийти черед Флавии.

Дома за обедом Брунетти рассказал о том, что ему предстоит побеседовать с синьорой Петрелли – после ее вечернего представления. Дети интереса не проявили, Паола же внимательно выслушала его опасения и догадки, после чего сказала:

– Нам свойственно зацикливаться на других.

Она склонила голову набок, и взгляд ее затуманился, как всегда, когда ей в голову приходила новая идея.

– Думаю, именно поэтому я всегда испытывала неловкость, читая Петрарку.

– Что? – искренне изумился Брунетти.

– Эта его история с Лаурой… – отвечала жена.

Услышать такое из уст самого серьезного читателя, которого ему доводилось встречать, да еще о человеке, научившего эту страну слагать стихи, – невероятно! Эта его история с Лаурой?

– Я всегда думала: что, если он нарочно накручивал себя с этой своей недостижимой любовью, хотя бы потому, что так гораздо легче писать стихи?

– Прекрасные стихи, Паола, – не удержался от уточнения Брунетти.

– Разумеется, они прекрасны. Но вся эта безответная любовь так утомляет… – И его жена стала собирать со стола тарелки, чтобы затем поставить их в мойку.

Дети давно уже выскользнули из-за стола и разбежались по своим комнатам, чтобы заняться чем-нибудь интересным и бесполезным, оставив грязную работу матери.

– Кстати о Лауре. Вполне возможно, что она находила Петрарку назойливым, боялась его и даже считала, будто он ее преследует. Именно поэтому я и вспомнила о нем во время нашего разговора.

Паола включила горячую воду, поставила посуду в мойку, посмотрела на мужа и сказала:

– Как думаешь, живи они в наше время, держал бы Петрарка Лауру в погребе, на цепи, и имел бы от нее двух незаконнорожденных детей?

Адекватного ответа на этот вопрос у Брунетти не нашлось, поэтому он сказал:

– Не знал, что ты такого мнения о Петрарке. Ты никогда раньше этого не говорила.

– Мне просто надоел этот ажиотаж. Все цитируют великого Петрарку, но сколько людей на самом деле его читают? – спросила Паола. – И сколько раз может сойти с рук пассаж в духе:

Aura che quelle chiome bionde et crespe

cercondi et movi, et se’ mossa da loro,

soavamente, e spargi quel dolce oro,

et poi ’l raccogli, e ’n bei nodi il rincrespe?..[62]

Паола поджала губы и сказала, словно оправдываясь:

– Когда-то я могла процитировать этот сонет целиком, но теперь помню только первое четверостишие. – Она вынула из мыльной воды серебряные столовые приборы, ополоснула их под горячей водой и положила на полочку-сушилку над раковиной. – М-да, если так пойдет и дальше, скоро тебе позвонят и скажут, что я заблудилась и не знаю дороги домой.

Брунетти глянул на наручные часы, поцеловал жену и, так ничего и не ответив ей, отправился в «Ла Фениче».

* * *

Комиссар так торопился увильнуть от дальнейшего обсуждения итальянской поэзии, что в театре оказался за пятнадцать минут до окончания спектакля. Брунетти показал удостоверение капельдинеру у служебного входа и сообщил, что сам пройдет за кулисы. Капельдинер особого интереса к нему не выказал, напомнил только, что лифт – слева.

Выйдя из лифта на сценическом этаже, Брунетти увидел своего ровесника, одетого похожим образом (в костюме и галстуке), и спросил у него, как пройти за кулисы. Мужчина, который держал пачку документов, махнул рукой, указывая куда-то вперед, и ответил, что, оказавшись на месте, он сам все услышит и поймет, после чего ушел, даже не поинтересовавшись, кто он, собственно, такой.

Брунетти последовал указаниям, и вскоре слабо освещенный коридор привел его к звуконепроницаемой двери, за которой тем не менее гремел оркестр. Комиссар открыл дверь как раз в тот момент, когда бедолага Марио упал, сраженный пулями полицейских-римлян, и чуть не оглох от грохота и громких голосов. Музыка, непонятная суета тут и там, голоса… Когда его глаза привыкли к яркому свету, Брунетти прошел вперед и остановился за спинами у трех рабочих сцены, которые, сложив руки на груди, наблюдали за представлением. Еще двое разговаривали по мобильным. На сцене в это время царила Флавия: в драгоценной диадеме и красном платье со шлейфом она в который раз стояла на парапете замка Сант-Анджело, объявляя о своей неминуемой смерти. И вот она прыгает, и снова гремит музыка, и занавес медленно закрывается… Один из рабочих сцены переключил внимание на экран телефонино своего напарника.

Как и в тот вечер, когда Брунетти с Паолой были в зале, зрители предсказуемо встретили самоубийство Тоски и финальные аккорды бурной овацией – ведь талантливым было не только пение, но и актерская игра. Комиссар отодвинулся на пару метров в сторону, чтобы видеть сценическое пространство по эту сторону занавеса, где певцы в это время собирались в группу, переговариваясь и пересмеиваясь.

Мужчина, державший блокнот-планшет, замахал рукой, приказывая трем ведущим персонажам встать потеснее, по центру, а остальным разойтись к кулисам. Занавес приоткрылся, и трое певцов, все чудесным образом возвращенные к жизни, явились перед публикой, которая встретила их громом аплодисментов. Вскоре Флавия вывела на авансцену дирижера – того самого, о ком за ужином у графа Фальера отозвалась как о «воинствующей посредственности», – а сама отошла назад и тоже стала аплодировать. Потом все четверо взялись за руки и занавес закрылся.

Со своего места Брунетти видел, как артисты поочередно выходят из-за занавеса к рампе, чтобы получить свою долю оваций. Видел, как Флавия надевает улыбку и ее лицо начинает светиться от удовольствия на виду у публики. И как быстро эта улыбка гаснет, стоит певице вернуться за кулисы.

Аплодисменты все не стихали, и помреж резко хлопнул в ладоши и потянул край занавеса с одной стороны, приоткрывая его, чтобы «звездная четверка» могла выйти на сцену. Он хлопнул еще раз, громче, но посмотрели в его сторону только трое. Тоска, которая как раз пила воду, отдала стакан костюмерше; Скарпиа начищал туфли, вытирая их по очереди о свои же штаны; Каварадосси засовывал телефонино в карманчик своего окровавленного камзола. Дирижера и вовсе след простыл. Брунетти однажды слышал, что артист, которому на сцене предстоит быть убитым, прячет под одеждой спринцовку с красными чернилами: их можно выдавить в момент выстрела или удара ножом. Пока зритель неутомимо рукоплескал, в голову комиссару лезли глупые мысли вроде того, а отстирываются ли эти чернила и есть ли в театре стиральные машины. Певцы во время представления сильно потеют: виной тому яркое освещение, а также нервное и физическое напряжение, ведь пение – процесс энергозатратный. Наверное, здесь есть не только стиральные машины, но и аппараты для химической чистки. Шоу-бизнес…

По кивку мужчины с планшетом Скарпиа вышел на середину сцены. Громкие аплодисменты. Когда они достигли пика, он повернул назад и на авансцене его сменил Марио. Аплодисменты – еще более громкие и продолжительные. Вернувшись за кулисы, тенор тут же вынул телефонино и продолжил разговор. Из-за занавеса на авансцену неспешно вышла Флория Тоска и замерла. Шквал аплодисментов.

Со своего места Брунетти видел, как она подняла правую руку, словно благодаря зрителей за энтузиазм и любовь. Уронив руку, Флавия медленно присела в реверансе – новая буря оваций. Потом она взмахнула рукой и отступила, безошибочно направляясь к просвету в занавесе, а затем скрылась за ним, уступая место дирижеру, который вернулся на сцену, для того чтобы утонуть в рукоплесканиях. Правда, на сцене он задержался недолго и, вернувшись, прошел мимо певцов, не удостоив их и словом.

Когда стало ясно, что восторгам публики не видно конца, все четверо, взявшись за руки, вышли на общий поклон. Это повторилось дважды, и когда аплодисменты стали затихать, четверка снова скрылась за занавесом. Помощник режиссера, руководивший этой церемонией, взмахнул обеими руками, – Брунетти видел нечто подобное в исполнении наземного обслуживающего персонала в аэропорту – в значении «самолет надежно пристыкован к терминалу». Постепенно аплодисменты в зале сошли на нет.

За спиной у Брунетти рабочие сцены уже вовсю разбирали замок Сант-Анджело. Блок за блоком массивные фрагменты «каменных стен» грузили на тележки и увозили за кулисы. Окна извлекали из общей конструкции с легкостью пазлов, чтобы положить затем на отдельные тележки и отправить вслед за замковыми стенами.

Когда Брунетти надоело наблюдать за всем этим, он огляделся по сторонам, и оказалось, что на сцене, кроме него и бригады рабочих с начальником, никого нет. Комиссар подошел к бригадиру и спросил, не подскажет ли он, как пройти к костюмерной синьоры Петрелли.

Тот смерил его взглядом и спросил:

– Кто вы такой?

– Я ее друг, – ответил Брунетти.

– Как вы попали за кулисы?

Брунетти вынул бумажник, а оттуда – полицейское удостоверение. Бригадир взял его, внимательно рассмотрел, сверил фото с оригиналом и только потом вернул.

– Не могли бы вы меня проводить? – попросил Брунетти.

– Идемте! – сказал мужчина.

Какое-то время они шли тем же путем, по которому комиссар явился сюда (или, по крайней мере, так ему показалось), потом свернули в длинный коридор. Поворот направо, затем налево, и пару этажей вверх на лифте. Там они свернули в коридор, и на третьей двери слева Брунетти прочел имя Флавии. Его провожатый удалился. Комиссар постучал, и приглушенный женский голос прокричал что-то, что совершенно не напоминало приглашение. Через несколько минут дверь открылась и вышла костюмерша, неся на вешалке красное сценическое платье. Увидев комиссара, она остановилась и спросила:

– Вы – Гвидо?

Брунетти кивнул. Костюмерша пропустила его в комнату и закрыла за ним дверь.

Флавия, босая, в белом хлопчатобумажном халате, сидела перед зеркалом, обеими руками проводя по своим коротким волосам. Парик на специальной подставке стоял тут же, слева от нее. Певица убрала руки и быстро помотала головой – так, что во все стороны полетели брызги. Она схватила полотенце и довольно долго терла волосы, а когда ей это наконец надоело, отбросила его на стол и повернулась к Брунетти.

– Он снова здесь побывал, – сказала Флавия дрожащим голосом.

– Рассказывай, – попросил Брунетти, усаживаясь слева, чтобы не нависать над ней, пока они разговаривают.

– Я пришла в гримерку после спектакля и нашла вот это, – произнесла Флавия все тем же взволнованным тоном, указывая на комок мятой упаковочной бумаги темно-синего цвета. На полу валялся обрывок тонкой золотистой ленточки.

– Что это? – спросил Брунетти.

– Вот, посмотри! – И Флавия потянулась за комком бумаги.

– Не трогай! – произнес Брунетти громче, чем следовало.

Рука певицы повисла в воздухе. Флавия сердито посмотрела на собеседника, и в ее взгляде он прочел безотчетную реакцию строптивицы, которой не дали сделать то, что ей хотелось.

– Отпечатки пальцев, – сказал Брунетти спокойно и добавил, надеясь на то, что Флавия смотрит криминальные телесериалы: – Следы ДНК.

Гнев у нее на лице сменился огорчением. Флавия проговорила:

– Прости, мне следовало бы догадаться об этом самой.

– Так что же там? – снова спросил Брунетти.

– Ты должен это увидеть.

Она взяла со стола расческу с длинной ручкой, перевернула ее и острым концом отодвинула бумагу в сторону. В свете окружавших зеркало ламп что-то ярко блеснуло, и Флавия, подцепив это «нечто» ручкой расчески, отделила его от бумаги.

– Oddio! – промолвил Брунетти. – Оно настоящее?

Рядом с комком мятой бумаги лежало колье. Оно было золотое, с оплетенными золотой же нитью камнями, размером напоминавшими леденцы от кашля марки Fisherman’s Friend, только те были темно-коричневые, словно припыленные, а эти – насыщенного зеленого цвета.

– Камни настоящие?

– Понятия не имею, – сказала Флавия. – Кто-то оставил пакет у меня в гримерной, и я, вернувшись после спектакля, его открыла.

– Зачем ты это сделала? – спросил Брунетти, едва удержавшись, чтобы не добавить: «…учитывая сложившуюся ситуацию».

– Марина, моя костюмерша, несколько дней назад сказала, что нашла на уличной ярмарке возле церкви Сан-Маурицио одну вещицу, которая может мне понравиться, и как раз сегодня ее принесет.

Брунетти посмотрел на колье.

– М-да, таким вряд ли торгуют на уличной ярмарке на кампо Сан-Маурицио. – И уточнил: – Ты спрашивала у нее о колье?

– Нет, не пришлось. Когда Марина явилась, чтобы забрать мой сценический костюм, она сказала, что к ней привезли внуков и она напрочь обо всем забыла.

– Она видела его? – спросил Брунетти, не в силах оторваться от гипнотической зелени камней.

– Нет. Я накрыла колье полотенцем. Подумала, что если мне и нужно его кому-то показать, то только тебе.

– Спасибо, – произнес Брунетти. Его взгляд снова вернулся к колье, и он принялся пересчитывать «леденцы», из которых оно состояло. Их оказалось не меньше дюжины. – А что ты сама об этом думаешь? – поинтересовался комиссар, кивком указывая на украшение.

Флавия закрыла глаза, стиснула зубы, а потом разжала челюсти ровно настолько, чтобы прошептать:

– Меня это пугает.

16

– Разве ты не могла закрыть гримерную на замок? – мягко спросил Брунетти, показывая тем самым, что понял причину ее реакции.

Флавия передернула плечами, отвергая эту идею.

– Могла бы, но это довольно проблематично: если бы я забыла веер или шаль, Марине пришлось бы идти за ними. Да и театральный гример оставляет тут свой реквизит.

Брунетти эти аргументы не убедили, однако он промолчал. Глядя в зеркало, Флавия поймала его взгляд и сказала:

– Истинная причина – я бы не знала, куда девать ключ во время выступления. В сценическом костюме Тоски карманов нет, а в лиф я ничего засовывать не собираюсь.

– Меня все время мучил вопрос… – начал комиссар, запнулся, но было уже поздно.

– Какой? – спросила Флавия, снова проводя пальцами по волосам. Теперь – с видимым удовольствием, потому что они уже высохли.

– Либо я прочел это в какой-то книге о знаменитых певицах былых времен, либо мне что-то такое рассказывали… В общем, артисты не выходили на сцену, пока им не заплатят наличными, и эти шелковые кошельки с дукатами или долларами, или бог еще знает какими деньгами прятали в лиф своего платья.

– Боюсь, те дни, когда нам платили наличными, давно прошли, – с искренним сожалением сказала Флавия. – Сегодня все оформляется через агентов. Банковские переводы и финансовая отчетность. – Она изучила свое лицо в зеркале. – А как это было бы замечательно – получать живые деньги! – проговорила певица, словно сокрушаясь о лучших, но, увы, ушедших в прошлое временах.

Она отвернулась от зеркала и посмотрела Брунетти в глаза:

– Расскажи об этой девушке!

– Вчера ночью кто-то столкнул ее с моста, произнеся при этом: É mia!

– Бедняжка! Как она?

– Сломала руку и сильно ударилась головой, так, что края раны пришлось сшивать.

Флавия нахмурилась.

– Почему ты мне об этом рассказываешь?

– Ее возраст и то, что ей было сказано…

Флавия покачала головой.

– Я не понимаю.

– Тот, кто на нее напал, не сказал: Sei mia[63], хотя это напрашивается само собой, учитывая юный возраст жертвы и обстоятельства – ее ведь столкнули с моста. – Брунетти надеялся, что его слова вызовут у Флавии улыбку, но этого не произошло, и комиссар продолжил: – А злоумышленник сказал: É mia! – Он выдержал паузу, но Флавия опять никак не отреагировала. – То есть либо он обращался к ней формально, на «вы», либо говорил о ком-то еще: «Она – моя».

Он не упустил момента, когда Флавия наконец все поняла.

– И этот «кто-то» – я? – спросила она так, словно не могла – или не желала – в это поверить.

Брунетти предпочел не отвечать ей, вместо этого задав новый вопрос:

– Можешь вспомнить, что именно ты сказала девушке и кто мог это слышать?

Флавия посмотрела на свои руки, которые держала сцепленными на коленях; казалось, она восстанавливала эту сцену в памяти.

– Я была со своим аккомпаниатором, Риккардо Туффо. В Венеции я всегда работаю с ним. Я услышала, что в одной из репетиционных комнат кто-то поет, и захотела узнать, кто это. Чудесный голос… Риккардо постучал, и нам открыли. Там были пианист и девушка, я ее узнала: после прошлого спектакля она ждала меня вместе с другими поклонниками в холле. Это было в тот же день, когда я виделась с вами. Эта девушка хотела поблагодарить меня за представление.

Флавия отвлеклась от созерцания своих рук, посмотрела на Брунетти и добавила:

– У нее потрясающий голос: настоящее контральто, глубокое и звучное.

– И что же ты ей сказала?

– Как обычно: что она прекрасно поет и ее ждет большой успех.

– Мог ли кто-то еще слышать ваш разговор?

Флавия ненадолго задумалась.

– Нет, нас было четверо: я, девушка, Риккардо и тот, другой рипетиторе, ее отец. И все.

– Может, был кто-нибудь еще? – не сдавался Брунетти.

В большинстве случаев, когда просишь человека перепроверить воспоминания о каком-нибудь разговоре или событии, он отвечает сразу, словно тем самым хочет показать, что сомневаться – значит оскорблять и его памятливость, и его самого. Но Флавия снова посмотрела на свои руки, а потом повернулась на стуле, чтобы видеть колье.

– Когда мы с Риккардо двинулись дальше, к своей репетиционной, нам навстречу по коридору действительно шли какие-то люди. Я продолжала нахваливать девушку, и меня могли услышать.

– Ты узнала кого-нибудь из них?

– Нет. Я много лет не пела в «Ла Фениче», так что новых лиц тут много. – Флавия взяла расческу и затолкала колье обратно под бумагу, с глаз долой. – Вообще-то я не смотрела по сторонам, – заключила она.

А потом спросила, буднично кивнув в сторону колье, словно это партитура, забытая кем-то у нее в гримерной:

– А с этим что будешь делать?

– Как обычно, – ответил Брунетти, – заберу с собой в квестуру. Там с него снимут отпечатки.

– Ты правда это сделаешь? – уточнила Флавия.

– Да. – А затем комиссар спросил: – Кого я должен указать в качестве владельца?

– Это необходимо?

– Когда криминалисты изучат это колье, оно вернется к владельцу.

– Правда? – Флавия не сумела скрыть изумления. – Оно ведь стоит кучу денег!

– Это я уже понял, – сказал Брунетти. – Хотя могу и ошибаться.

Комиссар посмотрел на то место, где лежало колье, но теперь его скрывал слой синей оберточной бумаги.

– Зачем дарить мне что-либо подобное? – продолжала недоумевать Флавия.

– Чтобы произвести на тебя впечатление, – пояснил Брунетти. – Дать неоспоримое доказательство своего уважения и привязанности.

– Безумие какое-то, – проговорила Флавия, и на этот раз в ее голосе слышался гнев, а не сомнение. – Привязанность? – Это прозвучало так, словно она впервые услышала это слово. – Что ты этим хочешь сказать?

– Только то, Флавия, что ты чем-то его привлекаешь. Этот подарок – попытка вызвать у тебя интерес к дарителю, который так щедр к тебе и… способен на широкие жесты! – Прежде чем она успела отреагировать, Брунетти продолжал: – Согласен, это безумие. Но в данном случае мы вряд ли имеем дело с нормальным человеком.

Флавия сменила тональность на более игривую:

– Не слишком ли это резкое суждение для полицейского?

Брунетти засмеялся и, чеканя слова, словно робот, ответил:

– Вы правы, это недопустимо. Мы должны оставаться непредубежденными и уважать всех своих сограждан – ежесекундно, семь дней в неделю!

Сделав короткую паузу, он тоже сменил тон на более легкомысленный:

– Признаваться в том, что у него на уме, полицейский может только в кругу семьи и в разговоре с друзьями.

Флавия посмотрела на него и с улыбкой коснулась его руки:

– Спасибо, Гвидо.

Брунетти подумал, что сейчас, наверное, самое подходящее время сказать ей то, на что он так долго не решался.

– В этом деле есть еще один аспект, который нам стоило бы обсудить.

– Полагаю, достаточно и того, что этот человек – сумасшедший и знает, где я живу, – сердито отозвалась Флавия. – Хватит с меня сюрпризов!

– Это не станет для тебя сюрпризом, – произнес Брунетти, зная, что это неправда.

– О чем ты? – спросила певица, быстро убирая руку от его руки.

– Все мы почему-то решили, что твой поклонник – мужчина. Говорим о нем в мужском роде, хотя веских оснований для этого у нас нет.

– Ну конечно это мужчина! – Флавия чуть повысила тон. – Женщины не разгуливают по городу, чтобы столкнуть другую женщину с моста.

– Флавия! – начал Брунетти, прекрасно понимая, что рискует окончательно ее разозлить. Но как сказать это, чтобы не обидеть ее? С другой стороны, зачем тратить время на предположения и дополнительные вопросы? Не лучше ли сказать все как есть и будь что будет? – В прошлый свой приезд… вернее, последние два раза ты жила в Венеции с женщиной.

Она отшатнулась так, словно опасалась удара, но смолчала.

– Добавлю: с очень приятной женщиной. – Брунетти улыбнулся, но ответной улыбки не последовало. – Люди искусства на такое не обращают внимания, но это не обычный случай. Особенно если человек на чем-то зациклен.

– То есть это месть лесбиянок за то, что я снова переключилась на мужчин? – спросила Флавия, даже не пытаясь скрыть гнев. – Или какая-то женщина хочет, чтобы теперь я полюбила ее?

– Понятия не имею, – спокойно ответил Брунетти. – Но твое прошлое не тайна, и, хочешь ты или нет, мы должны учесть вероятность того, что тебя преследует, – он наконец вымолвил это слово: – женщина!

Флавия молчала, поэтому комиссар продолжил:

– То, что женщины менее жестоки в сравнении с мужчинами, конечно, успокаивает, но твой преследователь уже прибег к насилию. И если причиной послужил ваш с девушкой разговор… Ему хватило незначительного повода.

Ответ Флавии удивил Брунетти.

– За девушкой в больнице присматривают?

– Да, я отправил туда офицера. Время от времени он наведывается к ней и проверяет обстановку.

– Что это означает?

– Я сделал все, что мог, – сказал Брунетти, решив не объяснять подробнее. – Скоро Франческу выпишут, и она будет под защитой родственников, – заключил он, хотя на самом деле совершенно не был в этом уверен.

Флавия помолчала, беспокойно ерзая на стуле, потом спросила:

– Но если злоумышленник – женщина, ты предполагаешь, что она будет нападать на любую, с кем я заведу разговор?

– Я не это имел в виду, Флавия! Я всего лишь прошу тебя рассмотреть такую вероятность.

И снова она на какое-то время умолкла. Брунетти терпеливо ждал.

– Одна моя подруга, – произнесла наконец Флавия, – меццо-сопрано, как-то упомянула в разговоре о женщине, угрожавшей ей ножом.

Еще минута – и терпение комиссара было вознаграждено.

– Эта женщина присылала ей записки – всегда с комплиментами и очень остроумные – после спектакля. Нечасто, может быть, раз или два раза в год. На протяжении восьми или девяти лет. А потом, тоже в записке, предложила отправиться в бар после представления в лондонском театре. По словам подруги, приглашение было сделано в такой милой – и корректной – форме, что она согласилась.

И снова молчание… Брунетти уже засомневался, услышит ли финал этой истории. Но Флавия, стряхнув с себя раздумья, продолжила:

– После спектакля они встретились в баре, и как только сели за столик, моя подруга поняла, что эта женщина – сумасшедшая.

Перехватив озадаченный взгляд Брунетти, она сказала:

– Это трудно объяснить словами. Ты просто понимаешь: перед тобой безумец.

– И что было дальше? – спросил Брунетти.

– Та женщина стала говорить, что моя подруга – любовь всей ее жизни, единственная и неповторимая, и им суждено быть вместе. А когда подруга хотела встать и уйти, достала нож и пригрозила убить ее, если она не пойдет с ней.

– Что же сделала твоя подруга?

– По ее собственным словам – улыбнулась и даже нашла в себе силы предложить собеседнице отправиться на такси к ней в гостиницу.

– А дальше?

– Они вышли из бара, моя подруга подозвала такси, и когда машина подъехала, оттолкнула ту, другую, запрыгнула в салон, захлопнула дверцу и велела таксисту ехать. Не важно куда.

– Она обратилась в полицию?

– Нет.

– Что было потом?

– Ничего. Больше та женщина о себе не напоминала. Но моя подруга еще много месяцев приходила в себя. – И после долгого молчания Флавия добавила: – Хотя мне кажется, что полностью забыть такое невозможно.

– Да, – согласился Брунетти и спросил: – А из твоих поклонников никто не совершал чего-либо подобного?

Флавия отрицательно мотнула головой.

– Из моих? Нет. Абсолютно!

Она перевела взгляд на зеркало, но Брунетти, который со своего места видел ее отражение, понял, что смотрит она на нечто невидимое для них обоих.

Он отметил про себя момент, когда взгляд Флавии снова стал осмысленным. Она быстро повернулась к нему и сказала:

– В большинстве своем это женщины.

– Кто?

– Поклонники, которые меня раздражают. Которые всех нас раздражают.

– Как именно? Что они делают?

Флавия качнула головой, как будто ей трудно было подобрать нужное слово. Она протянула руку и рассеянно подвигала предметы на столе, после чего взяла расческу и кончиками пальцев провела по ее зубчикам. В гримерной было так тихо, что Брунетти показалось, будто он слышит скрип выпрямляющихся пластмассовых зубцов расчески.

– Они словно чего-то от тебя хотят, – наконец проговорила Флавия, но как-то неуверенно. – И пытаются это скрыть, но безуспешно.

– И чего же они хотят?

– Не знаю. Чего-то. От нас. – Флавия снова на какое-то время умолкла. – Может, любви. – Еще одна пауза, более продолжительная. – Но мне не хотелось бы так думать. – Она положила расческу на стол и несколько раз кивнула, словно убеждая себя в правдивости собственных слов.

И когда Брунетти уже собирался заговорить, произнесла с нажимом:

– Поклонники – это поклонники. Но не друзья.

– Никогда?

– Никогда. – Это было сказано с ожесточенной уверенностью. – А теперь – это…

– Да.

– Что мне делать? – спросила Флавия.

– Ты не собираешься задерживаться в Венеции, не так ли? – спросил комиссар.

– Меньше чем через неделю я уеду, и у меня будет немного свободного времени, чтобы побыть с детьми.

Похоже, Флавия немного успокоилась, и Брунетти задал ей еще один вопрос, решив, что дополнительная информация не повредит:

– Ты говоришь, что это началось в Лондоне?

– Да. И продолжилось в Санкт-Петербурге. Горы цветов, но там это нормально: их приносят многие зрители.

– Тоже желтые розы? – спросил комиссар, вспомнив, что такие цветы ей бросали на сцену после представления здесь, в Венеции, о чем она рассказывала за ужином у его тестя и тещи.

– В Санкт-Петербурге желтых роз было немного. А вот в Лондоне – целые охапки.

– Что-то еще?

– Из моих гримерных пропадали вещи. Деньги – никогда, только вещи.

– Какие?

– Пальто, пара перчаток, а в Париже – записная книжка с адресами и телефонами.

Подумав немного, Брунетти спросил:

– Кто-нибудь из твоих друзей не упоминал о странных телефонных звонках?

– Странных в каком смысле?

– Кто-то мог позвонить и спросить, где ты находишься. Представиться твоим другом или подругой, сказать, что ты долго не отвечаешь на звонки…

Было очевидно, что Флавия собирается ответить отрицательно, и тут она что-то вспомнила.

– Да, было такое! Подруга в Париже говорила, что ей позвонили, сказали, что не могут связаться со мной, и спросили, не подскажет ли она, где меня найти.

– Чем дело кончилось?

– Голос ей почему-то не понравился, и она ответила, что месяц со мной не общалась.

– Звонил мужчина или женщина? – уточнил Брунетти.

Флавия сжала губы, словно собираясь сказать что-то такое, что подтвердит его правоту.

– Женщина.

«Я же говорил!» – вертелось у него на языке, но комиссар сдержался.

17

Флавия наклонилась, оперлась локтями о туалетный столик и обхватила голову руками. Брунетти услышал, как она что-то бормочет, но слов было не разобрать. Оставалось только ждать. Женщина несколько раз тряхнула головой, потом выпрямилась и посмотрела на собеседника.

– Не могу поверить, что это происходит наяву.

Она закрыла глаза, прикусила нижнюю губу, потом снова посмотрела на Брунетти.

– Похоже на дешевую мелодраму, ты не находишь? – В ее голосе не было прежней уверенности. – Хотя я и понимаю, что это происходит на самом деле. Это-то и ужасно!

Как ни хотелось Брунетти ее утешить, вранье не выход. Возможно, краткий разговор между Флавией и Франческой, пара комплиментов таланту девушки и есть связующее звено между ними и нападением на мосту. É mia! Неужели вежливая похвала подвигла кого-то так утвердить свои права на Флавию и любой, к кому она проявит интерес, теперь в опасности?

Брунетти считал удачей, что за годы службы в полиции, хотя ему и приходилось встречать много плохих и очень плохих людей, безумцы среди них попадались редко. У дурного поступка всегда есть всем понятная подоплека: человек жаждет денег, или власти, или мести, или обладания чужой женой. Это один аспект. Второй: обычно существует связь между преступником и жертвой. Они – партнеры, враги, родственники, муж и жена… Надо лишь найти, кто выигрывает (и не только в том, что касается финансов) от смерти или увечья пострадавшего, и дернуть за эту ниточку, разобраться, что их связывает, и – вуаля, злоумышленник найден! Связующее звено есть всегда. Главное – его обнаружить.

Причиной же нападения на Франческу могли оказаться банальный разговор, незначительная похвала, легкое одобрение – все то, чего вправе ожидать начинающая карьеру молодая женщина от любого великодушного человека. И этой малости хватило, чтобы не на шутку кого-то разозлить.

– Что теперь? – спросила наконец Флавия, отвлекая Брунетти от размышлений. – Не могу же я сидеть все время взаперти – в гримерке или в своей квартире? Я не хочу шарахаться от каждого встречного на улице.

– А если я скажу, что тебе опасность не угрожает? – спросил Брунетти.

– В опасности мои друзья, любой, с кем я заговорю. Разве это не одно и то же?

«Только для тех, кто ангельски чист душой», – подумал Брунетти, но вслух этого не сказал. Ему доводилось видеть, как по-разному реагируют люди на физическую опасность. Пока она гипотетическая, все мы – герои и львы, но превращаемся в мышей, как только угроза становится реальностью.

– Флавия, – начал комиссар, – я не думаю, что этот человек хочет тебе навредить. Он или она любит тебя. И надеется получить в ответ уважение или любовь.

– Это омерзительно! – вырвалось у певицы. – Лучше бы он покалечил меня. Это было бы… чище, что ли!

– Прекрати, Флавия, не надо! – Брунетти удивился собственной резкости.

Ее глаза и рот широко открылись, лицо застыло.

– Что?

Брунетти испугался, что сейчас она выставит его вон.

– Быть покалеченной – не лучше. Подумай о той девушке! У нее сломана рука, есть рана на голове, и только Богу известно, чего и как она теперь боится! Почти все, что можно себе представить, лучше, чем это. Поэтому прошу тебя, перестань! Договорились?

Он зашел слишком далеко. Брунетти знал это и… ему было плевать. Либо Флавия прекратит эту мелодраму, оставит свои актерские замашки и начнет вести себя, как все взрослые люди, либо… А вот тут начинались сомнения. Что, если за этим последуют новые громкие заявления и широкие жесты? Брунетти помнил эту женщину куда более разумной и приземленной, когда речь шла о реальных вещах.

Флавия снова схватила расческу и тонким концом сдвинула синюю упаковочную бумагу так, чтобы колье оказалось на виду. Какое-то время певица смотрела на него, потом подвинулась на стуле, чтобы Брунетти тоже мог видеть драгоценные камни.

– Только сумасшедший способен подарить такое человеку, которого не знает и с кем даже не знаком. По-твоему, он… – она выдержала паузу и продолжила: – или она… действительно думает, что это может вызвать у меня интерес к ее персоне или загладить ее вину за нападение на бедную девочку?

– Флавия, мы живем в разных мирах: ты, я – и тот человек, – сказал Брунетти. – Правила, по которым ты обычно общаешься со мной, со своей костюмершей, с коллегами, здесь неприменимы.

– А какие применимы?

Брунетти вскинул руки в общепринятом жесте, означающем растерянность.

– Понятия не имею! У этого человека свои правила.

Флавия потянулась к столу, посмотрела на лежащие там наручные часы и сказала:

– Уже почти полночь! Надеюсь, нас тут еще не заперли!

– Разве в театре нет ночного сторожа? – спросил комиссар.

– Они наняли сторожа после пожара, и он должен время от времени обходить все помещения. По крайней мере, так мне сказали.

– Может, поторопимся? – предложил Брунетти. – Я провожу тебя домой.

Флавия недоуменно посмотрела на него:

– Я думала, тебе ближе через Риальто.

Будничным тоном, словно сам в это верил, Брунетти сказал:

– Если я пройду через мост Академии, у меня это займет не больше десяти минут. – И, предвосхищая ее вопрос, добавил: – Собирайся, и пойдем! Ты и так сегодня слишком долго пробыла в театре.

Флавия снова глянула на часы.

– Гвидо, завтра уже наступило.

Он улыбнулся и повторил:

– Собирайся! Одевайся, и пойдем!

Флавия прошла в ванную, и оттуда послышались привычные звуки – плеск воды в раковине, стук упавшей туфли, шелест ткани, после чего дверь открылась и вышла Флавия в коричневых юбке и жакете и туфлях на низких каблуках; на лице у нее был легкий макияж. Брунетти мысленно возблагодарил небеса за то, что живет в стране, где женщина, минуту назад говорившая, что боится за свою жизнь, тем не менее подводит глаза карандашом и красит губы ради десятиминутной прогулки по ночному безлюдному городу.

Они не сразу решили, как быть с колье. В конце концов Флавия замотала его в бумагу, а затем обернула сверток белым полотенцем и сунула в пластиковый пакет. Пакет, в свою очередь, был уложен в темно-зеленую полотняную сумку с длинными ручками – Брунетти заметил на ней логотип лондонского книжного магазина Daunt Books. Флавия передала сумку своему спутнику, и тот повесил ее на плечо.

Из гримерной Флавия вышла первой, Брунетти – следом за ней. Пока ождали лифт, в кармане ее жакета зажужжал мобильный. Они изумленно переглянулись. Флавия быстро вытащила телефон и посмотрела на экран. Выражение ее лица моментально смягчилось, когда она увидела имя звонившего. Она посмотрела на Брунетти и сказала:

– Это Фредди.

Потом приняла звонок:

– Ciao, Фредди!

Ее голос звучал абсолютно непринужденно – счастливый, спокойный, с ноткой любопытства.

Двери лифта открылись, и они вошли в кабину.

– Да-да, я знаю. Прости, что не позвонила, но сегодня у меня просто наплыв поклонников, пришлось долго подписывать программки и диски… – Продолжительное молчание. – Да, я обещала, но было столько людей, столько внимания, а для меня это такая радость, что я забыла обо всем на свете! Прости меня, пожалуйста! Фредди, мне очень стыдно. – Выслушав тираду собеседника, она сказала: – Я уже выхожу из театра.

Лифт остановился. Дверцы открылись. Флавия вышла в коридор, подождала, пока выйдет Брунетти, и, видя, что он направляется к выходу, удержала его за рукав.

– Не волнуйся за меня, Фредди! У меня сегодня самый надежный на свете провожатый: Гвидо Брунетти! Говорит, вы вместе учились в школе. Он заглянул ко мне после спектакля, мы немного поговорили. – Пауза. – Да, я рассказала ему о том вечере и о цветах, поэтому он и пришел ко мне в театр. Мы сейчас выходим оттуда вместе.

Она посмотрела на комиссара. Тот кивнул.

– Фредди, не нужно! Гвидо сказал, что проводит меня домой. – Флавия наклонила голову и чуть отвернулась. – Это лишнее, правда! – Внезапно она засмеялась – непритворным заливистым смехом. – Ты болван, Фредди! И всегда был таким. Ладно, встретимся на мосту. Но если придешь в пижаме, станет ясно, что ты соврал!

Она выключила мобильный и сунула его обратно в карман. Брунетти невольно задался вопросом: куда она его прячет на время представления?

– Фредди тревожится, – пояснила Флавия. – Да ты и сам все слышал. Говорит, что еще не ложился и встретит нас на мосту, чтобы тебе не пришлось провожать меня до самого дома. Нашему Фредди только дай повод поволноваться… – И добавила, направляясь к выходу: – Это в его стиле.

В кабинке капельдинера уже обосновался ночной сторож. Он пил что-то из металлической крышки термоса. На столе лежал надкушенный сэндвич.

– Добрый вечер, синьора! – сказал сторож. – Вас сегодня столько народу дожидалось. – Он поднял свой «бокал», словно приветствуя невидимую толпу. – Но все уже разошлись.

Флавия повернулась к Брунетти и сказала удивленно:

– Со мной это впервые. Я просто забыла о них.

Сторож прищурился, рассматривая ее спутника, а когда Брунетти ответил ему взглядом в упор, продолжил чаепитие.

Флавия пожала плечами.

– Сделанного не воротишь, – пробормотала она себе под нос, попрощалась со сторожем, открыла дверь и вышла на калле.

И повернула направо, к кампо Сан-Фантин. Брунетти хотел было вмешаться, сказать, что лучше свернуть налево, но потом вспомнил, что та, другая улица – темная и узкая. Возле гостиницы Флавия снова свернула, и комиссар предоставил ей самой выбирать дорогу. У театра не было ни души, но это еще ничего не значило. Чтобы попасть домой, Флавии предстояло перейти через мост Академии. Разумеется, Фредди ее там встретит, но в этом месте певицу мог поджидать кто-нибудь еще.

Освещение в городе поменяли лет десять назад, но Брунетти до сих пор не мог к этому привыкнуть и смириться с тем, какими светлыми стали ночи: кое-кто из его друзей даже говорил, что можно преспокойно читать, лежа в кровати, – уличного света для этого вполне достаточно. Однако тут, возле подземного перехода, по которому им предстояло проследовать к узкой улочке, ведущей к кампо Сант-Анджело, Брунетти обрадовался этой иллюминации.

Когда они вышли на площадь, Флавия спросила:

– Ты часто это делаешь?

– Что именно? Провожаю женщин домой?

– Нет. Не звонишь домой, задерживаясь за полночь.

– А, это! Паола только обрадуется тому, что сможет почитать в тишине, без помех.

– Обрадуется, что тебя нет дома? – уточнила Флавия с явным изумлением.

– Нет, ей больше нравится, когда я дома. И она, наверное, не ляжет спать до моего прихода. Но когда Паола читает, ей все равно, есть кто-то дома или нет. Она ничего не замечает.

– Почему?

Этот вопрос Брунетти задавали множество раз. Для заядлых книгочеев, таких, как они с Паолой, чтение было деятельностью, а не времяпрепровождением, и в присутствии кого-либо еще просто не было необходимости. Дети отвлекали Гвидо, и он завидовал способности жены погружаться в текст, полностью игнорируя окружающих. Конечно, большинству это покажется странным, едва ли не бессердечным, поэтому он сказал:

– Так уж ее воспитали. Паола много читала в одиночестве, это вошло у нее в привычку.

– Она выросла в том доме? – поинтересовалась Флавия. – В палаццо?

– Да, она жила там до последнего курса универа, когда мы с ней познакомились, а потом уехала заканчивать образование.

– Уехала из Италии? – спросила Флавия.

– Да.

Брунетти подумал, не поступят ли так же его собственные дети, причем уже очень скоро.

– А куда она уехала?

– В Оксфорд.

– В Англию? – Флавия остановилась, чтобы посмотреть на него.

– Не в Миссисипи, – выдал Брунетти привычный ответ.

– Что-что? – растерялась Флавия.

– В американском штате Миссисипи тоже имеется свой Оксфорд, а там есть университет, – пояснил он.

– Ясно. – Флавия зашагала дальше по улице. – Вы познакомились, и Паола уехала за границу. Надолго?

– Всего на полтора года.

– Всего?

– Курс был трехгодичный, но она уложилась в полтора.

– Как так?

Брунетти улыбнулся.

– Думаю, потому что она очень быстро читает.

Флавия остановилась возле эдикола[64], в это время уже закрытого. Отсюда было рукой подать до кампо Санто-Стефано. Брунетти отметил, что люди на площади есть и они постоянно перемещаются. Никто не стоял с таким видом, будто ждет, не покажется ли кто-то со стороны «Ла Фениче». Совершенно нетеатральным движением Флавия повернула голову, чтобы рассмотреть памятник в центре площади и все, что его окружает.

– Вы уже привыкли ко всему этому? – спросила она, удивив Брунетти этим «вы».

– Да, наверное. Мы видим это с детства – когда идем в школу, отправляемся друг к другу в гости или возвращаемся из кинотеатра. Для нас это самая естественная вещь на свете…

– Как думаешь, поэтому вы такие?

– Кто, венецианцы?

– Да.

– А какие мы? – спросил Брунетти, ожидая услышать о пресловутой венецианской отчужденности, высокомерии, алчности.

– Грустные, – сказала Флавия.

– Грустные? – В его голосе отчетливо прозвучало изумление, а также несогласие.

– Да. Вы обладали всем тем, от чего теперь остались только воспоминания.

– Что ты этим хочешь сказать?

Флавия снова зашагала вперед.

– Я в этом городе уже почти месяц, и в барах, где люди рассказывают, что у них на уме, потому что рядом – свои, венецианцы, только и разговоров о том, как все ужасно: толпы туристов, коррупция, круизные суда, тотальное удешевление…

Они как раз подходили к палаццо Франкетти, и Флавия указала на окна: отделанные каменной резьбой ниши, свет, который, казалось, проникал в дом с другой стороны канала. Сад и само здание – за оградой, ворота были заперты.

– Думаю, здесь когда-то жила огромная семья, – сказала Флавия.

К этому моменту они уже почти обошли старинный дворец, и впереди показалась маленькая кампо у подножия моста. Флавия посмотрела на дворцы, выстроившиеся вдоль противоположного берега канала, и произнесла:

– И там тоже жили семьи.

Когда стало ясно, что сказать ей больше нечего, Брунетти направился к мосту. Уже поднимаясь по ступенькам, он задался вопросом: удастся ли ему убежать от раздражения, которое вызвали в нем слова Флавии.

Позади слышались ее шаги, мгновение – и она уже шла рядом с ним, справа, возле самых перил. Комиссар перевесил полотняную сумку на другое плечо, и внутри зашуршала оберточная бумага.

– Тебе нечего сказать по этому поводу? – спросила Флавия.

– Ничего, что может хоть на что-то повлиять. Гамбург перестал быть Гамбургом, а парижане сокрушаются, что их город уже не тот, но каждый встречный и поперечный считает своим долгом пожаловаться на перемены здесь, в Венеции. Я об этом вообще не думаю.

– Флавия! – позвал мужской голос откуда-то сверху.

Брунетти, тут же напрягшись, заступил Флавии дорогу, и она от неожиданности уткнулась ему в спину.

Оба едва удержались на ступеньках, но Брунетти успел глянуть вверх – на человека, который ее зовет. Это был Фредди, маркиз д’Истриа. В голубых джинсах, белой рубашке и темно-синем пиджаке он выглядел гораздо моложе своих лет. Фредди уже начал спускаться по мосту им навстречу. Как всегда, он просто-таки излучал здоровье и умиротворенность. Брунетти заметил, что пиджак у него на животе слегка натянулся, но никому бы и в голову не пришло обвинить Фредди в тучности: он был всего лишь robusto[65] – еще один признак неизменно хорошего здоровья.

Брунетти шагнул чуть левее, и Флавия отпустила перила и пошла наверх, к площадке между лестничными пролетами. Фредди наклонился, расцеловал ее в обе щеки, потом повернулся к Брунетти и, словно не заметив невольного защитного жеста, тепло обнял его.

– Как приятно видеть тебя, Гвидо! Да что там, мне представилась редчайшая возможность увидеть двух любимых друзей одновременно! – Одной рукой Фредди покровительственно обнял Флавию за плечи, другой указал на церковь Санта-Мария-делла-Салюте. – Да еще в таком чудесном месте! – После секундного раздумья он добавил, уже более серьезным тоном: – Хотя лучше бы это произошло при других обстоятельствах.

Со змеиной грацией Флавия высвободилась из его объятий и повернулась к Брунетти.

– Спасибо, что проводил, Гвидо! Фредди готов подхватить меня на полдороге. Скоро будете перекатывать меня по городу на роликах: новый мост – новый провожатый.

Это задумывалось как шутка, но Брунетти предпочел услышать в ней совсем иной тон, более серьезный.

На вопрос Фредди о том, как прошел спектакль, Флавия покритиковала немного дирижера, причем оба старались, чтобы это походило на самый обычный разговор. Они шли втроем, в ряд, и уже начали спускаться по мосту. Брунетти то и дело посматривал на своих спутников, однако его внимание было сосредоточено на пешеходах, как тех, что переходили мост вместе с ними, так и идущих наверх, им навстречу. В такое позднее время людей было мало, в основном парочки или небольшие компании. Навстречу им поднимался мужчина с рассел-терьером. Спущенный с поводка пес стремительно взбежал на мост, в верхней точке повернулся и помчался назад, к хозяину. Высокая женщина в шарфе, доходящем едва ли не до носа, прошла мимо них, разговаривая по мобильному. Она двигалась быстрее, чем они, и даже не глянула в их сторону. Брунетти успел заметить, как осторожно она при этом ступает, ставя носки врозь. «Похвальная осмотрительность, особенно на влажных ступеньках!» – подумал он.

Когда они дошли до последней площадки моста, Брунетти остановился. Он решил, что лучше попрощаться с друзьями: им – налево, ему – направо. Комиссар не стал спрашивать у Фредди, смогут ли они завтра поговорить, – Флавия и так была очень расстроена. Не хватало еще, чтобы она волновалась из-за того, что они собираются встретиться, чтобы побеседовать о ней. Брунетти попрощался с Флавией – расцеловав ее в обе щеки, – обменялся рукопожатием с Фредди, спустился по последнему лестничному пролету и повернул к дому. Уже дойдя до маленькой кампо перед музеем, комиссар оглянулся и не увидел их. Он вернулся немного назад и успел увидеть, как они сворачивают налево, на калле, которая вела к следующему мосту и кампо Сан-Вио. Осознавая нелепость ситуации, Брунетти быстро дошел до того места, где свернули Флавия и Фредди, и уже оттуда стал наблюдать за тем, как они подходят к мосту. Потом двинулся следом за ними, хотя на улице никого, кроме них троих, не было, и зачем он вообще устроил эту слежку – непонятно…

Когда Брунетти переходил через мост к Сан-Вио, интуиция подсказала ему: посмотри направо! В том месте, где калле перетекала в рива, действительно кто-то стоял. Брунетти мало что успел заметить: пальто, хотя это мог быть и плащ, и, возможно, шарф… Дело в том, что в тот же миг комиссар споткнулся и подвернул левую ногу. Сумка сползла с его плеча, и он едва успел ее поймать. Когда Брунетти поднял глаза, на том месте уже никого не было, лишь слышался замирающий звук шагов. Он побежал туда, и калле открылась перед ним как на ладони. Никого! Но шаги он все еще слышал, хотя и невозможно было определить, откуда доносится звук. Брунетти добежал до первого перекрестка: направо ни души, налево – пусто. И где-то вдалеке – эти чертовы затихающие шаги! Он замер, затаил дыхание, но так и не смог понять, куда направляется этот человек – к церкви Ла-Салюте или к мосту Академии. Вскоре шаги стихли. Брунетти повернулся и пошел домой.

18

Паола уже потеряла надежду дождаться возвращения мужа. Убедившись в том, что все домочадцы спят, Брунетти направился в кухню перекусить, однако тут же решил, что ни есть, ни пить ему не хочется и самое разумное – это поскорее оказаться в кровати с женой. Но куда пристроить на ночь зеленую полотняную сумку? Какое-то время Брунетти перебирал варианты, пока не восторжествовал здравый смысл: сумку он унесет отсюда менее чем через восемь часов, так что пусть пока полежит на туалетном столике у них в спальне. Комиссар отправился в ванную.

Когда он лег рядом с Паолой, она пробормотала что-то невнятное, но определенно нежное (ну, или ему хотелось так думать), и очень скоро Гвидо провалился в сон. Ему снились исчезающие шарфы и шаги, и желтые розы, которые множились на глазах – еще минута, и они его задушат…

На следующее утро Брунетти вкратце рассказал жене о встрече с Флавией, но гораздо больше Паола заинтересовалась изумрудным колье и попросила показать его. Она отмела банальное сравнение с леденцами от кашля, предположив, что камни скорее «размером с яйцо ржанки». Она где-то читала об этом, но большие они или маленькие, понятия не имела.

– Нельзя трогать колье, пока криминалисты не снимут с него отпечатки пальцев, – сказал Брунетти.

Ему не хотелось обсуждать – одной чашки кофе для этого было маловато! – насколько большими могут быть яички у такой птицы, как ржанка. Начать с того, что он плохо представлял себе эту птичку, поэтому и размер ее яиц прикинуть было сложно.

Брунетти вышел из квартиры с сумкой на плече и бережно придерживал ее в кафе, куда зашел, чтобы взять кофе и бриошь. В квестуре он прямиком направился в лабораторию, к Боккезе. Своим самодовольным видом главный криминалист часто провоцировал Брунетти на неуместную браваду. Вот и на этот раз комиссар прошел к его рабочему столу и молча вытряхнул содержимое сумки на стол. Бумажная обертка зацепилась за ручку, и демонстрация получилась еще эффектнее – колье выскользнуло и улеглось прямо на подушку из смятой оберточной бумаги цвета «королевский синий».

– Это мне? – спросил Боккезе, глядя на Брунетти с улыбкой счастливого идиота. – Гвидо, как ты догадался, что сегодня у меня именины? Впрочем, это пустяки. Спасибо, что не забыл! Я надену его вечером со своим любимым красным платьем!

Эксперт растопырил пальцы правой руки и потянулся к колье, но Брунетти не захотел ему подыграть. Напротив, отошел от стола – мол, делай как знаешь.

Удовлетворившись частичной победой, Боккезе убрал руку. Он открыл ящик стола и рылся там, пока не извлек ювелирную лупу. Эксперт вставил ее в глаз и склонился над колье, старательно избегая контакта с бумагой, на которой оно лежало. С минуту Боккезе глядел на камни, потом переместился на другой край стола, оттеснив Брунетти в сторону, чтобы посмотреть на них под иным углом. Изучил каждый изумруд в отдельности, напевая песенку, которую Брунетти слышал, только когда эксперт бывал очень доволен.

Боккезе положил лупу на стол и уселся на стул.

– Maria Vergine![66] Гвидо, а ты знаешь толк в камнях! Судя по оправе, они, скорее всего, подлинные, и если так, стоят… очень дорого.

– Скорее всего? – переспросил Брунетти.

Раздумывая над ответом, Боккезе сложил губы трубочкой, словно собирался чмокнуть младенца.

– Трудно сказать, учитывая уровень фальшивок, которые поступают сегодня из Южной Америки.

И эксперт неодобрительно покачал головой. Ну не радоваться же подделкам, которые даже главный полицейский криминалист не может отличить от оригинала!

– Но если оправа так стара, как мне кажется, – продолжал Боккезе, – а ей не меньше тридцати лет и ее не обновляли, то эти камни бесценны!

– Мне всегда хотелось узнать, что это означает, особенно применительно к вещам, которые продаются и покупаются, – сказал Брунетти и добавил: – А следовательно, имеют определенную цену.

– Но мы до сих пор используем это выражение, – охотно отозвался Боккезе. – Мне тоже любопытно – почему?

– Какова минимальная цена этих изумрудов? – спросил комиссар.

Боккезе откинулся на стуле, сложил руки на груди и присмотрелся к камням.

– Обычно я показываю драгоценные камни другу-ювелиру, он хорошо в них разбирается. И спрашиваю, какова их стоимость.

– О ком идет речь? – поинтересовался Брунетти.

– О Валотто.

Даже не пытаясь скрыть изумление, комиссар воскликнул:

– Но он же вор!

– Нет, Гвидо, – ответил Боккезе, – вор – это слабо сказано. Он – обманщик и жулик, но умеет убеждать, и, заключив с ним сделку, ты не сможешь утверждать, что он тебя ограбил. Каждый клиент подписывает бумагу, в которой указано: «с расценками согласен». Так что к ответственности Валотто не привлечешь.

– Он не только покупает камни, но и продает их? – спросил Брунетти, вспоминая симпатичный магазинчик возле Риальто, принадлежавший этому «бизнесмену».

– Да, и я вряд ли ошибусь, если скажу, что запрашивает Валотто минимум в пять раз больше, чем заплатил сам.

– Но ты ему доверяешь?

Боккезе глянул на небольшую декоративную бронзовую пластину с гравировкой, которую держал на столе в качестве пресс-папье, а может, и талисмана. Он тронул ее пальцем, передвигая на пару сантиметров левее.

– Однажды я оказал Валотто услугу, и хотя мы с ним и не друзья, он всегда готов мне помочь. Я хочу сказать, честно оценить стоимость камней.

– Даже зная, что ты работаешь в полиции?

– Ты хотел сказать: даже зная, что ему за это не заплатят? – уточнил Боккезе.

– Нет. Даже зная, что однажды ты можешь прийти и арестовать его.

Боккезе передвинул пластину на место.

– Он высоко ценит оказанную мной услугу.

– Что же ты для него сделал? – поинтересовался Брунетти, чувствуя, что его собеседник, обычно не склонный говорить о личном, ждет этого вопроса.

Боккезе еще раз посмотрел на пластину, словно два человека, выгравированных на ней, тоже заинтересовались его рассказом.

– Мы вместе учились в школе. Это было лет сорок назад, или даже больше. Валотто жили очень бедно. Отец пил и часто попадал в полицию. Работала одна мать, но дети ходили в школу чистенькие и усердно учились.

Брунетти слышал это тысячу раз – история многих его друзей и знакомых.

– Ближе к делу, – сказал Боккезе, словно слушатели с пластины сделали ему знак поторопиться. – Однажды я зашел в бакалейную лавку, – мать меня туда послала, – и увидел синьору Валотто. Она стояла в проходе между прилавками с таким видом, будто небеса вот-вот рухнут ей на голову. Увидела меня, я поздоровался, но она не ответила. И тут подбегает хозяин лавки и начинает вопить: «Воровка! Я видел, как ты украла рис!» И только тогда я заметил, что одну руку синьора Валотто держит под пальто.

Бедная, она побелела как полотно. Лавочник был уже в двух шагах. «Воровка! Кто-нибудь, позовите полицию!»

И я подумал о Леонардо и его братьях и сестрах, каково им придется, если их мать арестуют.

– И что же было дальше? – спросил Брунетти.

– Я пробежал мимо синьоры Валотто, навстречу бакалейщику, и схватил коробку с макаронами, да так, что еще пару десятков пачек свалилось на пол. Лавочник повернулся на шум, увидел меня, попытался поймать, но я увернулся и выскочил на улицу. Он забыл о синьоре Валотто и ринулся за мной. Я чуть сбавил ход, чтобы лавочник подумал, будто сможет меня поймать, а когда увел его подальше от магазина, припустил по-настоящему.

Боккезе словно смотрел в прошлое, но без улыбки.

– Когда бакалейщик вернулся к себе, синьора Валотто уже ушла. Не знаю, узнал он ее или нет. Меня он точно не узнал.

– А как об этом стало известно Валотто? – спросил комиссар.

– Наверное, мать ему обо всем рассказала, – почти равнодушно отозвался Боккезе. – Много лет прошло, пока мы не встретились с ним однажды на улице. Он сказал, что слышал о том, что я скоро женюсь, и пригласил прийти в его магазин за кольцами. В тот момент у меня, наверное, было изумленное выражение лица, потому что Валотто сказал: «Я не забыл, что ты сделал для моей матери. Я никогда не обману тебя и помогу, чем сумею». – Боккезе посмотрел на Брунетти и добавил: – И помогал.

– Как?

– Помнишь, лет шесть назад мы нашли дома у подозреваемого бриллиантовый браслет и несколько колец и этот тип сказал, что они принадлежали его матери?

Брунетти кивнул, хотя тот случай помнил весьма смутно.

– Я отнес их Леонардо, объяснил, что эти вещи фигурируют в расследовании, и спросил, поможет ли он нам, – продолжал Боккезе.

– И?..

– Он назвал семью, у которой были украдены эти драгоценности.

Боккезе выдержал паузу, но Брунетти не нашел, что сказать.

– Что ты хочешь от меня в связи с этим? – спросил наконец эксперт, указывая на колье.

– Проверь украшение и обертку на предмет отпечатков, а если ты пришлешь мне фотографии, я попрошу синьорину Элеттру поискать информацию по своим каналам.

– А куда девать колье потом? – поинтересовался Боккезе.

– Ну у тебя же есть сейф? – спросил Брунетти.

– Есть, – сказал криминалист, засовывая колье и бумагу обратно в полотняную сумку.

* * *

Следующей на очереди была синьорина Элеттра. Интересно, бастует ли она до сих пор, и если да, то как поживают виче-квесторе Патта и лейтенант Скарпа? Еще Брунетти хотелось узнать, выяснила ли секретарша, кто посылал в театр и на квартиру к Флавии желтые розы, и рассказать ей о колье. Но, увидев синьорину Элеттру на рабочем месте, он понял, что о цветах можно не спрашивать – настолько красноречивым было выражение ее лица.

– Ничего! – сразу же заявила она. – Мой приятель, который работает в баре возле театра, сейчас в отпуске. Я обзвонила немногих флористов, что еще остались в городе, но никто из них не получал такого большого заказа. Я связалась с Местре и Падуей, но потом сдалась.

Уж не ослышался ли он? Синьорина Элеттра сдалась?

Прежде чем Брунетти успел ответить, она сказала:

– Я нашла несколько статей, на итальянском и английском, о поклонниках и сталкерах, но боюсь, там нет ничего такого, чего бы мы еще не знали. Те из них, кто связан с оперой, в основном женщины. – Секретарша посмотрела на него и улыбнулась. – Рок-музыкой тоже увлечены дамы, а вот джазом – мужчины.

У Брунетти был приятель, владевший когда-то магазином компакт-дисков, – в те времена люди еще покупали CD-диски в магазинах. Так вот, он рассказывал, что самые странные покупатели – это те, кто любит органную музыку. «Большинство из них являются в магазин по ночам, – говорил друг. – Думаю, в другое время они вообще из дома не выходят».

– Что касается синьоры Петрелли, – продолжала синьорина Элеттра, – я все утро искала упоминания о ней в желтой прессе. Газетчики, конечно, подхватили новость о ее романе с той американкой, но быстро сдулись и на первых полосах об этом уже не писали. Последнее упоминание о ней – кстати, ее пение никого не заинтересовало! – связано с ее бывшим супругом. Он подал в суд, чтобы меньше ей платить.

– И?.. – спросил Брунетти.

– Наверное, документы на развод готовил для нее лучший в Испании юрист. Симпатии публики были на стороне синьоры Петрелли, а судья, слушавший дело, посоветовал ее мужу не тратить их время понапрасну и заплатить жене, иначе он отправится в тюрьму. Это вкратце.

– И это предложение, как всегда, возымело отрезвляющий эффект? – поинтересовался Брунетти.

– Разумеется!

– Вы полагаете, что в этом замешан бывший супруг синьоры Петрелли?

Синьорина Элеттра обдумала этот вопрос – ровно столько времени, сколько он заслуживал, и ответила:

– Сомневаюсь.

И тут же пояснила:

– Не потому, что он не способен на это, а потому, что этот человек достаточно умен, чтобы понимать: случись с ней что-то, и он станет подозреваемым номер один. Помимо прочего, он сейчас в Аргентине.

– После развода пресса почти не вспоминала о синьоре Петрелли? – спросил Брунетти.

– О ней писали только те издания, которым интересна музыка. Она получила несколько престижных наград, ее фотографии появились на обложках журналов. Но ее личная жизнь, похоже, уже никого не волнует.

– Из-за ее возраста?

– Может быть, – ответила синьорина Элеттра. – Куда интереснее следить за юными поп-звездами.

Комиссар кивнул. Его собственные дети только об этом и говорят. Видел он и молодежные журналы, благо они разбросаны по всему дому…

– Мы в свое время были такими же. Мое поколение.

– И мое, – пожала плечиками синьорина Элеттра.

«При Нероне наверняка говорили то же самое», – захотелось добавить Брунетти, однако он воздержался от этого замечания.

– А что с той американкой? – спросил он после паузы.

– За все эти годы – ничего, не считая статей и книг по китайскому искусству, которые она пишет.

– Никаких упоминаний о том, где она сейчас?

– Судя по заметкам в прессе, она в Китае, хотя кое-где сказано, что она приезжает на конференцию. А вот откуда приезжает – непонятно.

Брунетти нахмурился. Тупик… Это можно было предположить еще после разговора с Флавией, но теперь он в этом убедился.

– Жаль, – вслух проговорил комиссар.

Синьорина Элеттра посмотрела на него с удивлением.

19

– Как дела у Альвизе? – спросил Брунетти.

Удивление синьорины Элеттры исчезло.

– Он временно отстранен…

Комиссар не дал ей закончить мысль.

– С каких пор такое стало возможно?

– Простите, я не поняла…

– Никогда прежде не слышал, чтобы офицера полиции так легко отстраняли от дел – без расследования или судебных слушаний. И все мы делаем вид, будто это нормально, будто Скарпа имеет право так поступать. Но есть ли у него это право?

Синьорина Элеттра застыла с приоткрытым ртом, глядя на комиссара так, словно он внезапно заговорил по-венгерски.

– Есть специальная процедура, позволяющая приостановить выплату жалованья офицеру, хотя официальные обвинения ему еще не выдвинуты, – сказала она с таким видом, как будто Брунетти по должности полагалось знать нюансы кадровой политики министерства внутренних дел.

– Кто вам это сказал? – спросил он.

И снова синьорина Элеттра уставилась на него, будто кардинал, поймавший грешника на горячем.

– Я думала, это уже сложившаяся практика… – начала секретарша, и тут у нее случилось прозрение. – Мне сказал об этом лейтенант Скарпа!

Перед Брунетти был уже не кардинал, а инквизитор, небезосновательно заподозривший кое-кого в безбожии.

– Тогда все ясно, – холодно отозвался комиссар и нарочито ровным голосом спросил: – А вам не приходило в голову заглянуть в инструкции МВД?

Синьорина Элеттра повернулась к компьютеру, бормоча себе под нос:

– Поверить не могу…

Брунетти поборол искушение встать у нее за спиной и посмотреть, как она ищет информацию, прекрасно зная, что ничем не сможет ей помочь и все равно не поймет, что именно делает синьорина Элеттра. Комиссар подошел к подоконнику и оперся о него спиной и руками. Ноготки секретарши продолжали быстро цокать по клавишам. Какое-то время Брунетти рассматривал шнурки на своих туфлях: слегка потрепанные, пора их сменить. Лейтенанта Скарпу тоже пора сменить, хотя и не потому, что он поизносился… Медленно шли минуты.

– Этого делать нельзя, – сказала синьорина Элеттра, не отводя глаз от экрана. – Нет такого в инструкциях! Даже обвиняемым в преступлении платят зарплату, и за ними сохраняется должность! – Секретарша наконец отвлеклась от монитора. Ее губы сжались в тонкую злую линию. – Это не в их власти. Они не имели права вычеркивать Альвизе из ведомости!

Брунетти вспомнил: ему вообще-то не положено знать о том, что синьорина Элеттра нашла способ обойти распоряжение начальства и Альвизе по-прежнему получает зарплату. Комиссар снова сосредоточил внимание на шнурках. Знать бы, чем все это кончится… Синьорина Элеттра годами благополучно – и совершенно открыто – нарушала множество законов, в том числе и те, что связаны с персональными данными. Вторгалась в банковские системы, шерстила документацию министерств, а однажды даже добралась до защищенных архивов Ватикана. Временами она заходила слишком далеко, вызывая тревогу у тех, кто знал, что она делает: зачастую это были люди, ради которых она старалась. Однако ей всегда удавалось, что называется, замести следы.

Когда дело – дрянь, сдержанность становится непозволительной роскошью. Рассудив так, Брунетти задал вопрос:

– От чьего имени вы подали запрос? По какой ведомости его проведут?

Ни один мускул не дрогнул на лице синьорины Элеттры. Она всего лишь поднесла левую руку к губам и потерла их.

– А вот это уже плохо, – сказала она.

– Что конкретно вы сделали?

– Подала заявку, чтобы Альвизе оплатили сверхурочные. Чтобы совсем уж явно не противоречить приказу Скарпы, я всего лишь перенесла фамилию Альвизе в другую категорию, и с ним рассчитались за дополнительные дежурства. Пять дежурств за неделю… – И после паузы секретарша добавила: – Я действительно поверила, что Скарпа может отстранить его от дел. Понятия не имею, чем объяснить это помутнение у меня в мозгу!

– Кто санкционировал выплаты за дополнительные дежурства? – спросил Брунетти с равнодушным видом, какой он часто принимал с детьми, зная, что те вот-вот начнут оправдываться или извиняться.

– Вот с этим-то все и плохо, – сказала синьорина Элеттра. – Их санкционировали вы.

– А-а! – Брунетти слегка растянул это восклицание, давая себе время оценить последствия. Он посмотрел на секретаршу, но она тут же отвела взгляд. – И в главном управлении, в Риме, теперь есть сведения об офицере, который отработал восемьдесят часов за неделю? – спросил он.

– Да, – ответила синьорина Элеттра, старательно глядя мимо него.

– И если эти цифры привлекут чье-то внимание, о чем этот человек подумает?

Она незамедлительно ответила:

– Он подумает, что, кто бы ни разрешил Альвизе столько работать, он получит свою долю.

Если бы Брунетти работал в Риме, он, наверное, пришел бы к такому же умозаключению. И не только в Риме. Да где угодно!

– Выходит, Скарпа одним выстрелом убивает двух зайцев. Столичное начальство уличает Альвизе в заведомом обмане, а меня – в попустительстве, и кому интересно, брал я у подчиненного деньги или нет? Иначе зачем бы мне в это ввязываться?

Синьорина Элеттра, конечно, уже все поняла и теперь представляла себе газетные заголовки вроде: «Коррупция есть не только на Юге», «Премирован за избиение мирного манифестанта»…

Секретарша стала что-то подсчитывать на пальцах.

– Что? – спросил Брунетти.

– Считаю, сколько дней осталось до зарплаты, – сказала она.

– Семь, – ответил Брунетти, экономя ее время. – А при чем тут это?

Можно было подумать, будто молодая женщина смотрит сквозь него.

– Пытаюсь придумать, как все это исправить, – проговорила она наконец.

– Можно сказать, что у меня был нервный срыв, – предложил Брунетти. – Тогда что бы я ни натворил, я не виноват.

С таким же успехом он мог бы и промолчать. Синьорина Элеттра еще какое-то время смотрела в пространство, потом развернулась к компьютеру и быстро напечатала несколько слов. Подождала, что выйдет, и допечатала что-то еще. Прищурившись, прочла информацию во втором открывшемся окне, потом в третьем. Когда открылось четвертое окно, секретарша приникла к монитору.

Говоря себе, что его дни в квестуре, скорее всего, сочтены, Брунетти решил провести оставшееся время как можно приятнее. А мало что доставляло ему большее удовольствие, чем наблюдение за тем, как синьорина Элеттра впадает в некое подобие транса – первая стадия, «беззаконие на марше». «Только посмотрите на нее! – думал он. – Сегодня на ней личина промышленного магната: белый шерстяной жакет по фигуре застегнут на все пуговки; под ним – белая хлопковая рубашка; брюки угольно-серые, в полоску; классический темный галстук. Если бы боги вдруг превратили нашего виче-квесторе в женщину, она одевалась бы именно так!»

Брунетти не отрываясь наблюдал за тем, как работает синьорина Элеттра. Ну, или злоумышляет, коррумпирует, попирает, искажает, чинит помехи… если не правосудию, то закону точно. Комиссар понятия не имел, что именно делает секретарша, но решил своими глазами увидеть ее успех или неудачу – совсем как люди, которые в операционных залах крупных банков завороженно глядят на мониторы с котировками Миланской фондовой биржи. Стоит только взглянуть на их лица, на то, как они взирают на свое экранное божество, чтобы прочесть их судьбу: поднимаются цены или опускаются, а вместе с ними – и все их чаяния.

Брунетти забыл о времени. Единственной связью с реальностью оставалось выражение лица синьорины Элеттры. Он видел ее сдавшейся, непокорной, искренне удивленной, струсившей, надеющейся, встревоженной, потом – испуганной, и вдруг – совершенно уверенной в том, что решение найдено, и истина, и свет!..

Она оторвала взгляд от экрана, и ее глаза изумленно расширились: он до сих пор тут?

– Вы все это время были в кабинете? – спросила секретарша.

Брунетти посмотрел на наручные часы.

– Да, все полчаса, – сказал он и кивнул на ее компьютер. – Что-то нашли?

– А, это… В ведомостях на переработки все-таки есть лазейка.

– Лазейка?

– Возможность войти и кое-что поменять.

– И что же вы поменяли?

– Все, – ответила синьорина Элеттра. – Цель, длительность, в форме офицер работал или в штатском.

– А можно изменить имя вышестоящего офицера, который эти переработки разрешил?

– Только что я это сделала, – сказала секретарша и с самодовольным видом разгладила ладошкой свой галстук – как это часто делал Патта.

– Ответ очевиден, не так ли?

– Лейтенант Скарпа затребовал, чтобы офицер Альвизе установил взаимодействие – давно хотела ввернуть эту фразу! – с персоналом больницы с целью наблюдения за потерпевшей. И поскольку, по его мнению, задание должен был выполнять именно Альвизе, то и график ему установили ненормированный.

– У вас совсем стыда нет? – спросил Брунетти, широко улыбаясь.

– А милосердия – еще меньше, – улыбнулась синьорина Элеттра в ответ.

Благоразумно рассудив, что лучше оставить эту тему – их общего торжества это не испортит, – комиссар с нарочито небрежным видом вынул из кармана мобильный и показал ей:

– Боккезе прислал фотографии одного колье. Вы не могли бы поискать информацию о нем?

– Колье краденое?

– Понятия не имею, – сказал Брунетти, касаясь пальцем экрана снова и снова, пока на нем не появились фотографии. – Я перешлю их вам.

Он нажал на иконку, вспоминая объяснения Кьяры, и старательно выполнил все действия, которые показала ему дочка. С тихим шуршащим звуком – так он себе это представлял – первое фото соскользнуло с его телефона и перелетело на два метра, в компьютер синьорины Элеттры. Остальные последовали за ним. Брунетти поднял глаза. Он был доволен собой, хотя и не желал этого показывать. Секретарша уже разглядывала первую фотографию, отобразившуюся на мониторе.

– Maria Santissima![67] – прошептала синьорина Элеттра. – Никогда не видела ничего подобного!

Брунетти прочел сопутствующее сообщение Боккезе, в котором говорилось, что оправе не меньше сорока лет, поэтому камни, скорее всего, подлинные.

– Где он их взял? – спросила молодая женщина.

– Колье передала мне синьора Петрелли. Кто-то оставил его у нее в гримерной.

Секретарша придвинулась ближе к экрану.

– Оставил?

– Так она сказала.

– Хотите узнать, откуда оно?

– Да, если это возможно.

– Если колье украдено, то мои поиски могут увенчаться успехом: у Интерпола есть картотека похищенных ценностей.

Синьорина Элеттра поднесла руку к экрану, но от прикосновения удержалась. Может, как и Брунетти, из страха оставить отпечатки на чем-то столь прекрасном?

– Есть ли возможность опросить ювелиров? – поинтересовался комиссар.

Секретарша кивнула, не сводя глаз с колье.

– Кто бы его ни продал, он наверняка запомнил эту вещь. – Она отвлеклась наконец от экрана и продолжила: – У меня есть список мастеров и магазинов, торгующих драгоценностями, подобными этим. Разошлю фотографии и спрошу, не продавал и не покупал ли у них кто-нибудь колье за последние… Какой срок указать?

Она вопросительно посмотрела на комиссара.

– Не думаю, что нужно называть временные рамки, – ответил он.

Брунетти, ничего не смысливший в драгоценных камнях, запомнил это колье на всю жизнь. Что уж говорить о ювелире, который знал его стоимость гораздо лучше и был куда более чувствительным к его красоте?

– Искать только в Италии или за границей тоже?

– Полагаю, везде, – ответил Брунетти.

Молодая женщина кивнула, а затем последовал вопрос:

– Что-то еще?

– Хотелось бы знать, что теперь будет с лейтенантом Скарпой, – мягко сказал Брунетти и улыбнулся.

– А! – прозвучало в ответ. – Наверняка у него в Риме могущественные покровители. С ним ничего не случится.

– Кто же его так опекает? – спросил Брунетти все тем же ангельским тоном, вспоминая ее недавнее заявление по поводу лейтенантской головы.

– Не хочу строить догадки, дотторе! – отозвалась синьорина Элеттра и, обернувшись на шум у Брунетти за спиной, добавила: – Быть может, виче-квесторе ответит вам на этот вопрос.

С любезной снисходительностью, неизменно сопутствующей его беседам с нижестоящими коллегами, виче-квесторе Патта обратил внимание на подчиненных. Сперва он посмотрел на синьорину Элеттру, и его лицо смягчилось:

– Если вы говорите с Брунетти, означает ли это, что вы разговариваете и со мной?

– Конечно, я разговариваю с вами, дотторе! – приветливо отозвалась секретарша. – Иначе и быть не может.

Таким голосом можно продать что угодно – хоть мед, хоть стиральный порошок.

– О чем идет речь? – поинтересовался Патта тоном, который обычно приберегал для синьорины Элеттры, но не для Брунетти. Ни меда, ни стирального порошка комиссарио, судя по всему, не заслуживал.

Секретарша жестом указала на Брунетти. Тот принял подачу и моментально стал серьезным.

– Я как раз говорил синьорине Элеттре о том, как я рад, что офицер Альвизе дежурит в больнице, куда поместили эту несчастную девушку.

Как маяк, обращающий свой луч к новому кораблю, Патта повернул гладко причесанную голову, посмотрел на Брунетти и спросил:

– Девушку? – И после паузы добавил: – Альвизе?

– Со стороны лейтенанта было очень предусмотрительно подумать об этом.

– Нечасто услышишь от вас похвалу в адрес лейтенанта, а, комиссарио?

Как ни старался виче-квесторе скрыть самодовольную усмешку, она все-таки проявилась у него в голосе.

Брунетти, рассудив, что самодовольство все же лучше, чем подозрительность, рискнул изобразить раскаяние, покачал головой и ответил:

– Должен сказать, что это правда, дотторе. Но бывают случаи, когда следует признать чужие заслуги, кому бы они ни принадлежали.

Можно было, конечно, еще поджать губы и чуть заметно кивнуть, но зачем пересаливать? Брунетти подавил этот импульс.

Патта снова посмотрел на синьорину Элеттру, но та как раз перевязывала узел на галстуке. Брунетти поразился тому, сколько грации и изящества можно вложить даже в такое сугубо мужское занятие. Галстук был темно-серый, в почти незаметную красную полоску, и на особе, повязывающей его, был, черт побери, черный шерстяной жилет и полосатые штаны; так почему же движение ткани, когда синьорина Элеттра пропускала конец галстука через узел, вдруг напомнило ему, как Паола стягивает чулки и тот момент, когда ее ноги вот-вот останутся обнаженными?

– Вы пришли ко мне? – вопрос Патты вернул Брунетти к реальности.

– Нет, дотторе. Я хотел попросить синьорину Элеттру выяснить происхождение одного ювелирного изделия.

– Краденого? – спросил виче-квесторе.

– Мне это неизвестно, сэр.

– Изделие ценное?

– Полагаю, что для его владельца – да, – ответил Брунетти. И, прежде чем тучи, которые уже начали собираться на челе у начальства, стали грозовыми, уточнил: – По-моему, большинство из нас склонны преувеличивать ценность того, что нам принадлежит или нравится.

Думал он в этот момент о ценности, которую представляет для виче-квесторе лейтенант Скарпа.

Синьорина Элеттра вставила реплику:

– Сомневаюсь, что это колье настолько ценное, комиссарио! Но посмотрим, что мне удастся узнать.

Она постаралась на славу: в ее голосе прозвучала и досада, и даже легкое раздражение из-за того, что приходится заниматься пустяками.

То, что синьорина Элеттра разговаривает таким тоном с Брунетти, явно понравилось начальству. Позволив себе удивленный взгляд в ее сторону, комиссар обратился к Патте:

– Если я вам больше не нужен, дотторе, я буду у себя в кабинете.

Патта кивнул и развернулся к своей двери. Синьорина Элеттра у него за спиной поправила узел на галстуке, посмотрела на Брунетти и… подмигнула ему.

20

Брунетти устроился за рабочим столом. Чем себя занять? Радоваться пустячной победе над Паттой ему не очень-то хотелось. В последние годы комиссар уже не получал удовольствия, подпуская патрону шпильки, но и удержаться от этого не мог. От коллег из других городов и провинции он не раз слышал о том, какого сорта начальству, независимо от пола, им приходится подчиняться – и часто намеком, потому что прямо о таком не скажешь, они добавляли: некоторые шефы служат не государству, а совсем другой организации, чего нельзя было сказать о виче-квесторе.

С годами Брунетти понял, что наивысшая ценность для Патты – это его семья. Он был предан ей всецело, безгранично и безрассудно, и это внушало комиссару симпатию. Виче-квесторе был тщеславен, ленив, эгоистичен и иногда вел себя глупо, но все это были простительные недостатки. Он чуть что начинал метать громы и молнии, но без истинной подлости и злого умысла. Это было привилегией лейтенанта Скарпы.

Мотивация Патты всегда была прозрачной, а потому и легкопонятной: он жаждал одобрения вышестоящих лиц и продвижения по карьерной лестнице. Впрочем, большинство хочет того же. Если бы не подушка безопасности, какой являлись богатство и связи его тестя и тещи, Брунетти вряд ли позволил бы себе такую самостоятельность в работе и держался бы с начальством почтительнее.

Но почему Патта так благоволит лейтенанту Скарпе? Этим не впечатлишь руководство, не продвинешься по карьерной лестнице. Брунетти никогда не встречал их вместе вне квестуры и не слышал, чтобы кто-то упоминал, будто видел их в компании друг друга. И Скарпа, и Патта из Палермо. Семейные узы? Связанные с покровительством старые долги, которые надо отдавать?

Брунетти откинулся на спинку стула, переплел руки на груди и стал смотреть на кампо. Единственное круглое окошко на фасаде церкви Сан-Лоренцо, на самом верху, уставилось на него в ответ, словно глаз плосколицего Циклопа. Насколько помнил Брунетти, много лет назад Скарпа однажды просто появился в квестуре и виче-квесторе ни словом не упомянул о его назначении, пока это не произошло. Было не похоже, что эти двое знали друг друга раньше; впрочем, воссоздать в памяти несколько первых месяцев ему было сложно: лейтенант Скарпа был всего лишь новеньким, высоким и худым, и привлекал внимание скорее своей безупречной униформой, нежели тем, что делал или говорил.

Первая зацепка – когда Брунетти случайно застал их обоих в коридоре, возле кабинета синьорины Элеттры. Патта и Скарпа говорили на языке, изобилующем носовыми звуками, напоминающем арабский, греческий и только отдаленно – итальянский. Комиссар услышал – или так ему показалось – «тр», произносимое как «ч», и глаголы, смещенные в конец предложения. И ничего не понял.

Тогда как раз началось второе расследование в казино, то есть это было лет восемь назад. С тех пор Патта стал покровителем Скарпы. С чего бы это?

Как ни вглядывался Брунетти в Циклопа, ответа так и не дождался. Одиссей обрядил себя и своих спутников в бараньи шкуры, чтобы обмануть одноглазого великана; комиссар же так и не придумал хитрости, которая сработала бы в его пользу.

В дверь трижды постучали, и вошла Гриффони: с некоторых пор она считала, что ей не обязательно дожидаться разрешения. Возможно, в предвкушении жаркого лета она очень коротко обрезала волосы, так что в квестуре было теперь две дамы с мальчишескими стрижками. В ее случае это была шапка золотистых кудрей. Сегодня Клаудиа надела черное платье, чуть прикрывающее колени. И на ней не было галстука.

Брунетти указал на тот из двух стульев у его стола, что был удобнее.

– Хорошо выглядишь, – ограничился он ремаркой, а затем поинтересовался: – Что говорят в театре?

– Пока я беседовала с капельдинером, вошли трое мужчин, проштамповали свои хронометражные карты и ушли.

– И?.. – спросил Брунетти.

– Это напомнило мне о доме, – сказала Клаудиа голосом, потеплевшим от ностальгии.

О Неаполе?

– Почему? – удивился комиссар.

– Мой дядя был водителем такси, и у него в театре Сан-Карло был друг, – ответила Клаудиа, словно это все объясняло.

– И?..

– И мой дядя числился рабочим сцены, но все, что ему нужно было делать, – это дважды в день являться в театр, в начале рабочего дня и в конце, чтобы отметиться. – Заметив удивление собеседника, она воскликнула: – Знаю, знаю! Но потом была аудиторская проверка и ввели карточки учета рабочего времени, чтобы убедиться: все, кто числится в зарплатных ведомостях, хотя бы приходят в театр отмечаться.

Озадаченный Брунетти спросил:

– И твой дядя там не работал?

– Господи боже, конечно нет! У него пятеро детей, поэтому ему приходилось таксовать по двенадцать часов семь дней в неделю.

Она улыбнулась, и Брунетти понял, что ей забавно об этом вспоминать.

– Он отмечался в театре утром и вечером и получал жалованье? – Когда Клаудиа кивнула, комиссар спросил: – И как долго никто этого не замечал?

– Ну, не только мой дядя так делал, – произнесла Клаудиа не очень уверенно. – У него не было лицензии на вождение такси. Так что единственным официальным местом его работы был театр.

– И сколько лет он… там работал?

Клаудиа задумалась, потом по пальцам подсчитала годы.

– Двадцать семь. – И после паузы добавила: – А такси он водил тридцать шесть лет.

Брунетти вздохнул и сказал единственное, что пришло ему на ум:

– Наверняка он отлично знал город.

– Во всех смыслах этого слова, – отозвалась Гриффони. Она выпрямилась на стуле, словно прогоняя искушение и дальше болтать о пустяках. – Капельдинер в театре говорит, что в вечер спектакля у них настоящее столпотворение. Приходят не только музыканты и исполнительский состав. Еще их родня и друзья, дублеры. Иногда в вестибюле столько народу, что за всеми невозможно уследить.

Брунетти вспомнил, какая толпа была в тот вечер, когда они с Паолой дожидались Флавию.

Клаудиа продолжала:

– Он говорит, что хуже всего – за час до представления, когда все начинают приходить. Особенно если идет такая опера, как Тоска: с хором и со вторым детским хором. Можешь представить себе это безумие. – Прежде чем комиссар успел вставить слово, Гриффони продолжила: – Примерно то же самое – после спектакля, когда зрители собираются в вестибюле и ждут певцов.

– А что с цветами? – спросил Брунетти.

– Капельдинер мало что запомнил, только то, что их принесли двое мужчин. Костюмерша синьоры Петрелли и та дама, которая ведает париками, не замечали ничего такого, пока не закончился спектакль и они не увидели в гримерке у певицы эти розы. Я разговаривала с рабочими сцены. Никто не заметил ничего необычного.

– Но кто-то же умудрился попасть в гримерную синьоры Петрелли с цветами!

– И вазами, – уточнила Клаудиа. – Это если все, что сказала костюмерша, правда.

– И кто-то пронес еще охапку цветов в боковую ложу и оттуда бросал их Флавии на сцену, – сказал Брунетти, который видел это собственными глазами. – Как это могло произойти?

– Может, это сделал сам капельдинер. Кто знает? – И Клаудиа добавила: – Или же этому тайному поклоннику помог друг. Если у сумасшедших бывают друзья.

Понимая, что большего из этой темы не выжмешь, Брунетти решил ее сменить.

– А что насчет Альвизе?

– Он представился пострадавшей и сказал, что его прислали присматривать за ней, чтобы никто ее не побеспокоил.

Не было необходимости объяснять, что Альвизе и конспирация – вещи несовместные, Брунетти и сам это знал.

– Сколько времени он там проводит? – спросил комиссар.

– Сказал мне, что будет находиться в больнице в часы посещений: с десяти утра до часу дня и с четырех до семи.

– А остальное время?

Гриффони лишь передернула плечами. Альвизе был в своем репертуаре!

– Он не подумал, что с девушкой что-то может случиться в другое время.

– Не подумал, – согласился Брунетти. – Действительно, ну с чего бы вдруг?

– По-твоему, эта девушка в безопасности? – не удержалась от вопроса Клаудиа.

– Понятия не имею. Но сама она думает именно так, и ей, наверное, от этого легче. Все равно сейчас некому поручить ее охрану, кроме Альвизе.

В кабинете установилась комфортная тишина, возможная только между коллегами, которые подружились за долгие годы сотрудничества. Потом в окно ворвался рев приближающегося с правой стороны судна.

– Это могла быть и женщина, – наконец сказал Брунетти.

И рассказал Гриффони о похищении телефонной книги Флавии и о том, как незнакомка позвонила одной из ее подруг-парижанок.

Клаудиа посмотрела на него с удивлением, потом повернулась, чтобы проконсультироваться у Циклопа. Скрестила ноги, и одна из ее туфель-лодочек на головокружительной шпильке съехала и повисла на пальце – вот-вот свалится. Клаудиа покачала туфелькой, очевидно, не замечая, что делает. Ну вот, сначала синьорина Элеттра со своим галстуком, теперь эта туфля! Интересно, что бы предпринял Петрарка, если бы его Лаура носила такие туфли или темный галстук? Посвятил бы им сонет? Или отвернулся, дабы не видеть этого непотребства?

Заявление Гриффони застало комиссара за сочинением третьей строки сонета, воспевающего дамскую туфельку.

– Полагаю, это возможно.

Брунетти перестал искать рифму для слова scarpa[68], но ничуть не расстроился: слово arpa[69] не способствовало выражению столь глубоких чувств, хотя и очень уместно смотрелось бы в сонете.

– Флавия Петрелли говорит, что именно поклонницы заставляют ее нервничать, потому что им что-то от нее нужно.

– Думаешь, это из-за ее прошлых сексуальных связей? – спросила Гриффони таким тоном, словно речь шла о цвете волос певицы.

– Не знаю, – ответил Брунетти. – Не представляю, как об этом рассуждают женщины.

Клаудиа вскинула брови.

– Это зависит от женщины, – сказала она и тут же добавила: – Если наш злоумышленник и правда дама, вряд ли она является типичной представительницей своего пола.

– Наверное, это так, – пошел на компромисс Брунетти.

– Я всего лишь хочу сказать, что мы не склонны к насилию, а эта особа – похоже, да. – Клаудиа отвела глаза от окна, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. – Но получается у нее плохо, ты не находишь?

– То есть?

– Предположим, она толкнула девушку, – начала Клаудиа, – но доводить дело до логического конца не стала. Посмотрела на нее и ушла.

– Как это понимать? – спросил Брунетти.

Прежде чем ответить, Гриффони взглянула на него.

– Моя догадка: она не хотела убивать Франческу, собиралась лишь навредить ей или пригрозить. А может, внезапно передумала. Только Богу известно, что в голове у злоумышленницы!

Брунетти про себя отметил, как легко они с Гриффони в разговоре о нападавшем перешли на местоимения женского рода. Доказательств-то особых не было, только голос в телефонной трубке, услышанный подругой Флавии в Париже. А ведь это действительно могла быть какая-нибудь приятельница, которая хотела узнать, где сейчас синьора Петрелли.

Брунетти задумался. А не впадают ли они с коллегой в заблуждение, которое было весьма распространенным два прошедших столетия: причина странного поведения – «бешенство матки», истерия и невозможность найти себе мужчину?

– Схожу-ка я лучше домой – пообедаю, – сказал комиссар, вставая.

Гриффони посмотрела на наручные часы и тоже поднялась на ноги. Они спустились по лестнице вместе, Брунетти – без конца удивляясь тому, как легко она ступает на таких высоких каблуках. Сам он давно уже скатился бы по ступенькам либо шел бы по стеночке, аккуратно переставляя ноги. Какие все-таки талантливые создания – женщины…

21

За ленчем Брунетти думал о своем; согласиться с тем, что женщина может быть склонна к насилию, оказалось не так-то легко. Он встречал таких женщин в прошлом, нескольких даже арестовывал, но никогда не сталкивался с ними, так сказать, вне профессионального круга.

Домочадцы весело болтали, не замечая его молчаливости. Сначала они ели чечевицу с салями и засахаренной смородиной, потом – рулет из телятины, начиненный копченой колбасой, не слишком перченой. Брунетти очень любил чечевицу, но всего лишь разок сказал Паоле, как сегодня все вкусно, и снова погрузился в осмысление того, что ему представлялось оксюмороном – жестокая женщина.

Крем-карамель он съел и… впервые не попросил добавки. Паола предложила принести кофе в гостиную или на террасу, если, по его мнению, там достаточно тепло.

Но было холодно, и Брунетти расположился в гостиной на диване, мысленно обратившись к литературе. Когда через несколько минут к нему присоединилась Паола с двумя чашечками кофе на деревянном подносе, комиссар спросил:

– Мне нужен пример жестокой литературной героини. Что тебе приходит в голову?

– Жестокой? – переспросила Паола. – Вплоть до убийства или просто жестокой?

– Первый вариант предпочтительнее, – ответил Брунетти, беря свой кофе.

Паола положила в кофе сахар, отошла к окну и стала смотреть на колокольню. Несколько раз провернула ложечку в чашке, размешивая, потом еще и еще, пока этот звук не начал действовать Брунетти на нервы. Он уже хотел попросить жену перестать, но тут она повернулась к нему со словами:

– Тэсс из рода д’Эрбервиллей – первое, что приходит мне в голову. Но, видит бог, у нее были на то причины! – Паола поднесла чашку к губам, затем вернула ее на блюдце, так и не надпив. – Еще – миссис Рочестер, но она сумасшедшая. Еще, думаю, у Бальзака полным-полно таких героинь, но я очень давно его не перечитывала и сейчас не вспомню. У русских классиков и у немцев тоже есть примеры. Но опять-таки мне ничего не вспоминается.

Она наконец пригубила кофе и произнесла:

– А что у Данте? Ты в нем разбираешься лучше, чем я.

Брунетти заглянул в собственную чашку, молясь о том, чтобы жена не заметила на его лице румянец удивления и удовольствия. Вот так комплимент! Он разбирается лучше, когда речь идет о литературе? Брунетти удобнее устроился на диване, скрестив ноги.

– Нет, не вспоминается ни одного примера, – ответил он будничным тоном. – Франческа попала во второй круг ада за супружескую измену, Таис – в восьмой, к льстецам. Горгона Медуза и гарпии, думаю, не в счет.

А ведь это интересно… Он забыл об этом или никогда не задумывался – что Данте не так уж и суров с женщинами. Конечно, он был из тех, кто любил женщину, с которой был едва знаком, и Брунетти не стал озвучивать эту мысль в присутствии Паолы, дабы уберечь от критики еще один столп итальянской культуры.

– Он защищает женщин. Иначе зачем карать сводников и соблазнителей?

Паола приблизилась и поставила чашку на поднос.

– Никого больше не вспомнила? – спросил Брунетти.

– В литературе много женщин, которые очень дурно поступали с окружающими. К примеру, у Диккенса. – Она вскинула руку, как Мадонна с картины «Благовещение», виденной ими в Уффици. И тихонько вздохнула – как, возможно, и Пресвятая Дева в тот момент. – В Холодном доме есть горничная-француженка…

Паола замерла, ожидая просветления, и Брунетти какое-то время наблюдал за тем, как она перелистывает в памяти работы Чарлза Диккенса, находит роман Холодный дом, а потом и нужную сцену. Как только чудо произошло, жена обернулась к нему и произнесла:

– Ее звали Гортензия!

Возвращаясь в квестуру, Брунетти пытался понять, как все-таки она это делает. Это никакой не фокус и не хвастовство с ее стороны – способность точно вспоминать прочитанное. Впрочем, в жизни ему встречались уникумы, которые могли детально описать каждый футбольный матч, который им доводилось видеть, так что это, похоже, более распространенный талант, чем кажется… Сам он, к примеру, хорошо запоминает остроумные реплики собеседников и человеческие лица.

До квестуры оставалось пару минут, а до канала было рукой подать, когда зазвонил его мобильный. Высветился номер инспектора полиции Вианелло.

– Лоренцо, что стряслось?

– Где вы? – спросил тот.

– Почти у парадного входа. А что?

– Там и встретимся! Сразу садитесь в лодку.

И прежде чем Брунетти успел его расспросить, Вианелло нажал отбой. Комиссар завернул за угол и услышал шум мотора раньше, чем увидел лодку – перед зданием квестуры, с Фоа за штурвалом.

Вианелло в полицейской униформе выскочил из здания и прыгнул в лодку, даже не глянув в ту сторону, откуда должно было появиться начальство. Поняв, что запахло жареным, Брунетти пробежал оставшиеся двадцать метров и тоже вскочил на борт.

– Едем! – сказал Вианелло, хлопнув Фоа по спине.

Швартовы были уже убраны, так что они сразу отчалили. Фоа включил сирену. Лодка набрала скорость и помчала по направлению к бачино[70]. Вианелло схватил Брунетти за руку. Они по ступенькам спустились в каюту и закрыли за собой хлипкую дверь в тщетной попытке скрыться от воя полицейской сирены.

– Что случилось?

– Нападение в паркинге на Пьяццале-Рома[71], ножевое ранение, пострадавший – мужчина, – перечислил Вианелло, сидевший напротив.

Он подался вперед, держась за край сиденья с бархатной обивкой.

Когда лодка свернула в канал пошире, Брунетти спросил:

– Почему мы плывем не в больницу?

– Когда они позвонили, скорой, чтобы поехать и забрать пострадавшего, не нашлось, поэтому его отправили в больницу в Местре.

– Как это? – удивился Брунетти.

– Так уж вышло, что у Санитранс[72] там оказалась скорая: привезли пациента из Падуи. Поэтому врачи попросту заехали на тот паркинг и забрали беднягу.

– Кто этот человек?

– По-моему, ваш друг.

Брунетти показалось, что его сердце сжимают холодные пальцы. Он спросил:

– Кто именно?

– Федерико д’Истриа.

– Фредди?

Комиссар вспомнил их последнюю встречу. На мосту. С Флавией… Так, только не волноваться! У Фредди – ножевое ранение. У того самого Фредди, который познакомился с Паолой, когда им обоим было по шесть лет, и он прозвал ее Поппи, несмотря на то что она терпеть не могла это имя и… до сих пор не выносит.

– Насколько он плох? – спросил Брунетти, надеясь, что его голос не задрожит.

– Не знаю.

– Когда это произошло?

– Мы приняли звонок пятнадцать минут назад, но пострадавшего в это время уже везли в больницу.

– Кто звонил?

– Кто-то из служащих паркинга, – отвечал Вианелло. – Сказали, что кто-то обнаружил мужчину, которого ударили ножом возле его же собственного автомобиля. Ему удалось выползти на проезжую часть, его заметили и позвонили им, а уже они – в больницу, а потом и нам.

Брунетти слушал, но смысл сказанного доходил до него будто через вату.

– То есть он еще в пути? – спросил комиссар.

Вианелло посмотрел на часы.

– Нет, прошло больше времени, чем мне показалось. Минут тридцать… Нет, он уже должен быть в больнице.

Брунетти потянулся было за мобильным, но передумал и положил руку на колено.

– Там найдется машина? – спросил он, думая о Пьяццале-Рома и о предстоящей поездке в больницу.

– Она уже ждет, – успокоил его Вианелло.

– Ничего больше не сказали? – слова вырвались у Брунетти сами собой.

Вианелло покачал головой.

– Ничего. Я позвонил в больницу и попросил их связаться со скорой, той, что везла пострадавшего, но мне отказали. Сказали, что мы все узнаем на месте.

– Жене Фредди позвонили?

– Не знаю.

Брунетти достал мобильный, нашел в списке контактов Сильвану, но на седьмом гудке безликий женский голос предложил ему оставить сообщение. Комиссар не смог заставить себя ни сделать это, ни отправить эсэмэску.

– Откуда ты знаешь, что это мой друг? – спросил он у Вианелло.

– В прошлом году, рассказывая о встрече одноклассников из вашего личео, вы упоминали о нем. Сказали, что он тоже там был.

– Как тебе удается запоминать такие мелочи? – искренне удивился Брунетти.

– Много лет назад мама моей Нади служила кухаркой у его родителей. Помню, она говорила, что это был очень милый мальчик.

Пальцы Брунетти нервно переплелись. Он подался вперед, потом сжал руки между коленями и, понурив голову, сказал:

– Я не знал Фредди в детстве. Но сейчас это приятнейший человек.

Несколько минут тишину нарушали лишь завывания сирены, потом мотор заглох, и – вот она, Пьяццале-Рома! Позабыв поблагодарить Фоа, комиссар выскочил из лодки и побежал к ступенькам, которые вели наверх, к проезжей части. Там уже ждала синяя машина с включенной мигалкой. Брунетти и Вианелло сели, и комиссар велел водителю включить сирену.

Они уложились в двенадцать минут: Брунетти засек время. Он с нетерпением наблюдал за тем, как они обгоняют медленно движущиеся автобус и велосипед, которому вообще было не место на дороге. Водитель молчал, сосредоточившись на дорожном движении. Он свернул в непривычном месте, и в считанные секунды Брунетти перестал ориентироваться. Он стал смотреть в окно, но пейзаж не радовал красотой, поэтому комиссар снова уставился водителю в затылок. Наконец автомобиль затормозил и водитель обернулся:

– Приехали, комиссарио!

Поблагодарив его, Брунетти направился к больнице. Здание было недавно построено, но уже выглядело обшарпанным. Вианелло перехватил инициативу и повел комиссара вглубь центрального корпуса. Когда второй по счету человек в белой униформе спросил, кто они такие, инспектор достал служебное удостоверение и, покачивая им из стороны в сторону, выставил перед собой, – словно талисман, отгоняющий злые силы. Брунетти хотелось верить, что эта магия сработает.

Вианелло толкнул дверь в отделение интенсивной терапии и, продолжая помахивать удостоверением, остановил первого попавшегося медика – даму со стетоскопом на шее.

– Где потерпевший, которого только что привезли?

– Который из них? – спросила та.

Она была очень высокого роста, выше обоих полицейских, и тон у нее был нетерпеливый и раздраженный.

– С ножевым ранением, – ответил Вианелло.

– Его оперируют.

– Дело совсем плохо? – спросил Брунетти. Когда врач повернулась, чтобы посмотреть на него, очевидно, решая, кто из них главный, комиссар показал свое удостоверение. – Комиссарио Брунетти, Венеция.

Врач присмотрелась к нему внимательнее. Интересно, все ли люди, которым часто приходится видеть чужую боль, обрастают ледяной броней, которая ощущается в их взгляде и словах?

Женщина указала на стоявшие в ряд пластиковые оранжевые стулья и, хотя свободные места были наперечет, сказала:

– Можете подождать там. – И, заметив недовольство полицейских, добавила: – Там или в любом другом месте, по вашему выбору.

– Лучше уж тут, – сказал Брунетти и попытался улыбнуться. Потом, словно прося об услуге, добавил: – Синьора, мы будем благодарны за любую информацию!

Она повернулась и вышла. Брунетти с Вианелло присели на два свободных места, расположенных рядом. Справа юноша с окровавленным лицом придерживал здоровой рукой другую, опухшую. Слева сидела молодая женщина – с закрытыми глазами и перекошенным от боли ртом.

Через некоторое время Брунетти понял, что от парня на соседнем стуле разит спиртным и страхом, – запах неприятный, острый, с которым комиссар сталкивался чаще, чем ему хотелось бы. С другой стороны периодически доносились тихие стоны женщины.

Брунетти и Вианелло просидели минут пятнадцать, не шевелясь и не разговаривая, и комиссар постепенно привык и к запаху, и к звукам. Потом открылась дверь и высокая дама со стетоскопом махнула им рукой: подойдите.

Полицейские встали и последовали за ней.

Пройдя по коридору, она ввела их в помещение, оказавшееся маленьким захламленным кабинетом. Дама подошла к столу, сняла с шеи стетоскоп и небрежно положила его между стопками документов и развернутой книгой, лежавшей обложкой кверху. Садиться врач не стала и не предложила этого гостям, а сразу перешла к делу.

– Пострадавший до сих пор в операционной и, возможно, пробудет там еще какое-то время, – начала она. – Он получил четыре ножевых ранения. В спину.

Вианелло уже успел достать блокнот и стал записывать. Брунетти же думал о многолетнем пристрастии Фредди к вкусной еде и о следствии этого – некотором утолщении в области торса и талии, столь удачно скрываемом сшитыми на заказ пиджаками. «Господи, пусть ему теперь это пригодится! – пронеслось в голове у комиссара. – Никогда больше не буду над ним подтрунивать, никогда!»

– Другой информации у меня нет. Если вам нужен повод для оптимизма, могу сказать, что главный хирург отпустил одного из своих ассистентов – сказал, что они справятся вдвоем.

Первым импульсом Брунетти было спросить, почему тогда операция затянулась, но вместо этого он сказал:

– Спасибо, что нашли время поговорить с нами, дотторесса!

Женщина улыбнулась, но выражение ее лица не изменилось.

Брунетти вдруг осознал, что принес запах того парня с собой в комнату, и протянул руку врачу, не особо надеясь, что она ответит. Но она пожала руку ему и Вианелло, после чего быстро удалилась.

Как только за ней закрылась дверь, Брунетти достал мобильный и еще раз набрал номер Сильваны, но ответа не было. Тогда он позвонил на рабочий телефон синьорине Элеттре.

Когда она сняла трубку, комиссар сказал:

– Я в больнице, в Местре. Моего друга Фредди д’Истриа привезли сюда с ножевыми ранениями. Место нападения – паркинг на Пьяццале-Рома. Оттуда он сразу попал в больницу. Позвоните в паркинг и прикажите закрыть весь этаж, а потом проверьте, есть ли у них система видеонаблюдения. Если есть, выясните, попадает ли машина Фредди – на него напали возле машины – в поле зрения камер. Пусть пришлют записи! – Подумав немного, он добавил: – И возьмите судебное разрешение на изъятие всех видеозаписей за сутки. Потом свяжитесь с Боккезе и скажите, чтобы отправил туда своих ребят.

Брунетти задумался. Что еще можно предпринять? Он вопросительно глянул на Вианелло, но тот покачал головой.

– Пострадавший – владелец квартиры, в которой сейчас проживает Флавия Петрелли, – сказал в трубку Брунетти.

– Oddio! – услышал он шепот. – Может, организовать охрану?

Брунетти обдумал это предложение, прикинув расстояние до Венеции.

– Не думаю, что это необходимо. Ни на квартире Флавии, ни в Местре.

Злоумышленник наверняка выследил Фредди, а значит, планировал свои действия. Но четырежды ударить человека ножом и не лишить его жизни? Это не слишком похоже на преднамеренное убийство. Или, как и на мосту, это был порыв, вспышка неконтролируемого гнева? В обоих случаях жертва была брошена на произвол судьбы и у нападавшего не хватило решимости довести дело до конца, прикончить ее, пока была такая возможность.

Когда Брунетти очнулся от задумчивости, на той стороне телефонной линии уже никого не было. Вианелло смотрел на него, все еще держа в руках открытый блокнот.

– Что теперь, Гвидо?

– Ты остаешься здесь, – сказал ему Брунетти. – Постарайся поговорить с Фредди, как только позволят доктора. Может, он что-нибудь вспомнит.

Вианелло кивнул.

– А вы? – спросил он.

– А я побеседую с синьорой Петрелли и узна́ю, кто это сделал.

Брунетти повернул к выходу. Пора было возвращаться в город.

22

Уже направляясь к двери, Брунетти задумался: а что, если мотив всего этого – тривиальное вожделение? Флавия проявила к Франческе повышенное внимание, открыто выказала к ней интерес. Еще певица живет в палаццо, принадлежащем Фредди, и об их любовной связи в свое время знали очень многие. Брунетти своими глазами видел, как в тот вечер Фредди обнял ее за плечи…

Этот поклонник – как, впрочем, и любой другой поклонник Флавии, мужчина или женщина, – осведомлен о Фредди, и каждый, у кого есть доступ в театр, мог слышать, как примадонна похвалила контральто Франчески.

Брунетти не так уж много знал о сталкерах, но обычно они преследовали своих «бывших», причем это могли быть как деловые партнеры, так и супруги или любовники. Преследованиям подвергались также бывшие боссы и подчиненные, и мотивом чаще всего были любовные чувства. Жизнь идет, меняется, и некоторые важные для нас люди отступают на задний план и их заменяют другие. Большинство воспринимает это нормально и живет дальше. Некоторые же противятся переменам, отрицая будущее, которое не похоже на то, что они уже знают, в разлуке с любимым или любимой.

А есть и такие, кто решает, что кто-то должен ответить за случившееся. Иногда этим виноватым назначается «бывший», иногда – его новый партнер. Здесь, и Брунетти прекрасно это понимал, начиналась территория догадок, причем одна была сумасброднее другой. Как переубедить человека, который верит, будто можно вернуть расположение бывшего, убив его нового избранника? Можно ли заставить полюбить себя с помощью угроз? Если Паола вдруг влюбится в метролога, проверяющего газовые счетчики, а он, обманутый муж, его прикончит, чем это поможет?

Брунетти упрекнул себя в том, что соскальзывает в иронию – привычка, ставшая общей для них с женой. И позаимствованная детьми. Оставалось надеяться, что это не худшее наследство.

Комиссар вышел через центральный вход и огляделся в поисках полицейского автомобиля. Он был припаркован метрах в двадцати, на желтой линии. Водитель стоял тут же, прислонившись спиной к дверце, и курил. Брунетти двинулся к машине, и вдруг его накрыла такая волна усталости, что ему захотелось немедленно сесть и отдохнуть. Комиссар постоял немного, и это ощущение постепенно прошло. Знать бы, отчего это: съел слишком много или слишком мало, перебрал кофе или, наоборот, не добрал?

Когда слабость прошла, Брунетти вынул мобильный и набрал номер, который дала ему Флавия. Она срывающимся голосом ответила после третьего гудка:

– Сильвана мне все рассказала. Она едет в больницу. Говорит, ты уже там.

– Пока что новостей нет. Фредди все еще в операционной. А где была Сильвана? – спросил Брунетти, усаживаясь в машину.

– В моей квартире, этажом ниже. Она оставила свой телефонино дома. А когда вернулась, прочла сообщение: позвонить в больницу Местре. Там ей все и рассказали. Она позвонила мне уже из такси по пути в больницу. С тех пор – ничего.

Брунетти подумал, что Флавия сказала все, что хотела, но тут она добавила хрипло:

– Господи, бедный Фредди! – И с возмущением и тревогой спросила: – Почему врачи ничего тебе не сказали? Ты же полицейский, черт подери!

– Нам нужно поговорить, – произнес Брунетти, игнорируя ее вопрос. – Могу приехать к тебе через полчаса.

Это, конечно, был весьма оптимистичный прогноз, но если заранее вызвать лодку к Пьяццале-Рома, то он вполне мог бы успеть.

– Не знаю, сумею ли я… – начала Флавия, но Брунетти перебил ее.

– Уже еду! Не выходи из дома.

Она пробормотала что-то, но он не расслышал ее слов.

– Флавия, – сказал комиссар, – я скоро приеду!

– Ладно, – согласилась она и повесила трубку.

Брунетти сразу перезвонил в квестуру и попросил через десять минут прислать за ним лодку на Пьяццале-Рома. И увидел, как водитель крепче стиснул руль и прибавил газу.

Как и надеялся комиссар, лодка была уже на месте. Он назвал водителю адрес, спустился в каюту и снова позвонил синьорине Элеттре. Она сообщила: «Я нашла судью. Он подписал ордер на изъятие видеозаписей. Боккезе отправил в паркинг двух своих людей».

Соблазн поехать туда и посмотреть, что удалось нарыть парням Боккезе, был велик, но ему все равно скоро об этом доложат, а вот поговорить с Флавией, пока она еще не оправилась от страха, – первоочередная необходимость. Если дать ей время и если выяснится, что состояние Фредди не критическое, она может и не пожелать откровенничать…

Водитель время от времени ненадолго включал сирену – только когда хотел обогнать другое судно. Они проплыли под мостом Скальци, затем – под Риальто. Брунетти почти не замечал зданий, мелькавших по обе стороны канала. Когда показался мост Академии, комиссар вышел на палубу и попросил высадить его возле кампо Сан-Вио.

Полицейский катер причалил недалеко от площади. Брунетти посмотрел на часы: после разговора с Флавией прошло ровно тридцать две минуты. Хорошо все-таки быть полицейским и иметь возможность безнаказанно нарушать закон! Со временем к этому можно даже привыкнуть… Брунетти вышел на рива, поблагодарил водителя и направился вниз, к Ла-Салюте.

Комиссар свернул на узкую калле, ведущую к дому Фредди, и вскоре был уже на месте. На двери было два звонка: первый без маркировки, второй помечен инициалами «Ф. И.» Брунетти нажал первую кнопку.

– Sı́? – спросил женский голос.

– Это я, Гвидо, – сказал комиссар.

Парадная дверь открылась, и он стал подниматься по ступенькам. На третьем этаже дверь в квартиру была приоткрыта. Флавия выглянула на площадку, но так, чтобы при необходимости сразу захлопнуть дверь, если кто-то чужой появится на лестнице или выйдет из лифта. На женщине были черная юбка, бежевый свитер и, совершенно не в тему, мягкие фриульские туфли, темно-синие, из тех, что туристы обычно покупают во время путешествия, привозят домой и… оставляют пылиться в кладовке.

При виде комиссара Флавия заметно расслабилась и отпустила дверную ручку. Но прошло пару минут, прежде чем ее лицо смягчилось и она смогла улыбнуться. Брунетти постоял немного на верхней ступеньке, давая женщине время привыкнуть к его присутствию и окончательно избавиться от страха.

Флавия отступила в квартиру:

– Входи!

Брунетти так и сделал, но, переступая порог, нарочно спросил разрешения: чем более формальным будет его поведение, тем ей будет спокойнее. Комиссар медленно закрыл за собой входную дверь и, повернувшись к Флавии, спросил:

– Ее ведь нельзя открыть снаружи без ключа, верно?

– Нельзя, – ответила женщина с явным облегчением.

Брунетти предоставил ей право сделать первый ход.

– Можем поговорить здесь, – сказала Флавия, сворачивая направо, в комнату.

Гвидо с Паолой бывали у Фредди в гостях, и комиссар предполагал, что эта квартира – копия той, другой, этажом выше.

И ошибся. Он оказался в маленькой узкой комнате с единственным окном, из которого можно было разглядеть такое же окно на торцевой стене соседнего дома, через улицу. Ни особых красот, ни даже вида на Гранд-канал… Унылая, тесная коморка, часть обычной комнаты, которую разделили пополам. Сюда почти не проникал дневной свет. Судя по всему, у этого помещения не было определенного назначения. Здесь стояли два кресла, круглый стол и маленький комод у стены. Ни картин, ни каких-либо других элементов декора – ничего. Комнаты для допросов в квестуре выглядели примерно так же.

– На что ты смотришь? – поинтересовалась Флавия.

– Эта комната, – сказал Брунетти. – Она… ничем не напоминает квартиру Фредди.

Флавия улыбнулась, и к ней вернулась ее красота.

– Фредди не похож на других венецианцев. И всегда был таким. Большинство – вот ты, к примеру, – сдавали бы эту квартиру туристам, ну, знаешь, «постель и завтрак».

Брунетти неохотно подтвердил кивком эту догадку.

Паола прошла в левый угол комнаты, к креслу с изношенной бархатной обивкой и села на подлокотник. Брунетти занял второе кресло.

– Мы можем на время забыть о венецианцах? Давай обсудим текущее положение дел, – предложил он.

Флавия переменилась в лице, словно была обижена его резкостью.

– Звонила Сильвана. Доктора пока что ничего ей не говорят, лишь то, что ей позволят посмотреть на мужа завтра утром.

Флавия постаралась, чтобы эти слова прозвучали оптимистично, однако ее попытка не удалась. Женщина сжала губы и уставилась на ковер.

Брунетти подождал немного.

– Как я уже сказал, нам пора поговорить о том, что происходит, Флавия. А происходит вот что: кто-то попытался убить Фредди. Не больше и не меньше.

Она отреагировала мгновенно и довольно резко.

– Представить не могу, кто мог желать ему смерти! – Женщина с минуту изучала узор на ковре, потом добавила: – Мы поддерживали с Фредди связь, с тех пор как… ну, после нашего расставания.

Флавия посмотрела на Брунетти вопросительно: понял ли он, о чем речь? Комиссар кивнул.

– И он ни разу не упоминал о том, что у него серьезные проблемы с кем бы то ни было. – Женщина в отчаянии развела руками. – Бога ради, ты ведь его знаешь! Невозможно представить, чтобы у Фредди – у Фредди! – были враги.

– То-то и оно! – последовал ответ.

Флавия распахнула глаза, попытавшись изобразить замешательство, но это не сработало. По крайней мере, с Брунетти.

Женщина молча встала и, обойдя кресло, опустилась в него. Оказавшись лицом к лицу с собеседником, она снова переплела руки на груди.

– Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? – спросила наконец Флавия, надевая «все обличья, виды и знаки»[73] правды.

– Как долго ты живешь в этой квартире?

– Четыре недели. Мне разрешили приехать в Венецию уже после начала репетиций, на неделю позже остальных.

– Как получилось, что ты тут поселилась? – спросил Брунетти, обводя комнатушку рукой.

– Я не предупредила Фредди о том, что приеду, – ответила Флавия так, словно ее обвинили в желании устроиться за чужой счет. – Он увидел мое имя в программе предстоящего театрального сезона, прошлой осенью, когда ее опубликовали.

– И?..

Женщина выразительно хмыкнула – совсем как ребенок, который хочет показать, что взрослый слишком к нему придирается.

– Фредди позвонил мне и сказал, что я должна остановиться у него, в этой квартире. – Увидев, как Брунетти это воспринял, Флавия добавила: – Не так уж тут и плохо! Это – худшая комната в квартире. Не знаю, почему я привела тебя сюда.

Напрашивался ответ, что она выбрала эту комнату как самую близкую к входной двери, поэтому и выпроводить гостя ей будет проще.

– Театр не обеспечивает тебя жильем? – спросил Брунетти.

– Театр? – искренне изумилась Флавия. – Единственное, что они делают, – это присылают список риелторских агентств.

– И ты звонила в эти агентства?

Она хотела было ответить, потом посмотрела на него и осеклась на полуслове.

– Нет. Не было времени. И вообще, гораздо проще было остановиться здесь.

– Ясно, – сказал Брунетти мягко. – Ты много времени проводила с ними?

– С кем – с ними?

– С Фредди и Сильваной. Или только с Фредди.

– Несколько раз они приглашали меня на ужин, – ответила Флавия.

Брунетти не торопил ее.

– Но случалось, мы ужинали с Фредди вдвоем. – И, прежде чем Брунетти успел задать еще один вопрос, Флавия пояснила: – Сильвану опера не интересует. Совсем. И потому возникает неловкость…

Фраза повисла в воздухе, но женщина так и не подобрала нужного слова. Брунетти пожал плечами, но развивать тему не стал.

– Значит, вас с Фредди могли видеть вдвоем?

– Думаю, да, – ответила Флавия, на этот раз – как ребенок, который почему-то дуется на вас.

Брунетти встал и медленно подошел к окну. Отсюда было видно больше: то есть еще больше кирпичной стены дома на другой стороне калле. Почему Фредди не переделает эту тесную, убогую клетушку? Не снесет стенку, чтобы снова впустить сюда больше света, больше жизни, больше свободы? Тут Брунетти одернул себя. Какой вердикт вынесут врачи? Сколько света, жизни и свободы будет в распоряжении у самого Фредди?

Комиссар повернулся, посмотрел на Флавию и прямо сказал:

– Мне нужны имена всех твоих любовников за последние несколько лет. Безразлично, кто это. Мне нужен полный список – и информация о том, чем кончилось дело. В смысле, не затаил ли кто-то из них на тебя обиду.

Если бы он перегнулся через пышно сервированный стол и плюнул ей в суп, Флавия и то была бы менее шокирована. И взбешена.

– Чем я с ними занималась, ты тоже хочешь знать?

– Драматизм хорош на сцене, Флавия, – сказал Брунетти, чувствуя, что начинает уставать от нее. – На Фредди напал тот, кто до этого посылал тебе цветы и столкнул ту бедную девушку с моста. Ты – единственное связующее звено между ними.

Комиссар дал Флавии возможность возразить или продемонстрировать свое раздражение, но она сидела молча и смотрела на него, с лицом, все еще застывшим от удивления и красным от внезапной вспышки гнева.

– Предполагаю, что побудительный мотив здесь – ревность. Он злится, что у вас когда-то что-то было и прошло, либо из-за твоих нынешних отношений. Или из-за того и другого. Остальное – бессмысленно.

– Тут я с тобой не соглашусь. – В громком голосе Флавии отчетливо слышался нарастающий гнев.

– Есть объяснение получше? – спросил Брунетти.

– Конечно, нет, – ответила она. – Но нет и доказательств, что оба нападения связаны между собой.

Брунетти вернулся, остановившись меньше чем в метре от ее кресла.

– Не говори ерунды, Флавия, – сказал он, подаваясь вперед. – Насчет остального не знаю, но ты точно не глупа. – И после паузы добавил: – Сколько еще доказательств тебе нужно? Ты хочешь, чтобы кого-нибудь убили?

Слова Брунетти пришлись Флавии не по вкусу. Она встала и отошла от него подальше.

– Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем ты признаешь правду? – спросил он, уже не пытаясь скрывать нарастающее раздражение. – Ты месяц в Венеции, и все это время этот тип следит за тобой. Наверняка ты успела пообщаться с кучей народа. Скольким из них надо попасть в беду, чтобы ты осознала, что происходит?

Комиссар шагнул в ее сторону. Флавия не позволила к ней приблизиться: отошла к окну, повернулась лицом к Брунетти и оперлась о подоконник. Какое-то время они простояли так, друг напротив друга, ожидая, кто первый пойдет на попятный. Тянулись минуты, но Брунетти продолжал хранить молчание.

– За сколько лет? – наконец спросила Флавия, отворачиваясь к окну.

– За два-три года, – сказал комиссар.

– Их было немного, – произнесла Флавия таким тоном, словно это было ее оплошностью.

Брунетти достал блокнот, открыл его наугад, извлек из кармана пиджака ручку. Флавия, которая все еще стояла к нему спиной, не видела этого.

– Франско Мингардо. Он – доктор в Милане. Я водила к нему дочку, когда у нее заболело горло. – Женщина сделала паузу, но Брунетти ничего не произнес. – Три года назад. Наш роман длился год. Потом Франско встретил другую женщину.

Брунетти записал имя и коротко – обстоятельства любовной связи. И стал ждать.

– Энтони Уоткинс, – продолжила Флавия. – Режиссер-постановщик, британец. Женат, двое детей. Мы были любовниками, пока в Ковент-Гардене шла Cosı́[74]. – И с ноткой затаенной обиды уточнила: – Я думала, это продлится дольше, но для него это, похоже, часть работы и все заканчивается вместе со спектаклями. – На случай, если Брунетти недопонял, или чтобы напомнить самой себе о том, какой она была дурой, Флавия добавила: – Он считает, что это его святое право – крутить роман с примадонной. – Ее тон заметно изменился. Брунетти посмотрел на Флавию и увидел, что она развернулась и теперь стоит к нему лицом. – Полагаю, если бы я пела партию Деспины, он бы и не глянул на меня.

Не дождавшись от Брунетти никакой реакции, она продолжила:

– Был еще один. Один, и все! Жерар Пио. Юрист. Мы познакомились за ужином, в Париже, где он и живет.

Брунетти кивнул.

– Больше никого? – спросил он.

– Нет, – сказала Флавия.

«Я сэкономил время синьорине Элеттре», – подумал комиссар и спросил:

– Знаешь ли ты, где сейчас эти трое? В данный момент?

– Франско женился, и у них недавно родился мальчик. Энтони в Нью-Йорке, ставит в Метрополитен-опера I puritani[75], – произнесла женщина и добавила: – И у него сейчас роман с моей подругой Эльвайрой. – Флавия немного помолчала. – Жерар приедет ко мне в Барселону.

Переспрашивать комиссару не хотелось, но он понимал, что ему придется это сделать.

– Больше никого? Я хотел сказать, кого-нибудь, с кем это было несерьезно.

– Такого у меня не бывает, – просто ответила Флавия, и Брунетти ей поверил.

– Как по-твоему, кто-нибудь из этих мужчин способен на такое?

Флавия решительно мотнула головой:

– Нет.

Словно противники, учуявшие краткий перерыв в бою, собеседники расселись по своим креслам. Какое-то время они старательно соблюдали тишину, пока Брунетти не решил, что пора подвести итог.

– Если не считать вещей, пропавших из гримерки в разных городах, телефонного звонка твоей подруге и цветов, случалось ли еще что-нибудь, что может быть связано с нашим делом?

Флавия отмела такую вероятность.

– Может, кто-то подходил поблагодарить тебя после спектакля и был особенно настойчив?

Она метнула в комиссара внимательный взгляд и снова покачала головой.

– Или, по твоему мнению, кто-то вел себя странно?

Флавия поставила локти на колени, обхватила подбородок руками и стала синхронно оттягивать кожу на щеках – от уголков губ и в сторону. Раз, другой, третий… Потом сложила ладони вместе, будто в молитве, и прижала указательные пальцы к губам. Коротко кивнула, по-прежнему не говоря ни слова. Потом кивнула еще несколько раз.

– Да. Был один случай.

– Рассказывай!

Женщина выпрямилась на сиденье.

– Это было в Лондоне. В тот вечер, когда впервые появились эти цветы.

Флавия посмотрела на Брунетти, потом опустила голову и снова прижала пальцы ко рту. Но поздно: она уже начала рассказывать.

– Это женщина. Думаю, француженка, но не уверена.

– На каком языке вы с ней разговаривали? – поинтересовался Брунетти.

Флавии понадобилось полминуты на то, чтобы вспомнить.

– По-итальянски. Но у нее был акцент. Такой обычно бывает у испанцев, но она могла быть и француженкой. Вела она себя, как француженка.

– Что это значит? – спросил комиссар.

– Испанцы – теплее, дружелюбнее. С первой фразы говорят тебе tи́[76], касаются твоей руки, сами того не замечая. Но эта женщина была не такой. Она держала дистанцию, обращалась ко мне на «вы», и ей явно было не по себе. Испанцы не такие напряженные и выглядят более счастливыми.

– Что она сказала? – задал вопрос Брунетти.

– Как обычно. Что ей очень понравилось, что она ходила на мои представления и раньше и мое пение доставило ей удовольствие.

– Но?.. – Этим полувопросом комиссар рассчитывал натолкнуть Флавию на воспоминания.

Женщина кивнула и, сама того не замечая, уткнулась носом в сложенные ладони.

– Она была сумасшедшей.

– Что? – переспросил Брунетти. – И ты только сейчас об этом говоришь?

– Мы с ней встречались всего один раз, два месяца назад. Потом я о ней забыла. – И Флавия неохотно добавила: – Или заставила себя забыть.

– Что такого она сделала? Чем навела тебя на эту мысль?

– Ничего. Вообще ничего! Она была очень вежливой и сдержанной, но за всем этим чувствовалась жуткая одержимость, желание… – Видя, что комиссар ее не понимает, Флавия продолжала: – Попытайся представить это, Гвидо! Они всегда чего-то хотят: дружбы, любви, признания или… бог знает чего еще. Мне это неизвестно.

Она протянула к нему руку.

– Это ужасно! Они хотят это получить, а ты ничего не хочешь давать, даже не знаешь, что именно им надо. Хотя, возможно, они и сами понятия об этом не имеют. Ненавижу это!

В голосе Флавии снова появились истерические нотки. Она стиснула руками колени и сильно нажала на них, будто желая оттолкнуть свои мысли.

– Как она выглядела? – спросил комиссар.

Флавия еще сильнее уперлась руками в колени.

– Не знаю, – ответила она после паузы.

– Как получилось, что эта женщина произвела на тебя такое сильное впечатление, но ты даже не запомнила, как она выглядит? – удивился Брунетти.

Флавия мотнула головой, потом еще раз, и еще.

– Ты представить себе не можешь, каково это, Гвидо. Когда эти люди окружают тебя и все чего-то хотят, пытаются рассказать о себе. Им кажется, что они говорят тебе, как понравилось им твое пение, а на самом деле желают, чтобы ты их запомнил. Или проникся к ним симпатией.

Она посмотрела на комиссара, напряженно вспоминая.

– Кажется, на ней была шляпа. У нее худощавое телосложение… Лицо чистое, без макияжа.

Флавия закрыла глаза, и Брунетти подумал, что мысленно она сейчас в том театре в тот вечер. Спектакль окончен, и певица утомлена, довольна или недовольна своим выступлением и обдумывает это. Но перед поклонниками нужно являться беззаботной и радостной. Неудивительно, что память ее подводит…

– Ты запомнила хоть что-нибудь из вашего разговора? – не сдавался Брунетти.

– Нет. Только то, что мне сразу же стало жутко и тоскливо. Она была там… не к месту.

– Почему? Как?

– Не знаю. Может, это оттого, что она казалась одинокой среди массы людей. А может, я почувствовала, что она странная, и мне не хотелось находиться рядом с ней, и в то же самое время я не знала, как это скрыть. – Флавия устроилась в кресле поудобнее и схватилась за подлокотники. – Это ужасно – рутина после спектакля. В то время как твое единственное желание – сидеть за столиком с бокалом вина, перед тарелкой с едой, может, в компании друга или коллеги, тебе приходится задерживаться, улыбаться зрителям и подписывать компакт-диски и фотографии. А тебе лишь хочется смотреть на тех, кого ты знаешь, и болтать о повседневных мелочах, пока нервы не начнут успокаиваться и ты не поймешь, что сегодня сможешь вовремя уснуть…

Пока она говорила, пальцы ее левой руки скользили по бархатной обивке подлокотника. Наконец Флавия устремила на Брунетти прямой, открытый взгляд, который запомнился ему с тех пор, как они познакомились.

– Знаешь, мы делаем все это ради одного – музыки, – с чувством проговорила Флавия. – Постоянные переезды, жизнь в гостиницах, ресторанная еда, необходимость все время думать, как бы не сделать чего-то, что повредит твоей карьере, не наговорить слов, которые станут тебе плохой рекламой… Когда стараешься высыпаться, не есть и не пить лишнего, всегда быть вежливой, особенно с поклонниками…

Брунетти подумал, что почти все эти ограничения применимы к любой публичной персоне, но озвучивать свои соображения не стал – себе же дороже. Особенно когда Флавия в таком настроении.

– Есть еще физические нагрузки. Ежедневные многочасовые репетиции: каждый божий день, а потом – выступление и связанный с ним стресс. И опять репетиции. И две, а то и три роли в год, которые ты должен выучить.

– Но в этом ведь есть и своя романтика? – произнес Брунетти.

Флавия засмеялась, и на секунду он испугался, что сейчас у нее будет нервный срыв, но потом понял: смех легкий, непринужденный, как после хорошей шутки.

– Романтика? Ну конечно есть. – Флавия потянулась вперед и похлопала комиссара по колену. – Спасибо, что напомнил.

– Ладно, оставим романтику в покое, – сказал Брунетти, возвращаясь к более насущным вопросам. – Ты видела ту женщину в Венеции?

Флавия помотала головой.

– Боюсь, я не узнала бы ее, даже если бы встретила. – И, прежде чем комиссар успел задать вопрос, пояснила: – Моя реакция на ее появление была такой сильной, что мне не хотелось на нее даже смотреть. Мысль о любом физическом контакте с ней – даже о банальном рукопожатии – вызывала у меня отвращение.

Брунетти знал, что Флавия имеет в виду. С ним не раз такое случалось; это ощущение никак не было связано с половой принадлежностью человека: мужчина перед тобой или женщина – не важно. Животные иногда инстинктивно реагируют так друг на друга. Может, и люди тоже?

– Она произнесла что-то, что вызвало у тебя такую реакцию? Расспрашивала о твоей жизни? Сказала что-нибудь, что тебя напугало?

Комиссар хотел узнать, не было ли со стороны этой дамы каких-то реальных поползновений, но прекрасно понимал, что ощущение, которое пытается описать Флавия, – не реальное в том смысле, который можно облечь в слова, хотя менее реальным оно от этого не становится.

– Нет, совсем ничего, кроме обычных слов, которые я на протяжении многих лет слышу от поклонников. Мое отчуждение связано не с тем, что она говорила, а с тем, какой она была. Какая она есть.

За дверью раздался глухой звук – и оба тут же напряглись. Брунетти вскочил и обошел кресло, чтобы оказаться между Флавией и дверью. Быстро размял ноги в коленях, разгоняя кровь, глянул по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия. А потом узнал доносившееся из коридора гудение.

Флавия пробежала мимо комиссара в прихожую, и он услышал, как она ответила на звонок, назвав свое имя. Он вернулся к креслу и сел, понимая, что повел себя глупо.

Какое-то время Брунетти размышлял об этом, а потом вернулась Флавия. Мобильный она оставила на прежнем месте, то есть в коридоре.

– Это Сильвана. Доктора говорят, что нож не смог пробить жир и мышцы, а один удар пришелся на поясной ремень, и нож соскользнул вниз, на ягодицу. Два угодили между ребрами, один достал до правого легкого. Хорошо, что лезвие оказалось слишком коротким…

Брунетти отвел глаза от испуганного лица Флавии; так мы стараемся не смотреть на друга, застав его голым. Комиссару вспомнился недавний зарок – не подтрунивать над Фредди из-за его лишнего веса. И пришел на ум новый: отвезти или прислать ему самую большую коробку шоколада, какая найдется в городе.

Брунетти обернулся на всхлип и увидел, что Флавия стоит у кресла. Одной рукой она держалась за спинку, другой – закрывала лицо. Ее плечи вздрагивали при каждом звуке. Флавия плакала по-детски: горько и непрерывно, словно наступил конец света. Через некоторое время она вытерла лицо рукавом свитера.

– Я не смогу петь в последних спектаклях. – Голос Флавии дрожал. – Просто не смогу! Это тяжело даже при обычных обстоятельствах, а сейчас просто невыносимо!

Хотя она уже вытерла лицо, слезы продолжали литься из глаз. Когда они скатились к губам, Флавия опять смахнула их.

– Никогда не видел оперу из-за кулис, – вырвалось у Брунетти.

Это был тот случай, когда слова опережают мысль.

Флавия растерянно подняла глаза.

– Мало кто видел. – И она поперхнулась новым всхлипом.

– Я мог бы приходить на твои спектакли.

И снова он сказал, не подумав о том, что повлечет за собой его предложение. Хотя… Может, прихватить с собой Вианелло?

– Зачем? – спросила Флавия, искренне недоумевая. – Ты уже видел этот спектакль.

Брунетти подумал, что хорошо бы треснуть ее палкой по башке, чтобы соображала быстрее.

– Я прослежу за тем, чтобы не случилось ничего плохого, – сказал он, только сейчас осознав, как самонадеянно это звучит. – Возьму с собой кого-нибудь из коллег…

– И вы все время будете стоять за кулисами?

– Да.

Флавия снова вытерла лицо, и оказалось, что она уже не плачет.

– Ты и еще один полицейский?

– Да.

– В Тоске все полицейские плохие, – напомнила певица.

– Что ж, мы придем и докажем, что не все.

Эти слова вызвали у Флавии улыбку, зато сам Брунетти почему-то вспомнил о лейтенанте Скарпе.

23

Заверив Флавию, что они с Вианелло подежурят в театре во время двух последних спектаклей, Брунетти ушел. Глянув на часы, он удивился тому, что скоро девять вечера. Комиссар позвонил Паоле, чтобы сказать, что он уже выходит и будет дома минут через пятнадцать. Она пробормотала что-то, чего он не понял, и повесила трубку.

Брунетти набрал номер Вианелло. Тот был дома, ну, или где-то, где есть телевизор, поскольку на заднем плане слышались откровенно неестественные голоса итальянских актеров, озвучивающих иностранный фильм. Вианелло попросил подождать, и посторонний шум стал тише – наверное, инспектор вышел в другую комнату. Брунетти объяснил, на что «подписал» их обоих, и получил ответ, что перспектива провести два вечера в опере кажется Вианелло куда привлекательнее, чем просмотр сериала Downton Abbey, который он терпеть не может, а Надя обожает.

– А нельзя организовать ежедневные дежурства? Ну, пока это «мыло» не закончится?

Брунетти засмеялся и попрощался с инспектором до завтрашнего утра. Подходя к мосту Академии, комиссар услышал шум приближающегося справа водного трамвая и ускорил шаг, чтобы успеть на него. Брунетти повезло: это оказался «номер первый», который подходил к его дому ближе, чем трамвай номер два. Комиссар вошел в пассажирский салон, намереваясь присесть, и внезапное тепло замкнутого пространства спровоцировало у него приступ усталости, подобный тому, что случился в больнице. Брунетти повернулся лицом к носу катера, чтобы не видеть других пассажиров, но ощущение жара не прошло, и слабость тоже. В надежде, что на свежем воздухе ему станет легче, комиссар вернулся на палубу и прислонился спиной к окну кабины. Но нет, дурацкая вялость никуда не делась. «Вот как, оказывается, чувствуют себя старики, – сказал он себе. – Сонливость, которая накатывает на тебя, как только ты входишь в теплую комнату (и лучше бы рядом оказалась стеночка, чтобы опереться на нее и остаться в вертикальном положении, а не заснуть), и страстное желание поскорее попасть домой, в постель».

Комиссар вышел на остановке «Сан-Сильвестро», прошел по подземному переходу, свернул налево, а чуть позже – на главную калле, оттуда – снова налево, и вот он, его дом! Вставляя ключ в замок, Брунетти подумал, что ему надо одолеть еще пять лестничных пролетов. Когда они переедут в палаццо Фальер, лучше не станет: там ступенек не меньше, хотя семья почти не пользуется двумя верхними этажами.

Три года назад конте попросил инженера проверить, можно ли снабдить дом лифтом. Целый месяц стены простукивали, и вымеряли, и дырявили тоненькими сверлами, после чего инженер сказал, что нет, лифт в этом здании они установить не смогут. Конте поинтересовался, не поможет ли делу тот факт, что в числе его одноклассников – сопринтенденте[77] Директората изящных искусств. И незамедлительно получил ответ: лет десять тому назад этот аргумент имел бы некую силу и значимость, но сейчас ситуация иная, поэтому лифта не будет.

Конте с нескрываемым удивлением спросил, как же так, ведь множество палацци, принадлежащих друзьям его молодости, ныне переделаны в гостиницы, и все до единой – с лифтами.

– Ах, синьоре конте, – отвечал инженер, – вы говорите о коммерческих проектах, поэтому им разрешения, конечно, выдают.

– А я всего лишь престарелый венецианец?! – воскликнул граф. – И мой комфорт никого не волнует?

– В сравнении с комфортом богатых туристов – нет, синьоре, – ответил инженер, перед тем как уйти.

Поскольку он тоже был сыном старинного школьного приятеля конте, счет инженер выставлять не стал, и тесть Гвидо, по той же причине, отправил ему дюжину ящиков вина.

Вспоминая эту историю, Брунетти незаметно поднялся на свой этаж. Вошел в квартиру, повесил пиджак на вешалку и направился в гостиную, откуда доносились голоса. Домочадцы сгрудились на диване перед телевизором. На экране люди в нарядах начала прошлого века сидели за длинным, богато сервированным столом. Гора фруктов на блюде, стоявшем по центру, была высотой с лошадь, а чтобы выстирать и отгладить скатерть – даже если предположить, что она когда-нибудь сможет высохнуть, – понадобился бы день работы и слаженные усилия целого штата домашней прислуги.

– Downton Abbey, I presume?[78] – спросил Брунетти по-английски.

Это замечание было встречено сердитым «Чш-ш-ш! Тише!» от всех троих. На экране дама внушительного телосложения, но, похоже, не столь впечатляющего ума, как раз заявила, что не привыкла к такому обращению, на что другая, сидящая напротив, ответила, что не нужно воспринимать это на свой счет – она никого не хотела обидеть.

– И я тоже не хочу!

С этими словами Брунетти повернулся и пошел в кухню ужинать.

На следующее утро, придя на работу, он первым делом проверил электронную почту. Среди многочисленных служебных записок и отчетов, которые, была б его воля, отправились бы в спам, оказалось письмо от синьорины Элеттры. Во вложении – видеозапись с установленной в паркинге на Пьяццале-Рома камеры наблюдения, которая зафиксировала период перед нападением на Федерико д’Истриа. «Его автомобиль – седьмой в ряду», – сообщала синьорина Элеттра.

Брунетти включил видеозапись. На экране отобразился фрагмент крытого паркинга: узкое пространство между серой цементной стеной и припаркованными к ней (носом или задом к стене) машинами. После короткого просмотра, в двенадцать тридцать пять по экранному времени, с краю припарковался еще один автомобиль. Водитель вышел, захлопнул дверцу и удалился. Запись перескочила к следующему временному отрезку – сработал встроенный датчик движения. Судя по часам в правом верхнем углу экрана, прошел час и двадцать две минуты. Другой мужчина приблизился к другому авто, открыл дверцу и сел. Выехал, пятясь, на проезжую часть и укатил. Еще через сорок две минуты что-то огромное вползло в зону видимости справа и все стало черным.

Брунетти остановил видеозапись, отмотал с помощью курсора на минуту назад и снова включил. Как только наметилось движение, комиссар остановил кадр и присмотрелся. Что это за белые палки, да еще такие огромные? А потом – черный круг… Он тронул мышку, и вся сцена повторилась еще раз. Но понять, что это, комиссар так и не смог.

Поэтому он взял телефон и набрал номер синьорины Элеттры. Когда она ответила, Брунетти спросил:

– Что это такое?

– Черная защитная крышечка от фотоаппарата. Ею закрыли линзу камеры наблюдения.

– А эти странные белые палки?

– Пальцы, – ответила она, но Брунетти и сам уже догадался – прежде чем успел закончить вопрос.

– Белые – потому что в перчатках?

– Да.

– Спасибо, – сказал комиссар. – Что-то еще?

– Как видите, машина д’Истриа стоит задним бампером к стене. Когда он открыл багажник, а это случилось минут через пятнадцать, на него напали. Багажник оставался открытым, до тех пор пока не приехала скорая.

– Есть новости из больницы? – поинтересовался Брунетти.

– Я звонила им в восемь, и мне сказали, что пациент отдыхает в палате.

– Я подожду до десяти часов и позвоню его жене, – произнес комиссар и задал новый вопрос: – В котором часу на него напали?

– В службу спасения позвонили без двух минут три, то есть через двадцать минут после того, как кто-то закрыл камеру.

– Что было у пострадавшего с собой? – спросил Брунетти.

– О чем конкретно идет речь?

– Рядом с ним что-нибудь нашли? Портфель, сумку?

– Минутку, я проверю, – отозвалась синьорина Элеттра. Пауза была короткой. – Да, спортивную сумку с двумя теннисными ракетками.

– Спасибо! – сказал Брунетти и тут же добавил: – Пожалуйста, постарайтесь узнать, не подвозило ли такси примерно в то же самое время женщину от станции «Академия» к Пьяццале-Рома.

– Женщину? – переспросила синьорина Элеттра.

– Да.

– Я поняла, – сказала она. – Постараюсь это выяснить.

И секретарша прервала соединение. Если тот, кто напал на Фредди, достаточно изучил его привычки и видел, как он выходит с теннисными ракетками, лежащими в сумке, вывод напрашивался сам собой. В теннис венецианцы обычно играют на материковой части, значит, Фредди направлялся в гараж на Пьяццале-Рома. Может, он встретил друга и они посидели в баре или кафе, или ему пришлось подождать трамвайчик, или он просто решил пройтись: сколько угодно поводов задержаться в пути, чтобы кто-то другой успел его опередить и приехать в гараж раньше. Главное – знать, куда направляется объект, и быстро перемещаться по городу.

Брунетти еще раз набрал номер синьорины Элеттры.

– Необходимы еще видеозаписи из этого паркинга. С этой камеры и со всех других, которые показывают тот участок, где машины заезжают и выезжают. И с тех, которые направлены на выходы из лифтов и лестниц нужного нам этажа. Возможно, мы ищем женщину, которая попала в поле зрения одной из этих камер, но к машинам не подходила. Которая осмотрелась и ушла. И которая была в гараже в день нападения и, если нам повезет, в интересующее нас время.

Подумав немного, комиссар спросил:

– Какая формулировка указана в судебном ордере?

– Нам должны быть предоставлены видеозаписи, – быстро ответила синьорина Элеттра. – С камер, ведущих съемку территории, на которой припаркован автомобиль жертвы. – После паузы она продолжила: – Обожаю язык закона.

Проигнорировав ее последние слова, Брунетти сказал:

– Хорошо! Напомните владельцам паркинга эту формулировку и попросите записи за последние три недели.

– Кому-то нужно будет их просмотреть, – сказала синьорина Элеттра.

Ее ответ навел Брунетти на новую мысль.

– Ваша забастовка окончена?

Она засмеялась.

– Да, с сегодняшнего утра.

– Почему?

– Кто-то из сотрудников Альвизе в свободное время перечитал свидетельские показания протестующих, а потом и расспросил их лично. И выяснилось, что один из них заснял на видео, как «жертва» спотыкается о шест, к которому крепился плакат.

Брунетти, прекрасно знакомый с ее манерой подачи информации, понял: грядет финал.

– А на заднем плане – Альвизе, метрах в трех от упавшего. Еще нашли двоих, тех, кто был вместе с парнем, что снимал, и они тоже подтвердили: их товарищ споткнулся, упал и ударился головой.

– Вот вам и жестокость полицейских, – сказал Брунетти. – Означает ли это, что Альвизе восстановлен в должности?

– С сегодняшнего дня. Лучше и придумать невозможно.

– Это почему?

– Тетушка вчера забрала Франческу Сантелло домой, в Удине. Я уж и не знала, к какой работе приспособить Альвизе…

– А что отец девушки? – спросил комиссар.

– Позвонил мне, как только посадил дочь и ее тетю на поезд. Сказал, что театральные служащие перешептываются – не уточнил, о чем именно, но мы и так догадываемся, – и он хочет, чтобы Франческа побыла за городом, пока все не утрясется.

Приятно было сознавать, что эта девушка если и не в полной безопасности, то хотя бы далеко от Венеции.

– Почему бы не поручить Альвизе просмотреть записи с паркинга? – предложил Брунетти.

Синьорина Элеттра на время затихла, и он подождал, пока она оценит трудность этой задачи для такого исполнителя.

– Хорошо, – сказала наконец секретарша. – Это он сможет.

– Видеоматериалы перешлют на ваш компьютер или их кто-то принесет? – спросил комиссар.

Она вздохнула или ему это послышалось?

– Перешлют на компьютер, комиссарио!

– Сможете организовать Альвизе рабочее место для просмотра?

– Ассистент Боккезе в отпуске. Может, Альвизе разрешат воспользоваться свободным рабочим местом и компьютером? Он ему симпатизирует.

– Кто из них симпатизирует Альвизе – Боккезе или его ассистент? – машинально уточнил Брунетти, которого живо интересовали все альянсы в квестуре.

– Боккезе.

– Отлично! Почему бы вам не спросить сначала у него, чтобы Альвизе смог начать, как только поступят записи?

– Слушаюсь, дотторе! Сейчас же ему позвоню!

И синьорина Элеттра прервала разговор.

Было время, в самом начале его карьеры, когда, если нужно было разыскать кого-то в городе, приходилось обзванивать гостиницы и пансионаты и описывать внешность этого человека, а если такие сведения имелись, то и его национальность. Около сотни заведений гостиничного типа – сто звонков. Теперь же найти кого-либо в паутине отелей, арендуемых квартир, круизных судов, пансионов, гостиниц типа «кровать и завтрак», легальных и нелегальных, не представлялось возможным. Одному Господу известно, сколько их в Венеции, где они расположены, кто ими управляет и сколько там сейчас постояльцев. «Эта женщина может быть где угодно», – подумал Брунетти.

Вытянувшись в кресле и закинув руки за голову, он утонул в размышлениях. Желания… Жестокость… Флавия попыталась объяснить ему что-то о поклонниках и их странных порывах, но Брунетти не усматривал в этом агрессии: им всего лишь хотелось заслужить хорошее отношение со стороны того, кем они восхищались. А кому этого не хочется? Или, может, жизнь слишком щедра к нему? Единственная женщина, которую он желал так, что мысль о невозможности заполучить ее причиняла ему физическую боль, – это Паола, с которой они поженились и которая теперь была частью его самого. Он желал наилучшего ей и их общим детям. Уже и не вспомнить, кто из философов дал такое определение любви, однако ничего лучше Брунетти не слышал.

Но что насчет страсти, которую оставили без ответа или не оценили, или и вовсе не замечают? Какие странные формы она может принимать? Что происходит, когда объект жгучего обожания говорит тебе: «Проваливай к черту!»? Когда у любовного пыла нет выхода?

Стук в дверь нарушил ход его мыслей. Передние ножки кресла громко ударились о пол, и Брунетти сказал:

– Avanti![79]

Вошла синьорина Элеттра. Снова в деловом костюме, в рубашке и жилете, только рубашка сегодня была черная, а жилет – из шелковой золотистой парчи с узором, напоминавшим крошечных пчелок, причем вышитых вручную. Чтобы описать эту красоту, не хватит слов, и Брунетти только и смог одобрительно кивнуть.

Лишь теперь он заметил, что в руке у секретарши документы. Синьорина Элеттра протянула их ему.

– Только что доставили.

– Что это? – спросил комиссар.

– Информация о колье.

Брунетти не сразу понял. Ну конечно, колье, оставленное кем-то на туалетном столике Флавии!

– Пожалуйста, расскажите своими словами!

– Я разослала фотографии.

– И?.. – спросил Брунетти.

– В считанные часы получила ответ от одного парижского ювелира. Он изготовил это колье тридцать восемь лет назад для некоего доктора Лемье. – Прежде чем Брунетти успел восхититься памятью ювелира, синьорина Элеттра добавила: – Он до сих пор не забыл эти камни.

– Что еще он рассказал?

– Что колье предназначалось в подарок даме. По мнению ювелира – супруге доктора, хотя после стольких лет не берется это утверждать. Зато помнит, что доктор говорил, будто уже давно привез изумруды из Колумбии. Они не самого высокого качества, но все же очень хороши. Так говорит ювелир.

– А сколько доктор заплатил за колье, он помнит?

– Его лучший подмастерье трудился над этим колье целый месяц! За золотую оправу и работу было уплачено порядка двадцати тысяч евро в пересчете на нынешние деньги.

– Сколько?

– Двадцать тысяч евро.

– А камни?

Синьорина Элеттра прошла через комнату и положила перед ним фотографию: зеленые камни, небрежно рассыпанные на гладкой бежевой поверхности. Качество цветопередачи было такое, что это могли быть как изумруды, так и темно-зеленые леденцы. Часть камней была квадратной формы, часть – прямоугольной, какие-то – помельче, но огранка была та же, что и у камней на фотографии, сделанной Боккезе.

Секретарша постучала по фото указательным пальцем и сказала:

– Ювелир сфотографировал камни, полученные от заказчика.

– Где сейчас колье?

– Там же, где и раньше – у Боккезе в сейфе. – И, предваряя его вопрос, синьорина Элеттра добавила: – Я позвонила и уточнила их размер и форму.

– Это те же самые камни?

Они с синьориной Элеттрой были знакомы достаточно давно, и Брунетти понял: она что-то держит в рукаве, возможно, самое интересное. И с нетерпением ждет, когда же он догадается об этом спросить.

– Какова их стоимость?

– Ювелир говорит, что сегодня на рынке цена таких камней – порядка сорока тысяч евро. – Секретарша помолчала и с улыбкой пояснила: – За каждый!

24

– Что в сумме дает… полмиллиона евро, – произнес удивленный Брунетти, вспоминая, как нес колье по городу в полотняной сумке, а потом оставил его на ночь на кухонном столе. Полмиллиона евро!

Обладавшая более практичным складом ума синьорина Элеттра спросила:

– Что теперь?

Комиссар вернулся к делам насущным.

– Нам надо выяснить, кому заказчик, доктор Лемье, намеревался подарить это украшение. – Как обычно, в беседе с синьориной Элеттрой он использовал местоимение «мы», словно обещая парить в воздухе над ее плечом, пока она будет искать в интернете нужную ему информацию. – Потом – кто владеет им сейчас.

Она посмотрела на комиссара, но промолчала.

– Где он живет? – спросил Брунетти.

– В Париже. По крайней мере, жил, когда заказывал колье.

Брунетти случалось нарушать правила в пределах своей страны, но он никогда не делал этого, если речь шла о сотрудничестве с иностранными коллегами.

– У нас нет выбора. Придется связаться с местными полицейскими и рассказать им… – Он умолк, обдумывая последствия такого шага. – Можем сказать, что ювелирное украшение, найденное во время расследования, принадлежит, предположительно, синьору Лемье и мы бы хотели… – У комиссара снова не нашлось слов, чтобы закончить фразу. После паузы он уточнил: – Они не дадут нам эту информацию, да?

Синьорина Элеттра передернула плечиками.

– А мы бы им ее дали?

– Может быть, но недели через три или позже, – ответил Брунетти. – И это в лучшем случае.

Он уставился на стену, но озарение, увы, к нему не пришло.

После продолжительного молчания синьорина Элеттра произнесла:

– Однажды я оказала кое-кому услугу…

Если бы Брунетти начал ее расспрашивать, ситуация стала бы неловкой, поэтому секретарша поспешно добавила:

– Пару лет назад я предоставила кое-какую информацию нашему французскому коллеге.

Брунетти взмолился про себя, чтобы она больше ничего ему не рассказывала.

В комнате снова повисла тишина, умиротворяющая и безопасная.

Комиссар решил ограничиться необходимым:

– Нам нужно выяснить, кому принадлежит это колье в настоящее время и, если это возможно, где находится его владелец.

Прикинув, достаточно ли невинно будет выглядеть этот запрос, Брунетти добавил:

– Не стоит уточнять, над чем мы работаем. Просто рутинная проверка. – Если кто и умел придать вид рутины чему угодно, то это синьорина Элеттра. – Можно попытаться выяснить, не заявлял ли кто-нибудь о краже этого колье. – И в ответ на ее быстрый взгляд добавил: – Все может быть!

Синьорина Элеттра продолжала торопливо записывать его слова на обороте снимка с изумрудами. Закончив, она посмотрела на комиссара и спросила, жестом указывая куда-то в сторону лабораторий:

– Что нам делать с колье теперь? Оставим его в сейфе у Боккезе?

Теперь, зная истинную ценность этой вещицы, Брунетти засомневался. Были случаи, когда из криминалистической лаборатории пропадали вещдоки – наркотики и оружие, но насколько он помнил, принадлежащий Боккезе сейф ни разу не ограбили. Однако полмиллиона евро…

Безопасное место, безопасное место… Брунетти ничего не приходило в голову. Дома у них с Паолой сейфа не было: простым людям нечего туда класть.

У тестя сейф точно есть, там хранятся важные документы и драгоценности контессы…

– Пусть остается на прежнем месте, – распорядился комиссар.

Синьорина Элеттра ушла, и Брунетти оставалось лишь ждать, когда она свяжется со своим таинственным коллегой во Франции и получит нужную информацию. Чтобы убить время, комиссар решил найти Вианелло и объяснить ему сюжет Тоски. Казалось, это проще, чем изложить свои умозаключения, делавшие необходимым их присутствие на сегодняшнем спектакле.

Полицейские устроились в ближайшем баре у стойки, заказали по бокалу вина, и Брунетти приступил к повествованию. Бамбола, бармен-сенегалец, внимал ему вместе с Вианелло. Сексуальный шантаж, пытки, убийство, обман, предательство и вишенка на торте – самоубийство главной героини… Внимательно выслушав до конца, Вианелло спросил:

– Какое, интересно, полиция имела право казнить пленника?

Бамбола вытер стойку полотенцем, прополоскал его и только потом жестом привлек внимание инспектора к себе.

– В моей стране это в порядке вещей, испетторе. Если полицейским что-то не понравится, тебя завезут подальше в глушь – и конец. – После паузы с ноткой явного неодобрения бармен добавил: – Но не у всех на виду, в отличие от местной полиции.

Вианелло с Брунетти переглянулись, но промолчали. Из бара они направились в квестуру, но тут комиссар глянул на часы и решил, что можно пообедать и дома. Так у Альвизе будет больше времени на просмотр видеозаписей из гаража.

* * *

– Но ты ведь ее уже видел, Papá! – удивилась Кьяра, опуская вилку на тарелку. Она даже отвлеклась от клецек – гноччи с ragи́[80]. – Зачем тебе сегодня идти на спектакль?

– Потому что сегодня все будет по-другому. Наверное, – неожиданно высказался Раффи, к изумлению сидящих за столом.

– С каких это пор ты стал разбираться в опере? – спросила Кьяра.

Гвидо, удивившись еще больше, мысленно отметил: любопытства в тоне его дочери больше, нежели сарказма.

Раффи тоже отложил вилку и глотнул воды.

– Это же очевидно, разве нет? Если группа дает два концерта, они же не могут быть одинаковыми, верно? Даже если музыканты будут исполнять одни и те же песни. Почему с оперой должно быть иначе?

– Но ведь сюжет не меняется, – сказала Кьяра. – На сцене происходит одно и то же.

Раффи пожал плечами.

– Однако люди-то не машины, верно? У них бывают хорошие дни, бывают плохие. Как у других певцов.

«Слава богу, он не сказал “у настоящих певцов”, – подумал Гвидо. – Надежда еще есть!»

Удовлетворившись объяснением брата, Кьяра посмотрела на мать.

– А ты почему не идешь?

Паола улыбнулась своей самой нежной и самой опасной улыбкой:

– Ты сегодня идешь заниматься к Лючии, а Раффи после полудня поможет Франко спустить лодку на воду и там же поужинает.

Она встала, собрала протянутые ей тарелки, поставила их в мойку и вернулась с огромным блюдом жаренных на гриле овощей.

– Не уверена, что это ответ, Mamma! – воскликнула Кьяра.

– Ты поймешь, когда выйдешь замуж и у тебя появятся собственные дети, stella![81] – сказал ей Брунетти.

Девочка переключила внимание на него.

– У мамы будет возможность побыть одной дома, Кьяра, – сказал он.

– А что в этом такого уж хорошего? – спросила дочь.

Паола, которая сидела за столом напротив Кьяры, посмотрела на нее спокойным, «взрослым» взглядом. Откусила немного от кружка цукини, кивнула, одобряя собственную стряпню, и сунула остаток в рот. Потом поставила локти на стол и обхватила подбородок ладонями.

– Мне не придется готовить ужин, подавать его и перемывать потом посуду, Кьяра. Я смогу просто поесть хлеба с сыром и салатом или обойдусь без салата и даже без хлеба с сыром, а приготовлю себе что-нибудь по настроению. И что самое важное, смогу поесть, когда захочу, и почитать за едой, а потом пойти к себе в кабинет, лечь на диван и читать весь вечер. – Увидев, что Кьяра хочет что-то сказать, Паола остановила ее жестом и продолжила: – Я смогу пойти в кухню и налить себе вина или граппы, или сделать кофе или чай, или просто выпить стакан воды. И мне не придется ни с кем разговаривать, не нужно будет ничего ни для кого делать. Потом я вернусь к своей книжке, а когда устану, лягу в кровать и буду читать уже там.

– И тебе этого хочется? – спросила Кьяра тихо-тихо, будто муравей из-под листочка.

Заметно потеплевшим тоном Паола ответила:

– Да, Кьяра. Иногда мне хочется именно этого.

Выгнутой стороной вилки Кьяра разминала кусочек морковки, пока он не превратился в бесформенное пятно на тарелке. Наконец голосом, обретшим громкость и силу, она поинтересовалась:

– Но ведь так бывает не всегда?

– Нет. Не всегда.

На обратном пути Брунетти думал о том, с каким изяществом и снисходительностью Паоле удается учить детей житейской мудрости. Его восхищению не было предела. В детстве ему даже в голову не приходило, что у мамы может быть собственная жизнь. Она была матерью – и этим все сказано. Это ее место и предназначение во вселенной. Планета, чью орбиту задает семья: сыновья, муж…

Кьяре же только что пришлось переосмыслить космологию, понять, что планеты движутся по собственным орбитам, а вовсе не так, как хочется ей. На этой неделе на глаза Брунетти попалась статья, в которой утверждалось, будто двадцать пять процентов американцев не знают, что Земля движется вокруг Солнца. Интересно, сколько людей осознают, что мир не вращается вокруг них? «Лучше пусть Кьяра узнает это сейчас», – пробормотал Брунетти и тут же нервно оглянулся – не услышал ли его кто-нибудь.

В квестуру он пришел к половине четвертого. Фоа как раз пришвартовывал лодку к причалу. Виче-квесторе поднялся по ступенькам из кабины, увидел Брунетти и махнул ему рукой, чтобы он подождал. Патта, пластичный и ловкий, как антилопа, перепрыгнул на рива, даже не потрудившись поблагодарить водителя. Фоа, набросив веревку на столбик, подтянул лодку поближе к берегу и достал из-за румпеля сегодняшнюю Gazzetta dello Sport[82].

Брунетти подождал начальника, придерживая для него дверь. Комиссарио сподобился вежливого кивка, может, благодаря своему чину.

– Через пять минут жду вас в своем кабинете, – сказал виче-квесторе и удалился.

Что ж, он, Брунетти, явно не Солнце, вокруг которого ходит планета под названием Патта…

Где пять минут, там и десять, решил про себя комиссар. Можно еще зайти к Альвизе – вдруг на пленках обнаружилось что-нибудь интересное. Его Брунетти отыскал в тесной комнатушке, где поместились только стул, стол и ноутбук. Настольная лампа на гибкой подставке освещала пространство возле компьютера. Скупой естественный свет проникал через единственное овальное окно у офицера за спиной.

Увидев Брунетти в дверях, Альвизе встал, но честь отдавать не стал – наверное, чтобы ничего не задеть на столь ограниченном пространстве.

– Добрый день, комиссарио! – сказал он серьезным тоном. – Кажется, я кое-что обнаружил.

– Что конкретно? – спросил Брунетти, обходя стол так, чтобы оказаться у коллеги за спиной и лучше видеть монитор.

– Женщина входит в гараж, – сказал Альвизе и, сверившись с рукописными заметками на столе, продолжил: – Это было восемнадцатого числа, то есть десять дней назад, в три часа дня.

Он придвинул стул поближе к столу и спросил:

– Вы не против, если я сяду, комиссарио? Мне так проще пользоваться компьютером.

– Конечно, садитесь, Альвизе! – сказал Брунетти и чуть отодвинулся, давая ему возможность проскользнуть на рабочее место.

Альвизе стал водить указательным пальцем по тачпаду. Брунетти наклонился к экрану и через секунду увидел, как из двери, за которой начиналась лестница, вышел Фредди и двинулся прямиком на камеру. И так же быстро исчез. Еще секунда – и он уже в поле зрения другой камеры, снимающей его со спины. Фредди направляется к длинной череде машин. Останавливается возле одной из них, обходит ее, открывает багажник и бросает туда свою наплечную сумку. Затем проходит к водительскому месту, открывает дверцу и опускается на сиденье. Выводит авто на шоссе и уезжает.

Альвизе подвигал курсором, и из той же двери показалась женщина. Она торопливо свернула к цементной колонне и затаилась за ней, время от времени выглядывая оттуда.

– Она вышла вслед за Фредди? С каким интервалом? В минутах, – сказал Брунетти, не зафиксировавший тайминг на предыдущей видеозаписи.

– Через тридцать четыре секунды, комиссарио.

Женщина простояла за колонной две минуты и семь секунд, потом развернулась, прошла к лестнице и исчезла. В ее движениях было что-то… странное.

– Она есть на других видеозаписях? – спросил Брунетти.

– Нет, сэр. Камера, направленная на дверь, через два дня перестала работать.

– Сама по себе или благодаря чьим-то усилиям?

– Я звонил в гараж. Они говорят, у них это обычное дело.

– Спасибо, что взяли это на себя, Альвизе! Утомительное занятие, особенно если у тебя всего один ориентир – припаркованная машина.

Таким тоном Брунетти когда-то разговаривал со своими детьми – когда хвалил их рисунки.

– Я пересмотрел все записи дважды. Эта дама – единственная, кто был в гараже, но не сел в машину и не уехал.

Выпрямившись, Брунетти потрепал коллегу по руке.

– Отличная работа, – сказал он и только потом сообразил, что Альвизе может поблагодарить его за похвалу. Чтобы избежать этого, комиссар добавил уже более строгим голосом: – Теперь можете вернуться в оперативный отдел, к своим обычным обязанностям.

Альвизе вскочил, умудрившись при этом опрокинуть стул. Брунетти, пользуясь представившейся возможностью, вышел из комнаты.

Он проследовал в кабинет синьорины Элеттры, но не обнаружил ее на рабочем месте и постучал в кабинет виче-квесторе Патты.

– Avanti! – громко произнес начальник, и Брунетти вспомнилось, что то же самое кричит Тоска сразу после убийства Скарпиа.

– Отойди от меня, сатана! – пробормотал комиссар и открыл дверь.

– Я правильно понял: вы поручили этому болвану Альвизе искать подозреваемого? – встретил его вопросом Патта.

Брунетти подошел к столу и, не спрашивая позволения, уселся напротив виче-квесторе.

– Альвизе не болван. И он нашел ее.

– Что?

– Он ее нашел, – повторил Брунетти.

– Ее? – переспросил Патта.

Начальник хотел спросить что-то еще, но передумал. Брунетти спокойно продолжал:

– Альвизе просматривал записи с камер видеонаблюдения, установленных в паркинге, и ему удалось обнаружить человека, который, возможно, пытался убить маркиза д’Истриа.

Наверное, он впервые в жизни произнес титул Фредди вслух.

– Какие записи? Откуда они взялись? И как Альвизе получил к ним доступ?

Брунетти скрестил ноги и спокойно рассказал, как они обратились за ордером на изъятие видеозаписей в магистрат и получили его. У комиссара уже вошло в привычку осведомлять начальство обо всех мало-мальски важных деталях, когда речь шла о запросах информации.

– Вы сказали «возможно»? Означает ли это, что вы не уверены? – поинтересовался Патта, словно ожидал, что подозреваемый уже подписал признание.

– Как-то пострадавший спустился в гараж по внутренней лестнице. Женщина вышла из той же двери, что и он, спряталась за колонной, понаблюдала за тем, как он садится в машину и уезжает, а потом тем же путем вернулась в здание, – пояснил Брунетти.

– У ее поведения может быть другое объяснение?

– Полагаю, да, – ответил комиссар размеренным, дружелюбным тоном. – Может, эта женщина искала, куда бы подложить бомбу, или хотела посмотреть, насколько этот паркинг просторен. Или же она туристка и приняла его за базилику Святого Марка. – И уже лишенным игривости тоном продолжил: – Эта дама шла следом за пострадавшим, спряталась, посмотрела, как он уезжает, а потом ушла. Если можете придумать другое объяснение всему этому, дотторе, я внимательнейшим образом к нему прислушаюсь.

– Хорошо, хорошо, – проговорил Патта, взмахом руки давая понять, что согласен с ним. – Кто эта женщина?

– Так далеко мы еще не продвинулись, синьоре, – ответил Брунетти. – Возможно, она француженка. Мы это выясняем.

– Не затягивайте с этим делом, Брунетти. Пока она еще кого-нибудь не пырнула ножом, – сказал Патта.

– Приложу максимум усилий, виче-квесторе, – любезно отозвался Брунетти, вставая. – Сейчас же этим займусь!

Имитируя почтительность Альвизе к вышестоящим лицам, он отдал честь, повернулся и вышел из кабинета.

Синьорина Элеттра, сидя за своим столом, разговаривала по телефону. Она прикрыла трубку ладонью и вопросительно вздернула подбородок. Брунетти указал пальцем на потолок и увидел, что секретарша кивнула ему в ответ. Она глянула на дверь в кабинет Патты и продолжила прерванную беседу.

Прошло более получаса, прежде чем синьорина Элеттра вошла в кабинет Брунетти. Она закрыла за собой дверь, села у его стола и положила себе на колени стопку документов. Посмотрела на верхний листок, потом на комиссара, снова на листок и сказала:

– Доктор Морис Лемье – химик, владелец компании, которая поставляет медикаменты французской национальной системе здравоохранения. Вдовец, имеет двух дочерей. Шанталь, тридцати шести лет, замужем за инженером, который работает на Airbus[83]; они проживают в Тулузе, у них трое детей. Анн-Софи, тридцати четырех лет, не замужем. Если не считать последних трех лет, жила вместе с отцом, никогда не работала, однако училась в консерватории, которую оставила, не закончив курс.

– Ее специальность? – спросил Брунетти, заранее зная ответ.

– Пение.

Комиссар положил левую руку на живот, уперся в нее локтем правой и погладил лицо. Возле его губ обнаружилось пятнышко недобритой с утра щетины, и Брунетти осторожно потер его двумя пальцами свободной руки.

– Я внимательно слушаю! – сказал он.

Синьорина Элеттра аккуратно положила перевернутый листок перед ним на стол и, глядя на следующий лист, лежащий у нее на коленях, продолжила:

– Три года назад доктор Морис Лемье добился судебного запрета, и с тех пор его дочери Анн-Софи нельзя менее чем на двести метров приближаться к нему, своей сестре Шанталь, ее мужу и детям.

– По какой причине?

– Анн-Софи обвинила отца в том, что он пытается рассорить ее с сестрой.

Синьорина Элеттра посмотрела на комиссара, потом снова на лист бумаги.

– Она заявила, что отец раздает вещи из своего дома, оставленные его женой в наследство дочерям в равных долях. Что доктор Лемье разрешил старшей дочери пользоваться этими вещами при его жизни, и та увезла их к себе, в Тулузу. – Ответ на следующий вопрос был у секретарши наготове, Брунетти не успел даже рта раскрыть. – Очень дорогие картины, редкий фарфор, мебель, драгоценности матери и другие предметы упомянуты в официальном обвинении, а также в завещании его покойной супруги.

– Значит, Анн-Софи – пострадавшая сторона? – Брунетти постарался, чтобы его вопрос прозвучал бесстрастно.

– Полиция решила иначе. Как и органы правосудия.

– Что же случилось?

Синьорина Элеттра отложила второй листок и сверилась с третьим.

– Анн-Софи стала звонить отцу и обвинять его в предательстве и обмане. Когда доктор Лемье перестал отвечать на ее звонки, она принялась слать ему имейлы, сначала с обвинениями, потом с угрозами. Через год он обратился в полицию и подал жалобу на дочь, приложив копии полученных от нее электронных писем.

Синьорина Элеттра словно читала вслух сказку.

– Полиция изучила электронную переписку. Мсье Лемье представил документ от назначенного судом юриста, из которого следовало, что все объекты, перечисленные в заявлении истицы, до сих пор находятся во владении доктора Лемье, в его доме. Дело передали в магистрат, и начались слушания.

Секретарша оторвала взгляд от листка и положила его на стол, поверх остальных.

– Судебное решение было принято через год, – сказала она и добавила более оживленным тоном: – Звучит так, словно это могло случиться и у нас, правда?

– Слишком скоро, – ограничился коротким ответом Брунетти.

Синьорина Элеттра продолжила:

– Это решение действует до сих пор: Анн-Софи должна держаться подальше от своих родственников.

– Она его выполняет?

– Кажется, да, – ответила синьорина Элеттра. – Или даже уехала из страны. В любом случае она не контактировала с ними больше года.

– Знают ли они, где Анн-Софи сейчас?

Секретарша покачала головой.

– Я не связывалась с ее родственниками напрямую. В моем распоряжении были лишь полицейские файлы.

Брунетти подумал о цветах, и об изумрудах, и о том, что Анн-Софи никогда не работала.

– Это состоятельная семья?

Синьорина Элеттра ушла от прямого ответа:

– Одна из картин, которая, по предположению Анн-Софи, была отдана сестре, – Сезанн, вторая – Эдуард Мане.

– А! – воскликнул комиссар. – Мать оставила дочерям деньги?

Секретарша заглянула в свои записи, но Брунетти подумал, что на самом деле ей это было не нужно.

– Каждая получила более двух миллионов евро. Парижанин, с которым я общалась, говорит, что упоминалась также и Швейцария.

Те, у кого есть картины Сезанна, часто говорят о Швейцарии – это Брунетти знал наверняка.

– У вас есть фотография Анн-Софи? – спросил он.

Это уже перебор, ну правда! Синьорина Элеттра что, вживила чип ему в мозг и теперь читает его мысли? Следующий листок, который молодая женщина вытащила из стопки, оказался фотографией. Она протянула ее Брунетти со словами:

– Анн-Софи – третья слева во втором ряду.

Групповое фото девочек-подростков, судя по всему одноклассниц, сделанное на фоне высоких сугробов. Все одеты соответственно, в левой руке у каждой – лыжи. Третьей слева во втором ряду оказалась высокая девочка с широкой жизнерадостной улыбкой. Эта мадемуазель вполне могла бы быть сестрой любой другой девочки на фотографии, и вообще, создавалось впечатление, будто все они из одной семьи.

– Когда и где был сделан этот снимок? – спросил Брунетти.

– В Санкт-Морице, в Швейцарии. Лет двадцать назад. Они всем классом ездили туда на зимние каникулы.

– Что это за школа? – поинтересовался Брунетти, вспоминая растрескавшиеся классные доски, потрепанные стулья и парты своего личео.

– Тоже швейцарская. Частная. Дорогая.

– Есть другие фотографии?

Были еще семейные снимки, но Анн-Софи забрала их все с собой, когда уезжала из отцовского дома.

– Неужели никто не сфотографировал ее, пока шло судебное разбирательство? Пресса обычно в восторге от таких историй, – сказал комиссар.

– Фотографии есть, но либо ракурс на них неудачный, либо они сделаны издалека, – ответила синьорина Элеттра виновато, словно это было ее просчетом, и пояснила: – В отличие от нас, французы спокойно относятся к таким вещам. У них не каждый судебный процесс превращается в цирк.

– Счастливые люди, – произнес Брунетти и, видя, что секретарша приберегла напоследок что-то важное, поинтересовался: – Что-нибудь еще?

– Лет пять назад Анн-Софи попала в автокатастрофу и более двух месяцев провела в больнице.

– Детали происшествия?

– Она как раз пересекала перекресток, когда в нее врезалась другая машина, хотя и был красный свет. – Синьорина Элеттра посмотрела на Брунетти, помолчала, а потом продолжила, даже не взглянув на свои записи: – Вместе с Анн-Софи была мать. Она погибла. Водитель и пассажир из второй машины – тоже.

Тут выдержка изменила Брунетти.

– Кто видел, что они ехали на красный?

Его воображение разыгралось: муки совести, отрицание, ответственность за смерть матери и еще двух человек, многомесячное пребывание в больницах – куча времени, чтобы обдумать все это, оценить и проникнуться чувством вины, а потом отринуть его. Кому по силам пережить такое и не свихнуться?

– Водитель и пассажиры машины, которая ехала следом за Анн-Софи, утверждают, что горел зеленый, – сказала синьорина Элеттра, положив тем самым конец этому дикому сценарию. – У Анн-Софи было три перелома на правой ноге, и с тех пор она хромает.

Память комиссара среагировала мгновенно. Неловкие движения женщины, попавшей на запись в паркинге: как она возвращается к двери, проследив за отъездом Фредди… Но было что-то еще, что никак не желало всплывать в памяти. Брунетти попытался расфокусировать внимание – обычный трюк, когда стараешься рассмотреть что-то в темноте. Но это не сработало.

Он снова сосредоточился на синьорине Элеттре и увидел, что листки у нее закончились.

– Больше ничего?

– Увы, ничего. Я пытаюсь найти ее медицинскую карту, на всякий случай, но из-за особенностей французской системы здравоохранения это не так-то легко.

Секретарша была так этим озабочена, что Брунетти полюбопытствовал:

– Почему?

– Они лучше оберегают свои данные, – ответила синьорина Элеттра и добавила самоуничижительно: – Или же я просто еще не сориентировалась, где у них что.

– Может, ваш друг Джорджио из Telecom[84] вам поможет? – предположил Брунетти, припомнив имя приятеля, который оказывал синьорине Элеттре содействие во многих ее изысканиях.

– Он там уже не работает, – сказала она.

Нет поводов для паники: друг синьорины Элеттры, кем бы он ни был, никогда не станет откровенничать…

– Нашел другую работу? – спросил комиссар, молясь, чтобы она ответила утвердительно.

Молодая женщина кивнула.

– Основал собственную фирму и занимается кибербезопасностью. В Лихтенштейне. Говорит, там дружелюбнее относятся к бизнесу.

– Он уже давно в Лихтенштейне? – поинтересовался Брунетти.

Синьорина Элеттра посмотрела на него испытующе, и комиссар снова вспомнил о микрочипе у себя в голове и подумал, не проверяет ли она, на месте он или нет.

– Нет, – после продолжительной паузы ответила секретарша. – Он не стал туда переезжать. Его компания там зарегистрирована, сам же он, как и прежде, живет в Санта-Кроче, на одном этаже с родителями.

– А! – выдохнул Брунетти. – Я почему-то подумал, что он переехал.

– Нет, только его компания. Джорджио управляет бизнесом отсюда, через прокси-сервер, а выглядит это так, будто он живет в Лихтенштейне.

Брунетти кивнул, притворившись, будто понимает, для чего и как это делается.

– Может, он и на этот раз вам посодействует? – спросил комиссар.

– Он уже работает над этим, – сказала молодая женщина, вставая.

25

Решив, что и ему самому неплохо было бы поработать, Брунетти включил компьютер, открыл Google и ввел в строку поиска «Доктор Морис Лемье». Результаты были преимущественно на французском. Потратив кучу времени на просмотр нескольких таких статей, комиссар нашел одну, пятилетней давности, в Il Sole 24 Ore[85], – о запланированном поглощении компанией Lemieux Research какой-то фармацевтической фирмы из Монцы. Еще в одной статье, посвежее, говорилось о том, что слияния не произошло. На итальянском другой информации не было.

Брунетти просматривал заголовки остальных статей на французском, пока не нашел одну – об автомобильной аварии, в которой пострадала Анн-Софи Лемье, а ее мать погибла. Правда, ничего нового он не узнал.

Комиссару не удалось обнаружить ни информации о Шанталь Лемье, ни имени ее мужа. О самой Анн-Софи, кроме статьи об аварии, была еще одна краткая заметка: шесть лет тому назад она выступила во второстепенной роли в опере Орфей, поставленной Парижской консерваторией.

Лениво вспоминая наставления синьорины Элеттры о том, что никогда не знаешь, что найдешь на просторах интернета, Брунетти проверил дату публикации заметки, после чего медленно и старательно изучил программы парижских оперных театров за неделю до появления Анн-Софи Лемье в студенческой постановке и за неделю после.

Через четыре дня после этой даты Флавия Петрелли пела в Травиате в Пале-Гарнье. Брунетти показалось, что волоски на его правой руке шевелятся, и он жестко тер ее до тех пор, пока это ощущение не прошло. Что дальше? Рубить курам головы дома, на террасе, и читать будущее по потрохам?

Комиссар открыл еще одно окно и поискал определение слова «сталкер». Неудивительно, что теперь статьи были преимущественно на английском. Знаменитостей преследовали более четверти сталкеров. В тех случаях, когда их целью было добиться любви объекта, они упорствовали в среднем три года. Большинство из них были женщины. Что же касается жертв, те страдали бессонницей, часто переезжали с места на место, пытаясь избежать нежелательных любовных авансов, иногда пробовали сменить профессию и жили в постоянном страхе столкнуться с кем-то, кто не придерживается общепринятых норм поведения.

В последнюю их встречу Флавия, сколько ни старалась, не сумела скрыть от комиссара свою нервозность и страх. Разве она сможет сосредоточиться на пении, когда все это, будто дамоклов меч, висит у нее над головой? Первым порывом Брунетти было позвонить ей, хотя бы спросить… Но о чем? Не пострадал ли от нападения кто-нибудь еще, с кем она заговорила? Не пытались ли ее убить? Самое разумное в данной ситуации – исполнить свое обещание: подежурить вместе с Вианелло на сегодняшнем спектакле, и на следующем, последнем, тоже. И посмотреть, что произойдет.

Брунетти набрал номер инспектора и, когда тот взял трубку, спросил:

– Ты уже виделся с Альвизе?

– Он доволен собой, будто жених, – сказал Вианелло так радостно, словно пировал на этой свадьбе. – В униформе, нарядный, только цветка в петлице не хватает.

– Что ты ему поручил? – поинтересовался Брунетти, заранее зная, что Альвизе бездельничать не станет.

– Раз он сегодня такой красавчик, я отправил его патрулировать район Сан-Марко – Риальто.

– Там неспокойно? – спросил комиссар.

Вианелло засмеялся.

– Нет. Я подумал, пусть туристы на него полюбуются. На следующий год на карнавале сотни приезжих нарядятся полицейскими, вот увидите!

Закончив смеяться, Брунетти сказал:

– Альвизе хорошо поработал с видеозаписями.

Вианелло наверняка вспомнит об этом в разговоре с другими офицерами…

– Он сказал, что вы его похвалили. – Вианелло не стал вдаваться в подробности. – В котором часу сегодня встречаемся?

– Спектакль начинается в восемь. Увидимся возле служебного входа в девятнадцать тридцать.

– А можно попросить автограф у синьоры Петрелли? – поинтересовался Вианелло.

– Это не шутки, Лоренцо! – с притворной строгостью отозвался Брунетти.

– Я и не шучу. Надина племянница бредит оперой. Услышав, куда я иду, она попросила меня добыть автограф.

Беспокоясь, не рассказал ли Вианелло больше, чем следовало, комиссар спросил:

– А Наде этот поход не показался странным?

– Нет. Я сказал ей, что мы с коллегами охраняем сегодня префекта и одного российского дипломата. И мне очень не хочется туда идти.

– Но это ведь неправда? – уточнил комиссар.

– Нет, – сказал Вианелло и развил свою мысль: – Сначала эта идея мне не понравилась, но потом я заглянул в YouTube и подумал: интересно, а как там все устроено на самом деле?

Брунетти сомневался, смогут ли они смотреть оперу за кулисами, позволят ли им это. Но все равно спектакль они увидят иначе, нежели обычные зрители: меньше гламура, больше правды.

Он попрощался с Вианелло до вечера и повесил трубку. Мысли комиссара вернулись к Флавии и парадоксальности всего того, что ему известно и неизвестно о ней. Он знает имена трех ее последних любовников, но не помнит имен ее детей; знает, что она опасается навязчивого поклонника и его безумных подарков, и при этом понятия не имеет, какие у нее любимые книги, блюда, фильмы… Когда-то Брунетти избавил ее от обвинения в убийстве, спас жизнь человеку, которого она любила, и до сих пор так и не понял, почему это было так важно для него – помочь этой женщине…

Взгляд комиссара упал на стопки бумаг на столе, накопившихся за эти дни: отложенные за ненадобностью, непрочитанные, не представляющие интереса. Брунетти придвинул к себе ближайшую, нашел в ящике стола очки и заставил себя просмотреть документы, один за другим. Первые три оказались такими скучными, что комиссар чуть было не сбросил все в корзину для бумаг, куда полагалось складывать несекретные документы, но вовремя опомнился, отодвинул стопку и встал. Как долго еще он будет получать информацию о Фредди через третьи руки? Почему бы ему не поехать и не проведать раненого? Брунетти посмотрел на часы и понял, что успеет заскочить в больницу, а потом уже заедет домой, чтобы переодеться перед посещением театра.

В больницу комиссар позвонил из полицейской машины и побеседовал сначала с информатором, а потом и с врачом из хирургии. Сказал, что это комиссарио Гвидо Брунетти и ему нужно срочно поговорить с маркизом д’Истриа о покушении на него. Ни его полицейское звание, ни титул Фредди, похоже, совершенно не впечатлили медперсонал, а вот слово «убийство» оказалось чрезвычайно эффективным, и как только Брунетти вошел в хирургическое отделение, его проводили в палату без лишних вопросов и проволочек.

Маркиз Федерико д’Истриа чувствовал себя неплохо. Выглядел он, правда, усталым и измученным и иногда морщился от боли, но Брунетти видел много людей, подвергшихся нападению, и в сравнении с ними его друг держался молодцом. Он лежал на высокой белоснежной подушке, руки вдоль тела, к каждой была подсоединена капельница. Пластиковая трубка вела из-под одеяла к прозрачному контейнеру с розовой жидкостью.

Брунетти подошел к кровати и осторожно потрепал друга по руке, стараясь не задеть иголку.

– Мне очень жаль, что так вышло, Фредди.

– Пустяки, – прошептал тот и благодушно хмыкнул.

Проблемы? Какие еще проблемы?

– Ты что-нибудь помнишь? – спросил Брунетти.

– Ты сейчас полицейский-полицейский, – проговорил Фредди, проглотив окончание последнего слова.

– Я всегда полицейский-полицейский, Фредди, – ответил Брунетти и добавил: – Так же, как ты – всегда джентльмен.

Приятно было видеть, как он улыбается. Правда, Фредди тут же поморщился, закрыл глаза и втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Потом выпустил его через губы, сложенные, будто для поцелуя. Брунетти видел это тысячу раз – так делали люди, которые испытывали сильную боль.

Фредди посмотрел на Брунетти и сказал:

– Мне наложили более тридцати швов!

Брунетти удивился. Неужели Фредди, обычно такой скромный, хвастается?

– И сделали множество уколов, – добавил он.

– Это отвратительно, – согласился Брунетти. – Понятно, почему в тебя все это вливают.

Он указал пальцем на капельницы и пластиковую трубку, которую Фредди видеть не мог. Брунетти вдруг почувствовал себя персонажем британского фильма о войне, виденного в детстве. Должен ли он сейчас сказать другу: «Не падай духом!» или что-нибудь еще в этом роде? Наверное, нет. У Фредди все это получается само собой.

– Ты что-нибудь помнишь? – снова спросил комиссар.

– Если я не скажу, ты вырвешь капельницы?

– Хорошая идея, – ответил Брунетти, кивая, и уже серьезным тоном произнес: – Рассказывай! – Заметив, что глаза у Фредди закрываются, комиссар добавил: – Тот человек покушался на Флавию.

Глаза Фредди распахнулись.

– Я не шучу. Она – следующая мишень. Это он присылал ей цветы.

– Maria Santissima! – прошептал Фредди. Он зажмурился, подвигал плечами на подушке, каждый раз морщась. – Я положил сумку в багажник. Почувствовал: сзади кто-то есть. Кто-то худощавый. Потом – боль в спине. Я увидел руку и нож. Оттолкнул ее локтем и сразу же упал.

Он посмотрел на Брунетти, и его лицо внезапно разгладилось.

– Флавия! – начал Фредди и… тут же отключился.

Брунетти постоял рядом с ним, наблюдая за тем, как грудь Фредди поднимается и опадает, поднимается и опадает. Комиссару хотелось как-то помочь другу, но все, что пришло ему в голову, – это поднять одеяло повыше, к подбородку, однако так можно потревожить иголки. Брунетти ограничился тем, что накрыл ладонью руку Фредди и подержал ее так какое-то время. Потом легонько сжал ее и вышел из палаты.

26

Когда они встретились возле «Ла Фениче», Брунетти сказал Вианелло только то, что, по мнению Фредди, на него напала женщина. Раны у него серьезные, но он вне опасности. Остальные детали встречи были слишком личными, чтобы делиться ими с кем-либо еще. Даже с Вианелло. Что такого Фредди собирался сказать о Флавии? Может, хотел передать ей что-то на словах? Пока у них были близкие отношения, Фредди и Флавия жили в Милане. Брунетти познакомился с ней много лет спустя. Фактически тогда, на мосту Академии, он единственный раз видел их вместе, если не считать фотоснимков… Вианелло придержал для комиссара дверь, и тот, отмахнувшись от размышлений, вошел в здание театра.

В холле, возле будки капельдинера, творилось нечто невообразимое. Людей было гораздо больше, чем в последнее посещение Брунетти, и переговаривались они громче. Комиссару показалось, будто голоса у них скорее рассерженные, нежели восторженные, но он проигнорировал их и, даже не попытавшись показать капельдинеру свое удостоверение, направился наверх, на поиски помрежа, заведующего постановочной частью – это он по просьбе синьоры Петрелли позволил полицейским находиться за кулисами.

Оказалось, что найти кабинет помрежа довольно трудно. У двери полицейские столкнулись с измученным парнем. У него было два телефонини: один он прижимал к левому уху, другой – к груди.

– Сколько раз повторять? Я не могу все делать сам! – грубо сказал парень и поменял телефоны местами. При этом изменился и его тон. – Ну конечно, конечно! Мы делаем все возможное, синьоре! Уверены: к концу второго акта директор получит ответ!

Он ненадолго отодвинул от себя мобильный, потом им же широко перекрестился, послушал еще немного и сказал: «Встретимся на месте!» После чего засунул оба телефона в карман пиджака и, глядя на стоящих перед ним мужчин, выдал:

– Я живу в цирке. Работаю в цирке. Среди хищников. Чем я могу вам помочь?

– Мы ищем помощника режиссера, – сказал Брунетти, даже не пытаясь представиться.

– Его все ищут, tesoro![86]

Парень развернулся и ушел.

– Однажды я сказал своей матери: как это, наверное, прекрасно – быть киноактером, – проговорил Вианелло с каменным лицом.

– А она?

– А она ответила, что сожжет себя заживо, если еще раз это услышит.

– Мудрая женщина, – заметил Брунетти.

И посмотрел на наручные часы. Без четверти восемь.

– Думаю, лучшее, что мы можем сделать, – это встать по разные стороны сцены, друг напротив друга, – сказал комиссар. – Флавия предупредила меня, что из костюмерной на сцену и обратно ее сопровождает пара охранников.

Брунетти спросил у подошедшей к ним женщины в джинсах и наушниках:

– Как пройти к сцене?

– Идемте, я вам покажу, – ответила она, даже не поинтересовавшись, кто они и почему здесь находятся.

Очевидно, если уж ты переправился через Стикс, никто не станет оспаривать твое право находиться в аду…

Женщина зашагала вперед, Брунетти с инспектором – следом за ней. По коридору, потом – в дверь, вверх по лестнице, по другому коридору с множеством дверей по обе стороны, и наконец они спустились на один лестничный пролет.

– Avanti! – сказала женщина, указывая направление.

Открыла дверь и… пропала.

Освещение здесь было похуже, но впереди послышались голоса. Полицейские двинулись на звук. Брунетти шел первым. Он уже подумывал о том, чтобы включить фонарик на мобильном, но потом притормозил на пару секунд, чтобы его глаза привыкли к полумраку. Пройдя еще немного, Брунетти увидел широкую противопожарную дверь, открыл ее и попал в пространство, полное приглушенных звуков и исчерченное полосами света.

Он не сразу догадался: каким-то чудом они все же попали на арьерсцену, в ту ее часть, которая находится дальше всего от оркестровой ямы, и теперь стояли с правой стороны. Брунетти осмотрелся и узнал внутреннее убранство церкви Сант-Андреа-делла-Валле, со строительными лесами, ведущими к площадке перед незаконченным женским портретом. Также здесь стояли два ряда церковных скамеек и имелся алтарь с висящим позади него, на стене, огромным распятием. Тяжелый занавес, отделявший сцену от зрительного зала, был опущен.

Брунетти попытался вспомнить, выходит Тоска на цену справа или слева, и не смог. В любом случае до ее появления еще далеко и они успеют занять наиболее выгодную позицию. Знать бы еще какую…

– Ты останешься на этой стороне, а я пойду туда! – произнес комиссар.

Вианелло глазел по сторонам с таким видом, будто его попросили запомнить расположение декораций и потом написать об этом отчет.

– А мне вас будет видно? – спросил инспектор.

Брунетти прикинул расстояние, потом вспомнил либретто Тоски. Весь первый акт проходит среди этих декораций, так что им с Вианелло нужно всего лишь выбрать две точки, чтобы видеть друг друга и, разумеется, сцену. Акт второй – кабинет Скарпиа; акт третий – крыша замка Сант-Анджело: лестницы, стена, возле которой расстреляют Каварадосси, и низкий парапет, с которого Тоска прыгнет в небытие. Брунетти понятия не имел, где им с напарником лучше разместиться. Может, рядом с помрежем, если его все же удастся разыскать? Ведь это он контролирует происходящее, каждую секунду спектакля.

– Можем слать друг другу эсэмэски, – сказал Брунетти, чувствуя себя довольно глупо. Кто знает, возможно ли это за кулисами? – Стой тут, а я попытаюсь пробраться под леса.

– Значит, мы ищем женщину? – спросил Вианелло.

– Фредди видел женскую руку, да и все, что нам удалось узнать, указывает на представительницу слабого пола, – ответил Брунетти. И, предваряя вопрос инспектора, уточнил: – Подозреваемая – француженка тридцати четырех лет, высокая, хромает. Других сведений нет.

– А что ей нужно, известно?

– Только ей самой и Господу Богу, – сказал Брунетти.

Потрепав Вианелло по плечу, он направился к лесам. Но не успел сделать и пары шагов, как на него зашикали с двух сторон, а еще одна молодая женщина в наушниках подбежала к комиссару и утянула за руку назад, туда, где стоял его коллега.

– Полиция, – сказал Брунетти, этим и ограничившись. – Мне нужно перейти на другую сторону.

Он выдернул руку. Без церемоний и расспросов женщина схватила его на этот раз за рукав и, быстро шагая в своих теннисных туфлях, повела комиссара куда-то влево. Проскользнула за фанерную декорацию, изображавшую алтарь и заднюю стену церкви, а оттуда – наискосок на другую сторону сцены. Остановив Брунетти на расстоянии метра от строительных лесов, к которым он так стремился, женщина попросила его стоять смирно и ушла.

Комиссар пробрался за леса так, чтобы его не было видно ни зрителям, ни актерам на сцене. Через прорехи в фанерной конструкции он посмотрел в сторону Вианелло. Тот вскинул руку, показывая, что тоже его видит.

Из-за занавеса доносился гул зрительного зала, низкий и тихий, как плеск набегающей на берег волны. Мужчина в наушниках с микрофоном выскочил на сцену, поставил у подножия лестницы, ведущей к портрету, плетеную корзинку для пикника, повернулся и, легко пробежав через площадку, исчез за решетчатой дверью cappella[87] семьи Аттаванти.

Шум в зале постепенно затихает и наконец прекращается совсем… Волна оживленных аплодисментов, за которой следует долгая пауза. И вот они, пять зловещих аккордов, начинающих оперу! Взлетает занавес, и напряженная музыка сопровождает появление пленника, бежавшего из темницы, от злодея Скарпиа… Следом выходит ризничий, за ним – художник Каварадосси…

Брунетти принял более удобную позу, зная, что ему придется стоять еще целый акт. Попытался осторожненько опереться спиной о горизонтальную перекладину лесов. Посмотрел на Вианелло, потом на певцов на сцене. Шло время, и знакомая музыка убаюкивала – она доносилась сюда гораздо более приглушенной.

Насчет дирижера Флавия была права: оркестр запаздывал, даже в первой арии тенора. Время от времени Брунетти поворачивался по широкой дуге, осматривая сцену и те части закулисья, которые были доступны его взгляду, на предмет кого-то или чего-то, чего там быть не должно. Женщина в наушниках внезапно появилась рядом с Вианелло, однако они словно не замечали друг друга.

Комиссар был так занят, глядя по сторонам, что пропустил музыкальную «подводку» к появлению Флавии и повернулся, только услышав ее призывы: «Марио! Марио! Марио!»

Зрители приветствовали певицу с неистовым энтузиазмом, хотя она еще ничего и не сделала. Насколько помнил Брунетти, в первом акте Флавия была задействована мало. Она стояла метрах в шести или семи от него; с такого расстояния были видны и театральность ее грима, и проплешины на кое-где потертом бархатном платье. Близость, однако, усиливала и энергетический ореол, окружавший ее, когда она нараспев сыпала ревнивыми обвинениями в адрес возлюбленного. Тенор, такой ригидный и неестественный во время своей первой арии, в ее присутствии ожил и исполнил короткий отрывок с напором, который накрыл Брунетти как волна и наверняка произвел впечатление на слушателей. Комиссару случалось допрашивать тех, кто убил ради любви, и в их признаниях слышалась такая же восторженная неопределенность.

Следующая сцена… Флавия ушла, и в ее отсутствие все моментально поблекло. Брунетти решил было отправиться к ней в гримерную, но вскоре передумал. Во-первых, незачем тревожить ее во время представления, а во-вторых, ему не хотелось быть увиденным или услышанным, когда он попытается покинуть укрытие.

Комиссар понаблюдал за певцами. Тенор преувеличенно гримасничал, чтобы его экспрессия не потерялась в ярком свете софитов… Баритон, исполнявший партию Скарпиа, изображал злодея-злодея и потому был неубедителен… Но стоило вернуться Флавии, на которую Скарпиа тут же направил свое вожделение, как настроение переменилось; даже музыка зазвучала более взволнованно.

Вот Тоска проходит по сцене в поисках возлюбленного, и все ее существо вибрирует ревностью… Скарпиа из змеи превращается в паука и плетет свою паутину, пока Флория Тоска не попадает в нее и, обезумев от подозрений, ставших уверенностью, не убегает прочь… Только великолепие массовой сцены – с религиозной процессией и хором, поющим Te Deum[88], спасало ситуацию, когда вместе с Флавией с подмостков исчезала и ее энергетика. Пуччини был настоящий шоумен, и эта сцена получилась мощной, с финальным признанием Скарпиа: Тоска! С тобой я небо забываю!

Первый акт завершился громом аплодисментов, просочившимся и сюда, за кулисы. Три главных персонажа вышли в центр сцены и уже оттуда, рука об руку, – к рампе, за своей долей оваций.

Пока зрители хлопали, Брунетти постоял немного, размышляя. Стоит наведаться в гардеробную к Флавии или все-таки нет? Театральные охранники, выстоявшие весь первый акт в боковом «кармане» сцены, удалились вместе с певицей. Решив, что Флавии и так хватает стрессов, комиссар пошел к Вианелло. Вместе они вполне смогут обойти всю арьерсцену: вдруг отыщется кто-то, кого, как и их самих, там быть не должно?

Двадцать минут спустя они с инспектором стояли возле противопожарной двери и смотрели, как рабочие сцены зажигают и расставляют канделябры на столе Скарпиа, взбивают подушки на диване, где тот намеревался надругаться над Тоской, и аккуратно кладут на стол нож и ставят блюдо с фруктами. Откуда-то сбоку выскочил мужчина, поправил фрукты, передвинул нож на сантиметр вправо, отошел, чтобы полюбоваться своей работой, и удалился.

Скарпиа, улыбаясь и разговаривая по телефонино, вышел на сцену и сел за стол. Сунул мобильный в карман парчового сюртука, взял в руку перо. Аплодисменты с той стороны занавеса сигнализировали о появлении дирижера. И наконец – начало второго акта…

Брунетти отметил про себя, как успокаивает эта музыка: ни за что не догадаешься, какую трагедию она предвещает. Но потом ее легкость исчезает, и вот уже Скарпиа предается своим насильническим фантазиям. Слова, которые он при этом произносит, глубоко взволновали Брунетти – хотя бы потому, что он часто слышал нечто подобное от арестованных. Нет, мне больше по вкусу принуждать к подчиненью, чем выпрашивать ласку!.. Нет числа богатствам земли, радостям жизни!.. И пить до дна кубок земных наслаждений я буду!

От слов Скарпиа сразу переходит к делу, и разворачивается сцена словесного и физического насилия. Угрозы в адрес Каварадосси, приветствия Тоске… Скарпиа тут же начинает играть с ней, как кот с мышью, пока ее возлюбленного пытают и он стонет от боли. Паника Тоски нарастает, и вот Каварадосси, окровавленного и обессиленного, выволакивают на сцену и сразу же – прочь с глаз…

Музыка смягчается, становится откровенно игривой – странная прелюдия к ужасам сексуального шантажа. Брунетти переключает внимание на Тоску – как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее взгляд падает на лежащий на столе изящный ножичек для фруктов – тонкий клинок, достаточно длинный, чтобы осуществить задуманное. Женщина касается ножа, и кажется, что мышцы у нее под рукавом напрягаются от того, с какой силой она сжимает рукоять. Потому ли, что теперь она вооружена, Тоска так прибавила в росте? Или потому, что выпрямила спину и стряхнула с себя эту гипнотическую слабость?

Скарпиа откладывает перо, отодвигается от стола – как человек, который славно потрудился и вот-вот получит награду. Он идет к Тоске, помахивая охранной грамотой, словно это конфетка и он приглашает ее к себе в автомобиль: ну, иди сюда, ко мне, моя сладкая девочка! И когда он уже близко, она вдруг ударяет его в живот, рывком подносит нож вверх, к грудине, и вынимает… Брунетти охнул, когда впервые увидел этот жест на прошлой неделе, и сейчас, когда Флавия была так близко, впечатление, что все это происходит на самом деле, было еще сильнее. И у комиссара снова перехватило дыхание.

Отвернувшись от зрителей, Скарпиа извлекает шприц с «кровью» и выдавливает ее себе на живот, потом поворачивается к Тоске и хватает ее. Она, с раскрасневшимся от гнева лицом, кричит: Тоска крепко целует!, а потом: И женщиной казнен ты! Далее, в числе других реплик: Я ведь здесь, – любуйся, о Скарпиа! – кричит она в лицо умирающему, и Брунетти ужасается ее поступку и… удивляется тому, что ни одна женщина в зале не встала, чтобы воздать ей хвалу.

Вот Тоска вырывает охранную грамоту из мертвой руки, расставляет свечи по обе стороны от головы покойника, кладет ему на грудь распятие и, пока музыка вторит смерти Скарпиа, идет спасать своего любовника…

Занавес закрывается. По ту сторону аплодирует зрительный зал. Скарпиа встает сперва на колени, потом на ноги, отряхивает одежду и протягивает руку Флавии, которая появляется откуда-то сбоку. Каварадосси, с менее окровавленным лицом, выходит и берет ее за другую руку. Они направляются на авансцену через узкий проход, оставленный между «крыльями» занавеса нарочно для этой цели. И попадают в лавину аплодисментов.

– Боже, кто бы мог подумать! – послышался откуда-то сзади голос Вианелло. – Магия какая-то, правда?

«Ну вот, еще один неофит», – сказал себе Брунетти, а вслух произнес:

– Да, опера – это магия. Или может ею быть. Когда певцы в ударе, с этим мало что может сравниться.

– А когда нет? – спросил инспектор, но таким тоном, словно отказывался в это верить.

– Впечатлений все равно хватит надолго, – заверил его Брунетти.

Аплодисменты наконец стихли, и на другой стороне сцены они увидели Флавию в сопровождении двух охранников. Брунетти помахал ей рукой, но певица не заметила этого и ушла со своими «телохранителями». Тяжело стоять на ногах так долго, поэтому полицейские спросили у рабочего сцены, где тут бар, и последовали его инструкциям. Дважды они свернули не туда, но в конце концов нашли то, что искали, заказали два кофе и стали слушать чужие комментарии. Брунетти не уловил ничего сто́ящего, а вот Вианелло внимательно прислушивался, словно что-то полезное в этой болтовне все-таки было.

По наблюдательным постам они разошлись за пять минут до начала третьего акта. Леса, за которыми прятался Брунетти, трансформировались в лестничный пролет, ведущий на крышу замка Сант-Анджело, так что он лишился своего укрытия. Комиссар побродил в темноте по закулисью, пока не нашел место, с которого хорошо просматривалась крыша, где предстояло играть актерам.

Через минуту охранники сопроводили Флавию к ступенькам, ведущим наверх, на замковую стену, и подождали, пока она не поднимется, после чего разошлись по разные стороны сцены.

Главных героев ожидала смерть, но действие тем не менее открылось нежными флейтами и рожками, и церковным колокольным перезвоном. Спокойствие ночи постепенно перетекало в день. Брунетти усилием воли отвлекся от игры света и посмотрел на занятый в процессе техперсонал. Многие стояли, запрокинув голову, чтобы видеть происходящее на крыше замка – на самом верху декорационной конструкции.

Брунетти, который стоял сбоку, видел бо́льшую часть площадки, где предстояло развиваться событиям третьего акта. Над ним возвышалась огромная фигура архангела с мечом, в чью честь замок и был назван. С этого места комиссару были видны также деревянный каркас, поддерживавший декоративную стену, и приставленная к ней со стороны арьерсцены платформа с гидравлическим подъемным механизмом. Она была устелена мягким пенополистиролом. Сюда с метровой высоты предстояло упасть Тоске. Разумеется, и сама платформа, и механизм были скрыты от зрителей. Да и сверху, со стены, их тоже сложно было рассмотреть. От платформы к полу вела лесенка, чтобы чудом воскресшая Тоска могла спуститься по ней и вовремя выйти на поклон.

Комиссар наблюдал за тем, как на сцене разворачивается новое действо: тенор поет свою арию, на сцену выбегает Тоска. Время от времени Брунетти приходилось отвлекаться, чтобы посмотреть по сторонам – не происходит ли за кулисами ничего странного, нет ли опасности. Сверху послышались выстрелы: там умирал Марио, о чем Тоска еще не догадывалась. Терпеливо, спокойно она дожидалась, пока плохие люди уйдут, чтобы умолять Марио поскорее подняться… Но Марио мертв. Музыка словно сходит с ума. Тоска в панике, Тоска кричит. Музыка вторит ей, снова и снова. Героиня бросается влево, и Брунетти видит ее высоко наверху, на краю замковой стены, как она оглядывается, вскидывает руку, в то время как другая ее рука безжизненно повисает вдоль тела. О Скарпиа! Нам Бог судья! – и Тоска прыгает навстречу смерти.

Громкие аплодисменты заглушили шаги Брунетти, занавес скрыл от аудитории то, как он обошел фрагмент декорации, изображавшей пейзаж, и приблизился к платформе с пенополистиролом и лесенкой. Что-то стукнуло, и с платформы свесилась нога в туфле. Отбросив другой ногой край платья, чтобы не мешал, Флавия начала спускаться.

Брунетти подошел ближе и громко позвал ее, надеясь все же перекричать доносившиеся и сюда аплодисменты:

– Флавия! Это я, Гвидо!

Она обернулась, посмотрела вниз, внезапно замерла, вцепившись в перила лесенки, потом прижалась лбом к перекладине.

– Что-то не так? – спросил он. – Что с тобой?

Флавия подняла голову и стала очень медленно спускаться. Уже стоя ногами на полу, она повернулась к нему: глаза закрыты, одна рука все еще цепляется за лесенку. Потом Флавия открыла глаза и сказала:

– Я боюсь высоты.

И только теперь отпустила лестницу.

– Прыгать на этот матрас труднее, чем спеть целую оперу. Каждый раз я умираю от страха.

Брунетти не успел ей ответить: парень с сумкой, в которой лежали инструменты, возник между Флавией и механизмом, поднимавшим платформу к краю замковой стены. То, что он был лет на двадцать моложе певицы, не помешало ему одобрительно улыбнуться ей и сказать:

– Знаю, синьора, вы терпеть этого не можете! Давайте я опущу платформу и увезу всю эту махину подальше.

Продемонстрировав им металлическое кольцо с набором ключей, парень приступил к работе.

Флавия моментально изобразила улыбку и сказала, удаляясь в сторону занавеса:

– Это очень любезно с вашей стороны!

Брунетти покачал головой: даже в этой ситуации она оставалась очаровательной.

– Слава богу, спектакль окончен и ты цела и невредима, – сказал он.

Флавия забыла об улыбке, и та исчезла, отчего лицо певицы сразу стало напряженным и усталым.

– Это было чудесно, – добавил комиссар и кивнул в сторону зрительного зала, откуда доносился рокот рукоплесканий и криков. – Они ждут тебя!

– Тогда я лучше пойду, – отозвалась Флавия, поворачиваясь на шум. И, положив руку ему на плечо, произнесла: – Спасибо, Гвидо!

27

Они с Вианелло стояли в левой части кулис, пока певцы кланялись. Баритон, тенор и сопрано выходили на сольный поклон поочередно, по мере важности своей партии в спектакле, и аплодисменты нарастали соответственно. Флавия появилась последней – что было, по мнению Брунетти, и понятно, и справедливо. Через щель в занавесе он наблюдал за ее первым сольным выходом. Розы на сцену не падают – уже хорошо!

Зрители хлопали и хлопали, и этот шум сливался в закулисье со стуком молотков и чьих-то тяжелых шагов. Стук прекратился задолго до аплодисментов, но когда стали затихать и они, помреж, тот самый парень с двумя мобильными, с которым полицейские разговаривали ранее, сделал знак певцам и дирижеру, чтобы они больше не выходили. Он поздравил всех с удачным спектаклем, подытожив:

– Вы прекрасно поработали, мальчики и девочки. Спасибо всем, и, надеюсь, до встречи на следующем спектакле!

Хлопнув в ладоши, помреж произнес:

– Все свободны! А теперь дружно – ужинать!

Заметив Брунетти с Вианелло, помреж подошел к ним.

– Простите мою грубость, синьори, но я пытался предотвратить катастрофу, и у меня не было времени поболтать.

– Предотвратили? – спросил Брунетти.

Зрители хлопали все тише, пока совсем не перестали.

– Сначала я думал, что да, – поморщился помреж, – а потом получил эсэмэску и все мои надежды пошли прахом!

– Сочувствую, – сказал комиссар, которому этот персонаж, несмотря ни на что, был симпатичен.

– Мне приятно это слышать, – отвечал помреж, – но, как я уже упоминал, я работаю в цирке и вокруг – сплошные хищники.

Он отвесил комиссару вежливый полупоклон и направился к тенору, который почему-то задержался на сцене.

Оглянувшись, Брунетти понял, что, кроме них с коллегой, помрежа и тенора, на сцене больше никого нет. Как нет и шума разбираемых декораций. Техперсонал, похоже, объявил забастовку.

Снова появилась Флавия и теперь разговаривала с помрежем. Тот махнул куда-то в направлении арьерсцены, потом широко раскинул руки в стороны и выразительно пожал плечами. Флавия потрепала его по щеке, и парень ушел приободренным.

Певица повернулась, собираясь уходить, но, заметив Брунетти, приблизилась к нему, и он воспользовался этой возможностью, чтобы представить ей инспектора Вианелло. Тот ужасно смутился, несколько раз пробормотал «спасибо», а потом и вовсе затих.

– Мы проводим тебя домой, – сказал Брунетти Флавии.

– Не думаю, что это необходимо, – попыталась она возразить, но комиссар перебил ее.

– Проводим домой, Флавия. И войдем вместе с тобой в квартиру.

– Чтобы подать мне горячий шоколад? С печеньем? – спросила она, но уже веселее, с легкой улыбкой.

– Нет, но по пути мы можем зайти в любой ресторан, который еще открыт.

– Вы не ужинали? – поинтересовалась Флавия.

– Настоящий мужчина всегда голоден, – сказал Вианелло глубоким голосом настоящего мачо, заставив ее рассмеяться.

– Договорились! Только сначала я позвоню детям. Стараюсь делать это после каждого спектакля, иначе они обижаются.

Привычным жестом, словно они старинные друзья, Флавия взяла Брунетти за запястье, перевернула и посмотрела на часы. И тут же показалась ему гораздо более усталой.

– Лучше бы я пела Лауретту, – проговорила она и, увидев на лице комиссара недоумение, пояснила: – В Джанни Скикки.

– Потому что ей не приходится прыгать? – предположил Брунетти.

Флавия улыбнулась. Мелочь, но он все-таки запомнил…

– И это тоже. Но главное – у нее всего одна ария.

– Артисты! – буркнул Брунетти.

Певица снова засмеялась, подумав о том, что и полицейские наверняка устали.

– Придется еще немного подождать. На то, чтобы снять с себя все это, мне понадобится некоторое время, – проговорила Флавия, проводя ладонями по сценическому костюму.

Брунетти глянул по сторонам, но театральных охранников поблизости не наблюдалось.

– А где твои гориллы?

– А, ушли! – ответила Флавия. – Я сказала им, что после спектакля со мной будут полицейские, они и проводят меня в костюмерную.

Подобно Ариадне, она знала дорогу, сворачивала налево и направо без колебаний и в считанные минуты привела Брунетти и Вианелло к искомой двери. Сидящая тут же, в коридоре, женщина при виде Флавии встала.

– Я не бастую, синьора! – с явным раздражением сказала она. – Это удел ленивых болванов, рабочих сцены.

Оставив при себе замечание насчет солидарности трудящихся, Брунетти спросил:

– Когда началась забастовка?

– О, минут двадцать назад. Уже несколько недель они грозились это сделать, и сегодня профсоюз проголосовал за.

– Однако вы не согласны?

– В стране финансовый кризис, а эти болваны бастуют, – сказала костюмерша с еще бо́льшим раздражением. – Конечно, мы не будем этого делать! Они безумцы.

– Чем это грозит театру? – спросил комиссар.

– Декорации останутся неразобранными, и те, кто придет на завтрашний дневной концерт, будут любоваться замком Сант-Анджело под музыку Брамса.

«Так вот почему звонили помрежу!» – подумал Брунетти. Вот она, катастрофа, которая может помешать провести последний спектакль!

Наверное, уже жалея о своей резкости, костюмерша добавила:

– Вообще-то их можно понять: с ними не подписали очередной контракт на шесть лет. И с нами тоже. Но работать надо. У всех у нас семьи.

Давным-давно Брунетти зарекся обсуждать с незнакомыми людьми политику и социальные гарантии – чтобы разговор не закончился дракой.

– Значит, с последним спектаклем будут проблемы? – спросил он, но Флавия перебила его:

– Я переоденусь и позвоню детям. Возвращайтесь минут через двадцать.

Брунетти и Вианелло прошли дальше по коридору, решив немного прогуляться по этажу.

Когда полицейские скрылись из виду, Флавия сказала, одергивая юбку:

– Я развешу все на плечиках и оставлю в костюмерной. Можете идти домой, Марина. Ключ у вас есть, верно? Сможете завтра сюда попасть?

– Да, синьора. – И тут же добавила, сделав ударение на первом слове: – Я обязательно буду на работе.

Флавия вошла в комнату, включила свет над туалетным столиком и повернулась, чтобы запереться изнутри.

– Добрый вечер, синьора! – произнес женский голос у нее за спиной.

У Флавии перехватило дыхание. Почему, ну почему она поспешила с этими звонками? Почему отмела предостережения Брунетти?

– Вы сегодня прекрасно пели.

Заставляя себя сохранять спокойствие, с вымученной улыбкой на лице Флавия обернулась и увидела у стола женщину. В одной руке у нее был букет желтых роз, в другой – нож. «Не с ним ли она набросилась на Фредди?» – было первое, о чем подумала певица. Но потом заметила, что клинок у этого ножа длиннее, чем тот, от которого, по предположениям врачей, пострадал ее друг.

Флавия смотрела на незнакомку во все глаза, но сосредоточиться ей не удавалось: она видела лишь отдельные части тела, а не полную картину. Как она ни напрягалась, в поле зрения оказывались либо глаза женщины, либо нос, либо рот. Как собрать все это вместе, чтобы понять, как она выглядит? То же самое с фигурой. Она высокая? Или низенькая? Что на ней надето?

Флавия постаралась расслабить лицевые мышцы, ни на мгновение не выпуская из виду зыбкий силуэт возле туалетного столика. Собаки нюхом чуют, когда их боишься – так ей говорили. И они нападают, если чувствуют слабость.

Флавии вспомнилась бабушкина поговорка: Da brigante uno; a brigante, uno e mezzo: «Бандит тебе одно, ты ему – полтора». Но для начала нужно утихомирить эту бандитку; надо убаюкать чудовище.

Нож, напротив, постоянно оставался в фокусе, однако Флавия старалась его игнорировать.

– Значит, это вы присылали мне розы. – Она указала на цветы. – Я рада, что могу наконец вас поблагодарить. Не представляю, где вы достаете их в это время года. Да еще в таких количествах!

Глупая болтовня, наивная хитрость – но ничего лучше Флавия придумать не смогла. Эта женщина все равно видит ее страх; скоро она его еще и учует.

Судя по всему, незнакомка сочла комментарий Флавии вполне естественным (а почему, собственно, нет?) и ответила:

– Я не знала, какой цвет вам понравится больше, но потом вспомнила, что несколько лет назад на том ужине в Париже вы были в желтом платье. И выбрала желтые розы.

– А, то старое желтое платье! – пренебрежительно произнесла Флавия, как будто разговаривала с подружкой. – В свое время я нашла его на распродаже и купила – ну, знаете, как это бывает. А потом не могла решить, идет оно мне или нет.

– По-моему, вы выглядели в нем великолепно, – сказала женщина таким обиженным тоном, словно это она подарила Флавии платье, а та отвергла ее презент.

– Спасибо, – проговорила Флавия и очень медленно и естественно направилась к туалетному столику, отодвинула стул и уселась напротив зеркала. Указав на диван, она предложила: – Может, присядете?

– Нет, я постою.

– Вы не против, если я сотру грим? – спросила Флавия, протягивая руку к коробке с салфетками.

– Вы нравитесь мне в гриме, – ответила незнакомка таким астрально-холодным голосом, что рука Флавии зависла над коробкой, отказываясь ей повиноваться.

Певица не могла ни взять салфетку, ни уронить руку обратно на колени, где покоилась ее другая рука. Флавия посмотрела на свои пальцы, желая пошевелить ими, стиснуть их. И мгновение спустя ей это удалось: ее рука упала рядом с другой, пальцы сжались в кулак.

– Вы лжете, – спокойно произнесла женщина.

– О чем? – спросила Флавия, стараясь, чтобы в ее голосе прозвучало любопытство, а не желание оправдаться.

– О цветах.

– Но они прекрасны.

– Тот человек, ну, с которым у вас был роман, вынес их и выбросил на улицу, в тот же вечер, когда я вам их подарила, – запальчиво возразила собеседница и уже ледяным тоном сообщила: – Я видела его.

– Вы о Фредди? – спросила Флавия с усмешкой. – Он ужасно боится свою жену, не хочет, чтобы она подумала, будто это он их мне прислал. Едва увидев букет, Фредди запаниковал и сказал, что их нужно поскорее убрать из дома.

– Но это не помешало ему поселить вас у себя, не так ли? – спросила женщина тоном, каким обычно делают ядовитые намеки.

– Это было идеей его жены, – легко парировала Флавия. – Она сказала, что так ей будет легче присматривать за нами обоими. – Она хотела добавить пару ремарок насчет глупых ревнивиц, потом взглянула в лицо незнакомки и передумала. – Вообще-то она прекрасно знает, что между нами давно ничего нет. – И, словно это только что пришло ей в голову, выпалила: – С тех пор прошло двадцать лет!

Женщина, чье отражение Флавия теперь видела в зеркале напротив, не ответила. Внезапно певице ужасно захотелось расслабиться, закончить этот дурацкий спектакль, но зеркало безжалостно демонстрировало ей нож. Ощутив новый прилив сил, Флавия спросила:

– Зачем вы здесь?

Однажды она пела партию Манон в одноименной опере, и тенор во время репетиции плюнул на нее. Так вот, такую же теплоту, что и в этот вопрос, она вложила в свои с ним дуэты, и столько же актерского мастерства.

– Я видела вас и раньше, – сказала женщина.

Флавия удержалась от замечания, что это и так понятно, раз она видела ее в Париже в желтом платье, и вместо этого сказала:

– И как я пою, полагаю, тоже слышали?

– Я вам писала, – с ожесточением заявила незнакомка.

– Надеюсь, вы получили ответ, – произнесла Флавия, улыбаясь их общему отражению.

– Получила. Но вы сказали «нет».

– По поводу чего? – уточнила Флавия с любопытством, которое ей даже не пришлось изображать.

– По поводу уроков музыки. Три года назад я написала вам с просьбой об уроках, но вы мне отказали.

Флавия неотрывно смотрела, как женщина наклоняется и кладет цветы на пол. Только цветы.

– Простите, но я этого совершенно не помню.

– Вы мне отказали, – настаивала незнакомка.

– Извините, если я вас обидела, – сказала Флавия, – но я не даю уроков пения. – И чтобы это было похоже на принципиальную позицию, добавила: – У меня нет к этому способностей.

– Но вы разговаривали с той студенткой! – выпалила женщина голосом, в котором сквозила ярость.

– С той девушкой? – переспросила Флавия с весьма убедительным пренебрежением. – Ее отец – лучший рипетиторе театра, с ним все хотят работать. Что еще я могла ей сказать?

Она задала этот вопрос тоном, каким мы обычно признаемся другу в своих слабостях.

– Вы бы стали давать ей уроки, если бы она вас об этом попросила?

Вспомнив первый акт Травиаты, Флавия воспроизвела презрительный возглас – несколько нисходящих, звонких нот, – который издавала, когда Альфред впервые признавался ей в любви.

– Прошу вас, не смешите меня! Если бы я и давала кому-то уроки пения, то не этой юной глупышке! Она не знает даже азов сольфеджио!

Впервые с начала этого кошмара рука с ножом слегка опустилась, хотя бы до уровня бедра.

Женщина наклонилась, и Флавия смогла наконец рассмотреть ее лицо. Выглядела она на тридцать с небольшим, но усталый взгляд и мешки под глазами прибавляли ей лет. Нос маленький и прямой, глаза – непропорционально большие, как у человека, резко похудевшего во время тяжелой болезни.

Губы женщина плотно сжимала, то ли от привычки все осуждать, то ли от постоянной боли. «Хотя внешность это портит одинаково», – подумала Флавия. На незнакомке было расстегнутое простое пальто из черной шерсти, под которым угадывалось темно-серое платье до колен.

– Так вы дадите мне урок? – спросила она.

Флавия заметила крошечное пятнышко света, пробившееся сквозь замочную скважину в темницу, где эта женщина заперла их обеих. Даст ли она урок?

В дверь костюмерной постучали.

– Флавия, ты тут? – раздался голос Брунетти.

– Ciao, Гвидо, – отозвалась певица с несколько наигранной беззаботностью. – Да, я тут, но еще не готова. Дочка болтает по скайпу со своим бойфрендом и попросила перезвонить ей минут через пять. А сыну я еще даже не звонила.

Ну, хотя бы часть из этого – правда…

– Я передумала насчет ужина, так что можете с женой спокойно идти домой. Увидимся завтра?

Замолчав, Флавия посмотрела вниз, на свою руку, и увидела, что ногтями прочертила две полоски на ворсистом платье.

И снова послышался голос Брунетти, будничный, спокойный:

– Ты, конечно, устала. Я понимаю. Мы пойдем потихоньку в Antico Martini[89]. Если хочешь, можешь по дороге домой составить нам компанию. А если нет, увидимся завтра утром, около одиннадцати. Ciao, и спасибо за прекрасный спектакль!

Словно этого вторжения и не было, незнакомка повторила вопрос:

– Так вы дадите мне урок?

Флавия изобразила на лице непринужденную улыбку и сказала:

– Пока на мне сценическое платье и парик – нет! Если б вы только знали, как тяжело во всем этом петь!

И она усталым движением пробежала пальцами по корсажу вниз, к тяжелой сборчатой юбке.

– А когда переоденетесь, вы дадите урок? – спросила женщина с маниакальным упорством.

Улыбка Флавии стала ослепительной.

– Если я переоденусь, то дам вам урок… да хоть чечетки!

Она перестала улыбаться, предоставив собеседнице оценить эту шутку. Но та, похоже, не поняла юмора. Если судить по разговору, эта женщина воспринимала каждое ее слово совершенно серьезно и оставалась глуха ко всему, кроме буквального значения слов. С такими лучше не шутить…

– Если мне можно будет переодеться и привести себя в порядок, я подумаю и об уроке, – произнесла Флавия.

– Тогда переодевайтесь, – сказала женщина, взмахнув ножом.

При виде клинка, устремленного ей в лицо, или в грудь, или в живот, – да какая, ради бога, разница? – Флавия застыла. Тело отказывалось ей подчиняться. Певица не могла говорить и едва-едва дышала. Она уставилась в зеркало, не видя ни себя, ни стоящей у двери незнакомки, и уже не в первый раз подумала о важных неоконченных делах, о людях, которых обидела, и о глупостях, из-за которых когда-то так беспокоилась.

– Я сказала, вы можете переодеться, – нелюбезно повторила женщина, и, судя по тону, с ней лучше было не спорить.

Флавия заставила себя встать и направиться в ванную.

– Моя одежда там, – сказала она.

Женщина сделала неуверенный шаг в ее сторону.

– Можете вынести ее сюда.

Это был не вопрос, не просьба – приказ.

Флавия прошла в крошечную ванную и взяла свои брюки-слаксы, свитер и туфли. Высоко вскинув голову, она посмотрела в зеркало, чтобы проверить, если ли у нее шанс быстро повернуться и закрыться изнутри. Но женщина уже стояла в дверном проеме и смотрела на нее, так что с этой идеей пришлось попрощаться. «Так в человеке и подавляют волю, – подумала Флавия. – Сперва ограничивают в мелочах, а потом ему уже не хочется браться за что-то большее».

Удерживая вес тела на правой ноге, незнакомка отодвинулась, давая певице пройти, но спиной все еще загораживая входную дверь. Флавия проследовала мимо нее и швырнула вещи на стул. Закинула руки за спину и нервными пальцами попыталась ухватиться за змейку на платье. Поймала ее, упустила, нащупала снова. Расстегнула до половины. Потом поменяла положение рук и наконец расстегнула змейку сверху донизу. Платье упало на пол, и Флавия сняла ужасно тесные бархатные туфли-лодочки, которые шли в комплекте с ним.

Оставшись в одном белье и избегая глядеть в зеркало, Флавия взяла пару шерстяных синих брюк, которые часто надевала в театр (не то чтобы она верила, что синий отводит дурной глаз, но…). Застегивая сбоку змейку на слаксах, певица опустила голову и сквозь длинные пряди парика, упавшие ей на лицо, посмотрела на женщину. Выражение ее лица заставило Флавию вспомнить монахинь из своего личео. В подобных ситуациях они выглядели так же: наигранная усталость, а под ней – жадное любопытство, очень смущавшее юных учениц.

Не потрудившись избавиться от бутафорской тиары, Флавия стащила с себя парик и швырнула его на стол, затем посмотрелась в зеркало, собираясь снять и резиновую шапочку. Волосы певицы были мокрыми от пота. Она натянула свитер, и как только ее груди оказались прикрыты, ей чуточку полегчало. Флавия надела туфли и завязала шнурки, радуясь тому, что обувь плотно сидит на ноге и у нее резиновая подошва.

Все еще склоняясь над туфлями, певица попрактиковалась в улыбке и подумала, что еще немного – и ее лицо, как и сердце, разорвется от напряжения. Когда губы снова стали ее слушаться, Флавия выпрямилась на стуле и спросила:

– Урок пения нужен вам?

– Да, пожалуйста, – вежливо отозвалась женщина.

Это прозвучало так по-детски, так радостно, что Флавия чуть не закричала от ужаса.

Теперь бы вспомнить, о чем учитель спрашивал ее на первом частном занятии… Память ее не подвела.

– Вы сейчас над чем-нибудь работаете?

Женщина посмотрела вниз, на свои туфли, и попыталась сцепить руки, но в одной из них был нож. Она что-то невнятно пробормотала.

– Простите? – переспросила Флавия.

– Над Тоской, – сказала женщина, и Флавии вдруг стало нечем дышать.

Она постаралась успокоиться. «Я спрошу у нее! Спрошу! Нормальным, деловым тоном – спрошу!»

– Какой акт?

– Третий. Финальная сцена.

– О, это трудно, не так ли? Героиня испытывает массу самых разнообразных эмоций. Как вы полагаете, что это за эмоции? – спросила Флавия, надеясь, что ее голос звучит педантично и бесстрастно.

– Никогда об этом не задумывалась, – произнесла женщина неуверенно. – О музыке и о том, как спеть ноты, – вот о чем я размышляла.

– Но ведь это связано с эмоциями героини, они определяют все!

Репетировать последний акт Тоски и никогда не думать об эмоциях? Да это существо всадит в нее нож без колебаний!

Флавия сделала серьезное лицо.

– Вот она поднимается на крышу и видит Марио. У нее – охранная грамота, ради которой она заколола Скарпиа. Значит, Тоска испытывает радость, но она только что лишила жизни человека… Тоска вынуждена просить Марио притвориться убитым, когда в него начнут стрелять. Потом она радуется, что у нее все получилось, и хвалит его за убедительное притворство. После, когда они остаются одни, она понимает, что он мертв и все потеряно. За ней приходят солдаты, и Тоска осознает, что единственное ее спасение – смерть. Такой резкий перепад эмоций сложно себе представить, вы согласны?

Лицо женщины оставалось бесстрастным, когда она проговорила:

– Знаю, это трудно спеть. Особенно первый дуэт.

Лучше соглашаться, пусть думает, будто знает об опере все, что только можно!

– Это так, – проявила покладистость Флавия. – Вы совершенно правы.

– А потом она умирает, – добавила женщина, и у Флавии снова надолго прервалось дыхание.

Она попыталась придумать, что бы еще сказать, но ум, воображение, смекалка – словом, все, что делало ее личностью, – попросту перестали ей служить. Флавия посмотрела на шнурки и подумала, какие они красивые, как аккуратно сделаны и как удобно зашнуровывать туфли, да и туфли тоже очень удобные, в них не упадешь. Не упадешь… Безопасность…

Певица выпрямилась на стуле и спросила:

– Вы не против спеть последний фрагмент?

– Хорошо.

Значит, шанс выйти из костюмерной у нее все-таки есть!

– Но, конечно, мы не станем делать это здесь, – сказала Флавия. – Тут слишком тесно и я не смогу составить впечатление о вашем голосе. – Она сделала вид, будто размышляет. – Это самый драматический момент во всей опере, вы согласны? – Певица говорила обычным тоном, но любой, кто сведущ в музыке, счел бы ее заявление глупым и вульгарным. – Может, нам удастся найти репетиционную?

Она изобразила легкое сомнение, оставив незаданным вопрос, где еще они могли бы позаниматься.

– Все они слишком малы, – сказала женщина, заставив Флавию задуматься: откуда ей об этом известно?

– Тогда у нас нет выбора. Останемся тут! – сказала она, с явным неудовольствием направляясь к малогабаритному пианино у стены напротив.

– А почему не на сцене? – спросила женщина.

Флавия, которая была готова к этому, надеялась на это, желала всеми фибрами души, отозвалась вопросительно:

– Что, простите?

– Сцена. Почему бы нам не пойти на сцену?

– Потому что… – начала Флавия. – Но ведь там… – И, словно любопытство все же победило и для нее самой это стало откровением, она воскликнула: – Ну конечно! Конечно! Там же никого сейчас нет. И мы сможем там позаниматься.

Певица посмотрела на женщину с улыбкой, которую тут же попыталась скрыть, словно не желая быть с ней слишком дружелюбной. Действительно, как такая чудная идея могла прийти в голову любителю, в то время как она, знавшая театр как свои пять пальцев, совсем не подумала об этом?

– Куда идти, мне известно, – сказала женщина, делая два шага к двери.

Потом передумала, подошла к Флавии, левой рукой взяла ее за правое запястье, и певица оценила ее хватку: в конце концов, незнакомка была сильнее ее и выше на голову. Несмотря на то что на Флавии был шерстяной свитер, от прикосновения незнакомки у нее мороз пробежал по коже – выражение, которое раньше казалось ей довольно глупым. На что это вообще может быть похоже? Ответ оказался прост: когда внутри тебя все холодеет и хочется отдернуть руку, как при соприкосновении с какой-нибудь отвратительной субстанцией.

Не то чтобы эта женщина хотела причинить ей боль. Она просто крепко держала ее, и это было… омерзительно. Флавия старалась не отставать от незнакомки и вскоре обратила внимание на ее странную походку. В то же время певица гадала, где могут быть Брунетти с коллегой, чье имя она забыла, впереди или сзади? И как им удается не выдавать своего присутствия в незнакомом здании? «Заговаривай ей зубы, разиня! Заговаривай! Так нужно!»

– Вы уже репетировали Vissi d’arte? – спросила Флавия, казалось, с искренним интересом.

Сколько бы она ни исполняла эту арию, с самой первой студенческой попытки и до сегодняшнего вечера, – Господи, как же давно это было! – Флавия ненавидела ее. Ненавидела жалобную неторопливость музыки и то, как Тоска бесконечно, скорбно жалуется, торгуясь с Творцом: я дала Тебе то, значит, дай мне это.

– Это одна из красивейших арий Пуччини.

– Мне трудно дается замедленный темп, – отвечала незнакомка.

– Да, – задумчиво отозвалась Флавия, – это одна из проблем. Особенно если работаешь с дирижером, который нарочно замедляет его, словно растягивает во времени. – Сейчас она сама пыталась замедлить каждое слово, чтобы они тянулись подольше, чтобы Брунетти услышал ее и понял, что они идут к нему или, наоборот, удаляются. – Хотя, мне кажется, на сцене, – певица повысила голос, – это сделать легче.

Женщина остановилась и резко развернула Флавию к себе лицом.

– Я же сказала, что хочу поработать над последней сценой, не над Vissi d’arte. – Она придвинулась к певице очень близко, и та впервые рассмотрела ее глаза. – В этой арии слишком много эмоций.

Потрясенная этим замечанием, Флавия молча кивнула и, потеряв над собой контроль, отшатнулась.

Тиски тут же сомкнулись у нее на запястье – незнакомка то ли нарочно, то ли случайно прижала нерв к кости. Но так ли уж это важно? «Она хочет причинить мне боль? – недоумевала Флавия. – Или лучше не замечать этого?»

– Третий акт, – задумчиво проговорила она. – С какого места?

– Когда они поднялись наверх, – последовал ответ.

Флавия хмыкнула.

– Там много криков, музыка очень напряженная, и придется перекрывать все это голосом.

Подумав, она решила рискнуть. Почему бы не тот эпизод, когда солдаты выбегают на крышу?

– Тоска говорит всего лишь: Ах! Мертвый!.. Мертвый!.. Мертвый! Мой Марьо умер… Ты… зачем? Скажи мне, зачем? Скажи мне, за что?

Флавия часто использовала этот трюк на вечеринках и званых застольях: резко входила в образ, от нормального голоса к певческому, причем в полную силу.

Тиски сжались сильнее, и незнакомка притянула ее ближе. Как мышь, к которой подбирается кот, Флавия пару мгновений смотрела на нее, потом глянула вниз, на свою стиснутую руку. Чья-то чужая рука с ножом медленно приблизилась к ней, и лезвие легонько скользнуло по коже Флавии – стальная ласка, после которой осталась тонкая красная черточка.

– Ни к чему столько шума, – сказала женщина, убирая нож. – Пока мы не выйдем на сцену.

Флавия кивнула, глядя на то, как крошечные капли появляются у нее на коже и сливаются вместе, словно брызги дождя на окне движущегося поезда. «Которая из них сорвется первой?» – поймала себя на мысли певица.

Незнакомка потянула на себя красную противопожарную дверь, и они ступили на сцену.

28

Брунетти и Вианелло затаились в боковом «кармане», за занавесом, – так, чтобы их не было видно со сцены. При этом сами они прекрасно видели освещенное софитами пространство. Бутафорская крыша замка Сант-Анджело была сконструирована так, чтобы ее можно было разглядеть с любой точки зала, и это сыграло полицейским на руку. У них на глазах Флавия вышла через противопожарную дверь на сцену и резко остановилась, когда шедшая следом за ней женщина дернула ее за руку. В полумраке их лиц нельзя было разглядеть, но страх Флавии угадывался по неловкости ее движений и по тому, как она вздрагивала, стоило той, другой, шевельнуться.

Полицейские замерли и, кажется, даже перестали дышать, пока высокая незнакомка увлекала Флавию через сцену к лестнице, ведущей наверх, на крышу. Архангел Михаил парил над ними со своим мечом, и Брунетти подумал, что не отказался бы сейчас от его помощи.

Женщина с ножом толкнула упирающуюся Флавию на первую ступеньку, но певица заупрямилась и дерзко помотала головой. Незнакомка грубо развернула ее к себе лицом, приставила нож к животу и наклонилась, чтобы прошептать что-то, чего Брунетти, конечно же, не расслышал. Лицо Флавии окаменело от ужаса, и комиссару показалось, будто он уловил ее шепот: «Пожалуйста, нет!» Флавия опустила голову и как-то разом сникла, словно ее уже ударили ножом, потом слабо кивнула два или три раза и повернулась к лестнице. Поставила ногу на первую ступеньку и, крепко держась левой рукой за перила, медленно взобралась наверх. Женщина с ножом все это время держалась справа от нее.

На последней ступеньке Флавия замерла – еще шаг, и она оказалась на том самом месте, откуда меньше часа назад ее героиня прыгнула навстречу смерти. К демонтажу декораций еще не приступали, и на крыше до сих пор валялся забытый впопыхах синий солдатский плащ, которым накрывали труп Марио. К стене возле лестницы кто-то прислонил бутафорское ружье. Из-за забастовки работы были прекращены, и этот замок простоит до тех пор, пока все не уладится…

Флавия между тем уже подходила к плащу. Женщина, словно репей вцепившаяся ей в руку, остановила певицу и что-то сказала.

Брунетти хлопнул Вианелло по плечу и указал на лестницу, затем – на себя, а после подвигал двумя пальцами, изображая ходьбу, и осторожно зашагал вправо. Если появиться на сцене с этой стороны, женщины его не заметят, зато сам он не упустит их из виду ни на мгновение. Стоило комиссару зайти за занавес, как стали слышны их голоса. Но он не мог разобрать слова, пока не подошел к лестнице вплотную.

– Вот место, с которого вам предстоит петь. Помните: надо стоять лицом к залу, иначе зрители вас не услышат, – напряженным тоном поясняла Флавия. – Вот, я поворачиваюсь… – проговорила она, и ее голос действительно стал тише, – и меня слышно гораздо хуже.

Демонстрация получилась очень убедительной.

– Стоит помнить также и об оркестре. В нем более семидесяти музыкантов! Если петь недостаточно громко, музыка полностью заглушит ваш голос.

– Может, мне встать с другой стороны от трупа? – спросила женщина.

– Да, хорошая идея. Так вы естественным образом окажетесь лицом к аудитории и будете видеть лестницу. Наверх можно подняться только по ней; оттуда прибегут люди Скарпиа, чтобы схватить вас.

Брунетти подумал: Флавия говорит это в надежде, что он ее услышит, – так бросают в море бутылку с запиской, авось дойдет до адресата.

Где-то раздались шаги, и Брунетти воспользовался этим моментом, чтобы начать подниматься по ступенькам. Когда звуки стихли, замер и он – на середине лестничного пролета.

– Позвольте, я встану между вами и лестницей, чтобы понять, достаточно ли силы у вашего голоса, услышит ли вас зритель. – И через секунду певица произнесла: – Я не пытаюсь убежать. Так мне будет лучше вас видно и слышно и я получу представление о полетности вашего голоса. – И устало, без оттенка иронии, Флавия добавила: – Тем более что деваться мне все равно некуда. Разве вы не видите?

Если ей и ответили, Брунетти этого не услышал.

– Хорошо. Начинайте с Марио, вставай же! Идем!

Брунетти про себя обрадовался, что Флавия говорит уверенно, как и положено учителю. Выйти из роли жертвы, изменить мизансцену… Но удастся ли ей это?

– Нет, наклонитесь ниже, почти к самому его лицу! Вы наклоняетесь, как если бы он был жив, и когда поете Ну, встань! Марио!, ваш голос должен быть радостным, и это встань поется, а не проговаривается. Вы только что всех обхитрили и теперь убегаете с любимым – далеко, в Чивитавеккью, где сядете на корабль. И будете счастливы во веки веков!

Флавия умолкла, и нетрудно было догадаться, о чем она сейчас думает. Люди могут жить счастливо, многие так и живут, и с ней самой, бесспорно, бо́льшую часть времени было так же. Но быть счастливым «во веки веков» – нет, это невозможно. Как невозможно жить вечно.

Брунетти поднялся на две ступеньки – еще немного, и его голову можно будет увидеть с крыши. Он опустился на одну ступеньку и присел.

Женский голос, чужой, не Флавии, пропел громко: Марио, вставай же! Идем! – резкий, начисто лишенный эмоций и красоты, и тут же заговорила Флавия:

– Нет, нет, не так! В вашем голосе должна быть радость. Вы принесли ему добрую весть. Он цел, и вам обоим уже ничто не угрожает. Вы оба будете жить.

Если бы ее голос не оборвался на последнем слове, Брунетти решил бы, что она – гениальная актриса.

Пытаясь скрыть оплошность, Флавия заговорила громче:

– Теперь попробуйте спеть фразу: Ах, мертвый! Мертвый! Вложите в нее всю душу! Тоска уже знает, что Марио умер, и у нее хватило ума понять, что она тоже умрет, и очень скоро.

– Покажите, как это должно звучать, – попросила женщина спокойно. – Я не понимаю.

– Ах, мертвый! Мертвый! – послышался прерывающийся голос певицы. – Скажи мне, зачем?.. Скажи мне, за что?.. Бедная Флавия!

От этих звуков кровь стыла в жилах. Она знает, что обречена, близится ее час… Все лучшее – прожито. Марио умер, и она вот-вот умрет.

Пистолет был у Брунетти с собой, однако с этой позиции он не мог полагаться на свою меткость. Комиссар пропускал тренировочную стрельбу – напрасная трата времени, – и вот результат: он так близко к потенциальной убийце и не может ей помешать! А если он выскочит на крышу, эта сумасшедшая с равной степенью вероятности может ударить ножом Флавию или броситься на него.

– Ее имя Флория, а не Флавия, – поправила наставницу женщина с ножом.

– Да, конечно, – согласилась певица, то ли всхлипывая, то ли икая.

– И тогда она видит солдат, да? – спросила женщина.

– Да. Они бегут вверх по ступенькам.

Сигнал? Просьба? Или банальное описание действия? По голосу Флавии этого нельзя было понять.

– И она заскакивает на парапет?

– Да. Вот тут! Парапет довольно низкий. Его всегда делают низким, чтобы удобно было на него вскакивать. Но из зрительного зала он кажется выше.

– Куда она потом падает?

– По ту сторону стены на специальной платформе лежит огромный матрас. Худшее, что может случиться, – это если он сработает наподобие батута и зрители на галерке увидят твою взлетающую руку или ногу.

Голос Флавии снова был спокойным, приятным, чуть ли не будничным.

– Со мной однажды случилось такое. В Париже, много лет назад. Кто-то в зале даже засмеялся, но это чепуха. Матрас толстый, из десяти с лишним слоев резины и специального пластика. Падать на него даже приятно.

Тут Флавия попыталась привлечь внимание собеседницы – и Брунетти – к опере.

– Реплика, обращенная к Скарпиа, требует большой сосредоточенности. Вы произносите его имя и грозите, что встретитесь с ним перед Господом. Тоска убивает себя – что является грехом, – но верит, что будет прощена. И напоминает душе Скарпиа, что судить их будут вместе и ему прощения не видать.

– Но ведь он ее любил, – усомнилась женщина.

– А она его – нет, – ответила Флавия равнодушно, словно зная, что эти слова могут убить ее, но ей уже все равно.

Тишина длилась слишком долго. Брунетти решил рискнуть. Он чуть-чуть приподнял голову над верхней ступенькой и посмотрел туда, где только что разговаривали. Флавия глядела в пустой зрительный зал. Та, другая, стояла рядом с ней, но к Брунетти была повернута спиной. Певица была в своей повседневной одежде, свитере и брюках, и при этом – в полном гриме, разве что без парика и тиары. Черты ее лица, подчеркнутые макияжем, который кое-где размазался, кое-где потек от пота, с близкого расстояния казались гротескными.

Флавия вскочила на парапет и, посмотрев мимо женщины, которая оставалась стоять на прежнем месте, увидела Брунетти. Выражение ее лица ничуть не изменилось. Певица наклонилась, чтобы помочь женщине подняться, но та проигнорировала протянутую руку, как и то, что на этой руке кровь, и с усилием взгромоздилась на парапет рядом с Флавией. Удерживая равновесие, незнакомка раскинула руки, и нож чиркнул так близко от лица певицы, что та едва успела увернуться.

Брунетти снова сгорбился и посмотрел вниз, в сторону «кармана». В прорехе между полотнищами маячило лицо Вианелло, казавшееся отсюда бледным, как у привидения. Инспектор жестом дал ему понять, что на сцене они по-прежнему одни. Брунетти нагнул голову еще ниже и прислушался.

– Да, он ее любил, – подтвердила Флавия даже с некоторым ожесточением. – Но Тоска не любила его и теперь проклинает. Вот что вы должны передать в этой сцене, если хотите, чтобы она возымела эффект.

Гнев в ее голосе был едва уловим, и Флавия постаралась приглушить его еще больше.

– Просто попробуйте! – мягко, как доброжелательный учитель, предложила она. – Можно спеть это даже резким, срывающимся голосом, если хотите. Чтобы передать свою ненависть. Это должно помочь.

– Мой голос не бывает резким, – возразила та, другая.

– Нет, конечно, – поспешно проговорила Флавия, словно не желая тратить время на то, чтобы комментировать очевидное. – Я хотела сказать, вы можете добавить резкости, чуточку, ради эффекта. Вот так!

И она показала, что имеет в виду, спев О Скарпиа!

– Ваше мнение? – спросила Флавия. – Срывающийся голос делает ее гнев очевидным. И потом, у Тоски есть причины для злости.

Тон, которым это было сказано, заставил Брунетти вскинуть голову и посмотреть на источник гнева. Может, Флавии угрожают ножом?

Нет, незнакомка стоит спокойно, лицом к Флавии, внимая каждому ее слову…

– Поднимите руки к небу, выше, выше! – продолжала певица. – К небу, где ждет вас Господь! И выкрикните имя Скарпиа.

Женщина оставалась неподвижной; она смотрела на Флавию и молчала.

– Ну же, попробуйте! В таких сценах певцы ощущают особенную свободу.

Флавия частично заслоняла от Брунетти ту, другую, но он увидел, как незнакомка поднимает левую руку, а потом и правую, в которой был нож. Постояв так пару секунд, она крикнула: О Скарпиа! Нам Бог судья! – и, не меняя позы, повернулась лицом к предполагаемым зрителям. Брунетти невольно пожалел ее: какой откровенно уродливый голос! Три года консерватории – и каков результат? Но была в этом и доля трагизма. Сколько усилий потрачено зря!

Эта мысль заставила его зажмуриться, а когда Брунетти снова открыл глаза, он увидел, как Флавия отшатывается от той, другой, как будто уворачиваясь от ножа. В панике ища опоры на узком парапете, певица закачалась и одной рукой взмахнула в опасной близости от лица незнакомки. Та от неожиданности уронила нож и дернулась вперед, чтобы на лету схватить его. Это резкое движение плюс вес собственного тела увлекли ее к самому краю парапета. Еще одно неверное движение – и она упала.

Брунетти привстал, ожидая услышать шелест пенополистиролового матраса, на который Флавия падала вот уже две недели. Но вместо этого после продолжительной паузы, которая в действительности продлилась не более трех секунд, снизу донесся глухой звук. Гораздо ниже платформы с матрасом.

Флавия постояла, глядя в пространство перед собой, потом присела на краешек парапета и, опустив голову, сгорбилась. Брунетти услышал чьи-то торопливые шаги внизу, на сцене, но не стал выяснять, кто это, а взбежал наверх.

Комиссар приблизился к певице и опустился на одно колено рядом с ней.

– Флавия! Флавия! – позвал он, зная, что прикасаться к ней сейчас нельзя. – Флавия, ты в порядке?

Плечи женщины приподнялись, она глубоко вдохнула и выдохнула, надавливая скрещенными ладонями себе на грудь. Комиссар увидел на ее правой руке кровоточащую ранку. «Она достаточно глубокая, чтобы оставить шрам», – подумал он и тут же одернул себя: какие мелочи, в самом деле!

– Флавия, ты в порядке? – переспросил Брунетти, надеясь, что других повреждений у нее нет. – Флавия, я сейчас обниму тебя за плечи. Хорошо?

Ему показалось или она кивнула? Брунетти обнял ее и долго не убирал руки, словно давая ей возможность восстановить контакт с остальным миром. Флавия снова кивнула, и ее дыхание постепенно успокоилось, но голову она упорно не поднимала.

Услышав шаги подошедшего Вианелло, комиссар сказал:

– Позвони нашим, а потом сходи и посмотри, что с ней.

– Уже посмотрел, – ответил инспектор. – Она мертва.

При этих словах Флавия поглядела наконец на Брунетти. И только сейчас он вспомнил парня с ключами, и как он улыбался Флавии, и обещал убрать платформу с матрасом, которую она так не любит.

Вианелло отошел, чтобы сделать необходимые звонки.

Брунетти убрал руку, отметив, что Флавия невольно вздрогнула.

– Она сказала, что знает, где живут мои дети.

Он поднялся и какое-то время смотрел на нее. Потом мягко, взяв ее под мышки, поставил певицу на ноги.

– Идем, Флавия! Мы проводим тебя домой.

Примечания

1

О любящее сердце! Ты гласу добродетели не внемлешь или его не слышишь (итал.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

О Скарпиа! Нам Бог судья! (итал.)

3

Bravo итальянцы говорят только мужчинам. Если хотят похвалить женщину, произносят brava. (Примеч. ред.)

4

Да здравствует Флавия! (итал.)

5

Объятья, страстные лобзанья! (итал.) – строки из романса, исполняемого Каварадосси в третьем акте «Тоски».

6

Мобильный телефон (итал., разг.).

7

О боже! (итал.)

8

Здесь: О, какая красота! (итал.)

9

Итальянская стекольная фабрика, производящая продукцию класса люкс.

10

Да, синьора! (итал.)

11

Абонемент (итал.).

12

Уважительная форма обращения – на «вы».

13

Один из шести исторических кварталов Венеции.

14

В Венеции – открытое пространство между домами.

15

Ты (итал.).

16

Дворец (итал.).

17

Представительская, парадная часть жилого особняка.

18

Красное вино из винограда сорта терольдего.

19

Здесь: алло! (итал.)

20

Пирс (итал.).

21

В Венеции – длинная узкая улица.

22

Ежедневная газета, популярная на севере Италии.

23

Городок в регионе Венето.

24

Течение в итальянском искусстве, для которого характерно правдивое изображение действительности и психологических переживаний героев.

25

Вокальный стиль, отличающийся певучестью, легкостью, красотой звучания. Возник в Италии в XVII веке.

26

Оперный театр в Венеции.

27

Речь идет об арии Полинессо из второго акта оперы «Ариодант». Перевод этой фразы – далее в тексте.

28

Простая музыкальная форма, состоящая из одного периода.

29

Репетитор (итал.).

30

Здесь: минутку! (итал.)

31

Здесь: что там? (итал.)

32

Скорбная, жалобная ария (итал.).

33

В музыкальном произведении – высотное положение звуков по отношению к диапазону певческого голоса или музыкального инструмента.

34

Итальянская общественная телерадиокомпания.

35

Отсылка к опере С. Рахманинова «Франческа да Римини».

36

Берег (итал.).

37

Граф (итал.).

38

Графиня (итал.).

39

Дворцы (итал.).

40

Главная водная магистраль Венеции.

41

Лицей (итал.).

42

Венецианский диалект.

43

Песчаные острова, отделяющие Венецианскую лагуну от Адриатики.

44

Речь идет о памятнике Даниэле Манину, у подножия которого установлен крылатый лев.

45

Кондитерская (итал.).

46

Кардиология (итал.).

47

Оператор общественного транспорта в Венеции.

48

Финансовая гвардия – правоохранительный орган при Министерстве экономики и финансов Италии.

49

Один из самых больших соборов Венеции, расположенный на одноименной площади.

50

Простите, сэр! (итал.)

51

В европейской церковной архитектуре – поперечный неф или несколько нефов, пересекающих продольный объем в крестообразных зданиях. (Примеч. ред.)

52

Главное полицейское управление (итал.).

53

Заместитель начальника полицейского управления (итал.).

54

Государственная природоохранная полиция.

55

«Мускулы и фитнес».

56

Город-порт в Сицилии. (Примеч. ред.)

57

Белое вино. (Примеч. ред.)

58

Традиционный итальянский омлет. (Примеч. ред.)

59

Леонардо Шаша – итальянский писатель.

60

Здесь: человек, навязчиво преследующий кого-либо. (Примеч. ред.)

61

Частная жизнь (англ.).

62

Зефир, ласкающий златую прядь,

Свивая в кольца или развивая:

Как обвивает прядь тебя живая,

Как вам вольготно взапуски играть…

(В пер. А. А. Бердникова.)

63

Ты – моя (итал.).

64

Газетный киоск (итал.).

65

Крепкий (итал.).

66

Здесь: Матерь Божья! (итал.)

67

Пресвятая Богородица! (итал.)

68

Туфля, башмак (итал.).

69

Арфа (итал.).

70

Бухта (итал.).

71

Римская площадь.

72

Организация, осуществляющая социально-санитарные перевозки.

73

Отсылка к цитате из пьесы «Гамлет, принц датский». (Пер. М. Лозинского.)

74

Опера В.-А. Моцарта.

75

«Пуритане» – опера В. Беллини.

76

Ты (исп.).

77

Главный инспектор (итал.).

78

«Аббатство Даунтон», я полагаю? (англ.)

79

Войдите! (итал.)

80

Мясной соус (итал.).

81

Звезда (итал.).

82

Итальянская ежедневная спортивная газета.

83

Одна из крупнейших мировых авиастроительных компаний.

84

Крупная итальянская телекоммуникационная компания.

85

Итальянская национальная ежедневная деловая газета.

86

Здесь: Мой дорогой (итал.).

87

Часовня (итал.).

88

«Тебя, Бога, хвалим» – старинный христианский гимн.

89

Ресторан в Венеции.

Content

Донна Леон
Ария смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания