Донна Леон

Искушение прощением

Посвящается Анн Халленберг

Там, где казнит закон, любовь спасет.

Из оратории «Эсфирь» Г. Ф. Генделя, акт II, сцена 3

DONNA LEON

THE TEMPTATION OF FORGIVENESS

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

Печатается по изданию:

Leon D. The Temptation of Forgiveness / Donna Leon. – London : William Heinemann, 2018. – 304 p.

Перевод с английского Наталии Чистюхиной

© Donna Leon and Diogenes Verlag AG, Zurich, 2018

© DepositPhotos.com / Demian, Jaromatik, обложка, 2021

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

1

Выйдя из дома с таким расчетом, чтобы не опоздать на прием к начальству в квестуру, Гвидо Брунетти вскоре уже сидел в самом конце салона вапоретто[1] номер один и лениво листал утреннюю Il Gazzettino[2]. Едва он подумал, что остановку «Салюте» они проехали и скоро «Валларессо», как вдруг где-то рядом взревел мотор, переведенный в реверсивный режим. У коренных венецианцев своя, встроенная система эхолокации, почти как у летучих мышей: Брунетти легко определил, что до левого берега канала далеко, и тем более неуместным показался ему этот звук. Может, впереди какая-то помеха и капитан пытается ее обойти?

Комиссар опустил газету, осмотрелся и ничего такого не заметил. Впрочем, нет, впереди по курсу – плотная серая стена, в которой Брунетти сразу же опознал наползающую полосу тумана. Верилось в это с трудом, настолько ясным было небо, когда он двадцать минут назад вышел из парадной. И вот, пока он читал об очередном провале проекта MOSE[3] (проблемы с паводковыми шлюзами, и это после тридцати лет планирования и казнокрадства!), поперек канала, перед самым носом вапоретто словно натянулся занавес из толстой серой ткани.

Конечно, туманы в ноябре не редкость, и с прошлой недели ничуть не потеплело… Брунетти посмотрел на своего соседа справа, но тот был настолько поглощен происходящим на экране смартфона, что не заметил бы и стайки серафимов, спустись они с небес и начни заглядывать в окна.

За пару метров до серой стены вапоретто остановился, и двигатель перешел на нейтралку. Сзади какая-то женщина прошептала: Oddio![4] – голосом, в котором угадывалось легкое удивление, но не страх. Брунетти посмотрел налево, в сторону ри´ва[5]. Гостиницу Europa и Палаццо-Тревес еще можно было разглядеть, а вот дворец Ка’Джустиниан поглотил все тот же плотный туман, что висел сейчас над Гранд-каналом.

Сосед справа наконец оторвался от телефона и посмотрел вперед, после чего снова уткнулся в миниатюрный экран, держа его в левой руке. Брунетти сложил газету и обернулся. Через окна и стеклянную дверь запасного выхода он увидел несколько подплывающих суден и еще пару плывущих в обратном направлении, к мосту Риальто. Трамвайчик номер два отчалил от остановки «Академия» и поплыл было к ним, но вскоре сбросил скорость, а потом и вовсе замер.

Громкий гудок – и из-за притормозившего трамвайчика вырулило и понеслось в сторону их вапоретто речное такси. Когда оно проплывало мимо, Брунетти успел рассмотреть рулевого, беседующего о чем-то со стоящей позади него блондинкой. В следующий миг ее губы приоткрылись, как если бы она охнула от испуга или вскрикнула, вынуждая водителя посмотреть вперед. Не изменившись в лице, тот повернул руль, обогнул трамвайчик, в котором был Брунетти, и такси нырнуло в туманную завесу.

Комиссар протиснулся мимо соседа по сиденью и выскочил на палубу, ожидая столкновения такси с невидимой преградой, но услышал только затихающий гул мотора. Их собственный двигатель тоже ожил, и вапоретто потихоньку пополз вперед. Со своего места Брунетти не видел, включен ли радар на крыше. Наверняка включен, иначе они бы вообще не рискнули сдвинуться с места…

Легко и быстро, как волшебный корабль в сказке, они прошли сквозь серую пелену, и вот оно, солнце! В рубке матрос расслабленно облокотился о стеклянную стенку, в то время как стоящий у руля капитан продолжал смотреть прямо вперед. На набережной, сбросив свои туманные одежды, плавно проплывали вдоль левого борта палацци[6]. До остановки «Валларессо» оставалось всего ничего.

За спиной у Брунетти открылась дверь, и люди зашагали мимо него, к боковым поручням. Трамвайчик пришвартовался, матрос открыл проход, и одни пассажиры стали высаживаться, а другие – подниматься на борт. Через минуту заграждение снова закрылось и они отчалили. Брунетти оглянулся в сторону моста Академии; туман бесследно растаял. Их трамвай то и дело догоняли и обходили другие суда. Впереди – бачино[7], слева – библиотека Марчиано, собор Святого Марка и Дворец дожей: всё на своих местах, и утреннее солнце разгоняет последние ночные тени…

Брунетти заглянул в салон. Интересно, кто-нибудь, кроме него, видел этот туман? Если бы еще вспомнить, кто из пассажиров был в это время в салоне… Конечно, можно спросить. Он представил себе изумленные взгляды и передумал.

Комиссар провел рукой по металлическому поручню: сухо, и на палубе тоже. На Брунетти сегодня был синий костюм, и солнце приятно согревало его правую руку и плечо. В ясном небе ни облачка, воздух сухой и свежий, ярко светит солнце…

Брунетти сошел возле церкви Святого Захарии, забыв в трамвайчике газету. И, глядя вслед вапоретто, попрощался заодно и с надеждой проверить, не привиделось ли ему все это. Размышляя, комиссар медленно прошелся вдоль рива, но объяснений не находилось, и ему это вскоре надоело. Он сосредоточился на предстоящей аудиенции у начальства.

Вчера днем по электронной почте Брунетти получил письмо: виче-квесторе[8] Джузеппе Патта приглашал подчиненного заглянуть к нему утром в кабинет. Без объяснений, как обычно, а вот формулировки, напротив, слишком вежливые.

Чаще всего виче-квесторе Патта вел себя вполне предсказуемо как для человека, столь высоко взобравшегося по бюрократической лестнице. Бездельничал с видом вечно занятого начальника; не упускал ни единой возможности присвоить похвалу, заслуженную всем коллективом; имел черный пояс по перекладыванию на чужие плечи вины и ответственности за провал. Что не вписывалось в общую картину – так это то, что его карьера, с невероятной легкостью миновав предыдущие этапы, вдруг застопорилась. В большинстве своем чиновники его ранга продолжали расти, перемещаясь из провинции в провинцию, из города в город, пока долгожданное повышение не увлекало их в Рим, где они обычно и оседали, как толстый слой сливок на йогурте, перекрывая доступ свету, воздуху и возможности роста нижестоящим.

Патта, как кембрийский трилобит, прорыл себе дорогу в квестуру Венеции, где стал своего рода живым ископаемым. Рядом, застыв в том же слое илистых отложений, находился его помощник лейтенант Скарпа – еще один уроженец Палермо; очевидно, он тоже никуда не рвался. Комиссары приходили и уходили, за время пребывания Патты в Венеции было уже три квесторе; даже компьютеры в офисе дважды заменили. Но Патта оставался – уцепившийся за скалу моллюск, которого не смыть набегающей волне, и верный Скарпа рядом.

К городу эти двое не питали ни малейшей симпатии, не говоря уже о любви. Стоило кому-то сказать, что Венеция прекрасна или, хуже того, что это красивейший город в мире, Скарпа и Патта обменивались взглядами, и становилось ясно: у них есть возражения на этот счет, пусть и не озвученные. «Видели бы вы Палермо!» – наверняка думали они.

В приемной Брунетти вполне ожидаемо увидел синьорину Элеттру Дзордзи, секретаршу виче-квесторе Патты. Они поздоровались.

– Комиссарио, виче-квесторе звонил минут пять назад и просил передать, что он скоро будет.

С таким же успехом Влад Цепеш, он же Дракула, мог извиниться за то, что его колья недостаточно остры…

– Что это с ним? – не сумел скрыть изумления Брунетти.

Синьорина Элеттра в раздумье склонила головку и хотела было улыбнуться, но передумала.

– В последнее время виче-квесторе часто разговаривает по телефону с женой, – заметила она. И после паузы добавила: – О чем – трудно сказать. Говорит в основном она, а он довольно скупо ей отвечает.

Наверняка секретарша каким-то образом умудрилась установить в кабинете Патты подслушивающее устройство… Впрочем, подробности Брунетти не интересовали, а догадки он держал при себе.

– Когда приходит лейтенант, они разговаривают стоя у окна.

Означает ли это, что приборчик находится в столе и Патта, подозревая неладное, старается увести помощника подальше, чтобы их голоса невозможно было услышать? Или они со Скарпой просто любуются видами?

– Неужели? – вскинул брови Брунетти.

На синьорине Элеттре сегодня была бордовая блузка с белыми пуговками на планке и на манжетах. Судя по красивым переливам ткани, это был шелк.

Секретарша положила руку на стол, расставив пальцы, и тут же накрыла их пальцами другой руки – крест-накрест, так что получилась решетка.

– Понятия не имею, что его беспокоит.

Это прозвучало скорее как вопрос, и Брунетти в очередной раз удивился: если кто и мог знать, что замышляет Патта, то это синьорина Элеттра.

– Разговаривая по телефону с женой, он не нервничает. Просто слушает и твердит, чтобы она делала так, как считает нужным.

– А со Скарпой?

– Нервничает – это еще мягко сказано. – Секретарша помолчала немного, словно размышляя, и добавила: – Такое впечатление, что ему не нравится то, что говорит Скарпа. Виче-квесторе то и дело его прерывает. А однажды даже велел не приставать к нему больше с такими вопросами.

Синьорина Элеттра явно увлеклась: разве могла она услышать все это, сидя в приемной?

– Любовный разлад… – проговорил Брунетти с непроницаемым лицом.

– Похоже на то, – согласилась она и тут же спросила: – Желаете подождать его в кабинете или мне перезвонить вам, когда виче-квесторе вернется?

– Пойду к себе. Позвоните, когда он появится. – И, не в силах удержаться, Брунетти бросил финальную реплику: – Не хочу, чтобы Патта увидел, как я шарю у него в столе.

– Ему бы это не понравилось, – послышался от двери зычный голос.

– А, это вы, лейтенант, – легко отозвался Брунетти, лучезарно улыбаясь человеку, который стоял, лениво привалившись к дверному косяку. – И снова наши сердца бьются в унисон в стремлении защитить интересы виче-квесторе!

– Это ирония, комиссарио? – с натянутой улыбкой поинтересовался Скарпа. – Или, может быть, сарказм? – После короткой паузы он счел нужным пояснить: – Нам, тем, кто не имел счастья учиться в университете, иногда трудно различить оттенки.

Брунетти помедлил, уделяя вопросу вполне заслуженное внимание, а затем ответил:

– Я бы сказал, что это гипербола, лейтенант. В данном случае – умышленное преувеличение, которое делает высказывание ложным и невероятным. – Не дождавшись от Скарпы ответа, комиссар развил свою мысль: – Гипербола – это стилистическая фигура, придающая нашей речи выразительность. – Скарпа снова промолчал, и Брунетти, все еще улыбаясь, продолжил: – На философии – в университете мы изучали и ее тоже – нам рассказывали об апагогии. Argumentum ad аbsurdum.

Понимая, что перегибает палку, комиссар все-таки удержался и не сказал, что именно этот логический прием выручает его в разговорах с виче-квесторе.

– То есть вы сказали это в шутку? – наконец отозвался Скарпа.

– Конечно, лейтенант! Именно. Разве я могу хоть в чем-то обмануть доверие виче-квесторе? Абсурд! Даже думать об этом смешно. – И Брунетти улыбнулся, как улыбается на приеме у дантиста пациент, когда его просят показать передний ряд зубов.

Быстрым движением Скарпа оттолкнулся от дверного косяка. Секунду назад лейтенант был сама расслабленность, сейчас же выглядел собранным, энергичным и, кажется, даже стал выше ростом. Стремительность, с которой он переменил позу, напомнила Брунетти о змеях из научно-популярных фильмов. Не трогай ее, и она лежит себе, свернувшись, как неживая. Малейший шорох – и змея мгновенно превращается в хлыст, который до многого может дотянуться.

Брунетти не перестал улыбаться, напротив, его улыбка стала еще более очаровательной. Повернувшись к секретарше, он сказал:

– Пойду к себе! Синьорина, буду очень признателен, если вы позвоните мне, когда придет виче-квесторе.

– Конечно, комиссарио! – кивнула синьорина Элеттра и обратилась к Скарпе: – Чем могу быть вам полезна, лейтенант?

Брунетти направился к двери. Скарпа не шелохнулся, по-прежнему загораживая проход. Время остановилось… Синьорина Элеттра отвела глаза…

В конце концов лейтенант шагнул к ее столу и Брунетти вышел в коридор.

2

У себя на столе Брунетти увидел то, чего предпочел бы не видеть вовсе: папку, в которой, с тех пор как она появилась в квестуре, страницы постоянно добавлялись. Месяца два назад эта папка неделю пролежала в лотке для входящих документов – совсем как приятель, которого приводишь к себе поужинать, а он слишком много пьет, молчит весь вечер и отказывается уходить, в то время как другие гости уже давно разошлись по домам. Папку Брунетти, конечно, к себе не приглашал, но толку от ее содержимого было мало, и как избавиться от нее, было неясно.

В эту темно-зеленую манильскую папку[9] подшивались документы по преступлениям, так или иначе связанным с автомобилями: нарушение правил дорожного движения, побег с места происшествия, порча придорожных скоростных видеокамер; вождение в пьяном виде или разговоры по телефонино[10] за рулем, или, что еще опаснее, набор текстовых сообщений по нему же. В исторической части Венеции автомобилей нет, и потому преступления такого рода редко попадали в поле зрения квестуры.

Здесь также хранились дела, связанные с незаконным получением целого перечня документов: регистрационного удостоверения на автомобиль, страховки, водительских прав, результатов экзамена по вождению. Хотя все эти бумаги подлежали регистрации в центральном офисе, в Местре[11], о любой незаконной попытке получить их в пределах коммуны немедленно извещали венецианскую полицию.

Самая толстая пачка документов в папке была связана с инцидентом, случившимся «на материке». Прочитав первый же протокол, Брунетти в очередной раз восхитился креативностью своих сограждан. О преступлении заявили врачи больницы, расположенной в Местре: за два дня в отделение неотложной помощи явились пятеро мужчин, и у каждого в ушной раковине было по миниатюрному радиоприемному устройству, причем оно находилось так глубоко, что извлечь его самостоятельно было невозможно. Пришлось ехать в больницу. Врачебный осмотр показал, что у всех пятерых к животу были прикреплены передающие устройства с крошечными видеокамерами, выведенными наружу через петлю для пуговицы на рубашке – повыше, на груди.

Четверо оказались пакистанцами, ни один не мог объясняться по-итальянски, так что пришлось вызвать сперва переводчика, а уже потом полицию. Выяснилось, что все пятеро посещали одну школу вождения в Местре и накануне провалили устный экзамен на знание дорожных знаков. Позже полиция установила, что передатчики им на животы прикрепили сотрудники автошколы, радиоприемники в уши – они же. Посредством камеры изображение дорожного знака, значение которого просил пояснить экзаменатор, передавалось «удаленному помощнику», который и диктовал экзаменуемому нужную информацию. Так эти люди сдавали экзамен и получали водительские права.

Брали за это две-три тысячи евро с человека, и за то время, пока схема не раскрылась, за рулем, скорее всего, оказалось несколько сот неквалифицированных водителей, причем не только автомобилей, но и большегрузов дальнего следования, и автопоездов.

В квестуре с содержимым папки ознакомились все без исключения, поэтому Брунетти решил оставить ее на столе – так водитель, отчаявшись вырулить из пробки, выезжает на аварийную полосу и по ней едет до ближайшей развязки.

Брунетти даже подозревал, что держит эту папку у себя для напоминания, каким изобретательным может быть человек, особенно если речь идет об обогащении.

Зазвонил телефон.

– Комиссарио, виче-квесторе на месте, – произнесла синьорина Элеттра особым тоном, давая понять: Патта стоит у ее стола.

– Уже иду! – ответил Брунетти, поднимаясь.

Когда он вошел в приемную, виче-квесторе по-прежнему возвышался возле секретарского стола: обсуждал с синьориной Элеттрой свое сегодняшнее расписание. Брунетти отметил и красивый осенний загар начальника, и его темно-серый костюм, которого раньше не видел. На костюме комиссар и сосредоточился, не вмешиваясь в разговор. Немая ласка, с которой пиджак обнимает широкие плечи Патты, мягкий изгиб ткани на единственном защипе у пояса… Взгляд Брунетти пробежал по рукаву и остановился на обшлаге, вернее, на петлях для пуговиц. Они действительно были обметаны вручную – деталь, всегда заставлявшая комиссара восхищаться мастерством портного.

Черные туфли виче-квесторе, несомненно, тоже изготовлены на заказ, а почти незаметная перфорация на носке – всего лишь способ подчеркнуть мягкость кожи. И эти шнурки с кисточками! Нравилось это Брунетти или нет, но туфли Патты были прекрасны.

– А, комиссарио! Доброе утро! – любезно поприветствовал его виче-квесторе. – Прошу вас ко мне в кабинет.

С годами Брунетти понял: Патта соотносит свою манеру речи с важностью персоны, к которой эта речь обращена. С квесторе он говорил на безупречном итальянском, недостижимом даже для коренных тосканцев[12]. Так же – с синьориной Элеттрой. Палермский акцент усиливался прямо пропорционально понижению собеседника в ранге. Появлялись странные гласные; существительные женского рода внезапно приобретали окончание i; удвоенные ll превращались в dd; Madonna начинала звучать как Maronna; bello[13] превращался в beddu. Временами у слов пропадала заглавная i и возвращалась на место, лишь завидев начальство или другую важную особу. Судя по сегодняшнему приветствию виче-квесторе, он, Брунетти, явно взлетел по карьерной лестнице, причем ступеней на пять. Правда, здравый смысл подсказывал ему: это ненадолго.

Патта вошел в кабинет первым, предоставив комиссару закрыть дверь. Виче-квесторе направился было к своему креслу, но потом передумал и опустился на стул для посетителей, стоявший у стола. Брунетти разместился на втором таком же стуле.

Когда оба уселись, Патта произнес:

– У меня к вам откровенный разговор, комиссарио.

Брунетти не воспользовался возможностью спросить, как же начальник разговаривал с ним раньше, а изобразил приятную заинтересованность. Хорошо хоть обошлось без долгих вступлений.

– У нас утечка, – сказал Патта.

– Утечка? – переспросил Брунетти, сдерживая желание посмотреть на потолок.

– Да, в квестуре, – продолжил начальник.

А, вот о какой утечке речь… Брунетти задумался. Что Патта имеет в виду? В последнее время ни в Il Gazzettino, ни в La Nuova di Venezia не появлялось никакого компромата. Другие источники тоже не сообщали об утечке информации из квестуры.

Так и не найдясь с ответом, Брунетти снова перевел взгляд на пиджак Патты, а потом и на петли ручной работы. Красота в глазах смотрящего… и созерцать ее всегда приятно.

– В чем дело, комиссарио? – осведомился Патта привычным инквизиторским тоном.

Не задумываясь – возможно, впервые за многие годы, – Брунетти ответил честно:

– Меня заинтересовали петли на вашем пиджаке, синьоре.

Патта в изумлении прижал правую руку к туловищу и уставился на обшлаг рукава, словно испугавшись, что Брунетти собирается украсть его пуговицы. Рассмотрев их как следует, начальник спросил:

– А что с ними?

Улыбка Брунетти была непринужденной.

– Я любуюсь ими, виче-квесторе.

– Петлями?

– Да.

– Вы считаете, что они какие-то особенные?

– По-моему, это очевидно, – сказал Брунетти. – Ручная работа. Приятно видеть такое аккуратное шитье. Это как пенка на кофе: она получается не всегда, и большинство людей не обращает на это внимания. Но когда она есть и ты ее видишь, кофе почему-то кажется вкуснее.

Лицо Патты смягчилось, и у Брунетти появилось странное чувство: ему показалось, что на душе у начальника стало легче; так радуешься, когда встречаешь друга там, где ожидал увидеть одних незнакомцев.

– Я нашел одного портного в Мольяно, – доверительно сообщил комиссару Патта и, быстро глянув на Брунетти, добавил: – Если хотите, могу дать его координаты.

– Очень любезно с вашей стороны, синьоре.

Патта вытянул руку, поддернул манжету на рубашке и откинулся на спинку стула.

Брунетти подумал, что это их первая личная беседа, – мужской разговор, на равных. И что же они обсуждают? Петли для пуговиц!

– Утечка информации, синьоре… Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?

– Я хотел обсудить это с вами, Брунетти, потому что вы всех тут знаете, – сказал виче-квесторе, напоминая этим, что прежний Патта никуда не делся и то, что принято называть внутренней кухней квестуры, для него по-прежнему полнейшая загадка.

Брунетти сделал невольный жест, то ли отрекаясь от этого знания, то ли, напротив, призывая его из глубин своего разума.

– С вами-то они говорят, – продолжал настаивать Патта.

Когда подозрения начальства наконец обрели вербальную форму, Брунетти расслабился. Даже если тема разговора новая, порядок вещей, читай – враждебность, прежний… Стряхнув не к месту проснувшуюся симпатию к начальству, комиссар призвал на помощь присущее ему от природы здравомыслие.

– Виче-квесторе, о чем конкретно идет речь?

Патта негромко откашлялся.

– Ходят слухи, что в квестуре недолюбливают лейтенанта Скарпу, – сказал он, старательно сдерживая сквозившее в голосе возмущение. И, уже спокойнее, как о чем-то менее важном, продолжил: – И что на сторону утекла кое-какая информация о задержанном, полученная в ходе допроса.

«А вот теперь держи себя в руках!» – приказал себе Брунетти, мысленно взвешивая первую ремарку, о лейтенанте Скарпе. Лейтенанта он презирал, относился к нему с недоверием и почти не скрывал этого, хотя Патта, кажется, в упор этого не замечал, как и многого другого, происходящего в квестуре. Лучше изобразить удивление; негодование – это будет слишком. Может, добавить нотку любопытства? Так, стоп! А что насчет утечки?

– Хотелось бы знать источник этой информации, синьоре. Если, конечно, вы можете его назвать.

– Лейтенант доложил мне об этом лично, и о первом, и о втором, – ответил Патта.

– А он назвал свой источник?

Немного поколебавшись, виче-квесторе сказал:

– Это кто-то из его осведомителей.

Брунетти задумчиво потер нижнюю губу левой рукой. Он не спешил отвечать, давая себе время подумать.

– По-моему, странно, что этот осведомитель узнал о деятельности квестуры нечто такое, о чем никто из нас, сотрудников, похоже, и не подозревал. – И после короткой паузы добавил: – Можно задать этот вопрос синьорине Элеттре!

– Я хотел сначала поговорить с вами, – сказал Патта, и дальнейших объяснений не последовало.

Брунетти кивнул, как будто понял ход начальственной мысли. Скорее всего, Патте не хотелось делиться с синьориной Элеттрой подозрениями, которые могут оказаться беспочвенными.

– Этому осведомителю можно верить? – спросил комиссар.

– А мне откуда знать? – возмутился Патта. – Я информаторами не занимаюсь.

Инстинкт бюрократического самосохранения подсказывал Брунетти: молчи. И он прислушался к внутреннему голосу. Развел руками, согласно кивнул и только потом произнес:

– Возможно, кто-то нарочно распускает эти слухи, чтобы создать некую напряженность между лейтенантом и коллегами? Несомненно, в коллективе он на особом счету. – После короткой паузы, пока начальник обдумывал его предыдущую ремарку, комиссар сказал: – Я бы оставил оба этих слуха без внимания, синьоре. Если, конечно, вам интересно мое мнение.

Патта неловко заерзал на стуле или это ему показалось? Брунетти выждал с полминуты, продемонстрировав тем самым уважение к начальству, и встал.

– Виче-квесторе, если у вас больше нет вопросов, мне лучше вернуться в свой кабинет.

3

Брунетти притворил за собой дверь и повернулся к синьорине Элеттре в надежде узнать от нее подробности дела. И удивился, увидев рядом с секретаршей Вианелло. Тот стоял, склонившись к ее монитору и на что-то указывая.

– А, теперь я понял! – с уважением произнес инспектор Вианелло. – Это так просто! – Он кивнул и, довольный собой, отошел от компьютера. – Я дважды пытался это сделать, но не замечал очевидного.

Синьорина Элеттра переключила внимание с экрана на Брунетти и вопросительно вскинула брови. Комиссар улыбнулся и помотал головой.

– У виче-квесторе всегда есть о чем рассказать. – И, убедившись, что они его внимательно слушают, добавил: – Теперь дотторе[14] Патта подозревает, что кто-то в квестуре сливает информацию на сторону.

Любопытно, как отреагирует на эту новость Вианелло… Но инспектор промолчал, и Брунетти добавил:

– Наверное, насмотрелся шпионских фильмов. А может, не он, а лейтенант. Эти сплетни принес ему Скарпа.

Синьорина Элеттра отвернулась к монитору. Нажала какую-то клавишу, закрывая лишние окна, потом еще одну – и на экране появилась первая полоса Il Gazzettino, тот самый номер, который комиссар читал утром в речном трамвайчике. Секретарша прочла пару строк, глянула на Брунетти и снова сосредоточилась на статье. Синьорина Элеттра не стала ничего комментировать. Про себя Брунетти удивился: как же так? Обычно слухи ее очень даже интересовали. Или на лейтенанта Скарпу ее любопытство не распространяется?

Вианелло недоверчиво хмыкнул:

– Можно подумать, то, чем мы тут занимаемся, большой секрет.

Небрежно, не отрывая глаз от экрана, синьорина Элеттра спросила:

– А виче-квесторе не сказал, какую конкретно информацию слили?

Брунетти посмотрел на дверь кабинета Патты и вскинул обе руки, повернув их ладонями к синьорине.

– О том, что лейтенанта Скарпу в квестуре, скажем так, не слишком любят.

О той, второй, предположительной утечке он не упомянул – счел это несущественным.

Имя лейтенанта Скарпы привлекло внимание синьорины Элеттры. Внезапно улыбнувшись, она посмотрела на Брунетти и сказала:

– Кто бы мог подумать!

Комиссар засмеялся:

– Именно так я и ответил начальству.

– Нам что, больше делать нечего, кроме как волноваться за лейтенанта и из-за того, что кто-то там о нем рассказывает? – спросил Вианелло.

Брунетти уже собирался уходить, но любопытство все же взяло верх, и он спросил:

– Чем таким интересным вы тут занимались, когда я вышел из кабинета Патты?

Вианелло с секретаршей переглянулись, и инспектор сказал:

– Расскажите лучше вы, синьорина! Я это переживу. Я – мужчина.

– Решали задачку, которую сыну инспектора задали на дом, – ответила синьорина Элеттра.

– Мой Лу´ка углубленно изучает компьютерные технологии, – пояснил Вианелло. – Учитель дал им задание, и сыну никак не удавалось его выполнить. Я решил сделать это сам, тем более что в квестуре компьютеры и программы помощнее. Подумал, что у меня получится…

– И?.. – спросил Брунетти, предугадывая ответ.

– Задачка оказалась мне не по зубам, – пожал плечами Вианелло.

Синьорина Элеттра перебила его:

– Я провозилась с ней довольно долго, пока не поняла, что к чему. – Она посмотрела на инспектора. – Лука ее решил?

Тот засмеялся.

– Я спросил за завтраком, и он сказал, что ночью его осенило, он встал и решал задачу до тех пор, пока не получил ответ.

Вианелло улыбнулся, потом вздохнул.

– И он совпал с нашим? – спросила секретарша.

Брунетти отметил про себя это «нашим». Очень мило с ее стороны…

– Не знаю, – сказал Вианелло. – Лука очень спешил. Пообещал рассказать за ужином.

Их отвлек офицер Альвизе, внезапно появившийся в дверях.

– Вот вы где, комиссарио! – выпалил он и козырнул, после чего привалился к дверному косяку, держась за сердце и тяжело дыша.

Было ясно, что ему пришлось бежать по лестнице. Альвизе был самым низкорослым из сотрудников квестуры. Может, из-за этого ступеньки кажутся ему выше, чем остальным?

– Там, внизу, женщина. Она хочет поговорить с вами, комиссарио! – не без усилия произнес он.

– Не проще ли было позвонить мне, Альвизе? – спросил Брунетти.

Лицо офицера окаменело, рука соскользнула с груди; казалось, он даже дышать перестал. На несколько секунд Альвизе застыл, как актер, подсвеченный софитами здравого смысла… Затем, придя в себя, пробормотал:

– Знаю, дотторе! Но мне хотелось показать ей, что я понимаю: это важно.

После этих слов Брунетти ничего не оставалось, как ответить:

– Тогда возвращайся к ней и, если тебе не трудно, проводи ее ко мне в кабинет.

Альвизе, так и не отдышавшись, кивнул, развернулся и убежал.

Все трое молчали, пока его шаги на лестнице не затихли.

– Почему вы всегда так добры к нему, синьоре? – спросила синьорина Элеттра.

Брунетти ответил не сразу. Не то чтобы он как-то по-особому относился к офицеру Альвизе…

– Потому что он в этом нуждается.

Секретарша едва заметно кивнула.

– Я буду у себя, – сказал Брунетти.

Вернувшись к себе в кабинет, он постоял немного у окна, глядя на оплетенную виноградом стену виллы по другую сторону канала. То тут, то там листок отрывался и падал в воду. «Время отлива», – отметил про себя Брунетти. Будь он поэтом, он бы восхитился этой аллегорией умирания – листьями, уносимыми прочь неумолимой волной.

Комиссар повернулся на звук шагов и увидел в дверях Альвизе, а за ним – женскую макушку. Посетительница была сантиметров на десять выше своего сопровождающего.

– Комиссарио, – начал Альвизе, выразительно отдавая честь и отступая, чтобы женщина могла войти, – это синьора Кросера. Она хочет с вами поговорить.

– Спасибо, Альвизе! – сказал Брунетти.

Уже на полпути к двери он вспомнил, где видел эту женщину. С первого взгляда ему это не удалось. Но потом память подсказала: эта дама – знакомая Паолы и преподает в университете, хотя и на другом факультете. И, кажется, Паола очень хорошо о ней отзывалась. Она и представила ее Гвидо много лет назад. Иногда они с синьорой Кросерой сталкивались на улице – обычное дело в Венеции! – ее неизменно сопровождал высокий мужчина с седеющими волосами, такими густыми и так аккуратно причесанными, что Брунетти невольно вспоминал о маленькой, с монетку, залысине, наметившейся на его собственном затылке, и начинал завидовать этому незнакомцу.

– Здравствуйте, синьора Кросера!

Брунетти пожал посетительнице руку, стараясь, чтобы все выглядело так, будто он сразу ее узнал. Дама была почти одного с ним роста, с темно-каштановыми волосами до плеч и глазами такого же оттенка. У нее были красивые пухлые губы, но когда она попыталась улыбнуться, их уголки лишь чуть-чуть приподнялись.

– Прошу вас, присаживайтесь, – сказал Брунетти.

Он подождал, пока женщина опустится на стул, и только потом обошел вокруг стола и занял свое место, показывая тем самым, что понимает: она пришла проконсультироваться с полицейским, а не с мужем подруги.

Синьора Кросера присела на краешек стула, сжав колени, и быстро обежала глазами кабинет. Она была в черных брюках и темно-зеленом жакете и выглядела, как человек, который недосыпает. Женщина наклонилась, чтобы поставить сумочку на пол рядом со стулом, а когда выпрямилась, стало ясно: теперь она контролирует выражение своего лица гораздо лучше.

– Чем я могу помочь, профессоресса? – невозмутимо поинтересовался Брунетти, как будто перед ним, commissario di polizia, что ни день появлялась дрожащая от волнения университетская преподавательница.

Молчание затянулось; наконец синьора Кросера сказала:

– Я думала, мне будет легче поговорить об этом с кем-то из знакомых. – И тут же пояснила: – Не то чтобы я знала вас лично, комиссарио… Паола никогда о вас не рассказывает… О вашей профессиональной деятельности… о работе. Никогда. Судя по тому, что я от нее слышала, вы с одинаковым успехом могли бы быть нотариусом или электриком.

Брунетти усмехнулся.

– Наверное, так она пытается сберечь время и силы нам обоим.

– Что, простите? – переспросила посетительница, даже не пытаясь скрыть замешательства.

– Если бы Паола рассказала коллегам, что ее муж полицейский, они стали бы являться к нам домой в любое время суток – поведать о том, что сосед без разрешения властей установил у себя новую ванну, и звонить в три часа ночи, потому что студенты в квартире наверху устроили шумную вечеринку.

Брунетти улыбнулся, заметив, что посетительница немного расслабилась.

– О нет, ничего подобного! – воскликнула синьора Кросера и наклонилась, чтобы отодвинуть сумочку еще на пару сантиметров. – Я к вам по серьезному делу.

Она несколько раз скрестила ноги в щиколотках и расставила их, потом слегка повернулась на стуле. Свет из окна падал на правую сторону ее лица, подчеркивая впадинку на виске. Женщина сцепила руки на коленях и какое-то время рассматривала их.

– Я знаю, у вас с Паолой есть дети, – проговорила она наконец, бросая на комиссара быстрый взгляд.

– Да, двое.

– Они подростки, верно?

– Да, они не такие уж маленькие, – легко согласился Брунетти.

Синьора Кросера снова уставилась на собственные руки.

– У нас с мужем тоже есть дети. Двое. Сын и дочка.

– Как и у нас с Паолой. Мальчик и девочка. – Брунетти подумал, что ей, наверное, это уже известно. – Но уже через несколько лет, – продолжал он тем же тоном, – они станут мужчиной и женщиной. – Комиссар улыбнулся, словно опять пожимая ей руку вместе с этим доверительным признанием. – Отрезвляющая мысль, вы не находите?

– У вас хорошие дети, не так ли? – спросила профессоресса Кросера.

Брунетти ожидал, что она скажет что-то о своих детях, но некоторым нужно время, чтобы расслабиться и принять тот факт, что они беседуют с полицейским по собственной инициативе. Такие люди хотят убедиться в том, что разговор этот может быть несущественным, даже дружеским, прежде чем поймают нужную волну и заговорят о том, что их сюда, собственно, и привело.

– Думаю, да, – ответил комиссар. – И Паола тоже так считает. – Ему редко приходилось признавать нечто подобное, поэтому он тут же добавил, движимый едва ли не суеверным страхом: – Но боюсь, в этом случае на наше мнение лучше не полагаться.

Спрашивать о ее детях было еще рано, хотя именно это, скорее всего, и было причиной ее прихода.

– На каком факультете вы преподаете, профессоресса? – Брунетти решил зайти с другой стороны, попутно заверив посетительницу, что Паола не сообщила ему о ней никакой информации.

– На архитектурном. Но уже не на полную ставку, ведь я работаю консультантом по градостроительному проектированию. Преимущественно в Турции, но в Румынии и Венгрии тоже иногда бываю. Я вообще часто езжу в командировки.

Повисло молчание. Брунетти сидел и ждал – тактика, доказавшая свою эффективность за долгие годы работы. Человек, который к нему приходит, хочет что-то обсудить, и если дать ему волю и не грузить вопросами, рано или поздно он заговорит.

Прошло не меньше минуты, прежде чем профессоресса Кросера сказала:

– У меня тоже хорошие дети. Вот только сын… изменился.

Женщина наклонилась, и Брунетти решил, что сейчас она достанет из сумочки фотографию – либо «все еще хорошей» дочки, либо сына. Но синьора Кросера всего лишь поерзала на стуле и опять выпрямилась.

– Я беспокоюсь, – начала она было, но голос у нее снова предательски сорвался.

Посетительница зажмурилась, закрыла рот руками и покачала головой.

Брунетти отвернулся и уставился в окно – единственное, что может сделать в такой ситуации приличный человек. Начался дождь, редкий и заунывный, тот, что так раздражает городских жителей и не приносит никакой пользы фермерам. Горожанин до мозга костей, Брунетти тем не менее всегда (в любое время года!) думал о фермерах: желал им успеха, плодородной земли и хорошего урожая. На его памяти дождь сгубил немало туфель и промочил немало плащей, а однажды даже испортил потолок – и все равно Брунетти радовался ему, одобрял и испытывал почти телесное удовольствие, наблюдая за тем, как он идет.

Дождь усилился. Интересно, профессоресса Кросера оставила пальто внизу, в гардеробной? В армадио[15] он держал два запасных зонтика и мог бы одолжить ей один из них. Когда они закончат. Но как закончить, не начав?

– Я пришла поговорить о нем, – наконец услышал он голос посетительницы.

Она так и не открыла глаз, но ее руки теперь лежали на коленях.

Всплеск за окном привлек внимание Брунетти, и он снова стал смотреть на дождь.

– Думаю, я уже могу говорить, – немного спокойнее произнесла синьора Кросера. – Моему сыну… – Она посмотрела на комиссара – тот как раз повернулся и встретился с ней глазами. – Ему пятнадцать. Он учится в школе Альбертини. И дочка тоже.

Если бы Брунетти не решил, что его детям лучше учиться в государственной школе, он тоже отправил бы их в Альбертини. Дорогая частная школа, в которой бо́льшая часть предметов преподавалась на английском, находилась в палаццо возле кампо[16] Санти-Джованни-э-Паоло. Она имела хорошую репутацию и оправдывала ее: почти все выпускники Альбертини поступали в университет, многие выигрывали гранты на обучение за границей.

– Очень хорошая школа, – сказал Брунетти.

Синьоре Кросере понадобилось время, чтобы кивнуть в знак согласия.

– Сколько лет ваши дети посещают эту школу? – спросил комиссар, нарочно не заостряя внимание на сыне.

– Сандро – два года. Он сейчас во втором классе личео[17].

– А дочка? – мягко поинтересовался Брунетти, словно этот вопрос естественно вытекал из первого.

– Она в четвертом классе.

– Ваши дети хорошо учатся? – Это был самый нейтральный вопрос, который комиссар смог придумать.

– Аурелия – да, – ответила синьора Кросера быстро и с явным облегчением. – Сандро же… – начала она, и ее голос оборвался. После паузы она заставила себя закончить: – Сандро – нет. С некоторых пор.

– Он уделяет мало внимания домашнему заданию? – поинтересовался Брунетти из элементарной вежливости, одновременно перебирая в уме причины, которыми еще можно объяснить плохую успеваемость подростка.

– Он вообще не занимается, – запинаясь, пробормотала синьора Кросера. – Раньше занимался. Когда только перешел в новую школу. Но в этом году…

Ее руки нащупали твердые подлокотники стула и вцепились в них. Взгляд профессорессы Кросеры был устремлен на стол комиссара, как будто там лежали школьные табели ее сына с низкими оценками и пометкой о плохом поведении.

Брунетти тихонько кашлянул – привычная и понятная всем реакция на плохую новость, о чем бы то ни было. Комиссар предпочел бы получить информацию от посетительницы, а не вытягивать ее по крупицам с помощью хитроумных вопросов. Он продолжал перебирать в уме возможные причины, и наипервейшей были наркотики – самый ужасный родительский кошмар.

Недавно Брунетти поймал себя на том, что машинально напрягает мышцы бедер, спускаясь по лестнице в собственной парадной. Он не замечал этого, пока однажды не обнаружил, что вздыхает с облегчением, когда последняя ступенька остается позади и тело может расслабиться. Нечто подобное происходило каждый раз, когда речь шла о подростках, столкнувшихся с опасностями современной жизни и сделавших что-то не так: комиссар собирался с духом и попросту запрещал себе переносить это, даже гипотетически, на своих детей.

– В прошлом году Сандро был вторым в классе по успеваемости. А в этом семестре, хотя с его начала прошло всего два месяца, учителя уже делают ему замечания. Конечно, оценки еще не выставляли, слишком рано, но мой сын перестал приносить домой книги, и я никогда не вижу, чтобы он делал домашнее задание. Или что-нибудь читал.

– Вот как? – мягко проговорил Брунетти, невольно отмечая контраст с собственными детьми, которые приводили домой одноклассников, чтобы позаниматься вместе, или ходили к ним домой готовиться к контрольным; им нравилось учиться в школе, нравилось узнавать что-то новое.

Синьора Кросера подвинулась, отводя скрещенные ноги в сторону, но тут же снова поменяла позу.

– Мой муж не считает… – начала она, но осеклась, а затем произнесла: – И я наконец решила прийти к вам и попытаться хоть что-то выяснить.

Брунетти, который, напротив, думал, что эта женщина пришла что-то ему рассказать, промолчал. Он по опыту знал, что для многих откровенный разговор с полицией – едва ли не предательство. «А легко ли тебе самому было бы рассказать что-то о своих детях малознакомому человеку?» – спросил себя комиссар. Раз уж синьора Кросера пришла со своими тревогами в полицию – а не к врачу, не в социальную службу и даже не к священнику, – нетрудно догадаться, к какой сфере они относятся.

– Какую конкретно информацию вы хотели бы получить, профессоресса?

Ее голос прозвучал чуть выше, чем обычно:

– Я знаю, что торговать наркотиками – преступление. А употреблять?

«Вот оно что…» – подумал Брунетти, ничуть не удивившись. Тем приятнее ему было ответить:

– Нет. Принимать наркотики – не преступление. Продавать – да, особенно рядом со школой.

Он прекрасно видел, какое она испытала облегчение.

– Мне хотелось в этом убедиться, – наконец проговорила женщина и задумчиво добавила: – Выходит, если человек только принимает наркотики, проблем у него не будет? – Синьора Кросера поняла абсурдность сказанного, и ее лицо тут же омрачилось. Она поспешила добавить: – Я имею в виду, проблем с властями.

– Пока он их не распространяет – не будет, – ответил Брунетти, притворившись, что не понял плохо сформулированного вопроса.

– По-вашему, это хороший закон? – удивила его вопросом посетительница.

Брунетти не считал себя обязанным рассуждать о справедливости тех или иных законов, поэтому сказал:

– Не важно, что думаем мы с вами.

– А что же тогда важно?

– Чтобы не пострадали невиновные. Для этого и придуманы законы. – В глубине души Брунетти в это не верил: законы придумывают власть имущие, для того чтобы эту власть удерживать. Если закон еще и защищает простых людей – чудесно, но это не более чем приятный побочный эффект.

– Я никогда не смотрела на это под таким углом, – сказала синьора Кросера.

Своего истинного мнения Брунетти, разумеется, озвучивать не стал. Просто пожал плечами:

– Думаю, редко кто вообще задумывается о том, зачем нужны законы.

– Чтобы наказывать! Я всегда считала, что они нужны именно для этого. – Немного подумав, синьора Кросера улыбнулась. – Хотя ваша интерпретация, комиссарио, мне нравится больше.

Брунетти кивнул, но промолчал. И, давая наконец волю своему нетерпению, напомнил:

– Речь шла о вашем сыне, профессоресса!

4

Его слова прозвучали неожиданно резко, и женщина вздрогнула.

– Да-да, конечно, – проговорила она. Опустив глаза, некоторое время разглядывала столешницу прямо перед собой и наконец произнесла: – Думаю, он принимает наркотики. – Она умолкла с таким видом, словно миссия выполнена и теперь можно уходить.

Брунетти понял, что ему снова придется ее подстегнуть.

– Думаете или знаете?

– Знаю, – сказала синьора Кросера, но тут же уточнила: – То есть думаю, что знаю. В школе ходят разговоры, и кто-то из приятелей сказал Аурелии, что у Сандро будут большие неприятности – ну, из-за того, что он делает.

– Большие неприятности? – переспросил Брунетти. И когда женщина кивнула, задал следующий вопрос: – Этот приятель имел в виду наркотики?

Ее удивление было очевидным.

– А что же еще? – Не дождавшись от комиссара ответа, синьора Кросера пояснила: – Сестра этого мальчика – одноклассница Сандро. Это она рассказала обо всем своему брату. – Ее тон внезапно стал более настойчивым: – Это единственная возможная причина. Наркотики!

– Как давно это было?

– Разговор Аурелии с приятелем состоялся неделю назад. Мне она рассказала о нем позавчера.

– Почему она так долго молчала?

– Сказала, что сначала хотела присмотреться к Сандро, а потом уже обо всем мне рассказать. Если будет о чем.

– И что она заметила?

Синьора Кросера нахмурилась. Словно обороняясь, она произнесла:

– Аурелия пыталась поговорить с ним, но Сандро рассердился и посоветовал ей не вмешиваться не в свое дело.

Брунетти подумал о своих детях, о том, как они иногда друг с другом разговаривают. Наверное, скептицизм отчетливо читался у него на лице, потому что посетительница сказала:

– Раньше он никогда не разговаривал с сестрой так грубо. Аурелия говорит, что он по-настоящему разозлился.

– Что еще вы заметили, профессоресса? – задал вопрос Брунетти. – Какие еще перемены в сыне?

– Он стал каким-то угрюмым, не любит, когда я спрашиваю, как дела в школе. Иногда не приходит домой на ужин или звонит и говорит, что друг пригласил его в гости и он поест там.

– А у вас не было подозрения, что это неправда? – поинтересовался Брунетти нейтральным тоном.

– Я не полицейский, – отрезала синьора Кросера, потом взглянула на комиссара и сказала: – Простите! Мне не следовало так говорить.

Она умолкла, не попытавшись ничего объяснить или оправдаться, чем еще больше расположила к себе Брунетти.

– Я слышал кое-что и похуже, – сказал он. – А ваш муж заметил перемены в сыне?

Женщина несколько раз кивнула, отвела глаза, потом снова посмотрела на собеседника и пояснила:

– Как я уже сказала, я часто езжу в командировки. – Синьора Кросера дождалась от него подтверждающего кивка и продолжила: – Иногда меня не бывает дома несколько дней кряду.

– А дети? Кто присматривает за ними? – Брунетти задал вопрос и только потом осознал: его это не касается.

– В это время они живут с моей сестрой, у нее дома, – последовал ответ.

Задав один бестактный вопрос, комиссар воздержался от следующего – о муже.

Но, легко проследив ход его мыслей, синьора Кросера сказала:

– Мой муж работает в Вероне и иногда заканчивает очень поздно, когда поезда уже не ходят. В таком случае он ночует у друзей, но это бывает нечасто.

Будь это стандартный опрос свидетеля, когда дергаешь за все ниточки, которые могут хоть к чему-то привести, Брунетти спросил бы: «У друзей?» или «Как часто?» Вместо этого, вспомнив мужчину с густыми седеющими волосами, он поинтересовался:

– А чем он занимается?

– Он бухгалтер… – начала синьора Кросера и осеклась. Быстро глянула на Брунетти, потом в сторону и добавила, словно продолжая фразу: – Он сказал, что Сандро слишком сильно похудел и не особенно прислушивается к тому, что ему говорят. – Женщина замолчала, и Брунетти едва удержался, чтобы не сказать, что это обычное поведение для подростка.

Не дождавшись ответной реплики, посетительница продолжила:

– Стоит мне заговорить о наркотиках, муж отвечает, что быть того не может, чтобы Сандро их принимал.

Профессоресса сжала губы и уставилась в пол.

Брунетти и эти слова решил не комментировать, вместо этого спросив:

– Что еще вы заметили, синьора?

Она посмотрела в окно на дождь. Оперлась правым локтем на подлокотник, лбом – на руку и сказала:

– Сын почти перестал с нами общаться. Словно он все время в наушниках и слушает кого-то другого или какую-то музыку. Не знаю… Если я о чем-то спрашиваю, Сандро всегда просит повторить вопрос и долго думает, прежде чем ответить. – Женщина глянула на Брунетти и продолжила: – Еще мне кажется, что он плохо спит и стал очень раздражительным. Хотя раньше характер у него был мягкий.

Пока она говорила, Брунетти решил для себя: профессоресса Кросера – коллега или даже подруга Паолы, но не его, поэтому он не обязан тратить так много времени на ее проблемы, которые куда эффективнее решила бы социальная служба. Однако говорить об этом ей в лицо ему не хотелось.

– Если бы меня попросили описать поведение моего сына года три назад, я бы почти слово в слово повторил ваши слова. Кроме, пожалуй, проблем со сном.

Женщина явно удивилась. Она сложила руки на коленях, как студентка, которую вызвали побеседовать с пре´сиде[18] и которая знает, что проштрафилась. Но в чем?

После небольшой паузы Брунетти неожиданно для себя самого выпалил:

– Боюсь, я до сих пор так и не понял, зачем вы пришли, профессоресса.

На этот раз она не стала колебаться.

– Я думала, полиция что-нибудь предпримет…

– Пожалуйста, поконкретнее! Что вы хотите, чтобы мы сделали?

– Найдите, кто продает ему эти наркотики. И арестуйте их.

«Если бы это было возможно!» – подумал Брунетти. Арестовать и держать наркоторговцев в камере до суда, пока судьи не отправят их в тюрьму вместе с остальными, теми, кто работает с ними или на них: всех этих мелких дилеров, которые торчат в парке, выжидая, когда школьники придут и сядут с ними рядом, или знакомятся с детьми на дискотеках и в кинотеатрах, а то и – сюрприз! – прямо на школьном дворе.

Жаль, что это невозможно. Реальность иная: дилеров арестовывают, приводят в квестуру на допрос, даже угрожают им, хотя всем задействованным сторонам ясно – это без толку; потом наркоторговцам выписывают официальное уведомление об аресте. Если задержанные – иностранцы, им приказывают в течение сорока восьми часов покинуть страну и отпускают. Если итальянцы – уведомляют, что в отношении них будет проведено расследование, и отправляют по домам.

– Нет, ну вы могли бы что-то с этим сделать? – нарушила затянувшееся молчание посетительница.

Брунетти придвинул к себе блокнот, взял ручку. Написал на листке имя и фамилию профессорессы, ниже – имена ее детей, еще ниже – название школы. Оставил место, чтобы позднее вписать имя мужа. Совладал с порывом вручить блокнот синьоре Кросере и спросить, не наводит ли ее хоть одно написанное слово на мысль о том, кого и по какому обвинению арестовывать? Вместо этого, держа ручку над бумагой, комиссар сказал:

– Если мы захотим побеседовать с приятелем вашей дочки, при этом должен будет присутствовать адвокат либо кто-то из родителей этого мальчика. Вы назовете мне его имя?

Впервые с той секунды, когда профессоресса Кросера переступила порог кабинета, а может, и с тех пор, как с ее сыном стало твориться неладное, ей пришлось признать, что ситуация, в которую она попала, может иметь юридические последствия. Образовался водоворот, и риску оказаться в нем и утонуть подвергались даже люди, плывущие по тихим, спокойным водам.

– Нет, – ответила женщина, чуть повысив голос. – Это было бы дурно по отношению к нему.

На этот раз она даже не заметила, что мимоходом оскорбила полицию.

Брунетти положил ручку на стол и сцепил руки перед собой.

– Известно ли вам, профессоресса Кросера, где ваш сын достает наркотики, которые он, как вам кажется, принимает, и что это за вещества?

К этому вопросу она была не готова… Женщина быстро отвела глаза и уставилась на свои колени.

Брунетти ненавидел наркотики за то, что они делают с людьми, за то, как разрушительно они влияют даже на лучшие умы, – и это при том, что трое его домочадцев полагали, что наркотические вещества нужно разрешить официально. Простые ответы… Почему люди всегда хотят получить простые ответы?

Наркотики меняют всё. На его памяти женщины предлагали ему себя, мужчины – своих жен, а то и дочерей, только бы он не арестовал и не отправил их туда, где, по их представлениям, нельзя будет раздобыть дурь. Брунетти видел невесту, в свадебном наряде, которая скончалась от передозировки, а однажды его вызвали на квартиру, где трехлетний малыш умер от истощения за время недельной героиновой вечеринки, устроенной его горе-мамашей и отцом на деньги, которые они украли у своих же родителей.

– Нет, – сказала синьора Кросера. После долгой паузы и уже совсем другим тоном она добавила: – Если бы я начала его расспрашивать, он бы мне солгал. – Было очевидно, что ей самой нелегко примириться с этой мыслью. И, словно объясняя это себе самой, а не только Брунетти, женщина произнесла: – Понятия не имею, откуда мне это известно, но это так.

Она приложила ко лбу ладонь и какое-то время молчала. Брунетти снова стал смотреть в окно. Наконец хриплым, еле слышным голосом синьора Кросера проговорила:

– Это мой ребенок, а я не знаю, что делать.

Комиссар посмотрел на нее. При виде женских слез, капающих сквозь пальцы на шерстяной жакет, который тут же их впитывал, Брунетти встал, отошел к окну и уставился на фасад церкви. Святой Лоренцо… Мученик.

Отец комиссара умирал долго и тяжело – от рака – в больнице, руководство которой полагало, что людские страдания – наилучший путь к спасению души, а потому отказалось выдать болеутоляющие. За три дня до кончины отца Гвидо, уже тогда commissario di polizia, выкрал коробочку с ампулами морфия из хранилища для конфискованных наркотических препаратов и оружия и каждые восемь часов делал умирающему уколы. Когда же отец скончался, тихо, на руках у младшего из сыновей, комиссар вернулся домой, открыл оставшиеся ампулы и вылил их содержимое в кухонную раковину. Он мало верил в высшие силы, но был уверен: любые страдания – это неправильно.

– Вы можете что-нибудь сделать? – спросила синьора Кросера уже спокойным голосом с другого конца комнаты.

Она взяла себя в руки, это хорошо… Брунетти вернулся к столу.

– Я попробую выяснить, продают ли наркотики у них в школе, и если да, то кто именно, – сказал он.

Об Альбертини он не слышал ничего подобного, но прозондировать почву не помешает. Надо же с чего-то начать.

Профессоресса Кросера поерзала на стуле, как будто внезапно почувствовала себя неудобно. А может, ей не терпелось уйти, ведь теперь кто-то другой займется ее проблемами. Нет, наверное, он к ней несправедлив.

– Можете дать мне свой номер телефона? – попросил Брунетти.

Комиссар под диктовку записал его в блокнот, а прямо над ним – слово «Альбертини», на случай, если кто-то увидит эту запись и полюбопытствует, о чем идет речь.

Брунетти подумал, что раз он пока мало что может сделать, то и говорить не о чем. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: больше ничего синьора Кросера рассказать ему не может, да и не хочет.

Комиссар встал и поблагодарил профессорессу за то, что она пришла. Такой откровенный намек ее удивил, однако она позволила проводить себя до двери. Пытаясь загладить резкость, с которой он ее расспрашивал, Брунетти улыбнулся и пообещал сделать все, что в его силах, умолчав о том, как ограничены его возможности. А когда посетительница ушла, вернулся к окну и какое-то время размышлял об этом визите и о тревогах этой женщины. Хорошо хоть дождь уже закончился…

5

После ленча Брунетти позвонил Вианелло и попросил его подняться к нему. Когда инспектор пришел, Гвидо предложил ему присесть и в общих чертах пересказал разговор с профессорессой Кросерой.

Вианелло кивнул и тут же уточнил:

– Ее дети учатся в Альбертини?

– А это имеет значение?

Инспектор закинул ногу на ногу и немного покачал ею.

– Лет пять назад разница была бы. Сейчас, думаю, нет. Найти наркотики не проблема. – Он поставил обе ноги на пол. Брунетти же внезапно осознал, что у его друга прибавилось седины и он слегка осунулся. – Раньше ученики частных школ реже баловались наркотой, но ситуация меняется. По крайней мере, так мне говорили.

– Кто? – поинтересовался Брунетти и тут же опомнился: не надо было задавать этот вопрос. Сотрудники квестуры держали имена осведомителей в тайне.

После паузы Вианелло мягко произнес:

– Тот, кто в теме. Он говорит, что эта проблема существует в каждой школе, в той или иной степени.

Это Брунетти, конечно, знал и сам. Как и о том, что воздух в городе загрязнен зимой выше всяких норм безопасности, установленных каким-то там специальным европейским агентством. Но пока он сам этого не ощущал и его легкие с этим справлялись, Брунетти закрывал глаза на проблему. Не хочешь дышать загрязненным воздухом – уезжай из города, альтернативы нет. Так и с наркотиками. Пока это не касается наших детей…

– Благодарение Богу, что мы родились тогда, когда родились!

– Что бы это значило? – удивленно откликнулся Вианелло.

– Что у нас в юности не было свободного доступа к наркоте. Или, по крайней мере, это не считалось чем-то настолько… нормальным, как сейчас. Кое-кто из моих друзей пробовал наркотики, но я не помню никого, кто бы сидел на них постоянно.

Вианелло кивнул, и Брунетти добавил:

– Правда, и денег на наркотики у меня не было.

– Я однажды пробовал гашиш, – признался инспектор, глядя на свои туфли.

– Ты не рассказывал мне об этом!

Тон, которым это было сказано, вызвал у Вианелло улыбку.

– Некоторые секреты я стараюсь хранить при себе, Гвидо.

– И как же это произошло?

– На вечеринке у одного друга мне налили травяного чая, – пояснил Вианелло.

Такое построение предложения показалось Брунетти весьма примечательным.

– Ты не курил гашиш?

– Нет. Если бы отец учуял его запах, он бы…

– Что? – спросил Брунетти с любопытством. Об отце Вианелло упоминал редко.

– Ну, не знаю… Наверное, пригрозил бы всыпать мне по первое число.

– Только пригрозил бы? – уточнил Брунетти.

– Да, – ответил Вианелло без колебаний и пояснений и в свою очередь задал вопрос: – Зачем приходила профессоресса Кросера?

Отбросив любопытство (интересно же узнать, чем закончилась история с гашишем!), комиссар еще раз обдумал очевидные, реальные причины и наконец сказал:

– Думаю, она хотела, чтобы мы решили ее проблему. Всего-то-навсего арестовали тех, кто продает наркотики ее сыну.

Вианелло изумленно вскинул брови.

– При этом никакой конкретной информации она мне не дала, – добавил Брунетти. – Не сказала, от кого ее дочка узнала о том, что у ее старшего брата проблемы. И вообще, все это, насчет наркотиков, – ее подозрения, синьора Кросера всячески это подчеркивала. – И с нескрываемым раздражением выпалил: – Не знаю, что, по ее мнению, мы должны с этим делать!

– Та греческая штука, о которой ты недавно говорил! – озадачил его своим ответом Вианелло. – Ну, с латинским названием.

– Deus ex machina?[19] – спросил Брунетти, внезапно вспомнив и улыбаясь тому, что Вианелло это запомнил. – А что, это было бы славно: появляется Бог, хватает проблему и уносит ее с собой на Небеса!

Комиссар дал божеству время вылететь из кабинета и лишь потом вернулся к менее причудливым вариантам.

– Мы мало чем можем помочь профессорессе, если только она не решит помочь нам и не поговорит с сыном.

– И что же нам делать сейчас? – уточнил Вианелло.

Не дождавшись ответа, он встал.

– Идем выпьем кофе!

До конца дня не произошло ничего интересного, если не считать телефонного звонка от осведомителя, который сказал Брунетти, что завтра утром неплохо было бы проверить рыбный рынок – не тот, что в квартале Риальто, а оптовый, на острове Тронкетто. Брунетти поблагодарил его и пообещал проинформировать местную полицию и специальную службу карабинеров по контролю безопасности пищевых продуктов.

– Пусть проверят съедобных моллюсков, – сказал осведомитель в своей привычной жизнерадостной манере. – И наверное, тунца. Он путешествует без паспорта. – Укоризненно поцокав языком, он повесил трубку.

Брунетти ни разу его не видел, хотя они общались по телефону уже несколько лет. Впервые этот человек позвонил ему по мобильному лет шесть или семь назад; он проигнорировал вопрос Брунетти о том, откуда у него этот номер, и сказал, что у него есть кое-какая полезная информация. Результатом его звонка стал арест двух грабителей, обчистивших за три дня до этого ювелирный магазин. В следующий раз осведомитель позвонил через несколько месяцев, и Брунетти с помощью эвфемизмов и дипломатии поинтересовался, в какой форме он желает получать оплату; в ответ мужчина расхохотался.

– Мне ничего не нужно, – сказал он. – Я делаю это ради забавы.

Брунетти удержался от вопроса, что в этом, собственно, забавного, решив принимать информацию в том виде, в каком этот человек ее преподносит – как подарок. Он звонил три-четыре раза в год и сообщал точные сведения, за которыми следовали аресты, но, на удивление, никогда не обращался по одному и тому же виду преступления дважды. Поддельная пармская ветчина, ввозимая из Венгрии; две тонны контрабандных сигарет на пляже возле городка Градо[20]; сведения о человеке, укравшем рентгеновский аппарат из кабинета одного дантиста в Мирано, и о паре мошенников-румынов, выманивавших деньги у старушек на оплату якобы дополнительных счетов за электричество. Брунетти ничего не знал о телефонном информаторе, но его осведомленность в том, что касается преступного мира, наводила на мысль: в прошлом этот человек участвовал в правонарушениях, таких же, как те, о которых он доносит, но теперь почему-то работает против своих бывших подельников. Это объясняло и аккуратность, с которой сообщается информация, и то, что преступления, о которых идет речь, совершенно его не возмущают. Может, это личная вендетта – он рассорился с подельниками-ворами, или, наоборот, действующий криминалитет устраняет конкурентов? Брунетти, конечно, понимал ценность таких звонков, но и помимо этого настолько привык к собеседнику, что тревожился о его безопасности. Хотя, надо думать, тот прекрасно понимал, какому риску себя подвергает.

Передав коллегам информацию о рыбном рынке, Брунетти решил, что сегодня он отлично потрудился и может уйти пораньше. Ничего никому не сказав, он вышел из квестуры и сразу свернул направо, перешел через ближайший мост, оттуда – налево, подальше от центра города, и – куда глаза глядят. Дойдя до бачино, комиссар свернул влево и углубился в Кастелло[21], так и не решив, куда, собственно, направляется.

Вскоре Гвидо вышел на Виа-Гарибальди и удивился тому, как тут людно. Ноябрь стал туристическим месяцем, а он этого и не заметил? Еще сотня метров, и комиссар вздохнул с облегчением: вокруг, за редким исключением, были только венецианцы. Для того чтобы понять это, даже необязательно было слышать местный диалект; по манере одеваться и непринужденности, с которой перемещались люди, – не рывками, выискивая, что бы еще сфотографировать, и не перебегая из одного крошечного магазинчика в другой в поисках типичного венецианского хендмейда (настоящего, а не подделок), – было ясно, что это местные. Брунетти замедлил шаг и вскоре зашел в бар выпить кофе, но, заметив на барной стойке небольшое блюдо с крендельками-претцелями, передумал и заказал бокал белого вина. Он просмотрел заголовки в лежащей тут же Il Gazzettino; они показались ему очень знакомыми, и это его озадачило. Комиссар проверил дату – газета вчерашняя. Он сложил ее, про себя удивляясь тому, как издатели умудряются ежедневно выдавать на-гора минимум восемь страниц с кричащими заголовками и сообщениями о «глубочайших расколах» и «новых союзах», которые «полностью изменят лицо национальной политики», – и это при том, что ничего не происходит и не меняется.

Брунетти выудил из кармана монету в один евро и положил ее на стойку.

– Как вышло, что у нас уже больше пяти лет нет избранного правительства? – спросил он. Это был не вопрос, а скорее попытка озвучить собственное недоумение.

Бармен бросил монету в кассу и выбил чек. Положив его на стойку рядом с пустым бокалом, сказал:

– Пока по телевизору показывают футбол, никого не интересует, избираем ли мы правительство сами или его назначает кто-то из старых политиков.

Брунетти не ждал ответа и замер, взвешивая этот аргумент.

– Ciò, – сказал он, решив, что согласие лучше всего (а может, это и вовсе единственный возможный способ) выразить на венециано[22].

Выйдя из бара, комиссар зашагал дальше по Виа-Гарибальди, а после снова погрузился в этот людской муравейник, квартал Кастелло.

Домой Гвидо явился после семи; он дошел до самой Сан-Пьетро-ди-Кастелло. В церкви комиссар поставил свечку за упокой души своей матери – с мыслью о том, что и для его собственной души это так же хорошо, как и бокал вина. В коридоре его встретил пряный аромат гвоздики, манивший в кухню, – посмотреть, что же готовит Паола. Кажется, spezzatino di manzo[23] с экзотическими специями и, если он хоть что-то смыслит в овощах, Cavolini di bruxelles alla besciamella[24].

– Если я пообещаю помыть свою тарелку, ты убежишь со мной? Таити, неделя безудержных излишеств…

Он обнял жену сзади и потерся носом о ее шею.

– Если ты пообещаешь побриться перед тем, как в следующий раз решишь поцеловать меня в шею, – я согласна, – ответила Паола, освобождаясь от объятий и потирая правой ладонью место поцелуя. – Хотя, думаю, риск, что ты не помоешь после себя тарелку, все-таки остается.

Она улыбнулась, давая понять, что это не упрек.

Вчера вечером Брунетти дочитал Орестею[25], впервые за двадцать лет, и теперь отправился в кабинет Паолы – поискать на книжных полках еще что-нибудь. Он внимательно изучал корешки, решив не изменять драме. Разговор с профессорессой Кросерой был еще свеж в его памяти, с ее страхами за сына, и Брунетти подумал, что древние греки тоже частенько тревожились за своих отпрысков: большинство их пьес – о бедах, которые дети навлекли на своих родителей. Или, пришлось признать комиссару после краткого раздумья, родители – на детей.

Он смотрел постановки пьес Еврипида и особенно запомнил Медею, которую видел в Лондоне. В театр его тогда затащила Паола. Это было лет двадцать назад? Или больше? Взгляд Брунетти продолжал скользить по корешкам книг, но перед мысленным взором возник финал пьесы: главная героиня на специальной платформе, над сценой, обнимает двух своих детей. А потом, вместо того чтобы совершить злодеяние за кулисами, вынимает нож и закалывает их обоих! Даже при воспоминании об этом Брунетти содрогнулся, как будто его самого ткнули ножом в живот.

За то время, что Гвидо служил в полиции, у него на глазах хладнокровно убили человека, и он перевидал еще немало умирающих. Так что греки правы. Они это знали. Мы не приспособлены к таким зрелищам; они призваны устрашать, а не развлекать. Нет, только не Медея… Брунетти нагнулся и взял с полки сборник пьес Софокла.

Раффи с Кьярой ужинали сегодня дома, и при виде них Брунетти почувствовал, что его нежелание читать Медею стало еще сильнее. Не отдавая себе в этом отчета, он потянулся через стол и погладил сына по руке. Тот удивленно поднял глаза. Брунетти пощупал трикотажное полотно свитера и сказал:

– Кажется, раньше я его не видел.

– Mamma привезла из Рима прошлой зимой. Нравится?

Брунетти воспользовался возможностью, которую давал ему этот вопрос, чтобы убрать руку и отклониться, рассматривая свитер.

– Очень симпатичный. – Он глянул на Паолу. – Прекрасный выбор. – И попросил положить ему еще немного spezzatino.

«Не буду спрашивать у них о наркотиках… Не буду спрашивать…» Повторяя эту мантру, Брунетти доел говядину и взял еще кусочек. Кьяра обратилась к Раффи с просьбой проверить ее домашнюю работу по физике – правильно ли она все решила.

– Не понимаю, зачем я должна это зубрить, – сказала девушка. – После окончания школы мне это не пригодится.

– Это учит тебя мыслить на примере законов, которые управляют Вселенной. Разве не так? – спросил Брунетти.

– Ты тоже изучал физику в школе? – спросила у него Кьяра.

– Конечно.

– А ты проходил… – начала она, но тут же переформулировала вопрос: – Ты хоть что-нибудь помнишь?

Паола, которая в диалоге не участвовала, встала и потянулась за блюдом, чтобы положить в тарелку мужа пару кусочков капусты, давая ему время подумать.

Гвидо решил сказать правду.

– Некоторые законы я помню. Временами я даже получал удовольствие от того, что они заставляют меня по-другому взглянуть на явления, которые раньше были мне непонятны. Иначе посмотреть на мир. Скажем так: мне было приятно узнать, что во всем, что происходит во Вселенной, есть свой порядок, даже в глобальном масштабе. И свои правила.

– Если верить нашему учителю, – произнесла Кьяра, – многое из того, о чем рассказывали вам… дай вспомнить… аннулировано! И нам преподают новые правила и законы природы. Выходит, и моим детям учителя скажут: то, чему учили вашу маму, устарело и не работает?

В разговор вмешался Раффи:

– Есть основные правила, они неизменны. Вселенная – это не случайная система, в которой творится что-то такое, чего мы никогда не поймем.

– Кроме того, законы природы показывают нам, что боги не могут вмешиваться в нашу жизнь и делать, что им заблагорассудится, – добавила Паола, которая не упускала возможности обхаять религию во всех ее проявлениях. Тем паче – такую.

– Но это же целый год моей жизни! – пожаловалась Кьяра так, словно на уроках физики ее связывали и били палками.

– Ты предпочла бы, чтобы тебя учили вязать и штопать носки, как меня? – спросила Паола, сведя выбор к двум пунктам.

Брунетти представил себе жену штопающей носки, и его попытки «держать лицо» с треском провалились. Он хихикнул, торопливо прикрыл рот рукой, но мог бы и не стараться: удивленный взгляд Паолы рассмешил его еще больше, заставив зажмуриться и крепче прижать руку к губам. Из глаз Гвидо потекли слезы, и ему пришлось утирать их столовой салфеткой.

За столом стало тихо. Дети таращились в свои тарелки, Паола – на макушку склонившего голову супруга. Брунетти вытер глаза, снова положил салфетку на колени и посмотрел на жену.

– Идея лишить тебя десерта, Гвидо, представляется мне чрезвычайно соблазнительной, – сообщила она приятным голосом, когда их взгляды встретились. – По правде говоря, меня не учили штопать носки, но это потому, что я отказалась ходить на уроки домоводства. – Предваряя упреки в нечестности, она продолжила: – Я привела штопку как образчик того ненужного, на что меня заставляли тратить время в школе. Надеюсь, вы оцените риторическое богатство этого примера.

Изящным жестом она дала понять, что с пояснениями покончено, и сын с дочкой дружно кивнули. Паола улыбнулась, и в доме снова воцарились мир и радость.

6

Казалось, уезжающие туристы прихватили преступления с собой: следующая неделя прошла в высшей степени спокойно. Брунетти позвонил приятелю в карабинерию, узнать, как обстоит дело с наркотиками в школах, и тот сказал, что этим вопросом занимается специальная группа со штаб-квартирой в Тревизо. Очистив таким образом совесть, Брунетти не стал копать дальше. Еще некоторое время ушло у него на то, чтобы изучить скопившиеся на столе документы, в том числе пять резюме новых сотрудников, которые должны были поступить в квестуру в феврале, по ротации. Еще Гвидо съездил наконец на стрельбище в Местре, исполнив тем самым прошлогодний зарок – практиковаться в стрельбе не реже одного раза в год. Там ему предложили попробовать новые пистолеты: синьорина Элеттра чудом добилась средств на оружие поновее и качественнее того, которым сейчас пользовались комиссары и вышестоящее начальство. Протестировав три новинки и вернувшись к своему нынешнему служебному оружию, комиссар решил, что один из новых пистолетов легче и компактнее – и будет меньше обременять его в тех редких случаях, когда он, Брунетти, не забудет взять его с собой. Дежурный офицер, высокий крепко сложенный мужчина предпенсионного возраста, сказал Гвидо, что выбранная им модель будет доступна только в мае, а может, и в конце лета.

Новый пистолет скользнул по гладкой столешнице назад, в руки дежурного офицера. Брунетти сунул собственное оружие в кобуру, а кобуру положил в портфель.

– Позвонить вам? – спросил Гвидо, защелкивая замочек и поворачиваясь к выходу.

– Нет, комиссарио. Мы с синьориной Элеттрой все время на связи. Как только привезут новое оружие, я сразу же ей сообщу. Тогда вы сможете приехать и попробовать новую модель еще разок, чтобы убедиться, что она подходит вам больше.

Брунетти поблагодарил офицера.

– Что ж, надеюсь, скоро увидимся! – Внезапно его осенило: – А куда девают старые пистолеты?

– Вы имеете в виду те, что подлежат замене?

– Да.

– Их отправляют на литейный завод, в переплавку.

Комиссар кивнул. Ответ его обрадовал.

– Это лучше, чем если бы они где-нибудь валялись.

– Ваша правда, синьоре. От оружия одни проблемы.

Брунетти подал на прощание руку дежурному офицеру.

– Я не забуду, что именно вы мне это сказали, – пообещал он с улыбкой, давая понять, что шутит.

Гвидо терпеть не мог огнестрельное оружие, не любил носить с собой служебный пистолет, а когда все-таки приходилось это делать, чувствовал себя некомфортно, и за все эти годы ни разу не направил его на человека, не говоря уже о том, чтобы выстрелить. Оружие неделями валялось в запертой металлической коробке, на полке шкафа, где комиссар хранил нижнее белье. Патроны обитали в похожей коробке, тоже под замком, но на полке в кухонном шкафу рядом с чистящими средствами.

***

Жизнь шла своим чередом, мирная и скучная, до тех пор пока однажды ночью телефонный звонок не выдернул Брунетти из глубокого, лишенного видений сна. Когда комиссар наконец взял трубку, ему казалось, что телефон звонит уже целую вечность.

– Sí? – буркнул он в полудреме, но уже понимая, что этот звонок не сулит ему ничего хорошего.

– Гвидо? – спросил женский голос.

Секунда – и он узнал Клаудиа Гриффони, свою коллегу и приятельницу.

– Да, Клаудиа! Что стряслось?

– Я в больнице, – сказала она. – Пострадавший – мужчина. Возможно, на него напали.

– Где? – спросил Брунетти.

Он встал с постели и вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

– Возле церкви Сан-Стае.

– Повреждения тяжелые?

– На вид – да.

– Как это произошло?

– В больницу позвонили около часа назад: у моста, на нижних ступенях, нашли человека. Судя по крови на мостовой, бедняга упал и поранился.

– Но? – уточнил Брунетти. Если бы все было так просто, Клаудиа ему бы не звонила.

– Но когда пострадавшего привезли, врач в отделении неотложной помощи увидел на его левом запястье отметины – возможно, следы чьих-то ногтей. Как будто кто-то его схватил. – Прежде чем Брунетти успел задать следующий вопрос, Клаудиа добавила: – Врач взял образцы. На земле, где бедняга ударился головой, было много крови. Врач говорит, что у него сотрясение мозга. Наверное, падая, он стукнулся о металлические перила. Сейчас работники больницы выясняют, насколько серьезны эти повреждения. – Она перевела дух. – Врачи позвонили в квестуру, а я сегодня дежурю.

– Мост перекрыли?

– Да. Двое сотрудников vigili urbani[26] как раз патрулировали Риальто. Их попросили проследить, чтобы никто не приближался к мосту. Криминалисты уже выехали на место происшествия.

– Свидетели есть? – спросил Брунетти.

Клаудиа хмыкнула.

– Хочешь, чтобы я туда сходил?

– Можно туда, а можно и в больницу, – сказала она.

– Что это за мост? Гляну, что там, и поеду в больницу.

– Минутку… Я записала его название. – На другом конце послышалось шуршание бумаги. – Мост Форнер. Это…

– Я знаю, где это, – перебил ее Брунетти.

– Прислать за тобой катер?

– Спасибо, Клаудиа, не надо. Я доберусь туда пешком за пятнадцать минут. Быстрее, чем на лодке.

– Ладно. Тогда жду тебя тут, в больнице. Приезжай, когда управишься.

Брунетти нажал на «отбой» и открыл дверь в спальню. Поставил трубку радиотелефона на базу и вернулся к кровати. В свете полной луны белокурая макушка Паолы, казалось, тоже излучала сияние. Брунетти включил прикроватную лампу, увидел, что уже почти два часа ночи, прошел к армадио и оделся возле него. Бросил пижаму на свою сторону кровати и присел, чтобы надеть туфли.

Выключил лампу, дал время глазам привыкнуть к лунному свету, после чего обошел кровать и потрогал супругу за плечо.

– Паола! Паола!

Ее дыхание изменилось. Она повернула голову в его сторону и что-то вопросительно пробормотала.

– Мне надо уйти.

Еще один невнятный звук.

– Я позвоню.

Снова бормотание.

Брунетти хотел было сказать, что любит ее, но это не те слова, в ответ на которые хочешь услышать невразумительный лепет…

Уже в холле он накинул пальто и тихонько вышел из квартиры.

Ночь выдалась туманной. Каиго[27] – типичное для Венеции влажное марево, которое забивается в легкие, застилает глаза и оставляет на мостовых липкую скользкую пленку… Брунетти направился к Риальто, почти наслаждаясь ощущением одиночества в этом пустом городе, окутанном сероватой мглой, которая гуще, чем дымка, но еще не настоящий туман. Комиссар остановился и прислушался, но шагов не услышал. Он двинулся дальше, к кампо Сан-Апональ. Еще немного – и он будет на месте, где произошло нападение, повлекшее за собой боль и увечья, но душевного дискомфорта Брунетти не испытывал. Только спокойствие, ведь он снова в той, давнишней Венеции, которой уже нет, – сонном провинциальном городе, где мало что происходит и улицы часто безлюдны.

Едва Брунетти вышел на кампо, как мимо него, глядя под ноги, прошел человек. Мимо церкви медленно шли мужчина и женщина. Они держались за руки и, как зачарованные, глазели по сторонам. Подойдя ближе, Брунетти услышал стук их походных ботинок, а когда поравнялся с парочкой, увидел и тяжелые рюкзаки. Прохожие его не заметили, и он подумал, что так и должно быть.

Комиссар пересек кампо, направляясь к церкви Сан-Кассиано. В темноте почти не было видно ориентиров, но он доверился своим ногам, помнившим все эти узенькие мостики и еще более узкие ка́лли[28], к которым они ведут. Оставив Сан-Кассиано по правую руку, Брунетти перешел через мост, оттуда – вниз, потом – направо, налево, опять через мост… Наконец впереди, метрах в пятидесяти, дымку проре´зал луч фонарика, направленный в сторону Гвидо.

– Эй, прохожий! Мост перекрыт, – прозвучал спокойный мужской голос. – Возвращайтесь к калле-дела-Реджина.

Человек говорил на венециано, как будто среди ночи по городу могли бродить только местные.

– Это я, Брунетти, – представился комиссар, даже не остановившись.

– А, комиссарио! Доброе утро! – сказал мужчина, и свет фонарика метнулся вверх-вниз, когда он поднял руку, отдавая честь.

Для Брунетти до сих пор оставалось загадкой, почему по мере приближения к мосту туман редел. Встретивший его офицер, наверное, тоже это заметил: он выключил фонарик и снова повесил его на пояс. Офицер был из муниципальной полиции, то есть подчинялся другому ведомству. Тут внимание комиссара привлек шум и мужские голоса у офицера за спиной.

– Там работают криминалисты? – спросил Брунетти.

– Да, синьоре.

После этих слов дымка на другом конце моста внезапно рассеялась – там появился источник яркого света.

Брунетти поспешил к мосту, и патрульный последовал за ним. Возле первой ступеньки комиссар остановился и крикнул:

– Это Брунетти! Можно мне подняться?

– Да, синьоре, – отозвались с моста.

Гвидо взошел на середину, отметив про себя толщину металлических перил. Офицер муниципальной полиции постоял, а потом повернул назад, к калле – останавливать случайных прохожих.

Сверху было прекрасно видно двух криминалистов в белой спецодежде, исследующих место происшествия строго по протоколу. Они как раз подбирали с земли все, что теоретически могло принадлежать жертве или предполагаемому злоумышленнику. Амброзио из отдела Боккезе, высокий и пугающе худой даже в этой пухлой белой робе, поднялся по ступеням моста наверх, к комиссару.

– Мы как раз проверяем, не упало ли на мостовую что-то еще, когда пострадавший рухнул на землю.

– У врача, с которым беседовала Гриффони, сложилось впечатление, что его схватили и стащили вниз по ступенькам, – сказал Брунетти.

– Я вас понял, синьоре, – отозвался Амброзио тем вежливым тоном, каким технические специалисты обычно отвечают на предположения коллег. – Она уже звонила нам и все рассказала. Мы ищем свидетельства постороннего присутствия. И хоть что-то, что поможет нам понять, что же тут произошло.

Криминалист кивнул в сторону своих занятых делом коллег.

– Свидетели? – спросил Брунетти.

Амброзио пожал плечами.

– За то время, пока мы работаем, пару человек выглядывали из окон – посмотреть, что мы делаем. Когда мы спросили, не слышали ли они что-нибудь, нам ответили, что нет.

Опрос потенциальных свидетелей не та работа, которую положено выполнять криминалистам. Брунетти сказал:

– Утром пришлем сюда людей, они опросят местных.

Il Gazzettino и La Nuova Venezia наверняка напишут о несчастном случае, и комиссар мысленно сделал пометку: поручить кому-нибудь из своих позвонить в редакции, пусть газетчики попросят в статье всех, кто видел или слышал что-то подозрительное возле церкви Сан-Стае, связаться с квестурой. Толк от этого бывает редко, но почему бы не попробовать?

Брунетти окликнул мужчину по ту сторону моста:

– Можно мне спуститься?

– Да, синьоре. Мы уже исследовали территорию.

– Что-нибудь нашли? – спросил Гвидо, спускаясь к криминалистам.

– Обычный уличный мусор: сигаретные окурки, билет на вапоретто, конфетный фантик.

– Про собачье дерьмо не забудь! – сказал второй, поднимаясь с корточек. Он уперся руками в поясницу и отклонился назад, пытаясь выпрямить наконец спину. И произнес, обращаясь к Брунетти: – Это – худшее в нашей работе. В последнее время, правда, дерьма стало поменьше, но нам его все же хватает. С избытком.

Проигнорировав эту реплику, комиссар спросил у Амброзио, который подошел и встал рядом с ним:

– Пострадавший ударился головой вон там?

Криминалист кивнул и указал на место возле самого моста, где было большое красное пятно.

– Кровь обнаружена также на перилах, синьоре, – сказал он, показывая, где именно. – Создается впечатление, – по крайней мере, у меня, – что мужчина ударился головой вот тут, падая, «мазнул» раной по кирпичной кладке под перилами и в конце концов оказался на мостовой, где и лежал, истекая кровью, пока случайный прохожий не нашел его и не позвонил в больницу.

Жестом Амброзио изобразил весь путь падения, прервавшийся у подножия моста.

Брунетти разглядел красное пятно на перилах и еще одно – на внутренней стенке моста, что подтверждало версию криминалиста.

– Вы еще долго здесь будете? – спросил комиссар у двух других криминалистов.

Тот, что повыше, как раз осматривал мостовую у моста. Он и ответил Брунетти:

– Нет, синьоре, мы уже собрали все что можно. И отпечатки с перил взяли, и образцы со всех трех точек, так что остается упаковать инструменты и прибрать за собой.

– Прибрать? Сейчас? – Искушение спросить об этом было слишком велико, и Брунетти не устоял перед соблазном.

– У нас в лодке есть специальное ведро, синьоре. С веревкой. Кровь можно смыть простой водой из канала. – В устах криминалиста эти слова прозвучали буднично. Кровь. Ведро. Канал. – Сделаем – и назад, в квестуру. Подождите пять минут, и мы вас подвезем.

– Нет, спасибо, – ответил Брунетти. – Мне надо в больницу.

– Мы заедем туда по пути. Без проблем!

Комиссар знал, что так будет быстрее. Как и о том, что в отделении неотложной помощи, в ординаторской, есть кофе-машина. Он так часто приезжал туда со скорой, что персонал считал его уже чуть ли не за своего и разрешал готовить кофе в любое время дня и ночи.

– Спасибо, – сказал Брунетти криминалисту, направляясь к полицейскому катеру, пришвартованному у моста.

Когда катер доставил его к больнице, было начало четвертого – так называемое время плохих новостей. Брунетти поблагодарил водителя и сошел на берег. В коридоре отделения неотложной помощи, на стульях у стены, сидело восемь человек. Все дожидались своей очереди. Дежурный за регистрационным столом узнал Гвидо и махнул ему: «Проходите!»

Комиссар спросил о мужчине, доставленном с раной на голове, и ему сказали: скорее всего, тот до сих пор в радиологии, потому что для него еще не нашлось свободной койки. Упреждая следующий вопрос, дежурный посоветовал Брунетти пойти приготовить себе кофе, тем более что и его коллега наверняка там. Она ходила в радиологию и вернулась минут десять назад.

Прежде чем войти в ординаторскую, Брунетти, повинуясь привычке, постучал. Скрип отодвигаемого стула, приближающиеся шаги… Клаудиа Гриффони открыла дверь и улыбнулась ему. В три часа ночи, усталая и осунувшаяся, без макияжа, в застиранных черных джинсах и слегка растянутых носках, не говоря уже о мужском сером шерстяном свитере размера на три больше, чем нужно, она выглядела как супермодель – хоть сейчас на обложку.

– Я пью кофе, – сказала Клаудиа вместо приветствия и добавила: – Оно спасает мне жизнь.

Она вернулась к столу, допила кофе и отнесла чашку в мойку.

– Кофе-машина еще работает. Налить тебе чашечку?

Брунетти не видел причин, почему бы не сделать это самому, и уже хотел сказать об этом вслух, но тут Клаудиа добавила:

– Я знаю, что ты за равноправие полов, Гвидо. Просто ты выглядишь еще более усталым, чем я.

– Ну ладно, – сказал Брунетти. – Налей, пожалуйста.

Он пододвинул себе стул и молча подождал, пока Гриффони не принесла ему кофе, причем уже с сахаром.

– Спасибо, Клаудиа. Я долго торчал на улице. Когда выходил из дома, даже не думал, что там так холодно.

– И сыро. Не забывай о сырости! – Она демонстративно поежилась, потом взяла стул и села напротив. – Криминалисты что-нибудь нашли?

– Обычный уличный мусор, – ответил Брунетти, потягивая напиток.

– Ужасный кофе, правда? – сказала Клаудиа, едва взглянув на выражение его лица. – Если бы кто-то подал такой кофе в Неаполе, его бы пристрелили.

Брунетти опустошил свою чашку и тоже отнес ее в мойку вместе с блюдцем.

– Как по мне – нормальный. Но будь я алкоголиком, я, наверное, пил бы лосьон после бритья.

– По-моему, ты только что его и выпил, – ответила Гриффони.

Брунетти улыбнулся и прислонился спиной к мойке.

– Рассказывай!

– Пострадавшему около пятидесяти, и у него сильное сотрясение мозга. Доктор, который его осматривал, не невролог, поэтому ничего более определенного сказать не смог. На голове и на лице у жертвы синяки и порезы, возможно, полученные при падении. А еще – красные отметины на внутренней стороне запястья, о которых я тебе уже говорила. – Клаудиа перевела дух и продолжила: – После нашего разговора я узнала лишь то, что самые серьезные повреждения у него на голове, сбоку. – Она помолчала, подбирая нужное слово. – Врач говорит, что на черепе у этого человека что-то вроде вмятины.

Брунетти, услышав это, прищурился.

– Возможно, это последствие удара о металлические перила, – добавила Гриффони. – Падая, он стукнулся о них головой.

– Имя пострадавшего? – Гвидо вернулся к столу.

– Не знаю. В кармане у него были ключи от квартиры. Ни документов, ни пальто…

– Наверное, он живет где-нибудь неподалеку, – сказал Брунетти. – Могу я его увидеть?

Гриффони покачала головой.

– Медсестры предупредили, чтобы раньше пяти утра я не приходила. У них не хватает персонала, так что в палаты не пускают никого, кроме врачей и самих пациентов.

– А ты не пробовала…

Она не дала ему договорить.

– Я испробовала все, кроме прямых угроз, – не помогло. Та медсестра, с которой я беседовала, еще говорила со мной по-хорошему. Сейчас они вносят в компьютер информацию о пациентах и лучше их не отвлекать. – Видя, что Брунетти собирается что-то сказать, Клаудиа добавила: – Так будет лучше, Гвидо. – Она посмотрела на часы. – Нужно подождать чуть больше часа.

Коллега честно пыталась его приободрить, но ее собственный голос звучал устало.

Брунетти смирился с этой задержкой. То ли упал уровень адреналина в его крови, то ли сила воли иссякла, но противиться усталости он больше не мог. До этого комиссар стоял, упираясь обеими руками в спинку ближайшего стула, но теперь обошел его и опустился на сиденье.

Гвидо поставил локти на стол, наклонился, закрыл лицо ладонями и потер глаза. Внезапно ему очень захотелось помыть руки и умыться горячей водой.

Гриффони встала из-за стола и сказала, что пойдет поищет уборную, но Брунетти даже не поднял глаз. Да что там: он их даже не открыл. Дверь открылась и закрылась. Брунетти положил руки на стол и опустил на них голову.

Очнулся он, когда Клаудиа позвала его по имени и тронула за плечо.

– Гвидо, начало шестого! Мы можем пойти наверх.

Говорить Брунетти не хотелось, шевелиться тоже. Заряд бодрости, полученный от чашки кофе, давно улетучился. Но Гвидо послушно побрел за Клаудиа в радиологию. Когда они вошли, медсестра за столиком кивнула Гриффони:

– Он так и не пришел в сознание.

– Мы можем его увидеть? – спросила Клаудиа.

Медсестра глянула на Брунетти, и тот сказал:

– Я тоже из полиции.

Она кивнула, и Гвидо с Клаудиа прошли дальше по коридору. Почти в самом конце, у стены слева, на каталке лежал человек, укрытый одеялом. Из-под одеяла тянулись провода к металлическому штативу, а оттуда – прямиком к закрепленному наверху прибору, похожему на блок предохранителей.

Клаудиа кивком указала коллеге на каталку и направилась туда. Брунетти тоже подошел и посмотрел на пациента.

Это был тот самый седовласый мужчина, спутник профессорессы Кросеры.

7

– Что? – спросила Гриффони, посмотрев на Гвидо.

– Я его знаю, – ответил он. – Его жена неделю назад приходила ко мне поговорить.

– О чем?

– О сыне. Она опасается, что парень наркоман.

– А он действительно наркоман?

Клаудиа и прежде говорила тихо, но как только речь зашла о мальчике, отошла от каталки. Брунетти последовал за коллегой.

– Может, и да. Мать мало что смогла о нем рассказать. Лишь то, что он ведет себя странно, забросил учебу, не слушает, что ему говорят…

Гриффони спросила вполне серьезно:

– Только это?

Брунетти пожал плечами.

– В общем, да, – ответил он, вспоминая, что именно сообщила ему синьора Кросера и свое нежелание в этом участвовать.

– И что ты ей сказал?

– Попытался объяснить, что мы мало что можем сделать в этой ситуации. Конкретной информации она мне не дала. Я даже не уверен, что поведение мальчика, которое она описывает, связано с наркотиками. – Отвечая на скептическую гримасу коллеги, Брунетти пояснил: – Парню пятнадцать, он стал угрюмым, замкнутым…

Клаудиа кивнула, выражая понимание и согласие.

– Странно, но большинство родителей, с которыми мне доводилось общаться, хотят услышать, что этого быть не может, что их дети ни в коем случае не… – Она завершила фразу красноречивым жестом, описывающим все то, что родители не желают знать о своих отпрысках.

Брунетти глянул на мужчину. Тот лежал на спине, со слегка запрокинутой головой, словно демонстрируя всем свою повязку, похожую на сбившийся набок тюрбан: с одной стороны она прикрывала часть лба и ухо, с другой – переходила в широкую, с ладонь, ленту над вторым ухом. Невозможно было понять, что под повязкой и где, собственно, находится повреждение. Рана ли это, которую зашили? Или царапина, продезинфицированная и прикрытая бинтом из гигиенических соображений? Или же упомянутая доктором вмятина? На лице у пострадавшего были ссадины и порезы, нижние и верхние веки припухли. Похоже, он был погружен в глубокий сон.

– Пожалуй, надо сходить и сказать персоналу, что я его знаю, – произнес Брунетти.

Комиссар вынул блокнот и пролистал его до страницы с записью «Альбертини». Посмотрел на наручные часы: пять тридцать семь. Опять-таки, время, когда телефонный звонок предвещает лишь боль…

– Я позвоню его жене, – сказал он Гриффони.

Клаудиа отошла к стулу у изножья каталки, освобождая проход. Брунетти вернулся к сестринскому посту, где нашел дежурную медсестру.

– Кажется, мы знаем, кто этот человек.

Медсестра улыбнулась и произнесла:

– Быстро же ваши коллеги управились!

Брунетти слишком устал, для того чтобы шутить, но кивнул, подтверждая, что воспринял это как комплимент.

– У меня есть номер его жены. Скажу ей, что он здесь. – И, видя замешательство медсестры, добавил: – Я знаком с этой женщиной, но мужу ее представлен не был, поэтому имени его не знаю.

Гвидо достал из кармана телефонино, полистал контакты и выбрал номер профессорессы Кросеры. На том конце – молчание. Брунетти посмотрел на медсестру:

– Не берут трубку.

То же самое он сказал и Гриффони.

– Давай проверим, может, Rosa Salva[29] уже открылась. Я еще раз позвоню с кампо.

Когда они вышли на кампо Санти-Джованни-э-Паоло, только-только занимался рассвет.

– Знать бы, из-за сына это или нет, – проговорил Брунетти.

Переходя через площадь, он замедлил шаг, обдумывая вероятности и все те вопросы, которые следует задать профессорессе Кросере. Брунетти задержал взгляд на лице бронзового изваяния кондотьера Коллеони, таком решительном и непреклонном. Уж он-то добился бы от нее правды!

Комиссар еще раз набрал номер на мобильном, и опять ему никто не ответил. Он несколько раз стукнул левой рукой в стеклянную дверь Rosa Salva, прежде чем подошел бармен. Узнав Брунетти, он открыл, впустил Гвидо и его спутницу в помещение и снова запер дверь на замок.

Внутри было тепло и волшебно пахло свежей выпечкой. Молодая женщина в белом пекарском жакете вышла из комнаты справа с подносом булочек-бриошей, завернула за барную стойку и поставила поднос в стеклянную витрину над кассой. Брунетти заказал два кофе.

Вдыхая аромат сладкой выпечки, он возблагодарил небеса и за кофе с бриошами, и за сахар, и за сливочное масло, и за абрикосовый мармелад – и еще множество мелочей, которые считаются вредными для человека. Помнится, много лет назад он возмутился, когда Паола сказала, что с радостью променяла бы право голоса на стиральную машину; теперь же он сам, по крайней мере, в этот утренний час, готов был отдать все за кофе и сладкую булочку. Продал же кто-то из ветхозаветных персонажей право первородства за блюдо чечевицы! Это обстоятельство всегда волновало Брунетти, хотя если бы речь шла о кофе с бриошью, он отнесся бы к нему с куда бо́льшим пониманием.

Указывая на поднос с выпечкой, комиссар спросил у своей спутницы:

– Если бы дьявол предложил тебе обменять душу на чашку кофе и булочку, ты бы согласилась?

Принесли кофе и две бриоши на тарелке. Клаудиа взяла салфетку, потом – булочку. Отпила немного из своей чашки, откусила кусочек сдобы.

– Сперва я бы попросила у него три евро, – сказала она, откусывая еще немного булки и запивая ее кофе. – А если бы дьявол отказался, наверное, взяла бы что дают.

– Я тоже, – сказал Брунетти и приступил к еде, радуясь, что судьба подарила ему коллегу-единомышленницу.

Допив кофе, он сказал Гриффони, что еще раз попробует дозвониться до профессорессы Кросеры. Клаудиа достала кошелек, положила на барную стойку денежную купюру и заказала еще кофе. Брунетти жестом поблагодарил ее и вышел на улицу.

Ощущая новый прилив сил (спасибо сахару и кофеину!), комиссар вынул из кармана телефонино и позвонил синьоре Кросере. После первого же гудка ответил женский голос, дрожащий то ли от страха, то ли от гнева:

– Это ты, Туллио?

– Профессоресса Кросера? – уточнил Брунетти.

Она настороженно спросила:

– Кто это?

– Комиссарио Гвидо Брунетти, синьора, – сказал он. – Звоню из больницы. Здесь ваш муж.

– Мой муж? – переспросила она.

– Да. – Брунетти старался говорить ровным тоном. – В отделении радиологии.

– Что случилось? – спросила она, после чего повисла пауза, во время которой женщина несколько раз глубоко вдохнула.

– Предположительно, он упал на мосту и ударился головой. Поэтому он в радиологии. Рентгеновский снимок уже сделан, и теперь врачи решают, что предпринять.

Брунетти понятия не имел, правда это или нет, но ей наверняка будет спокойнее при мысли о том, что у врачей все под контролем.

– Как он себя чувствует?

– Синьора, как я уже сказал, еще нет полной картины, – объяснил Брунетти, решив не уточнять, что именно сказали ему в приемном отделении.

– Вы говорили с ним? – спросила женщина, удивив Гвидо.

– Нет, синьора. Он еще не приходил в сознание.

Она опередила его следующую реплику:

– Я уже еду!

И повесила трубку.

Комиссар немедленно набрал номер Вианелло.

Когда инспектор ответил (его голос звучал довольно бодро), Гвидо сразу перешел к делу:

– Я в больнице. Мужа той дамы, что на прошлой неделе приходила поговорить о своем сыне (ее фамилия Кросера), сегодня ночью нашли возле моста. Он упал и ударился головой. Возможно, не без чьей-то помощи. Сейчас пострадавший в радиологии. Я буду там же, пока его не осмотрит невропатолог.

– Что требуется от меня? – поинтересовался Вианелло, больше ничего не уточняя.

– Свяжись с редакцией Il Gazzettino и La Nuova. Скажи, что у моста Форнер, возле палаццо Ка’Пезаро, нашли мужчину. Пусть попросят позвонить нам всех, кто был поблизости около полуночи и что-нибудь видел или слышал.

– Что еще?

– Когда придет синьорина Элеттра, попроси ее поискать информацию о профессорессе Кросере и ее муже. И хорошо бы узнать его имя.

– Все как обычно? – уточнил Вианелло.

– Да. Странные друзья, вообще все подозрительное. И сына проверь, Алессандро. Были ли у него проблемы с полицией?

– Сколько парню лет?

– Пятнадцать.

– Тогда это закрытая информация – он несовершеннолетний.

– Лоренцо, – произнес Брунетти тоном, каким обычно упрекают ребенка, – попроси синьорину Элеттру это сделать.

– Конечно!

Они так хорошо друг друга знали, что Брунетти легко представил выражение лица Вианелло, обдумывающего поручение. Наконец инспектор сказал:

– Жена потерпевшего говорит тебе, что ее сын наркоман, и вскоре отец мальчика поскальзывается и падает на мосту. Ты хочешь, чтобы мы раскопали все, что только можно, о нем и его жене…

– Лоренцо, ты забываешь о сыне, – мягко напомнил комиссар.

– Ну да, и о сыне.

– Если это не несчастный случай, значит, он сделал что-то такое, что закончилось плачевно. Так что мы пока наводим справки.

– Это я понимаю, Гвидо, – ответил Вианелло резко, что свидетельствовало об одном: утренний кофе он выпить еще не успел. – Нападение хулигана ты исключаешь?

По тону было ясно, что он и сам не верит в эту версию.

– Хулиган? Посреди ночи, да еще в ноябре?

– Ладно, Гвидо, я этим займусь. Увидимся в квестуре.

– Спасибо, Лоренцо.

– А ты что собираешься делать?

– Вернусь в отделение радиологии и дождусь профессорессу.

– Я понял, – сказал Вианелло и закончил разговор.

На улице между тем рассвело, и даже туман рассеялся. Неужели сегодня они увидят солнце, это яркое, дружелюбное светило, по которому все уже успели соскучиться?

Пока Брунетти беседовал с Вианелло, Гриффони ждала его на кампо. Просто стояла и смотрела на восток, и встающее из-за базилики солнце освещало ее лицо. Брунетти, истовый почитатель женской красоты, откровенно ею залюбовался. Правда, и темные круги под глазами, свидетельствующие об усталости, он тоже заметил.

– В котором часу ты легла? – поинтересовался комиссар, как будто это был самый естественный вопрос на свете.

– По-моему, в полночь, – сказала Клаудиа, отворачиваясь от источника света, и следы усталости стали незаметны.

– А в час тебе позвонили? – беспощадно уточнил Брунетти.

– Около того. Но я в порядке.

– Почему бы тебе не пойти домой на пару часиков? – И, не давая ей возможности возразить, Гвидо добавил: – Нашим тоже нужно время, чтобы собрать предварительную информацию. – Видя, что Клаудиа все еще сомневается, он произнес: – Тем более что толку от тебя, боюсь, будет немного.

– Ты хочешь сказать, в моем нынешнем состоянии?

– Ты надела коричневые туфли к черным брюкам, Клаудиа. О какой работе может идти речь?

Она посмотрела на свои ноги с таким видом, будто они пылали в огне, и проговорила:

– Oddio! Что это со мной?

– Иди домой, Клаудиа, – серьезно сказал Брунетти. – Увидимся позже!

8

Вернувшись в больницу, Гвидо узнал, что для пострадавшего до сих пор не нашлось места в палате и он по-прежнему лежит на каталке в коридоре. Комиссар спросил у проходившей мимо медсестры, осмотрел ли доктор этого пациента. Оказалось, что нет. Брунетти присел на стул возле каталки и положил свернутое пальто на колени. По одну сторону коридора были двери палат, по другую – окна с видом на просторный двор и второе больничное крыло с таким же коридором (здание больницы некогда принадлежало монастырю). Возле другого корпуса росло огромное пальмовое дерево, и окна частично скрывала его роскошная крона. Интересно, за ними – такая же боль, и тревоги, и страхи? В том, другом коридоре люди задают те же вопросы и пытаются убедить себя, что у кого-то в этом здании дела гораздо хуже, чем у них? Как измерить тревогу? И боль?

Не вставая со стула, Брунетти осмотрелся. Кроме него и пострадавшего, в коридоре никого не было. Комиссар поднялся и склонился над каталкой. Мужчина лежал неподвижно, руки поверх одеяла, прозрачная жидкость медленно поступала через иглу в его правой руке. Слегка согнув колени, Брунетти склонился ниже, одной рукой держась за каталку. На левом запястье, под манжетой больничной робы, комиссар рассмотрел три маленькие серповидные отметины. Если бы каталка не была придвинута к стене, он обошел бы ее, чтобы проверить, нет ли таких же отметин и на другом запястье.

Брунетти снова опустился на стул. Поставил ноги на металлическую перекладину внизу каталки, посидел немного, потом закинул ногу на ногу и уставился на распятие на стене. Неужели до сих пор кто-то верит, что Он поможет? Или, может, попав в больницу, мы спохватываемся и вера возвращается к нам? Как джентльмен джентльмена, Брунетти попросил Человека на кресте помочь этому бедняге на каталке – беспомощному, травмированному, испытывающему боль, причем вряд ли по собственной вине. И на душе у него, скорее всего, неспокойно… Комиссар поймал себя на мысли, что то же самое можно сказать и о Спасителе. Может, на этот раз Он будет более сговорчивым? Брунетти так погрузился в размышления, что не сразу заметил, что возле каталки кто-то стоит. Женщина. Комиссар встрепенулся и вскочил, бросив пальто на перекладину внизу каталки.

Профессоресса Кросера никак не отреагировала на присутствие Брунетти. Она подошла ближе к каталке, глянула на мужа и застыла, будто парализованная. Потом тронула его за предплечье, быстро убрала руку и нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб. Мужчина не шевельнулся, не ответил.

Она нерешительно коснулась щеки мужа, его губ, потом убрала руку и ее пальцы сжались в кулак. Грудь мужчины поднималась и опускалась, вверх-вниз, вверх-вниз, но звук его дыхания заглушал фоновый шум.

Брунетти молча сложил руки на груди. Синьора Кросера отреагировала на это движение, но задержала взгляд на комиссаре ровно настолько, чтобы сфотографировать его глазами. Она даже не изменилась в лице. Просто снова перевела взгляд на мужа и произнесла:

– Расскажите, что произошло.

– Вашего супруга нашли поздно ночью у подножья моста. Есть вероятность, что он упал сам, но врач в приемном отделении обнаружил у него на теле отметины, наводящие на мысль, что потерпевшего могли и столкнуть.

– Столкнуть? – переспросила женщина.

– Да, синьора.

– Но вы не уверены в этом?

– Свидетели пока не найдены, – объяснил Брунетти.

Видя, что профессоресса Кросера снова отрешилась от происходящего, он переставил стул поближе к изголовью каталки.

– Прошу вас, синьора, присядьте! – сказал комиссар.

Сначала женщина, похоже, опешила, но потом рухнула на стул, и так неловко, что Брунетти показалось – она вот-вот соскользнет на пол.

Он отреагировал инстинктивно: обхватил ее за плечи и усадил поближе к спинке. Профессоресса Кросера зажмурилась, но когда снова открыла глаза, посмотрела на комиссара с изумлением: словно она задремала в автобусе и незнакомый человек разбудил ее нескромным жестом.

– Вы в порядке, синьора? – спросил Брунетти, подаваясь назад. – Или нужно позвать медсестру?

Искреннее участие творит чудеса: профессоресса Кросера расслабилась, опять закрыла глаза и едва заметно помотала головой.

– Нет, не надо. Я скоро буду в норме.

В коридоре послышались шаги. Брунетти обернулся и увидел уже знакомую медсестру, но та торопливо прошла мимо, даже не глянув на них. И скрылась в дальней палате. Еще мгновение – и за его спиной раздался новый, дребезжащий звук. Это была тележка с завтраком.

Брунетти стоял, ожидая, когда профессоресса Кросера придет в себя. Кажется, она похудела с их последней встречи: только что, обхватив ее за плечи, комиссар почувствовал, что называется, кожу да кости. Когда женщина подняла на него глаза, оказалось, что лицо у нее такое же осунувшееся и усталое, как и у Гриффони, с той только разницей, что утомление профессорессы накапливалось неделями. Ее губы были не накрашены и казались пересохшими, и Гвидо захотелось предложить ей воды.

Женщина попыталась что-то сказать, закашлялась и попробовала снова:

– Что доктора уже сделали?

Тут тележка с едой стукнулась о стену, да так, что зазвенели тарелки и стаканы. Профессоресса оглянулась на звук и инстинктивно вскочила. Потом посмотрела на мужа, но тот оставался недвижимым.

– При поступлении в больницу ему сделали рентген. Но в ночную смену невропатологи не работают, и что у них запланировано на сегодня, я не знаю.

– Вы сказали, что он упал, – проговорила синьора Кросера.

– Да. На мосту Форнер, это возле…

– Я знаю, где это, – произнесла женщина и внезапно охрипшим голосом уточнила: – Что с ним не так?

Брунетти сделал над собой усилие, чтобы не глянуть на инертное тело на каталке. Человек лежит рядом, а они стоят и обсуждают, что с ним стряслось, как будто его тут нет…

– Сожалею, профессоресса, но мне известно лишь то, что рано утром сообщил моей коллеге доктор, который принимал пострадавшего…

После продолжительного молчания синьора Кросера сказала:

– Мы живем возле моста Форнер.

– Вот как?

Брунетти не видел причин сообщать, что жизнь профессорессы и ее мужа уже стала объектом внимания полиции.

– Вы знали, что ваш муж вышел ночью из дома?

После недолгих колебаний она ответила:

– Нет.

– Вы не заметили, что он чем-то встревожен? – спросил Брунетти.

– Встревожен? – повторила женщина с таким видом, словно не совсем понимала значение этого слова, но в конце концов сказала: – Нет. – И тут же добавила: – Не считая беспокойства о сыне.

Брунетти кивнул так, как будто ей поверил.

– И вы не слышали телефонного звонка? Может быть, у вас был поздний гость? – спросил комиссар, стараясь говорить официальным тоном, как будто ее ответы мало его интересуют.

– Нет. Люди не ходят в гости в полночь, так ведь? – Судя по голосу профессорессы, последний вопрос показался ей глупым.

В полночь? Примерно в это время с ее мужем и случилось несчастье… Ничем не показав, что заметил эту деталь, Брунетти переменил тактику и тон.

– Он знает, что вы приходили ко мне на прошлой неделе? И о нашем разговоре?

Для ответа профессорессе Кросере понадобилось еще больше времени. Наконец она сказала:

– Да.

Женщина посмотрела на Брунетти, и он про себя отметил, что глаза у нее темнее, чем волосы: радужная оболочка была почти такого же цвета, что и зрачок.

– И что он сказал?

– Узнав о том, как мало вы можете сделать, мой муж сказал, что я только зря потратила время.

Очевидно, говорить об этом ей было неловко.

Тем временем две санитарки в белой спецодежде покатили грохочущую тележку в их сторону. Брунетти перешел к изножью каталки и вжался спиной в стену. Профессоресса Кросера – он с опозданием понял, что так и не спросил у нее, как зовут ее мужа, – сделала то же самое, но возле изголовья. Только бы тележка их не задела…

Брунетти не удивился бы, если бы тележка нарочно ударилась о стену – чтобы напомнить: посторонним тут не место и они мешают персоналу больницы трудиться. Но вместо этого санитарки притормозили, а в паре шагов от каталки и вовсе остановились. Как можно тише они взяли с тележки по металлическому подносу с едой и внесли в ближайшую палату справа. Вышли и, извинившись перед Брунетти и профессорессой, отнесли завтрак в следующую палату. И так – до конца коридора. Управившись, санитарки придвинули пустую тележку к стене, прошли мимо Брунетти и профессорессы, кивнув обоим, и скрылись за дверью в зале ожидания.

Больничный персонал… Интересно, думает ли он о том, что за люди собрались возле пациента? Слышит ли то, что вообще не следует произносить вслух, тоном, которым нельзя говорить у постели больного?

– Когда придет доктор? – спросила у комиссара профессоресса Кросера, как будто он обязан был это знать, и тронула мужа за лицо у краешка губ. – Можно дать ему воды?

– Думаю, об этом уже позаботились, – предположил Брунетти, указывая на штатив с прозрачным лекарством, от которого к руке ее супруга тянулась капельница.

И тут же повернулся на звук приближающихся шагов. Это была санитарка в униформе, та, что недавно развозила завтрак. Она выглядела старше своей напарницы. В руках у нее был поднос с двумя пластиковыми стаканчиками и пара затянутых в полиэтилен бриошей. Видя, что комиссар и женщина рядом с ним не двигаются с места, санитарка опустила поднос на стул возле каталки и мягко сказала:

– Вам нужно подкрепиться. Это пойдет вам на пользу.

И профессоресса Кросера не выдержала: громко всхлипнув, она зажала рот рукой и поспешила в противоположный конец коридора. Брунетти с санитаркой услышали, как она заплакала, и тут же отвернулись, глядя в сторону зала ожидания.

– Спасибо, синьора, – сказал Брунетти. – Вы очень добры.

Санитарка была дородной, и униформа была ей уже немного мала. Прядь седеющих волос выбилась из-под прозрачного полиэтиленового головного убора, похожего на шапочку для душа. Руки у женщины были красные, с огрубевшей кожей. Когда санитарка улыбнулась, Брунетти понял: святой Августин заблуждался: Божья благодать не обретается через веру, она столь же естественна и обильна, как солнечный свет.

– Спасибо, – повторил комиссар, улыбаясь в ответ.

– Что ж, тогда я пойду работать, – сказала санитарка на венециано и ушла.

Брунетти взял стаканчик с кофе и встал у окна, где его было приятнее пить. Комиссар услышал, как синьора Кросера вернулась к каталке; зашуршал разрываемый пакетик с сахаром. Внизу, в больничном дворе, садовник с сигаретой в одной руке и шлангом в другой обильно поливал землю у подножья пальмового дерева.

Гвидо вернулся к стулу и поставил пустой стаканчик на поднос. Добавок и ароматизаторов в булочке было, наверное, больше, чем муки, но Брунетти все равно ее съел, стараясь не замечать вкуса. Хорошо, что нянечка прихватила два стаканчика с водой. Комиссар осушил один, как только с булочкой было покончено.

– Вы не против, если я схожу узнать, есть ли новости? – спросил он у профессорессы Кросеры.

– Да-да, конечно, – сказала она.

На дежурном посту была уже другая медсестра – женщина лет пятидесяти с лишним, с коротко стриженными густыми седеющими волосами. Брунетти предъявил ей удостоверение так, чтобы она увидела его ранг, хотя понятия не имел, поможет ли это. Вероятно, все же помогло: медсестра подняла на него глаза и спросила:

– Чем я могу вам помочь, комиссарио?

– Меня интересует состояние мужчины, которого привезли поздно ночью с травмой головы. Вы не в курсе, когда невропатолог планирует его осмотреть?

Медсестра глянула на часы.

– Дотторе Стампини, наш главный невропатолог, приходит ровно в семь утра, синьоре. Рентгеновский снимок этого пациента уже у него на столе. – И добавила профессионально-нейтральным тоном: – Медсестра, дежурившая ночью, сказала мне, что лично отнесла снимок в кабинет к доктору Стампини. Что-то еще? – спросила женщина.

– Благодарю вас, синьора, – ответил Брунетти. – Пришла жена потерпевшего. Я все ей передам.

Минут через пятнадцать появился и сам доктор Стампини – на удивление моложавый мужчина с копной рыжеватых волос, которые он время от времени откидывал со лба, как лошадь – челку. Они с профессорессой Кросерой обменялись рукопожатиями, потом настала очередь Брунетти. Доктор представился, даже не попытавшись узнать, кто они такие, и попросил отойти от каталки, чтобы он смог осмотреть пациента.

Брунетти отступил на пару метров вглубь коридора. Профессоресса Кросера отошла к ближайшему окну и замерла, глядя во двор. Гвидо же не сводил глаз с врача.

Доктор Стампини вынул из кармана своего белого пиджака миниатюрный фонарик и склонился над мужчиной, лежащим на каталке. Поднял правое веко, посветил фонариком, затем проделал то же самое со вторым глазом. Потом перешел к изножью и откинул одеяло, открыв ноги до колен. Из того же кармана извлек металлический молоточек и стукнул по правому колену. Повторил это несколько раз. Затем сделал то же самое с левым коленом – безрезультатно.

Врач вернул одеяло на место и взял прикрепленную тут же, к поручню каталки, папку с документами. Прочел одну страницу, другую. Повернулся в сторону окна, возле которого стоял Брунетти, и посмотрел рентгеновский снимок на свет. Вернул его на место, что-то записал в историю болезни, отложил, затем дописал что-то еще. Закончив с этим, врач направился к ним с профессорессой.

– Синьора, вы – супруга пострадавшего? – спросил доктор Стампини, поравнявшись с женщиной.

– Да. Что с моим мужем?

– Минутку. – Врач повернулся к Брунетти. – А вы кто, синьоре?

– Комиссарио Гвидо Брунетти, государственная полиция.

Удивление доктора Стампини было очевидным.

– Могу я спросить, что привело вас сюда, комиссарио?

– По словам моего коллеги, дежурный врач, принимавший этого пациента, сообщил, что у него на запястье обнаружены подозрительные отметины.

Доктор Стампини вернулся к каталке и осмотрел сначала левое запястье пациента, а потом и правое – осторожно, стараясь не задеть капельницу. Затем перешел к изножью и дописал еще что-то в историю болезни.

– Какие отметины? – спросила у Брунетти профессоресса Кросера, пока они оба следили взглядом за врачом. – Откуда?

Комиссару почудился испуг в ее голосе.

– Не знаю, синьора. У вас есть какие-то предположения?

При этом вопросе ее глаза расширились. Тут подошел доктор Стампини, и женщина лишь молча помотала головой.

На этот раз врач, проигнорировав Брунетти, обратился к профессорессе Кросере:

– Я сделал заявку на компьютерную томографию. Когда будут результаты, я получу более полное представление о том, что случилось.

– А пока результатов нет, что вы можете сказать? – Она очень старалась говорить спокойно.

Доктор Стампини пожал плечами и снова откинул волосы с глаз.

– Ничего конкретного, синьора. Сожалею, но точную картину даст только сканирование.

– Сегодня утром? – спросила синьора Кросера, и теперь в ее голосе явственно слышался страх.

– В течение дня.

– Спасибо, дотторе, – сказал Брунетти, как будто тот разговаривал с ними обоими. И тут же задал вопрос: – Вы видели отметины?

Внезапно потеряв терпение, врач ответил:

– Да, незначительные повреждения на коже. Причиной их появления могло быть что угодно. – Брунетти кивнул, и доктор Стампини добавил: – Если у вас больше нет вопросов, я пойду. У меня утренний обход.

– Спасибо, дотторе, – повторил Брунетти. И словно это только что пришло ему в голову, обратился к профессорессе: – Синьора, мне нужно позвонить в квестуру. Лучше, если я сделаю это из зала ожидания. Здесь плохая связь.

Невропатолог воспользовался этой возможностью, чтобы уйти. Он направился дальше по коридору, Брунетти – за ним, сжимая в руке телефонино.

Возле лестничной клетки комиссар сунул мобильный обратно в карман и окликнул идущего впереди мужчину:

– Доктор Стампини!

Тот остановился, обернулся и с явным раздражением спросил:

– Что еще?

Брунетти был сама любезность:

– Я хотел бы кое о чем с вами поговорить. Если у вас есть минутка…

Оба понимали, как близко находятся к сестринскому пункту. Стампини сказал:

– Хорошо. Пройдемте ко мне в кабинет!

Туда вела вторая дверь слева. Обычный кабинет загруженного работой врача, Брунетти повидал их уже немало: на столе – книги и папки для бумаг, из открытых ящичков торчат коробки с образцами лекарств, на радиаторах – стопки старых медицинских журналов, на подоконнике – неровный ряд чашек.

Едва переступив порог, Стампини спросил:

– Что вы хотели?

Брунетти без колебаний ответил:

– Его зрачки не расширяются, коленные рефлексы отсутствуют. Это говорит о серьезных проблемах, верно?

Врач ответил так же прямо:

– Вы подрабатываете в свободное время в больнице, комиссарио?

– Нет, дотторе, и поверьте, не имею такого желания. Но за годы работы я видел столько раненых – боюсь, даже слишком много – и знаю, что такие симптомы часто… – Он умолк, давая возможность Стампини высказаться. Но тот промолчал, и комиссар закончил: – Я ни в коем случае не пытаюсь учить вас чему-то, что вы знаете гораздо лучше и куда подробнее, чем я, дотторе.

Невропатолог обдумал эту финальную ремарку, прежде чем спросить:

– Что вас интересует?

– Если исходить из предположения, что отметины на запястье – это следы нападения, я обязан организовать криминальное расследование и попытаться найти тех, кто видел пострадавшего накануне инцидента.

– Понимаю, – произнес врач и чуть более доброжелательным тоном спросил: – Как он попал в больницу?

– Мы не знаем наверняка. Пострадавшего нашли на тротуаре у моста. Падая, он ударился головой о металлические перила, а потом и о мостовую. В обоих местах обнаружена кровь.

– А отметины на запястье?.. – спросил дотторе Стампини.

– Как и вы, дотторе, – ответил Брунетти с легкой усмешкой, – я вижу эти повреждения и пытаюсь понять, что к чему. В данном случае мои предположения просты: на этого мужчину напали и сбили его с ног.

– С целью ограбления? – уточнил врач.

– При нем не было бумажника. Только ключи от квартиры в кармане. На нем даже не было пальто. Этот человек живет неподалеку от места происшествия.

– В его истории указано, что рентгеновский снимок сделан сегодня в три утра…

Брунетти кивнул:

– Предположительное время нападения – полночь.

Стампини сунул руки в карманы форменного пиджака и уставился в пол. Перекатился пару раз с носка на пятку и обратно, потом вынул руки из карманов и убрал волосы со лба. Наконец он сказал:

– Пострадавший вряд ли сможет рассказать вам, что произошло. По крайней мере, в ближайшее время. А может, вообще никогда.

– Рентгеновский снимок?.. – спросил Брунетти.

Невропатолог кивнул.

– Судя по всему, у него обширное мозговое кровоизлияние. Компьютерная томограмма покажет больше, но то, что я уже сейчас вижу на рентгене, выглядит нехорошо.

– Насколько нехорошо, дотторе? Речь идет о полном восстановлении мыслительных функций? – спросил Брунетти. – Или о выживании?

По выражению лица Стампини мало что можно было понять. Врач потер щеку правой рукой, словно проверяя, не забыл ли утром побриться.

Наконец он опустил руку и посмотрел на собеседника.

– И о том, и о другом, – сказал доктор Стампини, потом вспомнил замысловатую грамматическую конструкцию, в которую Брунетти облек свой вопрос, и уточнил: – Об обоих вариантах.

– Не понимаю, – признался комиссар.

– И восстановление функций, и жизнь пациента под вопросом, – сказал врач и добавил: – Жене пока ничего не говорите.

– Мне и не придется этого делать, дотторе. Она сама скоро все узнает.

9

В общем-то, спрашивать больше было не о чем, и Брунетти шагнул к двери. Неопределенно хмыкнув, моложавый невропатолог сказал:

– Разумеется, я могу ошибаться. Иногда гематома рассасывается и пациент полностью поправляется.

Брунетти поднял руку и тут же уронил ее. Спрашивать больше было не о чем, значит, лучше вернуться к профессорессе Кросере и ее мужу.

Первое, что увидел комиссар в коридоре радиологии, – это как двое мужчин-медработников подходят к пострадавшему. Профессоресса Кросера стояла тут же. Со своего места Брунетти наблюдал за тем, как санитары берутся за каталку, один – спереди, второй – сзади, и толкают ее к двери, потом мимо него и к лифтам. Комиссар и синьора Кросера молча последовали за ними и вошли в кабину лифта. Пока он опускался, не было произнесено ни слова.

Третий этаж. Неврология. Каталку с пациентом ввезли в отделение, и один из санитаров вручил дежурной медсестре пачку документов. Та просмотрела их, что-то сказала, потом нажала кнопку на стене, и открылись двери в следующий коридор. Санитары покатили каталку туда. Когда Брунетти и синьора Кросера попытались пройти следом, медсестра остановила их:

– Вам туда нельзя.

– Я жена этого человека! – воскликнула профессоресса.

Это заявление не возымело на медсестру ни малейшего эффекта. Она повторила:

– Вам туда нельзя. – И, чуть смягчившись, добавила: – По крайней мере, пока его не уложат на кровать.

– Где тут можно присесть? – спросил Брунетти, которому не терпелось вернуться в квестуру. Но не оставлять же профессорессу здесь одну, пока она не убедится, что ее муж устроен должным образом!

Гвидо покосился на наручные часы, понятия не имея, какое время они показывают. Может, семь утра, а может (кто бы удивился!), и полдень. Комиссару казалось, что он пробыл в больнице так долго, что цифры на циферблате перестали быть маркерами и разделителями событий. Надо же! Всего лишь начало десятого!

– Там, за лифтами, – зал ожидания, – сказала медсестра, поднимая телефонную трубку.

К услугам ожидающих были уже привычные пластиковые стулья, соединенные по пять в ряд. У Брунетти этот жуткий красновато-оранжевый цвет ассоциировался исключительно со страданием.

Он подождал, пока синьора Кросера займет ближайшее к двери сиденье, и, глянув на соседний с нею стул, куда она – вряд ли случайно – поставила свою сумку, тоже присел.

– Могу ли я вас кое о чем спросить, профессоресса?

– Вы уже спрашивали, – отозвалась она, все еще глядя на дверь.

– Знаю. Простите, но придется побеспокоить вас снова. Если подтвердится предположение, что на вашего мужа напали, это уже преступление, и моя работа – найти злоумышленника. Единственное, что я могу, – это изучить недавнее прошлое вашего супруга. Не случалось ли с ним чего-то необычного, загадочного, не сказал ли и не сделал ли он чего-то такого, что спровоцировало преступника?

Женщина молча слушала.

– Странные телефонные звонки? Темы, которые он не желал обсуждать? Люди, с которыми не хотел разговаривать? Может, все это из-за проблем с вашим сыном?

Не дождавшись ответа, Брунетти продолжил:

– Вы говорили, что беспокоитесь за сына. Ваш муж, наверное, разделял вашу тревогу?

– А вы бы не беспокоились? – сердито спросила женщина.

– Конечно, синьора, как и любой отец, – мягко ответил Брунетти и добавил: – И любая мать.

Странно… Он и не заметил, как перестал обращаться к ней с добавлением официального «профессоресса» и перешел к обычному «синьора», уравняв ее тем самым с другими женщинами.

Синьора Кросера отвернулась, поглубже села на стул и посмотрела на открытый дверной проем.

– Кажется, я вам говорил, что у меня тоже двое детей, и оба подростки. Я постоянно беспокоюсь о них и о том, что с ними может случиться.

Даже не удостоив его взглядом, женщина спросила вежливым, нейтральным тоном:

– Вас этому учат в полицейской школе, комиссарио? Как завоевать доверие допрашиваемого…

Ее вопрос задел Брунетти, но не обидел. Вообще-то смех в таких ситуациях – редкая роскошь, и он не устоял. Чем удивил профессорессу.

– Не совсем так, синьора, – сказал Гвидо, отсмеявшись. – Только доверие допрашиваемых-мужчин: с ними можно поговорить о футболе. Когда я устраивался на работу в полицию, меня вообще не предупреждали, что придется опрашивать и дам. Думаю, наши наставники свято верили, что все женщины сидят дома и воспитывают детей.

Брунетти вновь стал серьезным и сказал:

– Я хочу найти того, кто причинил вред отцу ваших детей, синьора, и прошу вас мне помочь.

Снова повернувшись к нему лицом, она спросила:

– Даже если тем самым я подвергну опасности сына?

– Ваш сын слишком юн, чтобы опасаться закона. Худшее, что может с ним случиться, – его отправят поговорить с социальным работником или психологом, но и то лишь в том случае, если судья сочтет, что он настолько зависит от наркотиков, что нуждается в профессиональной помощи.

Женщина опять отвернулась к двери.

– Но что, если то, что я вам расскажу, подвергнет моего сына большей опасности? – спросила она.

Брунетти прокрутил эту фразу в голове. «Большей опасности». Большей, нежели уже подвергся отец ее мальчика? Большей, нежели та, что угрожает Сандро сейчас, потому что дилер, вероятно, каким-то образом узнал, что его мать ходила в полицию? Может, отец решил с этим покончить и именно дилер поджидал его на мосту?

– Вы опасаетесь человека, который продает Сандро наркотики? – спросил Брунетти.

Синьора Кросера посмотрела на него.

– Только если полиция с ним не справится, комиссарио. – И, прежде чем Брунетти успел возразить, что она преувеличивает, женщина продолжила: – Ведь что бы вы там ни предприняли, дилеры все равно будут делать что хотят.

– Ваш супруг разговаривал с Сандро? – спросил Брунетти, которому не хотелось обсуждать возможности полиции.

Этот вопрос удивил профессорессу, и комиссар получил возможность понаблюдать за тем, как она размышляет, что ему ответить.

– Этого я вам сказать не могу, – наконец проговорила женщина, и у Брунетти снова осталось как минимум два варианта трактовки этой фразы.

– Что бы мы ни предприняли в отношении дилера, вашего сына это под угрозу не поставит, – не сдавался Гвидо.

– Даже если вы арестуете его на следующий день после нападения на моего мужа?

– Нет, если дилер будет арестован за распространение наркотиков. Я уверен, что ваш сын не единственный, кто покупает у него товар.

Синьора Кросера переплела пальцы и сказала:

– Мне нужно подумать. И посоветоваться с мужем.

Сохраняя нейтральное выражение лица, Брунетти ответил:

– Он, возможно, не вспомнит, что произошло.

При сильных травмах головы такое бывает – комиссар прекрасно это знал.

– Нет, – произнесла синьора Кросера и уже уверенно повторила: – Я хочу посоветоваться с мужем.

Брунетти понял, что настаивать бесполезно. Как и ей думать, что она может посоветоваться с мужем о чем бы то ни было. Испытывая замешательство, комиссар встал со стула.

– Простите, но я не знаю имени вашего супруга…

Женщина изумленно глянула на него, потом на дверь, куда увезли ее мужа, и в этом взгляде было столько сострадания и нежности, что Брунетти быстро отвел глаза.

– Как странно, – медленно проговорила профессоресса Кросера, и комиссар снова сосредоточил внимание на ней.

– Простите? – переспросил он. – Боюсь, я не уловил вашу мысль.

Она улыбнулась – первая искренняя улыбка за сегодняшний день, которая сразу сделала ее лицо гораздо моложе.

– Обычно это женщина – бессловесный придаток к мужу.

Ее лицо внезапно напряглось, губы сжались. Брунетти испугался, что она снова заплачет.

Вместо этого синьора Кросера набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

– Туллио Гаспарини.

Сердечные секреты… Суждено ли ему их разгадать? Наверное, в тысячный раз задаваясь этим вопросом, комиссар поблагодарил профессорессу и удалился.

10

По пути в квестуру Брунетти решил, что первым делом нужно выяснить, кто продает наркотики ученикам школы Альбертини, включая Сандро Гаспарини. На данный момент это был самый перспективный подозреваемый. Простейший путь – поговорить с мальчиком, но на это потребуется согласие его матери, которая, разумеется, настоит на том, чтобы во время беседы присутствовал адвокат. В случае категорического отказа со стороны профессорессы можно, конечно, установить за Сандро слежку, но где найти для этого людей? И судью, который это санкционирует?

Зачем кому-то выходить из дома в полночь без пальто, имея при себе только связку ключей? И так, чтобы никто из домашних этого не заметил? Брунетти остановился как вкопанный. А где прошлым вечером и сегодня утром, собственно, был Сандро? Комиссар вернулся к их с синьорой Кросерой разговору, но так и не вспомнил, спрашивал ее об этом или нет. Когда он позвонил, она была дома. Если бы Сандро отсутствовал, это был бы первый вопрос, который она задала бы полицейскому. И возможно ли, что, уходя из дома среди ночи, она не объяснила детям, куда направляется? Но были ли дома оба, сын и дочь?

Брунетти вынул из кармана новенький телефон, который раздобыла для него синьорина Элеттра, не без затруднений открыл вкладку интернет-браузера. Нашел номер школы Альбертини и набрал его. После четвертого гудка ответил женский голос:

– Здравствуйте. Школа Альбертини. Чем могу помочь?

– Доброе утро, синьора! Это комиссарио Гвидо Брунетти. Звоню по поводу вашего ученика.

После небольшой паузы она уточнила: «Комиссар полиции?», словно в школы звонят и другие комиссары.

– Да. Могу я поговорить с директором?

На этот раз женщина молчала дольше, то ли в замешательстве, то ли не желая что-либо предпринимать.

– Минутку, пожалуйста! – наконец произнесли в трубке. – Я переключу вас на синьору диреттриче Ралло.

Директриса ответила после второго гудка.

– Бьянка Ралло, – сказала она.

– Синьора диреттриче, это комиссарио Гвидо Брунетти. Мне нужна информация об одном из ваших учеников.

– Не хочу показаться грубой, синьоре, но какие гарантии, что вы тот, за кого себя выдаете?

Судя по тону и лексике, директриса была высокообразованной дамой. Ее ответ получился одновременно нейтральным, вежливым и… почти ироничным.

– Синьора диреттриче, – столь же вежливо ответил Брунетти, – есть способ развеять ваши сомнения. Могу я его озвучить?

– Я вся внимание.

– Разрешите мне задать вопрос, а затем позвоните в квестуру, и пусть вас соединят с комиссарио Гриффони. Ответ вы дадите уже ей. – Гвидо дал директрисе время переварить услышанное и добавил: – Мне понадобится всего минута, чтобы перезвонить и попросить, чтобы вас переключили на нее немедленно. – После короткой паузы он спросил: – Синьора диреттриче, вас устраивает такой вариант?

– Зависит от того, что за вопрос, – приятным голосом ответила дама.

– Мы склонны полагать, что на отца одного из ваших учеников, синьора Туллио Гаспарини, этой ночью было совершено нападение. И я хотел бы знать, явился ли Сандро сегодня утром в школу.

– Это все?

– Да.

Какое-то время из мобильного не доносилось ни звука. Брунетти, стоя у самого канала, смотрел на воду. Надо же, как высоко она поднялась…

– Хорошо, – ответила директриса. – Я позвоню в квестуру минут через пять.

Не теряя времени, Брунетти нажал «отбой», тут же перезвонил в квестуру и спросил, на месте ли Клаудиа. Ему ответили, что да, на месте. Тогда он сказал оператору, что скоро с комиссарио Гриффони должна связаться синьора Ралло и нужно немедленно попросить Клаудиа, чтобы она дождалась этого звонка.

Брунетти сунул телефонино обратно в карман и направился в квестуру. Минут через десять, уже на месте, он спросил, где Вианелло. Оказалось, что инспектора отправили в Маргеру[30] – присутствовать при допросе подозреваемого в домашнем насилии – и сегодня он вряд ли вернется в квестуру.

Войдя в кабинет Гриффони, Брунетти сразу заметил, что теперь на ней черная юбка и жакет, и туфли, разумеется, уже не коричневые.

– Что случилось? – спросила Клаудиа, едва его увидев.

Брунетти ответил вопросом на вопрос:

– Она уже звонила?

– Кто?

– Пресиде школы Альбертини. Она должна была сообщить, явился ли сын синьоры Кросеры сегодня на занятия.

– Нет, не звонила.

Не дождавшись от Брунетти иной реакции, кроме кивка, Гриффони встала и перегнулась через стол, чтобы пододвинуть второй стул.

– Гвидо! Бога ради, присядь и расскажи, что нового.

Брунетти послушно пересказал ей свою беседу с профессорессой Кросерой и сообщил, что случилось в больнице, после того как Клаудиа ушла. Кабинет у нее был до того маленький, что они почти соприкасались под столом коленками, хотя стул Брунетти стоял чуть ли не в дверном проеме.

– Она была ошарашена. Очень расстроилась, увидев мужа.

– Расстроилась искренне или напоказ? – уточнила Клаудиа.

– Думаю, искренне.

– Она знала, что он вышел из дома?

– Говорит, что нет, но я ей не верю.

Гриффони, которой ложь тоже не была в новинку, лишь кивнула.

– А что с их сыном? Он был дома, когда ты позвонил?

– Не знаю. – И с легким замешательством Брунетти добавил: – Я не додумался спросить у нее об этом.

Клаудиа улыбнулась.

– Отсюда и звонок пресиде. – После короткой паузы она продолжила: – Умная женщина! Ведь ей мог позвонить кто угодно. Даже киднеппер.

– Клаудиа! – Брунетти наклонился вперед и постучал указательным пальцем по тыльной стороне ее руки. – Мы в Венеции. А не в каком-нибудь… – Он запнулся, подумал немного и закончил: – Представляешь, не могу вспомнить город, в котором за последние годы похищали ребенка.

Гриффони взглянула на него и быстро отвела глаза. После недолгого раздумья она сказала с явным удивлением:

– Я тоже. Наверное, киднеппинг просто вышел из моды.

В этом Брунетти сомневался.

– Скорее люди перестали обращаться по этому поводу в полицию. Просто платят похитителям в надежде, что это сработает.

– Но мы бы услышали об этом, разве нет? – спросила Клаудиа. – Рано или поздно.

– Думаю, да, – согласился Брунетти и добавил, сам удивляясь ожесточению, которое вложил в свои слова: – Ненавижу это! Больше, чем любые другие преступления. Хотя и их ненавижу тоже.

– Даже больше, чем убийство? – спросила Гриффони.

– Можно и так сказать.

– Почему?

– Потому что жизнь в данном случае подменяется деньгами, а может, потому, что киднепперы пытаются продать чью-то жизнь за деньги.

Брунетти не совладал с голосом, и он прозвучал очень жестко.

– Никогда не слышала, чтобы ты говорил таким тоном, – заметила Клаудиа.

– Знаю. Хуже этого нет ничего. Киднепперов я бы сажал пожизненно, всех без исключения. И каждого, кто им помогал, тоже. Каждого, кто знал, что они задумали, и все равно помогал. Даже если все, что человек сделал, – это дал киднепперу почтовую марку, чтобы тот наклеил ее на письмо с требованием выкупа. Я бы держал их за решеткой, пока не сдохнут!

Огромным усилием воли Брунетти заставил себя успокоиться, хотя мог бы сказать и больше.

– Личный опыт? – спросила Гриффони.

– Да, одно из моих первых дел, двадцать с лишним лет назад.

– Все было так плохо?

– Похитили девочку у одного неаполитанского семейства.

– Где это случилось?

– На Сардинии. Я в то время работал в Неаполе, и меня и еще двух парней отправили туда разбираться.

– Похитителей нашли?

– Да, – резко ответил Брунетти.

– Как?

Он отмахнулся.

– Они оказались идиотами.

– Но? – Клаудиа решила прояснить то, что осталось недосказанным.

– Но девочка умерла.

– Ее убили еще до получения выкупа?

– Иногда я думаю, что лучше бы ее убили, – сказал Брунетти и, хотя его собеседница не настаивала, пояснил: – Они посадили ее в ящик и закопали. Когда полиция их арестовала, всех четверых, они сказали, где искать ящик. Но к тому времени, когда его откопали, девочка была уже мертва.

Гриффони молчала.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом, Клаудиа?

Ответить ей помешал телефонный звонок.

– Гриффони! – сказала она в трубку. Кивнула, жестом приглашая Брунетти тоже послушать. – Да, синьора, он поставил меня в известность. – И после паузы произнесла: – Нет, по рангу мы более-менее равны, но здесь он работает дольше. Да, венецианец. Если я ничего не путаю, вырос в Кастелло.

Она глянула на Брунетти, откинула голову назад и прикрыла глаза, чуть помахивая правой рукой в такт разговору.

– Да, он сообщил об инциденте. Он с раннего утра был в больнице у пострадавшего.

Гриффони прикрыла глаза рукой – жест, который обычно выдавал ее нетерпение.

– Конечно, я понимаю, синьора диреттриче!

На этот раз Клаудиа довольно долго молчала, слушая собеседницу. Не открывая глаз, она переместила руку на макушку, словно удерживая на сосуде невидимую крышку. Слушала, не перебивая, и только время от времени одобрительно хмыкала.

Потом убрала руку от макушки и сказала:

– Значит, он на занятиях?

Клаудиа открыла глаза и посмотрела на Брунетти, издала нейтральное «м-м-м» и наконец произнесла: «Спасибо, синьора диреттриче!» Понижая тон, как обычно в конце разговора, она сказала:

– Не сомневаюсь, что мой коллега будет очень благодарен вам за информацию.

Еще пара вежливых реплик, и Клаудиа повесила трубку.

– Как ты уже понял, Сандро Гаспарини на занятиях. По школьным правилам родителей ставят в известность сразу же, если ученик не пришел в класс. – И уже иным, более пытливым тоном Гриффони добавила: – Что тебе известно об этом парне?

– Только то, что я тебе рассказал: ему пятнадцать, он учится во втором классе личео. У него случаются перепады настроения, он забросил учебу…

– И принимает наркотики, – подсказала Гриффони.

– Его мать настолько в этом уверена, что пришла ко мне поговорить.

Клаудиа, в чьем кабинете не было окна, встала, прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди.

– Думаешь, из-за этого и напали на его отца? – спросила она.

Брунетти почувствовал облегчение, отметив про себя, что его коллега не сомневается в том, что это все же было нападение.

– Эти два события сопряжены во времени, – сказал Гвидо. – И мне бы очень хотелось обнаружить между ними хоть какую-то связь.

Гриффони, мысленно проследив связь между этими двумя событиями, сказала:

– Если Гаспарини-старший узнал, кто дилер, но не захотел впутывать в это полицию, он мог назначить ему встречу и чем-то пригрозить…

Брунетти кивнул: такая версия у него уже была.

– Нам известны имена нескольких распространителей наркоты в школах, – сказал он. – Я знаю как минимум двоих.

Гриффони кивнула, подтверждая, что и она тоже в теме.

– Одному из них я когда-то оказал услугу, – продолжил Брунетти. – Пора ему об этом напомнить.

Клаудиа не сдвинулась с места, ничем не выказала любопытства или нетерпения. Просто стояла и спокойно смотрела на Гвидо. И правда, что тут такого? Ну сидит человек, что называется, в дверях (две ножки стула упираются в порог!), а ей самой приходится подпирать стену…

Брунетти услышал, как кто-то идет по коридору, у него за спиной, но поворачиваться не стал. Когда шаги стихли, комиссар подытожил:

– Спрошу у него, кто курирует Альбертини.

Гвидо сам изумился тому, как буднично это прозвучало: словно у дилера была лицензия на то, чтобы распространять наркотики среди школьников.

– И он скажет? – спросила Гриффони.

Брунетти кивнул.

– Много лет назад мой брат написал рекомендацию его сыну, когда тот поступал в медицинскую школу в Англии.

– В медицинскую школу?

– Да, на рентгенолога. Мой брат – старший рентгенотехник больницы в Местре. Парень проработал с ним два года, и брат говорил, что лучшего ассистента у него не было. Почему бы ему не написать рекомендацию?

– Разумеется, – согласилась Гриффони. – А дальше что?

– Теперь он – помощник главного рентгенолога в бирмингемской больнице.

– В то время как его отец толкает наркоту? – поразилась Гриффони.

– В то время как его отец толкает наркоту.

– Evviva l’Italia![31] – сказала Гриффони.

11

Они еще немного поболтали, прежде чем Брунетти поднялся со стула и отодвинул его на место, к стене. Теперь он, конечно, не загораживал дверь, но зато Гриффони было не подойти к своему столу справа.

У двери комиссар задержался, но Клаудиа опередила его вопросом:

– Когда ты узнаешь имя у осведомителя?

– Для начала нам надо поговорить.

– Может, мне сходить с тобой? – предложила она.

Гвидо охотнее позвал бы с собой Вианелло. Бесспорно, в роли доброго копа Клаудиа хороша: одним взглядом дает понять, что не согласна с Брунетти, и задает вопросы так, чтобы продемонстрировать солидарность с допрашиваемым. А еще умеет так возразить против решений и выводов коллеги, чтобы подозреваемый понял: уж ее-то он своей историей убедил. И все же она женщина, а на встречу с наркодилером лучше взять мужчину.

– Спасибо, что предложила, Клаудиа, – сказал Гвидо. – Всегда приятно работать с такой хладнокровной особой, какой ты бываешь, когда хочешь, но в этой ситуации, думаю, мне лучше пойти одному.

Гриффони усмехнулась.

– Хладнокровной, говоришь? Гвидо, какая женщина устоит перед таким комплиментом?

Он пошел к себе, в который раз удивляясь тому, как лейтенанту Скарпе удалось убедить виче-квесторе Патту выделить Гриффони кабинет размером с коробку для обуви. В оправдание Патты можно было лишь предположить, что он решил не тратить свое драгоценное время на то, чтобы бегать по лестницам квестуры, и ни разу не видел ее кабинета, поэтому не представляет, что такое шесть квадратных метров пространства, когда в них втиснут письменный стол и два стула. Брунетти не сомневался: лейтенант об этом еще пожалеет. Клаудиа – неаполитанка, поэтому возмездие неизбежно. Может, не сразу, но это непременно случится. Эта мысль вызвала у Брунетти улыбку.

Он вошел в собственный кабинет, закрыл за собой дверь и достал из кармана телефонино. По памяти – этот номер нигде не был у него записан – ввел цифры в графу набора, и его приятель-дилер ответил, назвавшись своей фамилией.

– Доброе утро, Манрико! – сказал Брунетти с приязнью, которую вопреки всему испытывал к этому человеку. Однако не хватало еще, чтобы эта его слабость определяла их разговор. Гвидо продолжил куда более прохладным тоном: – Как дела у Бруно?

Вопрос тоже был выбран не случайно.

– А, это вы, дотторе! – Они уже давно не общались, но Манрико узнал его по голосу. – На нашу семью обрушилась трагедия.

Слова были страшные, тон же – веселый, как птичий щебет.

– Надеюсь, счастливого свойства? – уточнил Брунетти.

– Счастливее не бывает: Бруно женится! В июле.

– И папаша невесты – полицейский? – спросил комиссар.

– О, все гораздо хуже, – мрачно отозвался Манрико.

– А вот это уже интересно!

– Невеста – шотландка.

– Быть этого не может! – изумился Брунетти. – И протестантка?

– Ну, в наше время, комиссарио, это не проблема. У нас дело посерьезнее.

– Неужели?

– Она врач.

– Ваш сын женится на девушке, которая работает и к тому же шотландка по национальности? – Брунетти протяжно хмыкнул. – Да, Манрико, понимаю вашу боль.

– Благодарствую, дотторе! Я знал, что вы мне посочувствуете. – И, словно ему надоело изображать из себя клоуна, произнес: – Раз уж вы начали с Бруно, смею предположить, что это напоминание о том, что я кое-чем вам обязан.

– Я впервые об этом вспомнил, Манрико, – сказал Гвидо, едва ли не оправдываясь. – За шесть лет.

– За семь. В чем проблема?

– Хотелось бы знать, кто отвечает за Альбертини.

– Подозреваю, что речь идет не о пресиде. – По тону Манрико было ясно, что шутки закончились.

– Нет, конечно, – ответил Брунетти.

Тишина… Комиссар плотнее прижал телефон к уху и приказал себе: «Молчи». Он подошел к окну и посмотрел вниз, на пристань, где Фоа протирал рейлинг полицейского катера.

– Это ваш рабочий номер? – спросил Манрико.

– Да.

– Тогда, боюсь, вам придется подождать до вечера, пока вы не придете домой, – сказал дилер так серьезно, что Брунетти подумал: сейчас он без объяснений повесит трубку.

Однако к Манрико внезапно вернулась веселость, и он сказал:

– Еще минутку, комиссарио!

– Слушаю!

– Свадьба пятнадцатого. Если я пришлю приглашение, вы придете?

Даже продолжительная пауза была наполнена счастьем.

– Они сыграют свадьбу в Венеции? – спросил Брунетти, надеясь на отрицательный ответ, чтобы можно было отказаться на законных основаниях.

– Нет. Венчание состоится в церкви ее папаши.

– Это означает то, что я думаю? Манрико, неужели все настолько плохо?

– Да, комиссарио. Но все еще хуже: папаша невесты – епископ.

Поздравив Манрико еще разок, Брунетти пожелал ему много внуков и повесил трубку. Комиссару не терпелось рассказать обо всем Гриффони. Но сперва он заглянул в приемную виче-квесторе. Синьорина Элеттра стояла у окна. После крохотной каморки Клаудиа приемная казалась огромной, в основном благодаря трем окнам на одной из стен. Много места занимал секретарский рабочий стол с компьютером и еще один, на котором Брунетти ни разу не видел ничего, кроме вазы с большим букетом цветов (вот как сегодня) и свежего номера журнала Vogue (тоже на месте).

Синьорина Элеттра обернулась, когда он вошел. Дневной свет – та его малость, которую на сегодня выделила небесная канцелярия, – падал на нее со спины, поэтому выражения ее лица Брунетти не видел, но осанка (он про себя называл это ее аурой) свидетельствовала об усталости и внутреннем напряжении.

– Bon dì![32] – приветствовал секретаршу Брунетти. – Зашел узнать, нашлась ли у вас минутка на то, чтобы навести справки о Гаспарини.

Синьорина Элеттра коротко кивнула и вернулась на рабочее место. Села, пробежала пальчиками по клавиатуре. Глянула на открывшийся документ и сказала:

– Информации о нем не так уж много. Он работает аудитором на химическом предприятии в Вероне. Живет в районе Санта-Кроче, близ Сан-Стае. Имя и номер телефона можно найти в справочнике. Ни одного привода в полицию в регионе Венето, в социальных сетях не представлен. – Она посмотрела на Брунетти и добавила: – Если человека нет в соцсетях, то его как бы и не существует. Странно, правда?

Комиссар, у которого также не было профиля ни в одной из соцсетей (и у Паолы, кстати, тоже), ответил:

– Да, странно.

– Упоминаний о его жене тоже нет, – продолжала синьорина Элеттра.

– Профессоресса Кросера. Имени ее я не знаю, – произнес Брунетти машинально. – Преподает архитектуру в университете и, помимо этого, работает консультантом по градостроительному проектированию – что бы это ни значило – в Турции и где-то еще.

Глаза синьорины Элеттры расширились, как будто ей понадобилось получше его рассмотреть, чтобы поверить: он сумел раздобыть информацию, которую она не нашла.

– Как вы это узнали?

– Спросил, – лаконично отозвался Брунетти. Улыбнулся и поинтересовался: – Это жульничество?

– Пожалуй, нет, – сказала синьорина Элеттра: у нее хватило сил ответить честно. – Просто этот способ получения информации кажется уже несколько старомодным.

– Но вы же смотрели в телефонном справочнике, когда искали Гаспарини, так? – возразил Брунетти.

– Да, – согласилась она. – Но в интернете.

Разочарование заставило его спросить:

– Это все, что удалось найти?

– На данный момент да.

– Если у вас будет время, вы не могли бы проверить и его жену? – попросил Брунетти, делая вид, будто в этом есть хоть какой-то смысл, и уже другим тоном добавил: – Я попросил Вианелло позвонить в газеты, чтобы в статьях обратились к возможным свидетелям происшествия. Может, из этого что-нибудь получится.

Правая рука синьорины Элеттры повисла над клавиатурой. После паузы секретарша сделала неопределенный жест и сказала:

– Вы же знаете, люди не хотят иметь с нами дел. – Некоторое время она смотрела сквозь Брунетти, словно читая невидимую надпись на стене. Потом сказала: – Не только с полицией, а и с государством в целом. – Синьорина Элеттра продолжила неуверенным тоном, словно желая выплеснуть это из себя прежде, чем сама поймет, что именно хочет сказать: – Общественный договор между государством и людьми нарушен, а то и аннулирован, но никто не хочет сообщить нам эту новость. Мы знаем, что этого договора больше нет, и они знают, что мы знаем. Им плевать, чего мы хотим. Их ни капли не интересует, что с нами происходит, наши желания и потребности. – Она повернулась к Гвидо и передернула плечами, потом улыбнулась. – А мы ничего не можем с этим поделать.

Странно, когда кто-то произносит вслух то, о чем ты так часто думал… Повинуясь импульсу, Брунетти сказал:

– Не может же все быть так плохо!

Синьорина Элеттра отвернулась и уставилась в монитор. То ли ее не интересовало, что он скажет, то ли она была не согласна с ним, но сочла спор бессмысленным. Брунетти в глубокой задумчивости вернулся к себе в кабинет. Факт оставался фактом: они с синьориной Элеттрой работают на это безответственное, нерадивое государство.

Вспомнив, что он с двух ночи на ногах, комиссар решил побаловать себя обедом в Al Covo. На обратном пути он в который раз порадовался тому, что ресторан находится в десяти минутах ходьбы от квестуры, и не было случая, чтобы Гвидо не вернулся оттуда с новыми силами и чуть более счастливым.

К сожалению, этот полный новых сил человек столкнулся со старыми проблемами: набрал номер телефонино профессорессы Кросеры, но включился автоответчик; позвонил в больницу, но информации по Гаспарини ему не дали. Комиссар ежечасно звонил на домашний номер Гаспарини, но и там никто не отвечал. Наконец ближе к пяти часам Брунетти решил, что выбора нет – придется зайти в больницу по пути домой. Он позвонил Гриффони и рассказал ей о своих планах.

Мог бы, в общем-то, и не утруждаться: профессоресса Кросера была в палате у мужа, но стоило Гвидо войти и поздороваться, как она прижала палец к губам и указала на Туллио, теперь лежащего на хорошей медицинской кровати. Брунетти жестом пригласил ее выйти в коридор, но профессоресса все так же молча помотала головой. Комиссар знал, что их разговор вряд ли потревожит синьора Гаспарини, но был не вправе ей об этом сообщать.

Он подошел к кровати и посмотрел на потерпевшего. Беловатая жидкость по-прежнему поступала через капельницу, подключенную к его кисти.

Брунетти кивнул профессорессе и направился к сестринскому пункту. Там он спросил доктора Стампини – в надежде, что у того после томографии есть новые данные. Ему сказали, что невропатолог уже ушел. Решив поверить медсестре на слово, Брунетти тоже отправился домой.

12

В квартире было тихо, но многолетний опыт подсказал Брунетти, что дома кто-то есть. Знакомый запах а-ля сосновый лес в коридоре – значит, Раффи снова вымыл голову отцовским шампунем; в гостиной с софы свисает красный шерстяной шарф Кьяры… «Гвидо Брунетти – супердетектив!» – улыбнулся комиссар и прошел в конец коридора.

Гвидо заглянул в рабочий кабинет Паолы. Жена с комфортом вытянулась на софе, в одной руке держа книгу, в другой – карандаш.

– Ты вся в работе, как я погляжу, – проговорил комиссар, входя в комнату.

Подошел к Паоле и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Кто бы говорил! Ты так занят, что не можешь даже позвонить и рассказать жене о ночном инциденте, – ответила она с притворной обидой.

Брунетти сел на свободное место и переложил ее ноги себе на колени.

– Как ты узнала?

– Мне стало интересно, почему ты ушел так рано, и ближе к вечеру я зашла в интернет и просмотрела сегодняшний выпуск Il Gazzettino. – Паола положила раскрытую книгу себе на грудь. – Причина могла быть только одна. – И более бодрым тоном добавила: – А еще я волновалась, успеешь ли ты пообедать и достаточно ли тепло ты оделся. Все эти глупости, о которых обычно думают жены…

Гвидо стал осторожно разминать пальцы ее левой ноги.

– Мне не хотелось тебя будить.

Паола с улыбкой кивнула:

– Знаю, это не так уж легко.

Она закрыла книгу и потянулась всем телом, чтобы положить ее на стол.

– Расскажи! – потребовала Паола.

– Помнишь, я говорил тебе о даме, которая на прошлой неделе приходила ко мне с опасениями, что ее сын наркоман?

Брунетти не назвал жене имя этой дамы. Сказал только, что у той не хватило решимости довериться полиции и она ушла, так и не оставив никакой конкретной информации.

Паола кивнула.

– Так вот, это была твоя коллега, профессоресса Кросера. Сегодняшний потерпевший – ее муж. Предварительная версия: на него напали на улице.

Паола высвободила ногу и села на софе по-турецки, пристально глядя на супруга.

– Муж Элизы? Поверить не могу! Ради бога, он же бухгалтер!

Она умолкла, запоздало осознав, как это прозвучало, а затем добавила:

– Ну, то есть он – самый обычный человек. Кто мог желать ему зла?

Причина для того, чтобы навредить человеку, всегда найдется – Брунетти знал это наверняка.

– Есть основания полагать, что его схватили за руку и столкнули со ступенек моста. А что об этом пишут в Il Gazzettino?

– Только то, что мужчину нашли на улице в бессознательном состоянии, – ответила Паола. – Ни слова о нападении, лишь просьба обратиться в полицию – каждому, кому хоть что-то известно об инциденте, имевшем место близ Ка’Пезаро. Даже инициалов пострадавшего не указали. Впрочем, это обычная практика, когда газетчики не хотят называть имя.

Брунетти мало что знал о традициях газетчиков, поэтому промолчал.

– Элиза сейчас с мужем? – спросила Паола.

– Да. Ночью в больнице я узнал его и сразу же ей позвонил. Думаю, она до сих пор там.

– Бедная, – сказала Паола. – Сначала проблемы с сыном, теперь – это.

– Ты знала о ее проблемах с сыном? – Брунетти постарался произнести это нейтральным тоном.

Паола посмотрела ему прямо в глаза:

– Конечно нет! Она никогда бы не рассказала мне ничего такого. Я лишь предположила – раз уж Элиза была взволнована настолько, что пришла к тебе поговорить. Значит, она все-таки что-то знала.

– Она сказала, что нет, – не сдавался Брунетти.

– Конечно! А что еще она могла сказать? Ты же полицейский.

Паола произнесла эту фразу так уверенно, словно речь шла о таблице умножения.

Гвидо решил никак на это не реагировать.

– А теперь профессоресса хочет посоветоваться с мужем, прежде чем сообщить мне что-нибудь еще, – сказал он.

– Когда они смогут с тобой поговорить? – спросила Паола.

Старательно подбирая слова, Брунетти посмотрел на свои руки, потом на жену.

– Может, и никогда, – наконец ответил он.

И, увидев реакцию Паолы, попытался смягчить вердикт:

– Это слова невропатолога, после того как он посмотрел рентгеновский снимок. Но для уверенности ему нужна еще компьютерная томограмма. Ее сделали сегодня.

– Результаты? – спросила Паола.

– Не знаю. Когда я на обратном пути зашел в больницу, врача там уже не было. Позвоню ему завтра. – Гвидо дал жене время переварить информацию, затем добавил: – Невропатолог сказал, есть вероятность, что он ошибается.

Паола кивнула. Повернулась, положила голову на подушку и, вытянув ноги, уперлась мужу в бедро.

– Бедная Элиза, – повторила она и после короткой паузы добавила: – Бедные все!

Паола зажмурилась, потом открыла глаза и некоторое время смотрела в потолок. Затем снова смежила веки. Брунетти положил правую руку ей на ноги и тоже закрыл глаза. Очень скоро реальность начала расплываться и куда-то ускользать. Не вставая, комиссар оказался в другом месте; мимо пробегали какие-то люди… Что-то шевельнулось у него в руке, и Гвидо вздрогнул и очнулся, еще не понимая, где находится.

– Что-то не так? – спросила Паола.

– Все хорошо. Я, кажется, задремал. Длинный был день…

Брунетти закрыл глаза и поудобнее устроил голову на спинке софы.

– Я тут подумала… – начала Паола.

Гвидо погрузился в сон не настолько глубоко, чтобы не ответить:

– Думать вообще-то вредно…

И они с Паолой дружно, будто это была семейная мантра, закончили: «…особенно женщинам».

Теперь ничто не мешало комиссару уточнить:

– О чем ты подумала?

– О легальных последствиях. Ты, наверное, тоже об этом задумывался.

– Поясни, – сказал Брунетти, поймав себя на мысли о том, что этот аспект дела Гаспарини интересовал его пока что меньше всего.

– Если он не умрет, а проведет в постели всю оставшуюся жизнь, какое обвинение выдвинут напавшему на него человеку? – спросила Паола и, не дав мужу ответить, продолжила: – Знаю, знаю, сначала вам надо его найти. Но когда вы его найдете, какое обвинение ему будет выдвинуто?

Брунетти немного подумал, взвесил вариант «преступного нападения».

– Это зависит от того, что именно произошло на мосту.

– Но как это решить, если не найдется свидетелей?

В тоне Паолы прозвучал скептицизм.

Не открывая глаз, Брунетти кивнул.

– Разумеется, ты права. Даже если мы обнаружим следы ДНК преступника, тот вполне может заявить, что это Гаспарини на него напал. – И, немного подумав, комиссар добавил: – Но сначала надо его найти.

– И ему придется объяснить, почему он не заявил в полицию, – произнесла Паола. – Если он знал, что Гаспарини ранен, он ведь обязан был заявить, не так ли?

– Да, но не каждый пойдет с этим к нам. Особенно если повреждения незначительные. Даже если этот человек – жертва нападения. Что уж говорить о тех, кто напал первым, даже в целях самозащиты? Даже думать об этом смешно. – Гвидо так и сяк повертел эту идею в голове и удивленным тоном, которым обычно сообщают об открытии, воскликнул: – Никто нам не доверяет!

– Одна надежда на Il Gazzettino и La Nuova, – сказала Паола с едва ли не религиозным пиететом.

Брунетти решил, что на сегодня с него довольно.

– Бокал вина? – предложил он.

Вместе с вином комиссар принес томик Софокла. Выбрал Антигону и снова устроился у Паолы в ногах – почитать до ужина. Гвидо одолел половину предисловия, составленного неким профессором психологии Кальярского университета, юнгианскую интерпретацию пьесы, где Антигона представала архетипом Матери, а Креонт – Обманщика. Брунетти узнал, что Тень – все темные проявления нашей личности – может быть внешней и внутренней; может быть твоим врагом или тобой самим. Решив схитрить, он посмотрел, сколько еще страниц предисловия осталось. Четырнадцать… Положив книгу на столик возле софы, Брунетти глотнул вина – очень приятного Collavini Ribolla Gialla, нарочно припасенного для этого случая, – и вздохнул. Все-таки сколько разнообразных ощущений предлагает нам жизнь…

Подкрепив тело и дух, Гвидо вернулся к чтению. Пролистнул предисловие и перешел непосредственно к пьесе. Пролог он помнил прекрасно: Антигона рассказывает сестре, Исмене, о том, что царь Креонт запретил хоронить их брата Полиника, объявленного предателем Фив. Его тело оставили за городской стеной на потраву стервятникам и шакалам.

Антигона убеждена: Полиника нужно предать земле. И решает сделать это сама. Она спрашивает сестру, готова ли та ей помочь, но Исмена, осторожная, робкая Исмена, и слышать об этом не желает: «Им власть дана, мы – в подданстве; хотя бы и горшим словом оскорбил нас вождь – смириться надо»[33].

– С этим я не согласен, – вслух произнес Брунетти.

Паола тихонько толкнула его левой ногой.

– С чем?

– В предисловии один юнгианский психолог сообщает о том, что наша темная сторона может быть внутренней или внешней, а теперь Исмена заявляет, что мы должны подчиняться закону.

– Надеюсь, есть и другие варианты, – сказала Паола, не отрываясь от своей книги.

– Нет. Вот, из уст той же Исмены: «В женской родились мы доле; не нам с мужами враждовать, сестра».

На этот раз Паола опустила томик и посмотрела на супруга. Улыбнулась.

– Я тоже всегда так считала.

И снова уткнулась в книгу. Но прежде чем Гвидо вернулся к чтению, из-за обложки послышалось:

– Если память мне не изменяет, скоро она скажет: «Я не бесчещу заповеди Божьей, но гражданам перечить не могу».

По-прежнему держа книгу в одной руке, другой Брунетти похлопал жену по лодыжке.

– Потому-то, дорогая, это классика.

Паола не удостоила его ответом.

Скоро Брунетти дошел до рокового заявления Антигоны. На реплику сестры «Твой пламень сердца душу леденит!» она отвечала: «Но тем, кому служу я, он угоден».

Что-то подобное могла бы сказать и профессоресса Кросера. Она, как и Антигона, выбрала свою правду, свой закон: матери, защищающей своего ребенка, дозволено все. Пойти к полицейскому и утешиться тем, что сына ее не смогут арестовать. И к дьяволу чужих детей!

У Антигоны свой закон… Гвидо вернулся на страничку назад: «…а брата я схороню. Прекрасна в деле этом и смерть». Рука комиссара бессильно повисла; книга была забыта. Каково это – иметь такое чувство долга, – кто бы как это ни назвал! – чтобы исполнить ритуал, зная, что за это тебя неизбежно покарают смертью? Брунетти готов был умереть за своих родных – за детей, жену. Но ради идеала? Ради традиции?

Мысли комиссара вернулись к Гаспарини; у него тоже были дети. На что он способен ради сына? Брунетти некоторое время размышлял над этим. А если все наоборот и это Гаспарини напал на кого-то на мосту? Гвидо даже разозлился на себя за то, что только теперь подумал об этом. Словно увечья безоговорочно свидетельствовали о том, что именно Гаспарини – жертва и, поговорив с его женой, он сам подспудно решил, что подозревать этого человека как-то не по-джентльменски…

– Кстати, в почтовом ящике для тебя была записка, – отвлекла мужа от размышлений Паола.

– И где она?

– В кухне на столе. Я думала, ты сразу же там ее увидишь.

– Нет, не увидел, – сказал Брунетти, вставая.

В кухне Гвидо действительно ждал конверт, на котором заглавными буквами было напечатано его имя. Без почтовой марки. Паола прислонила конверт к мельнице с черным перцем. Брунетти поддел клапан большим пальцем и извлек лист, на котором тем же шрифтом было напечатано:

«Джанлука Форнари, Кастелло 2712».

13

На следующее утро Брунетти появился в квестуре в девять. Узнав, что комиссарио Гриффони еще нет на месте, он оставил у нее в кабинете на столе записку с просьбой перезвонить ему, как только она сможет.

В коридоре ему встретился офицер Альвизе. Он сказал, что Вианелло с утра вынужден был отправиться в Маргеру: жертва домашнего насилия решила рассказать о грязных делишках, совершенных ее супругом в Венеции.

Брунетти немного огорчился из-за того, что его друг и напарник снова отсутствует, а вместе с ним – и его опыт и здравомыслие, с которыми Вианелло выслушивал его версии и рассуждения. Альвизе об этом знать, конечно же, не полагалось, тем более что он очень старался быть полезным.

– Спасибо, что сообщил, Альвизе! – поблагодарил его комиссар.

– Вианелло предупредил меня, что это важно, синьоре, – ответил Альвизе с улыбкой. Ему приятно было осознавать, что он сделал что-то полезное. – Инспектор также просил передать, что он сегодня еще вернется. Есть связь между этим делом и ограблением синьора Бордони.

– Спасибо, Альвизе! – с еще большей теплотой отозвался Брунетти, которому упомянутое имя показалось знакомым. Но откуда?

Комиссар поднялся по лестнице, в такт своим шагам, нараспев, проговаривая: «Бор-ДО-ни, Бор-ДО-ни…» На третьем повторе в мозгу у него что-то щелкнуло и Брунетти вспомнил дело об ограблении трехгодичной давности, когда воры открыли porta blindata[34] в апартаментах семьи Бордони, обработав жидким азотом дверные петли и язычки замков, чтобы затем разбить их и аккуратно уложить металлическую дверь на пол. Эта работа предполагала участие минимум двоих… Семья проводила отпуск на Сардинии, а живущая в той же квартире горничная ушла к друзьям поиграть в буррако[35] (Брунетти даже вспомнил, что она делала это каждый вторник).

И вот в одиннадцать вечера горничная возвращается и видит, что дверь лежит перед входом. Служанка тут же звонит по номеру 113[36] и бежит вниз, к соседям, чтобы у них дождаться полицию.

Прибывшие на вызов офицеры нашли квартиру в полном порядке: ничего не сломано, не разбросано, повсюду включен свет – как его, уходя, и оставила горничная. На первый взгляд, все вещи были на месте, и полицейские уже начали недоумевать, зачем было снимать дверь с петель – это было указано в рапорте, – пока очередь не дошла до кабинета дотторе Бордони. Оттуда исчезли три картины, которые горничная, годами смахивавшая с них пыль, описала так: толстая дама без одежды; еще одна дама – в черном платье и с чернокожим слугой, который держит над ней красный зонтик; женщина, и наверное, молодая, но не похожая на человека. И только на следующий день, когда Бордони вернулись в Венецию, комиссар Брунетти (Патта поручил это дело ему со словами «ну вы же разбираетесь в живописи») узнал, что речь идет о женских портретах кисти Ренуара, Ван Дейка и Пикассо.

Больше воры ничего не тронули. Только эти три полотна покинули квартиру, в которой хранились много лет. Никто не пытался связаться с владельцем, эти картины ни разу не были упомянуты осведомителями, которые иногда, за деньги, сливают информацию Отделу по борьбе с хищениями произведений искусства.

И вот теперь Вианелло, призванный присутствовать на допросах в деле о домашнем насилии, вероятно, узнал нечто любопытное. По крайней мере, Брунетти на это надеялся.

Комиссар остановился перед дверью приемной виче-квесторе, но, войдя, вспомнил, что по вторникам синьорину Элеттру на полицейском катере возят на рынок Риальто за цветами. Гвидо написал на листочке имя и адрес Форнари и поставил вопросительный знак. Вложил листок в конверт, запечатал его и оставил на клавиатуре компьютера.

Уже из своего кабинета Брунетти набрал домашний номер профессорессы Кросеры и считал гудки, пока автоответчик не предложил ему оставить сообщение и не пообещал, что «вам обязательно перезвонят». Комиссар назвал свои имя-фамилию, номер телефона и только начал надиктовывать сообщение, как линия внезапно ожила. Он понадеялся, что ему ответит профессоресса, и уже приготовился услышать ее голос, но трубку положили.

Тогда Брунетти позвонил в справочную больницы и попросил переключить его на доктора Стампини, невропатолога. Его попросили назваться, и комиссар ответил, добавив, что звонит в целях расследования. Другой информации он давать не стал.

Доктор Стампини взял трубку довольно быстро.

– Доброе утро, комиссарио! – сказал он и без лишних слов перешел к делу: – Я бы рад был сообщить более приятные новости, чем те, что есть у меня сейчас. После томографии картина прояснилась. – Он немного помолчал и уже куда менее нейтральным тоном спросил: – Вы понимаете медицинский жаргон?

– Более-менее, – ответил Брунетти.

– Самое серьезное повреждение – в районе теменной кости: перелом в результате падения или, как вариант, при ударе о перила или мостовую. Вследствие этого образовалась субдуральная гематома, и пока мозг не абсорбирует кровь, состояние пациента не изменится.

Брунетти не знал, ждет ли доктор дополнительных вопросов, но решил их не задавать. Комиссара интересовало другое:

– Вы говорили с его женой?

– Да.

– И?..

– Она слышит слова и фразы, но не хочет понимать ни их смысла, ни возможных последствий того, о чем я ей говорю. – Не дождавшись ответа, врач продолжил: – Думаю, вы с таким уже сталкивались, комиссарио.

– Да, к несчастью.

Стампини заговорил чуть медленнее; его тон потеплел.

– А вы с ней беседовали?

– Нет, дотторе. Оставил ей сообщение. Надеюсь, она пошла домой.

Врач поспешил заметить:

– Нет, кажется, она до сих пор в больнице. Утром сказала, что договорилась с сестрой и дети пока поживут у нее.

Дав доктору закончить, Брунетти поинтересовался:

– Кто-нибудь приходил в больницу, чтобы повидаться с этой синьорой?

– Насколько мне известно, нет.

– Ваши предложения, дотторе?

– Думаю, было бы хорошо, если бы ее увели домой. Этой женщине надо отдохнуть, побыть с близкими людьми. Нет никакого смысла все время сидеть в палате. – И, не давая собеседнику его перебить, невропатолог добавил: – Единственное, что она мне сказала, – что вы были к ней очень добры.

Это удивило Брунетти, который, как ему казалось, был скорее тверд с синьорой Кросерой.

– Полагаю, вы не случайно упомянули об этом, дотторе?

Стампини то ли вздохнул, то ли рассмеялся – этого комиссар не разобрал.

– Пожалуй, нет. Думаю, вы сумели бы уговорить ее побыть дома хоть немного. Он не проснется. – Врач тут же уточнил: – То есть это произойдет еще не скоро. Лучше ей пойти домой или к сестре и детям. Отвлечься. Побыть немного за стенами больницы.

Брунетти подумал, что тут можно сделать, и наконец сказал:

– Вы еще долго будете на месте?

– Все утро, до полудня – точно, – сказал невропатолог уже привычным, деловым тоном, но потом добавил: – Это очень хорошая женщина, комиссарио.

– Скоро буду, – ответил Брунетти и повесил трубку.

Он позвонил Гриффони на мобильный и, даже не спросив, где она, сказал, что сейчас находится в квестуре, но едет в больницу. У него мелькнула мысль попросить Клаудиа тоже туда приехать – как женщине, ей будет легче убедить синьору Кросеру пойти домой. Впрочем, нет… Насколько он успел узнать профессорессу, вмешательство еще одного постороннего человека ей не понравится. Поэтому Гвидо лишь сообщил Гриффони, что у него уже есть имя дилера, работающего в Альбертини, и он передал его синьорине Элеттре. Комиссар добавил, что постарается побыстрее вернуться, нажал «отбой» и отправился в больницу.

***

Брунетти пошел прямиком в неврологию. Незнакомая медсестра встретила его заявлением, что посетителей пускают только с пятнадцати ноль-ноль. Узнав, что перед ней офицер полиции, который пришел побеседовать с женой синьора Гаспарини, женщина смягчилась – лишь чуть-чуть. И с явной неохотой разрешила Брунетти пройти в палату.

Он проследовал по коридору и легонько постучал в дверь палаты Гаспарини. Не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Гаспарини лежал в том же положении, в каком комиссар его оставил. С порога были видны спина и затылок профессорессы: не вставая со стула, она положила голову на кровать мужа, да так и задремала.

Правой рукой женщина держалась за его левую руку, головой почти упираясь ему в бок. Брунетти вернулся в коридор, закрыл дверь и постучал громче. Подождал немного и постучал еще.

Минута – и ему открыли. Профессоресса Кросера выглядела испуганной и сердитой и даже не пыталась это скрыть. Она прошла мимо комиссара в коридор и прикрыла за собой дверь.

– Зачем стучать? – спросила она хриплым от усталости голосом. – Хотите разбудить его?

Брунетти отступил на шаг, но промолчал, давая ей время осознать, что она только что сказала. Долго ждать не пришлось. Поняв все по выражению ее лица, он ответил:

– Это было бы неплохо, синьора.

Брунетти говорил нормальным, спокойным тоном, не оставляя сомнений в своей искренности.

И этого хватило, чтобы ее лицо внезапно застыло, как маска. Женщина отшатнулась с таким видом, словно у нее за спиной пропасть, и… ударилась спиной о дверь, произведя куда больше шума, нежели Брунетти своим стуком.

– Я пришел забрать вас домой, синьора, – сказал комиссар и, не давая ей времени возразить, добавил: – От доктора Стампини мне известно, что за детьми присматривает ваша сестра. Позвольте проводить вас домой! Поедите, повидаетесь с детьми. А потом решите, что делать дальше.

– Я ничего не могу сделать! – выпалила женщина, стараясь говорить твердо, но на последнем слове ее голос сорвался. Лицо профессорессы выразило отчаяние, но тут же снова напряглось – уже от страха.

Брунетти, зная, что утешить ее нечем, проговорил:

– Можете приготовить что-нибудь детям, показать, что вы в порядке, все нормально. – И, прежде чем синьора Кросера успела возразить против слова «нормально», добавил: – Именно это им сейчас нужно, синьора. Отец в больнице, ему плохо, но для детей важно, чтобы жизнь шла как обычно, насколько вы можете им это обеспечить. – Он видел, что ей хочется возразить, но продолжал говорить: – Да, по факту они – подростки, но по сути – еще дети.

Тут Гвидо сделал паузу, давая синьоре Кросере время обдумать его совет. Профессоресса вскинула было руку, но потом уронила ее и уныло пожала плечами.

– Наверное…

Она развернулась и ушла в палату, оставив дверь открытой.

Брунетти посмотрел на пациента, лежавшего на кровати. Все как прежде, только круги под глазами стали еще темнее, особенно слева.

Профессоресса Кросера подошла к кровати, наклонилась и подтянула одеяло повыше, хотя в комнате, по мнению Брунетти, было слишком жарко. Потом легонько провела рукой по щеке мужа – так, словно они дома, сейчас утро и она дает ему возможность еще немного подремать, пока сама сварит кофе и сбегает за утренней газетой, чтобы Туллио мог почитать ее лежа в кровати, как он любит…

Синьора Кросера взяла свое пальто и сумку и подошла к Брунетти.

– Идемте скорее, пока я не передумала.

С этими словами она проследовала к двери и дальше по коридору.

Когда они вышли на улицу, оказалось, что солнце решило с ними немножко пофлиртовать: мощенная камнем кампо была вся в пятнах света, и так тепло, что Брунетти машинально потянулся расстегнуть пуговицы на пальто.

Он свернул направо, к мосту.

– Где вы живете?

– Возле церкви Сан-Стае, – ответила синьора Кросера. – И я предпочла бы пройтись пешком.

Она смотрела прямо перед собой, поэтому не заметила, как комиссар кивнул. Впрочем, какая разница? Дорога-то туда только одна… Возле моста Понте-деи-Джокаттоли женщина спросила:

– Помните магазин игрушек?

Конечно, Брунетти его помнил. Его дети быстро обнаружили этот магазинчик, и пройти мимо него было невозможно: «Зайдем? На минутку! Только посмотреть!» Магазин исчез, как и остальные, те, что торговали игрушками. Вместо них теперь сувенирные лавки с бесполезными сувенирами для повзрослевших детей, сделанными в Китае и притворяющимися венецианскими.

– Мои дети его обожали, – сказал Брунетти.

– И мои тоже.

Поравнявшись с заново отделанным баром-кондитерской Ballarin, комиссар, даже не спрашивая, вошел туда и проследовал прямиком к барной стойке.

– Что вам заказать?

– Макьятоне и бриошь, пожалуйста, – ответила синьора Кросера. И, словно очнувшись ото сна, добавила: – И еще стакан воды.

Брунетти сделал заказ, и вскоре перед ними стояли две чашки кофе и лежала булочка. Подали воду, и профессоресса Кросера жадно ее выпила. Затем пригубила кофе и быстро, с аппетитом съела бриошь. Брунетти расплатился, и они вышли.

За то недолгое время, что они были в баре, на калле собралось столько народу, сколько раньше бывало только на Рождество. В толпе Брунетти и профессорессу так сильно прижали друг к другу, что комиссару пришлось поработать локтем, расчищая пространство. Они перешли через мост и двинулись дальше, вдоль фасада Фондако-деи-Тедески, где шеренги китайских туристов уже приступили к ежедневному ритуалу – посещению нового божества, современного торгового центра.

Брунетти, для которого это зрелище было не из приятных, отвернулся к Гранд-каналу. Его спутница прекрасно знала дорогу, поэтому они синхронно зашагали вдоль рива. Справа возник мост Риальто. Они перешли через него, чувствуя себя чуть ли не на эскалаторе – зажатыми в толпе: ни остановиться, ни увеличить скорость, чтобы обогнать медлительного пешехода, ни притормозить, ведь иначе тебя затопчут те, кто за спиной.

В самом низу моста профессоресса схватила Гвидо за руку и потянула вправо.

– Уйдем отсюда, пожалуйста! – попросила она.

Десяток быстрых шагов строго вперед, потом направо – и они очутились на кампо перед церковью Сан-Джакомо.

Брунетти остановился и повернулся в ту сторону, где в просвете между домами поблескивала вода. Синьора Кросера пошла туда, он – следом за ней. По пути она то и дело посматривала на здание, где некогда располагался Главпочтамт[37]. Профессоресса остановилась в паре метров от Гранд-канала.

– Ничего не могу с собой поделать: вижу его исключительно как венецианка, а не как архитектор, – проговорила она.

– Вам нравится то, что у них получилось? – спросил Брунетти.

Он бывал внутри, видел магазины, а еще выходил на террасу, чтобы полюбоваться городом. Такой Венецию даже ему доводилось увидеть нечасто: прекрасное кольцо, где каждая деталь избыточна и совершенна.

– Нет, результат мне не нравится, – сказала профессоресса. – Но реставраторы потрудились на славу.

– Что именно вам не нравится? – уточнил Брунетти, желая отвлечь ее от мрачных мыслей. Но и услышать ответ ему тоже было интересно.

– Дворец превратился в дорогой магазин, каких полным-полно возле Сан-Марко, с дешевыми масками и стеклом, произведенным в Китае.

Брунетти промолчал. Он думал так же, но любопытно было услышать ее аргументацию.

– И что же между ними общего?

– Венецианцу нечего купить ни тут ни там. Оливковое масло по цене пятнадцать евро за пол-литра? Ботинки за семьсот? Чашку кофе, которая стоит как две в большинстве баров? – И, прежде чем комиссар успел вставить слово, синьора Кросера продолжила: – Нам просто незачем туда ходить. Ну, скажите, кто из венецианцев захочет приобрести стеклянного слоника или пластмассовую маску?

Эти доводы Гвидо слышал тысячу раз, и тысячу раз сам упоминал в разговоре. Поэтому он сказал:

– Паола часто спрашивает: «Вот где мне купить змейку для одежды?»

Профессоресса метнула в него быстрый изумленный взгляд.

– Паола шьет?

Этот вопрос вызвал у Брунетти улыбку.

– Господи, конечно нет! Змейка в данном случае – метонимия, замещающая то, в чем венецианцы нуждаются и что покупают. Венецианцы, а не туристы. Застежки-змейки, нижнее белье, ножи для чистки овощей… – Он немного помолчал и уже без прежнего запала закончил: – Нитки.

Синьора Кросера отступила на шаг и заглянула ему в лицо.

– Что-то не так? – спросил Брунетти.

Неужели он сказал что-то такое, что ее обидело?

– Полицейский, который использует в разговоре слово «метонимия»! – Профессоресса покачала головой. – Понятно, почему Паола вышла за вас замуж.

Она развернулась и направилась в сторону рынка. В выходные там было не протолкнуться, но сегодня они прошли относительно спокойно. Брунетти отметил, что много торговых мест пустует, там, где раньше были киоски с фруктами и овощами; половина торговцев рыбой тоже отсутствовала.

Миновав рынок, они какое-то время шли вдоль воды, потом – по Калле-деи-Боттери. Один мост, другой… И вот наконец синьора Кросера вынула из сумочки ключи и они вошли в парадную. Женщина заперла за Брунетти дверь и стала подниматься по лестнице на пятый, верхний этаж. Открыла дверь в квартиру, и Гвидо шагнул следом за ней. Через маленький вестибюль синьора Кросера провела его в просторную гостиную с парой удобных диванов и окнами, выходящими в сторону рынка. Вдалеке виднелась кампанила[38] церкви Сан-Франческо-делла-Винья. Профессоресса сняла пальто, бросила на спинку дивана, обошла его и присела на краешек, подальше от входа. На стене за диваном побольше Брунетти увидел четыре черно-белые фотографии. На всех – маленькие круглые капли или шарики, выстроившиеся ровными параллельными рядами.

Любопытство заставило его подойти поближе, и комиссар вспомнил: это серия фотографий Себастьяна Салгаду, сделанных на золотом прииске. Кажется, в Южной Америке? Брунетти оторвался от снимков и глянул на профессорессу Кросеру. Некоторое время она сидела, подавшись вперед и уронив сцепленные руки между коленями, и смотрела в пол. Потом выпрямилась, откинулась на спинку дивана и взглянула на комиссара.

Брунетти отчего-то стало не по себе. Он принес сумочку, которую женщина оставила у входной двери, и поставил рядом с ней на диван.

– Может, вам все-таки позвонить сестре, синьора? – предложил он и направился к дальнему окну.

Пока комиссар разглядывал здания и башни, профессоресса у него за спиной достала из сумочки телефон. Она старалась говорить тихо, но он все равно слышал каждое слово.

Тут Брунетти заметил, что высокое окно справа – это дверь на маленькую террасу. Он открыл его, вышел и притворил дверь за собой. Голос синьоры Кросеры был уже не слышен. Справа Гвидо увидел кампанилу Сан-Марко, стиснутую с двух сторон облаками, которые благодаря какому-то трюку с перспективой казались двумя огромными подушками, собственно, и удерживавшими ее вертикально. Дальше – еще крыши, еще шпили… Почему бы не поиграть в старую любимую игру «Угадай церковь»? Конечно, он тут один и проверить догадки будет сложно, но вон ту наклонную колокольню ни с чем не спутаешь. Санто-Стефано!

Брунетти оглянулся как раз в ту секунду, когда синьора Кросера положила телефонино в сумку и посмотрела в сторону террасы. Комиссар вернулся в гостиную и подошел к хозяйке. Сестре удалось ее успокоить: это было видно по лицу профессорессы.

– Синьора, рано или поздно мы начнем официальное расследование происшествия, случившегося с вашим мужем.

– И что это даст? – спросила она.

– Боюсь, вашему супругу мало что, – ответил Брунетти, не желая давать ей ложных надежд, и уже увереннее добавил: – Но мне хотелось бы найти того, кто это сделал.

– Не думаю, что это нам как-то поможет, – сказала женщина. – И кому-нибудь другому тоже.

– Как вариант – этот человек не сможет сделать это снова, – произнес Гвидо.

– Назовите меня жестокой, если хотите, но для моего мужа это уже не важно. И для меня тоже. – Синьора Кросера улыбнулась – одно из печальнейших зрелищ, которые Брунетти когда-либо видел.

– Жестокой? Нет, синьора, конечно, нет. Но я прошу принять решение вас, а не вашего мужа.

– Какое решение? – искренне удивилась она.

– Ответить на наши вопросы и позволить нам задать их вашим друзьям, – сказал комиссар, так и не решившись упомянуть о ее сыне. – Может, вы или кто-нибудь еще располагает информацией, которая имеет какое-то отношение к случившемуся с синьором Гаспарини?

– О проблемах с сыном я вам уже рассказала, – последовал ответ.

– Да, – согласился Брунетти. – Но может, вашего супруга беспокоило что-то еще?

Ему показалось, что женщина довольно долго размышляла, прежде чем ответить:

– Да, то, что он стареет. Переживет ли его фирма экономический кризис… Глобальное потепление… Собственный лишний вес. И то, чем занимается наша дочь со своим бойфрендом…

Увидев на лице Брунетти улыбку, она спросила:

– Я сказала что-то смешное?

– Нет. Я будто в зеркало посмотрел и увидел все то, что постоянно тревожит меня, – ответил комиссар. – От себя добавлю: начальник, который частенько мной недоволен.

– Что-то еще? – спокойно поинтересовалась синьора Кросера, отвергая тем самым его попытку разрядить обстановку.

– В том, что касается расследования?

– Да.

– Хотелось бы осмотреть личные вещи вашего супруга. И кабинет, если у вас в квартире таковой имеется, – сказал комиссар, по-прежнему избегая упоминания о Сандро.

Профессоресса кивнула, но Брунетти не понял, то ли это «да, у мужа есть кабинет», то ли она разрешает ему осмотреть эту комнату. А может, это лишь подтверждение того, что поняла вопрос. Надеясь, что верен второй вариант, Гвидо сказал:

– Хотелось бы сделать это сейчас.

Было очевидно, что хозяйке это не нравится, и Брунетти подумал, что пора, наверное, разыграть козырную карту – безопасность ее сына. Ни одна мать перед этим не устоит.

Синьора Кросера посмотрела на наручные часы, но не успела сказать ни слова. Щелкнул замок на входной двери, и она, открывшись, тяжело стукнулась о стену. Профессоресса от неожиданности вскочила. Брунетти следом за ней обернулся навстречу входящим.

В гостиную торопливо вошли парень и девушка. Они были почти одного роста, но по лицу мальчика было понятно, что он младше сестры. На нем были широкие джинсы с низкой посадкой, коричневый кожаный пиджак и новенькие теннисные туфли Adidas Stan Smiths. Часть головы, от уровня бровей и ниже, была выбрита, а волосы на макушке были длинными, что создавало необычный, «двухуровневый» эффект. От матери Сандро унаследовал темные глаза, и хотя был худощавым, его лицо оставалось по-детски округлым – нижней челюсти еще предстояло обрести подростковую угловатость.

При виде комиссара парень замер. Глянул на мать, на Брунетти – и снова на мать. Очевидно, такая расстановка сил была ему непривычна.

– А это еще кто? – спросил он.

Лицо у Сандро при этом было напряженное, губы едва заметно раздвинулись, обнажив зубы, – гримаса, во все времена означавшая угрозу.

Девушка удивленно посмотрела на брата. На ее лице, которое было юной копией материнского, отчетливо читалось неодобрение.

– Сандро! – сказала она строгим, исполненным упрека голосом.

Парень глянул на нее, очевидно, не зная, что предпочесть – возмущение или раскаяние.

– Я всего лишь спросил, кто это, – сказал он сестре немного спокойнее. Видно, ее упрек все же подействовал.

Комиссар улыбнулся им обоим.

– Меня зовут Гвидо Брунетти. Синьора Кросера попросила меня проводить ее домой из больницы. – Он посмотрел на профессорессу и сказал на прощанье: – Если я могу чем-нибудь вам помочь, позвоните, пожалуйста, Паоле!

И, обращаясь к детям, пояснил:

– Паола – моя жена. Они с вашей мамой – коллеги по университету. – Гвидо сделал еще пару шагов к двери, но, поравнявшись с детьми, остановился и сказал: – Все это время она провела в больнице, с отцом, и ей некогда было поесть. Думаю, будет славно, если вы о ней позаботитесь. Например, поможете приготовить обед.

– Что с отцом? – спросил мальчик прерывающимся голосом.

Не отвечая, Брунетти повернулся к профессорессе, и та сказала:

– Доктор говорит, что завтра вы с Аурелией сможете навестить папу. Но пока что туда пускают только меня.

Сандро хотел что-то сказать, но не нашел слов, и вместо ответа раздался еле слышный стон. Через пару секунд мальчик все-таки спросил:

– Папа умрет?

Разумеется, мать тут же бросилась к нему. Она обняла парнишку и, стараясь сохранять спокойствие (Брунетти видел, как тяжело ей это дается; хорошо, если мальчик этого не заметит!), сказала:

– Не говори глупостей, Сандро! За ним ухаживают две медсестры и лучший врач в больнице. Завтра вы с Аурелией поедете к нему. – Она обратилась к Брунетти за подтверждением: – Правда ведь?

– Если доктор Стампини разрешил, значит, так и будет.

Гвидо кивнул профессорессе и воспользовался возможностью уйти. Уже у двери он услышал хриплые отрывистые всхлипы, но из приличия не оглянулся и не посмотрел, кто же из них плачет.

14

Выйдя из парадной, Брунетти понял, что погода, решив, что заигралась в зиму, снова стала теплой, осенней. Уже возле кампо Сан-Кассиано комиссар вспотел и стал подумывать о том, а не снять ли пальто. Но с другой стороны, до дома еще далеко и идти нужно по теневой стороне, поэтому Гвидо лишь расстегнул пуговицы. Он раскрыл полы пальто и подставил лицо солнцу, чувствуя себя поздним подсолнухом, которому и ноябрь нипочем.

Если бы солнце было его старым приятелем, собирающимся в трехмесячный отпуск и пакующим чемоданы, Брунетти сказал бы, что будет скучать по нему, и пожелал бы хорошо отдохнуть – где-нибудь в Аргентине или Новой Зеландии. Зимние месяцы особенно хороши, когда ты у теплого моря… Стоило Гвидо свернуть на улицу Руга-Веккья-Сан-Джованни, как его опасения подтвердились; он застегнул пальто и шел так до самого дома.

Мысли Брунетти все время крутились вокруг Джанлуки Форнари. Уже в парадной, одолев первый лестничный пролет, он достал мобильный и набрал номер синьорины Элеттры.

– Доброе утро, комиссарио! – жизнерадостно откликнулась она, словно ждала этого звонка с той самой минуты, как пришла на работу. И, не дав ему сказать, сообщила: – Синьор Форнари уже давно попал в поле зрения полиции. Если точнее, когда ему было восемнадцать.

Брунетти уже хотел удивиться, что человек, который отличился еще в юности, смог прожить спокойно до зрелых лет, но синьорине Элеттре было что добавить:

– В Инспекции по делам несовершеннолетних есть досье на него, но я не хочу заглядывать туда так скоро после своего предыдущего запроса, насчет Алессандро Гаспарини.

А, так значит, у нее это называется «запрос»? Брунетти восхитила тонкость формулировки, а о сути он предпочел бы не догадываться. Комиссар ограничился вопросом:

– А что на него у нас?

– Одиннадцать лет из последних двадцати он прожил за счет государства, – ответила синьорина Элеттра и, судя по звукам, потянулась за чем-то, что лежало дальше, чем ей хотелось бы. Затем в трубке снова послышался ее голос: – А, вот и список! Пять лет – за серию грабежей в Местре и Маргере (когда его посадили, ему было двадцать; освободился в двадцать пять), потом еще три срока, в возрасте от двадцати девяти до тридцати двух лет, – за продажу наркотиков несовершеннолетним в Падуе.

Брунетти услышал, как она переворачивает страницу.

– В тридцать четыре года Форнари снова сел в тюрьму. Обвинение то же – продажа наркотиков. Но уже через полтора года он вышел на свободу.

– А потом?

– Об официальном трудоустройстве сведений нет. Как и отметки об уплате налогов за весь этот период.

Как и многие в наше время, синьорина Элеттра сказала это скорее одобрительно. Впрочем, с ней ни в чем нельзя было быть уверенным.

Брунетти представил, на какие ухищрения ей пришлось пойти, чтобы раздобыть эту информацию, и снова изумился: у нее даже туда есть доступ.

– В последнее время Форнари нам не попадался? – спокойно спросил комиссар.

– Нет. Я звонила vigili urbani, но и у них на него ничего нет. Там Форнари помнят с прошлых лет, но приводов давно не было. Они даже на улице с ним не сталкивались. – И после паузы синьорина Элеттра произнесла: – Правда, один из работников муниципалитета сказал, что Форнари будто бы женился и жена у него – хорошая женщина. Детей у них нет.

– Да, и теперь он продает наркотики возле школы Альбертини?

Брунетти и в голову не пришло усомниться в правдивости сведений, полученных от Манрико.

– Понятия не имею, дотторе, – ответила синьорина Элеттра. – Посмотрим, может, я найду что-нибудь еще.

Гвидо хотел уже повесить трубку, но тут она сказала:

– Я проверила информацию о телефонных звонках: с Гаспарини он ни разу не связывался.

Брунетти уже стоял перед дверью в квартиру. Он поблагодарил секретаршу за информацию.

– Я буду в квестуре к трем, – добавил комиссар, попрощался и окончил разговор.

Он сунул мобильный в карман, извлек из другого ключи и вошел в квартиру. С порога просканировал помещение и заключил, что дома никого нет. И только после этого вспомнил: руководитель кафедры попросил Паолу («умолял» – это слово она использовала, объясняя свое отсутствие) провести собеседование с очередным кандидатом на должность преподавателя. Раффи играет в баскетбол, а у Кьяры сегодня выездной урок по истории искусства, в реставрационной мастерской Галереи Академии[39]. Паолу, разумеется, угостят дорогим ленчем – в благодарность за потраченное время. Дети тоже при деле. Лишь ему придется доедать остатки из холодильника, в одиночестве, с газетой в качестве компаньона, и то если Паола не забрала ее с собой – почитать, пока идет собеседование.

– Надо же, какие мы сегодня нытики! – вслух упрекнул себя комиссар.

Он прошел в кухню и открыл холодильник, где обнаружил кастрюльку и, полкой ниже, блюдо, покрытое алюминиевой фольгой. Гвидо вынул то и другое, поставил на кухонную стойку и снял с кастрюли крышку. Крем-суп из сельдерея… Поверх фольги – записка: «Это необязательно разогревать». Брунетти отогнул фольгу и увидел мясные фрикадельки, кажется, из телятины, завернутые в тонкие полоски шпика.

Комиссар включил духовку и сунул блюдо внутрь, затем поставил кастрюлю на печку, на средний огонь. Из посудного шкафчика Гвидо извлек глубокую тарелку и стакан. Оставив суп подогреваться, он направился в спальню и взял Антигону, которую оставил вчера здесь разворотом вниз.

Вернувшись в кухню, Брунетти положил книгу на стол и прижал с одной стороны сервировочной ложкой, а с другой – извлеченным из сушилки чистым блюдцем. Взял еще одну ложку, размешал ею суп и облизнул, проверяя, достаточно ли он горячий.

Брунетти нарезал себе хлеба и снова глянул на холодильник. Ну нет салата, и ладно! Он снова размешал суп, налил себе воды прямо из крана – не потому, что берег минералку для Кьяры, у которой была аллергия, а потому что поленился открывать новую бутылку. И наконец сел за стол.

Комиссар уже нашел глазами строки, на которых остановился вчера вечером, и его внимание привлекли давние пометки в тексте. Сделанные им же сто лет назад, когда они проходили эту пьесу в школе. Насколько он помнил, это была реплика Исмены – всегда рассудительной, всегда осторожной, всегда покорной. А, вот она, эта строка, подчеркнутая выцветшим карандашным штрихом: «Но власть имущим покорюсь: бороться превыше силы – безрассудный подвиг». Брунетти задумался и отвел глаза от книги. Что мог он, восемнадцатилетний парень, знать о власти и о том, как ее используют?

В кухне запахло горелым, но Брунетти не обратил на это внимания. Решил: игра воображения, чад похоронного костра, на котором с почестями сжигают тело Этеокла, защитника Фив, в то время как труп его брата-предателя оставлен на съедение падальщикам…

Гарь как будто усилилась… Комиссар повернул голову и увидел, что из кастрюльки валит пар.

– Oddio! – пробормотал Брунетти, вскакивая на ноги и хватая кастрюлю за ручки.

Он снял ее с огня и переставил на мраморную кухонную поверхность – в надежде, что содержимое не успело окончательно сгореть.

Комиссар перелил суп в миску и наклонил кастрюлю так, чтобы увидеть донышко. Ничего страшного… Гвидо соскреб со стенок и дна кастрюли остатки супа себе в тарелку и отнес ее на место. Отпил глоток из стакана, поставил его справа от суповой тарелки и вернулся к чтению, ведь суп все равно был слишком горячим.

Теперь слова Креонта… Правитель разглагольствует о том, что так мило власть имущим. О, с каким восторгом они при этом слушают себя и тех, кого считают ровней! Простые мысли, простые идеи, простые приказы. «Ослушникам закона не мирволить!» – изрекает царь, и корифей спешит с ним согласиться: «Кто ж в казнь влюблен? Таких безумцев нет».

Когда же страж сообщает о первой попытке похоронить Полиника, Креонт прибегает к сильнейшему оружию тирана – сарказму: «Видано ли дело, чтоб о злодее боги так пеклись?»

Брунетти достал из кармана счет из кондитерской Rosa Salva, положил на страницу и захлопнул книгу. Зная, что чтение помешает ему сосредоточиться на обеде, он оттолкнул томик на дальний край стола и приступил к еде. Если бы еще Паола оставила ему Il Gazzettino! Топорные, фактографические газетные сводки о смертях и страданиях ни за что не взволновали бы его так, как вымышленный мир Софокла…

Вернувшись в квестуру, Брунетти справился о Вианелло, но инспектора до сих пор никто не видел. Гриффони заходила в час дня, но потом ушла обедать и все еще отсутствовала. Поднимаясь по лестнице к себе в кабинет, комиссар прикидывал, как бы он сам все организовал, если бы хотел продавать наркотики школьникам и желал избежать ареста.

Лучше всего ему думалось у окна. Брунетти постоял немного, изучая фасад церкви Сан-Лоренцо и одновременно – доступные дилеру варианты. Форнари мог подрядить торговать кого-то из школьников, но это не только не отменяло уголовной ответственности, но даже усиливало ее, если школьник будет задержан. Да и прибылью делиться не очень разумно. Что важно – это максимально сократить или, лучше, исключить прямой контакт между собой и покупателями. Пока Форнари не отдает товар непосредственно несовершеннолетнему, нет и серьезного преступления. Значит, нужно найти место, где можно этот товар оставить, и надежного человека, который бы проследил за куплей-продажей…

А потом школьникам сообщают, где забрать наркотики, и им остается лишь пойти туда, отдать деньги и взять что нужно. «Не слишком сложная схема, – подумал Брунетти. – Наверное, лет через десять дурь будут доставлять беспилотниками!»

Почему-то вспомнилась приятельница матери с ее неутолимым любопытством – что там поделывают соседи? – и страстью к сплетням. Каждый раз при виде этой кумушки матушка говорила Гвидо, что та пошла любопытствовать. Его мать вообще любила играть словами. Интересно, если бы ее образование не ограничилось четырьмя классами школы, во что могла бы развиться эта любовь? Брунетти никому, даже Паоле, не говорил о том, что до сих пор по ней скучает…

Комиссару так и не удалось представить себе обстоятельства, при которых можно продавать наркотики незаметно, а значит, ему оставалось только пойти полюбопытствовать в Альбертини.

В дверь постучали, и Брунетти крикнул:

– Avanti![40]

Вианелло вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. С его лица не сходила довольная ухмылка – ни когда он подошел к рабочему столу комиссара, ни когда присел рядом с ним на стул.

Брунетти тоже вернулся к столу и сел. Инспектор продолжал молчать.

– Ладно, Лоренцо, – наконец не выдержал Гвидо, – хватит ухмыляться! Говори!

Вианелло развалился на стуле, вытянув перед собой ноги. Скрестил щиколотки, внимательно изучил носки своих туфель.

– Ты так и будешь любоваться собой или все-таки расскажешь? – изобразил сердитое нетерпение Брунетти.

Улыбка исчезла с лица инспектора.

– Я приехал в Маргеру рано утром, они еще только готовились к допросу. Пасторе, с которым я работаю над этим делом, сказал, что хочет показать мне кое-что из найденного при аресте в квартире этого вора.

Брунетти умостился на стуле поудобнее и скрестил руки на груди.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Вианелло. Достал из внутреннего кармана конверт и положил его на стол перед коллегой. – Загляни внутрь!

И мелодраматическим жестом указал на конверт.

Брунетти отогнул клапан и увидел несколько сложенных листков бумаги. Вынул их, развернул все три и разложил на столе перед собой. Это были фотокопии, цветные, трех картин, а именно женских портретов. На первой чернокожий прислужник держал красный зонтик над головой своей госпожи; на второй была запечатлена девушка с глазами разного размера; на третьей – весьма дородная обнаженная дама, нагнувшись вперед, вытирала ноги полотенцем.

– Бордони, – сказал Брунетти, тут же их узнав. – Они нашли это у парня, которого допрашивали? В его квартире?

– Да.

Комиссар поочередно стукнул костяшками пальцев по каждой фотокопии и спросил:

– У него обнаружили только фотокопии картин или сами картины тоже?

– Только фотокопии, – ответил Вианелло.

– А картины?

Инспектор покачал головой.

– У него дома масса интересного, но картин нет.

– Что нашли при обыске?

– Фотографии других картин. Несколько наручных часов, ювелирные украшения, медные вещицы эпохи Ренессанса, маленькую статуэтку римской богини, образчик изникской керамики и что-то около двенадцати тысяч долларов. В долларах.

– Что-то из этого списка числится пропавшим?

– Уже нашли владельцев изникской плитки и четырех пар часов. Теперь проверяют записи, не заявлял ли кто-нибудь о краже остальных вещей.

Брунетти обдумал услышанное.

– Значит, этот парень – профессионал.

– Да, складывается такое впечатление.

– И наличие у него фотокопий говорит о том, что он либо украл картины, сфотографировал их и размножил снимки на цветном принтере, либо…

– Для того чтобы показать потенциальным клиентам, – уточнил Вианелло.

– …либо получил от кого-то эти фотокопии, чтобы не сомневаться, какие картины брать, – закончил свою мысль Брунетти, и инспектор кивнул.

Они некоторое время сидели молча, прокручивая в голове версии.

– Что рассказала его жена?

– Ничего. Говорит, была уверена, что ее супруг продает страховки от пожара, – ответил Вианелло, стараясь не улыбнуться.

– Страховки от пожара? – переспросил Брунетти. – А как она объясняет наличие в доме всех этих вещей?

– Никак. Говорит, у ее мужа всегда был хороший вкус.

– Кто заявил о домашнем насилии?

– Соседи по лестничной клетке, – сказал Вианелло.

– А что говорит хозяин квартиры? Обо всех этих ценностях? – поинтересовался Брунетти.

Все так же бесстрастно инспектор ответил:

– Что часть этих предметов была в портфельчике, который он подобрал в поезде.

– И не сообщил о находке?

– Говорит, что не знает закона, который предписывал бы об этом сообщать.

Брунетти проигнорировал эту реплику, спросив:

– Он привлекался ранее?

– Да, семь арестов, и все – за квартирные кражи со взломом. В общей сложности он провел за решеткой шесть лет.

– У него спрашивали о фотокопиях?

– Да. Сказал, что решил не выбрасывать их, ведь если найдется хозяин портфеля, он наверняка захочет получить назад всё, даже ксерокопии.

Что на это ответить, Брунетти придумал не сразу, зато уложился в емкое:

– Ясно. – И тут же уточнил, постукивая пальцем по изображению девушки с разновеликими глазами: – А об этом ты еще будешь с ним разговаривать?

– Да, завтра. Пасторе обещал дать мне полчаса на беседу с глазу на глаз, пока у них будет кофе-брейк.

– Долго же они пьют кофе, – заметил Брунетти.

– Вот и я говорю, – сказал Вианелло. – Но это даже хорошо. Может, сумею уболтать его на сделку. Он рассказывает, откуда у него фотокопии, а я говорю своим друзьям, что он оказал содействие полиции.

Брунетти по очереди изучил фотокопии картин. Дама под красным зонтиком была в простой черной раме, без финтифлюшек. Женщина, вытирающая ноги, – в раме золоченой, украшенной тонкой резьбой в виде розеток. Судя по фотографии, последнее полотно, – девушка со странными глазами, – вообще обрамления не имело. Комиссар вернулся к портрету обнаженной женщины и заметил, что по правому краю, вдоль рамы с розетками, тянется тонкая черная вертикальная черта, причем она выходит за пределы картины вверх и вниз. У девушки со странными глазами такая же черная черта тянулась вдоль левого края, и тоже на небольшом расстоянии от него. Что касается третьей картины, черные полоски ограничивали ее сверху и снизу.

Брунетти долго рассматривал фотокопии. Потом выбрал даму под зонтом и завернул края фотокопии вертикально, чтобы они совпали с черными полосками. С двумя остальными он поступил похожим образом, только загибы получились по краям, на одной – слева, а на другой – справа.

Когда он свел три фотокопии вместе, в горизонтальный ряд, вышел своеобразный триптих из женских портретов; черная рама центральной картины оказалась равноудаленной от двух других портретов и несколько длиннее.

Брунетти посмотрел на инспектора.

– Так они висели в апартаментах Бордони?

Вианелло с улыбкой кивнул.

– Ты очень умен, Гвидо. У меня на это ушло гораздо больше времени, и пришлось звонить Боккезе, чтобы он посмотрел на фотографию с картинами на стене, которую в свое время предоставил дотторе Бордони.

– Выходит, фотография-исходник для копий была сделана в доме Бордони? Перед кражей?

– Возможно.

Брунетти еще раз исследовал три фотокопии. В доме с такой коллекцией живописи, как у Бордони, вору было бы гораздо проще орудовать, имея дорожную карту с понятной разметкой.

– Это предмет торга? – спросил комиссар.

– Все, как я тебе сказал, Гвидо: он называет человека, который сделал снимок, а я в обмен на это шепну за него словечко своим друзьям.

– А согласятся ли на это твои друзья? – последовал вопрос.

Вианелло так удивился, что даже выпрямился на стуле.

– Уже согласились! Осталось поговорить с судьей и объяснить ему, что это очень ценный свидетель.

Брунетти улыбнулся и сказал:

– Странно… Почему бы не сказать судье, что твой кадр действительно нашел этот портфель в поезде. Ты мог бы попросить их об этом.

– Я об этом думал, – с искренним сожалением отозвался Вианелло. – Но у парня такой послужной список, что мои друзья умыли руки.

15

Брунетти глянул на наручные часы и спросил у Вианелло:

– У тебя есть срочные дела?

– Нет.

– Хорошо! Может, прогуляешься со мной к школе Альбертини?

Инспектор встал.

– Хочу посмотреть, что происходит после уроков, когда дети выходят из школы, – сказал Брунетти. – Кьяра заканчивает в пять. Может, и они тоже?

– Договорились! Только схожу за пальто. Встретимся в холле, – сказал Вианелло, направляясь к двери.

Минут через пять они вышли из квестуры и, немного не доходя до больницы, автоматически повернули к школе – на улицу Барбариа-делле-Толе. Брунетти почему-то вспомнилось, как он еще школьником играл в футбол (плохо) на кампо, но своих товарищей по команде припомнить не смог.

Они с Вианелло перешли через мост возле палаццо Капелло, а еще через некоторое время свернули к школе.

– Что мы ищем? – поинтересовался инспектор. – Я не очень представляю, как выглядит современный наркодилер.

Брунетти пожал плечами.

– Я тоже. Форнари не напоминал о себе с тех пор, как полтора года назад вышел на свободу, и все-таки именно он заправляет продажами в Альбертини. – Комиссар замедлил шаг и посмотрел на друга. – Что это может значить?

По правую сторону от них тянулись магазины, и Вианелло вдруг замер, засмотревшись на приземистую коричневую вазу в витрине.

– Чем старше я становлюсь, тем больше мне нравятся вещи в японском стиле, – сказал он, немало удивив Брунетти.

– Почему?

Вианелло задумчиво теребил нижнюю губу.

– Они такие незамысловатые, такие простые.

– С точки зрения японца – вряд ли, – заметил Гвидо.

– А для венецианского полицейского – вполне, – сказал Вианелло. – Посмотри на это! – продолжал он, указывая на вазу. – Кажется, что она сияет, так ведь? Светится изнутри.

Брунетти не ответил. Вианелло сунул руки в карманы брюк, отвернулся от витрины и зашагал дальше.

– Форнари мог организовать такой себе франчайзинг, перепоручив работу кому-нибудь другому, – продолжил Вианелло, как если бы никакого любования вазой и не было. – Ему надоело болтаться по тюрьмам.

– Возможно, – согласился Брунетти. – После стольких-то лет!

Судя по собранному синьориной Элеттрой досье, Форнари почти не выходил из тюрьмы.

Полицейские прошли через школьные ворота, выходившие на калле. В просторном внутреннем дворе не было ни души. Впрочем, нет, была: в левом дальнем углу сидел пес породы бордер-колли – с таким видом, словно припарковал где-то неподалеку свою отару и теперь ждет, когда закончится время на парковочном счетчике.

По соседству, на кампо, стояли скамейки. Можно присесть и почитать газету, привлекая к себе гораздо меньше внимания… Брунетти остановился у киоска, продающего прессу, и увидел, что газеты распроданы. Он приобрел номер L’Espresso[41], который уже был у них дома, для себя, и Giornale dell’Arte[42] двухмесячной давности – для Вианелло. Мужчины устроились на скамейке, лицом к калле, которая вела к Альбертини, и погрузились в чтение. Шло время. Оба листали страницы, то и дело поглядывая на школу – выходят оттуда дети или нет. Минут через десять Брунетти незаметно для себя углубился в статью о бывшем директоре проекта MOSE, ныне живущем в Центральной Америке и заявляющем, что он слишком болен для того, чтобы вернуться в Италию и предстать перед судом.

Брунетти годами читал отчеты о развитии проекта, и цифры многократно менялись: расходы на проект составили от пяти до семи миллиардов евро. И теперь этот кадр преспокойно заявляет, что цель, ради которой затевался progetto faraonico[43], возможно, никогда не будет достигнута! Вот так вот просто: тысячелетняя картина приливов разрушена, огромные площади суши и моря забраны в цемент, на это потрачена куча денег, и вот теперь нам жизнерадостно объявляют, что все это может и не сработать… Брунетти перевернул страницу.

Тихий гул, похожий на шум прибоя, заставил их с инспектором одновременно вскинуть глаза. И они увидели, услышали – Исход. Избранный народ покидал пределы дорогой частной школы, наплывая на кампо широкой волной Moncler и North Face[44]. Серый, темно-серый, черный, синий… И почти все – в драных джинсах, потрепанный вид которых расстроит любую прислугу женского пола, ведь у родителей этих девочек и мальчиков прислуга, разумеется, есть.

Парни – преимущественно долговязые и худые, девочки явно не чураются их общества. Некоторые идут парами: либо друзья, либо влюбленные. Разницу Брунетти определял сразу, хотя и не понимал как. Может, по тому, куда парень кладет руку, когда обнимает девушку? Им предшествовал ровный гул голосов, прерываемый резкими всплесками смеха.

Волна приближалась. В самой ее середине, по пятам за хозяйкой, высокой темноволосой девицей, спешил бордер-колли – такой себе обломок кораблекрушения. Свесив от восхищения язык, пес то и дело поглядывал на хозяйку, легко меняя направление по малейшему знаку «отары».

Уже на кампо несколько ребят отделились от группы и вошли в табачную лавку, а выйдя оттуда с маленькими пачками сигарет, стали открывать их и угощать одноклассников. Еще часть двинулась к киоску, где Брунетти купил журналы. Школьники заплатили и забрали журналы, которые продавец, судя по наружности, азиат, им дал. С каких это пор киоски перестали торговать исключительно газетами и журналами, заменив их компакт-дисками, разными безделушками, цепочками для ключей и футболками? И с каких пор там торгуют не итальянцы? Брунетти не знал ответа на эти вопросы.

Волна прошла мимо них и разбилась брызгами о кампо: кто-то зашел в бар за чашкой кофе или кока-колой, кто-то перешел через мост и зашагал дальше по своим делам.

Брунетти внимательно следил, не подойдет ли к кому-нибудь из школьников взрослый, и вообще, есть ли дело до них кому-то из взрослых, находящихся сейчас на площади. Похоже, нет.

Парень с черными блестящими волосами, доходившими почти до воротника рубашки, вышел из Rosa Salva и направился к мосту. Он сделал всего пару шагов, когда дверь кондитерской снова открылась и выскочившая оттуда девушка крикнула: «Джанпаоло, подожди меня!» Парень оглянулся, но без улыбки, и девушка побежала за ним. Брунетти отвел глаза.

– Она научится, – сказал Вианелло и после короткого раздумья добавил: – А может, и нет.

Брунетти положил журнал на скамейку, переплел руки на груди и сосредоточил внимание на последнем здании в ряду, начинавшемся с Rosa Salva. Из окон пятого этажа прекрасно просматривались горы, фасад больницы, базилика – все было как на ладони. Десятки лет комиссар завидовал жильцам этих апартаментов. Он еще раз посмотрел на окна… и его осенило. Что сделали дети, когда вышли на кампо?

Он глянул на своего спутника.

– Ты читал желтую прессу, будучи мальчишкой?

– Что?

– Журналы с фотографиями актеров и актрис и шестистраничными обзорами свадьбы Джорджа Клуни?

– Бога ради! Даже не напоминай мне об этом! – взмолился Вианелло, которому несколько лет назад пришлось работать четыре дня подряд в две смены, пока шли эти празднества. И содрогнулся в притворном ужасе. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что четверо парней купили такие журналы. И за каждый было заплачено двадцать евро.

– Откуда ты знаешь?

– Я это видел. Все четверо дали продавцу по двадцатке, одной купюрой, взяли журналы и ушли, не дожидаясь сдачи.

– Очень интересно, – сказал Вианелло.

Брунетти, у которого за время сидения на скамейке замерзли ноги, несколько раз топнул.

– Все, что требуется, – это условиться насчет названия и цены. Каждое наименование – свой вид наркотика, а количество экземпляров – конкретная доза, которую хочет получить покупатель. В конце дня человек в киоске отправляет эсэмэску с заказом, и на следующее утро привозят соответствующие журналы. – Подумав немного, Брунетти добавил: – Это безопаснее, чем постоянно держать тут большой запас товара. – И наконец произнес: – Такой себе DHL[45]: доставка в течение суток.

Все как следует взвесив, Вианелло спросил:

– Как получается, что ты, посидев перед школой пять минут, видишь и систему, и как она работает, а люди, которые тут трудятся и живут, годами ничего не замечают?

Брунетти тщательно обдумал ответ:

– Скорее всего, они все знают, Лоренцо, но не придут к нам и ничего не расскажут. Мы – прокаженные. Фигурально выражаясь. Люди не хотят, чтобы их видели вместе с нами, за разговором или при любых других обстоятельствах, потому что тогда у них возникнут проблемы. Не забывай, они ведь тут живут.

– Это все-таки перегиб. Что скажешь?

– Конечно, перегиб, но они мыслят именно так. Зачем суетиться? Они знают, что те же люди будут делать то же самое через несколько дней, или неделю, или месяц. А если заявишь в полицию, там запишут твои данные, и они вполне могут попасть в руки плохих парней. – Прежде чем Вианелло успел возразить, Брунетти сказал: – Знаю, утечки информации у нас не случалось, но сейчас речь идет о том, что думают люди. А если они позвонят в полицию, у нас будет номер, и по нему мы все равно выйдем на человека, придем к нему и начнем спрашивать. – Он повернулся и посмотрел Вианелло в глаза: – Вот если бы ты был обычным обывателем, не полицейским, – ты бы донес о преступлении?

Инспектор проигнорировал вопрос, предпочтя задать свой:

– Где в этой схеме Форнари?

Неожиданно обнаружив, что холод пробирает его до костей, Брунетти встал.

– Хотел бы я это знать!

Он глянул на часы. Почти шесть… Один из неловких моментов, когда домой идти вроде бы рано, а в квестуру возвращаться поздновато.

– Здесь нам торчать больше смысла нет, – сказал Брунетти. – Можно расходиться по домам.

– Время, проведенное на холоде, засчитывается по двойному тарифу? – поинтересовался Вианелло.

Комиссар засмеялся и хлопнул друга по плечу.

16

Хорошее настроение не покинуло Брунетти по дороге домой и даже поднялось вместе с ним в квартиру. В кухне он застал Раффи, жующего сэндвич с прошутто примерно той же величины, что и греческо-итальянский словарь, который парень держал в другой руке. При виде отца Раффи проговорил с набитым ртом:

– Пытаюсь дожить до ужина!

Брунетти молча прошел мимо него и достал початую вчера вечером бутылку Ribolla Gialla.

– Это – для той же цели, – сказал он, ставя бутылку на кухонную стойку, а следом за ней и бокал. И с тонким расчетом пододвинул второй бокал Раффи: – Тебе налить?

Парень как раз набил рот хлебом с ветчиной, поэтому лишь молча помотал головой. Проглотил и сказал, демонстрируя отцу сэндвич:

– Ну не с этим же! Мне бы лучше водички…

Ага! – возликовал в Брунетти внутренний детектив. – Алкоголь его не интересует. Есть надежда, что и наркотики тоже.

Пока Раффи жевал, отец вынул из холодильника бутылку минералки и налил ему стакан воды. Сын запихнул в рот последний кусок и с трудом вымолвил:

– Спасибо, papà!

– Задали разбор текста и тебе не хочется за него приниматься? – спросил Брунетти, кивая на словарь.

Раффи качнул головой и выразительно закатил глаза. Потом с видом ученого мужа воздел кверху палец и продекламировал:

– Αδύνατον τόν μηδέν πράττοντα πράττειν εύ

После чего выпил воду, со стуком поставил пустой стакан в мойку – излюбленный приемчик Паолы, демонстрирующий, что решение принято и обжалованию не подлежит, – и пошел к себе в комнату.

«Было время, когда я бы с ходу это перевел», – сказал себе Брунетти, но на этот раз познаний в греческом ему не хватило.

За ужином семья пыталась решить, принять ли приглашение родителей Паолы, предложивших провести неделю между Рождеством и новогодними праздниками в их загородном доме, в Доббиако.

Брунетти молча наслаждался треской с гарниром из шпината, пытаясь предугадать ответы домашних. Паола сказала, что терпеть не может Доббиако, и холод тоже, и вообще разлюбила лыжи. Раффи – что с удовольствием съездил бы туда, но должен обсудить это с Сарой. Кьяра, которая никогда никого не хотела разочаровывать, стала сокрушаться по поводу того, что у их семьи так много домов и бо́льшую часть года они пустуют. Она отмахнулась от замечания матери, что в каждом доме круглый год есть обслуга, а значит, и здания находятся под присмотром, и люди обеспечены работой, – аргумент, который Паола отточила еще много лет назад, подавляя социалистические настроения Раффи по поводу владения собственностью.

– Не в том дело! – продолжала Кьяра, подыскивая новое топливо для своего праведного возмущения. – Это экологический вандализм – содержать столько домов в жилом состоянии. Представь, сколько на это уходит ресурсов!

– Не говори глупостей, Кьяра! – сказала ей мать. – Ты прекрасно знаешь, что дедушка поставил на крышах солнечные батареи.

Раффи удовлетворенно заметил:

– И теперь продает излишки электроэнергетической компании!

Брунетти вспомнил, что еще недавно его сын был рьяным врагом капитализма, жаждавшим разрушения всей этой порочной системы. Как вышло, что он, отец – и вдобавок полицейский! – не заметил, когда киднепперы из Европейского центробанка похитили их Раффи, а на его место подсунули двойника?

– То есть ты, мой ангел, ехать не хочешь? – спросил Гвидо у Кьяры.

После этого вопроса пыл девочки заметно поостыл.

– Papà, я этого не говорила, – ответила Кьяра. – Я с удовольствием поехала бы. Подальше от загрязнений, которые тут у нас!

«У всего есть экологическая подоплека», – подумал Брунетти, но вслух этого не сказал.

– А ты, papà? – спросил Раффи, возможно, вспомнив о том, как заботливо отец налил ему недавно воды.

– Я бы тоже с удовольствием съездил.

– Но ты же терпеть не можешь лыжи! – тут же отреагировала Кьяра.

– Зато я люблю горы, – улыбнулся Брунетти.

Они заговорили о другом, но тема поездки в Доббиако так и осталась открытой. Восстановила гармонию Паола, вернее, ее свежеиспеченный кекс с грецкими и лесными орехами.

И уже вечером, в кровати (в руках – Антигона, рядом – жена), Брунетти осенило. Изречение, процитированное Раффи…

– Аристотель! – воскликнул он. – «Не может быть счастлив тот, кто ничего не делает».

***

На следующее утро Брунетти, придя на работу и собравшись с душевными силами, позвонил виче-квесторе и спросил, найдется ли у того время его принять. Патта тяжело вздохнул и сказал, что если дело спешное, то комиссар может зайти и сейчас.

Когда Брунетти вошел в кабинет к шефу (задержавшись в приемной ровно настолько, чтобы попросить синьорину Элеттру прошерстить личную жизнь синьора Форнари), дотторе Патта сосредоточенно изучал документы в папке. Заслышав шаги, он на манер святого Августина, отвлеченного от работы небесным гласом святого Иеронима, сначала посмотрел налево, на сноп света из окна, потом на Брунетти и, наконец, на пол, словно ожидая увидеть там маленького белого песика, еще недавно сидевшего у его ног. Мгновение – и взор виче-квесторе прояснился. Он вернулся в бренный мир со всеми его перипетиями.

– Брунетти, в чем дело? – спросил шеф.

– Кое-какие догадки по поводу синьора Гаспарини, виче-квесторе, – намеренно негромко ответил комиссар.

– Гаспарини? – переспросил Патта. – Вам придется освежить мою память.

– Разумеется, синьоре! – сказал Брунетти.

– Присядьте! – ненавязчиво распорядился шеф.

Комиссар подошел к стулу, который обычно выбирал, когда разговаривал с начальством.

– Это пострадавший, найденный возле моста двое суток назад.

– То было разбойное нападение, разве нет?

– Складывалось такое впечатление, синьоре, – произнес Гвидо.

– Что вы хотите этим сказать, Брунетти? – тут же насторожился Патта.

– Нападение могло быть и преднамеренным, дотторе.

– И кто же преступник?

– На прошлой неделе ко мне приходила жена синьора Гаспарини. Беспокоилась, не принимает ли ее сын наркотики.

– Вы хотите сказать, это дело рук ее сына?

– Нет, синьоре. – Брунетти ничем не выказал раздражения. – Синьор Гаспарини мог откуда-то узнать, кто именно продает наркотики ученикам той школы, где учится его ребенок.

Комиссар предпочел не объяснять, что эти данные получены от информатора. Он умолк, ожидая от виче-квесторе комментария или вопроса.

– И это, по-вашему, спровоцировало нападение?

– Это вероятно, дотторе, – мягко ответил Брунетти.

Он оставил при себе комментарий о низком уровне уличной преступности в Венеции – не дай бог виче-квесторе воспримет это как скрытую критику своего родного Палермо.

Патта поудобнее устроился в кресле и переплел пальцы на животе. Но даже под тяжестью его рук на рубашке не появилось ни морщинки.

– Что нужно от меня?

– Ничего, синьоре. Я хотел обратить ваше внимание на эту зацепку, она может нам пригодиться. Было бы неплохо найти человека, продающего наркотики школьникам.

– У вас же есть дети, – сказал Патта. – Вы беспокоитесь о них?

– Не так, как если бы мы жили в другом городе, – произнес Брунетти и поспешил уточнить: – Например, в Милане.

Патта кивнул, подался вперед и сказал:

– Я вас понял. Хорошо! Посмотрим, что вам удастся раскопать.

– Благодарю вас, синьоре, – сказал Брунетти, вставая.

Если бы он смог прокрасться к двери, а оттуда – в приемную, ни слова больше не сказав и не услышав, короткий список их с Паттой мирных бесед пополнился бы еще одним пунктом… Но когда комиссар был уже у порога, сзади донеслось:

– Удачи, Брунетти!

От неожиданности он не сразу нашел дверную ручку.

– Благодарю вас, синьоре! – повторил комиссар и вышел.

Уже в приемной он прислонился спиной к двери и зажмурился. Дважды глубоко вдохнул, все еще не веря в то, что только что произошло.

– Синьоре, вы в порядке? – встревожилась синьорина Элеттра.

Брунетти открыл глаза и увидел, что одной рукой она ухватилась за стол, словно хотела вскочить и броситься к нему на выручку.

– С вами все хорошо?

– Да, – шепотом ответил Гвидо, успокаивая ее жестом. – Виче-квесторе только что пожелал мне удачи в поимке подозреваемого.

Секретарша снова опустилась в кресло, и Брунетти пояснил, направляясь к ее рабочему столу:

– А еще, пока мы разговаривали, он был сама любезность и внимание.

– Наверное, с ним что-то случилось, – произнесла синьорина Элеттра.

– Или ему что-то от меня нужно, – предположил Брунетти.

– Но вы бы не сказали ему ничего важного, синьоре, правда? Ни при каких обстоятельствах? – спросила секретарша.

Брунетти вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами и указал на нее другой рукой.

– Нет, пока мне под ногти не начнут загонять живые побеги бамбука, – сказал он.

Синьорина Элеттра вздохнула с облегчением.

– Знать бы, что он задумал.

Она взяла со стола листок и протянула его комиссару. На нем ее рукой было начертано имя жены Форнари, дата и две денежные суммы в евро.

– После освобождения он получает пенсию по инвалидности, а его супруга – пособие, за то, что за ним ухаживает.

– Что у него за болезнь? – спросил Брунетти, перебирая варианты нового мошенничества, к которому могло прибегнуть семейство Форнари.

– Из тюремного досье Форнари следует, что он был освобожден из тюрьмы по состоянию здоровья, – сказала секретарша.

– А подробнее?

– Он так занемог, что проще лечить его в домашних условиях, с регулярным посещением больницы.

– В досье указано, чем именно он болен?

– Видимо, у него что-то серьезное, – сказала синьорина Элеттра, но, судя по тону, она сильно в этом сомневалась. – Однако за эти годы я навидалась всякого. Форнари вполне могли придумать хитрую схему, чтобы социальные службы платили им обоим. Что не помешало мужу передать наркобизнес в субподряд тому, кто предложил наиболее выгодные условия.

– Вы не могли бы заглянуть в… – начал было Брунетти и тут же продолжил: – В медицинскую карту Форнари. Там могут быть указаны причины госпитализации.

– Я уже этим занимаюсь, синьоре, – ответила синьорина Элеттра. – Вы будете у себя? Я сразу же вам сообщу.

Секретарша позвонила через полчаса.

– Я нашла медкарту Форнари. Я ошибалась: дела у него действительно плохи.

– Что за заболевание?

– Рак легких. В тяжелой форме. – Синьорина Элеттра выдержала небольшую паузу. – Нет, не так. Разновидностей у рака легких много, и у Форнари – одна из худших. Поэтому его и освободили.

– Можно ли судить по данным медкарты, в каком он сейчас состоянии?

– Нет. Там указан тип химиотерапии, которая ему назначена, сколько циклов пройдено, и все.

– Как долго он на терапии?

Секретарша ответила не сразу.

– С тех пор как его освободили. Форнари прошел два длительных курса «химии», потом – лучевой терапии. Последние три месяца он снова на химиотерапии: один курс каждые три недели. – И после паузы она добавила: – По мнению врачей, он слишком слаб, чтобы ездить в больницу, поэтому его доставляют туда службой Sanitrans[46].

– Когда Форнари посещал больницу последний раз?

На том конце – шелест страниц и едва слышное бормотание. Наконец синьорина Элеттра сказала в трубку:

– На прошлой неделе он как раз проходил химиотерапию. Следующий курс запланирован через две недели.

– Форнари регулярно посещает больницу?

Снова шуршание…

– Да.

– Хорошо.

Это вырвалось само собой. Форнари, конечно, наркодилер и бывший заключенный, но еще он – человек с онкозаболеванием.

После продолжительных колебаний синьорина Элеттра произнесла:

– Есть один нюанс, комиссарио… Но вы, наверное, уже об этом думали.

– О чем именно?

– Если Форнари в этой сфере давно, у него есть связи с… скажем так, коллегами. И он может управлять всем по мобильному. Единственное, что ему нужно, – это надежный курьер.

– Интересная мысль, синьорина. Спасибо, что подсказали, – ответил Брунетти. Он попросил позвонить ему сразу же, как только обнаружится что-то важное, и положил трубку.

Комиссар выдвинул нижний ящик стола, положил на него ноги и, максимально откинувшись в кресле, уставился в потолок. Надо же, пятно… Светло-коричневое, размером с компакт-диск, но с опущенными вниз щупальцами, слева над окном, где потолок встречается со стеной. Над его кабинетом – мансардный этаж, где в прошлые века проживала прислуга. В каморках на этой стороне здания хранится старая мебель и каталожные шкафы, и обитатели квестуры туда почти не заглядывают. Потолки там низкие, пол – деревянный, окон очень мало, и те крохотные. Несколько лет назад Брунетти там побывал, и ему в глаза бросилось плачевное состояние оконных рам, но тогда его личный кабинет находился на другой стороне и он не увидел в этом проблемы.

Форнари – другое дело. Тут проблема очевидна. Человек с тяжелой болезнью, регулярно принимающий химиотерапию, вряд ли будет развозить по городу наркотики или стоять на холоде перед школой, поджидая покупателей. И еще менее вероятно, что у него хватит сил на то, чтобы подстеречь кого-то, напасть на него и столкнуть с моста.

Брунетти какое-то время рассматривал пятно. Думать, что Форнари – тупиковый вариант, ему не хотелось, даже учитывая плачевное состояние его здоровья. Жена. Приятели. Телефонино. Послать кого-то с поручением – что может быть проще?

Комиссар снова перебрал в уме все, что узнал о Гаспарини, еще одном счастливом супруге. Еще немного, и поверишь, что Италия – страна мужчин, у которых хорошие жены! Да что там, разве сам он не принадлежит к этой категории?

Брунетти встал, решив, что самое время пойти полюбопытствовать на окраину района Кастелло. И лучше сделать это в одиночку, чтобы они с Форнари могли поговорить спокойно, как наркодилер с наркодилером.

17

Улицу и дом Брунетти нашел в путеводителе Calli, Campielli e Canali[47] – Рио-делле-Горне, в том месте, где узкий канал отделяет ее от стены Арсенала. В этой части города комиссар не был уже сто лет, но несмотря на это помнил, что на Кампо-делле-Горне растет большое дерево, как и о том, что приятель уговаривал его купить вскладчину лодку, стоявшую вот у этой самой стены.

Гвидо отказался от предложения, ведь к тому времени он уже стал отцом и знал, что хлопот ему хватит и без лодки. Хорошо иметь лодку, когда ты юн и беззаботен или, напротив, уже в летах, когда времени много и его нечем заполнить. Мужчина, у которого есть семья и работа, всегда занят. Лодка – это подружка, но не жена.

Изучая Calli, Campielli e Canali, Брунетти надеялся, что его ноги сами вспомнят дорогу и легко приведут его на место. На деле же он дважды сбился с пути. Впрочем, один раз можно и не считать: в конце Калле-деи-Фурлани он чуть было не свернул направо, но вовремя опомнился и взял левее. Еще через пару минут Гвидо пересек Кампо-до-Поцци и уперся в тупик. Признав поражение, он вернулся на кампо, оттуда – влево и вниз по улице, пока не вышел на Кампо-делле-Горне.

У самой кромки канала стояла высокая привлекательная блондинка и смотрела на воду. У ее ног, смешно сдвинув в сторону задние лапы, сидел крепенький белый пес. Брунетти подошел и заговорил с ней, неизвестно почему решив, что эта дама англичанка, причем уверенность его была настолько сильна, что он сразу же перешел на английский:

– Что-то случилось, синьора?

– Там теннисный мячик Мартино, моей собаки, – ответила дама и с улыбкой добавила: – Боюсь, тут ничего нельзя поделать.

Брунетти увидел дрейфующий слева по воде лохматый желтый мяч.

– Будь я лет на тридцать моложе, синьора, я бы прыгнул в воду и достал его для вас, – импульсивно заявил комиссар.

У нее собака, значит, она живет в городе. Лишний повод проявить знаменитую итальянскую galanteria…[48]

Дама звонко рассмеялась и сразу как будто помолодела. Она всмотрелась в его лицо.

– А будь я на тридцать лет моложе, я бы с удовольствием понаблюдала за этим, – сказала она и, глянув вниз, на собаку, произнесла: – Мартино, идем! Не все наши желания исполняются.

Еще раз улыбнувшись Брунетти, женщина удалилась в сторону церкви Сан-Мартино-Весково.

Довольный этим эпизодом, комиссар прошел еще немного вдоль канала, затем свернул налево, в узкую калле, куда не проникал солнечный свет. Слева была дверь. Такая низкая и широкая, что казалась квадратной. Не найдя звонка, Брунетти постучал. Подождал немного и стукнул еще пару раз. Когда ответа не последовало, еще пять раз постучал в дверь – уже кулаком.

Голос, шаги… Дверь наконец открылась, и комиссар увидел женщину. Она была примерно его ровесницей, высокой и чересчур худой. Женщина вышла на улицу и голосом, исполненным надежды, спросила:

– Вам нужен Джанлука?

Рыжая, с седыми, отросшими сантиметра на три у корней волосами, вокруг носа и рта – россыпь веснушек, кожа покраснела, кое-где шелушится… Глаза оттенка ляпис-лазури, такие синие, что на мгновение Брунетти заподозрил, что это контактные линзы. Впрочем, нет. Эта женщина не из тех, кто таким интересуется.

– Да, я пришел к Джанлуке, – ответил комиссар без улыбки.

Незнакомка, похоже, и не ждала улыбок. Она вошла в дом, придержав для Брунетти дверь.

– Входите. Он наверху.

Умышленно держа рот на замке, Гвидо прошел мимо нее в пахнущий сыростью коридор, откуда наверх вела деревянная лестница. Вероятно, этот дом был построен для рабочих Арсенала в конце позапрошлого века. В таких зданиях все чаще размещались заведения типа bed & breakfast гостиничной сети Relais Bijoux. Это осталось жилым…

Брунетти поднялся по лестнице, хозяйка – следом за ним. На площадке второго этажа она сказала:

– Направо!

Гвидо развернулся и увидел другую дверь – на этот раз правильной прямоугольной формы; она была приоткрыта. Из-за двери в коридор проникали свет и тепло.

– Входите! – сказала женщина, подходя к комиссару ближе и едва ли не вталкивая его в комнату.

Не спросив позволения, Брунетти толкнул дверь и вошел в комнату с низким балочным потолком. Балки выглядели несколько непривычно. Они были источены червями и сплошь покрыты темными пятнами копоти, словно тут годами грелись от угольной печки, такой, какая была у его деда с бабкой. Пара окон, близко одно к другому, но что за ними – не видно, потому что стекла изнутри запотели и влага стекала каплями.

При виде конденсата Брунетти особенно остро ощутил, как жарко натоплена комната. Казалось, даже стены источают жар, а не только два электрических обогревателя у софы, на которой полусидел-полулежал мужчина с бледным лицом и длинными прямыми волосами. Был почти полдень, но окна совсем не пропускали света. То ли улочка была слишком узкая, то ли прилегающие дома слишком высокими? Одно Брунетти ощущал совершенно четко: он в ловушке, или в пещере, или в тюремной камере.

Мужчина поднял на него глаза:

– Кто вы?

– Меня зовут Гвидо.

– Они вас прислали?

– Да! – ответил Брунетти, вложив в это восклицание столько нетерпения, сколько смог.

– Что им надо?

У мужчины был голос курильщика, вязкий и неприятный.

Комиссар улыбнулся, подтянул к себе стул и без приглашения сел на него.

– А вы как думаете, синьор Форнари?

Брунетти оглянулся и увидел, что женщина по-прежнему маячит в дверях.

– Ей обязательно тут находиться? – грубо спросил он.

– Нет, – сказал Форнари. – Уйди!

Женщина удивила Брунетти, подчинившись и тихо закрыв за собой дверь.

Когда комиссар снова сосредоточился на собеседнике, тот, казалось, уже успел погрузиться в сон. Лицо у Форнари было красное – то ли от жары, то ли от принимаемых лекарств. А может, и из-за болезни.

В свое время он, наверное, был красавцем. Прямой тонкий нос, на удивление изящная форма бровей. Красиво очерченные, полные губы лишь подчеркивают мертвенную бледность лица.

Форнари открыл глаза, серые, слегка затуманенные, и спросил:

– Они подождут?

– Глупый вопрос, синьор Форнари, – произнес Брунетти с преувеличенной вежливостью.

– Я всегда расплачивался вовремя. Я был хорошим клиентом, – не сдавался тот.

От звука его голоса – словно в горле застряло что-то мокрое – у Брунетти мурашки побежали по коже.

– Это было раньше, – бесстрастно ответил он. – Сейчас – другое дело.

В короткий миг забытья голова Форнари съехала вправо, и теперь он с трудом выпрямился. Брунетти видел, как пальцами, похожими на звериные когти, он цепляется за софу, вытаскивает подушку из-за спины. Комиссар вспомнил, с каким трудом Форнари разговаривает, и… подавил в себе желание наклониться и помочь ему.

– Вчера вечером жена отвезла деньги. Вы получили их, не так ли?

Брунетти ограничился кивком.

– Так почему же они сказали, что возьмут нового поставщика?

– Для Альбертини? – уточнил Брунетти.

Форнари метнул в него удивленный взгляд. Этот человек был слаб, но не глуп. Он кивнул, но выражение его лица стало подозрительным.

Брунетти ответил нарочито снисходительным тоном:

– У нас есть кому заняться обеими точками, и Альбертини, и Марко-Поло. Посмотри на себя! Как долго, по-твоему, ты еще сможешь вести дела? – И добавил уже с презрением: – Думаешь, твоя жена такая неприметная? И годится для такого дела? – Комиссар повысил голос, словно разозлился: – Думаешь, мы станем так рисковать? Лучше уж сразу нанять циркового клоуна! – Он коротко, пренебрежительно хохотнул, словно его собеседник не очень удачно пошутил.

– Поэтому сегодня не было доставки? – спросил Форнари уже без тени подозрения.

– А ты сам этого не знаешь? – ответил вопросом на вопрос Брунетти.

– Что тогда с нами будет? – в голосе Форнари послышалась паника.

И он задохнулся в приступе страшного кашля, который заставил его согнуться у края софы. Форнари все кашлял и кашлял, пока приступ не сменился серией продолжительных хрипов, и Брунетти мучительно захотелось выйти.

Дверь открылась, и в комнату торопливо вошла хозяйка с чистым белым полотенцем. Она склонилась над задыхающимся мужем, перевернула его сперва спиной на подушки, а потом на бок. Положила полотенце у его лица и подняла ноги Форнари на софу.

Кашель все не стихал, влажный и жуткий, предвещающий близкую смерть. Никто не выдержит этой муки. Легкие в конце концов не устоят перед заполонившей комнату жестокой силой… Брунетти встал и вышел в коридор. Он закрыл за собой дверь и стоял там, как ему показалось, вечность, слушая, как с кашлем утекает жизнь.

Наконец раздалось несколько нерегулярных хрипов – и кашель постепенно затих. Брунетти разжал кулаки, сунул руки в карманы. Еще через пару минут женщина вышла из комнаты. Посмотрела на него, даже не пытаясь скрыть презрения к его слабости.

– Он уснул. Можете уходить.

Брунетти спустился по ступенькам, хозяйка шла следом за ним, словно желая поскорее от него отделаться. Внизу лестницы комиссар остановился и подождал ее. Женщина прошла мимо, даже не глянув на него, и открыла дверь.

– Что вам вчера сказали, когда вы отвозили деньги? – спросил он.

– Что я им не подхожу. Для доставки найдут другого человека. Меня уволили.

Она вдруг поморщилась, будто собиралась вот-вот заплакать, но потом протяжно, чуть ли не с облегчением вздохнула.

И пояснила то ли сердито, то ли нетерпеливо:

– Говорю вам: меня уволили. – И с той же подозрительностью, что и муж, поинтересовалась: – А вы разве не в курсе?

Брунетти пожал плечами. Обычное дело в большой организации: информация не передается вовремя из отдела в отдел; кадровая служба не спешит с новостями; уведомление о расторжении контракта запоздало.

Не прощаясь, комиссар прошел мимо женщины на улицу. Она даже не удосужилась хлопнуть дверью.

18

По пути в квестуру Брунетти вспомнил разговор с Паттой. Хорошо, что он всего лишь намекнул начальству, что между Гаспарини и наркодилером может быть какая-то связь. Но на Гаспарини напал кто угодно, только не Форнари, от которого осталась лишь надрывно кашляющая тень. И не похоже, что его жена способна на агрессию. Форнари так слаб, что не может позвонить по мобильному, значит, и нападение на мосту организовал не он.

Вывод: очевидная, казалось бы, связь между жертвой и подозреваемым не подтвердилась. Придется вернуться в начало, к фактам, которые показались Брунетти незначительными, когда он впервые рассматривал версию о том, что сын профессорессы Кросеры наркоман.

Он достал мобильный и набрал номер Гриффони.

– Sì, – послышалось в трубке.

– Через десять минут я зайду!

Клаудиа Гвидо застал за рабочим столом, который она передвинула так, чтобы сидеть лицом к стене и с расстояния менее чем в полметра рассматривать на ней трещинки и облупившуюся краску. Зато второй стул теперь стоял в комнате, а не в дверном проеме – ну разве не роскошь? Обогнув Гриффони, посетитель мог присесть на свободный стул, размером не больше табурета, и побеседовать с комиссаром за закрытой дверью. Правда, затем придется с помощью переговоров решать, кто выйдет из кабинета первым…

Брунетти замер на пороге и покрутил головой, изучая мизерное пространство.

– Стоит чуточку передвинуть мебель – и уже дворец!

С этими словами он обошел Гриффони и опустился на стул для посетителей.

Она улыбнулась, закрыла дверь и посмотрела на Брунетти.

– Что случилось? – спросила Клаудиа и добавила, не дождавшись ответа: – Твой голос по телефону показался мне взволнованным.

Гвидо решил обойтись без вступлений:

– Я был у Форнари дома. Он умирает от рака легких в жалком домишке в Кастелло. Вероятность того, что он на кого-то напал, примерно такая же, как то, что он на ангельских крыльях летает в больницу на химиотерапию.

– И что это нам дает?

– На Гаспарини напали, но подозреваемых у нас нет.

– Случайность ты исключаешь?

– Абсолютно, – сказал Брунетти и подавил желание добавить: Бога ради, мы же в Венеции!

Клаудиа подалась вперед, словно хотела встать со стула, но вдруг передумала и развернулась, чтобы как можно лучше видеть собеседника. Брунетти отметил про себя, что на ней сегодня черная футболка и черный шерстяной жакет. Одинокая жемчужная нить – жемчуг, похоже, настоящий. Подлинность ее белокурых волос сомнений не вызывала.

– Хорошо, – сказала Гриффони, – что ты не считаешь нападение случайным.

– Почему?

– Потому что тогда есть мотив. А раз есть мотив, найдутся и улики, которые на него указывают.

Брунетти думал так же.

– Когда знаешь, что хочешь найти, искать легче, – произнес он.

Клаудиа откинулась на стуле, взяла блокнот и ручку.

– Расскажи мне все, что ты выяснил.

Рассказ получился долгим: что сообщила профессоресса Кросера, на этот раз в деталях; ее решительный отказ, когда Гвидо захотел поговорить с мальчиком; их с Сандро случайная встреча в квартире и агрессивное поведение подростка. И в финале – визит к семейству Форнари, с описанием жалкой обстановки, хотя (Брунетти только сейчас это осознал) там было чистенько и уютно. Всюду порядок, Форнари – в свежеотутюженной пижаме… Его кашель – Гвидо мог признаться в этом только самому себе – единственное, что пачкало дом.

Внимательно выслушав коллегу, Гриффони закрыла блокнот и положила его на стол.

– Пометки я сделала, но пока что они мне не пригодятся, – сказала она, кивая на блокнот, и после недолгого раздумья добавила: – Хотя… Профессоресса Кросера. Думаю, с ней стоит поговорить еще раз.

Брунетти был обеими руками за. Он знал, как хороша Клаудиа в роли доброго копа, особенно со свидетелями женского пола.

– Ладно! Уточню, захочет ли она побеседовать. Может, нам удастся…

Гриффони перебила его:

– Если она в больнице, это будет не очень разумно. Там ей будет труднее всего говорить.

Брунетти достал свой телефонино и продемонстрировал его Гриффони. Та кивнула, и он нашел и набрал номер профессорессы.

Девятый гудок, десятый… После одиннадцатого послышалось короткое: «Профессоресса Кросера!»

– Синьора, это комиссарио Брунетти. Как ваш супруг?

– В прежнем состоянии. В той же палате. Без изменений.

Гвидо вздохнул.

– Искренне сочувствую, синьора, но, боюсь, мне все-таки придется вас побеспокоить.

– Вы нашли, кто на него напал? – спросила она куда более нейтральным тоном, чем Брунетти ожидал. Но потом его осенило: в самом деле, какая ей разница – известно, кто напал на ее мужа, или неизвестно?

– Нет, не нашли. Поэтому я и хотел прийти и еще раз с вами побеседовать.

– Здесь, в больнице? – встревожилась женщина.

– Нет. У вас дома. Если, конечно, вы позволите.

– Какая от этого может быть польза?

Комиссар был склонен с ней согласиться. Если полиция найдет злоумышленника, никому не будет от этого пользы. Тому, кто совершил преступление, и его родным от этого горе, семье жертвы – тоже, потому что это дает им лишь одно: желание отомстить. А Брунетти прекрасно знал, как быстро идея о мести уродует любого, кто ею проникся.

– Это не мне решать, синьора, – сказал он. – Мое дело – найти виновного и проследить, чтобы его арестовали.

– И что это изменит? – спросила профессоресса Кросера так тихо, что комиссару пришлось напрячься, чтобы расслышать ее слова.

Брунетти показалось, что на заднем плане раздается какое-то дребезжание. Хотя… Может, ему послышалось?

– Когда вы хотите прийти? – удивила его вопросом профессоресса.

– Может, после обеда? В три пополудни вам будет удобно?

– Да, – сказала она и завершила разговор.

– Согласилась, – сказал Гвидо Гриффони.

– Отлично! Думаю, у нее дома будет удобнее.

– Для профессорессы? – уточнил Брунетти.

– Да, – ответила Гриффони, вставая. – А мы сможем осмотреть ее квартиру.

На обед они решили пойти вместе. Брунетти позвонил Паоле и сообщил, что ему надо кое с кем встретиться, и она отнеслась к этому известию спокойно: детей устроит любая еда, главное, чтобы ее было много.

– Срочная работа? – спросил Гвидо. Может, Паоле нужно написать научную статью или проверить экзаменационные работы…

– Нет, интересная книга.

На этом их разговор закончился.

За ленчем Брунетти и Гриффони беседовали о деле, вызвавшем большой резонанс в местной прессе: доктора-египтянина судили за убийство шестнадцатилетней дочери. Причиной преступления стала обнаруженная горе-отцом игривая переписка в фейсбуке – между девочкой и ее одноклассником-итальянцем. В числе сообщений, превративших обычного отца в убийцу, было такое: «Ты сегодня очень хорошо отвечала на уроке истории». На следующий день парень написал: «Пойдем на кофе после уроков, если у тебя будет время?» С фейсбуком папаша был на «вы», чат проверить не мог, потому и не узнал, что на первое сообщение девочка не ответила, а на второе написала: «Нет».

Отец зарезал ее во сне, позже сказав полиции, что не смог бы этого сделать, если бы дочка не спала и смотрела на него. Он, видите ли, слишком ее любил!

Брунетти и Гриффони обсуждали этот инцидент с отчаянием, которое приходит только тогда, когда в полной мере осознаешь, сколько в этом мире глупости и предрассудков.

– Господи, ей было всего шестнадцать! И отец убил ее за то, что парень спросил, не хочет ли она выпить с ним кофе! – сказала Гриффони. – Если вспомнить, что я творила в этом возрасте… – И она выразительно прикрыла глаза рукой.

– Но ты не египтянка, – заметил Брунетти.

– Она тоже, – ответила Клаудиа резко. – Девочку привезли сюда трех лет от роду. Или она все равно должна вести себя так, будто ее вырастили в шатре посреди пустыни?

– Отец говорит, что хочет умереть, просит, чтобы его убили…

– Гвидо, только не надо этого! – парировала Гриффони, не скрывая ни удивления, ни гнева.

– Что я сказал не так? – Брунетти изумила эта отповедь.

К столику подошел официант с заказом – двумя порциями пасты, и полицейские замолчали. Но стоило ему отойти, как Брунетти спросил:

– Поясни, что тебя так взбесило.

Гриффони посыпала пасту сыром, наколола на вилку несколько горошин, потом – кусочек желтого перца и только после этого навертела на нее немного тальолини[49]. Рука с вилкой замерла над тарелкой, и Клаудиа посмотрела на коллегу:

– Это бредовое заявление! Не хочет он умирать. Подстраивается под нас, представителей западной цивилизации, изображает из себя разнесчастного папашу, которому смерть дочки разбила сердце.

Клаудиа опустила вилку на тарелку и спрятала лицо в ладонях.

– Ему мало было ее убить. Теперь он жаждет сочувствия к себе как к жертве столкновения разных культур! – Она убрала руки от лица и схватилась за вилку. – Хочется рвать и метать! Дешевый фарс!

– Ты вправду так думаешь? Ты ему не веришь?

На этот раз вилка упала с громким стуком.

– Нет, не верю! Как и старику, утверждающему, что ему пришлось убить свою бедную страдающую жену, поскольку он-де не мог смотреть, как женщина, которую он любил, из-за болезни Альцгеймера становится другим человеком. – Пальцы Гриффони сжались в кулак. – Скажи, приходилось ли тебе читать, чтобы так оправдывалась женщина, убившая своего мужа?

Люди за соседним столиком уже начали коситься на них, возможно, думая, что стали свидетелями супружеской ссоры.

– А как насчет матери погибшей девочки? Ей-то ты веришь?

– Потому что она женщина, да? – с плохо скрываемым сарказмом поинтересовалась Клаудиа и, упреждая его ответ, произнесла: – Нет, как ни странно, не верю. Моя догадка: она подала нож своему супругу.

Брунетти так удивился, что тоже уронил вилку на тарелку и уставился на Гриффони во все глаза. Откуда в ней это?

– Может, ты все-таки слишком строга к ней, Клаудиа? – спокойно, как о чем-то тривиальном, спросил он.

– Ты же читал газеты? Жена говорит, что утром пришла будить дочку в школу, увидела кровь, подняла крик и выбежала из дома. Ту ночь она провела рядом с мужем, а когда проснулась, нашла девочку мертвой.

Брунетти кивнул. Именно эту версию до сих пор публиковали газеты.

– И ты думаешь, Гвидо, что ее муж тихонько вернулся в спальню и лег? Он только что семь раз ударил ножом единственную дочь, а потом лег рядом с женой, которая даже не проснулась, и мирно заснул?

Брунетти уставился на свою порцию пасты. Есть ему почему-то расхотелось.

– На его пижаме нашли кровь, Гвидо! Полицейские, то есть мы, констатировали, что у него вся пижама окровавлена. И на постели тоже была кровь. А на рукоятке ножа – отпечатки пальцев его жены.

– По ее словам, она увидела нож на полу и машинально его подобрала.

– А потом смыла кровь и положила в кухонный ящик? Гвидо, как нож оказался в ящике кухонного стола? И кто смыл с него кровь?

Официант направился было к их столику, но Гриффони отмахнулась от него. Она хотела еще что-то добавить, но передумала и пять-шесть раз глубоко вдохнула.

Затем Клаудиа потянулась через стол и накрыла руку Брунетти правой ладонью.

– Извини, Гвидо! Но когда я такое слышу, я слетаю с катушек.

– Такое – что?

– Аргументы, которыми мужчины объясняют насилие по отношению к женщине, а потом ждут, что все поверят, будто у них и вправду не было выбора. Мне это до чертиков надоело, и надоели люди, которые на это ведутся! Этот доктор убил свою дочь, потому что все меньше мог ее контролировать. Такая простая правда! Остальное – пыль в глаза и попытка сыграть на нашем тщеславии: вот, мол, как мы толерантны по отношению к представителям других культур. Фальшь, фальшь и еще раз фальшь!

Клаудиа умолкла и долго смотрела на Брунетти, взвешивая что-то, что он не мог идентифицировать.

– Позволь еще добавить, что только у мужчин хватает глупости верить этому доктору, ведь они точно так же хотят контролировать женщин и – скажем правду! – в глубине души разделяют его чувства.

Гриффони подозвала официанта и, когда тот подошел, попросила унести тарелки и подать два кофе. Пока он собирал со стола посуду, оба полицейских благоразумно молчали.

19

К Гаспарини Клаудиа и Гвидо решили добираться своим ходом. На банальную болтовню их не тянуло. В начале четвертого они уже стояли перед дверью парадной. Брунетти позвонил, и их впустили. Профессоресса Кросера усадила полицейских в гостиной, той самой, где они с Гвидо уже беседовали… неужели это было вчера? Бледность профессорессы бросалась в глаза. Ее волосы, все того же богатого каштанового оттенка, лишь подчеркивали это. Кожа женщины будто бы поблекла, стала похожа на пергаментную бумагу. Скулы, еще недавно высокие и округлые, заострились. «Как она изменилась за пару дней», – подумал Брунетти.

– Профессоресса Кросера, – начал он, отказавшись от кофе, предложенного из вежливости, – пожалуйста, расскажите нам о своем супруге.

Она посмотрела на Брунетти, потом на Гриффони и снова на Брунетти, словно ожидая, что он переведет сказанное на понятный ей язык.

– Что вы имеете в виду? – спросила наконец синьора Кросера.

Даже голос у нее поблек, стал будто замедленным от недостатка сна и постоянной тревоги.

– Я нашел дилера, который продает наркотики школьникам, – сказал Гвидо.

Она впилась в него взглядом.

– Это он сделал?..

Брунетти покачал головой.

– Нет, ему это не под силу. Этот человек очень болен.

– И сейчас находится в больнице? – уточнила профессоресса таким тоном, что Брунетти спросил себя с тревогой: уж не попытается ли она разыскать Форнари, чтобы расправиться с ним?

– Уже нет. Он проходит химиотерапию. – И, желая увидеть ее реакцию, комиссар добавил: – Но судя по внешним признакам, это мало чем ему поможет.

– Хорошо! – последовал резкий ответ.

Брунетти не сразу нашелся что сказать. И, игнорируя ее последнюю реплику, произнес:

– Этот человек не мог напасть на вашего мужа. Я в этом уверен.

– И?..

– Значит, это сделал кто-то другой.

Профессоресса Кросера отвернулась от Гвидо и задала вопрос его коллеге:

– Вас удивляет моя резкость в адрес этого человека?

Брунетти понял: ей хочется узнать, как бы на это отреагировала другая женщина.

– Совершенно нет, – ответила Гриффони.

– Даже если я желаю ему смерти?

– Если он действительно продавал вашему сыну наркотики, это абсолютно естественная реакция.

Голос Гриффони был исполнен олимпийского спокойствия.

– На моем месте вы чувствовали бы то же самое?

Клаудиа сцепила руки на коленях, посмотрела на них и сказала:

– У меня нет детей, поэтому чувствовать, как вы, я не могу. – И, опередив следующую реплику собеседницы, продолжила, не поднимая глаз: – Хотя, думаю, желала бы того же.

Клаудиа подняла голову и посмотрела на профессорессу. Лицо женщины-полицейского оставалось непроницаемо спокойным.

Синьора Кросера молча кивнула.

Брунетти понял, что разумнее всего притвориться, будто ничего особенного не произошло. С той самой секунды, как он попросил профессорессу рассказать о муже, разговор идет будто по накатанной. Предположение о том, что злодей, напавший на Туллио Гаспарини на мосту, – Форнари, не подтвердилось, а других зацепок у полиции не было.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, не говорил и не делал ли ваш муж чего-то необычного последние пару недель или месяцев, не упоминал ли о чем-то, что показалось вам странным.

– Даже если это был комментарий по поводу газетной статьи, – подхватила Гриффони. – Что-то, что его рассердило или взволновало.

Профессоресса Кросера зажмурилась, правой рукой потерла лоб, словно пытаясь разгладить его от бровей вверх, к линии волос.

– Туллио спокойный человек, его трудно вывести из себя. Он терпелив, не кричит на детей. И очень много работает.

– Что вы с ним обычно обсуждаете, когда остаетесь вдвоем? – рискнула спросить Гриффони.

Профессоресса ненадолго задумалась, как если бы мужчина, лежащий сейчас на больничной кровати, вдруг заслонил образ того, другого, за кого она вышла замуж.

– О работе, его и моей. О детях. О фильмах, которые мы смотрели. О родственниках. Куда мы поедем в отпуск. – Она произносила слова все медленнее, пока не умолкла совсем. Потом неуверенно взмахнула правой рукой. – Те же разговоры, что и у всех.

Брунетти зашел с другой стороны:

– Он упоминал о неприятностях на работе?

Профессоресса метнула в него быстрый, почти испуганный взгляд. Гвидо истолковал его по-своему: прежде она даже не задумывалась о том, что ее мужу может грозить опасность.

Если поразмыслить, это действительно казалось невозможным. Гаспарини работал в Вероне. Ну, скажите на милость, какова вероятность того, что завистливый коллега или взбешенный клиент явится в Венецию и будет слоняться по городу, пока – вот совпадение! – не встретит свою ничего не подозревающую жертву на мосту?

– Или о ком-то, с кем у него возникли неприятности тут, в Венеции? – добавила Клаудиа.

Профессоресса Кросера, понурившая голову после вопроса о том, не было ли у синьора Гаспарини профессиональных проблем, встретилась с Гриффони глазами.

– Нет, ничего такого. Вернее, ничего такого я не знаю.

Брунетти воспользовался возможностью, чтобы сказать:

– Вчера я спрашивал у вас позволения взглянуть на его вещи. – Он дождался утвердительного кивка. – Вы разрешите нам это сделать?

Профессоресса недовольно нахмурилась, но прежде чем она успела открыть рот, Брунетти вспомнил, каким тоном она произнесла то единственное «Хорошо!», и добавил:

– Возможно, это поможет нам найти человека, напавшего на вашего мужа.

– Вы правда так думаете?

– Я не знаю, что может оказаться полезным, а что – нет, синьора, – сказал Брунетти, удивляясь собственной откровенности. – Поэтому и взял с собой комиссарио Гриффони. Возможно, она заметит что-то, что ускользнуло от меня.

Профессоресса Кросера снова провела пальцами по лбу, все теми же разглаживающими движениями.

– Что ж, идите! Вторая дверь налево.

В комнате был порядок: кровать застелена, одежда аккуратно сложена. Брунетти прошел к двери, предположительно в ванную, и приоткрыл ее. В ванной – тоже порядок, не считая полочки с косметикой и лосьонами над умывальником.

Платяной шкаф – современный, белый, огромный, стоял у дальней стены, по центру. Брунетти открыл обе дверцы; одна из них жутко заскрипела. Теперь шаг назад, чтобы рассмотреть получше… На правой половине – ряд мужских туфель. Над ними – пиджаки на вешалках, из-под которых виднелись брюки из той же ткани. Рядом – еще несколько пиджаков и не менее двадцати рубашек, все до единой белые.

Слева – платья, юбки, брюки-слаксы, блузки и два вечерних наряда; все вперемежку, без намека на систематизацию. Внизу – не меньше дюжины пар туфлей, и только малая толика из них стояли рядом друг с другом. Гриффони отошла немного и замерла, скрестив на груди руки, словно желая составить представление о людях, деливших это пространство, по тому, в каком состоянии они содержали свою часть шкафа. На каждой половине, сбоку от штанг-вешалок с одеждой, было по три полки; под ними – по три выдвижных ящика.

На верхней полочке справа – мужские шапки и перчатки, под ними – толстые свитера, еще ниже – легкие свитера и свитшоты; на женской половине, на тех же полках – то же самое, только вещей заметно меньше.

– Аккуратный мужчина, не находишь? – спросила Гриффони, кивая на стопки сложенной одежды.

– Создается такое впечатление, – ответил Брунетти, думая о том, что и работа у него, скорее всего, рутинная и скучная. – Что скажешь о жене?

Вместо ответа Клаудиа подошла к левому ряду одежды и пощупала ткань сначала на вечернем платье, потом на двух других.

– Знает, что ей идет.

– Не понял, – признался Брунетти.

Гриффони просунула сложенные лодочкой ладони между двумя платьями и раздвинула их в стороны.

– Смотри! Эти платья подходят ей идеально: крой, ткань, и наверняка прекрасно на ней сидят. – Клаудиа убрала руки, и платья снова соприкоснулись, как будто лаская друг друга. – Эта женщина знает, что ей к лицу.

– А как насчет обуви? – Брунетти указал на туфли, лежащие разрозненно, в каком-то пьяном беспорядке.

– В каждой – деревянная колодка для сохранения формы, Гвидо. Неужели ты не заметил?

Действительно не заметил – слишком увлекся подсчетом пар, в которых обе туфли стояли вместе.

– И как минимум пять пар – ручной работы, – добавила Гриффони.

– Что скажешь о нем? – Брунетти подумал, что, пожалуй, следом за этим можно было бы попросить Клаудиа прокомментировать почерк каждого из супругов.

– Любит порядок, возможно, до занудства. Очень традиционен, устойчивых взглядов.

– Ты сделала такой вывод по тому, как висят его костюмы? – поинтересовался Брунетти.

Она улыбнулась.

– Гвидо, три из них – серого цвета, – Клаудиа указала на мужскую одежду.

Она изучила все ящики в правом ряду, начиная с верхнего: открыла их, поворошила содержимое, закрыла. Нательное белье, носки и носовые платки. Наконец очередь дошла и до третьего, нижнего. Клаудиа заглянула в него, но вещи перебирать не стала, а убрала руки за спину со словами:

– И что же мы видим?

– Можно поконкретнее? – попросил Брунетти едва ли не раздраженно.

– Конечно! Всюду – порядок и система, и вдруг вот она – тайная сущность синьора Гаспарини!

– Клаудиа, перестань! – произнес Гвидо. – Ты говоришь глупости!

– Лучше сам взгляни.

Она выдвинула ящик сильнее и отошла в сторону.

Брунетти склонился над ним, а потом, чтобы было удобнее, встал на колени. С виду – случайный набор вещей, сваленных в беспорядке. Скомканные банкноты с арабской вязью и портретами мужчин в восточных головных уборах. Конверт с посадочными талонами на рейсы в Дубай и обратно, датированными четырьмя месяцами ранее. Две связки ключей, если присмотреться – от разных замков. Маленький малахитовый бегемотик. Квитанция на тридцать евро – пополнение проездного билета. Две упаковки таблеток от кашля. Потертый кожаный бумажник… Брунетти раскрыл его и пошарил в отделениях: пусто, как и в кармашке для крупных банкнот.

В ящике под несколькими десятифунтовыми банкнотами он нашел еще квитанции: две из ресторанов и одну – на покупку трех картриджей для принтеров в магазине канцтоваров Testolini, причем один картридж, черный, почему-то валялся тут же. Несколько бумаг, соединенных канцелярской скрепкой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не квитанции, а купоны на покупку косметики: каждый – на сумму сто пятьдесят четыре евро и с пометкой «Гаспарини». Еще – четыре батарейки типа AAA, в нетронутой заводской упаковке, неработающий фонарик, еще квитанции и три купона. Брунетти поднялся и носком правой ноги задвинул ящик.

– Не так быстро, Гвидо! – сказала Гриффони и наклонилась, чтобы снова его открыть. – Здесь – полный беспорядок, и в отличие от остальных полок-ящиков – вещи разрозненные, каждая сама по себе. – Она взяла конверт и вынула оттуда талоны из плотного картона. – Почему он сохранил именно эти посадочные талоны? Они с женой много путешествуют. По-моему, ты говорил мне, что она ездит в командировки?

Брунетти кивнул, еще не догадываясь, к чему клонит его коллега.

Клаудиа вытащила ящик и перенесла его на стол между окнами. Поочередно выложила все предметы, в один длинный ряд от ящика до самого края стола. Что не поместилось, уложила во второй ряд.

Посадочные талоны, потом – банкноты с изображениями мужчин в головных уборах. Следом – кожаный бумажник и малахитовый бегемотик. Упаковка батареек легла рядом с картриджем для принтера, дальше – пачка купонов, фонарик, таблетки от кашля, связки ключей, квитанции, иностранные деньги. Еще квитанции и несколько вещиц, прежде остававшихся незамеченными, Клаудиа положила сбоку от опустевшего ящика.

Она изучила посадочные талоны.

– Говорят, что Emirates – лучшая авиакомпания, – сказала Гриффони, возвращая их обратно в конверт.

Она положила конверт на стол и взяла фонарик, но тот так и не включился. Клаудиа пробежалась взглядом по находкам, рассматривая каждую и пытаясь прочесть, что на них написано.

Предоставив ей изучать счет из миланского отеля, Брунетти взял купоны, соединенные скрепкой. Он тщательно рассмотрел верхний в стопке, потом стал перелистывать их, внимательно исследуя каждый. Наконец посмотрел на Гриффони и спросил:

– Зачем мужчине купоны на косметику на девять сотен евро?

Почему-то ему вспомнились мальчишки, покупающие в киоске желтую прессу. Парни такое не читают… Мужчины не пользуются косметикой, ну, по крайней мере, не тратят на нее девять сотен евро.

– Тебе это не кажется странным? – Брунетти подошел к коллеге и протянул ей купоны.

Она повторила процедуру, изучив каждый из них в отдельности.

– Девятьсот двадцать четыре евро, если быть совершенно точными, – сказала она, возвращая их.

– Давай спросим у жены, – предложил Гвидо.

Он сунул купоны в карман пиджака, а остальные вещи они с Гриффони вернули в ящик.

В гостиной профессорессы Кросеры не оказалось, и полицейские прошли в кухню. Они не заметили, когда домой вернулся Гаспарини-младший, поэтому удивились, увидев его за столом с огромным сэндвичем в руке. Мать сидела напротив; в чашке у нее, скорее всего, был чай.

– Простите за беспокойство, – сказал Брунетти, резко останавливаясь в дверях.

Гриффони уткнулась ему в спину и издала сдавленное «Хм».

Профессоресса Кросера привстала со стула. Мальчик положил сэндвич на тарелку и тоже стал подниматься. Брунетти улыбнулся, и Сандро попытался ответить ему тем же. Сегодня лицо подростка было не таким бледным и выглядел он спокойнее. Выдав вежливое Buongiorno![50], Сандро глянул на мать, словно не зная, что делать дальше.

– Прошу вас, синьора, не вставайте! – произнес Брунетти, обращаясь к хозяйке дома. – У нас осталась еще пара вопросов. Мы подождем вас в гостиной.

Прежде чем профессоресса Кросера успела ответить, мальчик спросил:

– Вы нашли того, кто напал на моего отца?

Сандро старался говорить как взрослый, но под конец в его голосе все же прозвучал испуг.

– Еще нет, – ответил Брунетти. – Поэтому мы и хотим поговорить с твоей мамой еще раз.

– О чем? – спросила профессоресса скорее с любопытством, чем с раздражением.

– Мы кое-что нашли, синьора, – сказал Брунетти, решив ограничиться этим. И, поворачиваясь к выходу, добавил: – Ждем вас в salotto[51].

Они с Гриффони прошли по коридору в гостиную, сели на прежнее место и стали ждать хозяйку.

Профессоресса пришла через пару минут и закрыла за собой дверь. Брунетти встал.

– Что вы хотите узнать? – спросила синьора Кросера, не отходя от двери.

– Мы осмотрели вещи вашего супруга. Единственная находка, вызвавшая у нас вопросы, – вот это! – С этими словами комиссар вынул из кармана купоны.

Она взглянула на них и озадаченно спросила:

– А что это вообще такое?

– Купоны на косметику. Непонятно, зачем вашему мужу было тратить на это такие деньги. – И, вспомнив важную деталь, Брунетти добавил: – Они выписаны на его имя.

Синьора Кросера взяла купоны у него из рук, полистала их и отдала обратно. Затем прошла к софе и села, а Брунетти вернулся на прежнее место, рядом с Гриффони. Профессоресса глянула на часы, как будто сомневалась, хватит ли у нее времени на объяснения. Она попыталась улыбнуться, но когда ей это не удалось, сказала:

– Дело в том, что у моего мужа есть тетя.

Судя по тону, ей было что рассказать об этой особе.

Полицейские молчали, ожидая продолжения.

– Zia Matilde[52], – произнесла синьора Кросера с нарочитой беспристрастностью. – Матильде Гаспарини. Это ее фамилия значится на купонах. Не знаю зачем, но муж принес их домой, когда в последний раз вернулся от тетки, и сказал, что должен кое с кем поговорить о них. Матильде восемьдесят пять, и только Господу известно, зачем она тратит на косметику столько денег.

Было ясно, что эта ситуация неприятна профессорессе. Брунетти, конечно, мог бы сказать что-нибудь о женской глупости, о вечной погоне за молодостью, но не в присутствии той, чей муж отчаянно цепляется за жизнь, и уж точно не перед сидящей рядом Гриффони. Поэтому он не придумал ничего лучше, как спросить:

– Муж говорил вам что-нибудь о них?

Профессорессу удивил этот вопрос.

– Сказал только, что не совсем понял из рассказа тетки, как эти купоны к ней попали. – И она добавила: – Туллио пошел навестить тетю, после того как ее выписали из больницы, тогда и узнал о них. Но Матильде сказала, что сейчас не стоит тревожить ее расспросами.

Синьора Кросера улыбнулась и покачала головой, вспоминая инцидент, к которому, похоже, отнеслась в свое время, как к старческой прихоти.

– Она лежала в местной больнице? – спросил Брунетти просто для поддержания разговора и, когда профессоресса кивнула, поинтересовался: – По какой причине?

– Однажды утром badante[53] не смогла ее разбудить и вызвала скорую. Нас не было в городе, ей несколько дней не удавалось с нами связаться, и она очень переживала… Я говорю о сиделке.

Брунетти ограничился поощрительным кивком, и женщина продолжила:

– Туллио, когда приехал в больницу, сначала поговорил с доктором, и только потом с Матильде. Врач сказал, что она, похоже, перепутала медикаменты и приняла слишком много снотворного. И что с пожилыми людьми такое часто случается.

Брунетти и Гриффони дружно кивнули. Клаудиа еще и сочувственно вздохнула, как будто и ей было что рассказать о стариках.

– Туллио сказал доктору, что он племянник, а не сын Матильде, и мало что знает о состоянии ее здоровья, потому что она никогда не болеет и вообще не говорит на эту тему. Он даже имени ее семейного врача ни разу не слышал.

Больничный доктор ответил, что тетушка Матильде не так здорова, как кажется: судя по медицинской карте, у нее болезнь Паркинсона и она принимает лекарства. Еще ей выписали медикаменты для лечения болезни Альцгеймера на ранних стадиях.

Профессоресса Кросера вскинула брови, ненадолго закрыла глаза, а затем добавила:

– Когда Туллио в конце концов увиделся с тетей, он был поражен произошедшей с ней переменой. Сказал, что Матильде показалась ему очень старой и растерянной. Всё уговаривала сходить к ней домой и забрать эти купоны, чтобы Беата, ее badante, их не украла. И не успокоилась, пока Туллио не пообещал сделать это в тот же день.

– И сделал? – спросил Брунетти.

Она кивнула.

– Матильде взяла с него слово, так что выбора у него не было.

Профессоресса покачала головой – вот уж глупость! – и сказала:

– Беата ухаживает за тетей Матильде уже десять лет. Она ей почти родная. Безумие – думать, будто она может что-нибудь украсть. У нее было для этого десять лет.

Чем дольше синьора Кросера рассказывала о престарелой родственнице мужа, тем сильнее нарастало раздражение в ее голосе.

– На следующий день Матильде выписали домой – это было две недели назад, – и Туллио пошел ее проведать. А потом еще раз. Она опять спрашивала о купонах, приказала ему хранить их у себя, и он обещал так и сделать.

– Вы с ней виделись?

– Со дня выписки – нет, – сказала профессоресса Кросера. – Только муж к ней ходит. Ходил…

– Она знает, что с ним произошло?

Профессоресса медленно покачала головой.

– Я позвонила и рассказала о случившемся Беате. Та ни о чем не знала. Я попросила, чтобы она как можно дольше скрывала эту новость от тетушки. Беата ответила, что это будет нетрудно сделать, ведь к Матильде больше никто не приходит.

– Почему? – наконец подала голос Гриффони.

– Все ее знакомые либо умерли, либо живут в доме для престарелых, – резко ответила профессоресса Кросера, давая понять, что разговор окончен.

Клаудиа еле слышно кашлянула и посмотрела на коллегу с выражением: «Ну и что у нас дальше по плану?»

Брунетти достал блокнот и сказал:

– Синьора, не могли бы вы дать нам ее адрес?

– Вы же не собираетесь с ней беседовать?

Брунетти на собственном опыте уже не раз убеждался в том, что свидетель стерпит все, кроме сарказма, поэтому решил не говорить профессорессе, что тетушка ее мужа может оказаться гораздо разговорчивее, чем малахитовый бегемотик. Комиссар улыбнулся и сказал:

– Синьора, мы не обнаружили в вещах вашего мужа ничего странного и подозрительного, не считая купонов. В этом надо разобраться. Хотя бы для того, чтобы исключить еще одну версию. – После короткого раздумья он спросил: – Вы позволите их забрать?

– Вы же не будете расстраивать тетю Матильде? – задала вопрос синьора Кросера.

Гриффони быстро ответила:

– Нет. Даю вам слово!

Профессоресса задержала на ней взгляд, а затем резко кивнула.

– А если вам не удастся ничего у нее узнать? – спросила она.

– Тогда попытаемся раскопать еще что-нибудь, – сказал Брунетти, который предпочел бы дать более конкретный ответ.

– Она живет возле Кармини[54], – сказала профессоресса Кросера. – В доме напротив моста. Простите, но номера я не знаю. Просто спуститесь с моста, держась середины, и упретесь в ее дверь. Пятый этаж. На звонке – ее имя.

Брунетти встал с софы; женщины последовали его примеру. Профессоресса проводила полицейских к двери. На пороге они остановились. Только теперь Брунетти понял: он не спросил, как чувствует себя синьор Гаспарини, но не успела у него окончательно сформироваться эта мысль, как Гриффони произнесла:

– Желаю вам быть мужественной в это трудное время, синьора.

С этими словами Клаудиа повернулась и вышла. Гвидо молча последовал за коллегой.

20

Спускаясь по ступенькам, Брунетти прокручивал в уме прощальную реплику Гриффони. Только южанин или южанка может уместить в стандартном пожелании такое глубокое чувство. А изящество формулировки? Слова Клаудиа были адресованы женщине, у которой случилось горе и которую нужно поддержать, а не несчастной жертве, – в данном случае мужу профессорессы, – который, конечно, нуждался в помощи, пусть даже в добром слове, но не услышит его или не поймет и не получит от этого никакой пользы… Старая как мир дилемма: Гвидо так и не научился доверять южанам, но и не восхищаться их прирожденным величием духа было невозможно.

На улице он ненадолго задумался – состояние, которое тут же считывается любым венецианцем и определяется как «сверка со встроенным GPS-навигатором, имплантированным при рождении». Нечто похожее происходит со стрелкой компаса, пока она не укажет точно на север.

Выбрав маршрут, Брунетти зашагал к кампо Санта-Маргерита, предоставив коллеге подстраиваться под его темп. Они пересекли площадь, спустились к церкви Санта-Мария-деи-Кармини – и вот он, мост! Внимание обоих привлекло здание, в котором два центральных окна на третьем этаже были заложены кирпичом.

– Зачем они это сделали? – спросила Гриффони.

– Думаю, ошибки проектирования. Палаццо стоит у самого канала, приходится выкручиваться.

– Тебя послушать – это обычное дело, – сказала Клаудиа с улыбкой.

– Так и есть.

– Но зачем закладывать окна кирпичом?

– Наверное, строители слишком поздно поняли, что оконные проемы ослабляют конструкцию.

Гриффони согласно хмыкнула и стала подниматься на мост.

Дом им искать не пришлось, как и звонок с пометкой «Гаспарини». Гриффони подождала, пока Брунетти ее догонит, и, когда он встал рядом, позвонила.

Вскоре из динамика послышался женский голос: Chi è?[55]

Брунетти тронул коллегу за плечо и, поймав ее взгляд, указал на нее: женский голос в данном случае будет воспринят благосклоннее, нежели мужской.

– Профессоресса Элиза попросила нас зайти к синьоре Гаспарини. – Гриффони постаралась придать своему голосу теплоту и дружелюбие.

– Жена синьора Туллио?

– Да.

– Вы из больницы?

– Нет, – ответила Гриффони. – Профессоресса попросила нас навестить тетушку синьора Туллио.

– С ним все в порядке? – спросили из динамика.

Клаудиа посмотрела на Брунетти. Тот кивнул.

– Да, – сказала Клаудиа и добавила: – Благодарение Господу!

– Ах, синьора! – отозвалась женщина. – Я ежедневно молюсь о нем!

– Можно нам ненадолго зайти и поговорить с синьорой? – спросила Гриффони.

– Конечно, раз вас прислала профессоресса Элиза.

Секунда, и после короткого звукового сигнала дверь открылась. Полицейские оказались в атриуме – огромном, с высокими потолками и традиционным, мощеным «шахматным» полом в красно-белую клетку. За большими стеклянными дверями виднелся сад, протянувшийся к дальней, высокой кирпичной стене на ширину стандартного городского квартала. Фруктовые деревца, казалось, дремали во влажной прохладе, дожидаясь весны. Двухмаршевая лестница, ведущая на второй этаж, была широкой, с низкими ступеньками, истертыми по центру за много веков эксплуатации. На первой лестничной площадке, друг напротив друга, – двери двух квартир. Так же – на каждом последующем этаже, за исключением верхнего, где дверь была всего одна. Когда полицейские поднялись на пятый этаж, Гриффони посмотрела на нее и спросила:

– Выходит, весь этаж принадлежит синьоре Гаспарини?

– Наверное, – ответил Брунетти, прикидывая в уме площадь квартиры, и позвонил.

Дверь открыла женщина тридцати с лишним лет, белокурая, со светло-голубыми глазами. И отступила, давая визитерам пройти. На ней был белый синтетический свитер и темная юбка длиной до середины икр. Расчесанные на прямой пробор, удивительно гладкие волосы спадали на плечи. У женщины были мягкие восточнославянские черты лица и бледная кожа. Блондинка тревожно улыбалась посетителям.

Брунетти попросил позволения войти и посторонился, пропуская Гриффони вперед.

Прихожая была поразительно длинной, с невысоким потолком, который казался еще ниже из-за темных поперечных балок. Окон было несколько, с видом на сад, но даже это не оживляло помещения; темный пол, казалось, поглощал свет.

– Синьора у себя в комнате, – сказала женщина, ведя полицейских дальше по коридору.

Они прошли мимо двух висевших друг напротив друга гобеленов. На одном Брунетти разглядел темных оленей, которых пронзали копьями охотники с выцветшими лицами, на втором – охоту на диких кабанов. Тут невольно порадуешься скудному освещению… Дальше – портреты: господа на одной стене, дамы – на другой, и все пристально изучают представителей противоположного пола. Реставрация бы им не помешала, как и… чуточку жизнерадостности.

Блондинка остановилась перед первой дверью справа и сказала:

– Синьора здесь. Вы же не будете ее расстраивать, правда? – И более доверительным тоном, словно моля о понимании, сообщила: – Она уже не так здорова, как раньше.

«Это действительно ее огорчает», – отметил Брунетти.

– Конечно, нет, синьорина.

Женщина попыталась улыбнуться и выразила признательность книксеном, куда более глубоким и церемонным, чем того требовала ситуация. После чего открыла дверь и вошла в помещение, освещенное не лучше, чем коридор.

– Синьора! К вам друзья господина Туллио! – наигранно бодрым тоном объявила блондинка.

Она переступила порог и, обернувшись, жестом пригласила гостей войти. Как только они это сделали, синьорина Беата еще раз почтительно присела и удалилась, закрыв за собой дверь.

Миниатюрная дама с огненно-рыжими кудрями, уложенными в прическу, которая выглядела бы уместнее на голове куда более молодой модницы, сидела в низком кресле у окна. Ноги ее покоились на парчовом пуфике. Дневной свет (та малость, какая проникала в комнату) падал на нее справа. На даме был синий, затканный красными драконами шелковый жакет и юбка в серо-зеленую полоску из какой-то блестящей ткани, возможно атласа, длиной до лодыжек. На ногах – домашние шлепанцы на высоком каблуке, такие Брунетти доводилось видеть только в опере и на портретах работы Лонги[56]; спереди по краю они даже были отделаны рюшами. В подобном наряде можно было с равным успехом принимать гостей во время званого ужина и участвовать в рождественской пантомиме.

Неподвижность лица синьоры Гаспарини могла быть следствием неудачной пластики, а могла – одернул себя Брунетти – и отражать полное безразличие ко всему происходящему за пределами этой комнаты. Взор ее был затуманен не только тончайшей пеленой, которая появляется в старости, но и этой едва уловимой неуверенностью в реальности, которую созерцают глаза. Губы были такими же красными, как и волосы, и столь же тонкими.

Единственное, что оживляло картину – Брунетти содрогнулся, но просилось именно это слово, – судорожные, совершенно аритмичные подергивания головы, чаще влево. Гвидо все же попытался вычислить периодичность, но тщетно: три секунды, потом пять, потом одна…

Дама сидела в кресле так, будто это было ее основным занятием. На столике рядом не было ни чашки, ни стакана, ни фруктов, ни шоколада, ни даже книги или журнала. Посмотрев на вошедших, она царственно указала на ряд кресел напротив, как если бы аудиенции были частью ее дневной рутины. Гости присели.

Мебели в комнате хватало – крупной, темной, несуразной. Кресла – все либо чрезмерно пухлые, либо слишком высокие, либо чересчур низкие; некоторые были откровенно уродливыми. Один из платяных шкафов накренился вправо, так что казалось, будто он вот-вот рухнет. Ножки стола явно страдали слоновьей болезнью, зеркало заплесневело от старости. Собрание реликвий семьи, члены которой не отличались хорошим вкусом…

– Вы друзья моего племянника? – спросила дама вместо приветствия.

– Sì, синьора, – сказал Брунетти.

Гриффони кивнула с легкой утвердительной улыбкой. Пожилая дама едва удостоила ее взглядом. Голова синьоры Гаспарини то и дело дергалась влево и обратно. Брунетти, как мог, старался этого не замечать.

– Почему он давно меня не навещал?

Пожилая дама хотела произнести эти слова гневно, но ей удалось изобразить лишь раздражение.

– Он очень занят, синьора. Как вам известно, синьору Гаспарини приходится много ездить по работе, – отвечал Брунетти, прогоняя воспоминания о том, что он видел в больнице.

– Но Туллио обычно навещает меня перед отъездом, – произнесла женщина неуверенно, словно ожидая от Брунетти подтверждения. Синьора Гаспарини говорила слабым, затихавшим к концу фразы голосом.

– К сожалению, на этот раз ему пришлось срочно уехать. Он попросил нас зайти и предупредить вас, – сказал Брунетти, решив рискнуть.

– А когда он… – начала пожилая дама, но, похоже, забыла, что хотела спросить, а может, будущее время давалось ей с трудом.

– Синьор Гаспарини попросил, – произнес Брунетти, словно не замечая, что она не закончила фразу, – передать от него привет и обратиться за помощью в одном деле…

– В каком? – спросила дама.

– Он как раз разбирался с купонами, которые вы ему дали, – Гвидо оставил реплику незаконченной – полувопрос, полуутверждение, которое синьоре Гаспарини предстояло подтвердить или опровергнуть.

Она переставила ноги так быстро, что одна тапка упала на пол. Как и в случае с подергиванием, Брунетти притворился, будто ничего не заметил. Надо сказать, что обе присутствующие в комнате женщины поступили так же.

– С купонами? – переспросила пожилая синьора неожиданно задрожавшим голосом, словно этот вопрос разом отбросил ее в глубокую тугодумную старость.

– Да, из аптеки Farmacia della Fontana. Провизор, кажется, уже согласился обменять их на наличные.

Возможность получить наличные мгновенно взбодрила пожилую даму. Старческая неуверенность испарилась, уступив место куда более моложавому жгучему любопытству. Брунетти внезапно вспомнил один из уроков житейской мудрости, которые мать преподала ему в детстве, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело назиданием. Помнится, он сказал, – ему тогда было лет четырнадцать или пятнадцать, – что, по его мнению, венецианцы отличаются от остальных, но чем – он понять не может.

Они с матерью были в кухне, и она как раз вытирала руки о передник, который был такой же неотъемлемой ее частью, как и обручальное кольцо. «Мы – алчные, Гвидо. Это у нас в крови», – ответила мать, и это было все, что она произнесла.

– Он так сказал? – уточнила синьора Гаспарини. – Наличными?

Брунетти ответил: «Да!», а Гриффони кивнула.

Старуха качнула головой, на этот раз осознанно – вверх-вниз, и глубоко о чем-то задумалась. Ее взгляд стал пустым, лицо застыло. Молчание все длилось. Брунетти не мог придумать, что бы еще сказать.

– А когда приедет Туллио? – спросила наконец пожилая дама.

– Не знаю, синьора. Сказал, что не раньше следующих выходных. Потому-то он и попросил проведать вас и спросить, не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь.

Синьора Гаспарини надолго задержалась на нем взглядом. Брунетти подумал, уж не пытается ли она заглянуть ему в душу, узнать, что он за человек.

– Для Элизы и детей это нелегко, – проговорил комиссар, демонстрируя дружескую осведомленность, – ну, что он уехал так надолго. – Брунетти посмотрел на Гриффони, словно только сейчас вспомнил, что она рядом. – Клаудиа, он не сказал тебе, когда вернется?

– Нет. Но мы же договорились, что ужинаем с ними двадцатого, разве нет?

Гвидо кивнул и повернулся к синьоре Гаспарини.

– К концу следующей недели Туллио обязательно вернется, – заверил он пожилую даму, улыбкой подчеркивая, как радует его это обстоятельство.

– Это так долго… – сказала она.

– Ах, синьора, дни летят незаметно, – легко возразил Брунетти и подался вперед, словно собираясь встать.

Старуха удержала его жестом.

– Вы не сказали, как вас зовут!

– Я – Гвидо Брунетти, а это – Клаудиа Гриффони.

– Ваша жена? – спросила синьора Гаспарини.

Гриффони нашлась с ответом быстрее, чем ее коллега.

– Вроде того, – тихо хохотнула она.

Брунетти ожидал, что пожилая дама удивится, но он ошибся. Она всего лишь перевела внимание на Клаудиа, словно впервые ее увидела. И, пока пристально ее разглядывала – долго, комиссар успел отсчитать девять ударов сердца, – ее голова ни разу не дернулась. Но как только старуха заговорила, тремор вернулся.

– Значит, вы кое-чем занимаетесь вместе?

Учитывая последнюю ремарку Гриффони, Брунетти растерялся: что имеет в виду эта пожилая синьора?

Клаудиа же, похоже, не испытывала неловкости.

– Еще бы, – ответила она. – Ходим вместе по магазинам, делим между собой домашние расходы. Зато в ресторанах и кафе всегда платит Гвидо!

Похоже, старуху это удовлетворило, и она сказала:

– Значит, и за деньгами вы пойдете вместе?

– Конечно, – заверила ее Клаудиа. – Мы привыкли действовать сообща. – Она улыбнулась хозяйке дома, словно признавая неоднозначность этого ответа. И, будто вспомнив важную деталь, добавила: – Но мы должны знать, что сказать провизору.

Неожиданно синьора Гаспарини встрепенулась.

– Вы ведь венецианка?

Вопрос был задан словно бы между прочим, для информации.

– Нет, синьора, но теперь я живу в этом городе, – сказала Гриффони, выразительно глядя на коллегу.

– Это хорошо, – отозвалась старуха, потирая руки движением, которое было знакомо Брунетти по произведениям Бальзака.

Он глянул на Гриффони, как будто говоря, что его роль лидера на сегодня сыграна и пора передать бразды правления человеку, который разберется в деталях.

– Клаудиа, я, пожалуй, ненадолго оставлю вас с синьорой Гаспарини. Спрошу у badante, не нужна ли ей помощь.

Энергично, как и подобает сильному мужчине, Гвидо встал и прошел к двери. Он проследовал в самый конец коридора и уже оттуда позвал:

– Синьорина! Синьорина Беата!

Комиссар шагнул было к последней двери, но потом еще больше повысил голос:

– Синьорина Беата! Вы тут?

Дверь открылась, и молодая женщина вышла в коридор, держа в руках кухонное полотенце.

– Чем могу быть вам полезна, синьоре? – спросила она.

Про себя Брунетти отметил, что ее итальянский прекрасен и только по произношению отдельных гласных можно было догадаться, что это продукт импорта, а не воспитания.

– Синьор Туллио, по словам его жены, в последнее время стал замечать в тетушке некоторые перемены. Я говорю о последних нескольких месяцах…

Брунетти постарался вложить в свой голос как можно больше сочувствия. Он дождался ответа – короткого кивка, который мог как означать согласие, так и просто подтверждать, что сиделка поняла вопрос.

Молчание Беаты вынуждало комиссара к большей прямоте.

– Вы тоже отметили в ней перемены, синьорина?

Она снова вытерла руки полотенцем, хотя к этому моменту они уже наверняка были сухие.

– У синьоры уже не такая хорошая память, как раньше, – проговорила молодая женщина и глянула на Брунетти, чтобы убедиться, что он ее понял. Комиссар кивнул, и она продолжила: – Это случилось не тогда, когда начались эти подергивания. – Беата махнула полотенцем, словно отгоняя это предположение. – Синьора не забывала пить таблетки, и голова у нее тряслась не так сильно.

Брунетти еще раз кивнул.

– А потом у нее появились проблемы со сном. Иногда утром я находила ее спящей на софе перед включенным телевизором и она не помнила, как там оказалась.

Молодую женщину, кажется, это волновало больше, нежели «эти подергивания».

– Потом это прекратилось и синьора стала дольше спать по утрам. Но однажды я не смогла ее разбудить и позвонила по номеру сто восемнадцать. – Сиделка сложила полотенце вчетверо, встряхнула им, а затем сложила заново.

– Когда это произошло, синьорина? – спросил Брунетти, желая получить подтверждение словам профессорессы Кросеры.

– В середине октября, – сказала молодая женщина. – Я запомнила это, потому что синьору выписали из больницы в последний день октября, а она пробыла там две недели. – Беата ненадолго закрыла глаза, возможно, вспоминая тот день, и добавила: – Ей не становится лучше, и, скорее всего, я не смогу поехать домой на Рождество.

– Когда вы заметили в ней перемены?

– Я долго не обращала на них внимания, такими незначительными они были. Но когда синьора вернулась из больницы, они стали заметнее. Раньше мы с ней каждый день отправлялись в город – погулять и сделать покупки. Ходили в супермаркет возле Санта-Маргерита и вместе решали, что купить к ужину, а еще пили кофе с булочками или пирожными. – Беата смерила Брунетти долгим взглядом – стоит ли ему об этом рассказывать? И наверное, решила, что стоит, потому что продолжила: – Как будто мы с ней приятельницы. Сегодня платила она, а завтра позволяла рассчитаться мне. И все это время, за кофе и сладостями, мы были с ней словно настоящие подруги.

Комиссар торопливо прикидывал в уме: пятнадцать дней в месяц, каждый раз по пять или шесть евро, итого – семьдесят пять евро. Хм, к венецианской алчности, так точно подмеченной его матушкой, стоило бы добавить хитрость…

– Потом, в конце месяца, синьора отдавала мне все назад, советовала купить себе сапожки или послать деньги матери.

Беата улыбнулась этим воспоминаниям. А Брунетти, переварив услышанное, спросил:

– Куда еще вы ходили вместе?

– Иногда на рынок Риальто. Или просто разглядывали витрины и обсуждали выставленные в них товары. Или я сопровождала синьору к ее лечащему врачу, а однажды – на прием к окулисту.

– Когда начались эти перемены, вы всполошились? – спросил Брунетти.

Раздумывая над ответом, молодая женщина теребила полотенце.

– Нет, пожалуй, ведь это происходило так медленно! Время от времени, и то одно, то другое…

– Синьорина, не могли бы вы привести пример?

– Синьора перестала брать меня с собой в кабинет к доктору, как раньше, и в аптеку стала ходить без меня, хотя она находится в Каннареджо. Хозяйка просит выйти из комнаты, когда собирается позвонить по телефону, не позволяет следить за тем, принимает ли она вовремя лекарства. – Сиделка помолчала, давая Брунетти возможность сделать комментарий, однако его не последовало. – Думаю, ей неловко, потому что подергивания становятся все сильнее, и иногда она путает события.

Беата метнула в комиссара быстрый взгляд и передернула плечами, словно стряхивая заботы.

– Мы с ней и теперь ходим пить кофе, но не так, как раньше. Синьора всегда платит сама. Я предлагаю, настаиваю, но она отказывается, и удовольствие уже не то, ведь мы будто бы уже и не подруги. Она всегда padrona[57], и это неприятно, ведь раньше мы с ней болтали по-приятельски… – Фраза повисла в воздухе, и через некоторое время, даже не пытаясь скрыть грусть, Беата сказала: – Наверное, она забыла, что мы с ней успели подружиться.

Брунетти испугался, что она сейчас заплачет, поэтому резко спросил:

– Вам известно что-нибудь о купонах?

– О каких купонах? – переспросила молодая женщина.

– Из аптеки. На покупку косметики.

Ее удивление было очевидно. Беата посмотрела мимо комиссара, словно там, в коридоре, можно было разглядеть в увеличительное стекло события прошлого.

– Так вот это откуда, – проговорила она.

– Купоны? – уточнил Брунетти.

– Нет. То, что она мне подарила. Летом, вскоре после моего дня рождения, синьора принесла домой пакет с помадами, кремами для лица и маслом для ванны и подарила все это мне.

На ее лицо вернулась улыбка.

– Несмотря на то что она уже сделала мне подарок – золотую цепочку с крестиком. Следующим летом я отдам ее своей матери, когда, как обычно, поеду домой.

– Выходит, косметика – это был как бы дополнительный подарок?

– Да. Синьора сказала, что ей все это тоже подарили. Я хочу взять косметику с собой, на родину. – Глаза молодой женщины слегка затуманились. – Здесь она мне все равно ни к чему.

– Можно взглянуть на нее? – попросил Брунетти.

– Что?

– Не могли бы вы показать мне эту косметику?

– Но она же у меня в комнате! – воскликнула Беата с таким выражением, словно комиссар предложил ей что-то непристойное.

– Пожалуйста, принесите ее сюда. Хотелось бы на нее посмотреть. – Взгляд у женщины был такой встревоженный, что Брунетти вынужден был пояснить: – Это может помочь синьоре.

Беата кивнула и прошла в комнату на другой стороне коридора.

Вскоре она вернулась с оранжевым фирменным пакетом в руке. Hermès, ни много ни мало… Брунетти, естественно, решил, что и косметика той же фирмы, но, увидев выражение его лица, Беата сказала:

– Нет, синьоре. Хозяйка переложила косметику в этот пакет, зная, что он мне очень нравится.

Она поставила пакет на один из многочисленных массивных комодов тут же, в коридоре, и стала вынимать предметы по одному. Четыре помады, бутылочка с маслом для ванны, еще одно масло, маленькая коробочка с кремом для лица и три тюбика с какими-то fondo tintа[58].

– Синьора отдала вам косметику прошлым летом и вы до сих пор ее не использовали? – спросил Брунетти.

– Нет, синьоре. Лучше следующим летом я отвезу ее домой и подарю матери и сестре. У них никогда не было такой хорошей косметики. – И сиделка посмотрела на все эти тюбики и коробочки с таким вожделением и чуть ли не с благоговейным трепетом, словно они таили в себе всю роскошь и богатство Запада.

– Спасибо, синьорина Беата, – произнес Брунетти. – Скажите, а не приносила ли синьора домой еще что-то вроде этого?

– Думаю, приносила, но это было в начале лета. А потом – точно нет.

– Это произошло уже после того, как она перестала просить вас ежедневно ее сопровождать?

– Откуда вы знаете?

– Это всего лишь догадка, – легко отозвался Брунетти.

Дверь хозяйской комнаты открылась, и в коридор вышла Гриффони. Послав с порога прощальный воздушный поцелуй синьоре Гаспарини, она направилась к ним. Клаудиа сказала Беате:

– Синьора просила, чтобы вы принесли ей чаю.

Молодая женщина хотела было присесть в полупоклоне, но вовремя спохватилась.

– Да, конечно! – проговорила она и удалилась в сторону кухни.

– Как у тебя это получается? – спросил Брунетти, подразумевая, естественно, все эти воздушные поцелуи незнакомым старушкам.

И Гриффони прекрасно его поняла.

– Я всего лишь слушаю. И спрашиваю. И задаю уточняющие вопросы.

Взгляд ее упал на тюбики и бутылочки, выстроенные в ряд на комоде, – совсем как те вещи, что они извлекли из ящика синьора Гаспарини. Клаудиа взяла коробочку с кремом и аккуратно, чтобы не помять, отогнула картонный клапан. Все так же бережно извлекла бледно-голубой тюбик и прочла надпись на этикетке.

– Я уже видела такой недели две назад. Здесь сто пятьдесят граммов, стоимость – девяносто семь евро.

Она положила тюбик в упаковку и закрыла клапан. Поочередно открыла все помады, демонстрируя Брунетти, что все они неиспользованные.

– Надо сказать племянникам в Неаполе, чтобы завязывали со своей коммерцией. Зачем торговать наркотиками, когда можно продавать вот это?

Брунетти промолчал. О родственниках Гриффони вспоминала редко, и ему не хотелось быть назойливым. Но маркетолог из нее получился бы что надо.

– Что интересного? – спросил он.

– Синьора рассказала мне немного о своей юности. – Клаудиа стала перекладывать тюбики и коробочки обратно в пакет, устанавливая их на донышке строго вертикально. Один все же задержался у нее в руке. – Я спросила, в чем ее секрет – благодаря чему она выглядит так молодо?

Клаудиа умолкла и посмотрела на Брунетти, словно спрашивая: «Ну неужели тебе не интересно, что она ответила?»

– И в чем же он?

– Держаться подальше от докторов и пользоваться лучшей косметикой, – сказала Гриффони, помахивая тюбиком.

– Значит, синьора Гаспарини заплатила за все эти средства? – спросил Брунетти.

– Да. Она уже начала мне объяснять, что, оказывается, есть прекрасный способ сэкономить на таких покупках, но вдруг зажала рот рукой и сказала, что это, мол, секрет, который никому нельзя рассказывать.

– А ты ей что?

Из кухни вышла Беата с подносом, на котором стояла единственная чашка с чаем и лежали три сладких печеньица на тарелке. Брунетти поспешил открыть для нее дверь и вошел следом.

Когда хозяйка дома подняла на него глаза, комиссар произнес:

– Синьора, благодарю вас за помощь. Надеюсь, мы не слишком утомили вас расспросами.

– Что вы, нет, – ответила синьора Гаспарини с неуверенной улыбкой. – Прошу вас, передайте при встрече привет моему племяннику. И не могли бы вы попросить его мне перезвонить?

Она потянулась за чашкой, которую подала ей Беата. Снова посмотрела вверх, на Брунетти, и улыбнулась:

– Ваша спутница очаровательна.

– Полностью с вами согласен, – сказал комиссар и вышел из комнаты, предупредительно закрыв за собой дверь.

Гриффони ожидала его в коридоре. Косметика была уже сложена в картонный оранжевый пакет, который стоял на комоде, четко по центру. Вскоре полицейские вышли из квартиры, но заговорила Клаудиа, только когда они уже были на мосту перед домом Гаспарини. Она остановилась на самом верху, у перил, и оперлась о них спиной и ладонями.

Прежде чем Брунетти успел задать вопрос, Клаудиа сказала:

– Я восхитилась ее благоразумием и тем, как хорошо она умеет хранить секреты. И призналась, что, конечно, тоже не прочь узнать, как можно сэкономить, потому что косметика – моя страсть, и мне хотелось бы пользоваться самой лучшей. Потом сделала несчастное лицо и посетовала, что мало что могу себе позволить с такой зарплатой.

Брунетти слушал ее зачарованно, как питон – дудочку факира.

– Я еще немного поулыбалась и сделала пару комплиментов. Синьора Гаспарини смерила меня таким до-олгим взглядом и спрашивает: «А принимаете ли вы лекарства?» Я не сразу сообразила, к чему это, потом говорю: «Да, принимаю. У меня проблемы по женской части». – И, улыбаясь собственной изворотливости, Клаудиа произнесла: – После такого даже женщины вопросов не задают.

Гвидо усмехнулся и покачал головой.

– Она сказала, что попытается мне помочь, но должна все хорошенько обдумать.

– Если потом сможет вспомнить свое обещание, – невольно заметил Брунетти.

– Гвидо, не будь таким вредным.

– Мои извинения!.. И что же ты на это ответила?

– Что буду на седьмом небе от счастья. И получила приглашение на чай, – улыбнулась Гриффони. – Подкрепленное намеком на то, что хорошо бы захватить с собой сладости – для нее и Беаты.

Брунетти подумал, что его матушка наверняка восхитилась бы ими обеими.

– И когда же чаепитие?

– В следующий понедельник, в три.

Клаудиа оттолкнулась от перил и стала спускаться по лестнице.

21

Уже возле самой церкви Гриффони сказала:

– Интересно, почему она так ее не любит?

– Расшифруй, пожалуйста, – попросил Брунетти.

– Почему профессоресса Кросера так не любит синьору Гаспарини? Беспомощную старушку, которая как может сражается с болезнями и стариковской слабостью и уже не в силах сама контролировать свой быт?

– Это причины для того, чтобы пожалеть человека, Клаудиа, а не полюбить его, – сказал Брунетти, заранее зная, как нравоучительно это прозвучит.

– А что такое ревность, ты знаешь? – засмеялась в ответ Гриффони. – И чувство собственничества?

– Муж профессорессы неделями работает в Вероне, – подхватил Брунетти, – а когда приезжает домой, жена узнаёт о том, что его тетушка требует немедленно прийти к ней и помочь с тем или этим. Ты это имеешь в виду? – И, не дав ей ответить, продолжил: – При таком раскладе вполне естественно, что синьора Кросера считает старушку назойливой, требовательной и эгоистичной по отношению к собственному племяннику.

Клаудиа круто развернулась, буквально загородив ему дорогу:

– Да, она такая и есть. Но бога ради, она его родная тетка!

С каждым словом Клаудиа говорила все громче, и Брунетти заметил, что на них оглянулась случайная прохожая. И едва он успел подумать, что в Гриффони говорит южная кровь – еще бы, ведь речь идет о семье! – ее голос вдруг стал тихим, почти ледяным:

– А еще есть квартира. Ты сам все видел: верхний этаж дома, расположенного напротив церкви Кармини, не меньше двухсот пятидесяти квадратных метров, с видом на канал, и сад на заднем дворе! – Формулировка сделала бы честь самому оборотистому риелтору, а Брунетти повидал их немало. – И кто, по-твоему, все это унаследует? А, Гвидо?

Маленькое уточнение: сейчас Клаудиа говорила не просто как оборотистый риелтор, а как оборотистый риелтор-венецианец, который смотрит на жизнь через призму выгодного местоположения и метража. Однако озвучивать эту ремарку Брунетти не стал. Вместо этого, вспомнив, как мало внимания старуха уделила Гриффони в момент знакомства, он спросил:

– Она добилась твоего расположения. Как ей это удалось?

– Потому что эта дама – крепкий орешек, – без колебаний ответила Гриффони. – А еще потому, что, когда я дала понять, что мы с тобой пара, но не женаты, она ничуть не возмутилась – необычная реакция для человека ее поколения. И еще ей понравилось, что я не венецианка.

– Почему это так важно?

– Потому что у меня нет местных предубеждений. Это значит, что я выслушаю ее, не вспомнив при этом, что в году эдак тысяча девятьсот тридцать седьмом брат ее прадеда обманом выманил у кузена моего прадеда двадцать акров земли в Доло!

Брунетти оценил юмор коллеги и сказал, смеясь:

– Ты многое успела узнать о венецианцах, правда, Клаудиа?

Она вернула ему улыбку.

– Не так уж вы отличаетесь от нас, хотя неаполитанцы обычно копают глубже пяти-шести поколений, чтобы найти причину своего стойкого мнения о человеке, даже позитивного. – И после короткого раздумья Клаудиа произнесла: – Удивительно, но почти все, что говорила синьора Гаспарини, было в пользу окружающих: почему она им симпатизирует и доверяет.

– Кому конкретно?

– У нее целый список: ее замечательный дядюшка Марко; семейный доктор; подруга Анна Марколини; два торговца сырами на рынке Риальто; синьора Ламон, живущая этажом ниже. – Клаудиа немного помолчала, припоминая. – А еще – усатый торговец рыбой с кампо Санта-Маргерита. – В ответ на недоуменный взгляд Гвидо она пояснила: – Ходят слухи, что он иногда торгует вчерашним товаром, но синьора Гаспарини готова поручиться, что это ложь. Ее семья шестьдесят лет покупает рыбу у его семьи!

Удержаться от смеха было невозможно.

– Все мы, венецианцы, такие! – сказал Брунетти.

На что Гриффони ответила:

– Но и мы тоже.

Мир был восстановлен, и они пошли дальше.

– Я не сказала, что возглавляет этот список провизор – дотторе Донато. – И, видя, что тут нужны пояснения, Клаудиа продолжила: – Это владелец аптеки Farmacia della Fontana, той самой, где были выписаны купоны. Его фамилия напечатана на каждом из них, внизу, вместе с кодом налогоплательщика, адресом и номером телефона.

– Что еще она тебе рассказала?

– Что он потомок дожа, правившего в семнадцатом веке тридцать пять дней, и она счастлива быть его клиенткой. – Гриффони хмыкнула, словно сама себе не верила. – Я знала, что у нас в Неаполе любят титулы, но у венецианцев это просто мания!

– Может, это из-за шапочек, которые носили наши дожи? – предположил Гвидо с каменным лицом.

Клаудиа остановилась, посмотрела на него и засмеялась.

– Впервые вижу венецианца, который при упоминании о доже не затрясся и не выпучил глаза от восторга! Ты правда местный?

Сохраняя все фонетические нюансы диалекта, унаследованного от прадедов, Брунетти произнес:

– Noialtri semo zente che no se lassemo strucar le segole in te i oci.

– Что это значит? – спросила Гриффони.

– В общих чертах: «Мы никому не позволим нас одурачить».

Клаудиа явно попыталась прокрутить в уме эту фразу и перевести ее на итальянский. Напрасный труд.

– А по-моему, это может означать что угодно, – сказала она.

Гвидо этот эффект вполне устроил: вы еще не все о нас знаете! Его собственные отпрыски испытывали больше трудностей с венециано, нежели с итальянским – возможно, потому, что они с Паолой говорили с детьми по-итальянски. Что, однако, не помешало Раффи и Кьяре перенять местный диалект от одноклассников.

Возвращаясь к основной теме разговора, Брунетти спросил:

– Синьора Гаспарини сказала что-нибудь еще о провизоре?

– Да. Она ходит к нему уже несколько лет, так что он ставит ей диагнозы не реже, чем ее собственный доктор.

Тучи без предупреждения разошлись, и кампо Санта-Маргерита утонула в солнечном свете. Сразу же стало теплее.

– Посидим чуть-чуть, – предложила Гриффони, направляясь к длинной скамейке, которых на площади было множество.

Клаудиа села, скрестила руки на груди и вытянула ноги. Брунетти устроился рядом, вполоборота к ней – приятели, решившие поболтать.

– У меня две тетушки, – сообщила Гриффони, глядя на свои ноги, а не на собеседника. – У обеих Альцгеймер. Вернее, начальная стадия заболевания. Обе перескакивают с темы на тему, неожиданно, без всякой логики. Говорят о рыбе и вдруг – о железной дороге, или о своих детях, или о жвачке на мостовой. Если мне надо поговорить с ними о чем-то конкретном, приходится постоянно их одергивать. Вот, к примеру, жвачка. Тетушка сосредоточивается на минуту, и мы спокойно обсуждаем жвачку, но вдруг она заводит речь о Мехико или Лурде. Мне снова приходится спрашивать ее о жвачке, и мы говорим об этом еще немного. И вдруг она интересуется, действительно ли я решила учиться в университете или где куплен этот свитер. К тому времени, когда я снова упоминаю о жевательной резинке, тетушка успевает напрочь о ней забыть.

– И?..

– Синьоре Гаспарини далеко до моих тетушек, но она пользуется таким же приемом. Возможно, ей просто не хотелось говорить об аптекаре. Я спрашиваю ее о дотторе Донато, а она в ответ – где я купила эти туфли. Говорю: на кампо Сан-Леонардо, магазин напротив той самой аптеки, а она – знаю ли я, что в здании бывшего кинотеатра Italia на кампо Сан-Леонардо теперь супермаркет? Пришлось поговорить с ней и о супермаркете. Это как в бильярде: шары катятся по непредсказуемым траекториям, иногда возвращаясь туда, откуда стартовали. Нам с синьорой Гаспарини удавалось вернуться к исходной точке, только если я силой утаскивала ее обратно. О синьоре Донато она говорила с восхищением и признательностью, но было в ее тоне что-то еще…

Гриффони переменила позу и закинула ногу на ногу.

– Мне показалось, – продолжала она, покачивая ногой, – что она как будто его опасается, но боится в этом признаться даже самой себе. – Клаудиа уперлась ладонями в сиденье и после недолгого раздумья встала со скамьи и сказала: – Полагаю, на сегодня достаточно. По домам! Обсудим это позже.

Она свернула к кампо Сан-Барнаба (там была ближайшая остановка вапоретто) и уже через мгновение скрылась в толпе, которая двигалась в том же направлении и которой, по идее, в это время года тут вообще неоткуда было взяться.

Брунетти пошел не домой, а в бар и заказал кофе. Ожидая, пока его принесут, комиссар позвонил синьорине Элеттре, назвал ей имя аптекаря и попросил навести о нем справки. Она спросила, не нужно ли ему еще что-нибудь, и, получив отрицательный ответ, повесила трубку.

Комиссар сам прошел к кассе, чтобы рассчитаться, и удивился, услышав цену – евро и двадцать центов. Брунетти заплатил без возражений, но, уже выйдя на калле, задумался: то ли его обсчитали, то ли цены со вчерашнего дня выросли, ведь вчера он заплатил на десять евроцентов меньше.

«Или мы и вправду мелочные?» – подумал Гвидо, направляясь к кампо Сан-Барнаба.

С высоты прожитых лет ему казалось, что в их семье бедность всегда уживалась со щедростью, но, может, память все же несколько приукрашивала поступки его родителей? Отец нередко приводил в дом незнакомых мужчин, которых называл друзьями, и усаживал их обедать или ужинать, и его собственная слегка поношенная одежда часто пропадала из шкафа после визита двоюродной сестры матери, жившей в Кастелло с шестью ребятишками и неизменно безработным мужем. Семья Брунетти ничего не имела, но у них все равно находилось, чем поделиться с теми, у кого было еще меньше.

– И если не мы настоящие венецианцы, то кто же тогда? – спросил Гвидо вслух, к немалому изумлению женщины, с которой они как раз поравнялись на кампо.

За мостом Академии он повернул направо, потом налево и зашел в первую же угловую аптеку. За прилавком стояла его одноклассница и первая fidanzata[59] Беатриче Росси. Она встретила Брунетти улыбкой, как и каждый раз на протяжении уже многих лет.

– Смотрите, кто к нам пришел! – воскликнула Беатриче, обращаясь, очевидно, к тому же невидимому собеседнику, что и он сам на площади пять минут назад.

Она вышла из-за прилавка, и они расцеловались – счастливые в супружестве мужчина и женщина, которые лет тридцать назад думали, что их счастье будет общим. Глядя на ее лицо, за морщинками в уголках глаз и рта Гвидо видел сладко пахнущую девочку, которая в первый же день в liceo села рядом с ним на уроке истории.

– Все охотишься на плохих парней? – Этот вопрос стал у нее уже шаблонным.

– А ты все торгуешь наркотиками? – У Брунетти имелся на него шаблонный ответ. – Может, пойдем выпьем кофе? – спросил он, зная, что, проработав много лет в этой аптеке, она могла распоряжаться своим временем, как хотела.

– Не могу, Гвидо. Лючилла болеет, и мне сейчас помогает лишь девочка, которая не умеет читать рецепты. – Беатриче посмотрела по сторонам. – Но мы можем поговорить здесь, пока никого нет.

Время от времени она делилась с ним тем, что знала о жителях района, в том числе и о клиентах своей аптеки. Что не обсуждалось никогда – медицинская и любая другая конфиденциальная информация. Лишь раз или два Беатриче пересказала Брунетти местные сплетни, и то после заверений в том, что эти сведения очень ему нужны.

– Кто тебя интересует на этот раз? – спросила она с непосредственностью старой знакомой и, когда он удивился такой прямоте, улыбнулась: – Гвидо, я вижу охотничий блеск у тебя в глазах! Его ни с чем не спутаешь.

Брунетти улыбнулся в ответ и не стал возражать.

– Дотторе Донато, твой коллега.

Беатриче открыла рот от удивления.

– О господи! – выдохнула она. – Он-то чем тебя заинтересовал?

– Его имя всплыло в одном деле, и мне хотелось бы узнать о нем больше. Может, мне и не придется тратить время, раскапывая что-то еще.

Возможно, это и была полуправда, но точно не обман.

– Откуда ты о нем узнал? – спросила Беатриче.

– Из разговора, – ответил Гвидо.

Беатриче засмеялась.

– Еще немного – и ты откажешься назвать мне имя своей жены! – проговорила она и снова расхохоталась, уже над собственной шуткой.

Брунетти сжал губы и вскинул брови, испытывая нечто очень близкое к… смущению.

– Ладно, Беатриче. Я действительно предпочел бы об этом не рассказывать. Все, что мне нужно, – понять, что этот дотторе Донато собой представляет. В общих чертах.

– Ну, хотя бы намекни, – попросила она.

Сначала он подумал, что Беатриче шутит, но потом отдал должное ее здравомыслию. К чему ей рассказывать о сексуальных предпочтениях Донато, если окажется, что его дети замешаны в деле об угоне машин на материке? Или он бьет жену… Или жена бьет его…

Гвидо пришлось как следует поискать нужные слова.

– Способен ли он нарушить правила, чтобы заработать больше?

В аптеку вошла женщина, которая была примерно их ровесницей. Беатриче вернулась за прилавок и спросила, чем может быть полезна. Женщина оглянулась на Брунетти, и тот сосредоточился на бутылке шампуня, про себя удивляясь тому, сколько в нем ингредиентов и зачем они все нужны.

Женщины какое-то время переговаривались вполголоса, потом Беатриче вернулась из подсобки с четырьмя картонными коробочками. Она сняла с каждой из них специальную наклейку и переклеила на предоставленный покупательницей рецепт. Потом провела лекарства через кассу посредством сенсорного сканера, сложила все в пластиковый пакет и получила банкноту в двадцать евро. Вернула покупательнице сдачу и чек, поблагодарила и пожелала ей приятного вечера.

Когда женщина ушла, Беатриче приблизилась к все еще стоявшему перед витриной Брунетти.

– Дотторе Донато – один из самых уважаемых фармацевтов города, Гвидо. Когда-то он даже был президентом Ordine dei Farmacisti[60].

Комиссар выжидал. Беатриче тоже не спешила продолжать.

– А теперь расскажи мне то, что тебе не хочется рассказывать! – попросил Брунетти.

Молчание.

– Беатриче, пожалуйста! Это может быть очень важно.

И это тоже не было ложью, и все-таки ему было неловко произносить это вслух.

– Думаю, кое-кто ответил бы на твой вопрос утвердительно. – Беатриче повернулась к витрине с лекарствами от кашля. – Кто именно – не так уж важно.

Брунетти уже решил, что это все, но Беатриче вдруг улыбнулась и придвинулась ближе, словно вот-вот расскажет секрет:

– Зачем нарушать правила? Мы и так зарабатываем более чем достаточно.

– Можно я это запишу, а ты поставишь подпись? – спросил Гвидо.

– Господи, конечно нет! – воскликнула она, вскидывая руки в притворном ужасе. – Как только это станет известно, меня исключат из Корпорации!

– Приятно слышать, что хоть кто-то из вас это признает, – внезапно став серьезным, сказал Брунетти.

– Мы все имеем слишком много, Гвидо. Не только провизоры. Все мы. Слишком много денег, слишком много вещей. И постоянно недовольны тем, что у нас есть.

Брунетти взглянул на нее другими глазами и все не мог поверить, что не ослышался.

– Ты вправду так считаешь, Беатриче?

– Честное слово, – серьезно отозвалась она. – И я бы отказалась от всего этого, если бы могла. – Она внезапно улыбнулась. – Ну хорошо, от половины. От части – точно. – Ее улыбка стала шире. – Вот какая я лицемерка! Не верь ни единому моему слову.

– Но ты же это серьезно? – спросил комиссар. – По крайней мере, говоря это, ты так думала?

– Наверное, – неуверенно ответила она и после короткой паузы с яростью выпалила: – Да! Единственная проблема – я сразу же отказываюсь от своих намерений. И возвращаюсь к этой мысли каждый раз, когда вижу, сколько у нас с Роландо всего и сколько имеют наши дети. А потом забываю. – Она тряхнула волосами. – Будем считать, что я этого не говорила, ладно?

Брунетти помотал головой.

– Нет. Я хочу об этом помнить. Может, это и не лучшее, что я от тебя слышал, но в первой десятке уж точно.

Комиссар наклонился и поцеловал женщину в обе щеки, а затем быстро вышел на улицу. Не оглядываясь, потому что не хотел встречаться с Беатриче взглядом.

22

По дороге домой комиссар размышлял над словами Беатриче. «Кое-кто ответил бы на твой вопрос утвердительно». Как это интерпретировать? Наверное, она что-то слышала, но к обвинению ведь это не пришьешь? «Кое-кто» считает, что в собственных интересах дотторе Донато может нарушить правила… В юриспруденции это называется «показания с чужих слов» – своего рода лингвистическая алхимия, попытка преобразовать сплетни в нечто заслуживающее доверия.

В свое время Беатриче два года отучилась в университете на нотариуса и поразила своих друзей и родных (ее отец был нотариусом), перейдя на другой факультет – farmacia[61]. Мотивация у нее была простая: хочу заниматься чем-то полезным, помогать людям. Однако ее семью это не устроило.

Кстати о нотариусах… Брунетти вспомнилась нелепая сцена, имевшая место в тот день, когда они с Паолой купили новую квартиру, двадцать с лишним лет назад. При передаче банковского чека от покупателя продавцу нотариус вдруг вспомнил, что у него дела, и вышел в соседнюю комнату. Не успела за ним закрыться дверь, как Брунетти открыл портфель и извлек на свет божий пачки lire[62] (кто помнит тебя сейчас, милая маленькая lira?). Деньги он передал продавцам, молодой супружеской паре, решившей перебраться в Виченцу, и те занялись пересчетом.

Через некоторое время нотариус постучал и спросил из-за двери, управились они или нет. Они дружно крикнули: «Нет!», а продавец добавил: «Не входите!» – и нотариус подчинился этому распоряжению.

Когда сто миллионов лир были пересчитаны и перекочевали в другой портфель, Брунетти предъявил банковский чек на сумму, которая была на сто миллионов lire меньше реальной стоимости квартиры, положил его на стол и пригласил нотариуса… вернуться в собственный кабинет.

Старые добрые lire… Теперь в ходу банковские переводы, а сделки проходят в атмосфере взаимного недоверия, потому что государство больше не желает мириться с системой, мешающей ему взимать полную сумму налога с каждой продажи. Жаль, не придумали систему, которая не позволила бы этим деньгам утонуть в черной дыре должностных злоупотреблений…

Брунетти задумался. Выходит, его собственные представления о фискальной честности несколько… противоречивы. По крайней мере, когда имеешь дело с государством. Он задержался на мосту, ведущем в Сан-Поло[63]. А ведь это идея! Что, если купоны – часть схемы, придуманной для того, чтобы обмануть государство, а не покупателя? И даже если покупатель что-то заподозрит, очень невелика вероятность – если такое вообще возможно! – что он побежит жаловаться. Возмущаются обычно, когда государство тебя надуло, а не когда твой сосед надул государство.

Такие темы не для семейного ужина, поэтому Брунетти с искренним интересом слушал похвалы, которые его дочь расточала в адрес учительницы истории, ведь та умеет заинтересовать учеников эпохой, которую они проходят, – сейчас это Ранняя Римская республика. Кьяра, кажется, впервые задумалась о том, насколько люди в то время отличались от нее сегодняшней.

– Они могли убивать своих детей, если хотели, – сказала она, ужасаясь праву отца-римлянина уничтожить ребенка, которого он не признавал своим или не хотел. – Послушать ее, так можно было пойти и на ближайшей мусорной куче выбрать себе младенца и, если он еще дышит, забрать его домой.

– И что с ним делали дальше? – отвлекся от еды Раффи.

– Воспитывали как родного, – ответила Кьяра.

Раффи, демонстрируя, что перенял от матери искусство выбирать не только слова, но и подходящий момент, добавил:

– …или как раба.

Кьяра проигнорировала реплику брата и повернулась к отцу. Тот как раз накладывал себе на тарелку еще gnocchetti di zucca[64]. И с непринужденной улыбкой атаковала уже его:

– А ты, papà, сидел бы там без работы.

– Неужели? Почему? – удивился Брунетти, хотя прекрасно знал ответ на свои вопросы.

– У них не было полиции! – объявила Кьяра. – Только представьте! Миллион горожан – и ни одного копа! – Она дала всем время это обдумать и спросила: – Но что они делали, когда с ними случалось что-то плохое?

– Учительница еще не рассказала вам об этом? – уточнил Гвидо.

Кьяра, которая как раз пила воду из стакана, помотала головой.

– Думаю, на следующем уроке вы узнаете, что все, что могли сделать древние римляне, – это нанять адвоката, такого, как Цицерон, на роль обвинителя или, если кто-то обвинял их самих, – на роль защитника.

– А если у тебя нет денег на адвоката? – спросила Кьяра. – Papà, ты все время об этом читаешь! Что тогда? Как поступали древние римляне?

С расчетом на то, что дочка вспомнит, с чего начался этот разговор – что люди в те времена очень отличались от современных, – Брунетти сказал:

– Ангел мой, в большинстве своем они рассуждали иначе: либо мирились со случившимся, либо брали инициативу в свои руки.

– Что это значит? – спросила Кьяра, даже не пытаясь скрыть недоумения.

– То же, что и сейчас, – присоединилась к разговору Паола. – Наказывали человека, который им навредил (а вред ведь бывает разный), или нанимали тех, кто сделает это вместо них.

– Но это же безумие, – сказала Кьяра. – Люди не могут так жить!

Брунетти хотелось возразить, что в этой стране многие до сих пор так живут, но по доброте душевной он смолчал. Они с Паолой обменялись быстрыми взглядами, и слова, уже готовые сорваться у нее с языка, так и не прозвучали. Вместо этого она сказала:

– Кьяра, на десерт я испекла ciambella[65], который ты так любишь.

Этого оказалось достаточно, чтобы отвлечь девочку от размышлений о социальной справедливости.

– Тыквенный? С изюмом? – уточнила Кьяра.

Паола кивнула.

– Он там, на подоконнике. Наверное, уже остыл. Пока ты за ним сходишь, я расставлю тарелки.

Паола стала собирать со стола пустую посуду. Потянувшись за тарелкой мужа, она кивнула ему и сделала хищную, «зубастую» гримаску, после чего удалилась вслед за дочкой в кухню.

Позже, когда они лежали в кровати с книжками, Паола повернулась к Гвидо и спросила:

– Их учительница ничего не напутала?

– Ты о Древнем Риме?

– Да.

– Судя по тому, что я читал, – нет.

Брунетти положил книгу (это была все та же Антигона) на живот разворотом вниз, хотя читать ему хотелось больше, чем разговаривать. Время на то, чтобы почитать что-нибудь серьезное, появлялось у него только перед сном. Конечно, это была плохая идея, ведь усталость быстро брала свое, и все же это был единственный момент, когда его ничто не отвлекало и можно было сосредоточиться на тексте.

Со своей книгой Паола поступила так же – Гвидо не знал, что она сейчас читает, – и сложила поверх нее ладони.

– Миллион людей, живущих без закона, – проговорила она и закрыла глаза, словно так проще было все это представить.

– Кажется невероятным, правда? – сказал Брунетти.

Жена посмотрела на него и улыбнулась.

– Хорошо, что ты меня остановил.

Она погладила его по руке.

– Не дал тебе произнести пламенную речь?

– Да, и в числе прочего о том, что «нас шестьдесят миллионов, и мы до сих пор так живем». Провокация чистой воды.

– Ну, не провокация, а повод к полемике, – сухо заметил Брунетти. – К тому же Кьяра не стала бы вслушиваться в то, что мы говорим. Сейчас это никого не интересует, особенно молодежь.

– Что – это?

– Политика.

Паола повернула голову и всмотрелась в лицо мужа.

– У нас двое детей, Гвидо.

– Ты ждешь, чтобы я торжественно сказал: «Ну кто-то же должен попытаться!» или что-то в этом роде?

Она закрыла книгу и положила ее на свой прикроватный столик. После паузы, означавшей серьезное раздумье, Паола ответила:

– Мужчина, за которого я вышла замуж, сказал бы именно так.

– Так говорила Антигона, и кончилось тем, что она повесилась в склепе, – отозвался Брунетти.

– Мужчина, за которого я вышла замуж, сказал бы, – повторила Паола.

Гвидо перевернул книгу, но оставил ее лежать на прежнем месте и посмотрел на картину на стене, между окнами, куда почти не проникал свет. Семнадцатый век, небольшой портрет венецианца, возможно, торговца. Паола нашла его в лавке старьевщика, отдала на реставрацию, а потом подарила мужу на двадцатую годовщину свадьбы.

Мужчина на портрете, чей наряд был столь же строг, как и выражение лица, смотрел прямо на зрителя, словно оценивая, чего тот стоит. По правую его руку, на столике, – темно-зеленая ваза с цветами, похожими на гладиолусы, по словам Паолы, символизирующими почет и постоянство. Брунетти смотрел на этого мужчину и представлял, что тот смотрит на него в ответ. Ему было даже удобнее – благодаря прикроватной лампе.

– Да, так бы он и сказал, – согласился наконец Гвидо и взял в руки книгу.

Ему и сейчас, после двадцатилетнего перерыва, интересно было услышать, что скажет Антигона о необходимости подчиняться закону. Нечто новенькое для человека, последние двадцать лет имевшего дело с теми, чей единственный интерес – перехитрить закон…

Паола повернулась на другой бок и выключила лампу со своей стороны.

В приемную Патты Брунетти решил заглянуть ближе к полудню. Напряжение он ощутил сразу же, раньше, чем заметил лейтенанта Скарпу. Тот буквально нависал над столом секретарши, упершись в него руками и неестественно вытянув шею, чтобы оказаться как можно ближе к лицу синьорины Элеттры.

– Или я не прав, синьорина? – услышал Брунетти его вопрос.

Секретарша повернулась к комиссару, и тот успел заметить, что выражает ее лицо – презрение, гнев и, возможно, страх.

Выражение переменилось, стоило ей увидеть Гвидо, и она воскликнула с наигранным воодушевлением:

– Может, спросим у комиссарио, лейтенант? Он наверняка знает об этом больше, чем я.

– Что случилось, синьорина? – спросил Брунетти, кивком давая понять, что заметил присутствие Скарпы, – вежливо, но сдержанно.

Тот выпрямился и по-балетному вскинул руку – приветствие старшему по званию, не более того.

– Мы с синьориной Элеттрой как раз пытаемся понять, как секретная информация просочилась за пределы квестуры, – ответил за нее лейтенант и улыбнулся синьорине Элеттре, словно ожидая подтверждения.

– Понятно, – сказал Брунетти с таким видом, будто его это совершенно не интересовало.

От него не укрылось, что лицо синьорины Элеттры при этом чуточку просветлело. Он продолжил:

– Что насчет провизора?

– Стыдно сказать, но ничего особо интересного, синьоре.

В детстве у Брунетти была собака, простая дворняжка, и его обязанностью было ее выгуливать. Так он узнал, что, если она натягивает поводок или оглядывается, это что-нибудь да значит. Вот и сейчас, по голосу синьорины, по тому, как она «тянет вперед», он понял: ей очень хочется оказаться подальше от приемной.

И комиссар вполне мог ей в этом помочь. Тоном начальника, обращающегося к подчиненному, он сказал:

– Спасибо, синьорина. Вчера я узнал кое-что новое и сделал пометки. Вы не могли бы подняться и забрать их, чтобы внести в отчет?

Предлог жалкий, незамысловатый, но не игнорировать же прямое распоряжение начальства? Секретарше не оставалось ничего иного, кроме как встать и произнести:

– Да, конечно, комиссарио! А когда я закончу, попрошу виче-квесторе на него взглянуть.

Можно подумать, Патта читает отчеты… Брунетти придержал для синьорины Элеттры дверь. Оставлять Скарпу в приемной ему не хотелось, поэтому он выразительно посмотрел на лейтенанта, давая понять, что они уходят все вместе.

Выбора у Скарпы не было, и он присоединился к ним у двери и расценил кивок Брунетти как позволение выйти первым. Комиссар закрыл дверь. Они с синьориной Элеттрой направились к лестнице, а лейтенант Скарпа – в конец коридора, где свернул налево.

У себя в кабинете Гвидо прошел к столу и сел на него.

– Не желаете объяснить, что нужно от вас Скарпе? – мягко поинтересовался комиссар.

Синьорина Элеттра хотела изобразить недоумение, но передумала – это ясно читалось на ее лице.

– И это уже не первый раз, комиссарио. А что ему нужно, вы, наверное, слышали.

– Утечка информации?

Она кивнула.

– Вам известны детали? – спросил Брунетти.

– По словам Скарпы, кто-то выдал заинтересованным лицам имя подозреваемого.

– Кому именно?

– Он не сказал. Только что имя подозреваемого слили.

– Каким образом?

– Он не сказал, – повторила молодая женщина.

– Это все? – спросил Брунетти.

– Лейтенант считает, что этого более чем достаточно.

– Чтобы сделать что?

– Кого-то обвинить, я полагаю. Он это любит.

– Я заметил, – сказал Брунетти. – Вам известно что-нибудь еще?

Синьорина Элеттра вскинула подбородок, сжала губы. Ей оставалось только сцепить руки за спиной и перекатиться с пятки на носок, как делают расстроенные дети, которых застали за каким-нибудь запретным занятием.

– Да, – произнесла она наконец.

– Следует ли мне об этом знать? – спросил Брунетти.

После паузы, показавшейся комиссару очень долгой, секретарша сказала:

– Пока нет.

Оставив этот ответ без комментариев, комиссар произнес:

– Можно ли раздобыть список пациентов, зарегистрированных в аптеке дотторе Донато?

– Думаю, да. Как минимум имена тех, кто получает там лекарства по рецептам.

– Пожалуйста, поработайте в этом направлении, – сказал Брунетти. – И узнайте, какие медикаменты он выписывал.

– Вас интересуют какие-то определенные препараты? Или заболевания? – спросила синьорина Элеттра, давая Брунетти представление о спектре информации, которую он может получить с ее помощью.

– Дорогие препараты, выписанные пожилым людям, – ответил комиссар. На лице у секретарши отразилось любопытство, и он добавил: – Особенно тем, заболевания которых связаны с потерей памяти или нарушениями мозговой деятельности.

Синьорина Элеттра кивнула.

– Вы сможете это сделать? – спросил Брунетти.

Она посмотрела на него и тут же скромно потупилась: приличные девушки не хвастаются.

– Я имею доступ к широкому диапазону информации, синьоре! – сказала наконец секретарша.

Брунетти хотел спросить, насколько широкому, но тут же передумал: есть вещи, которых лучше не знать. И, прикрыв рот ладонью, скрыл вопрос за покашливанием. Затем сделал серьезное лицо и сказал:

– Очень на это надеюсь!

23

Не успела синьорина Элеттра уйти, как в дверь тихонько постучал Вианелло и, не дожидаясь позволения, вошел. Брунетти указал ему на стул и спросил:

– Ты, случайно, не встретил синьорину Элеттру на лестнице?

– Нет, – ответил Вианелло и удивил его, добавив: – О ней-то я и пришел поговорить.

– О синьорине Элеттре?

– Да, – сказал инспектор. – И о том, что ее беспокоит.

– Насколько я понял, ей докучает лейтенант Скарпа.

Вианелло с полминуты внимательно изучал свои ладони, потом сказал:

– Знаю, со стороны это выглядит именно так.

– Ты имеешь в виду, что есть и другая причина?

– Типа того, – произнес Вианелло.

Брунетти набрал в грудь побольше воздуха и медленно выдохнул.

– Можешь сказать нормально, открытым текстом?

– Я в растерянности, Гвидо. – Не дождавшись от Брунетти реакции, Вианелло продолжил: – Несколько недель назад я узнал от осведомителя, что кто-то из квестуры слил имя подозреваемого, отпущенного за недостатком улик, хотя мы были уверены, что он виновен.

Инспектор сделал упреждающий жест, давая понять, что это еще не все.

– Когда я спросил, что это за подозреваемый и что за преступление, осведомитель ответил, что не знает, просто слышал разговор в баре… – Вианелло поджал губы и вскинул брови, демонстрируя скептицизм. – Я сказал, что мне это неинтересно и он может забыть об этом. И вот неделю назад, – продолжал инспектор куда более серьезным тоном, – другой информатор рассказывает ту же историю и называет имя того, отпущенного парня.

Брунетти перегнулся через стол, чтобы взять карандаш. Нажал несколько раз на колпачок, и показался тоненький грифель. Комиссар какое-то время рассматривал его, потом снова нажал на колпачок и кончиком пальца вставил грифель обратно, до упора. И только после этого поднял глаза на Вианелло.

– Кто это? – спросил Гвидо.

– Костантино Белли.

Брунетти от удивления уронил карандаш.

– Где он сейчас?

– Последнее, что я слышал о нем недели две назад, – его выписали из больницы и он дома. То есть у матери.

– У матери… – задумчиво протянул Брунетти.

Вианелло закинул ногу на ногу и стал ею помахивать.

– Не знаю, стоит ли говорить об этом, но надежных улик против него у нас не было.

– Надежных улик не было, – повторил Брунетти. – Но предположить правду мы можем…

Если Вианелло и колебался, то всего лишь мгновение.

– Для обвинительного приговора предположений недостаточно, Гвидо. Судьи предпочитают факты.

Брунетти усмехнулся.

– Я предупреждал тебя насчет сарказма, а, Лоренцо? Людей это только злит.

– Извини, – сказал Вианелло. – Больше не повторится.

– Лючия Ардити на три дня попала в больницу после того, что с ней сделали, – злым голосом сказал Брунетти. – По свидетельствам врачей, эту девушку насиловали и прижигали ее тело сигаретами. В ее собственной квартире. В ее постели. – Он и сам слышал в своем голосе ярость, поэтому сделал паузу и, успокоившись, продолжил: – Лоренцо, ты читал отчет парамедиков скорой помощи! Когда они приехали, Лючия сказала, что ее изнасиловали.

– А потом передумала и заявила, что все произошло по взаимному согласию, – подхватил Вианелло тоном адвоката.

– На чьей ты стороне? – спросил у него Брунетти.

Инспектор скрестил руки на груди и посмотрел на него через стол.

После короткой паузы комиссар сказал:

– Прости, Лоренцо.

Вианелло передернул плечами.

– Белли – испорченный маленький засранец. Ты это знаешь, Гвидо, и я тоже. И нам известно, что он сделал с Лючией Ардити. И что сомнений быть не может, ни малейших. – Вианелло подождал, пока Брунетти кивнет в знак согласия, и продолжил: – Но судья скажет, что в том, что касается Лючии Ардити, – это лишь наши догадки, ведь предполагаемая жертва заявляет, что он на нее не нападал.

Вианелло дал коллеге возможность возразить, но тот промолчал.

– И что, учитывая ее многократные свидетельства и отсутствие веских улик, он не видит ни малейшей возможности возбудить против Белли уголовное дело. – Возражений опять не последовало, и Вианелло продолжил: – Девушка говорит, что в тот вечер у них был секс и она рассказала об этом своим друзьям в фейсбуке, помнишь? – Тон инспектора едва заметно изменился, когда он процитировал: – «По старой памяти».

Их с Брунетти взгляды встретились.

– Ты ведь читал материалы дела, Гвидо. В своем посте, доступном для друзей, Лючия обо всем рассказала. И что Костантино сейчас в ду´ше, и что она поступила правильно, порвав с ним.

Тут Вианелло ненадолго умолк, словно давая себе и Брунетти, людям другого поколения, время осознать, что кто-то вообще может написать такое и выставить на всеобщее обозрение.

– И когда ее доставили в больницу… – начал Брунетти.

– Не важно, что подумали врачи и что она сама говорила при поступлении в больницу, Гвидо. Нам она заявила, что все произошло по взаимному согласию.

Комиссар хотел что-то произнести, но Вианелло опередил его:

– Имеет значение только то, что она сказала и продолжает говорить. Что после его ухода она заснула, а когда проснулась, увидела кровь на простынях и позвонила в скорую, и ее увезли.

– А ожоги от сигарет? – спросил Брунетти.

– Лючия утверждает, что это получилось случайно, – глухо отозвался Вианелло.

– А сообщение от его матери? – спросил комиссар, но искреннего любопытства в его голосе не было; не так давно они получили ответ на этот вопрос.

– И это ты тоже читал, Гвидо. Синьора Белли отправила девушке эсэмэску с пожеланием скорейшего выздоровления и упомянула о том, что приятелям Костантино не терпится посмотреть видеозаписи, которые он сделал. – Инспектор жестом попросил коллегу не перебивать его. – У синьорины Элеттры нет официального доступа к данным мобильных операторов. Мы получили эту информацию незаконно.

– Это ничего нам не дает, – вынужден был признать Брунетти. – Старая кляча не уточнила, что это за видеозаписи. Если мы спросим ее об этом, она будет клясться, что на них первое причастие ее Костантино.

Комиссар встал и прошел к окну, но и на противоположной стороне канала не нашлось ничего, что помогло бы ему успокоиться. Он вернулся за стол.

– Это потому, что у нас дочери? – спросил Гвидо у Вианелло.

– Это потому, что мы люди, – ответил тот.

Рассуждать об этом было бессмысленно, поэтому Брунетти произнес:

– Тот, второй осведомитель назвал имя Белли?

Вианелло кивнул.

– Да. Говорит, в компании шла речь о том, что случилось с Белли. Кто-то посмеялся – мол, Костантино давно напрашивался на взбучку, а один сказал, что, по слухам (а им можно верить, потому что источник в квестуре), Белли вызывали на допрос по делу Лючии Ардити.

Он умолк, ожидая от Брунетти комментариев или вопросов. Но, не дождавшись, продолжил:

– Для того чтобы мой осведомитель вспомнил, кто именно это сказал, ему нужна денежка.

– И что ты будешь делать?

– Вот, пришел посоветоваться с тобой.

– А сам-то что думаешь? – спросил Брунетти.

Вианелло опустил руки.

– Думаю, лучше замять эту историю. Скажу осведомителю, что не верю ему и нас это не интересует.

– Хотя прежде как будто интересовало, – не удержался от замечания Брунетти.

– Сам подумай, Гвидо! – мягко ответил Вианелло.

– Подумал.

Их взгляды встретились. Брунетти сжал губы и дважды глубоко вдохнул, но промолчал. Они оба знали, что синьорина Элеттра читала отчет парамедиков (о том, что Лючия Ардити сначала рассказала им и от чего потом отпиралась) и что это она позже нашла СМС-сообщение от матери этого мерзавца Белли в телефоне Лючии. Неудивительно, что теперь Вианелло собирается сказать своему информатору, что не верит в утечку данных из квестуры.

«Дело дрянь», – сказал себе Брунетти, глядя на стену перед собой. А что, собственно, он знает – или не знает – о синьорине Элеттре? Он смотрел в пустоту достаточно долго, чтобы заключить: Вианелло прав.

Нарушая извечное табу «родители не должны интересоваться сексуальной жизнью своих детей», Гвидо мысленно обратился к покровителю всех юных душ и попросил его, чтобы первым возлюбленным Кьяры стал хороший парень, который любил бы ее. Не надо ни ума, ни богатства, ни красоты, ни каких-то особенных достоинств. Пусть просто будет хорошим парнем и любит Кьяру!

Комиссар потянулся к клавиатуре и вбил в строку поиска фамилию Белли. Три месяца назад он даже не стал читать ту больничную справку. Так, вот она. Молодой мужчина найден на улице и доставлен в палату неотложной помощи в полвторого ночи. На лице следы побоев, нос сломан – серьезные повреждения носового хряща. Пострадавшего, предположительно, били в пах – повреждено яичко. Вывих левого плеча, но следов ушиба нет, значит, это не следствие падения.

Брунетти отвлекся от монитора. Он помнил, какую роль сыграла в этом деле полиция. Их проинформировали лишь на следующее утро, когда позвонили из больницы. Белли, придя в сознание, сказал, что шел домой, услышал сзади шаги и больше ничего не помнит. Очнулся он уже в больнице. Бумажник так и остался в его заднем кармане – на ограбление не похоже. И только прочитав фамилию потерпевшего, Брунетти заподозрил, что это может быть связано с изнасилованием Лючии Ардити, имевшим место более полугода назад.

Полиция осторожно навела справки: родители девушки, владельцы обувной фабрики в окрестностях Тревизо, в вечер нападения на Белли находились на выставке в Милане, а сама Лючия и ее брат были у дяди в Испании.

На вопрос, кто мог желать ему зла, Белли ответил офицеру полиции, что врагов не имеет, и его слова были зафиксированы в протоколе. Дальше расследование не пошло; о нем, конечно, помнили, но и только. Тогда Брунетти решил, что с тех пор, как над синьориной Ардити надругались, прошло много времени. Как там говорят? Месть – это блюдо, которое подают холодным? Но с реальностью это плохо соотносится. Месть нетерпелива и обычно бывает быстрой, импульсивной и до глупого очевидной. Человек или люди, напавшие на Белли, – Брунетти напомнил себе, что уже тогда предположил, что это месть, – вероятно, имели на то иные причины. По опыту общения с людьми, для которых насилие стало ремеслом, комиссар знал, что профессионал сработал бы гораздо эффективнее: Белли узнал бы, что такое боль и каково это – надолго поселиться в четырех больничных стенах; у него обе ноги были бы в гипсе, и он не попал бы домой к мамочке через каких-то пару дней.

И это странное равнодушие синьорины Элеттры… Утечка данных из квестуры. На такие слухи она обычно реагировала с жадным любопытством. Вспомнилось ее смущение и даже нервозность во время разговора со Скарпой…

Приходилось признать, что лицо синьорины Элеттры все-таки выражало страх. Брунетти встал, чтобы пойти и сделать то, что ему очень не хотелось делать.

Увидев его, синьорина Элеттра улыбнулась.

– Чем могу помочь, комиссарио? – спросила она, и впервые за эти годы он уловил в ее тоне заискивание (хотя, может, ему это просто показалось).

Брунетти улыбнулся в ответ, заставил себя расслабить плечи и подошел к ее столу. Понял, что стоит слишком близко, повернулся и направился к окну – полюбоваться цветами с множеством тонких и узких лепестков. Комиссар забыл, как они называются. Он переместился к другому окну и оперся спиной о подоконник.

– Что-нибудь нашли о провизоре? – Тянуть время было еще одной его излюбленной тактикой.

Секретарша вздохнула с облегчением. Ее лицо оживилось, и она повернулась к монитору.

– Да.

Судя по голосу, синьорина Элеттра была довольна собой, но бдительности не теряла. Она пощелкала по клавишам и пригласила Гвидо подойти посмотреть.

– Меня смущает эта география.

– То есть? – спросил Брунетти, и размышления о Белли, Скарпе и Лючии Ардити тут же отошли на второй план.

Он встал за креслом синьорины Элеттры и посмотрел на список расположенных в алфавитном порядке имен, на который она указывала пальцем.

– Это – клиенты дотторе Донато, возраст – от семидесяти и старше. – Прежде чем Брунетти успел сосчитать фамилии, секретарша уточнила: – Всего сто тридцать семь человек.

Щелчок клавиши – и к списку добавились еще две колонки справа.

– Это – медикаменты, которые люди приобретают в аптеке, и заболевание, при котором их обычно назначают.

Брунетти отметил, что большинство принимают два препарата, прописываемых при болезнях Паркинсона и Альцгеймера.

Прежде чем он успел спросить, что еще она заметила в этих списках, чего не замечает он, синьорина Элеттра сказала:

– А теперь позвольте показать вам то, что я для удобства называю географией.

На экране появился список покороче, фамилий на пятьдесят. Вторая колонка была озаглавлена «Километры», третья – «Остановки вапоретто». Гвидо понадобилось время, чтобы изучить информацию, и выводы были такие: более половины стариков намотали – Брунетти не придумал, как назвать это точнее, – между аптекой и домом не меньше четырех километров и проделали как минимум семь остановок на вапоретто.

Синьорина Элеттра посмотрела на него с улыбкой.

– А теперь добавим это, синьоре! – сказала она и нажала клавишу.

Появился тот же сокращенный список имен, но уже с четырьмя колонками – добавились «Адреса». Примерно половина стариков в списке, включая синьору Гаспарини, проживали в Дорсодуро, остальные – в квартале Кастелло.

Брунетти просмотрел этот перечень, потом взглянул на синьорину Элеттру и сказал:

– Аптека дотторе Донато находится в Каннареджо…

– …и всем этим людям, которым от семидесяти и больше, некоторые из них старше восьмидесяти, приходится ездить или посылать кого-то за лекарствами через полгорода.

– Нелогично, вы не находите? – произнес Брунетти.

– Логично, если они получают в заведении дотторе Донато нечто особенное, – сказала секретарша.

– Или же он получает что-то особенное от них, – добавил Брунетти и в ответ на ее улыбку спросил: – Как вы это заметили?

– В детстве я с родителями жила в Каннареджо, возле Сан-Леонардо, если память мне не изменяет, в доме номер тысяча четыреста. Увидев адрес аптеки, я прикинула, что это почти у моста Понте-делле-Гулье, а не на Риальто. Жители Дорсодуро и Кастелло туда не поедут. По крайней мере, в аптеку. А теперь посмотрите вот сюда, синьоре!

Пальчики ее правой руки на мгновение повисли над клавиатурой, как у пианистки, ожидающей, когда шум в зале затихнет. Синьорина Элеттра медленно опустила руку и выдала три ноты – клик, клик, клик! – после чего отодвинулась, позволяя Брунетти подойти ближе к монитору.

На этот раз там появился список на две колонки: пациенты в алфавитном порядке и имена их врачей. Во второй колонке упорядочивать было нечего, потому что имя значилось только одно: дотторесса Карла Руберти; у нее было два кабинета – в Дорсодуро и Кастелло.

Секретарша дала Брунетти время осмыслить эти данные.

– Не беспокойтесь, комиссарио, я все для вас распечатала. – Видя, что выражение его лица не меняется, синьорина Элеттра спросила: – Что не так, синьоре?

Он отступил на шаг и, указывая на компьютер, сказал:

– Я пришел поговорить не об этом, синьорина.

Она застыла. Всего лишь на секунду, и тут же пришла в себя, но Брунетти это заметил.

Он перенес вес тела на другую ногу, раздумывая, что ему со всем этим делать. Доверять ей Гвидо не перестал, и, наверное, поэтому у него вырвалось:

– Как это вышло?

– Простите? – переспросила синьорина Элеттра.

– С Белли. Как произошла утечка? – Он намеренно так построил предложение – что, если имя подозреваемого вынесли из квестуры крылатые серафимы? – давая секретарше возможность солгать, если она захочет.

Синьорина Элеттра посмотрела на комиссара, в сторону, снова на него, потом пощелкала по клавиатуре. С того места, где Брунетти сейчас стоял, экран выглядел серебристым и вдруг погас, стал черным. Синьорина Элеттра выпрямилась в кресле и сложила руки на коленях.

– У моих друзей есть дочь, – проговорила она, потом тихонько кашлянула и глянула вниз, на руки. – Сейчас ей девятнадцать, но я знаю ее с рождения. Милая девочка, очень умненькая и называет меня zia Elettra.

Все это время она не отрываясь смотрела на свои руки.

– Несколько месяцев назад я ужинала с ее родителями. Оба выглядели напряженными, и я спросила, что произошло. Оказалось, они беспокоятся о Ливии, у которой появился новый бойфренд. То, что она о нем рассказывает, заставляет их нервничать.

– Что они сказали?

– Что девочка полностью у него под контролем, постоянно ждет звонка, не видится с друзьями, потому что ему это не нравится. – Секретарша бросила быстрый взгляд в сторону комиссара. – Первая любовь. Так бывает.

Брунетти кивнул, но промолчал.

– Раньше Ливия рассказывала мне о своих парнях, но об этом я слышала впервые. А потом Лино назвал его по имени – Костантино, и я сказала себе: «Спокойно, в городе десятки мужчин с таким именем!» – Она расцепила пальцы и поиграла ими, но тут же снова переплела.

– И?.. – поторопил ее Брунетти.

– По моей просьбе они назвали полное имя.

Губы синьорины Элеттры сжались. Вот что надо было сделать, но только не сейчас, а тогда, с друзьями, в ресторане…

– Они увидели мою реакцию и стали расспрашивать.

Секретарша посмотрела на комиссара, но теперь уже с явным вызовом.

Он отступил на пару шагов и прислонился к подоконнику. Сложил руки на груди и стал ждать.

– Я помню ее младенцем.

Сжатые пальцы синьорины Элеттры побелели от напряжения. Брунетти подумал – или понадеялся, – что сейчас она начнет оправдываться, говорить о своих обязательствах по отношению к девочке, и что у нее это вышло случайно, и она так удивилась, что не подумала о последствиях, в том числе и о своем профессиональном долге.

– И тогда я все им рассказала. О Лючии Ардити, и что он с ней сделал, и что сделала мать, чтобы помочь ему, в общем, какого сорта эти люди.

Брунетти понадобилось время, чтобы это переварить, и после паузы он спросил:

– А нападение на Белли?

– Это случилось через три недели, – сказала секретарша. – Я была в шоке. – И, как будто вспомнив, с кем говорит, добавила: – Но не удивилась.

– Вы встречались с ее родителями после того ужина?

– Нет.

– Думаете, это они организовали нападение?

Синьорина Элеттра посмотрела на Брунетти и, увидев выражение его лица, спросила:

– По-вашему, они позвонили бы мне и обо всем рассказали?

Он проигнорировал вопрос и задал свой:

– А девушка?

– Говорю вам: с того ужина я ни с кем из них не встречалась. – Секретарша всплеснула руками. – И возможно, больше никогда их не увижу.

– Только без драм, Элеттра! – вырвалось у Брунетти.

Она смутилась и нахмурилась.

– А это выглядит именно так?

– Да.

– И что вы намерены делать?

Комиссар пожал плечами и повернулся к окну. Его кабинет и приемная Патты находились в противоположных концах здания, поэтому канал за окном был тот же, а вид на него – другой, с другого этажа и под другим углом. Картинка поменялась: ты видишь те же объекты, но выглядят они совершенно иначе. Как там сказал Креонт? «Кого народ начальником поставил, того и волю исполняй – и в малом, и в справедливом деле, и в ином…»

– Понятия не имею, – признался Брунетти. – Пожалуйста, перешлите мне эти списки по электронной почте.

Он покинул приемную и направился к себе.

24

По пути в кабинет Брунетти успел договориться со своей совестью. Синьорина Элеттра поступила необдуманно, пытаясь спасти девушку, к которой была искренне привязана. Это как оттолкнуть кого-то, когда на него на скорости несется автомобиль, только в данном случае этот кто-то уцелел, зато машина слетела в кювет и разбилась. Разница, конечно, большая, но Брунетти сказал себе: хватит! Он свой выбор сделал. Что предпочла сделать синьорина Элеттра, останется между ними, и через некоторое время в квестуре об этом никто и не вспомнит.

Почти успокоившись, комиссар решил вернуться к текущим делам. Нужно было поговорить с Гриффони о купонах и попытаться разузнать больше об аптеке и ее владельце.

Поднимаясь по лестнице к Клаудиа, Брунетти размышлял о том, почему так мало его коллег обладают ее хитростью, и еще меньше – ее изобретательностью. Гриффони идеально умела подстраиваться, заставляя свидетеля или подозреваемого думать, что уж она-то его понимает, и с легкостью, почти незаметно для постороннего уха меняла свою речь – выговор, интонации, словарный запас, – чтобы стать похожей на собеседника. Установив контакт, Клаудиа начинала едва заметно кивать и улыбаться, одобряя их идеи и предрассудки. Брунетти ни разу не удалось поймать момент, когда она превращается в зеркальное отражение, а вот как эта вторая кожа спадает и его коллега снова становится собой, язвительной и непреклонной, видел часто.

Он застал Гриффони в кабинете. Откинувшись на спинку стула, она разговаривала по телефону. Клаудиа сидела сбоку от стола, поэтому видела, как Брунетти вошел. Она улыбнулась, показала на пальцах «Еще две минуты!», и темп ее ответов тут же изменился, свидетельствуя о нетерпении Гриффони. Собеседник на том конце упрямиться не стал, и вскоре разговор закончился. Клаудиа встала и потянулась, высоко подняв руки.

– Мир за пределами этого склепа еще существует? – поинтересовалась она.

Брунетти кивнул и отступил, жестикулируя на манер регулировщика, указывающего самолету посадочную дорожку на аэродроме. Маленькими шажками комиссар прошел к порогу и оттуда – в коридор, приглашая коллегу за собой. Она с удовольствием последовала за ним.

– Сходим в аптеку? – предложил Брунетти, протягивая ей купоны, те самые, из ящика Туллио Гаспарини.

– С удовольствием, – ответила Гриффони с наигранной радостью. – Две недели не могу купить себе пару новых помад. Может, удастся расплатиться за них купонами тетушки Матильде?

Погода стояла ясная, и они решили прогуляться до «Валларессо», оттуда – на первом номере[66] доехать до церкви Сан-Маркуола, а затем пешком до аптеки. Для конца ноября на Рива-дельи-Скьявони[67] было даже слишком людно. Брунетти невольно вспомнил, какой пустынной она была еще несколько лет назад. Он зарекся ворчать по поводу ужасных перемен в городе, поэтому стал рассказывать Клаудиа о тех местах, мимо которых они проходили, направляясь к собору Святого Марка. Набережная… Много лет назад, в шторм, тут перевернулся и ушел под воду трамвайчик-вапоретто; сколько людей тогда не смогло выбраться и утонуло, комиссар уже не помнил. Причал и набережная Рива-деи-Сетте-Мартири…[68] Здесь в войну гитлеровцы расстреляли семерых венецианцев за смерть немецкого солдата, который, как оказалось, пьяным упал в канал и утонул.

Гриффони передернула плечами с видом человека, у которого старшие члены семьи прошли через войну.

– Моего двоюродного деда тоже расстреляли. Ему было одиннадцать, – сказала она. – Но в его честь ничего не назвали.

Они спустились с моста и решили пройти к станции вапоретто через пьяццу[69]. В центре этого прекрасного открытого пространства Гриффони обернулась, чтобы полюбоваться фасадом Сан-Марко. Брунетти остановился рядом с ней, и она сказала:

– Когда я впервые оказалась в Венеции, мне было семнадцать или восемнадцать лет. Школьная экскурсия. Я час простояла тут, поворачиваясь по кругу, чтобы все это рассмотреть. Опять, опять и опять: библиотека, колонны, собор, часовая башня… А теперь могу пройти мимо, даже не глянув по сторонам.

– Это со всеми случается, – сказал Брунетти, отворачиваясь от собора Святого Марка и направляясь к калле, которая вела прямиком к остановке «Валларессо».

– Моя квартирная хозяйка уже на пенсии, ей около семидесяти, – произнесла Гриффони. – Всю жизнь она учила детишек, а теперь, когда ей стало нечего делать, целыми днями гуляет с мужем по городу.

– Она венецианка? – спросил Брунетти.

– Такая же, как и ты.

– И она просто глазеет по сторонам?

– Да. Говорит, каждый день находит что-то новенькое, а иногда они с мужем гуляют по тем местам, которые помнят с юности.

– А путеводитель у нее есть?

– Нет. Я спрашивала. По ее словам, глядя на крыши и шпили, не заблудишься. А когда в городе наплыв туристов, они идут в Кастелло или за Санта-Марта, туда, где людей поменьше. И всегда есть чем полюбоваться – что-то такое, чего они раньше не видели.

– А после прогулки?

– Насколько я поняла, она возвращается домой, готовит ужин, и они с мужем смотрят телевизор.

– Хвала Господу за то, что она каждый день гуляет и любуется городом!

Гриффони замерла на месте и воззрилась на Брунетти.

– Хвала Господу? – переспросила она.

– Не паникуй, Клаудиа. Это любимая присказка моей матери.

Гриффони хмыкнула, и они пошли дальше. На водный трамвай полицейские успели вовремя: он сразу же отчалил. Дул сильный ветер, поэтому они прошли в самый конец салона, и, когда сели, Брунетти спросил:

– Как будем действовать?

Какое-то время Гриффони смотрела на проплывающие мимо здания, потом сказала:

– Могу представиться племянницей синьоры Гаспарини. Из Неаполя, с сильным неаполитанским акцентом. – С каждым словом ее речь менялась. Теперь это был уже не тот изящный итальянский, на котором она обычно изъяснялась, а южная версия того же языка, гласные звуки которой логичнее было бы передавать на письме другими буквами. Так, глядя в окно, Клаудиа спланировала свое «родство» с синьорой Гаспарини.

– Я приезжаю погостить к ней два-три раза в год, и на этот раз зиа Матильде дала мне купоны и велела пойти купить себе что-нибудь, чтобы стать покрасивее.

У Брунетти язык чесался сказать, что ей это ни к чему, но вместо этого комиссар произнес:

– Войдем в аптеку вместе. Я направлюсь к витринам, ты – с купонами к провизору. Хочу посмотреть и послушать, как у тебя это получится.

Гриффони кивком одобрила этот план.

– А может, лучше сказать, что я беру косметику для нее? – Клаудиа широко улыбнулась и добавила: – Жаль, что я не написала список покупок заранее. Таким волнистым, нетвердым почерком. Это выглядело бы еще правдоподобнее.

– И так справишься, – сказал Брунетти.

Вапоретто как раз причалил к остановке. Вместе с полицейскими вышли еще трое. Клаудиа и Гвидо прошли за церковью, потом – на Сан-Леонардо и свернули налево. Возле аптеки Farmacia della Fontana Брунетти приотстал, чтобы Гриффони вошла туда одна. Он задержался перед витриной соседней лавки, с множеством масок. Смотрел комиссар на них точно так же, как и на туристов – отстраненно, без интереса и с легким неудовольствием.

Минут через пять он вошел в аптеку. Задержался взглядом на стоящей у прилавка Гриффони: та разговаривала с девушкой-продавцом. Клаудиа уже сделала заказ: на прилавке лежали три коробочки с помадами и еще несколько предметов, которые Гвидо не смог идентифицировать. Мгновение – и Клаудиа протянула девушке купон.

Та взяла его, прочла и посмотрела на Гриффони.

– Но вы не синьора Гаспарини, – сказала она вполне нейтральным тоном.

– Я ее племянница, – ответила Клаудиа, так приглушая согласные, что еще немного – и ее неаполитанский акцент с тяжелым стуком посыплется на прилавок.

– Вот как? – произнесла девушка и тут же с приятной улыбкой поинтересовалась: – Вы не могли бы подождать? Я позову дотторе Донато.

– Конечно, – ответила Клаудиа. – А я пока что посмотрю кремы для лица.

Брунетти сделал вид, будто увлеченно разглядывает зубные нити и щетки, даже взял одну из них в руку и присмотрелся к щетинкам через пластик упаковки.

К прилавку вышел пожилой мужчина, высокий, крепко сложенный. С темными волосами и усиками. На пластмассовом бейджике Брунетти прочел имя: «Дотт. Донато».

Клаудиа вернулась к прилавку, держа в руке бледно-голубую коробочку. Провизор спросил у Гриффони:

– Могу я вам чем-нибудь помочь, синьора?

Брунетти вернул зубную щетку на место и взял бутылочку с зубным эликсиром.

– Да, дотторе. Моя тетушка попросила купить ей кое-что в этой аптеке. Сказала, что расплатиться можно купонами. Вот они!

Голос Клаудиа был наполнен теплом и дружелюбием, так свойственным южанам, и Брунетти, который смотрел не на нее, а на бутылочку, мог бы поклясться, что и улыбка у его коллеги такая же сердечная.

Он рискнул бросить взгляд в их сторону. Гриффони как раз взяла с прилавка купон и подала его провизору. Тот кивнул в знак признательности, внимательно изучил купон и… удивленно вскинул брови. На таких лицах, как у него, подозрение выглядит неуместным: у провизора была круглая розовощекая физиономия с карими большими глазами, взирающими на мир так, как будто это было очень дружелюбное и интересное место. Дотторе Донато с улыбкой положил купон обратно на прилавок и спросил:

– Так вы говорите, синьора Гаспарини – ваша тетя?

– Да, – ответила Клаудиа, словно не услышав начала фразы. – Несколько раз в году я приезжаю ее навестить. – И чуть более виновато добавила: – Знаю, знаю, нужно бы делать это почаще. – И продолжила (внезапно вернувшись к беззаботному тону): – Но она моя тетя, и я всегда приезжаю к ней с удовольствием и пытаюсь ей помочь.

Дотторе Донато уперся ладонями в прилавок и наклонился ближе к Гриффони. Так тихо, что Брунетти едва различил его слова, провизор сказал:

– Я вас понимаю. Помогать этой синьоре – одно удовольствие. – В его голосе слышались искреннее расположение и забота. – Она моя давняя клиентка.

Брунетти, который знал, когда был выписан первый рецепт синьоре Гаспарини, опустил глаза, делая вид, будто изучает этикетку на бутылочке, которая была у него в руках.

Комиссар переместился влево, подальше от прилавка, и стал разглядывать тюбики с солнцезащитным кремом. Через минуту к нему подошел молодой провизор и спросил:

– Могу я вам помочь, синьоре?

– Да, – сказал Брунетти. – Мы с женой отправляемся в круиз, и она попросила меня купить солнцезащитное средство – где-то прочла, что его нужно наносить даже зимой, особенно в открытом море. – Комиссар улыбнулся и добавил: – Лучи отражаются от воды… Что-то в этом роде.

– Ваша супруга права, – сказал провизор, у которого на бейджике тоже было написано «Дотт. Донато», и поинтересовался, какой фактор защиты ему было велено приобрести.

Брунетти изобразил растерянность, потом сказал, что ничего в этом не понимает, и спросил, не поможет ли ему доктор. Пока молодой человек объяснял разницу между кремами, комиссар глянул на Гриффони и Донато-старшего; они были поглощены беседой. До Гвидо донеслось: «…я их не знаю», но больше он ничего не услышал, потому что молодой провизор протянул ему желтый тюбик со словами:

– Защитный фактор – пятьдесят. Подойдет даже для самого яркого солнца.

Брунетти улыбнулся, поблагодарил и сказал:

– Еще жена просила купить аспирин.

– Таблетированный или в виде шипучих таблеток?

– Таблетированный, пожалуйста, – ответил Гвидо в надежде, что таблетки находятся по ту сторону прилавка или в подсобке и провизор пойдет за ними, а он сам сможет услышать что-нибудь еще из разговора Гриффони с доктором Донато. Последний все еще стоял за прилавком. Он выглядел более напряженным и куда менее любезным, чем раньше.

– Если вы не возражаете, синьора, – услышал Брунетти его слова, – я сохраню этот купон, пока ваша тетушка сама за ним не придет.

Тон у провизора был располагающий, а вот выражение лица – нет.

– А теперь не будете ли вы так любезны заплатить за средства, которые выбрали… – Он оставил фразу незаконченной, и она повисла в пространстве между ними.

– Нет, – вежливо отозвалась Гриффони. – Пусть тетушка сама решит, как поступить.

– Тогда я отложу эти средства до ее прихода? – С этими словами дотторе Донато придвинул косметику к себе.

Молодой провизор наконец появился из подсобки, и Брунетти подошел к прилавку, чтобы расплатиться за солнцезащитный крем и аспирин. За это время в аптеку успели войти еще два покупателя, и теперь они стояли между Брунетти и доктором Донато-старшим, чье внимание полностью принадлежало Гриффони.

– Буду очень рад увидеться с вашей тетушкой, – сказал провизор, открыл ящик и положил туда косметику.

Гриффони поблагодарила его и направилась к двери. Дотторе Донато посмотрел ей вслед холодно, с выражением, совершенно не шедшим к его розовым щекам. И тут же повернулся к новой клиентке, тепло улыбавшейся ему полной седовласой даме с перманентной завивкой.

– Ах, дорогая синьора Марини! – Провизор снова был сама любезность. – Чем могу услужить?

Брунетти дождался, когда синьора Марини заговорит, взял сдачу, повернулся и медленно пошел к двери.

Гриффони стояла у той же витрины с масками, в десятке метров от аптеки. В глубине магазина за прилавком сидел хозяин-китаец. Когда Брунетти подошел к ней, Клаудиа сказала:

– На прошлой неделе я была в парикмахерской, и девушка, которая рядом мыла голову пожилой даме, спросила, не желает ли она «уход против желтизны». – Гриффони указала на особенно гадкую маску и продолжила: – Я сделала ей замечание: невежливо говорить так в городе, где живет столько китайцев. – Через секунду она отвернулась от витрины. – Но теперь я думаю, что не стоило ее упрекать.

– С твоим чувством юмора, Клаудиа, расположить к себе человека не проблема, я давно это заметил. – И Брунетти перешел к интересующему его вопросу: – Что сказал дотторе Донато?

– Для начала – что тетушка Матильде не раз упоминала о том, что у нее всего один племянник. И вдруг появляюсь я. Загадка? Я со смехом ответила, что моя мать и синьора Гаспарини – двоюродные сестры, но у нас в Неаполе это входит в категорию тетушек и племянниц.

– А он что на это?

– Очень извинялся, но сказал, что не может мне позволить взять косметику. На купоне ее имя и фамилия, и он действителен только с ее подписью. – Клаудиа вынула из сумочки еще несколько купонов и протянула коллеге один из них, указав на имя в верхней части. – Здесь нет места для подписи.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Брунетти.

– Может быть, провизор – патологически честный человек и не может позволить того, что, по его мнению, неправильно, – сказала Гриффони и на некоторое время умолкла, обдумывая другие варианты.

Гвидо нетерпеливо спросил:

– Но зачем тогда ему лгать про подпись?

– Вот именно! – охотно подхватила Гриффони. – Лгать незачем. Он мог бы просто мне отказать.

Когда они неспешно шли к имбаркадеро[70], Брунетти сказал:

– Думаю, надо еще раз поговорить с твоей тетушкой Матильде.

– Согласна, – ответила Клаудиа.

И, как персонажи в мультиках, они синхронно развернулись и пошли по калле, ведущей к дому синьоры Гаспарини.

Перед церковью Кармини Брунетти сказал:

– Раз вы с синьорой Гаспарини теперь такие подруги, тебе лучше с ней и разговаривать.

– Но ты – мужчина.

Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Гриффони, но с шага не сбился и промолчал.

– Ей восемьдесят с лишним, Гвидо, и какой бы симпатичной я ей ни казалась – для того чтобы поболтать, посплетничать, – решения все равно принимает мужчина.

– Ты так спокойно об этом говоришь, – заметил Брунетти.

– Особенности людей ее поколения, – сказала Клаудиа. – И еще: не думаешь же ты, что она тратит столько денег на косметику, чтобы оставаться привлекательной для женщин?

На этот вопрос можно было не отвечать – они уже стояли перед дверью. Брунетти позвонил и объяснил Беате, что они пришли, чтобы еще раз побеседовать с синьорой. Она без малейших колебаний открыла, и полицейские вошли во внутренний двор.

Молодая женщина встретила их улыбкой.

– Padrona так обрадовалась вашему приходу! Только об этом и говорит. Хорошо, что вы нашли время зайти к ней еще раз.

Беата отступила, впуская их в квартиру, а потом провела по коридору.

Перед дверью в гостиную она произнесла:

– Минутку, пожалуйста! Скажу госпоже, что вы сейчас войдете!

– Да, конечно, – отозвался Брунетти, к которому обращалась молодая женщина, игнорируя Гриффони.

Из комнаты донеслись голоса, но слов было не разобрать; затем Беата вышла и распахнула перед гостями дверь. А когда они вошли, вышла и притворила ее за собой.

Синьора Гаспарини сидела на прежнем месте, и со стороны могло показаться, что она даже не шелохнулась. Драконы тоже никуда не делись, как и полоски на юбке, тянувшиеся от талии вниз, к причудливым домашним туфлям. И тремор… Подергивание головы, даже очень слабое, бросалось в глаза из-за красного облака волос, которое вдруг резко колыхалось вбок и обратно.

– Как приятно снова вас видеть, – проговорила синьора Гаспарини, глядя исключительно на Брунетти и улыбаясь ему с искренним удовольствием, и даже приветственно протягивая к нему руки.

– А нам – снова видеть вас, синьора, – отвечал он, отодвигаясь, чтобы старуха увидела и Гриффони. – В такой прекрасный дом всегда приятно возвращаться. Тем более когда тебе так рады.

Синьора Гаспарини посмотрела на Клаудиа и кивнула – холодно, как незнакомке.

– Вы правы, – сказала пожилая женщина, оглядывая свою гостиную, будто впервые ее видела. – Здесь очень красиво. Когда-то это был рабочий кабинет моего деда, но теперь я принимаю тут гостей. – Она улыбнулась и обвела комнату рукой. – Это помещение дает представление о нашей семье.

Изменилась ли периодичность этих судорожных подергиваний с прошлого раза, определить было невозможно, и Брунетти одернул себя – есть вопросы поважнее.

– Ваша правда, синьора! – подхватила Гриффони, глядя по сторонам так, словно не могла наглядеться. – Интерьер, мебель – все прекрасно.

Синьора Гаспарини, которая, судя по всему, так ее и не узнала, улыбнулась – приятно, когда твой дом так нахваливают. Она пригласила гостей присесть, что и было исполнено.

– Не могли бы вы напомнить мне цель вашего визита? – Хозяйка старалась держаться уверенно, но все же не сумела скрыть замешательства – зачем они вернулись?

У Брунетти это вызвало острую жалость. Гриффони права: синьора Гаспарини сильная и не ждет от жизни поблажек.

– Мы пришли по просьбе вашего племянника, – начал комиссар и тут же, во избежание долгих объяснений, добавил: – Синьора Туллио. Он просил помочь вам разобраться с купонами. Но боюсь, я до сих пор мало что понимаю, поэтому прошу вас помочь мне. Думаю, тогда мы сможем вернуть вам наличные деньги.

«Наличные» – слово-талисман, которое должно ее заинтересовать.

– Помочь вам? – с недоумением переспросила хозяйка дома.

– Да, синьора. Не могли бы вы пояснить, как эти купоны попали к вам в руки? Не уверен, что мне удастся убедить доктора Донато вернуть вам деньги, пока я не разберусь, что к чему.

Синьора Гаспарини судорожно сцепила руки на коленях.

– Все дело в рецептах, – проговорила она.

– В каких рецептах, синьора?

– Тех, что выдают мне каждый месяц. Потом я иду в аптеку, отдаю рецепт и получаю лекарства.

– Понимаю. И вы, конечно же, лишь частично оплачиваете стоимость этих лекарств?

– Разумеется! Это наименьшее, что положено мне за те налоги, которые я платила всю жизнь.

«Действительно, почему богатые не могут получить хоть что-то от системы здравоохранения, которую они тоже оплачивают?» – подумал Брунетти.

Клаудиа рядом с ним еле слышно шепнула: Brava![71] И похоже, пожилая дама тоже ее услышала.

Она посмотрела на Гриффони.

– Попомните мои слова, милочка: когда доживете до моих лет, вам ничего не достанется! Эти свиньи все разворуют.

– Не могли бы вы назвать эти лекарства, синьора? – вмешался в разговор Брунетти, чтобы увести его из столь опасных вод.

– Даже не спрашивайте! Доктор что-то выписывает, я принимаю…

Можно было понять нежелание синьоры Гаспарини перечислять свои болезни, хотя симптомы были очевидны: тремор, судорожные подергивания, провалы в памяти…

– Понимаю, синьора. А купоны?

– Иногда, когда у меня слишком много дел и голова занята другим, я забываю взять с собой рецепт.

Она говорила так, словно дни ее были наполнены деловыми встречами и совещаниями, хотя на деле проводила их в этой гостиной, без книг, телевизора и общения.

– И что происходит в таких случаях, смею вас спросить?

– Дотторе Донато знает, как важны эти лекарства для моего здоровья, но без рецепта он не может подать документы в органы здравоохранения.

– Это правда, – пробормотала Гриффони словно бы ненамеренно.

– И что же он делает, синьора, чтобы вам помочь? – поинтересовался Гвидо.

– Просит заплатить за них полную цену вместо тех двух евро, что они должны мне стоить, и дает мне купон.

Женщина посмотрела на полицейских, и оба ей улыбнулись. Приободрившись, она поманила их скрюченным пальцем, после чего указала на дверь – мол, чтобы не подслушала Беата. И, понизив голос, продолжила:

– Дотторе Донато говорит, что в таком случае он может добавить к стоимости купонов двадцать процентов!

Брунетти и Гриффони улыбнулись, а последняя даже заметила одобрительно, как будто провизор заслуживал звания образцового гражданина:

– Это очень любезно с его стороны, синьора!

– А ведь он мог бы этого и не делать. Но дотторе Донато – добрый человек. – Синьора Гаспарини произнесла это с улыбкой, продемонстрировав совершенство своих зубов. И вдруг выпрямилась в кресле и улыбка исчезла с ее лица. – Ведь от этого никому не будет вреда?

– Никакого вреда, что вы! – заверила ее Гриффони.

Похоже, доверие было окончательно завоевано, и старушка продолжила:

– Дотторе Донато говорит, что предлагает это только проверенным клиентам, тем, кому доверяет. – Она внезапно умолкла, словно услышав эхо собственных слов. – Он просил никому об этом не говорить, поэтому, пожалуйста, храните это в тайне! – Она всмотрелась в их лица, словно сейчас заметив, что они тут и внимательно ее слушают. – Но я знаю, на вас можно положиться.

– Разумеется, синьора, – сказала Гриффони с ноткой почтительности, но ни в коей мере не переигрывая.

– Я прекрасно его понимаю, – произнес Брунетти с явным одобрением, – ведь, учитывая нынешнюю стоимость лекарств, двадцать процентов – это…

Клаудиа перебила его, указывая на лицо синьоры Гаспарини с таким видом, словно она – фокусник, а старушка – кролик:

– И ваш цвет лица – лучшее доказательство того, что женщина должна покупать все самое лучшее!

При этих словах чело хозяйки дома затуманилось раздумьем, но вскоре она сказала:

– Дотторе Донато много раз извинялся передо мной, но у системы здравоохранения такие сложные правила: он не может вернуть мне деньги напрямую, иначе они узна́ют, что провизор выдал мне лекарства без рецепта. И в таком случае у него отберут лицензию. Я не могу рисковать, он ведь так мне помогает!

Гриффони и Брунетти закивали; получилась гротескная сцена с тремя мотающими головой болванчиками в замкнутом пространстве гостиной.

Участливым тоном Брунетти спросил:

– Может, вы вспомните, сколько раз это случалось за последнее время? Сколько раз вы забывали дома рецепт?

Сама забота и дружелюбие, он внимательно смотрел в лицо синьоре Гаспарини. Она медленно закрыла глаза, а когда они снова открылись, ее взгляд был слегка затуманен, как будто за эти несколько секунд внутренние декорации поменялись и на сцену вышел другой актер.

– За последнее время? Ох! – Ее удивленный возглас был подозрительно громким. – Простите, но я не помню.

Она глянула на Брунетти, потом на его спутницу, словно ответ написан у них на лбу и нужно лишь хорошенько присмотреться. Ее ожидания, увы, не оправдались.

В обычной ситуации Брунетти повторил бы вопрос, но было ясно, что синьора Гаспарини просто решила не вспоминать, поэтому он сменил тему.

– Прекрасно, что вам повстречался провизор, готовый рискнуть ради блага своих пациентов! – одобрительно сказал комиссар.

Хозяйка дома улыбнулась, довольная тем, что гость нашел этот внезапный провал в ее памяти убедительным и несущественным. Окончательно уверившись в порядочности визитеров, женщина снова подалась вперед и произнесла, понизив голос почти до шепота:

– То же самое сказала мне и синьора Ламон. Однажды вышло так, что она была у прилавка прямо передо мной и я невольно услышала их разговор. Она забыла рецепт, и дотторе Донато дал ей купон. А потом через пару дней мы встретились с ней в «Тоноло»[72] (я хожу туда за mini-bignе´s[73], самыми вкусными – с темным шоколадом) и я рассказала ей, что дотторе Донато делает это и для меня.

Синьора Гаспарини немного помолчала – так бывает во время долгих бесед, когда пытаешься вспомнить, говорил ли ты это. Наверное, память подсказала ей, что нет.

– А она отвечает, что и двум ее подругам он оказывает такую же любезность.

Старушка выразительно сложила руки перед грудью – такой жест сейчас редко увидишь – и сказала:

– Какой приятный человек! Так о нас заботится!

Тем же тоном, словно добродетель одного человека гарантирует благонравие окружающих его людей, Брунетти сказал:

– Для него большая удача сотрудничать с дотторессой Руберти. Уверен, она тоже прекрасный человек. – И без паузы, чтобы синьора Гаспарини не спросила, откуда ему известно имя ее врача, комиссар добавил: – Моя теща ходит к ней уже много лет и очень ее хвалит.

Гриффони с улыбкой покивала, подтверждая, – правда. Старушка увидела улыбку, но, кажется, успела забыть лицо, на котором она появилась.

– Вы правы, – сказала синьора Гаспарини. – Дотторесса Руберти такая же внимательная, как и дотторе Донато. Делает все, чтобы ее пациенты были довольны.

– Правда? – спросила Гриффони с живым любопытством, которое легко объяснялось ее молодостью. – И что же, синьора, она для вас сделала?

Хозяйка дома хотела было ответить, но внезапно задумалась: а что действительно доктор Руберти для нее сделала?

Эта паника в глазах… То же бывало с матерью Гвидо, на ранних стадиях заболевания, когда она не могла что-то вспомнить.

– Как давно вы ходите к дотторессе Руберти, синьора? – спросил Брунетти у пожилой дамы, как будто вопрос Гриффони вообще не прозвучал.

Наверное, ответить на это было проще, потому что синьора Гаспарини сказала:

– Последние десять лет. Наш семейный врач ушел на пенсию, и его практика перешла к дотторессе Руберти.

Гости синхронно закивали, и, ободренная, она продолжила:

– Она венецианка. Мой отец и ее дед учились в одной школе. – Старушка улыбнулась – возможно, радуясь тому, что смогла об этом вспомнить. – Это выяснилось через пару месяцев, когда я начала ее посещать. Думаю, именно поэтому мы так хорошо понимаем друг друга.

– Конечно, синьора, – тихо ответил Брунетти. – И вы можете быть уверены, что она искренне заинтересована в вашем благополучии.

– Именно! – воскликнула пожилая женщина и с гордостью продолжила: – Поначалу я ходила к ней очень редко, ну, вы же понимаете… В отличие от многих своих сверстниц. И только с годами, когда… когда в больнице мне сделали новые анализы, дотторесса Руберти выписала для меня лекарства.

Синьора Гаспарини умолкла, и Брунетти подумал, а не хочет ли она сама забыть о болезни, не нарочно ли игнорирует эти постоянные подергивания головы? Ему бы это не удалось.

Пальцы старушки оторвались от подлокотников, и она тут же переплела их на коленях.

– В старой аптеке, куда я ходила несколько лет, сказали, что у препаратов, выписанных дотторессой Руберти, есть… Как же это называется? – Она поднесла руку ко лбу. – Забыла слово! Что-то на букву «ж»…

Брунетти увидел испуг в ее глазах и то, как сжались ее губы.

– Может быть, дженерики, синьора? – подсказал он.

– Да, именно так! Конечно! Я как раз вспомнила.

Женщина улыбнулась, даже не пытаясь скрыть облегчения.

– Я сказала своему провизору, что мне надо поговорить с доктором. Дотторесса Руберти ответила, что не все лекарства одинаковы и то, что прописала она, стоит дороже, потому что дает лучший результат. – Она закрыла глаза, словно злясь на собственный возраст и беспомощность. – Вот что они с нами делают! Любыми способами экономят на нас, и не важно, если от этого кто-нибудь умрет.

Брунетти сочувственно улыбнулся, но промолчал.

– На следующий день я пошла в аптеку и сказала, что дженерики принимать не буду. – Синьора Гаспарини была очень довольна, что запомнила это слово. – А когда провизор не захотел меня слушать, ушла. Узнав об этом, дотторесса сказала, что не хотела настраивать меня против этого аптекаря, даже если он того заслуживает – профессиональная этика, вы понимаете. Но раз уж я сама во всем убедилась, она порекомендует мне провизора, который даст мне правильные препараты.

– Слава богу! – прошептала Гриффони.

– Да, слава богу! Они спасли мне жизнь! – Но вместо благодарности в голосе синьоры Гаспарини прозвучала тревога, словно эта ситуация лишила ее сил и мучит до сих пор.

– Так вы и стали клиентом доктора Донато? – спросил Брунетти с подкупающей непосредственностью, как ребенок в конце увлекательной сказки.

– Да, и это лучшее, что могло со мной случиться. Теперь у меня есть замечательный врач и фармацевт, которые пекутся о благополучии пациентов!

25

Когда полицейские вышли на улицу, день уже клонился к закату, а значит, скоро начнет холодать. Гриффони подняла воротник жакета и скрестила руки на груди – так она и шла до самого Риальто. Возле «Риццардини» Брунетти предложил ей зайти и чего-нибудь выпить, и она ответила: «Да, кофе». В крошечной pasticceria[74] они заказали две чашки кофе, а Клаудиа еще и порцию cannolo[75].

– Единственное место в городе, где я чувствую себя как дома. По крайней мере, в том, что касается сладостей.

Забрав свои чашки и десерт, полицейские передвинулись к концу барной стойки, ближе к двери.

Гриффони отпила из чашки и поморщилась.

– Что не так? – спросил Брунетти.

– Я не в Неаполе, вот что не так, – серьезно ответила Клаудиа, но тут же улыбнулась – шутка. Она надкусила трубочку; на жакет дождем посыпались крошки. – Не скажу, что кофе плохой. Скорее здесь просто не знают, каким он должен быть, либо не умеют его готовить.

Клаудиа пальцем отодвинула чашку подальше и откусила еще кусочек cannolo. Потом доела трубочку с кремом и вытерла губы бумажной салфеткой, а крошки стряхнула рукой.

– Зато выпечка – выше всяких похвал.

Брунетти допил кофе (очень даже вкусный) и попытался припомнить, какой ему подавали в Неаполе, сто лет назад, когда он временно там работал. Он вспомнил пасту и рыбу, но не вкус кофе, хотя порция там была вдвое меньше той, что он только что выпил, и двух чашек хватало, чтобы зарядиться энергией на несколько часов.

В кафе было тепло, и у барной стойки полицейские были одни.

– Что думаешь?

– У бабушки моей лучшей подруги была болезнь Альцгеймера, и синьора Гаспарини… – Клаудиа тут же с улыбкой пояснила: – Тетушка Матильде напомнила мне о ней. Иногда ее память работала хорошо, иногда – нет. Но стоит ей хоть немного расслабиться – и перед нами была слабая пожилая женщина с первыми симптомами Паркинсона, теряющая память и пытающаяся до последнего это скрывать.

Гриффони вынула из кармана пять евро и положила их на стойку. Бармен принес сдачу, забрал чашки и блюдце.

– И?.. – спросил Брунетти.

Вместо ответа Клаудиа подошла к двери и открыла ее. Скоро они были на калле, потом свернули в первую улочку слева, и Гриффони остановилась перед витриной со сладкой выпечкой.

– Купоны оказались у Туллио Гаспарини… Тетушка сама их ему отдала. – Она говорила неторопливо, одновременно упорядочивая свои идеи. – Она знает, что то же самое Донато делает и для других клиентов, и вполне могла поделиться этими сведениями с племянником. Может, он пришел в аптеку и сказал, что знает о мошенничестве? И пригрозил провизору полицией?

Кдаудиа умолкла, не глядя на собеседника.

– Зачем Гаспарини вообще идти к синьору Донато? – спросил Брунетти. – Почему сразу не принести эти купоны нам и не рассказать, что еще ему известно? Например, о синьоре Ламон…

Гриффони сунула руки в карманы и перекатилась с носка на пятку – вверх-вниз, вверх-вниз. Брунетти казалось, что он слышит, как подпрыгивают зубчатые колесики у нее в мозгу, чтобы тут же, со щелчком, вернуться на место. И опять. И опять…

Не дождавшись ответа, комиссар сказал:

– Ты права, он мог знать и о других клиентах. Тетушке Матильде понадобилось всего полчаса, чтобы рассказать об этом нам.

Гриффони ответила кратко: «Синьора Ламон».

– И действительно ли Донато ограничивается препаратами от болезни Паркинсона и Альцгеймера? – Брунетти немного подумал и продолжил: – Лекарства, что назначают при психологических проблемах, дорого стоят, особенно те, что недавно поступили на рынок.

А люди, которым назначают такие препараты, склонны забывать рецепты дома и не обращать внимания на цену лекарств, и как, и сколько они вообще за них заплатили… Озвучивать эти рассуждения Брунетти не стал.

Мы полагаемся на провизоров так же, как и на докторов. А может, даже больше – и доверяем им свои тайны.

– Донато наверняка знает, кто из его клиентов богат и чьих родственников не заинтересует периодическое исчезновение сотни евро, – сказал Гвидо.

Гриффони наконец отвлеклась от созерцания сладостей.

– Фармацевт наверняка может определить, как далеко зашла болезнь, по информации в рецепте, и прикинуть, насколько забывчив тот или иной пациент. Особенно если у него первые симптомы Альцгеймера.

Брунетти кивнул, спрашивая себя, сколько таких купонов забыты или утеряны людьми, которые за них заплатили. И через несколько месяцев, обнаружив их где-нибудь в ящике стола, многие ли из них вспомнят, что это вообще за бумажки?

– Золотая жила, ты не находишь? – сказала Гриффони.

– А остальные сотрудники аптеки? – спросил Брунетти и, отвечая на ее взгляд, продолжил: – Не удивлюсь, если не только дотторе Донато предлагает клиентам заплатить за лекарство полную цену в обмен на купон. – Тут он замер. – То есть все, кто работает в аптеке, к этому причастны, согласна?

– Они не могут этого не знать, – произнесла Гриффони. – Но я не уверена, что это соучастие.

– А как еще это назвать? – Брунетти старался говорить спокойно.

– Нежелание ввязываться в неприятности. Попытка сохранить работу. И не соваться не в свое дело. – Клаудиа сделала паузу, чтобы убедиться, что коллега услышал и понял ее, и добавила: – Вспомним хотя бы Библию, Гвидо!

– Что? – Брунетти не смог скрыть удивления. – Ты говоришь о Библии?

Столь острая реакция позабавила Гриффони. Она погладила коллегу по предплечью и произнесла:

– Не волнуйся так! Я говорю всего лишь о семи тучных годах и о семи тощих. Тучных лет мы видели немало, теперь начались тощие. И все, даже провизоры, не так смелы, как раньше. Они не могут позволить себе потерять работу.

– Не могут или не хотят? – спросил Гвидо со свойственной северянам суровостью.

– Не хотят, – уступила неаполитанка Гриффони.

– Все они дают клятву. Как и врачи, – не отступал Брунетти.

– Конечно, – мягко согласилась она. – Только не уверена, что теперь это что-то значит. Для большинства людей. Они хотят выжить, поэтому закрывают на все глаза и… выживают. Вот так просто.

– Закрывают на все глаза? – переспросил Гвидо.

– Да.

Признавать, что Клаудиа права, Брунетти очень не хотелось.

Он посмотрел на часы – начало седьмого. Идиотизм – возвращаться на работу, когда ты так близко к дому.

– Пойдешь на станцию вапоретто? – спросил Гвидо у Гриффони.

– Да, но в квестуру не поеду. Если лейтенант Скарпа спросит, скажу, что преследовала подозреваемого через весь город, до Сан-Пьетро-ди-Кастелло!

Брунетти улыбнулся: безумное предприятие для любого, кто не родился в Венеции. Пока они с Гриффони шли к Риальто, он решил проводить ее до Сан-Сильвестро.

– На прошлой неделе я оказалась у церкви Анджело-Раффаэле и два часа бродила по окрестностям.

– Заблудилась? – спросил Гвидо.

– Вряд ли. Просто шла сама не зная куда, не глядя по сторонам. Бродила по кругу (впрочем, кругом это трудно назвать – попадались и повороты), пока не начала узнавать магазинчики, мимо которых уже проходила, и рестораны на углу, где уже сворачивала. И несколько раз оказывалась у второго по счету моста.

– И? – спросил Брунетти.

– По-моему, я уже немного ориентируюсь в том районе.

– Это не так просто, как кажется.

– Знаю, знаю. Здесь нужно родиться.

– Не помешает, – согласился Гвидо. Они как раз вышли на калле, которая вела к имбаркадеро.

Он посмотрел на часы.

– Через две минуты подойдет трамвайчик на Лидо[76].

Клаудиа повернулась и посмотрела на него.

– Это такая специальная программа в голове?

– Мы на моей остановке, я знаю расписание.

– Ясно.

Гриффони достала из сумочки кошелек, а оттуда – проездной.

Брунетти уловил шум мотора приближающегося вапоретто. Несколько секунд – и Клаудиа тоже услышала этот звук.

– Планы на завтра? – спросила она. – Что будем делать?

– Что-нибудь придумаю, – ответил Гвидо и повернул к подземному переходу.

После ужина он пошел к Паоле в кабинет, лег на софу и закинул руки за голову. Дверь оставил открытой, чтобы свет падал в комнату из коридора. За окнами давно стемнело. Приятный полумрак – то, что ему сейчас нужно…

Глядя в потолок, Брунетти стал размышлять. Взять хотя бы их старую аптеку на кампо Сан-Бартоло[77], от памятника Гольдони налево. Он ходит туда, потому что… ходил туда всегда.

Гвидо закрыл глаза и представил, как заходит в аптеку и с рецептом в руке направляется к прилавку…

В коридоре звучат голоса. Кьяра и Раффи. Кто-то из них смеется. Настолько привычные звуки, что Брунетти их почти не замечает.

Почти не замечает… Ну конечно! Кто обращает внимание на то, чем именно занят провизор? Он берет у клиента рецепт, приносит лекарства и называет цену. Если бы в его аптеке провизор попросил двадцать евро вместо двух, он, Брунетти, заплатил бы не раздумывая. И если провизор говорит человеку, принимающему препараты от склероза и забывшему захватить рецепт, что единственная возможность – это заплатить полную стоимость и получить, в качестве гарантии будущего возмещения, купон от аптеки, кто заподозрит неладное?

Если же клиент откажется, то провизору останется лишь извиниться за то, что он предложил альтернативу в надежде избавить его от повторного визита в аптеку, и попросить прийти с рецептом и получить медикаменты по обычной цене. И больше никогда с этим покупателем не связываться.

Неужели кто-то это делает, рискуя профессиональной репутацией ради такой малости? Гвидо вспомнился случай с известным, очень успешным юристом: в прошлом году он был пойман с поличным, когда пытался вынести три галстука из магазина Hermès. Виче-квесторе Патта взял это дело под личный контроль. Обвинение так и не было выдвинуто, и в Il Gazzettino информация не просочилась, хотя журналисты обрадовались бы, да… Решение Патты было понятно: секундное умопомрачение не должно сломать карьеру и репутацию.

Двадцать лет назад Брунетти наверняка отреагировал бы иначе – большей злостью, желанием наказать…

– Каким же все-таки итальянцем я становлюсь! – произнес он вслух.

– И это прекрасно. Представь, каково это – выйти замуж за австралийца и лет двадцать этого не замечать! – сказала Паола, ногой открывая дверь пошире.

В руках у нее был поднос с двумя чашками кофе, парой маленьких рюмок и тонкой бутылкой, в каких обычно продается граппа.

26

Около четырех утра Брунетти разбудило завывание ветра. Он испуганно сел, не сразу сообразив, что это. Правой рукой нащупал плечо Паолы, нашел глазами привычный рисунок теней на стене – там, куда падает свет от уличных фонарей пятью этажами ниже. Подождал, когда звук повторится. Ничего… Гвидо лег на подушку, но никаких посторонних звуков не последовало. От ночной тишины звенело в ушах.

Может, пригрезилось? Откуда взяться такому сильному ветру? Где блуждала его душа, пока он спал? Кажется, ему снилось, что он в какой-то плохо освещенной комнате… Какое-то время Брунетти наблюдал за танцем теней на стене, сомневаясь, что ему удастся уснуть.

Его мысли снова обратились к доктору Донато. О нем почти ничего не известно. Семья? Привычки? Друзья? История предпринимательской деятельности? С Гаспарини все обстояло не намного лучше. У его сына проблемы, и сам он сейчас лежит на больничной койке, подключенный к аппаратуре. Как и у Донато, у него должно быть прошлое, которое поможет объяснить настоящее.

То же самое можно с уверенностью сказать и о дотторессе Руберти.

Брунетти начал составлять список вопросов для синьорины Элеттры, но скоро сдался: она настолько поднаторела в этой «охоте», что лучше его знает, что именно искать и где. Что ж, тогда разложим необходимую информацию по пунктам: семья; контакты с полицией, если таковые были; финансовое положение… Сознание Гвидо понемногу затуманивалось, и вскоре он задремал, убаюканный куда более ласковыми ветрами, чем те, что его разбудили.

Утром он первым делом направился к синьорине Элеттре, хотя и не знал, какой прием его ждет после вчерашнего, неприятного для обоих разговора. Выяснить это сходу не удалось: секретарша разговаривала по телефону. Первое, что заметил комиссар с порога, – это цветы у нее на столе. Гвидо понятия не имел, как они называются, но точно не тюльпаны и не розы, – темные, почти багровые. Кажется, таких мрачных бутонов Брунетти еще не видел: они явно не предназначались для того, чтобы сделать комнату уютнее и наряднее.

Синьорины Элеттры за ними почти не было видно. При виде комиссара она приветственно махнула рукой, потом несколько раз указала в сторону кабинета виче-квесторе Патты и проговорила в трубку:

– Он только что вошел, дотторе! Вам удобно будет сейчас его принять?

Во время короткой паузы, пока начальник отвечал, синьорина Элеттра успела еще раз махнуть рукой и передернула плечами, показывая, что понятия не имеет, зачем Гвидо понадобился Патте.

– Хорошо, я ему передам.

Она положила трубку и указала на дверь.

Брунетти шагнул было к кабинету, но передумал и вернулся к столу секретарши.

– Знаю, вы уже наводили справки о докторе Донато. Не могли бы вы поинтересоваться и его личной жизнью? То же – в отношении Гаспарини и дотторессы Руберти.

Прежде чем синьорина Элеттра успела ответить, Брунетти без стука вошел в кабинет.

Из-за стола виднелись только плечи и частично спина виче-квесторе Патты. И спина эта ходила вверх-вниз, правда, едва заметно.

– С вами все в порядке, виче-квесторе? – спросил Гвидо, подходя к столу.

Стремительно, как чертик из коробочки, Патта выпрямился, воззрился на Брунетти и тоже замер.

– Я всего лишь завязываю шнурок, – пояснил начальник с красным от быстрого перехода в вертикальное положение лицом.

Не получив ответа, он сказал:

– Присаживайтесь, комиссарио! Хочу кое-что вам сообщить.

Гвидо послушно сел, закинул ногу на ногу, а руки положил на подлокотники. Изобразил на лице приятную, заинтересованную (как он сам надеялся) улыбку и стал ждать.

– Это касается работников багажной службы аэропорта, – сказал Патта.

Улыбка Брунетти застыла, как от укола ботокса, и он кивнул, мысленно взывая к святому Антонию, на чье заступничество уповают все, кто лишился чего-то ценного. Дорогой святой Антонио, сними это бремя с моих плеч, и моей благодарности не будет конца! Спасибо тебе! Аминь! Так наставляла его в детстве мать, объясняя, что неприлично и даже оскорбительно торговаться со святыми, предлагать им свои молитвы или сделать то и это в обмен на милость. «Просто скажи ему спасибо и что будешь помнить его доброту, – говорила она и поясняла: – Святые, они ведь все на Небесах! Чего еще им желать?»

Даже ему, ребенку, это казалось совершенно логичным, и он неукоснительно следовал ее наставлениям. Усилиями матери у Брунетти появился целый список «святых по вызову», к которым можно обратиться при случае, а потом поблагодарить за помощь, желательно погромче.

– Ну конечно, багажная служба! – по его тону можно было предположить, что эта тема ему даже интересна.

– Мы годами играем с ними в кошки-мышки, – сказал Патта.

Брунетти кивнул. Он потратил на это расследование дни, недели, месяцы. Лично наблюдал за установкой мини-камер в различных локациях аэропорта, арестовывал грузчиков, увозил их на дознание, показывал видеозаписи, на которых они рылись в багаже, порученном их заботам, и воровали. И что, хоть кто-то из них в тюрьме? Хотя бы одного уволили?

– Мне все это надоело, – устало произнес Патта, который время от времени санкционировал попытки своих подчиненных собрать неопровержимые доказательства по этому делу.

Брунетти хотелось сказать: «Как и всем нам», но он лишь изобразил на лице любопытство. Патта то ли не заметил этого, то ли предпочел проигнорировать, поэтому комиссар спросил:

– И что вы намерены предпринять, виче-квесторе?

– Мы потратили на них достаточно времени, и я решил положить этому конец, – заявил начальник тоном, не терпящим возражений.

Интересно только как… Запретить работникам багажной службы вход на территорию аэропорта? Всех арестовать? Построить стену?

– Аэропорт расположен не в Венеции, – продолжал Патта. – Он в Тессере[78]. – И, давая Брунетти понять, что такая некомпетентность его раздражает, но он все же не настолько мелочен, чтобы делать из этого проблему, виче-квесторе продолжил: – И до меня на этот факт никто не обращал внимания.

Он выждал, давая Гвидо время осознать свою долю ответственности за это правовое упущение, и произнес:

– Сегодня я встречался с юристами из городской управы и сказал им, что раз Тессера относится к Местре, а не к Венеции, значит, это в их юрисдикции, а не в нашей, и порядок в аэропорту должна наводить полиция Местре, а не мы.

– И что они на это ответили, синьоре?

– Что поднимут документацию и все выяснят, а пока… – Патта нарочно тянул с ответом. Он таинственно понизил голос, пренебрежительно махнул рукой.

– Что – пока? – спросил Брунетти, который терпеть не мог недомолвок.

– Пока полиция полностью снимает наблюдение и не будет вмешиваться в деятельность багажной службы, – заявил Патта с таким видом, словно лично арестовал всю верхушку Сакра-Корона-Унита[79] и этим все сказано.

– Полностью снимает наблюдение? – переспросил Брунетти.

– Полностью. Я приказал убрать оттуда наши патрули и проинформировал об этом своего коллегу в Местре. – Он улыбнулся Брунетти и сказал: – Думаю, вам нужно об этом знать, чтобы новое расписание не вызвало у вас вопросов.

– И как ваш коллега отреагировал на это, виче-квесторе?

Лицо Патты снова озарилось улыбкой.

– Он отказался брать на себя ответственность и расставлять свои патрули.

Комиссару почему-то вспомнился их с Гриффони разговор о фармацевтах, покрывающих друг друга…

– Очень мудрое решение, дотторе. – Брунетти улыбнулся и спросил: – Я вам еще нужен?

По кивку начальника он встал и покинул кабинет.

Синьорина Элеттра подняла глаза на комиссара, стоило ему выйти в приемную. Брунетти всмотрелся в ее лицо и обнаружил привычную приветливую улыбку, да и цветы незаметно перекочевали на подоконник.

– Виче-квесторе говорит, что расследование нарушений в аэропорту со стороны багажной службы прекращено.

– Да, – отозвалась секретарша, если и покраснев, то самую малость. – Я знаю.

«Хорошенькое дело!» – сказал себе Брунетти. Синьорина Элеттра, конечно, любила подпустить в разговор туману, и в обычной ситуации он бы решил, что ей уже кто-то что-то нашептал. Но это была не ремарка, а констатация факта: она все знает благодаря подслушивающему устройству, которое сама же установила у Патты в кабинете.

– Смею заметить, что вы выглядите весьма довольной, – сказал Брунетти.

– Я и довольна. Очень! – ответила секретарша, рассеянно касаясь верхней пуговки на блузке.

– Могу я спросить почему?

– Потому что это решение было предложено – и настоятельно! – лейтенантом Скарпой. Это он сообщил начальству, что у наших городов разная юрисдикция. И должна заметить, с полной уверенностью в своей правоте.

Когда синьорина Элеттра заговорила о Скарпе, Брунетти вспомнилась реплика Креонта: «Вражда живет и за вратами смерти!»

А секретарша между тем улыбалась так, что, окажись они сейчас на цветущем лугу, пчелы наверняка прилетели бы пить нектар с ее уст.

– Могу я узнать, откуда он получил эту информацию?

Улыбка синьорины Элеттры стала шире, и комиссару пришлось отвернуться – во избежание инсулинового шока.

– Я слышала, как они обсуждали этот вопрос с виче-квесторе и лейтенант сказал, что насчет территориально-административного деления все выяснит сам. – Секретарша замолчала и наклонилась, чтобы смахнуть со стола несуществующую пылинку. – Конечно же, Скарпа мог поискать эту информацию сам, но велел… велел сделать это мне. И я ее нашла.

– А такое разделение и вправду имело место? – поинтересовался Брунетти.

– Разумеется, – ответила синьорина Элеттра. – В тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

После продолжительной паузы Гвидо спросил:

– И как обстоят дела с тех пор?

– Понятия не имею, комиссарио. Лейтенант сказал, чтобы я нашла решение администрации, которое разделяет два города, и именно это я и сделала.

– А когда наблюдение полиции в аэропорту прекратится, лейтенант обнаружит, что ссылался на распоряжение почти столетней давности?

– Именно!

– Думаю, это представит Скарпу не в самом выгодном свете, – произнес Брунетти.

– Боюсь, что да, – сказала секретарша с улыбкой, которая позволяла угадать размер ее зубов, но не открывала их полностью.

Брунетти постоял еще какое-то время у стола. Коварство этой женщины не просто впечатляло, оно лишало дара речи. Наконец, избавившись от наваждения, комиссар сказал:

– Я буду у себя в кабинете.

Синьорина Элеттра кивнула и повернулась к монитору.

Снова они увиделись уже после обеда. Синьорина Элеттра постучала в дверь его кабинета около пяти, и в руках у нее были бумаги.

– Три моих мушкетера? – спросил он.

– Sì, синьоре! – прозвучало в ответ.

– Что-то интересное?

– Судите сами, комиссарио.

Секретарша подошла и положила распечатки ему на стол.

Брунетти осенило.

– Вы не могли бы отправить то же самое комиссарио Гриффони и инспектору Вианелло?

– Разумеется, синьоре, – ответила синьорина Элеттра и ушла, оставив Гвидо разбираться с бумагами.

Они были разделены на три части, на каждой – скрепка. Первая подписана «Донато», вторая – «Гаспарини» и, наконец, «Руберти».

Перелистнув первую страницу, Брунетти узнал, что Джироламо Донато родился в Венеции шестьдесят три года назад. Три поколения его семьи владели и управляли той самой аптекой на кампо Сан-Леонардо. Он изучал фармакологию в университете Падуи и в двадцать пять лет вошел в семейный бизнес. За эти годы Джироламо успел побыть президентом Ordine dei Farmacisti della Provincia di Venezia[80]. Имеет сына и дочь, оба фармацевты и работают вместе с отцом. В аптеке есть еще двое служащих, которые помогают продавать лекарства и содержать в порядке торговое помещение и склад.

Проживают члены семьи в трех отдельных квартирах в большом здании на набережной Фондамента-делла-Мизерикордия. У сына с невесткой – два мальчика, пяти и трех лет. Дочь, которой чуть больше тридцати, не замужем.

Брунетти оторвался от чтения, дивясь тому, насколько обычной кажется ему эта семья. Учатся, работают, женятся, рожают детей и снова работают… На следующей странице сообщалось, что Донато подарил квартиры сыну и дочке. За вычетом зарплат, расходов, страховки и налогов аптека приносила ежегодно около ста пятидесяти тысяч евро дохода. Эта сумма удивила Брунетти: он предполагал, что она намного больше. Почему? Фармацевт трудится не восемь часов в день, а гораздо дольше, выходит на работу по выходным и праздникам согласно строжайшему расписанию, которое, кроме прочего, предписывает ему и определенное количество ночных дежурств.

Комиссар отложил первую стопку и взялся за Гаспарини. Он тоже родился в Венеции, на десять с лишним лет позже Донато. Изучал экономику и коммерцию в Ка’Фоскари[81] и сразу после получения диплома устроился в Тревизо. За восемнадцать лет четырежды сменил место работы; на нынешнем месте в Вероне – три года, сейчас – в должности помощника главного бухгалтера.

Брунетти вернулся назад, чтобы посмотреть, в каких компаниях Гаспарини работал раньше, и попытаться понять специфику его деятельности. «Текстиль». «Кожа». Прекрасно… «Холдинг Х», «Корпорация Y». Не за что зацепиться…

Гвидо составил перечень городов, где за эти годы успел поработать Гаспарини. Выходит, что, сменив работодателя, он менял и город. Из Тревизо перебрался в Конельяно, оттуда – в Падую, потом – в Порденоне, теперь – Верона… Брунетти попытался понять, каково это для детей и супруги – постоянно переезжать, обрывая все связи, или же превратиться в семью, куда отец является ночью, как привидение, когда дети уже в кровати, и уезжает еще до их пробуждения.

Все-таки синьорина Элеттра умеет предугадывать мысли. Далее следовала информация из Ufficio Anagrafe[82]: уже двадцать лет супруги Гаспарини проживают по одному и тому же адресу, а их дети последние четыре года учатся в школе Альбертини. Брунетти вернулся к предыдущей странице, чтобы внимательнее изучить финансовые аспекты жизни Туллио Гаспарини. На всех местах работы он получал среднюю зарплату. Если его жене платят столько же, сколько и Паоле, они вряд ли смогли бы отправить детей в Альбертини.

Напрашивалось простейшее объяснение: финансовые махинации того или иного рода с последующим увольнением. Хотя нет… Гаспарини не мог бы проворачивать несколько раз одну и ту же схему и не быть при этом пойманным. Брунетти попытался найти обоснование для такого странного профессионального пути. Для многих стран это норма, но не для Италии, где люди работают на одном и том же месте десятилетиями, если не всю жизнь. Может, шантаж? Кому, как не бухгалтеру, лучше знать истинное положение дел в компании? И если офицеров Guardia di Finanza[83], не сообщивших о финансовых нарушениях в обмен на вознаграждение, отдают под арест, то насколько проще бухгалтеру организовать эти нарушения, а потом ими же и воспользоваться?

На следующей странице сообщалось, что в третью по счету компанию, через два месяца после ухода Гаспарини, пришла с проверкой Guardia di Finanza и все компьютеры и документы были изъяты. Следователи довольно быстро обнаружили параллельную бухгалтерию, отражавшую истинные, а не показные доходы и убытки.

Брунетти читал текст, но перед глазами у него вставала совсем другая картина: поработать в фирме достаточно долго, чтобы понять, не ведется ли там теневая бухгалтерия, или даже разработать такую систему самостоятельно; затем – поддерживать ее функционирование, пока не поймешь все нюансы; и, наконец, потребовать плату за неразглашение. Если заплатят, взять деньги и сменить работу. Если нет – найти новое место и уже тогда настучать в Guardia di Finanza.

Конечно, могло быть и другое объяснение, но конкретно это казалось весьма правдоподобным – по крайней мере человеку, в силу профессии склонного трактовать поступки своих сограждан как подозрительные, с позиций презумпции вины.

Брунетти взял третью стопку и стал читать. Студенческие годы – ничего примечательного, медицинский диплом выдан университетом Падуи в 1987 году. Там же – интернатура в течение четырех лет, после чего дотторесса Руберти с еще двумя врачами начала практиковать в Абано-Терме. Оставила практику через шесть лет и вернулась в Венецию, где открыла собственную с двумя кабинетами – в районах Дорсодуро и Кастелло.

Была замужем, сейчас разведена. Сын с тяжелой инвалидностью, вызванной физическими травмами, живет в специальном заведении. Арестов нет, нарушений ПДД – тоже, владеет квартирой и помещением на первом этаже, в котором и обустроен ее медицинский кабинет в Дорсодуро. Помещение в Кастелло она арендует.

На этом сведения о дотторессе Руберти, и без того скудные, заканчивались.

27

Рабочий день подходил к концу, но Брунетти все равно позвонил Гриффони и Вианелло и попросил прийти к нему и обсудить полученную от синьорины Элеттры информацию.

Откинувшись в кресле и сложив руки на груди, комиссар смотрел в окно, на мрачное серое небо, предвещавшее скорые холода. Жизнь затихнет на много месяцев, от недостатка солнечного света все станут раздражительными и будут мечтать вырваться куда-нибудь, где яркое солнце и можно поплавать или покататься на лыжах. Сам он лыжи терпеть не мог: для этого, как и для игры в поло, нужен вагон экипировки. По правде говоря, Брунетти вообще не любил спорт. Исключение – футбол, который обожал его отец, и это передалось сыну. И у футбола был огромный плюс – ничего, кроме мяча, не требовалось. Даже уверенность в том, что этот вид спорта коррумпирован от и до, что миллионы зарабатываются и теряются на ставках, в то время как исход игры предрешен, не мешала Гвидо увлеченно смотреть матчи. Разве забудешь день, когда отец повел его на игру «Интера» с…

Предаться воспоминаниям комиссару помешал Вианелло, вошедший без стука, а сразу за ним – и Гриффони, для которой он оставил дверь открытой. Они сели у стола, в руках у каждого – папка с бумагами и ручка. И оба приготовились слушать.

– Для начала посмотрим раздел, в котором синьорина Элеттра собрала сведения о Гаспарини. Он четырежды менял место работы.

Коллеги нашли соответствующие страницы, и Брунетти спросил:

– Что вы думаете о таком частом переходе с места на место?

Клаудиа посмотрела на него вопросительно, а инспектор сказал:

– Мне это тоже кажется странным. И все эти переезды…

Брунетти кивнул:

– Я того же мнения.

Гриффони покосилась на инспектора, но промолчала. А тот указал на бумаги со словами:

– Может, он не очень хороший бухгалтер?

Брунетти по опыту знал, что это всего лишь вступление, а на самом деле Вианелло хочет сказать: «Или, наоборот, высококлассный».

– То есть? – спросила Клаудиа.

– В том смысле, что в наше время люди не меняют работу так часто, особенно если у них есть семья: жена и дети. – Вианелло выдержал паузу и посмотрел на Гриффони. – А если все же меняют, у них есть на то серьезные причины, – заключил он.

Подозрения Брунетти, что инспектор тоже знает: у каждого человека есть темная сторона, – подтвердились.

Гриффони промолчала, и Вианелло спросил:

– А что насчет визита Guardia di Finanza через три месяца после увольнения Гаспарини с третьего места работы?

Он полистал бумаги и нашел название фирмы: Poseidon Leather.

– Через два, – сказал Брунетти.

– Что? – не понял инспектор.

– Через два месяца после увольнения.

Развернувшись на стуле, Клаудиа спросила у комиссара:

– До сих пор не пойму, к какому выводу пришли вы с Лоренцо?

И хотя вопрос относился к обоим, ответить предпочел Вианелло.

– Он не только менял место работы. Каждый раз он переезжал в другой город. Можешь объяснить, почему отец семейства так легко соглашался на переезд со всеми вытекающими отсюда проблемами? – спросил он, по мнению Брунетти, куда резче, чем следовало.

– А разве тут нужны объяснения? – в тон ему отозвалась Гриффони. – Почему он не мог менять работу столько раз, сколько ему хотелось? – И, глядя на Брунетти, чтобы подключить к обсуждению и его, она продолжила: – Вы оба полагаете – и как по мне, без особых оснований, – что Гаспарини нечист на руку. Я права?

Брунетти с Вианелло переглянулись, на что Клаудиа тут же отреагировала:

– Нет, ну в самом деле! Я чувствую себя простушкой, которая не понимает того, что вам, умным и опытным, ясно с первого взгляда.

– Клаудиа, – произнес Брунетти, – мы не собираемся никого огульно обвинять. А информация у нас у всех одинаковая.

– Что это значит? – спросила она.

– Что мы прочли вот это, – он потряс стопкой распечаток, – и истолковали по-разному.

Гриффони посмотрела на Гвидо с раздражением.

– И раз вы на этом сошлись, значит, вы правы? Если подозрение нашло себе компанию, оно вдруг стало уже доказанным?

– Это объясняет интерес Гаспарини к купонам. Он мог увидеть в этом перспективу, – сказал Брунетти и посмотрел на Вианелло; тот кивнул. – Если, работая бухгалтером, он вынужден был вести реальный документооборот компании и еще один, для налоговиков, то вполне мог воспользоваться этой информацией для собственных целей.

Гвидо поглядел на обоих коллег. Похоже, пассаж о реальном документообороте их не впечатлил.

Гриффони быстро просматривала бумаги, словно пытаясь перевести их на понятный для себя язык.

– И это также объясняет, почему он менял работу, – продолжал Брунетти. – И города. Либо, удостоверившись, что компания не делает ничего противозаконного, увольнялся, либо, обнаружив нарушения, шантажировал работодателя и уже потом уходил.

– Тогда почему Guardia di Finanza пришла с проверкой в третью по счету, кожгалантерейную, компанию? – спросила Гриффони.

Вианелло вызвался это объяснить:

– Они отказались платить Гаспарини и выгнали его. Зато у него появился аргумент на будущее: вот на что я способен, если не заплатите.

– Клаудиа, – терпеливо произнес Брунетти, – я не пытаюсь ничего тебе навязать, просто прошу: посмотри на это как на возможное объяснение.

– А как в таком случае Гаспарини находил себе новое место? – спросила она. – Особенно если он шантажист.

– На старой работе были готовы на все, лишь бы от него избавиться, – ответил Вианелло. – Лучший способ – дать хорошие рекомендации и расхвалить человека до небес, лишь бы поскорее сбыть его в другие руки.

– Похоже, вы оба спятили, – отрезала Гриффони.

Мужчины вытаращились на нее, но Брунетти продолжал надеяться на волшебную силу убеждения:

– Только потому, что не соглашаемся с тобой? Клаудиа! – И, когда возражений не последовало, он добавил: – Провизор для Гаспарини – всего лишь еще один объект для шантажа, как и бывшие работодатели.

– Я все еще жду доказательств, что это именно так, – сказала Гриффони.

Вианелло не выдержал:

– А не поговорить ли нам о дотторе Донато? – Он потряс стопкой бумаг. – Ведь кажется, что он достойный, честный человек, который усердно трудится всю свою жизнь…

От его коллег не укрылось, какой упор он сделал на слове «кажется».

– Но ведь придумал же он эту схему с купонами! Синьорина Элеттра нашла регуляторную базу для фармацевтов. Им позволено делать тридцатитрехпроцентную надбавку к стоимости лекарств, но не больше. А вот на косметику они ставят такую цену, какую захотят. Она даже отыскала аптеку с накруткой в семьдесят процентов!

Брунетти посмотрел на Гриффони.

– Подумай, насколько выгоднее продавать косметику, чем лекарства. – И после паузы добавил: – Гаспарини бухгалтер. Какими бы запутанными ни были рассказы его тетушки, схему с купонами он бы сразу раскусил.

Вианелло, намного более спокойным тоном, посматривая то на Брунетти, то на Гриффони, произнес:

– У синьоры Гаспарини накопилось купонов на тысячу с лишним евро. Она брала их довольно долгое время, как и ее подруга, синьора Ламон. А выгодно это Донато.

На этот раз Гриффони не стала возражать. Она смотрела перед собой невидящими глазами, и Брунетти подумал, уж не прикидывает ли она примерную сумму месячной выручки Донато от продажи купонов.

Брунетти с Вианелло переглянулись и дружно решили промолчать.

Медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом, Клаудиа проговорила:

– Действительно, в интересах Донато, чтобы Гаспарини молчал.

До согласия было далеко, но как версию Гриффони готова была это принять. Она снова затихла и только через пару минут спросила:

– А кто-то из вас подумал, что произойдет, если Матильде Гаспарини обратится в суд или попытается дать свидетельские показания? Божий одуванчик с болезнью Альцгеймера и Паркинсона. Хороший адвокат сотрет обвинение в порошок. – Она стала загибать пальцы, перечисляя возражения: – Все, что у вас есть, – это показания потерявших связь с реальностью старушек. Или стариков. Еще имеются купоны с именем синьоры Гаспарини и ее туманный рассказ о двадцатипроцентной надбавке. И никакой связи между Гаспарини и Донато. Еще есть коллега доктора Донато, пересказывающая слухи, которые о нем ходят. Если вы думаете, что этого хватит для обращения в суд… Что ж, удачи!

Вианелло эта речь, кажется, слегка отрезвила.

– Но в случае с Гаспарини у нас нет других подозреваемых с мотивом.

– И это не было ограблением, – напомнил Брунетти.

В комнате снова стало тихо. Брунетти отметил про себя, что небо потемнело и на город быстро наползает ночь. За окном вдруг завыл ветер, и в саду за оградой, по ту сторону канала, с деревьев посыпалась листва. На верхнем этаже дома, на крайнем справа окне захлопали ставни – шумные свидетели его постепенного обветшания.

– И к чему мы пришли? – наконец задал вопрос Вианелло.

– Его жена наверняка все знает, – сказала Гриффони.

– Откуда такая уверенность? – усомнился инспектор.

– Твоя бы знала? – последовал убийственный вопрос.

Инспектор засмеялся, и ситуация разрядилась.

***

– Как вы смеете говорить так о Туллио?! – воскликнула профессоресса Кросера.

Она согласилась принять полицейских на следующее утро, с холодной вежливостью поздоровалась и пригласила в квартиру. Брунетти решил, что им не стоит идти втроем, и Вианелло не стал возражать. Профессоресса проводила визитеров в гостиную.

Ее муж, начала объяснять она в ответ на вопрос Брунетти, человек спокойный и серьезный, главное для него – семья и, – тут синьора Кросера помедлила, напряженно посматривая то на одного, то на другую, – его страсть к велосипедному спорту. В студенческие годы Туллио даже участвовал в Giro d’Italia[84], но понял, что способностей для профессионального спорта у него недостаточно. Он ездит до сих пор, держит три велосипеда в гараже в Местре и минимум один выходной еженедельно, в любую погоду, тратит на дальнюю поездку и домой возвращается усталый и успокоенный.

Все это было настолько естественно, что Брунетти стоило труда перейти к следующей теме – извилистому карьерному пути синьора Гаспарини. Хотя и с некоторым смущением, он все же спросил, почему ее супруг так часто менял место работы, и профессоресса сказала, демонстрируя первые признаки раздражения, что звучит это так, как будто его могли уволить за некомпетентность или нарушения.

– Хотелось бы исключить эту вероятность, синьора, – серьезно ответил Брунетти. – Не некомпетентность. Нарушения.

В литературе персонаж часто «открывает рот от изумления», и сейчас это наяву случилось с профессорессой Кросерой. Она застыла на несколько секунд, а потом спросила: «Как вы смеете говорить так о Туллио?!» – и хотела что-то добавить, но ее душил гнев, и она закашлялась, прикрыв рот рукой. Лицо у нее покраснело от ярости.

Гриффони, которая не проронила ни слова, пока коллега задавал вопросы, услышав его последнюю реплику, зажмурилась от стыда. Теперь она сидела очень прямо, с каменным лицом, ни на кого не глядя.

Профессоресса Кросера закрыла глаза и – в иных обстоятельствах это выглядело бы мелодраматично – схватилась за сердце. Брунетти только теперь услышал, что в комнате тикают часы.

Они отсчитали не меньше ста секунд, прежде чем профессоресса открыла глаза и посмотрела на полицейских.

– Я расскажу вам об этом, а потом вы уйдете из моего дома, оба! Больше не пытайтесь со мной связаться. Разговаривать с вами я буду, только если этого потребуют в суде.

Гриффони она даже не удостоила взглядом. Спросила у Брунетти:

– Это понятно?

– Да.

– Родители моего мужа умерли от рака с разницей в шесть лет. В обоих случаях смерть была очень страшной и очень долгой. – Помедлив, профессоресса продолжала напряженным, бесцветным голосом: – Работодатели так ценили Туллио, что давали ему отпуск и разрешали работать, находясь в Венеции. Но в обоих случаях все заканчивалось тем, что времени на полноценную работу у него не оставалось и он увольнялся, чтобы заботиться о родителях, пока мы жили на мою зарплату.

Она посмотрела на полицейских, чтобы убедиться, что они следят за рассказом.

– Туллио делал то, что считал правильным, я – тоже. С третьей фирмы он уволился, потому что сын владельца попросил его сделать что-то незаконное, а офисы четвертой перенесли в Шанхай, куда мой муж ехать отказался.

Ее взгляд заметался между визитерами. Брунетти выдержал его, Гриффони – нет.

– Школа Альбертини. Кто ее оплачивает? – спросил Гвидо, разыгрывая последнюю карту и заранее зная, что этот ход провальный.

– Его тетя, – ответила профессоресса Кросера, и на этот раз с явной неприязнью. – Так что можете отказаться от версии, что мой муж растратчик, или кем там еще вы его считали.

Она встала и направилась к выходу. Брунетти и Гриффони, не глядя друг на друга, последовали за ней. Профессоресса Кросера закрыла за ними дверь.

Все это Брунетти рассказал Паоле после ужина. Жена слушала молча, потягивая травяной чай, который они сегодня предпочли кофе и граппе. Она сидела на софе: ноги – на полу, на коленях – чашка с блюдцем. Брунетти устроился в кресле напротив и предпочел пить из кружки.

– И ты не навел заранее справки у его работодателей? – спросила Паола.

Отказываясь отвечать, Брунетти помотал головой.

После паузы Паола сказала:

– Я очень сочувствую Элизе.

– Я подумал, что лучше рассказать тебе об этом, – отозвался Гвидо. – Она может…

– Да, может, – согласилась Паола. – Я бы обиделась. – И, немного помолчав, спросила: – Что ты сделал?

– Когда?

– Когда она вас выставила.

– Позвонил синьорине Элеттре и попросил проверить даты смерти родителей Туллио Гаспарини, а потом связаться с двумя его первыми работодателями и уточнить показания профессорессы.

Паола вздернула подбородок.

– Ты сделал это только сейчас? – спросила она.

– Да, – сказал Брунетти.

Паола долго над этим размышляла, но комментариев не последовало. Наконец она спросила:

– И?

– Она сказала правду.

– Элиза обычно говорит правду, – позволила себе заметить Паола. – И что теперь?

– Собираюсь побеседовать с доктором Донато.

– Чего ты ждешь от этого разговора?

– Хочу посмотреть, как он отреагирует, когда я скажу, что синьор Гаспарини знал о купонах.

– Зачем говорить, что вам это известно?

– Чтобы он понял, что мы усматриваем здесь связь с нападением на Гаспарини.

– А ты не подумал, что насчет Донато вы также можете заблуждаться?

– Донато раздавал купоны многим, тут ошибки быть не может, – сказал Гвидо, отдавая себе отчет в том, какое это облегчение – знать что-то наверняка.

– В мире от этого мало что изменится, Гвидо, – сказала Паола, взмахнув рукой, словно чтобы прогнать эту мысль. – Ну сколько, по-твоему, он может заработать на этих купонах за год?

– Было бы проще поверить, если бы он зарабатывал много? Это ухудшило бы картину?

– Нет, Гвидо, не ухудшило. Хотя есть же такое понятие, как степень вины.

– Но ты не согласна?

– Он, конечно, поступает непорядочно, заставляя стариков тратить ежемесячно сотни евро на косметику. – Тут Паола была бескомпромиссна. – Кражи и мошенничество стали так привычны, что мы уже готовы махнуть рукой, если злодеяние кажется мелким, как будто это и не преступление вовсе. И уже есть закон о том, что приговоренные менее чем к трем годам не обязательно садятся в тюрьму, верно?

Брунетти кивнул.

– В общих чертах да.

Его жена немного помолчала, но когда он собрался что-то сказать, перебила его словами:

– Возьмем Антигону, которую ты как раз читаешь. Кто прав? Антигона? Креонт? Поступок девушки никому не навредил, так, может, нужно было закрыть на это глаза? Антигона говорит, что следует закону, данному богами, что похоронить брата – это ее святой долг. Так, может, она вправе нарушать людские законы?

Брунетти ничего не сказал. У него не было ответа, как не было его и у автора пьесы. Устами героев Софокл задает вопросы, предлагает читателю подумать и ответить самому, если, конечно, хватит смелости…

Паола между тем продолжала:

– Если бы Антигона решилась похоронить не одного брата, а двух, трех – был бы ее поступок смелее и благороднее? Или, с точки зрения Креонта, ее преступление в два или три раза тяжелее?

Брунетти вскинул руки, показывая, что не знает.

– Поэтому нам так нравятся романы, – удивила его Паола. – В большинстве случаев автор нам все объясняет. Рассказывает, почему персонажи поступают так или иначе. И мы привыкли к этому голосу, говорящему, что нам думать.

– Но тебе, похоже, это не нравится, – сказал Брунетти.

– Не нравится. Слишком уж легко. А в итоге совсем не так, как в жизни. Фальшивка.

– Потому что…

– В жизни нет «голоса за кадром». Она полна вранья и полуправды, и мы никогда ничего не знаем наверняка, даже если думаем иначе. И мне так нравится больше.

– То есть получается, фикшн[85] – это фикция? – спросил Брунетти.

Паола какое-то время изумленно смотрела на него. Потом запрокинула голову и смеялась до тех пор, пока у нее из глаз не брызнули слезы.

28

На следующее утро, не успел Брунетти войти, как молодой дежурный офицер отсалютовал ему и сообщил:

– Дотторе, синьорина Элеттра просила передать, чтобы вы сразу же к ней зашли!

Комиссар поблагодарил его и стал подниматься по лестнице, прикидывая, что еще нового и интересного раскопала секретарша со вчерашнего полудня. Спал Брунетти плохо, полночи ушло на внутренние дебаты: почему подозрения насчет Гаспарини, – которые, как он видел теперь, базировались исключительно на отчаянном желании найти мотив нападения, – так стремительно вырвались из-под контроля? И не согласие ли Вианелло его подстегнуло, сделало опрометчивым? Гвидо где-то читал, что в группе себе подобных мужчины ведут себя гораздо агрессивнее. Они с Вианелло стали такой группой? А их мысли – незаконными? Вполне возможно.

Первое, что бросалось в глаза в приемной, – это что мрачный букет заменили шикарные, ярко-желтые… циннии? Брунетти понятия не имел, что это за цветы. Но им, похоже, нравилось стоять на свету и создавать в комнате некоторую атмосферу… неповиновения.

Подойдя к столу синьорины Элеттры, комиссар заметил, что она излучает ту же энергетику, что и цветы. Судя по ее лицу, у кого-то назревали большие проблемы. У кого-то – но точно не у него.

– Что у вас интересного, синьорина? – спросил Брунетти тоном, лучше любой подписи скреплявшим мирное соглашение между ними.

– Вчера мы виделись с Барбарой, – ответила она.

– Надеюсь, она жива-здорова, – сказал Гвидо.

Он был знаком с сестрой синьорины Элеттры и симпатизировал ей.

– Вполне, спасибо, – вежливо отозвалась секретарша. – Я решила расспросить ее – все-таки она доктор и может что-то знать.

– О дотторессе Руберти? – уточнил Брунетти.

– Пруст, – произнесла синьорина Элеттра и улыбнулась. – Барбара говорит, что так прозвали ее во врачебной среде.

Заметив недоумение собеседника, она пояснила:

– За то, что она много пишет. – И, натолкнувшись на прежнее непонимание, продолжила: – Много рецептов!

Ну конечно! Мог бы и сам догадаться.

– Старикам? – спросил комиссар.

– Если у них болезнь Паркинсона или Альцгеймера, то, похоже, да, – последовал ответ. – Но у нее много пациентов помоложе, с депрессиями и биполярным расстройством. В обоих случаях она склонна выписывать новые препараты и, как правило, избегает дженериков.

– Все это вы узнали от сестры?

– Нет, конечно, – сказала синьорина Элеттра. – От нее – только прозвище. Искать я начала, когда пришла на работу утром. – И, мрачнея лицом, добавила: – Наша система здравоохранения не перестает меня удивлять. Что за безалаберность? Защиту банка данных может взломать даже ребенок!

– И найти, что ему нужно? – Брунетти пропустил ее возмущение мимо ушей.

Секретарша ласково погладила клавиатуру и сказала:

– Я пошла по тому же пути, что и с доктором Донато, комиссарио. Нашла список ее пациентов и что она им прописывает. – Синьорина Элеттра покачала головой с наигранным неодобрением. – Многие лекарства новые.

– «Новые» означает «дорогие»? – спросил Брунетти.

– Да. В некоторых случаях – очень.

– И как ей это сходит с рук? – поинтересовался он. – Я думал, служба здоровья хотя бы следит за тем, что прописывают нам доктора.

– Следит, – ответила синьорина Элеттра. – Но у дотторессы Руберти список пациентов огромный, за тысячу, и то, что она выписывает остальным, как-то уравновешивает цифры. Средняя стоимость для пациента получается приемлемой для проверяющих. – В ее голосе снова появилось возмущение: – Куда они вообще смотрят? То, что она делает, очевидно. У меня на это ушла одна минута.

Прежде чем секретарша начала объяснять принципы эффективной систематизации данных, Брунетти спросил:

– Вы не могли бы сделать таблицы, по типу тех, с информацией об аптеке?

– Конечно, дотторе, – ответила она. – У меня есть программка… – Синьорина Элеттра осеклась, заранее зная, что этим его не заинтересуешь. Она взяла в руку чистый лист бумаги и спросила: – Что именно вам нужно?

– Список пациентов с неврологическими заболеваниями (дополненный соответствующими препаратами) и отдельно тех, у кого деменция – в любой форме. Имена, адреса, возраст, что она им прописала и стоимость лекарств. В случае если был назначен новый дорогостоящий препарат, добавьте стоимость дженерика или часто назначаемого препарата, который дотторесса Руберти игнорирует.

Секретарша подняла голову всего на мгновение, но Брунетти успел заметить ее улыбку.

– Будет сделано, комиссарио!

И синьорина Элеттра продолжила делать записи.

– Еще найдите, пожалуйста, где именно ее пациенты приобретают лекарства.

Секретарша быстро кивнула – не проблема.

И тут Брунетти кое-что вспомнил. Не так давно в Gazzettino, хотя, может быть, и пару лет назад, упоминалась эта странная история с рецептами.

– Вы не могли бы еще посмотреть, не выписывала ли дотторесса Руберти когда-либо рецепты для умерших?

Молодая женщина отдернула руку так быстро, что на бумаге остался некрасивый черный росчерк.

– Что?

– Такое случается, – спокойно сказал Брунетти. – По крайней мере, я читал об этом в Gazzettino. Если человек умер не в больнице, Ufficio Anagrafe не всегда информируют об этом вовремя. Систему здравоохранения – тоже. Иногда проходят месяцы, даже годы, прежде чем человека официально признают мертвым.

Синьорина Элеттра замерла, глядя в пустоту и, судя по всему, размышляя, какие это открывает перспективы.

– Значит, их души попадают в лимб[86] и там остаются, получая при этом пенсионные выплаты и рецепты на лекарства? – Она несколько раз тряхнула головой, выражая то ли удивление, то ли восторг, и прошептала: – Очень заманчиво!

– Что меня особенно интересует, – сказал Брунетти, – так это в какой аптеке приобретают эти препараты.

В улыбке секретарши не было и тени веселья.

– Меня тоже.

Синьорина Элеттра отвернулась к компьютеру. Было очевидно, что ее внимание уже сосредоточено на цели, которую он же ей и указал.

Дел в приемной у комиссара больше не было, и он пошел к себе.

По пути в квестуру он купил свежую газету – лучше способа скоротать время до звонка синьорины Элеттры не придумаешь. Брунетти знал наверняка, что она не успокоится, пока снова не заберется в базу данных национальной службы здоровья и не скачает, что ей нужно. Гвидо разложил газету на рабочем столе. С первой полосы ему широко улыбался мэр, позируя на фоне Canale Vittorio Emanuele[87] – масштабнейшей попытке города облегчить проход в лагуну круизных судов, чего бы это в итоге ни стоило горожанам. Брунетти посмотрел на его усилия и… приуныл.

Внизу справа – маленький заголовок, гласивший, что карабинеры накрыли банду наркоторговцев («см. стр. 27»). На странице двадцать семь Брунетти прочел о том, как карабинеры после годичного расследования в ходе операции под названием «Стальной кулак» арестовали вчера шесть подозреваемых в торговле наркотиками.

Как оказалось, наркодилеры, не привлекая особого внимания, работали в окрестностях трех городских школ, хотя местные жители и родители учеников периодически подавали соответствующие жалобы. Но в конце концов «время наркоторговцев истекло» и, совершая утренний рейд, карабинеры «выловили» тринадцать килограммов гашиша, марихуаны и синтетических наркотиков. Все арестованные находились в стране нелегально. Их сперва привезли в карабинерию, допросили, а потом отпустили, приказав покинуть страну в течение сорока восьми часов.

Вопросы юрисдикции Брунетти не заботили. Не понимал он и зачем люди принимают наркотики; что такого они дают, чего нельзя получить другим способом? У комиссара хватало прагматизма одобрять любые меры, которые прекращают поступление наркотиков в организм подростков; остальные люди пусть делают что хотят. Может, все это поможет Сандро Гаспарини. Может, беда, в которую попал его отец, станет для мальчишки хорошей затрещиной и его мозги встанут на место. А может, и нет.

Брунетти заметил в лотке с входящей документацией несколько новых папок, но проигнорировал их и вернулся к первой полосе Gazzettino. Как обычно, он пропустил статьи о национальной политике, повздыхал над международными новостями, проигнорировал раздел о спорте. Осталось всего ничего, но тем ценнее была информация и тем быстрее она была прочитана. В конце концов комиссар должен был либо выброситься из окна вот этого кабинета, либо взяться за папки.

Он положил газету слева от себя, потом перевернул ее, чтобы не видеть физиономии мэра, и придвинул к себе стопку папок. Колокола Сан-Джорджо-деи-Гречи уже звонили полдень, когда в дверях появилась синьорина Элеттра и легонько постучала о дверной наличник.

– Могу я войти, комиссарио?

Брунетти поднял глаза от распечатки, которую читал.

– Варианта два: либо я выслушаю ваши новости, синьорина, либо буду и дальше читать рассуждения на тему, как классифицировать – за неимением в Венеции специальных правил для велосипедистов – передвижение по городу на этом транспортном средстве – как противоправное деяние или административное правонарушение?

– Я внимательно изучила директивы по этому вопросу, синьоре, – ответила секретарша, сделав серьезное лицо. – Думаю, это все-таки административное правонарушение.

Брунетти закрыл папку и положил ее на стопку таких же, уже мигрировавших влево.

– Благодарю вас, синьорина. А что вы мне принесли?

– Таблицы, синьоре.

– Отлично, – сказал комиссар. – Есть что-то, на что стоит обратить особое внимание?

– Нет, комиссарио. Думаю, цифры расскажут вам все.

С этими словами она прошла к столу, положила бумаги и удалилась.

Утром синьорина Элеттра упомянула о том, сколько у дотторессы Руберти пациентов, и все же при виде списка, озаглавленного «Деменция», Брунетти изумился: четыре страницы имен, с одинарным интервалом, рядом с каждым – наименование препаратов, назначенных дотторессой Руберти, и их цена. Еще была колонка с названиями и стоимостью препаратов-аналогов, часто – дженериков, которые также имелись в продаже. В некоторых случаях цена отличалась в три раза, но обычно дженерики стоили чуть меньше половины стоимости «оригинала». Более пятидесяти процентов рецептов обслуживалось в Farmacia della Fontana.

Вторая таблица – пациенты дотторессы Руберти с так называемыми болезнями Психе[88], и тоже на четырех страницах. Система была та же, как и название аптеки. Лекарства, которые эта врач прописывала пациентам, всегда были дороже, чем указанные в соседней колонке дженерики.

Третья таблица – I Morti[89] – демонстрировала бо́льшую вариативность. Рядом с именем пациента была указана дата смерти, зарегистрированная в Ufficio Anagrafe, а в следующей колонке – даты, когда по рецептам были проданы лекарства (посмертно). В некоторых случаях между первой и последней датой прошло более двух лет. И все эти рецепты, за исключением шести, до сих пор обслуживала Farmacia della Fontana.

Брунетти поймал себя на мысли о курице и яйце. Что было сначала? Врач ли предложила провизору зарегистрировать в системе здравоохранения более дорогостоящий препарат и потребовать бо́льшее возмещение? Или провизор нашел покладистого врача, готового выписывать рецепты, которые тому выгоднее всего обслуживать? И кто из них предложил, а кто принял предложение на этом подзаработать?

Докопаться до правды можно, только поговорив с тем и другим – Брунетти прекрасно это понимал. Но начать лучше с искушаемого, а не с искусителя, хотя бы потому, что тот более слаб духом и скорее скажет правду. По прикидкам комиссара, на роль искусителя больше подходил провизор.

Брунетти включил компьютер и нашел адрес дотторессы Руберти и ее приемные часы. Сегодня ее кабинет был открыт – тот, что на кампо Санта-Маргерита, неподалеку от дома синьоры Гаспарини – до половины второго. Значит, он еще успеет туда попасть, подождать в приемной, а потом и стать последним на сегодня «пациентом».

Брунетти чуть не позвал с собой Вианелло или Гриффони, но неудача с делом Гаспарини ощущалась еще слишком болезненно, и он решил пойти один.

На вапоретто первого маршрута Брунетти доехал до Ка’Реццонико[90], прошел через кампо Сан-Барнаба, мимо двух лодок торговца фруктами, в обеденное время прикрытых зеленым брезентом, потом через мост и вниз, к кампо. На месте комиссар был в начале второго. Еще несколько минут, пока он нашел нужное здание – по соседству с агентством недвижимости. На табличке было указано имя дотторессы, часы приема и просьба, обращенная к пациентам, – позвонить и войти. Брунетти позвонил и, когда дверь со щелчком открылась, вошел.

Комиссар поднялся на второй этаж и увидел еще одну табличку с именем врача и стрелкой, указывающей направление дальше по коридору. В самом его конце оказалась дверь с латунной пластиной: «Дотторесса Руберти». Брунетти вошел.

В приемной сидели трое – две женщины и мужчина. Еще четыре стула были свободны. Три пары глаз тут же уставились на Брунетти, и он выбрал самое отдаленное место. Прежде чем присесть, он кивнул остальным пациентам, но ответа не дождался и взял из стопки журналов, лежавших тут же, на столике, верхний.

Женщины, как он заметил, были очень полные, мужчина чрезвычайно худой. Больше ничего не бросалось в глаза, да Брунетти особенно и не присматривался. Прочитав статью «Шесть причин стать веганом», он стал ждать. Слева от сидящих открылась дверь, и женский голос произнес: «Синьора Тассетто».

Женщина не без усилия встала и вошла в кабинет. У двери Брунетти увидел даму с очень светлой кожей, почти одного с ним роста, в белом медицинском халате. Она вернулась в комнату прежде, чем комиссар успел ее как следует рассмотреть. Минут через пятнадцать полная дама вышла и доктор вызвала синьора Катуччи. В этот раз Брунетти увидел, что она светлая шатенка, без макияжа и с простой прической – волосы заколоты с двух сторон. Их взгляды встретились. Было очевидно, что она удивлена присутствием незнакомца в своей приемной. Дотторесса Руберти проследовала за пациентом в кабинет.

Всего через пять минут она снова была у двери, выпуская мужчину. Он шел медленно, как будто то, что только что услышал, ему не понравилось. Женщину вызывать не пришлось: она сама встала, едва открылась дверь, и прошла мимо доктора внутрь. И снова, прежде чем удалиться, дотторесса посмотрела на Брунетти.

Ему показалось, что последняя пациентка пробыла во врачебном кабинете долго, хотя на самом деле это могло продолжаться всего десять минут. Проводив ее, женщина в белом халате подошла к Брунетти и спросила:

– Чем я могу быть вам полезна, синьоре?

Ее тон был заискивающим, как у человека, нуждающегося в помощи. На вид дотторессе было лет сорок с небольшим.

Брунетти встал, вернул журнал на место.

– Я хотел бы побеседовать с вами, дотторесса.

– Кто вы, простите?

– Гвидо Брунетти, – сказал он и умолк. Но, в который раз устыдившись своего поведения с профессорессой Кросерой, уточнил: – Я комиссар полиции.

Женщина расслабилась, но не улыбнулась.

– Ах да, – проговорила она, делая шаг назад. – Прошу в кабинет. Можем поговорить там.

Она было повернулась, но снова замерла и сказала:

– Я знала, что вы придете. – И направилась к двери.

Брунетти последовал за ней в кабинет. Дотторесса Руберти закрыла дверь и села за стол. Движения ее были полны той природной грации, которая часто свойственна высоким женщинам.

Этот кабинет разительно отличался от кабинета Стампини – чистота, порядок, удобное кресло для пациента в торце докторского стола и смотровая кровать, застеленная стандартной бумажной пеленкой, у дальней стены с парой окон и видом на дома на противоположной стороне калле. На полочках застекленного шкафа – коробочки с лекарствами. На столе справа – компьютер, рядом – две стопки папок, скорее всего, медкарточки пациентов, и ничего больше.

Несколько медицинских дипломов в рамках разбавляли фотографии одиночных цветков, увеличенных до неузнаваемости, еще немного – и можно было бы играть в игру «Угадай, что это?» Брунетти сел на единственное свободное место и посмотрел на дотторессу Руберти. Лицо у нее было удлиненное, как и все части тела. Из-за худобы она казалась выше. Глаза у нее были светло-карие, того оттенка, который влюбленный назовет янтарным, а злопыхатель – мутным, и на собеседника они смотрели спокойно.

Брунетти часто ощущал дискомфорт, общаясь с врачами вне работы: ему казалось, что, беря вас за руку, или глядя вам в глаза, или предлагая еще вина, они оценивают состояние вашего здоровья. Дотторесса Руберти – другое дело. Она смотрела на комиссара, словно спрашивая, чем может ему помочь.

– Итак, комиссарио, вы хотели со мной побеседовать. Могу я узнать, о чем?

– О Туллио Гаспарини, – сказал Брунетти.

– Да, конечно, – последовал нейтральный ответ. – Это племянник синьоры Гаспарини.

– Откуда вы его знаете, дотторесса? Он ведь не из числа ваших пациентов?

В ее взгляде внезапно появилось неодобрение.

– Комиссарио Брунетти, – сказала она с профессиональной терпеливостью, – можно я озвучу несколько моментов, которые облегчат наше общение?

– Конечно, – сказал Брунетти.

Она не улыбалась, но и не прятала глаз.

– Хорошо. – Дотторесса кивнула раз, другой, словно соглашаясь сама с собой, и сказала: – Я расскажу вам правду. Вы же не будете хитростью выпытывать у меня то, что мне говорить не следует. – И, прежде чем он успел изобразить праведное негодование, спросила: – Это для вас приемлемо?

– Да, – ответил Брунетти. – Но все, с кем мне доводится беседовать, утверждают, что говорят правду.

– Как и мои пациенты, – устало отозвалась дотторесса Руберти. – Что они мало пьют и курят и едят по шесть рисовых зернышек в день. – Она посмотрела комиссару в глаза. – Это одна из причин, почему я не выношу лукавства. Вы понимаете?

– Понимаю. – Брунетти не удержался и добавил: – Но не знаю, поверю ли вам.

Этой ремаркой он надеялся спровоцировать ее – напрасно.

– Я не лгу, комиссарио, хотя иногда и хочется. Временами это упрощает жизнь.

– Если так, – Брунетти уже следовал этим новым правилам и говорил что думает, – это очень редкое качество.

Лицо дотторессы смягчилось.

– К несчастью, Туллио Гаспарини тоже не умеет лгать и поступать нечестно. Он пришел ко мне и прямо сказал о том, что намерен делать.

Расспрашивать об этом было рановато, и Брунетти поинтересовался:

– Как вы поняли, что он не лжет?

– Опыт. Часто люди, особенно те, кто смертельно болен и знает об этом, перестают лгать или теряют к этому интерес, или больше не видят такой необходимости. Так что с годами я научилась узнавать симптомы правды наряду с болезнями.

– А синьор Гаспарини? – спросил комиссар.

– К сожалению, он так и не научился понимать себе подобных, поэтому не поверил мне, когда я попыталась с ним поговорить. – Женщина потерла правую щеку – скорее всего, привычка, помогающая думать. – А может, это потому, что он всю жизнь работает с цифрами и плохо знает людей?

– Что он вам сказал, дотторесса? – спросил Брунетти.

– Прежде чем ответить, комиссарио, – произнесла она, – могу я поинтересоваться, как вы на меня вышли?

Брунетти не видел причин юлить и лгать, что нашел адрес в интернете. Вместо этого он сказал:

– Я узнал о вашем взаимодействии с доктором Донато и решил с вами поговорить.

– О взаимодействии? – повторила дотторесса Руберти с некоторым облегчением. – Как деликатно вы выражаетесь, комиссарио!

Она впервые за все это время улыбнулась, и Брунетти подумал, что когда-то эта женщина была хорошенькой – пока жизнь не измотала ее проблемами, которые она была не в состоянии решить.

– Пожалуйста, расскажите, как вы с ним познакомились, – попросил Брунетти.

– Это произошло много лет назад, когда я зашла к нему в аптеку, чтобы поговорить о некоторых своих пациентах. Я попросила его обязательно давать им письменные указания, когда и в какой последовательности принимать лекарства, и напоминать, что в этот листок надо заглядывать ежедневно.

– Разве этого нет в рецепте? – спросил Брунетти.

В ее взгляде прибавилось холода и твердости.

– Комиссарио, ну, подумайте сами! Если пациент принимает ежедневно шесть препаратов или, скажем, десять, ему трудно запомнить, когда и что пить. Я попросила доктора Донато составить для каждого схему приема. И все.

– И он согласился?

Дотторесса Руберти чуть помедлила с ответом и наконец произнесла:

– Я убедила его это сделать. Сказала, что многие мои пациенты уже очень немолоды и рассеянны и им необходима эта помощь.

– И он согласился?

– Да.

– А ваше сотрудничество? – спросил Брунетти, не делая особого упора на последнем слове.

– Оно началось несколькими годами позже.

Дотторесса задумалась, как водитель на развилке – куда свернуть?

– Вы выросли в Кастелло? – спросила женщина, и комиссар спохватился – ведь разговор велся не на венециано. Видя его удивление, она сказала: – Ваш акцент, комиссарио.

– Да, в детстве я там жил, – сказал Брунетти. – Сам я своего акцента уже не слышу, но, конечно, он никуда не делся.

– Что-то всегда остается. – И, как будто он попросил объяснений, дотторесса Руберти добавила: – Мой отец работал преподавателем сценической речи в театре Гольдони и научил нас вслушиваться в слова.

Она немного помолчала, глядя в окно.

– Раньше я об этом не задумывалась, но, наверное, отчасти и поэтому знаю, когда люди говорят правду. Это ясно по голосу.

В силу профессии Брунетти узнал это довольно рано, но промолчал.

– Речь шла о докторе Донато, дотторесса, – напомнил он.

– Да, конечно. Простите! Видимо, я просто тяну время. – Женщина села ровнее. – Вы венецианец, поэтому знаете, как мал наш город.

Брунетти кивнул.

– А значит, все, что я говорю, легко проверить. Мало что можно утаить в маленьком городке. – И после продолжительной паузы она произнесла: – Несколько лет я была замужем, потом развелась. У меня сын с ментальной и физической инвалидностью. Я – врач, поэтому знаю, как тяжелы эти повреждения и какое существование его ждет. Но я также имею представление о его… социальных перспективах.

– Мне очень жаль это слышать, синьора, – сказал Брунетти.

Дотторесса Руберти снова улыбнулась.

– Спасибо, комиссарио. – Она всмотрелась в его лицо. – То, что я говорю вам это… Я не пытаюсь вызвать жалость. Вам просто следует это знать.

Брунетти снова кивнул.

– Мой сын Теодоро в частной лечебнице, и как врачу мне известно, в каких условиях некоторые мои пациенты, нынешние и бывшие, содержатся в государственных учреждениях такого типа. – Это было произнесено с явным раздражением. – Я семейный доктор, комиссарио. У меня больше пациентов, чем я могу принять при обычном расписании, поэтому я беру дополнительные часы – чтобы больше заработать. Но и этого зачастую не хватает, чтобы оплатить содержание Тео в лечебнице.

Увидев, что Брунетти что-то хочет сказать, она вскинула руку.

– Опережая ваш вопрос, скажу: нет, я ничего не получаю от бывшего мужа. О себе я не забочусь, только о Тео. Мой муж тоже доктор, он снова женился и сейчас работает в Дубае. Есть решение суда – он должен оплачивать половину стоимости лечебницы, – но он этого не делает. И пока он в Дубае, заставить его платить невозможно.

Для Брунетти Дубай был чем-то новеньким, но он знал массу таких случаев.

– Как я уже сказала, Венеция – город маленький, и во врачебной среде мою историю наверняка знают многие. Включая и доктора Донато. Два года назад, – а я уже пропустила несколько платежей за лечебницу Тео, – он пришел ко мне и предложил назначать пациентам один препарат с тем, чтобы он продавал им другой. Я отказалась и попросила его уйти. Думаю, я даже задрала нос и сказала, что поклялась не вредить пациентам, но Донато настаивал, что его замысел никому не причинит вреда.

Брунетти по опыту знал, что большинство людей, разговаривая с ним и зная, что он полицейский, так или иначе демонстрируют нервозность: ерзают на стуле, теребят волосы, прикасаются к лицу, сжимают руки. Дотторесса же Руберти смотрела ему в глаза и не шевелилась.

– И что же провизор вам предложил? – спросил комиссар.

– Сказал, что, если я буду выписывать самые дорогие препараты, он, в свою очередь, будет выбирать лучшие из дженериков и обещает, что мои пациенты получат именно их. Упакованы они будут, как более дорогостоящие препараты, и выглядеть будут в точности так же.

– Но как это возможно? – спросил Брунетти, хотя у него уже были подозрения на этот счет.

– Доктор Донато не захотел посвящать меня в подробности. Сказал только, что наладил связи с дилерами нескольких фармацевтических компаний и обещает, что эти лекарства будут качественными. – Дотторесса Руберти дала Брунетти время обдумать услышанное, затем сказала: – И когда я снова отказалась, он заверил меня, ничего прямо не утверждая, что коробочки будут от той же компании, что производит дорогие лекарства, с настоящими штрихкодами.

Брунетти кивнул: проверенная схема.

– И что он предложил вам взамен?

– Тридцать процентов от разницы между ценой, которую он в действительности платит за дженерик, и стоимостью более дорогого препарата, которую ему возмещает государство. Я настояла на том, чтобы пациент получал препарат, идентичный тому, который я выписала.

– А риск? – спросил Брунетти.

– Никакого. Пациент должен был получить лекарство в такой же коробочке и с тем же эффектом, что я указала в рецепте.

– И?

– Я попросила день на раздумья, пришла домой и превратилась, хотя я тогда еще не была с ним знакома, в Туллио Гаспарини.

– В смысле?

– В том смысле, что я целую ночь смотрела на цифры: сколько нужно заплатить за пять лет пребывания Тео в лечебнице? А за десять лет? И сколько я буду зарабатывать своей практикой, и хватит ли у меня денег. – Женщина посмотрела на Брунетти, глаза в глаза. – И цифры сказали мне: не хватит. Это значило, что Тео рано или поздно окажется в государственном учреждении.

И снова этот взгляд… Дотторесса Руберти не стала спрашивать, есть ли у него дети. Говорить, что, будучи матерью, она не могла сделать то-то и то-то. Просить войти в ее положение.

– На следующий день я заехала к доктору Донато в аптеку и сказала, что согласна, и он дал мне список препаратов, которые следовало прописывать при определенных болезнях. А еще сказал, что мне самой придется убеждать пациентов ходить к нему за лекарствами.

– На самую окраину Каннареджо, – произнес Брунетти.

Дотторесса подтвердила это взглядом и кивком: значит, полиции известно, где находится аптека доктора Донато.

– Именно так. На самую окраину Каннареджо.

– И когда он пришел к вам с новыми требованиями? – спросил Брунетти.

Она удивилась.

– Вы это знаете?

– Знаю типаж, – позволил себе заметить Брунетти.

– Да, именно так это и бывает, – ответила дотторесса Руберти и, помолчав немного, продолжила: – Через несколько месяцев доктор Донато попросил выписать рецепты на дорогостоящие препараты и просто отдать их ему, а не людям, которым эти рецепты предназначались. Думаю, он заранее прикинул, кто из моих пациентов с меньшей вероятностью заметит и запомнит, что ему прописано. А может, разузнал, кто из них живет один. Все, что от меня требовалось, – это написать рецепт, а доктор Донато их «обрабатывал»: без труда пропускал через систему и получал возмещение за лекарства, которых не продавал.

– Зато меньше хлопот вашим пациентам, – сказал Брунетти, думая о длинном пути, который приходилось проделывать некоторым старикам от дома до Каннареджо.

Дотторесса Руберти чуть подалась вперед, словно ожидая, что у этой реплики будет ироническакя концовка, и, когда ее не последовало, выпалила:

– И больше прибыли для меня!

Брунетти не прокомментировал ее слова, хотя ему и хотелось это сделать. Комиссару почему-то вспомнились уроки логики в личео и так любимые им логические ошибки – reductio ad absurdum[91]. Хотя… Абсурдное сравнение тут вполне уместно.

– Вот почему людям по полгода приходится ждать замены тазобедренного сустава?

Женщина подняла глаза – казалось, она вот-вот разозлится. Но, осознав, что вопрос этот – прямая провокация, почти шутка, ничего не ответила.

Тогда комиссар спросил:

– А если бы кто-то узнал, чем вы занимаетесь?

– Это невозможно, – сказала она с уверенностью. – О рецептах знали только дотторе Донато и я.

– Умно, – заметил Брунетти, и сейчас это слово прозвучало как ругательство.

– И встречается на каждом шагу, – добавила дотторесса.

– Но Гаспарини обо всем узнал, – проговорил наконец комиссар.

Дотторесса Руберти улыбнулась – едва заметной, жалкой улыбкой.

– К рецептам это не имеет никакого отношения. – И тут же добавила, словно это требовало уточнения: – По крайней мере, в том, что касается меня.

Брунетти позволил себе лишь тихо хмыкнуть.

Дотторесса Руберти схватилась за край стола и отодвинулась, прижимаясь спиной к спинке кресла.

– Все дело в алчности. Донато – человек алчный, и я разрешила себе закрыть на это глаза.

– Купоны? – предположил Брунетти, намекая на то, что ему кое-что известно.

– Да, – ответила она и тряхнула головой, как ему показалось, с искренним недоумением. – Ему было мало. Я понятия не имела о купонах и думала, что он надувает только государство. А потом оказалось, что и стариков тоже…

По ее тону было ясно, что для нее эти два вида мошенничества несравнимы.

– Как именно он их обманывал? – спросил Брунетти не потому, что не знал схемы доктора Донато, а чтобы узнать ее представления о надувательстве.

– Заставлял платить наличными, если они забывали дома рецепт, и давал купон, стоимость которого была эквивалентна цене лекарства. На восемьдесят евро. На шестьдесят. Или на сто шестьдесят. Не важно, лишь бы ему платили эти деньги. – И звенящим от раздражения голосом дотторесса продолжила: – А сам давал старику купон, платил два евро и проводил эту покупку по базе, оставляя себе уплаченную им сумму. К тому времени, когда пациенты возвращались за деньгами – через день, два, неделю или месяц, – они забывали, что им говорили, и тогда доктор Донато в своей задушевной манере начинал объяснять: он всего лишь пытался им помочь и с самого начала предупреждал, что купоны нельзя обменять на деньги или лекарства, а только на другие аптечные товары.

Дотторесса Руберти приложила руки к уголкам рта, слегка натянув кожу.

– О, он очень умен! Знает: старики никогда не признаются, что забыли, что он им рассказывал в первый раз! Ведь признаться – значит подтвердить мой диагноз, а многие не могут или не хотят с ним смириться.

Она убрала руки, и морщинки по обе стороны рта вернулись на место.

– А чтобы никто из них не заподозрил обмана или не рассказал кому-то, что он делает, Донато придумал эту хитрость с двадцатью процентами надбавки. И вместо того чтобы расстроиться из-за того, что они заплатили восемьдесят или пятьдесят девять евро за лекарство, которое могло бы обойтись им в два евро, старики радуются этим двадцати процентам, как бонусу, а на самом деле это способ вынудить их покупать товары, приносящие аптекарю наибольшую прибыль. И то лишь в том случае, если старик вообще вспомнит, что это за купоны.

Дотторесса подумала, не добавить ли еще что-нибудь. Брунетти выжидательно молчал.

Она посмотрела на него через стол, и он увидел, как меняется выражение ее глаз, становится жестче.

– Одна моя пациентка как-то похвасталась, как доктор Донато добр к ней…

– Так вы все и узнали?

– Нет. Я ничего не знала, пока Гаспарини меня об этом не спросил. Тетя рассказала ему о купонах. Он поговорил с ее подругой и услышал такую же историю.

– А что с умершими? – спросил Брунетти: ему было любопытно, как Донато выкручивался в этом случае.

Дотторесса Руберти отвела глаза, потом уставилась на руки, которые сложила перед собой, едва услышав вопрос.

– Это была… – начала она и кашлянула, – его идея. Доктор Донато сказал, что муж одной моей пациентки пришел сообщить о смерти своей жены и пригласил его на похороны. Я его там видела. Через два дня Донато явился ко мне и предложил выписать на ее имя пару-тройку рецептов.

Ее глаза блеснули.

– Я пыталась возражать…

Но как только их с Брунетти взгляды встретились, женщина отвернулась.

– Он предложил мне половину, – выпалила дотторесса Руберти скороговоркой, словно желая побыстрее с этим покончить. – И я согласилась.

Брунетти ждал оправданий и объяснений, мол, появилась особая нужда в деньгах, возникли дополнительные расходы на сына, но дотторесса молчала.

Она жестом попросила его ничего не говорить и продолжила:

– На имя моего сына открыт банковский счет. Все, что я получала от доктора Донато – он всегда платил наличными, – на этом счету, как и те деньги, что мне удалось сэкономить с тех пор, как я узнала, какое будущее ждет Тео.

– Ваш сын имеет право распоряжаться… – Комиссар не смог подобрать слова.

– Нет, он недееспособен. Но моя подруга имеет право подписи и может распоряжаться счетом. Она позаботится о том, чтобы все деньги шли на содержание Теодоро, до последнего цента.

– То есть вы готовы к тому, что будет дальше? – спросил Брунетти.

– С той минуты, когда согласилась написать рецепт для доктора Донато, я была готова к тому, комиссарио, что никогда больше не смогу практиковать как врач. – Ее лицо стало задумчивым. – Как странно… Я знала, к чему это может привести, и все равно делала.

Брунетти не мог с этим согласиться: ему были известны случаи, когда врачи оперировали без надобности, и это никак не повлияло на их карьеру.

– Однако… – начал он, но дотторесса тут же его перебила:

– Не странно ли, комиссарио, что это я напоминаю вам о синьоре Гаспарини?

Брунетти не забыл об этом, а всего лишь попытался отсрочить. Следуя за нитью Ариадны – участием дотторессы Руберти в махинациях Донато – и сочувствуя участи ее сына, комиссар не упускал из виду прямой путь, который привел его сюда.

– Расскажете об этом, дотторесса?

– Честно говоря, тут почти нечего рассказывать. Пару недель назад Гаспарини пришел ко мне и поинтересовался, знакома ли я с доктором Донато, провизором его тетушки. Я ответила, что да. Он спросил, многие ли мои пациенты получают лекарства в той аптеке, и я сказала, что очень может быть, ведь я доверяю профессионализму доктора Донато, и тут я не солгала. Тогда Гаспарини спросил, знаю ли я что-нибудь о купонах, которые Донато дает своим клиентам, и я с облегчением ответила, что понятия не имею, о чем идет речь. Он поблагодарил меня и ушел, но я знала, что еще увижу его.

– Откуда такая уверенность, дотторесса?

– Я поняла, что он за человек. А еще не сомневалась, что дотторе Донато сумеет обратить подозрения Гаспарини в мой адрес. – Она умолкла ровно настолько, чтобы перевести дух, и добавила: – Что он и сделал.

Брунетти предпочел промолчать.

– Гаспарини снова пришел ко мне через неделю. Он был зол. Думаю, Донато сказал ему, что это я предложила идею с купонами. Я попыталась объяснить, что не имею к этому никакого отношения, но синьор Гаспарини не стал меня слушать. Донато убедил его, что во всем виновата я – разведенная женщина, живущая одна, с сыном, который находится в частной лечебнице вместо государственной больницы, куда большинство простых людей вынуждены отправлять своих детей. – Дотторессу передернуло. – Он поверил. Честный мужской разговор… А когда я спросила, какая, собственно, мне выгода от этих купонов, Гаспарини не стал меня слушать.

– И что было дальше?

– Как-то он мне позвонил – думаю, чувство справедливости вынудило его это сделать, – и сказал, что пойдет в полицию. И как только они начнут расследовать эту аферу с купонами, мне придется во всем признаться. И с моей врачебной карьерой будет покончено, не так ли?

Брунетти промолчал, и она повторила вопрос:

– Так ведь, комиссарио?

– Что вы сделали? – ответил он вопросом на вопрос.

– Взяла себя в руки и спросила, не можем ли мы прежде встретиться. Сказала, что это будет справедливо – дать мне хотя бы возможность оправдаться.

Дотторесса покачала головой, словно сетуя на то, что пала так низко.

– Гаспарини сказал, что мы можем встретиться возле его дома на следующий день, поздно вечером, когда он вернется с работы. И не в общественном месте, ведь в округе его все знают и будет странно, если он придет в такое время в бар с женщиной.

Она посмотрела на Брунетти широко открытыми от удивления глазами.

– Мы условились встретиться на мосту в четверть двенадцатого. Я пришла загодя. Хотела принести ему медицинскую карту Тео, но потом решила: не стоит. Для него это не имеет никакого значения. Для Гаспарини я была всего лишь мошенницей, хорошо живущей на средства, украденные у государства, за что должна быть наказана. Думаю, так ему представлялось это дело.

Дотторесса Руберти опять посмотрела на Брунетти и обычным, повседневным тоном спросила:

– По-вашему, это потому, что он всю жизнь работает с цифрами?

– Может быть, – не стал спорить комиссар и поинтересовался: – Что было дальше?

И снова она обхватила лицо руками и стерла с него годы, а потом позволила им вернуться. И взглянула на собеседника.

– Гаспарини пришел точно вовремя. Вокруг не было ни души. – Ее улыбка стала зловещей. – Я попыталась объяснить ему, что не имею никакого отношения к купонам, но он не слушал, даже не дал мне договорить. Он опять завел речь о людях, которые не уважают государство и плюют в общую тарелку, откуда всем нам приходится есть, а потом еще и воруют из нее, наживаются. – Увидев выражение лица Брунетти, она замолчала. Ненадолго. – Да. Вот что я от него услышала. А потом Гаспарини сказал, что ему вообще не следовало со мной встречаться и что он пойдет домой. Разговаривая, мы ходили взад-вперед, и я как раз стояла спиной в том направлении, куда он собирался уйти. То есть у него на пути.

Женщина подняла обе руки на уровень плеч, держа их ладонями вперед, как ребенок во время игры, которому приказали замереть на месте.

– Чтобы спуститься с моста, Гаспарини пришлось бы сперва меня обойти. – Она изумленно посмотрела на свои руки, затем уронила их на колени. – Попытавшись это сделать, он сказал что-то о том, какой это позор для меня, врача, – обворовывать слабых и беззащитных, оправдываясь рассказами о сыне, которому прекрасно жилось бы и в государственной больнице.

Ее глаза смотрели в пустоту и, несомненно, видели эту сцену, приведшую ее к встрече с Брунетти.

– Кажется, я махнула рукой, чтобы его задержать. Гаспарини схватил мою ладонь и оттолкнул ее. Другой рукой я вцепилась в него на уровне груди, и он сказал, что мне должно быть стыдно оправдывать болезнью сына собственную жадность.

Дотторесса тяжело дышала и говорила в странном, непредсказуемом темпе.

– Не помню, что я сделала потом. Гаспарини попытался обойти меня и задел сбоку. И тогда я его схватила. Может, хотела оттолкнуть, может, ударить… Он резко дернулся и уже не шел, а падал…

Она замолчала и, только немного успокоившись, посмотрела через стол на Брунетти.

– Во всей этой истории я сделала только одну осознанную гадость, – сказала дотторесса.

– Какую?

– Оставила его там.

Брунетти не нашел что сказать.

– Я врач и оставила его там.

– Почему?

– Услышала, как от остановки в сторону Сан-Стае отчаливает катер. И на кампо вышли люди. Я слышала их голоса. Они приближались ко мне. К нам. Я знала, что они его найдут. А может, просто понадеялась на это и решила, что этого будет достаточно. Не знаю. Я убежала. Свернула к Риальто и бежала до первого перекрестка, а потом развернулась и пошла назад, к Сан-Стае. Постояла возле имбаркадеро и через десять минут услышала сигнал скорой. Дождалась, когда она свернет на Ка’Пезаро. Когда она проехала, я пошла домой.

Дотторесса Руберти посмотрела на собеседника и опустила глаза.

Брунетти перевел взгляд на ее руки, аккуратно, как у школьницы, сложенные на столе. Кожа на них была гладкой, без пигментных пятен. Он подумал о ее янтарных глазах и светлой коже. Она права, что держится подальше от солнца. Впрочем, она врач, а врачи знают достаточно, потому и просят пациентов по возможности реже бывать на ярком солнце. Жаль, что других опасностей, которые уготовила ей жизнь, дотторесса Руберти не избежала. Уж лучше бы Гаспарини оказался шантажистом! Она могла бы отдать ему часть денег, полученных в обход закона, вследствие нарушения врачебной клятвы. Скольких проблем тогда можно было бы избежать!

«Не навреди». А кому, собственно, она навредила? Национальная система здравоохранения – открытый источник, из которого пьет каждый жаждущий. Шишка на большом пальце ноги мешает ходить? Исправим. По той же причине надо заменить сустав? Сделаем. Все платят, и все получают помощь.

Брунетти прервал раздумья, чтобы посмотреть на дотторессу Руберти. Она показалась ему отстраненной – должно быть, тоже думала о своем. Может быть, о решениях, которые приняла, о том, что сделала или не сделала?

Она разжала руки и уронила их. Посмотрела на комиссара.

– Вы знаете, что будет дальше?

– Не могу вам этого сказать, дотторесса. Многое зависит от того, как судьи расценят произошедшее и что назовут причиной.

Женщина наклонила голову вправо и посмотрела вверх, как он решил, в попытке сфокусировать взгляд на более отдаленном предмете, нежели его лицо. Время шло, а Брунетти все так же ничем не мог ей помочь.

Наконец дотторесса спросила:

– Что я должна делать, пока все это не начнется?

– Живите, как жили, дотторесса.

– Что это значит? – спросила она с неожиданной злостью, как если бы он ее спровоцировал. – Разве вы не хотите меня арестовать?

– Я хотел бы, чтобы вы поехали со мной в квестуру, написали заявление на имя судьи и подписали его. И тогда судья решит, отпускать вас домой или нет.

– А потом?

– Это не в моей компетенции, – сказал Брунетти.

Дотторесса Руберти снова провалилась в молчание, глядя в окно на стене напротив.

«Сколько у нее, наверное, сейчас вопросов, – думал комиссар. – Сколько тревог! И как она похожа на профессорессу Кросеру, ведь и ее жизнь теперь зависит от того, что будет с Гаспарини, выживет он или умрет, и что он сможет вспомнить, если выйдет из комы. Что будет с их детьми? С работой? С жизнью?»

А еще он думал, что обе они порядочные, честные женщины, только в случае с дотторессой Руберти это утверждение теперь под вопросом. У нее есть сын, носящий фамилию отца. Зная это, синьорина Элеттра найдет его медицинскую карту. У дотторессы Руберти, возможно, хватило наивности открыть ему счет в том же банке, где хранятся ее собственные деньги, и тогда его легко будет обнаружить. Легко тому, кто знает о наличии этого счета и догадается поискать по фамилии отца ребенка…

И вдруг Брунетти осенило: если дотторесса Руберти умолчит об этом счете на допросе, его, возможно, не найдут и деньги будут потрачены на содержание ее сына после того, как закончатся ее собственные сбережения. А если она обо всем расскажет следственному судье, то что помешает представителям Фемиды заявить впоследствии, что это незаконно полученная выгода, и конфисковать деньги в пользу государства? Кто станет разбираться, из каких источников они поступали? Государство голодает, ему все равно, были ли деньги украдены или часть из них заработана честно. Конфискуют всю сумму – и точка, а мальчику, считайте, не повезло.

Она расскажет о счете судье – и все потеряно.

– Дотторесса… – начал комиссар, уступая соблазну подсказать ей, что нужно делать.

Но женщина смотрела в дальнее окно, кажется, уже забыв о его присутствии.

– Дотторесса! – повторил Брунетти.

На этот раз она посмотрела на него, наверное, уловив требовательную нотку в его голосе.

Комиссар помолчал, обдумывая, что сказать, а потом… вспомнил иглу, торчащую из руки синьора Гаспарини.

– Если вы готовы, можем идти в квестуру.

Дотторесса Руберти встала и проследовала за ним на улицу. За те двадцать минут, пока они шли, не было сказано ни слова. В квестуре Брунетти подвел женщину к дежурному офицеру, попрощался и отправился искать следственного судью, которому предстояло ее допросить.

Примечания

1

Речной трамвай в островной части Венеции. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Ежедневная газета, популярная на севере Италии.

3

Технический проект, цель которого – защита Венеции и близлежащих населенных пунктов от наводнений.

4

О боже! (итал.)

5

Берег (итал.).

6

Дворцы (итал.).

7

Бухта (итал.).

8

Заместитель начальника полицейского управления.

9

Папка для документов из особой плотной бумаги характерного желто-коричневого цвета.

10

Мобильный телефон (итал., разг.).

11

Материковый район Венеции.

12

Тосканский диалект признан эталоном.

13

Красивый (итал.).

14

Вежливое обращение к мужчине с высшим образованием.

15

Шкаф (итал.).

16

Площадь (итал.).

17

Лицей (итал.).

18

Декан (итал.).

19

Букв. «Бог из машины» (лат.) – счастливая развязка.

20

Город в итальянской провинции Гориция, расположенный между Венецией и Триестом. (Примеч. ред.)

21

Квартал в Венеции.

22

Венецианский диалект.

23

Тушеная говядина (итал.).

24

Брюссельская капуста в соусе бешамель (итал.).

25

Тетралогия Эсхила.

26

Муниципальная полиция (итал.).

27

Туман (венец. диал.).

28

Улицы (итал.).

29

Кафе-кондитерская в районе Сан-Марко.

30

Район Венеции. (Примеч. ред.)

31

Да здравствует Италия! (итал.) (Примеч. ред.)

32

Добрый день! (венециано)

33

Цитаты из «Антигоны» даны в пер. Ф. Ф. Зелинского.

34

Бронированная дверь (итал.).

35

Карточная игра.

36

Экстренный вызов полиции.

37

Речь идет о все том же старинном дворце Фондако-деи-Тедески, где ныне находится современный торговый центр.

38

Отдельно стоящая колокольня.

39

Художественный музей с большой коллекцией венецианской живописи.

40

Войдите! (итал.)

41

Еженедельный новостной журнал.

42

Ежемесячный журнал об искусстве.

43

Проект, достойный фараона (итал.).

44

Бренды дорогой одежды.

45

Международная компания экспресс-доставки грузов.

46

В Венеции – спецслужба для перевозки больных по воде.

47

Дословно: «Улочки, площади и каналы» (итал.).

48

Обходительность (итал.).

49

Название пасты. (Примеч. ред.)

50

Здравствуйте! (итал.)

51

Гостиная (итал.).

52

Тетя Матильде (итал.).

53

Сиделка (итал.).

54

Скуола Кармини – дворец, некогда резиденция благотворительной организации с таким же названием.

55

Кто там? (итал.)

56

Пьетро Лонги (1702—1785) – итальянский художник и график, представитель венецианской школы. (Примеч. ред.)

57

Госпожа (итал.).

58

Тональный крем (итал.).

59

Подруга, невеста (итал.).

60

Корпорация фармацевтов (итал.).

61

Фармацевтический (итал.).

62

Лиры (итал.).

63

Один из шести исторических районов Венеции.

64

Тыквенные ньокки (итал.).

65

Традиционный итальянский пирог.

66

Имеется в виду маршрут вапоретто.

67

Центральная набережная в Венеции.

68

Причал семи мучеников (итал.).

69

Сан-Марко, центральная площадь Венеции. Местные жители называют ее просто «пьяцца», то есть «площадь».

70

Пирс (итал.).

71

Умница! (итал.)

72

Название кондитерской.

73

Итальянская разновидность профитролей.

74

Кафе-кондитерская (итал.).

75

Сицилийское лакомство – трубочка с кремом.

76

Цепочка песчаных островов, отделяющих Венецианскую лагуну от Адриатики.

77

Просторечное от кампо Сан-Бартоломео.

78

Местечко в пригороде Венеции.

79

Итальянская мафиозная группировка.

80

Корпорация фармацевтов провинции Венеция (итал.).

81

Государственный университет в Венеции.

82

Отдел регистрации актов гражданского состояния (итал.).

83

Финансовая гвардия – правоохранительный орган при Министерстве экономики и финансов Италии.

84

Джиро д’Италия – одна из крупнейших мировых велогонок.

85

Беллетристика, художественный вымысел (англ.).

86

У католиков – место, где находятся души, не попавшие в рай, не являющееся адом или чистилищем.

87

Канал Витторио-Эммануэле, соединяет канал Джудекка с Порто-Маргера.

88

Душа (греч.).

89

Покойники (итал.).

90

Дворец в Венеции.

91

Доведение до абсурда (лат.).

Content

Донна Леон
Искушение прощением

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания