Донна Леон

Кража в Венеции

© Donna Leon and Diogenes Verlag AG, Zurich, 2014

© DepositPhotos.com / manualvarezfoto, alexnope, обложка, 2020

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2020

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства.

* * *

Посвящается Джудит Фландерс

Каким бы ничтожеством он ни был, теперь он мой брат.

Из оратории «Саул» Г. Ф. Генделя

1

Скучный понедельник, скучная работа. Полдня ушло на изучение письменных свидетельских показаний о драке двух таксистов, в результате которой один оказался в больнице с переломом правой руки и сотрясением мозга. Опрошены: супружеская пара американцев (попросили консьержа своей гостиницы вызвать для них водное такси до аэропорта), консьерж (позвонил таксисту из числа тех, чьими услугами гостиница обычно пользуется), носильщик (сделал то, за что ему, собственно, и платят – погрузил багаж американцев в такси, которое как раз подошло к причалу) и оба таксиста (пострадавшего пришлось навестить в больнице). Из всего этого разнообразия Брунетти заключил, что таксист «партнерской фирмы» был неподалеку, когда консьерж ему позвонил, но, добравшись до гостиницы, увидел у причала другой катер. Таксист пришвартовался, громко произнес фамилию американцев, которую сообщил ему консьерж, и сказал, что в аэропорт они едут с ним. Второй таксист тут же заявил, что как раз проезжал мимо, носильщик помахал ему рукой и свой заказ он не уступит. Носильщик все отрицал; он твердил, что всего лишь помог клиентам с багажом. Как-то само собой получилось, что таксист, в чей катер носильщик уложил багаж, очутился на палубе второго водного такси. Американцы были в бешенстве: они все-таки опоздали на рейс.

Брунетти знал – но не мог этого доказать, – как все было: носильщик махнул рукой проезжавшему мимо таксисту, надеясь получить процент от заказа и оставить консьержа с носом. Ясно, что будет дальше: никто не скажет правды и американцы уедут, не имея ни малейшего понятия о том, что же произошло на самом деле.

Мысленно подводя итог, Брунетти даже о кофе забыл, хотя еще минуту назад мечтал выпить чашечку. Неужели он, совершенно неожиданно для себя, нашел некое космическое объяснение современной мировой истории? Комиссар улыбнулся: только бы вечером не забыть рассказать об этом Паоле, а еще лучше упомянуть об этом на следующий вечер, на званом ужине в доме ее родителей. Он надеялся, что ко́нте[1], как ценителя парадоксов, это позабавит. А уж тещу – наверняка.

Прервав размышления, Брунетти спустился по лестнице на первый этаж квестуры[2] в надежде, что кофе поможет ему дожить до вечера. Но выйти на улицу комиссар не успел: офицер, дежуривший у коммутатора, постучал по стеклу своей крошечной стеклянной кабинки и жестом попросил его подойти. Когда Брунетти вошел в кабинку, дежурный как раз говорил в телефонную трубку: «Думаю, вам следует побеседовать с комиссарио[3], дотторесса[4]. Это по его части». И вручил телефон ему.

– Брунетти слушает!

– Вы – комиссар полиции?

– Да.

– Это дотторесса Фаббиани, заведующая библиотекой Мерула. Нас обокрали. И похоже, не единожды.

Голос у нее был прерывистый – так (комиссар знал это по опыту) часто говорят жертвы мошенничества или нападения.

– Украдены книги из ваших фондов? – спросил Брунетти.

Он бывал в этой библиотеке пару раз, еще в студенческие годы, но потом и думать о ней забыл.

– Да.

– Что именно украдено? – поинтересовался Брунетти, мысленно прикидывая, какие еще вопросы задать – разумеется, в зависимости от того, что она ему ответит.

– Мы еще не выяснили этого… подробно. Но то, что из нескольких книг вырезаны страницы – несомненно.

Брунетти слышал, как собеседница шумно набирает воздух в грудь.

– Сколько именно страниц вырезано? – уточнил он, пододвигая к себе блокнот и карандаш.

– Не знаю. Я только что обнаружила пропажу. – На последних словах ее голос изменился, стал более напряженным.

На другом конце линии заговорил какой-то мужчина, и собеседница, скорее всего, отвернулась, чтобы ему ответить – ее голос ненадолго стал трудноразличимым. Мгновение, и на том конце линии замолчали.

Брунетти вспомнил, насколько сложна процедура получения книг в городских библиотеках, и спросил:

– У вас остались записи о том, кто брал эти книги, не так ли?

Удивится ли дотторесса Фаббиани, услышав этот вопрос от полицейского? Что он вообще знает о библиотеках? Так или иначе, женщина ответила не сразу.

– Конечно! – И чтобы окончательно поставить его на место, добавила: – Мы как раз просматриваем их.

– Вы узнали, кто это сделал? – поинтересовался Брунетти.

Последовала еще более долгая пауза.

– Вероятнее всего, один ученый, – наконец сказала женщина и добавила, как будто Брунетти обвинил ее в халатности: – Он представил все необходимые документы, подтверждающие его личность.

Такой ответ ему не раз приходилось слышать от бюрократов, стоило замаячить на горизонте подобному обвинению.

– Дотторесса, – произнес Брунетти, как он надеялся, убедительным, профессиональным тоном, – нам понадобится ваша помощь, для того чтобы идентифицировать его личность. Чем быстрее мы отыщем преступника, тем меньше времени будет у него на то, чтобы продать украденное.

Комиссар не видел причин скрывать от дотторессы Фаббиани столь очевидный факт.

– Но книги испорчены! – В ее голосе было такое отчаяние, словно речь шла о смерти любимого человека.

Для библиотекаря порча книг ничуть не лучше кражи… Брунетти понимал это.

Уже более официальным тоном он продолжил:

– Я приеду так быстро, как только смогу, дотторесса. Пожалуйста, ничего там не трогайте. – И прежде чем она успела возразить, добавил: – Мне бы хотелось увидеть оставленные преступником документы.

Не дождавшись ответа, комиссар повесил трубку.

Библиотека находилась на Дза́ттере[5], но где именно, Брунетти не помнил. Повернувшись к дежурному, он сказал:

– Если меня будут спрашивать, я в библиотеке Мерула. Позвони Вианелло и скажи, пусть возьмет пару помощников и отправляется туда же снимать отпечатки.

На улице комиссар поискал глазами Фоа. Тот стоял, скрестив руки и опираясь о металлическую ограду, тянувшуюся вдоль канала. Голова Фоа была слегка откинута, глаза зажмурены от яркого, несмотря на раннюю весну, солнца… Но не успел Брунетти подойти к водителю полицейского катера, как тот спросил:

– Куда едем, комиссарио?

И только потом открыл глаза.

– В библиотеку Мерула, – последовал ответ.

И, словно заканчивая фразу за него, Фоа подхватил:

– Дорсодуро[6], 3429.

– Откуда ты знаешь?

– Мой шурин с семьей живет в соседнем доме, так что с адресом ошибиться трудно, – ответил Фоа.

– А я уж испугался, что лейтенант ввел новое правило для водителей: выучить на память все городские адреса!

– Те, кто с детства плавает по здешним каналам, и так знает, где что находится, сэр. Лучше, чем GPS, – сказал Фоа, постучав себя пальцем по лбу.

Он оттолкнулся от ограды, выпрямился и пошел было к своему катеру, но на полпути остановился и посмотрел на Брунетти:

– Вы, случайно, не слышали, что с ними стало, сэр?

– Что ты имеешь в виду? – растерялся Брунетти.

– Ну, GPS!

– Какие еще GPS?

– Те, которые заказали для наших лодок, – ответил Фоа.

Брунетти по-прежнему стоял, ожидая объяснений.

– Недавно я разговаривал с Мартини, – продолжал Фоа. Так звали офицера-снабженца, к которому обращались, когда ломалась рация или был нужен новый проблесковый маячок. – Он показал мне накладную и спросил, не знаю ли я случайно, хорошие это GPS или нет. Ну, та модель, что они заказали.

– А ты в них разбираешься? – спросил Брунетти, недоумевая, к чему весь этот разговор.

– Не только я, сэр, все в курсе. Это полное фуфло. Таксисты не берут себе такое. Я знаю только одного из них, кто купил себе такую GPS, и он так возненавидел ее за день, что в конце концов сорвал с лобового стекла и швырнул за борт. – Уже у самого катера Фоа снова притормозил. – То же самое я сказал Мартини.

– И что он сделал?

– А что он может сделать? Приборы заказали из центрального управления в Риме, и кто-то из тамошних получил мзду от поставщика, и еще кто-то – когда утвердил этот заказ. – Водитель пожал плечами и ступил на борт.

Комиссар последовал за ним, все еще не понимая, зачем Фоа рассказывает ему это. Наверняка ведь знает, что он, Брунетти, здесь бессилен. Так уж у них все устроено…

Фоа завел мотор.

– Если верить Мартини, накладная была выписана на дюжину экземпляров, – сказал он, делая ударение на слове «дюжина».

– А лодок у нас всего шесть, верно? – спросил Брунетти, но Фоа не стал утруждать себя ответом.

– Как давно это было?

– Пару месяцев назад. Этой зимой – так будет точнее.

– А ты не знаешь, их хотя бы привезли? – поинтересовался Брунетти.

Фоа прищелкнул языком, чуть вздернув подбородок, и этот жест показался комиссару смутно знакомым. «Так делают арабы, когда что-то кажется им нелепым, смехотворным», – вспомнил он.

Брунетти снова оказался на распутье, когда тебя, шагающего вперед, вдруг отбрасывает обратно, а шаг в сторону приближает к цели. А можно просто закрыть глаза, усесться поудобнее и вообще не шевелиться… Если, поговорив с Мартини, он узнает, что GPS-системы были заказаны и оплачены, но в наличии их нет, это будет уже его проблемой. Можно попытаться выяснить что-то в частном порядке, а может, и предотвратить дальнейшее разбазаривание казенных средств. Или попросту проигнорировать все это, ведь есть вопросы поважнее или хотя бы не настолько безнадежные.

– Как думаешь, весна уже наступила? – спросил Брунетти у водителя.

Фоа глянул в сторону, усмехнулся: он понял начальника без слов.

– Думаю, да, сэр. Я на это надеюсь. Осточертели этот холод и туман.

Катер повернул, и, оказавшись в бачино[7], мужчины дружно охнули. В этом не было ничего театрального, никакого эпатажа или самовыражения. Обычная человеческая реакция на нечто сверхъестественное, невероятное. Они едва не уткнулись носом в корму одного из новейших круизных судов. Громадная металлическая масса слепо уставилась на них в ответ, словно бросая вызов: «Только попробуйте пикнуть!»

Семь, восемь, девять… нет, десять этажей! Разве это мыслимо? Лайнер заслонил собой все: город, дневной свет, здравый смысл и понимание того, что правильно, а что – нет. Брунетти и Фоа пришлось плыть следом за ним, наблюдая за тем, как создаваемая им кильватерная струя медленно, лавинообразно накатывает с двух сторон на ри́ва[8] – одна маленькая волна, за ней еще и еще… Трудно представить, что творит эта масса потревоженной воды там, в глубине, с каменными фундаментами домов и многовековыми сваями, на которых эти фундаменты держатся! Внезапно стало нечем дышать: капризный порыв ветра прибил выхлопные газы лайнера к воде, и катер оказался под ними. Несколько секунд, и воздух снова наполнился сладким ароматом весны, набухших почек, молодых листочков, свежей травы и той смешливой радостью, с которой природа начинает свое новое шоу…

В десятках метров над ними, опираясь на перила, стояли пассажиры. Как подсолнухи к солнцу, они все разом повернулись к красотам пьяцца[9], ее куполам и восхитительной колокольне. С другой стороны лайнера появился вапоретто[10], плывущий в противоположном направлении. Люди на палубе, без сомнения венецианцы, возмущенно грозили кулаками тем, кто был на круизном судне. Но туристы смотрели в другую сторону, не замечая «дружелюбных» аборигенов. Брунетти вспомнился капитан Кук, которого в свое время не менее «дружелюбные» аборигены уволокли на берег, убили и съели. «А вот это было бы неплохо», – пробормотал он себе под нос.

Проплыв немного вдоль набережной Дзаттере, Фоа пристал к правому берегу, дал задний ход, переключил мотор на нейтральную передачу и позволил катеру остановиться. Водитель схватил швартов, спрыгнул на мостовую, наклонился и быстро привязал его. Потом подал Брунетти руку и помог ему сойти на берег.

– Понятия не имею, насколько это затянется, – сказал ему комиссар. – Тебе лучше вернуться.

Но Фоа не слушал его. Он провожал взглядом корму круизного судна, медленно направлявшегося к морскому вокзалу Сан-Базилио.

– Я читал, что решение по поводу таких судов не будет принято, пока органы власти не договорятся между собой, – сказал Брунетти на венециано[11].

– Знаю, – ответил Фоа, не сводя глаз с лайнера. – Маджистрато алле Акве[12]], региональные власти, городская хунта, руководство порта, какое-нибудь из римских министерств…

Он сделал паузу, глядя вслед гиганту, который уплывал прочь, почти не уменьшаясь при этом в размерах. Затем дар речи вернулся к Фоа и он назвал нескольких чиновников поименно.

Брунетти доводилось слышать эти фамилии, но не все. Трех бывших муниципальных служащих, из самых верхов, Фоа упомянул с особым чувством – так забивают три последних гвоздя в крышку гроба.

– Не понимаю, почему это нельзя решить в более узком кругу? – произнес Брунетти.

Фоа происходил из семьи, жизнь которой десятилетиями была неразрывно связана с лагуной[13]. Рыбаки, торговцы рыбой, моряки, водители, механики ACTV…[14] Они успели стать ее частью, осталось лишь отрастить жабры. Естественно, если кто и знал все тонкости местной «водной» бюрократии, то это Фоа и ему подобные.

Водитель улыбнулся; так учитель улыбается самому тупоголовому ученику – ласково, жалостливо и снисходительно.

– Думаете, все эти восемь отдельно взятых комитетов хоть что-нибудь решат?

Брунетти посмотрел на водителя, и тут его осенило:

– А ведь только единодушное решение остановит корабли!

Этот вывод заставил Фоа улыбнуться еще шире.

– Можно бесконечно обсуждать и взвешивать все за и против, – сказал он, не скрывая восхищения столь изящным ходом: привлечь к решению проблемы такое количество государственных учреждений. – И при этом получать зарплату, ездить за границу «для обмена опытом», проводить собрания и обсуждать проекты и планы! – И добавил, вспомнив недавнюю статью в Il Gazzettino[15]: – А еще – нанимать собственных жен и детей в качестве консультантов.

– И подбирать небольшие подарочки, которые нет-нет да и падают со стола какой-нибудь судоходной компании? – предположил Брунетти, прекрасно понимая, что подает своему коллеге в полицейской униформе дурной пример.

Улыбка Фоа потеплела, но он не стал отвечать, лишь указал в сторону набережной узкого канала:

– Вам туда! Немного не доходя до моста. Зеленая калитка.

Комиссар махнул рукой, благодаря его за то, что подвез, и за подсказку. Мгновение – и мотор снова завелся. Обернувшись, Брунетти увидел, как полицейский катер разворачивается по широкой дуге и уплывает по каналу в обратном направлении.

Комиссар отметил про себя, что мостовая мокрая и возле домов, мимо которых он проходил, большие лужи. Любопытства ради он подошел к краю рива и посмотрел вниз, на воду; до нее было не меньше полуметра. Нижняя точка отлива… Аква альта[16] ни при чем, да и дождя давно не было. Остается единственное объяснение, как сюда попала вода – ее «расплескало» проходившее мимо судно. И после этого их всех – его, Брунетти, и остальных граждан Венеции, которых городская администрация считает имбецилами, – пытаются убедить в том, что корабли не разрушают городской фундамент?

Разве большинство людей, принимающих такие решения, не венецианцы? Разве это не их родной город? Разве их дети не ходят в местные школы и университеты? Возможно даже, во время заседаний чиновники разговаривают на венециано…

Брунетти рассчитывал, что по дороге к библиотеке вспомнит и прилегающие к ней дома, но нет, память так ничего ему и не подсказала. Не смог он вспомнить и того, всегда ли библиотека Мерула располагалась именно в этом палаццо[17]: это была задача скорее для какого-нибудь Аркивио сторико[18], а не для полиции, в архивах которой нет документов, составленных в прошлом тысячелетии.

Зеленая калитка была открыта, и, войдя в нее, Брунетти подумал, что все здесь кажется ему знакомым, хотя на самом деле внутренний дворик эпохи Возрождения ничем не отличался от сотен других венецианских двориков – с крыльцом и наружной лестницей, ведущей на второй этаж, и старинным колодцем под металлической крышкой. Колодец был каменный, и Брунетти просто не мог не подойти и не полюбоваться прекрасно сохранившейся резьбой: несколько пар пухленьких ангелочков, поддерживающих семейный герб, которого комиссар не узнал. Некоторые крылья не мешало бы подновить, но в остальном орнамент был в отличном состоянии. «Вероятно, четырнадцатый век», – прикинул Брунетти. В том месте, где металлическая крышка соприкасалась с камнем, по всей окружности колодца была выложена резная цветочная гирлянда. Поразительно, но ее Брунетти вспомнил сразу – чего не скажешь об остальном.

Комиссар направился к крыльцу, широкие мраморные перила которого были украшены резными львиными головами, каждая размером с ананас. Он поднялся по ступенькам, мимоходом погладив парочку из них. Первый лестничный пролет привел Брунетти к двери, рядом с которой, на стене, висела новая латунная табличка: «Библиотека Мерула».

Брунетти шагнул в здание, в прохладу. К этому времени на улице заметно потеплело, и он уже начал жалеть о том, что надел шерстяной пиджак, но тут внезапно ощутил, как высыхает пот на спине.

В небольшой приемной сидел за столом молодой мужчина с модной двухдневной щетиной; перед ним лежала раскрытая книга. Он посмотрел на Брунетти, улыбнулся, а когда тот подошел к столу, спросил:

– Могу я вам чем-то помочь?

Брунетти достал из бумажника служебное удостоверение и продемонстрировал его.

– А, понятно… Вам к дотторессе Фаббиани, синьор, – сказал мужчина. – Она наверху.

– А разве библиотека находится не в этом помещении? – спросил Брунетти, указывая на дверь у мужчины за спиной.

– Здесь современная коллекция. Редкие книги хранятся наверху. Подниметесь по лестнице на второй этаж. – Заметив растерянность собеседника, он пояснил: – В библиотеке была перестановка. – И, улыбнувшись, добавил: – Лет десять назад. Я тогда тут еще не работал.

– А я если и бывал здесь, то гораздо раньше, – сказал Брунетти и повернул к лестнице.

За неимением львиных голов комиссар пробежал пальцами по покатым мраморным перилам, сглаженным столетиями. Лестница привела его ко второй двери с кнопкой звонка. Комиссар нажал на нее, и через непродолжительное время ему открыл человек в синем форменном пиджаке с медными пуговицами, с короткой, на военный манер, стрижкой. Брунетти подумал, что этот мужчина, должно быть, на пару лет моложе его. Он был среднего роста, коренастый, с ясными голубыми глазами и тонким, чуть скошенным набок носом.

– Вы – комиссар полиции? – спросил он.

– Да, – ответил Брунетти, протягивая руку для приветствия. – Гвидо Брунетти.

Мужчина ответил ему коротким рукопожатием.

– Пье́ро Сартор, – сказал он.

И отступил, пропуская комиссара в помещение, похожее на билетную кассу небольшого провинциального железнодорожного вокзала. Слева Брунетти увидел деревянную стойку около метра высотой; на ней стояли компьютер и два деревянных лотка для документов. За стойкой, у стены, стояла маленькая этажерка на колесиках, на которой были сложены стопками книги, с виду старинные.

Может, в той библиотеке, которую Брунетти посещал еще студентом, и не было компьютера, но пахло там точно так же. При виде старинных книг он всегда испытывал смутную тоску по временам, жить в которые ему не довелось. Книги эти были напечатаны на бумаге, сделанной из старой одежды – разорванной в клочья, перетертой в порошок, который затем смачивали водой, снова растирали и вручную формировали из этой массы большие листы, которые после прохождения через печатный пресс многократно сгибали, собирали вместе и прошивали – опять-таки вручную… «Столько усилий для того, чтобы запечатлеть, кто мы есть и о чем думаем», – погрузился в размышления Брунетти. Ему нравилось брать в руки старинные фолианты, ощущать их текстуру и вес, но больше всего ему запомнился этот сухой ненавязчивый запах – попытка прошлого стать явью и для него тоже…

Мужчина в синем пиджаке закрыл дверь, вернув гостя к реальности, повернулся и сказал:

– Я – охранник. Это я нашел ту книгу…

Судя по тону, он был очень горд собой, хотя и пытался не показывать этого.

– Ту, что была испорчена? – уточнил Брунетти.

– Да, сэр. Дело было так: я отнес книгу из читального зала вниз, на абонементный стол, и когда дотторесса Фаббиани ее открыла, она увидела, что несколько страниц вырезано.

Гордость сменило возмущение и что-то похожее на гнев.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Это входит в ваши обязанности – приносить книги из читального зала?

Ему было любопытно, что именно в подобных учреждениях требуется от охранника. Скорее всего, неожиданная словоохотливость Сартора при общении с полицией объясняется именно тем, что он охранник.

Взгляд, быстрый и испытующий, который Сартор бросил на Брунетти, можно было бы назвать как встревоженным, так и смущенным.

– Нет, сэр. Но я читал эту книгу. Не всю, несколько глав… Поэтому я сразу же узнал ее и подумал, что не стоит оставлять ее на столе, – выпалил Сартор. – Автор – Кортес… Ну, тот испанец, который поплыл покорять Южную Америку.

Похоже, охранник задумался, как бы лучше все это объяснить; речь его замедлилась.

– Тот посетитель был в таком восторге от книг, которые читал, что и меня охватило любопытство. Дай, думаю, и я почитаю…

Интерес Брунетти был очевиден, и Сартор продолжил:

– Он американец, но очень хорошо говорит по-итальянски, – и не подумаешь, что иностранец! Ну, у нас с ним вошло в привычку болтать, когда я сидел на своем месте, за столом, а он ждал, когда принесут книги из хранилища.

Сартор немного помолчал, но, увидев выражение лица комиссара, продолжил.

– Днем у нас маленький перерыв, но я не курю и не могу пить кофе, – сказал он и пояснил: – Желудок… Раньше пил, теперь не могу. Перешел на зеленый чай, но ни в одном соседнем баре его не найдешь. Ну, такого, как я предпочитаю. – Прежде чем Брунетти успел спросить, зачем он все это рассказывает, Сартор произнес: – Вот так у меня появилось полчаса свободного времени. Идти никуда не хотелось, и я начал читать. Бывает, посетители – ну, ученые, что приходят сюда работать, – рассказывают о книгах, и я беру их, чтобы прочесть. – Сартор взволнованно улыбнулся, словно признавая, что преступил границу, некий социальный барьер. – Зато вечером, придя домой, мне есть что рассказать жене.

Для Брунетти это было особое удовольствие – подмечать моменты, когда люди делают и говорят нечто совершенно неожиданное, плохое или хорошее. Так, однажды, когда его коллега упомянул о том, что после семнадцати часов мучений (его жена производила на свет первенца) ему прискучили ее стоны, Брунетти едва не отвесил ему оплеуху – но сдержался. Сейчас он почему-то вспомнил соседского кота, который по ночам свободно выходит через кухонное окно, чтобы погулять по крышам, и каждое утро возвращается не с мышкой, а с бельевой прищепкой в зубах – подарок ничем не хуже «интересной» истории, которую Сартор по вечерам приносит жене…

Желая услышать рассказ целиком, Брунетти спросил:

– Эрнан Кортес?

– Да, – ответил Сартор. – Он завоевал город в Мексике, который называли Венецией ацтеков. – Охранник осекся, а потом уточнил, чтобы Брунетти не счел его глупцом: – Так его называли европейцы, а не аборигены.

Комиссар кивнул, давая понять, что он в курсе.

– Написано интересно, хотя автор и благодарит Господа после каждой кровавой расправы. Не то чтобы мне это нравилось, но он же писал королю, и, наверное, так было принято – ну, говорить такое… Зато когда речь идет о стране, о местном населении – не оторвешься! Моей жене тоже очень понравилось.

Сартор посмотрел на Брунетти; его одобрительной улыбки увлеченного читателя, адресованной такому же читателю, оказалось достаточно, чтобы рассказ продолжился.

– Интересно узнавать, насколько все тогда было по-другому. Я осилил только часть книги, но хотел бы ее дочитать. В общем, я сразу узнал название – Relaciо́n[19] – когда увидел книгу на столе, ну, там, где он обычно сидел, взял ее и отнес на первый этаж, потому что подумал: лучше не оставлять ее без присмотра.

Брунетти предположил, что безымянный «он» – это вероятный злоумышленник, который вырезал страницы из книги, поэтому спросил:

– Почему же вы отнесли книгу вниз, ведь этот человек с ней работал?

– Рикардо, парень с первого этажа, сказал, что видел, как американец спускался по лестнице, пока я обедал. Раньше такого не случалось. Он всегда приходил вскоре после открытия библиотеки и сидел чуть ли не до вечера. – Сартор ненадолго задумался и продолжил с неподдельным беспокойством в голосе: – Не знаю, обедал ли вообще этот человек… Надеюсь, он хотя бы делал это не в читальном зале. – И, словно устыдившись своих слов, добавил: – В общем, я решил подняться и посмотреть, вернется он или нет.

– И как бы вы могли это узнать? – искренне удивился Брунетти.

Сартор лукаво усмехнулся.

– Если бы вы проработали здесь столько же, сколько и я, синьор, вы бы все поняли. Если на столе нет ни карандашей, ни разноцветных маркеров, ни блокнота… Это трудно объяснить, но я просто знаю, закончил читатель на сегодня или нет.

– И вы убедились, что этот человек закончил?

Охранник выразительно кивнул.

– На том месте, где он обычно сидел, книги были сложены в стопку, а настольная лампа выключена. И я понял, что он уже не придет. Я взял книгу и отнес ее вниз, на основной стол.

– Это было что-то из ряда вон выходящее?

– Для него – да. Он всегда сам относил книги обратно.

– В котором часу он ушел?

– Точно не скажу, сэр. Но раньше, чем я вернулся, до половины третьего.

– И что было потом?

– Как я уже говорил, Рикардо сообщил мне, что американец ушел, и я поднялся на второй этаж – проверить, что с книгами все в порядке.

– Вы всегда так поступаете? – поинтересовался Брунетти.

Услышав этот вопрос, охранник впервые встревожился. Но с ответом тянуть не стал:

– Не совсем так, сэр. Но в свое время я приносил книги читателям и убирал их обратно на полки, поэтому сделал это… машинально, что ли. – Его улыбка выглядела вполне искренней, когда он добавил: – Терпеть не могу, когда книги лежат на столах и их никто не читает.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Прошу вас, продолжайте!

– Я отнес книги на первый этаж, на абонементный стол. Дотторесса Фаббиани как раз вернулась с совещания. Увидев труд Кортеса, она захотела на него взглянуть. Взяла книгу, открыла ее и сразу поняла, что случилось. – Сартор вдруг заговорил медленнее, словно сам с собой: – Не пойму, как он сумел это сделать… В читальном зале обычно есть кто-то еще.

Брунетти проигнорировал этот комментарий.

– Почему дотторесса Фаббиани открыла именно эту книгу? – спросил он.

– Сказала, что читала ее еще студенткой, в университете, и ей очень понравилась иллюстрация с изображением ацтекского города. Она взяла фолиант и открыла его… – Охранник на мгновение задумался и добавил: – Еще дотторесса сказала, что ей было очень приятно увидеть эту книгу через столько лет. – И заметив выражение на лице Брунетти, пояснил: – Те, кто тут работает, – они любят книги, понимаете?

– Так вы говорите, что в читальном зале обычно больше одного посетителя? – мягко поинтересовался комиссар.

Сартор снова кивнул.

– Да, сэр. Обычно там сидит пара научных сотрудников, и еще приходит один мужчина – последние три года он читает теологические труды. Мы прозвали его Тертуллиан: это была первая книга, которую он попросил, и эта кличка к нему прилипла. Он ходит в библиотеку ежедневно; тут его уже считают чуть ли не вторым охранником.

Решив не уточнять, каких именно авторов предпочитает Тертуллиан, Брунетти сказал с улыбкой:

– Я могу эту понять.

– Что именно, сэр?

– Доверие, которое вы испытываете к человеку, годами читающему труды по теологии.

Сартор нервно улыбнулся – реакция на тон, которым это было произнесено.

– Пожалуй, с нашей стороны это было халатностью, – сказал он. И, не дождавшись ответной реплики, добавил: – Ну, я имею в виду охрану. В библиотеку приходит мало людей, и через какое-то время к ним как бы привыкаешь… и теряешь бдительность.

– А это риск, – позволил себе заметить Брунетти.

– И это еще мягко сказано! – раздался женский голос у него за спиной.

Комиссар обернулся, чтобы поздороваться с дотторессой Фаббиани.

2

Высокая, сухопарая, она неуловимо напоминала изящных, тонконогих птиц, которых называют береговыми – ими некогда изобиловала лагуна, – цапель, аистов, ибисов. Коротко стриженные, плотно прилегающие к черепу седые волосы делали голову директрисы похожей на птичью, и, сцепив руки за спиной, она имела привычку так же, как птица, чуть наклоняться вперед. Картину довершали туфли большого размера на длинных худых ногах.

Дотторесса Фаббиани быстрым шагом приблизилась к говорившим, высвободила из-за спины правую руку и протянула ее Брунетти.

– Я – Патриция Фаббиани, – сказала женщина. – Директор библиотеки.

– Сожалею, что наше знакомство состоялось при таких обстоятельствах, дотторесса! – Брунетти предпочитал начинать разговор с шаблонных вежливых фраз: это давало время на то, чтобы понять, что за человек перед тобой, и выбрать верную тональность.

– Пьеро, ты посвятил комиссарио в детали? – спросила дотторесса у охранника, используя фамильярное tu[20], как если бы он был ее другом, а не подчиненным.

– Я сказал, что отнес книгу на абонементный стол, но того, что страницы вырваны, не заметил, – ответил Сартор, не обращаясь к директрисе напрямую, и Брунетти так и не смог понять: неформальный тон в общении с начальством – местное правило или все-таки нет? Такое допустимо в обувном магазине, но не в библиотеке.

– А что с остальными книгами, которые он брал? – спросил Брунетти у дотторессы.

Женщина закрыла глаза, и он представил себе, как она их открывает и… видит обрывки вместо нескольких страниц.

– Я попросила, чтобы книги принесли из хранилища, как только увидела ту, первую. Еще три тома… И в одном из них недоставало девяти страниц.

Комиссар подумал, что она наверняка проверяла книги без перчаток. Вероятно, библиотекарь, видя фолианты, которые, возможно, пострадали, испытывает такое же сильное желание проверить их, как врач – обработать кровоточащую рану.

– Насколько серьезен причиненный ущерб? – спросил комиссар, надеясь по ее ответу составить представление о том, какова цена этого преступления.

Крадут обычно ценные вещи, но ценность – понятие относительное, и Брунетти прекрасно это понимал. Единственное исключение – деньги. Любой другой объект может представлять для кого-то сентиментальную ценность, а может – и рыночную. В последнем случае она определяется уникальностью, степенью сохранности и тем, как сильно этот объект хотят заполучить. Как оценить в деньгах красоту? Историческую ценность? Брунетти окинул быстрым взглядом книги на передвижной этажерке, стоящей у стены, и тут же отвернулся.

Директриса посмотрела на него, и он увидел глаза не береговой птицы, а очень умного человека, сознающего, насколько сложным, многовариантным может быть ответ на этот вопрос.

Дотторесса Фаббиани взяла с ближайшего стола несколько листов бумаги.

– Мы уже начали составлять список томов, которые этот человек заказывал со дня своего первого посещения, включая те, что я осмотрела сегодня, – сказала она, даже не взглянув на передвижную этажерку с книгами, стоявшую у нее за спиной. – Как только все наименования будут установлены и мы их проверим, станет ясно, что еще он украл.

– Как долго он посещал библиотеку?

– Три недели.

– Вы можете показать поврежденные книги, те, что уже обнаружили? – спросил Брунетти.

– Да, конечно, – ответила директриса. Она повернулась к охраннику и сказала: – Пьеро, повесь на дверь объявление о том, что библиотека закрыта. По техническим причинам. – И, уже обращаясь к Брунетти, с горькой улыбкой добавила: – Полагаю, это недалеко от истины.

Комиссар предпочел промолчать.

Дотторесса Фаббиани спросила у охранника, который уже начал писать объявление:

– В читальном зале кто-нибудь есть?

– Нет. Кроме Тертуллиана, никого не было, но и он уже ушел.

Пьеро Сартор взял листок с объявлением, достал из ящика стойки-ресепшен рулон скотча и направился к входной двери.

– Oddio![21] – еле слышно произнесла директриса. – Я о нем совсем забыла. Как если бы он был нашим служащим или вообще предметом мебели.

Она тряхнула головой, словно укоряя себя за рассеянность.

– О ком идет речь? – спросил Брунетти.

Интересно, совпадут ли ее пояснения с тем, что рассказал ему охранник?

– Этот человек приходит к нам уже несколько лет, – ответила директриса. – Он читает религиозные трактаты и очень вежлив со всеми.

– Понятно, – сказал Брунетти, отбрасывая эту информацию как несущественную, по крайней мере на данный момент. – Прошу, объясните мне, как посетитель получает доступ к вашим фондам.

Директриса кивнула.

– Правила очень просты. Резиденты предъявляют carta d’identitа́[22] и документ, подтверждающий их нынешнее место жительства. Для того чтобы получить доступ к некоторым книгам, не резиденту Венеции нужно предоставить подробное описание своего исследовательского проекта, рекомендательное письмо из научного учреждения или другой библиотеки, а также документ, удостоверяющий личность.

– А как эти люди узнают, могут они у вас работать или нет? – Заметив ее недоумение, комиссар понял, что неправильно сформулировал вопрос. – Я имею в виду, как узнать, что за книги хранятся в вашей библиотеке?

Дотторесса Фаббиани удивилась настолько, что даже не подумала это скрыть.

– Эта информация доступна онлайн. Каждый ищет то, что ему нужно.

– Разумеется… – Брунетти смутился. Действительно, он задал глупый вопрос. – Когда я учился, было иначе. – Он посмотрел по сторонам и сказал: – Все было по-другому.

– Вы у нас бывали? – спросила директриса заинтересованно.

– Несколько раз, когда посещал личе́о[23].

– И что вы читали?

– По большей части историю. Римлян. Иногда греков. – Чуть подумав, Брунетти счел нужным добавить: – Но всегда в переводах.

– В рамках учебной программы? – спросила дотторесса Фаббиани.

– Иногда, – сказал Брунетти. – Но чаще потому, что мне нравились авторы.

Директриса посмотрела на него, хотела что-то сказать, но передумала и, сама того не замечая, повернулась в ту сторону, где, по предположениям комиссара, находились служебные помещения.

Брунетти вспомнил университетские годы, когда он днями просиживал в библиотеках: нужно было найти книгу в каталоге, заполнить в двух экземплярах «листок читательского требования» (заказать можно было не больше трех книг), затем отдать его библиотекарю, дождаться, когда книги доставят, отнести их на свое место за читательским столом, а вечером вернуть. Тогда он жадно вчитывался в библиографические списки, приводимые в конце каждого издания, надеясь найти еще что-нибудь по интересующей его теме. Иногда преподаватель упоминал полезную книгу или даже две, но крайне редко: большинство профессоров так неохотно делились информацией со студентами, словно это было нечто материальное, чего они могли лишиться навсегда.

– У изданий, которые заказывал американец, было что-то общее? – спросил Брунетти.

– Все они были о путешествиях, – ответила директриса. – О венецианцах, исследовавших Новый Свет. – Она полистала свои записи. – По крайней мере, такова была заявленная тема его исследования. По прошествии двух недель он стал заказывать книги других авторов, не венецианцев. Потом… – Дотторесса Фаббиани умолкла и пробежала глазами текст на последней странице из тех, что держала в руках. – Потом он стал брать книги по естествознанию. – Она снова перевела взгляд на комиссара. – И все они тут.

– Но что между ними общего? – спросил Брунетти.

– Иллюстрации, – сказала дотторесса Фаббиани, подтверждая его догадку. – Карты, зарисовки местной флоры и фауны, сделанные исследователями и художниками, которые их сопровождали. В том числе – множество акварелей, датируемых тем же периодом, когда были напечатаны книги.

Словно ужаснувшись тому, что сама только что сказала, директриса вскинула руку с документами, прикрывая рот, и резко зажмурилась.

– Что такое? – спросил Брунетти.

– Ме́риан![24] – воскликнула она, чем привела комиссара в недоумение.

Директриса так долго стояла не шевелясь, что Брунетти даже испугался, уж не случился ли у нее сердечный приступ или нечто подобное. Наконец она расслабилась, опустила руки и открыла глаза.

– Вы в порядке, дотторесса?

Директриса кивнула.

– О чем вы подумали? – задал вопрос Брунетти, стараясь не выдавать своего интереса.

– О книге.

– О какой именно?

– С гравюрами немецкой художницы, – ответила директриса; с каждым словом ее голос звучал все спокойнее. – У нас имеется один экземпляр. Я испугалась, что эта книга попала ему в руки, но потом вспомнила: мы дали ее на время другой библиотеке. – Она закрыла глаза и прошептала: – Благодарение Богу!

Брунетти выдержал длинную паузу, прежде чем решился спросить:

– У вас сохранилась его первичная заявка, документы?

– Да, – ответила директриса и улыбнулась, словно радуясь возможности сменить тему. – Они в моем кабинете: письмо из университета о его исследованиях, с рекомендациями, и копия паспорта.

Она развернулась, прошла к дальней двери и открыла ее с помощью сенсорной пластиковой карты-ключа, которую носила на длинном шнурке на шее. Брунетти вошел следом и закрыл за собой дверь. Они с директрисой оказались в длинном коридоре; здесь было лишь искусственное освещение.

В конце коридора дотторесса Фаббиани снова воспользовалась картой-ключом, и они вошли в просторное помещение с бесчисленными книжными стеллажами, стоявшими так близко друг к другу, что пройти между ними мог только один человек. Тут специфический книжный запах был еще отчетливее. «Интересно, те, кто тут работает, со временем перестают его ощущать?» – спросил себя Брунетти.

Едва переступив порог, директриса достала из кармана пару белых хлопчатобумажных перчаток. Надевая их, она сказала:

– У меня не было времени проверить остальные книги, которые брал этот человек. Я просмотрела только те, что он оставил на своем читательском месте сегодня. Некоторые фолианты хранятся здесь, и мы можем взглянуть на них прямо сейчас.

Дотторесса Фаббиани сверилась с документом, лежащим сверху пачки, которую она все еще держала в руках, затем повернулась и подошла к третьему стеллажу слева. Почти не глядя на корешки, директриса остановилась посередине, наклонилась и взяла книгу с нижней полки.

– Вы знаете, где что лежит? – спросил Брунетти, который остался стоять в проходе.

Директриса вернулась и положила книгу на стол рядом с ним. Наклонилась, выдвинула ящик, достала еще одну пару хлопчатобумажных перчаток и протянула ее комиссару.

– Не все, но основном да. Я работаю здесь уже семь лет. – Она сверилась с документом и махнула рукой, указывая на дальние стеллажи: – Уверена, я намотала в этих дебрях не одну сотню километров.

Брунетти невольно вспомнил слова одного патрульного, с которым познакомился, когда жил в Неаполе. Тот однажды заметил, что за двадцать семь лет службы преодолел как минимум пятьдесят тысяч километров – диаметр земного шара и то меньше. Прочитав на лице у Брунетти недоверие, он пояснил: десять километров за каждый рабочий день на протяжении двадцати семи лет… Комиссар мысленно прикинул длину этого прохода. Метров пятьдесят? Или больше?

Минут двадцать Брунетти ходил за директрисой из помещения в помещение, и книг у него в руках становилось все больше. Скоро он поймал себя на том, что почти не ощущает книжного запаха. Директриса остановила его, переложила книги на стол, а затем они продолжили свое занятие. Она стала его Ариадной в этом лабиринте книг. Дотторесса Фаббиани останавливалась то тут, то там, чтобы передать Брунетти очередной томик. Для комиссара же единственным ориентиром было окно с видом на остров Джудекка; здания, видневшиеся из других окон, ни о чем ему не говорили.

Наконец, передав Брунетти еще два фолианта, дотторесса Фаббиани вернулась к первой странице своего списка, давая понять, что они закончили.

– Можем просмотреть их в этой комнате, – сказала она, ведя комиссара обратно, к столу с книгами.

Он подождал, пока директриса возьмет у него из рук последний том и положит его к остальным.

Она взяла верхний фолиант из первой стопки и открыла его. Брунетти придвинулся к ней и увидел форзац, а когда директриса перевернула страницу, то и титульный лист. От фронтисписа остался лишь тонкий вертикальный обрез. И хотя эта полоска бумаги ничем не напоминала рану, Брунетти невольно подумал, что книге больно.

Директриса вздохнула, закрыла том и перевернула его, высматривая просветы в толще страниц. В перчатках держать книгу было неудобно, поэтому дотторесса Фаббиани положила ее на стол, сняла перчатки и стала медленно листать. Довольно скоро она обнаружила корешок еще одной вырезанной страницы, и еще, и еще.

Закончив с этим фолиантом, директриса отложила его в сторону и взяла следующий. Снова отсутствовал фронтиспис, и еще семь страниц. Когда она потянулась за третьим томом, Брунетти увидел, как что-то капнуло на красный кожаный переплет и в этом месте он стал темно-бордовым. Дотторесса Фаббиани попыталась стереть пятнышко пальцем.

– Какие же мы все-таки болваны! – пробормотала она еле слышно.

«Кто это – мы? – мысленно спросил себя Брунетти. – Те, кто изрезал книги, или же те, чья халатность позволила этому случиться?»

Они стояли в шаге друг от друга, пока директриса просматривала оставшиеся издания: по подсчетам Брунетти, их было двадцать шесть. И только в двух из них все страницы оказались на месте.

Дотторесса Фаббиани отложила последнюю книгу, оперлась ладонями о край стола и подалась вперед.

– Не хватает еще нескольких книг, – произнесла она. И, как человек, который отказывается смириться с неоднократно подтвержденным диагнозом, добавила: – Но их могли попросту поставить не на то место.

– А это возможно? – спросил Брунетти.

Глядя на разложенные перед ней книги, директриса сказала:

– Если бы вы спросили меня об этом вчера, я бы ответила, что невозможно ни первое, ни второе.

– Каких именно книг не хватает? – задал вопрос комиссар, даже не пытаясь притвориться, будто верит в случайное совпадение. – Тех, которые заказывал американец?

– Нет, и это самое странное. Но это тоже книги о путешествиях.

– Какие именно? – поинтересовался комиссар, заранее готовясь к тому, что названия вряд ли о чем-то ему скажут.

– Немецкий перевод Рамузио[25] Delle Navigationi et Viaggi[26] и латинский – издания тысяча пятьсот восьмого года Paesi novamente ritrovati[27] Монтальбоддо. – Дотторесса Фаббиани говорила с ним, как с коллегой-библиотекарем или архивариусом, который знает, что это за книги и какова их ценность.

Прочитав на лице комиссара замешательство, она уточнила:

– Монтальбоддо систематизировал отчеты о плаваниях нескольких путешественников, описания того, что они увидели. Нечто подобное сделал и Рамузио.

Брунетти вынул блокнот и записал имена авторов и названия фолиантов – то, что успел запомнить. Обе книги были изданы в начале шестнадцатого века… И какому-то проходимцу удалось беспрепятственно вынести их из библиотеки!

– Дотторесса, прошу, дайте мне информацию об этом человеке, – попросил комиссар, возвращаясь к главной проблеме.

– С радостью, – ответила директриса. – Надеюсь… Я надеюсь, что… – начала она, но тут же осеклась и умолкла.

– Вы сможете проследить, чтобы к этим книгам больше никто не прикасался? – спросил Брунетти. – Еще до наступления вечера я пришлю своих людей, чтобы снять отпечатки. Если дело дойдет до суда, нам пригодятся вещественные доказательства.

– Если? – повторила директриса. – Вы сказали «если»?

– Его еще надо поймать, и у нас должны быть доказательства, что это именно он взял книги.

– Но мы знаем, что это правда! – сказала директриса, глядя на комиссара так, словно он вдруг спятил. – Это же очевидно!

Брунетти промолчал. Очевидное иногда невозможно доказать; то, в чем люди свято уверены, зачастую неприменимо в суде – служителям Фемиды нужны улики. Комиссару не хотелось говорить об этом дотторессе. Поэтому он лишь изобразил на лице вежливую улыбку и знаком предложил женщине покинуть книгохранилище.

Они прошли по коридору в ее кабинет. Директриса взяла со стола синюю папку для бумаг и молча протянула ее Брунетти, затем подошла к одному из трех окон, – тому, из которого была видна церковь Иль-Реденторе. А есть ли вообще надежда на то, что похищенные книги будут возвращены в библиотеку? Брунетти в этом сомневался. Он положил папку на стол, раскрыл ее и стал читать.

Джозеф Никерсон, родился в Мичигане тридцать шесть лет назад, в настоящее время проживает в Канзасе – вот информация, которую удалось почерпнуть из паспорта. С фотографии на него смотрел светлоглазый блондин с прямым носом, чуть великоватым для его лица, и едва заметной ямочкой на подбородке. Он выглядел спокойным, уравновешенным, – лицо человека без секретов, с таким приятно сидеть рядом во время короткого авиаперелета и разговаривать о спортивных новостях и о тех ужасах, что творятся в Африке. «Но точно не об антикварных книгах», – подумал Брунетти.

Внешность у Никерсона была типичной для англосакса или скандинава (ее легко изменить, надев очки, отрастив волосы или бороду) и настолько непримечательной, что ее было бы трудно описать впоследствии – оставалось лишь впечатление, что у человека с фотографии честное, открытое лицо.

Это-то и навело Брунетти на мысль, что в Меруле поработал профессионал, обладающий весьма ценным качеством – умением внушать окружающим безусловное доверие. Такие обычно не хвастаются, не рассуждают на темы добра и зла, но их манера поведения, доверительный, искренний интерес, с которым они вас слушают и задают наводящие вопросы, делают их неотразимыми. Брунетти знал двух таких уникумов, и оба раза в ходе допросов сам начинал сомневаться в справедливости обвинений, хотя они были железными. С годами он стал считать это своеобразным даром, таким же, как классическая красота или выдающийся ум. Это просто есть, и обладатель волен распоряжаться им по собственному усмотрению.

Аккуратно приподняв документ за уголок, комиссар начал читать следующий, тот, что был под ним. Это оказалось рекомендательное письмо, написанное проректором Университета Канзаса (город Лоренс, штат Канзас), в котором утверждалось, что Джозеф Никерсон является старшим преподавателем дисциплины «История Европы», специализируется на истории мореплавания и средиземноморской торговли и читает лекции на эту тему. Далее выражалась надежда на то, что библиотека позволит господину Никерсону воспользоваться своими фондами. Под неразборчивой подписью – фамилия и инициалы проректора.

Брунетти взял письмо за верхние уголки, поднял его и повернулся к окну, чтобы посмотреть бумагу на просвет. Шапка фирменного бланка была напечатана на принтере, возможно, на том же, что и текст. Сделать это мог кто угодно. Насколько помнил комиссар, Канзас находится в центральной части страны, слева от Айовы или чуть ниже – но точно в центре. История мореплавания и средиземноморской торговли?

– Я заберу это с собой, – сказал он и спросил: – У вас есть адрес этого человека или его номер телефона тут, в Италии?

Дотторесса Фаббиани, задумчиво смотревшая на церковь, взглянула на него:

– Только тот, что указан в документах. Адрес и телефон мы требуем лишь от резидентов, – ответила она. – И что теперь будет?

Брунетти положил бумаги на место и закрыл папку.

– Как я и говорил, приедут криминалисты и снимут отпечатки пальцев с книг и стола, за которым он работал. Надеюсь, в нашей базе найдется что-нибудь на него.

– Вы говорите об этом как о чем-то вполне обыденном.

– Так и есть, – сказал Брунетти.

– Но у меня все это в голове не укладывается! Почему нам не сообщают о мошенниках такого рода? Не присылают их фотографии, чтобы мы могли обезопасить свои фонды? – спросила дотторесса с искренним недоумением, но без раздражения.

– Понятия не имею, – ответил комиссар. – Наверное, библиотеки, которые были ограблены, не хотят об этом сообщать.

– Но почему?

– У Мерулы есть спонсоры? Меценаты? Люди, которые делают благотворительные пожертвования?

Женщина сразу же поняла, к чему он клонит. И после паузы сказала:

– Да, у нас их три, один из которых – частное лицо, и больше всего помощи мы получаем именно от него. Остальные средства поступают из фондов.

– И как отреагирует это «частное лицо»?

– Если узнает о краже? – уточнила директриса. Она всплеснула руками и закрыла на мгновение глаза, потом глубоко вдохнула, словно набираясь сил, чтобы озвучить горькую правду: – Две книги принадлежали ее семье.

– Принадлежали?

Некоторое время она изучала паркетный пол под ногами, потом посмотрела на Брунетти и сказала:

– Библиотека получила эти книги в числе многих других, это было пожертвование. Сделанное более десяти лет назад…

– Скажите, как назывались эти книги!

Разумеется, директриса помнила их названия и хотела ответить на вопрос, но… Она открыла было рот, однако не произнесла ни слова. Женщина снова уставилась в пол, потом посмотрела на комиссара.

– Одну из них украли, из другой вырезали девять страниц, – наконец с усилием проговорила она. И прежде чем Брунетти успел спросить, откуда она знает, кто именно пожертвовал библиотеке эти книги, дотторесса Фаббиани уточнила: – Фамилия семьи-дарителя указана в библиографическом описании, в каталоге.

– И что это за фамилия? – поинтересовался Брунетти.

– Морозини-Альбани, – сказала она и тут же добавила: – Они подарили нам Рамузио.

Брунетти изо всех сил постарался не выказать изумления. Представитель этого семейства – и вдруг занимается благотворительностью? Любой венецианец, узнав об этом, удивился бы, а скорее всего, не поверил бы. И хотя старшая ветвь этой фамилии дала городу как минимум четырех дожей, из младшей, о которой шла речь, происходили лишь торговцы и банкиры. Пока одна часть семейства правила, другая приобретала, и это распределение, насколько помнил Брунетти, завершилось только в семнадцатом столетии, с концом правления последнего дожа Морозини.

С тех пор Альбани ушли с авансцены в тень, затворившись в своем палаццо (который, кстати говоря, они предпочли построить не на Гранд-канале, а в той части города, где земля стоила дешевле), и предались фамильной страсти – обогащению. Ныне здравствующая графиня, вдова с тремя вздорными пасынками и падчерицами, и теща самого Брунетти были подругами. Графиня Фальер и графиня Морозини-Альбани, в то время – всего лишь младшая дочь сицилийского князя, проигравшего в карты семейное состояние, за обучение которой платила незамужняя тетка, – учились вместе в частной монастырской школе. Гораздо позже подруга контессы Фальер вышла замуж за наследника капиталов Морозини-Альбани, получив таким образом титул рангом ниже того, что имела по праву рождения, и заботу о трех его отпрысках от первого брака. Брунетти несколько раз встречался и беседовал с ней за ужином в доме родителей Паолы. Он составил мнение о контессе как о женщине образованной, умной и весьма начитанной.

– И кто же из Морозини-Альбани передал вам книги?

– Контесса, – последовал ответ.

Как многие чужаки (а любой, кто не родился в Венеции, для местных жителей чужак), графиня Морозини-Альбани решила стать еще большей венецианкой, чем сами венецианцы. Ее покойный супруг состоял в Club dei Nobili[28], куда ходил курить сигары, читать Il Giornale[29] и ворчать по поводу того, что достойных людей в нынешние времена недостаточно уважают. Контесса, со своей стороны, вступила во множество комитетов по спасению того и этого, по защите такой-то достопримечательности и такого-то культурного объекта, неизменно посещала премьеры в театре La Fenice и постоянно писала гневные письма в Il Gazzettino. Чтобы это семейство пожертвовало хоть что-то, тем паче очень ценные книги? Брунетти не мог в это поверить, как ни старался. Морозини-Альбани были (по крайней мере, до этого момента он считал их таковыми) хранителями собственных богатств, но не благодетелями. А комиссар за свою жизнь видел очень мало примеров, когда человеческая натура изменялась.

«Но ведь контесса, в конце концов, сицилийка, – сказал он себе. – А они славятся расточительностью, в плохом и хорошем смысле этого слова». Дети графа от первого брака, по слухам, были никчемными и пустоголовыми; возможно, именно это подвигло графиню раздать свое имущество, прежде чем оно попало им в лапы. Контесса Фальер наверняка знает об этом больше…

– Вы можете предсказать, какой будет реакция графини?

Дотторесса Фаббиани скрестила руки на груди и оперлась спиной о подоконник, выпрямив ноги и прижав их друг к другу, – перед Брунетти снова была береговая птица.

– Думаю, это зависит от того, насколько нерадивыми мы будем выглядеть в этой ситуации.

– Мое предположение: Никерсон – профессионал, работает по заказу. – Комиссар сказал это, давая понять, что нерадивость вряд ли была ключевым фактором. – Коллекционер, которому нужна конкретная вещь, нанимает его, и похититель доставляет требуемое.

Директриса фыркнула:

– Спасибо, что не сказали «добывает».

– Ну, полагаю, это было бы слишком, – сказал Брунетти, – учитывая то, кем я работаю. – Он позволил себе улыбнуться. – Контесса дает библиотеке и деньги? – спросил он, не утруждая себя упоминанием имени графини.

– Сто тысяч евро в год.

Морозини-Альбани? Когда Брунетти оправился от изумления настолько, что снова смог говорить, он спросил:

– И насколько это важно для вас?

– Мы ежегодно получаем что-то из городской казны, и от региона, и от центральных властей, но этих денег хватает лишь на текущие расходы. А средства спонсоров идут на приобретение и реставрацию фолиантов.

– Вы сказали, что контесса передала библиотеке книги. Их было много?

Директриса отвернулась, словно ее задел этот вопрос, но не нашла ничего подходящего для разглядывания и снова посмотрела на Брунетти.

– Да, это было очень щедрое пожертвование. Уверена, за ним стояла именно графиня. Ее супруг был… Морозини-Альбани.

После паузы она добавила:

– Контесса пообещала передать нам всю свою библиотеку. – Дотторесса немного помолчала и продолжила почти шепотом: – Ее семья была в числе первых покровителей Альда Мануция[30].

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась. Суеверие? Если раньше времени расскажешь о чем-то, это не произойдет и библиотека лишится множества ценнейших фолиантов, выпущенных в свет величайшим книгопечатником в городе, славившемся своими издательствами и типографиями…

Во времена, когда Брунетти был еще нерадивым школьником и не хотел по утрам вставать с постели, мать обычно говорила, что новый день наверняка приготовил для него приятный сюрприз. Конечно, она не имела в виду столь щедрых подарков, какой собирались преподнести библиотеке Мерула Морозини-Альбани, но в целом оказалась права.

– Не тревожьтесь, дотторесса. Я никому об этом не расскажу.

Она с облегчением выдохнула.

– У них весьма обширная… коллекция. – И она решила пояснить, что имела в виду, когда упомянула о покойном графе: – Контесса – единственный человек в этой семье, который понимает реальную ценность таких книг и дорожит ими. Понятия не имею, где она почерпнула эти знания – у меня так и не хватило смелости спросить ее об этом, – но она очень много знает о старинных изданиях, и о книгопечатании, и о консервации книг.

Директриса развела руками, желая показать широту талантов контессы, и ненадолго умолкла, словно прикидывая, стоит ли продолжать.

– Я не раз спрашивала у нее совета, когда речь шла о сохранении книги. – И с воодушевлением, которое комиссар нередко замечал у истинных ученых, добавила: – У контессы настоящий дар. Она чувствует книгу!

– Чувствует? – переспросил он.

Дотторесса Фаббиани улыбнулась.

– Пожалуй, «любит» – более подходящее слово. Как я уже сказала, она обещала передать нам свою библиотеку.

– Обещала?

Женщина окинула взглядом комнату.

– Но после всего этого, – произнесла она таким тоном, словно вандалы только что ее покинули, оставив после себя пустоту и разорение, – контесса уже не сможет нам доверять.

– Разве не могло произойти то же самое у нее дома?

– Вы имеете в виду мошенничество, обман?

– Да, – ответил Брунетти.

– Не могу представить, чтобы ее можно было ввести в заблуждение. О чем бы ни шла речь, – сказала директриса.

3

Брунетти улыбнулся, давая понять, что это замечание его позабавило, и ничуть не покривил душой: более того, эти слова так или иначе отражали его собственное мнение о графине Морозини-Альбани. Но, подумав немного, он понял, что таким образом дотторесса Фаббиани выразила искреннее восхищение суровостью контессы – это первое, что приходило в голову, когда комиссар пытался подобрать эпитет, чтобы описать ее характер. И хотя за много лет он лично встречался с контессой всего пять или шесть раз, Паола с матерью так часто упоминали о ней в разговоре, что у Брунетти сложилось впечатление о ней как о женщине, у которой на все есть собственное мнение и которая – этим качеством он всегда восхищался! – если и ненавидит, то от души. Более того, свою враждебность она весьма либерально делила между Церковью и государством, между левыми и правыми. Паола обожала контессу, теща Брунетти, контесса Фальер, считала ее своей близкой подругой, что лишний раз подтверждало свойственную женщинам демократичность.

– Дотторесса, хочу поделиться с вами некоторыми соображениями, – сказал комиссар, переключая внимание собеседницы, да и свое собственное, на текущую проблему.

Во взгляде директрисы промелькнула тревога, однако она промолчала.

– Я понятия не имею о стоимости украденных книг и о том, каким образом можно продать отдельно взятые страницы. – Брунетти выдержал паузу, однако дотторесса Фаббиани не нашла, что сказать в ответ на это. – Поэтому вот мое мнение: этим делом должен заняться Отдел по борьбе с кражами произведений искусства. Но он находится в Риме, так что…

– Так что у них есть заботы поважнее, чем эта? – закончила за него фразу директриса.

Действительно, к чему сейчас обсуждать многочисленные ограбления, которым подверглись частные жилища, церкви, библиотеки и музеи (не стала исключением даже Библиотека министерства сельского хозяйства) за последние несколько лет. Брунетти регулярно читал циркуляры, рассылаемые Отделом по борьбе с кражами произведений искусства и Интерполом; в них шла речь о крупных ограблениях и упоминались не только картины и скульптуры, но и манускрипты, книги – целиком или в виде отдельных страниц. Книжные вандалы не гнушались ничем, безнаказанно хозяйничая в старейших коллекциях Европы.

– Сколько печатных изданий в этой библиотеке, дотторесса? – спросил комиссар.

Женщина склонила голову набок, размышляя над вопросом.

– Общий фонд Мерулы насчитывает около тридцати тысяч экземпляров, и бо́льшая его часть находится на первом этаже, это так называемая современная коллекция. На втором этаже, – продолжала она, жестом указывая на помещения, расположенные за спиной у Брунетти, – хранится порядка восьми тысяч томов. И манускрипты – это еще около двухсот экземпляров.

– Это все?

– Еще у нас есть коллекция персидских миниатюр. Один торговец вывез их в конце прошлого века из Ирана. Осмотреть их можно только в присутствии сотрудника библиотеки.

Это напомнило Брунетти о том, что иногда дотторе Никерсон находился в читальном зале не один. И, возможно, проводил там бо́льшую часть времени.

– Читатель, которого вы прозвали Тертуллианом… У вас есть его документы?

– А он вам зачем? – спросила директриса, явно желая оградить этого человека от неприятностей.

– Хотелось бы с ним побеседовать. Я слышал, он бывает здесь так часто, что к нему относятся чуть ли не как к сотруднику. Если это правда, он вполне мог заметить нечто… скажем так, нечто необычное.

– Не думаю, что он сможет вам чем-то помочь, – не сдавалась директриса.

Брунетти надоело изображать «хорошего полицейского».

– Дотторесса, не уверен, что следственный судья разделяет вашу точку зрения.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила дотторесса Фаббиани напряженным голосом.

– Что судья своим постановлением наверняка обяжет вас сообщить полиции имя этого человека и любую информацию, которая поможет установить его местонахождение. – И не давая ей времени на то, чтобы возразить, добавил: – Это библиотека, дотторесса, а не медучреждение или церковь. Имя и адрес этого человека – не защищенная информация, к тому же существует большая вероятность того, что он был свидетелем преступления. Единственный способ это выяснить – поговорить с ним.

– Полагаю, это может быть… – начала директриса и задумалась, подбирая слова, – …тяжело для него.

– Почему? – спросил Брунетти уже мягче.

– У него были некоторые проблемы.

– Какого рода? – Комиссар постарался вложить в вопрос бесконечное терпение, которое поощряет людей рассказать нечто такое, о чем они предпочли бы умолчать.

Директриса явно прикидывала в уме, что стоит говорить, а что – нет.

– Возможно, в прошлом он был священником или по меньшей мере семинаристом.

«Что ж, это объясняет его увлечение трудами Тертуллиана», – подумал Брунетти.

– Возможно? – переспросил он. И когда директриса смущенно кивнула, продолжил: – То есть в определенный момент он решил отречься от духовного сана или уйти из семинарии? Или вынужден был это сделать?

– Не знаю, – ответила женщина. – О таком не спрашивают.

– Но у вас есть догадки? – предположил комиссар.

Интуиция его не подвела: дотторесса Фаббиани заметно смутилась.

– Почему мы вообще о нем говорим? – спросила она. – Он всего лишь посещает нашу библиотеку. Это не преступление!

– Однако если ты читаешь и вдруг видишь, что рядом орудует злоумышленник, но молчишь – это, безусловно, преступление! – воскликнул Брунетти, немного искажая правду в личных целях.

– Он – хороший человек, – не сдавалась директриса.

Комиссар же по собственному многолетнему опыту знал, что хороший человек не обязательно храбрый и не всегда горит желанием ввязываться в чужие дела.

Давным-давно Брунетти приходилось изучать труды Тертуллиана (и он помнил, что этот богослов родился в Африке и был законником), и то, что он прочел, ему совершенно не понравилось. Никогда еще комиссар не сталкивался со столь яростным порицателем удовольствий, да и о жизни в целом Тертуллиан был не очень высокого мнения. Кем надо быть, чтобы читать это… добровольно?

– Вы покажете мне его читательскую карточку? – спросил комиссар, не позволяя отвлечь себя от темы.

– А без этой беседы никак нельзя обойтись? – спросила директриса.

– Никак, – ответил Брунетти.

– Этого человека зовут Альдо Франчини. Живет в Кастелло[31], в конце Виа-Гарибальди.

Брунетти достал блокнот, записал имя и адрес, потом поднял глаза на дотторессу. Интересно… Ей известно, где он живет?

– Насколько хорошо вы его знаете?

– Почти не знаю, – сказала она, проходя к своему столу и присаживаясь. Директриса указала Брунетти на стул, и он тоже сел, надеясь, что это хоть немного облегчит их общение. – Зато я знакома с его младшим братом, мы вместе учились в школе. Года три назад он позвонил мне и сказал, что старший брат вернулся в Венецию, после того как лишился работы из-за конфликта с начальством. Это означало, что у него не будет рекомендательного письма. Мой знакомый спросил, может ли его брат приходить в Мерулу почитать – с моего позволения, ведь он лишился места.

– И кем же он работал?

– Преподавателем теологии в частной школе для мальчиков в Виченце[32].

– Теологии? – переспросил Брунетти.

Директриса посмотрела ему в глаза.

– Тогда он еще был священником, – ответила она, и ее голос стал гораздо увереннее.

– Тогда?

– Не думаю, что это мое дело, – сказала дотторесса Фаббиани, и было ясно, что она не лицемерит, не выставляет напоказ свою деликатность, как часто делают люди в подобных случаях.

– И что же вы ему ответили?

– Сказала, что раз его брат – житель Венеции, ему не нужно рекомендательное письмо. Пусть просто принесет документ, удостоверяющий его личность, и оформит читательский билет.

– И вы не поинтересовались, что же такого он натворил? – не сдавался Брунетти.

Директриса проигнорировала этот вопрос.

– Если он хотел посещать библиотеку, это его право. Никакие другие сведения о нем меня не интересуют.

– А его брат даже не намекнул на это?

– Это что, тоже часть вашей работы? – спросила дотторесса. – Или простое любопытство?

– Каждый, кто добровольно читает Тертуллиана, вызывает у меня любопытство, – сказал Брунетти с улыбкой – и отчасти это было правдой.

– Мой бывший одноклассник сообщил, что его брат предпочитает серьезные книги и ему нужно их где-то брать. – Выдержав небольшую паузу, она добавила уже гораздо мягче: – Он сказал: «Это ему поможет». Ну, то есть чтение…

– А вы не поинтересовались, почему его брат нуждается в помощи? – спросил комиссар, заранее сомневаясь в том, что директриса могла бы это сделать.

Дотторесса Фаббиани впервые улыбнулась, и сходство с птицей мгновенно исчезло. Теперь перед ним была женщина с добрым умным лицом.

– Мне показалось, он хотел, чтобы я задала этот вопрос, но я не стала этого делать. Он попросил за брата – мне этого было достаточно.

– И пока синьор Франчини посещал библиотеку, вы не узнали о нем ничего нового?

– Нет, пожалуй, ничего. Только то, что он читает Августина, Иеронима и Максима Исповедника. Однако начал он с Тертуллиана. Поэтому мы так его и прозвали.

– В Меруле это обычное дело – давать посетителям клички?

– Библиотекари… Как бы это лучше сказать… – Дотторесса задумалась и начала заново: – Библиотекари – своеобразная публика.

В это Брунетти готов был поверить.

– Это был первый читатель на нашей памяти, который попросил труды Тертуллиана, а потом действительно читал их часами. Не потому, что получил задание в университете, а потому что всерьез ими интересовался. – Каждое ее слово звучало как похвала.

– Вы часто с ним общались?

– Через некоторое время мы начали здороваться, а иногда я спрашивала, что он сейчас читает.

– Какое мнение сложилось у вас после этих разговоров?

Дотторесса улыбнулась, но Брунетти сразу уловил, что это предупреждение и на этот раз ответ будет шутливым.

– Вы хотите узнать, не подумала ли я, будто с ним что-то не так?

– Ну, учитывая то, какие книги он читает…

Директриса засмеялась.

– Да, такие, как он, кажутся некоторым чуть ли не душевнобольными, но что, если он надеялся найти…

– Ответы?

Женщина энергично всплеснула руками, словно упреждая попытку навязать ей свое мнение:

– Понятия не имею, что могут дать нам сегодня отцы Церкви. Может быть, утешение?

– Говоря «нам», вы имеете в виду умирающую религию? Или, наоборот, что может дать умирающая религия нам?

Директриса посмотрела сначала на стол, потом снова на комиссара.

– Но ведь она умирает, верно?

– Если верить статистике, да, – ответил Брунетти. Он и сам не знал, что испытывал по этому поводу, скорее всего сожаление. – И в ближайшее время масса ему подобных останется без работы, – добавил комиссар и уточнил: – Священники, монахи, епископы.

– Ну, думаю, это произойдет не так уж скоро, – возразила дотторесса Фаббиани.

– Наверное, нет, – согласился Брунетти. И чтобы снизить эмоциональный накал, произнес: – Могу я попросить вас оставить эти книги на столе?

– А что ваши люди будут с ними делать? Посыпать черным порошком? – Директриса не скрывала опасений.

– Подобно тому, как это обычно показывают в сериалах? Нет, сейчас используют специальную оптику. Страницу сканируют, делают фото. Никаких повреждений. – Было очевидно, что дотторесса с трудом способна в это поверить, как, впрочем, любой, кто вырос на детективных фильмах и телепрограммах, в которых криминалисты работают с помощью кисточек и черного порошка. – На бумагу реактивы вообще не попадают. Если хотите, можете присутствовать во время процедуры. И обещаю, что все будут в перчатках.

– Когда они приедут?

– Сказали, что еще до наступления вечера.

Дотторесса Фаббиани выдвинула ящик стола и подала ему свою визитку. Комиссар не глядя сунул ее в карман, поблагодарил и протянул женщине руку.

– Это все? – спросила директриса, когда они обменялись рукопожатием.

– Пока да, – сказал он и вышел из библиотеки.

4

Брунетти задержался на обратном пути в квестуру и получил-таки свою чашку кофе. Но пил он его почти через силу, зная, что это лишь способ растянуть время, а не получить удовольствие. Войдя в здание, комиссар решил сразу же доложить виче-квесторе[33] о происшествии в библиотеке Мерула. Поднимаясь по лестнице в кабинет начальника, он почему-то вспомнил анекдот – такое просто не может быть правдой! – об одной голливудской актрисе, кажется, Джин Харлоу. Когда в день рождения ей преподнесли книгу, она сняла подарочную упаковку, посмотрела на нее и сказала: «Книга? О, теперь у меня есть книга!»

Виче-квесторе Джузеппе Па́тта был слеплен из того же теста, в этом Брунетти не сомневался.

Войдя в небольшой кабинет, где обычно сидела синьорина Элеттра, комиссар увидел, что ее кресло опустело, а компьютер понапрасну расходует электроэнергию. Последние несколько недель девушка часто отлучалась с рабочего места. Виче-квесторе Патта, ее непосредственный начальник, либо не замечал этого, либо – что вероятнее – боялся спрашивать. А поскольку синьорина Элеттра была не его секретарем, Брунетти считал расспросы неуместными. Сегодня ее отсутствие означало, что он узнает, какое настроение у виче-квесторе, только когда столкнется с ним, без предварительной подготовки. «Мужчина я или тряпка?» – спросил себя Брунетти, подошел к двери и постучал.

– Avanti![34] – услышал он в ответ и вошел.

Дотторе Джузеппе Патта, прекрасный образчик мужской половины населения Палермо, сидя за своим столом, поправлял платочек в нагрудном кармане пиджака. Брунетти с удовольствием отметил, что платок белого цвета (наверное, льняной) – белее кости динозавра в пустыне Гоби, туники апостола Петра и первого зубика младенца. Патта категорически не признавал современных вольностей в одежде и скорее позволил бы вывалять себя в смоле и перьях, нежели вставил бы в нагрудный карман цветной платочек. В некоторых вещах – и мода входила в их число – виче-квесторе был человеком железных принципов. Находиться с ним в одной комнате – уже большая честь…

– Buon giorno[35], виче-квесторе! – сказал Брунетти, противясь искушению пригладить волосы.

Патта последний раз ткнул пальцем в платок и перевел внимание на подчиненного.

– Что-то важное? – спросил он.

– Возможно, дотторе, – отозвался Брунетти. – Думаю, вам стоит узнать об этом раньше, чем информация попадет в прессу, а я уверен, что это произойдет.

Патта встрепенулся, словно платок в его нагрудном кармане полыхнул огнем.

– Что еще? – Легкое недовольство во взгляде мелькнуло и пропало: перед Брунетти снова был спаситель Отечества.

Комиссар подошел к столу, остановился возле стула, которых тут было несколько. Положил руку на спинку и сказал:

– Нам позвонили из библиотеки Мерула и сообщили о краже и вандализме.

– Так что же именно произошло? Кража или вандализм? – спросил Патта.

– Кто-то вырезал страницы из двадцати с лишним книг, дотторе. И еще недостает нескольких изданий. Возможно, они украдены.

– Зачем их кому-то красть? – спросил Патта.

Брунетти мысленно воззвал к покровительнице обиженных – святой Монике, этому образчику терпения и кротости. Комиссар не сомневался в том, что ему понадобятся либо ее пример, либо утешение, – нрав у его начальника был вздорный.

– И книги, и отдельные страницы из редких изданий пользуются большим спросом у коллекционеров, сэр. И ценятся довольно высоко.

– Кто это сделал?

– Все эти книги заказывал в читальный зал некий дотторе Джозеф Никерсон, предоставивший рекомендательное письмо из Университета Канзаса. Удостоверяющим личность документом, который он предъявил в Меруле, был американский паспорт.

– Подлинный?

– Я еще не связывался с американцами, виче-квесторе.

Брунетти посмотрел на часы и понял, что сегодня заниматься этим уже поздно.

Патта устремил на него долгий, испытующий взгляд и сказал:

– Сдается мне, что вы не слишком усердствовали, Брунетти.

Комиссар снова призвал на помощь святую Монику.

– Я только что из библиотеки и решил уведомить вас о случившемся – на тот случай, если вам придется общаться с прессой.

– А это еще зачем? – спросил Патта, словно шестое чувство подсказывало ему: подчиненный нарочно скрывает нечто такое, о чем ему надо знать.

– Среди патронов и патронесс библиотеки – контесса Морозини-Альбани. Это она подарила Меруле как минимум одну книгу из числа украденных. В библиотеке переживают из-за того, как контесса отреагирует на произошедшее.

– Вероятно, заберет назад все, что подарила. Так поступил бы на ее месте любой здравомыслящий человек.

«Вы бы точно так сделали», – подумал Брунетти. Правда, ему требовалось нечто большее, нежели помощь святой, чтобы поверить в то, что виче-квесторе способен подарить библиотеке книгу.

Тут Патта резко спросил:

– Вы именно это имели в виду, говоря о прессе? Что они заинтересуются контессой?

– Думаю, это вполне вероятно, сэр. Эту семью хорошо знают в городе: пасынок контессы не дает нашим СМИ скучать.

Патта смерил комиссара суровым взглядом, прокручивая в уме его ремарку по поводу критики высших слоев общества. Брунетти сделал каменное лицо и стал ждать (сама внимательность и беспристрастность!) ответа своего начальника.

– Вы имеете в виду Джанни? – спросил наконец Патта.

– Да, сэр.

Брунетти не сомневался, что Патта, с его поистине феноменальной памятью на скандалы любого рода, сейчас вспоминает фотографии и заголовки, годами не сходившие со страниц желтой прессы. У Брунетти даже был один любимый: Gianni paga i danni[36]. В этой статье говорилось о том, что молодого Морозини-Альбани обязали заплатить музыкантам за аудиоаппаратуру, разбитую в одном клубе в Линьяно[37] – так ему не понравилась их музыка. Nobile ignobile[38] – в материале под таким заголовком сообщалось, что его арестовали за воровство в одном миланском антикварном магазине. Британская пресса не осталась в стороне, опубликовав статью Граф, не имеющий банковского счета, когда его задержали во время попытки украсть что-то в магазине на Нью-Бонд-стрит. Память подсказывала Брунетти, что в то время Джанни служил в итальянском посольстве в Лондоне атташе по каким-то там делам и арестовать его было нельзя, можно было лишь объявить его persona non grata[39] и выслать из Англии.

И хотя Джанни не был замешан (по крайней мере, насколько позволяли судить имеющиеся данные) в ограблении библиотеки Мерула, упоминания его фамилии могло оказаться достаточно, чтобы с прессой случилось «чудо святого Януария» – встряхни посильнее, и кровь снова потечет[40]. Молодой граф – при том, что он уже не был молод и вел себя отнюдь не великосветски – настолько избаловал прессу, что даже случайное упоминание его имени в связи с преступлением любого рода моментально становилось сенсацией. Контессе вряд ли захочется, чтобы фамилия Морозини-Альбани упоминалась в таком контексте.

– Так вы полагаете, что… – Патта не закончил вопрос.

Брунетти подождал, но продолжения не последовало.

Начальник внезапно переменился в лице, и комиссар догадался: Патта вспомнил, что Брунетти благодаря своей женитьбе, так сказать, проник в аристократическую среду…

– Вы знакомы с ней? – спросил виче-квесторе.

– С контессой?

– А о ком еще может идти речь?

Брунетти, вместо того, чтобы сделать ему замечание, сказал только:

– Мы встречались несколько раз, но не могу утверждать, что я ее знаю.

– А кто может?

– Кто ее знает?

– Да!

– Мои жена и теща, – неохотно ответил Брунетти.

– Захочет ли кто-нибудь из них поговорить с ней, как вы считаете?

– О чем?

Патта закрыл глаза и глубоко вдохнул: тяжело общаться с тугодумами!

– О том, что отвечать репортерам, если они проведают о случившемся.

– И что же ей следует отвечать, сэр?

– Что она уверена: преступление вскоре будет раскрыто.

– Благодаря упорной работе и профессионализму местной полиции? – подсказал Брунетти.

Сарказм Брунетти был очевиден. Глаза виче-квесторе гневно сверкнули, но он сказал лишь:

– Что-то в этом роде. Не хочу, чтобы государственные институты нашего города подвергались критике.

Брунетти оставалось только кивнуть. Горожане безоговорочно доверяют своей полиции… Библиотеки, допускающие, чтобы их грабили, не следует критиковать… Интересно, Патта и вправду считает, что подобная амнистия должна распространяться на все государственные институты города? Провинции? Страны?

– Я увижусь с тещей завтра за ужином, сэр, и поговорю с ней об этом, – сказал Брунетти, напоминая виче-квесторе, кто из них двоих приглашен на ужин к конте и контессе Орацио Фальер и кто когда-нибудь поселится в Палаццо-Фальер и будет смотреть в окно на такие же старинные палаццо на другом берегу Гранд-канала.

Патта, пусть и недалекий человек, но отнюдь не дурак, моментально дал задний ход:

– Тогда оставляю это на ваше усмотрение, Брунетти! И посмотрим, что ответят американцы.

– Да, сэр, – сказал комиссар, вставая со стула.

Синьорина Элеттра вернулась за свой стол, на котором теперь стояла большая ваза с несколькими десятками ярко-красных тюльпанов. Она поправляла их. На подоконнике было такое же море желтых нарциссов, и два этих ярких пятна соперничали за внимание любого, кто входил в комнату. Но внимание Брунетти привлекла создательница этого цветочного изобилия. Если учесть, что сегодня на ней было оранжевое шерстяное платье и очень узкие туфли на невероятно высоких каблуках (вполне смертоносное оружие, хоть шпилька, хоть носок!), это было совсем несложно.

– И что такого важного хотел сказать вам виче-квесторе, комиссарио? – любезно поинтересовалась синьорина Элеттра.

Брунетти подождал, пока она сядет, а затем оперся о подоконник – в том месте, где не было вазы.

– Спросил, откуда цветы, – ответил он с бесстрастным видом.

Брунетти редко удавалось удивить эту девушку, но сейчас это удовольствие было ему даровано. И он продолжал в том же духе:

– Сегодня понедельник, на мосту Риальто не торгуют, значит, вы купили их в цветочной лавке. – Он сурово сдвинул брови. – Надеюсь, вам хватило денег, выделенных на канцелярские расходы!

На лице синьорины Элеттры появилась ослепительная улыбка, затмившая на мгновение цветы.

– Ах, дотторе, к этим деньгам я не смею даже прикасаться! – И через три биения сердца добавила: – Эти цветы мне прислали. – Уровень глюкозы в ее улыбке просто зашкаливал. – И все-таки, зачем виче-квесторе вас вызывал?

Брунетти тоже подождал пару секунд и улыбнулся, чтобы показать, что он признаёт свое поражение.

– Я доложил ему об ограблениях, – их было несколько, – совершенных в библиотеке Мерула.

– Украли книги? – спросила девушка.

– Да. Несколько из них похищено, из некоторых вырезаны географические карты и титульные страницы.

– Лучше бы украли книгу целиком, – сказала синьорина Элеттра.

– Потому что теперь они испорчены? – спросил Брунетти, удивляясь тому, что она придерживается того же мнения, которое он приписал дотторессе Фаббиани.

– Если случайно отбить нос у портретного бюста, бо́льшая часть лица останется целой, верно? – спросила она.

– И если вырезать из книги географическую карту, – подхватил комиссар, – останется полный текст.

– Но и в первом, и во втором случае экспонаты будут испорчены, – заключила синьорина Элеттра.

– Вы говорите как библиотекарь, – сказал Брунетти.

– Думаю, да, – последовал ответ. – Они всю жизнь имеют дело с книгами.

– И читатели тоже, – напомнил комиссар.

На этот раз синьорина Элеттра засмеялась:

– Вы это серьезно?

– О том, что, несмотря на нехватку страниц, книга остается книгой?

– Да.

Он приподнялся на руках и уселся на подоконник; теперь его ноги не доставали до пола. Комиссар посмотрел на свои туфли, качнул одной ногой, потом другой.

– Зависит от того, что вы подразумеваете под словом «книга», не так ли?

– Отчасти да.

– Если текст – единственное, что ищет в ней читатель, то исчезновение карт не будет иметь значения.

– А если нет? – спросила девушка.

Желая показать, что видит обе стороны проблемы, Брунетти ответил:

– Но если рассматривать книгу как экспонат, который отражает информацию о конкретной эпохе – к примеру, как в те времена рисовали географические карты, – и еще массу всего…

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился виче-квесторе Патта. Он сверкнул глазами на Брунетти, который удобно устроился среди цветов, будто школьник на скамейке, потом на секретаршу, позволяющую себе якшаться с неприятелем. Все трое словно окаменели.

Наконец Патта произнес:

– Вы сможете уделить мне минуту, синьорина?

– Конечно, виче-квесторе! – ответила синьорина Элеттра, мягко поднимаясь на ноги и отодвигая кресло от стола.

Ничего не сказав Брунетти, Патта развернулся и исчез в кабинете. Синьорина Элеттра, не взглянув на комиссара, последовала за шефом. Дверь за ними закрылась.

Брунетти спрыгнул с подоконника и посмотрел на наручные часы. Вот и отлично, можно идти домой…

5

Дети заинтересовались историей о краже и даже попытались объяснить, как это могло произойти. Брунетти на пальцах показал, какого размера были похищенные страницы, и особо подчеркнул, что вор не должен был ни помять, ни повредить их. Раффи, которому дедушка с бабушкой подарили на Рождество ноутбук MacBook Air, сбегал за ним в свою комнату. Мальчик открыл его, поставил рядом с собой на стол, после чего вырвал несколько страниц из последнего номера l’Espresso[41]. Аккуратно сложил их пополам, положил на клавиатуру ноутбука и закрыл крышку, после чего обвел взглядом аудиторию: «Ну не молодец ли я?»

Кьяра указала на тонкую полоску бумаги, торчащую из-под крышки ноутбука с одной стороны.

– Если бы у экрана ноута диагональ была больше, края не торчали бы, – возразил Раффи.

Кьяра, ничего не сказав, направилась в кабинет матери и принесла оттуда потрепанный кожаный портфель, которым Паола уже лет десять как не пользовалась, но выбросить его ей было жалко. Девочка взяла у брата журнал, вырвала оттуда еще пару страниц, положила их себе на ладонь, поставила на них ноутбук, так, что он был как бы обернут страницами до половины, осторожно вложила всю эту конструкцию в мягкий чехол, застегнула змейку так, чтобы часть ноутбука была видна, и сунула все это в портфель.

– Вот как я бы это сделала, – сказала Кьяра.

И, предвосхищая возможные возражения, обошла вокруг стола, чтобы родители и брат могли заглянуть в портфель и убедиться, что видна только часть безобидного компьютера, упакованного в чехол.

Брунетти оставил при себе замечание о том, что охраннику библиотеки прекрасно известны все эти трюки.

– Но в зале ведь есть еще читатели! И что, они будут молча сидеть и смотреть, как ты это делаешь? А потом еще и поаплодируют? – спросил Раффи, досадуя на то, что вариант сестры был ничем не хуже, чем у него.

– Он мог подождать, пока в читальном зале никого не будет, – ответила Кьяра.

– А если там все-таки кто-то был? – спросил Брунетти. Он нарочно скрыл, что вор унес не только страницы, но и несколько книг; впрочем, дети и на этот счет что-нибудь придумали бы.

– Зависит от того, насколько они были увлечены чтением, – присоединилась к разговору Паола.

У Брунетти была пара десятилетий, чтобы убедиться: когда его жена читает – в тысячный раз, не меньше! – то место в романе Генри Джеймса Женский портрет, где Изабелла Арчер узнаёт о предательстве мадам Мерль, начнись армагеддон, она и то не заметила бы. И даже если к ним в дом вломятся бандиты и вынесут ее драгоценного супруга и орущих и брыкающихся детей, Паола будет спокойно перелистывать страницы. Одну за другой…

После того как Кьяра продемонстрировала свое мастерство (Брунетти надеялся, что ей не придется применять его на практике), семья вернулась к пасте-фузилли со свежим тунцом, каперсами и луком. Разговор перешел на другие темы, и только когда они с женой уже сидели в гостиной, потягивая кофе, Брунетти рассказал ей о любителе религиозных текстов.

– Тертуллиан? – удивилась Паола. – Этот лицемер?

– Ты о теологе или о том человеке, который посещает Мерулу?

– Понятия не имею, что он собой представляет, – ответила жена. – Я о настоящем Тертуллиане. В каком веке он жил? В третьем?

– Не помню, – признался Брунетти. – Но примерно в это время.

Паола поставила пустую чашку на блюдце, а блюдце – на низкий столик возле софы, откинулась на спинку и закрыла глаза. Брунетти знал, что за этим последует, и даже после стольких лет семейной жизни не переставал удивляться: все нужное было там, у нее в голове, оставалось только сконцентрироваться, чтобы информация всплыла на поверхность. Откуда? Как? Непонятно… Пробегая глазами строки, Паола запоминала содержание и общий смысл, а если прочитывала внимательно, то и весь текст. При этом она была совершенно безнадежна в том, что касалось запоминания лиц, и спустя время не могла бы сказать, как выглядел ее собеседник, хотя разговор помнила прекрасно.

– «Ты – врата дьявола; ты – открыватель запретного древа, и это ты первой презрела божественный Закон; ты смогла убедить того, кого сам дьявол не смог отвратить от праведного пути…» – Паола открыла глаза, посмотрела на мужа и победно улыбнулась. – Но если хочешь послушать еще о женщинах, то вот слова Блаженного Августина, к которому у меня особое отношение: «Гораздо сообразнее было бы жить вместе двум друзьям, чем мужчине и женщине»[42]. – И, возвращаясь мыслями к настоящему, спросила: – Не пора ли этим ребятам сделать каминг-аут?[43]

– Ну, это уже крайность, – сказал Брунетти, пожалуй, в тысячный раз, хотя и обожал жену за то, что она защищает именно такие «крайние позиции». – Думаю, святой Августин имел в виду беседу: ну, что мужчинам разговаривать друг с другом гораздо проще, чем с женщиной.

– Я знаю. Но мне всегда казалось странным, что мужчины могут высказываться в таком роде о женщинах, – при этом никто не называет это «крайней позицией» и их признают святыми!

– Ну, это, наверное, потому, что, кроме этого, они говорят еще многое другое.

Паола придвинулась к мужу на софе и сказала:

– А еще мне кажется странным, что вообще можно канонизировать за то, что человек говорит, ведь намного важнее, что он делает. – И, стремительно меняя тему разговора и не переставая удивлять Брунетти, она спросила: – И что же ты собираешься предпринять?

– Завтра позвоню американцам и выясню, подлинный ли это паспорт. И попрошу синьорину Элеттру связаться с городскими библиотеками и узнать, не наведывался ли Никерсон и туда. Еще нужно позвонить в Университет Канзаса и уточнить, действительно ли этот человек там работает. И попытаться разыскать Тертуллиана.

– Желаю удачи! Интересно было бы посмотреть на типа, который читает его труды.

– Мне тоже, – сказал Брунетти, вспоминая, нет ли у них дома книги этого автора – ему захотелось почитать ее перед сном.

Если такая книга есть, придется отложить Белую войну[44], которую он сейчас читал, – о военном противостоянии в итальянском регионе Трентино (в нем участвовал его дед), поэтому Брунетти устоял перед соблазном – не слишком сильным – пойти поискать труды Тертуллиана. Комиссар не переставал удивляться непоколебимой глупости генерала Кадорны, который дал одиннадцать бесполезных сражений при Изонцо; человека, вернувшегося к римской практике – казнить каждого десятого бойца в отступившем батальоне; генерала, который пожертвовал миллионом солдат, можно сказать, впустую, без пользы для страны. «Интересно, утешит ли Паолу тот факт, что почти все жертвы свирепого Кадорны были мужчинами, а не женщинами? – подумал Брунетти. – Пожалуй, нет».

На следующий день по пути в квестуру комиссар размышлял о том, не слишком ли он поспешил, решив предостеречь Патту насчет возможного интереса журналистов. Дотторесса Фаббиани СМИ уведомлять не станет, и, вероятнее всего, Сартор настроен достаточно лояльно и тоже будет держать рот на замке. Только эти двое точно знали все подробности происшествия в Меруле, и только они видели список книг, которые брал в читальный зал Никерсон. Что касается всех изувеченных фолиантов, то их видели лишь сам Брунетти и директриса. В ее интересах было молчать, пока не появится возможность сообщить о случившемся контессе. Брунетти, будучи официальным лицом, представлял, какую шумиху поднимут репортеры, поэтому не счел необходимым никого информировать. Власти города в курсе происходящего, а пресса пусть катится к черту!

Первое, что он сделал, войдя в свой кабинет, – позвонил дотторессе Фаббиани. Она сообщила, что дотторе Никерсон сегодня утром в библиотеке не появлялся. Ничуть этому не удивившись, Брунетти поблагодарил директрису и набрал номер американского посольства в Риме. Представился, сказал, что хочет проверить подлинность паспорта Никерсона, пояснив это тем, что его подозревают в преступной деятельности, а паспорт – единственный имеющийся у них документ, по которому можно идентифицировать его личность. Звонок перевели на другую службу, и комиссару пришлось еще раз объяснять причину своего запроса. Брунетти попросили подождать, а затем трубку взял мужчина, который не представился, не назвал свою должность, но попросил Брунетти назваться. На предложение сообщить также свой номер телефона мужчина ответил, что такой надобности нет и ему перезвонят. Через двадцать минут Брунетти позвонил на телефонино[45] секретарь замминистра иностранных дел Италии и спросил, не он ли обращался сегодня к американцам. Комиссар ответил утвердительно. Собеседник поблагодарил его и закончил разговор. Вскоре после этого Брунетти позвонила женщина и на великолепном итальянском, с едва уловимым акцентом, попросила его назвать свои имя и фамилию. Выслушав ответ, она сказала, что правительство Соединенных Штатов Америки такого паспорта не выдавало. Есть ли у него еще вопросы? Брунетти сказал, что нет, и, вежливо и коротко попрощавшись, повесил трубку.

Зато у них есть фотография этого человека… Никерсон (его называли так за отсутствием другого имени) к этому моменту, скорее всего, уже сменил внешность и покинул город, а может, и страну. Но что заставило его поторопиться с отъездом?

По уверениям Пьеро Сартора, Никерсон отлично говорит по-итальянски. Зачем ему уезжать, имея столь чудный дар? В Италии масса музеев и библиотек, публичных, частных и церковных, – просто непочатый край работы. Брунетти поймал себя на мысли, что слово «работа» применительно к роду деятельности Никерсона звучит едва ли не гротескно.

Захватив с собой ксерокопию паспорта Никерсона, комиссар отправился к синьорине Элеттре. Было начало одиннадцатого; Патта так рано на работе не появлялся. Сегодня Брунетти застал секретаршу сидящей перед монитором. На ней был розовый свитер из ангорки, при виде которого комиссар моментально изменил свое мнение (в лучшую сторону) об этом цвете и ангорской шерсти.

– Виче-квесторе сокрушался по поводу кражи в библиотеке, комиссарио!

«А как же гнев эвменид в лице местной прессы, который вскоре на нас обрушится? Это виче-квесторе не волнует?» – подумал Брунетти.

– Я проверил, американский паспорт – фальшивка, – сказал он, кладя ксерокопию на стол.

Синьорина Элеттра внимательно изучила лицо на фотографии.

– Думаю, этого следовало ожидать. – И спросила: – Мне переслать это в Интерпол и в Рим, в Отдел по борьбе с кражами произведений искусства? Вдруг этот тип им уже попадался?

– Да, – ответил Брунетти, который пришел специально затем, чтобы попросить ее об этом. – Вы не знаете, виче-квесторе говорил об этом кому-нибудь?

– Единственный человек, с кем он что-либо обсуждает, – это лейтенант Ска́рпа. – «Человек» синьорина Элеттра произнесла таким тоном, словно сомневалась, что это подходящее слово. – И думаю, ни один ни другой не считают похищение книг серьезным преступлением.

– Меня беспокоит возможная утечка информации, – проговорил Брунетти, рассматривая тюльпаны у нее на столе и мысленно делая пометку, что надо бы принести такие же вечером домой. Он потянулся, поправил один цветок и сказал: – Сомневаюсь, что контесса обрадуется шумихе в прессе.

– Которая из контесс? – мягко поинтересовалась синьорина Элеттра.

– Морозини-Альбани, – ответил комиссар, не отрывая взгляда от цветов.

Звук, который издала синьорина Элеттра, услышав это имя, с трудом поддавался интерпретации – и не слово, и не возглас… Когда комиссар поднял на нее глаза, она уже смотрела на экран своего компьютера, подперев подбородок левой рукой. Ее лицо было безмятежно, глаза устремлены в монитор, но щеки напоминали цвет свитера куда больше, нежели минуту назад.

– Я общался с ней пару раз в доме родителей моей жены, – как бы невзначай обронил Брунетти, перемещая второй тюльпан – так, чтобы его не заслонял широкий зеленый листок. – Я бы сказал, что контесса Морозини-Альбани очень интересная женщина. – И еще более непринужденным тоном добавил: – Вы с ней знакомы?

Синьорина Элеттра пробежалась по клавишам пальцами правой руки, левой все так же подпирая подбородок. И наконец ответила:

– Мы встречались однажды. Много лет назад. – Она перевела взгляд с компьютера на Брунетти и добавила с бесстрастным видом: – Я была знакома с ее пасынком.

А вот это уже любопытно… Помолчав немного, Брунетти сказал:

– Контесса – главный спонсор Мерулы. Мне неизвестно, какая часть испорченных книг некогда принадлежала ей, но знаю точно: один из подаренных ею томов украден, а еще из одного вырезаны страницы.

– Вот как? – Судя по тону, синьорине Элеттре это было не очень интересно.

Брунетти достал блокнот и раскрыл его на странице, где были записаны имена авторов, названные дотторессой Фаббиани.

– Одна книга написана Рамузио, другая – Монтальбоддо, – сказал он, гордясь непосредственностью, с которой произнес эти фамилии.

Синьорина Элеттра издала одобрительное восклицание, как будто слышала их не впервые.

– Вы знаете эти книги? – спросил комиссар.

– Слышала об авторах, – ответила она. – Мой отец давно интересуется редкими книгами. И кое-что у него есть.

– Он их покупает? – спросил Брунетти.

Синьорина Элеттра повернулась к нему и засмеялась, отчего возникшее между ними напряжение моментально рассеялось.

– По-вашему, он мог их украсть? Поверьте, мой отец даже близко не подходил к Меруле за последние полгода, а может, и год!

Брунетти улыбнулся, довольный тем, что к его собеседнице вернулось хорошее настроение после странной реакции на имя контессы.

– Вам много известно о редких книгах?

– Вовсе нет. Отец иногда мне их показывал, объяснял, чем именно они ценны, но я не оправдала его надежд.

– Почему?

– Ну, я считаю, что старинные книги по-своему прекрасны – бумага, переплет, но особого восторга они во мне не вызывают. – Сказано это было так, словно синьорина Элеттра была недовольна собой. – В душе я не коллекционер. Не понимаю этого, не чувствую. – И, опережая следующий вопрос, добавила: – Не то чтобы я не любила красивые вещи. Я просто недостаточно дисциплинированна для того, чтобы не только собирать их, но и систематизировать, а именно этим, по-моему, и занимаются настоящие коллекционеры: стремятся заполучить экземпляр каждого объекта классификации, которая им интересна, будь то немецкие почтовые марки с цветочным рисунком, крышечки от бутылок Coca-Cola или… в общем, что бы они ни решили собирать.

– А если у тебя нет их энтузиазма… – начал комиссар.

– То ты никогда не почувствуешь их восторга, – закончила синьорина Элеттра. – Не говоря уже о том, чтобы понять его.

Настроение у нее улучшилось еще больше, поэтому Брунетти спросил:

– Так что насчет контессы?

Синьорина Элеттра тут же нахмурилась:

– А что с ней?

Комиссар мысленно прикинул, чем можно оправдать то, что он снова упомянул графиню в разговоре.

– Я хотел попросить вас узнать как можно больше о подарке, который она сделала библиотеке лет десять назад. Все, что вам удастся выяснить об условиях, на которых книги были переданы Меруле, может нам помочь, – пояснил Брунетти, вспоминая слова Патты о том, что контесса может потребовать книги обратно.

Склонившись над блокнотом, синьорина Элеттра записала его просьбу.

– Еще я был бы вам очень признателен, если бы вы навели справки об Альдо Франчини, проживающем в конце Виа-Гарибальди. Он преподавал в частной школе в Виченце, но последние три года там не работает. Его младший брат учился вместе с директрисой библиотеки Мерула, а ей сейчас пятьдесят с хвостиком. Так что наш синьор Франчини уже не молод.

– Что-то еще?

– Нужно проверить, как он связан с Церковью.

Синьорина Элеттра посмотрела на него и улыбнулась.

– Мы живем в Италии, комсиссарио!

– Ну и что?

– А то, что, хочется нам того или нет, все мы связаны с Церковью.

– С этим не поспоришь! – Это было первое, что пришло Брунетти в голову. – Особенно в случае с синьором Франчини: в свое время он был священником.

– Вот как?

– Да! – И комиссар повернулся, собираясь уходить.

Глядя ему в спину, синьорина Элеттра спросила:

– А какого рода информацию вы хотели бы получить об этом Альдо Франчини?

– Не знаю, – признался Брунетти. – Может оказаться, что он находился в читальном зале, по крайней мере некоторое время, когда там орудовал преступник. – И, видя, что девушка удивленно вскинула брови, добавил: – Последние три года синьор Франчини читал в Меруле труды по теологии.

– И сколько времени он там провел? За чтением?

– Я не спросил. Но думаю, что много. По словам библиотекаря, он стал там едва ли не сотрудником. Или чем-то вроде мебели.

– И он даже словом не обмолвился о том, что происходит? – спросила синьорина Элеттра.

– Возможно, он ничего не заметил.

– Зачитался бреднями святых отцов?

– Или же сидел, повернувшись лицом в другую сторону.

После короткой паузы девушка спросила:

– Мог ли он быть вовлечен в это преступление?

Брунетти пожал плечами.

– Это будет означать, что целых три года он сидел и читал труды по теологии или притворялся, что читает, – не знаю, что хуже. Можете ли вы вообразить себе алчность, которая подвигла бы человека на такие жертвы? – И прежде чем синьорина Элеттра успела ему ответить, добавил: – Но если он обстоятельно изучал их труды, то крайне маловероятно, что он как-то в этом замешан.

Девушка торопливо перевела взгляд на пустой экран монитора; она молчала так долго, что Брунетти решил, что ей больше нечего сказать.

– Вы правда так считаете? – спросила она наконец.

– Да.

– Поразительно! – сказала синьорина Элеттра и добавила, даже не пытаясь скрыть изумления: – Я тоже.

6

Брунетти постоял на лестнице, размышляя о том, почему они с синьориной Элеттрой склонны считать человека порядочным лишь на основании того, что он запоем читает в библиотеке теологические труды? Объяснений выбору синьора Франчини могло быть множество: например, он интересуется риторикой или историей, выискивает богословские противоречия и прочее. И все же и Брунетти, и синьорина Элеттра автоматически решили, что этот человек не может быть причастен к кражам и знать о них не знает – как будто покров презумптивной святости, присущей отцам Церкви, накрыл и его…

Брунетти не помнил, в каком духе Тертуллиан-теолог высказывался о кражах, однако его вряд ли причислили бы к отцам Церкви, если бы он не порицал воровство. А в заповедях говорится, что отца надо слушать. В которой из них? В четвертой?[46] Зато вожделение стоит в самом конце списка. Этот грех Брунетти считал чем-то вроде антипасто[47] к оруэлловскому «мыслепреступлению»[48]. Комиссар привык думать, что это нормально – желать чью-то жену или имущество. Разве не потому так популярны кинозвезды, разве не ради этого возводят королевский дворец в Казерте[49], покупают мазерати или роллс-ройсы? Зависть и вожделение у нас в крови…

Вернувшись к себе в кабинет, Брунетти сел за стол и, забыв о разнице в часовых поясах, решил позвонить на кафедру истории Университета Канзаса. Набрал номер и после пяти гудков услышал сообщение автоответчика о том, что кафедра работает с девяти до шестнадцати ежедневно, с понедельника по пятницу, так что «Нажмите, пожалуйста, цифру “один” и оставьте ваше сообщение». Брунетти объяснил по-английски, что он комиссар итальянской полиции и будет признателен, если ему перезвонят или пришлют имейл. Назвал свое имя, номер телефона и электронный адрес, поблагодарил и повесил трубку. Брунетти посмотрел на часы, на пальцах обеих рук подсчитал, который теперь час в Канзасе. Оказалось – середина ночи. Зная, что полагаться на технику и офисных сотрудников довольно рискованно, он включил компьютер и нашел имейл-адрес кафедры истории Университета Канзаса. Изложил подробнее, что ему нужно, указал имя Никерсона и область его исследований, а также кто подписал рекомендательное письмо, и попросил, как о любезности, ответить поскорее, ведь речь идет о правонарушении.

Брунетти быстро просмотрел входящие сообщения электронной почты, но ничего интересного для себя не нашел, хотя некоторые адресаты требовали срочного ответа. Затем открыл базу данных квестуры, раздел «Аресты за последние десять лет», и вбил имя «Пьеро Сартор». Подумав немного, добавил «Пьетро» – чтобы уж наверняка. Получил два совпадения, одно – на Пьеро, второе – на Пьетро. Но возраст (первому – больше шестидесяти, второму – всего лишь пятнадцать) исключал обоих a priori. Чтобы исключить также и директрису, комиссар проверил по базе и ее, но Патриция Фаббиани в полицейских файлах не значилась.

Занимаясь этим, Брунетти подумал о том, чтобы продублировать поиски синьорины Элеттры, и вбил еще одно имя – «Альдо Франчини».

– Так-так! – пробормотал он себе под нос, когда система выдала информацию о некоем гражданине шестидесяти одного года, проживающем по адресу Кастелло, 333.

Брунетти не мог бы с уверенностью сказать, где это, но помнил, что где-то за пределами Виа-Гарибальди.

Шесть месяцев назад Франчини допросили в связи с инцидентом на бульваре Виале-Гарибальди, в результате которого он попал в больницу со сломанным носом. Об аресте речи не шло. Очевидец, мужчина, расположившийся на бульваре на соседней лавочке, рассказал полиции, что видел, как Франчини, сидя с книгой в руке, разговаривал с какой-то дамой, которая стояла прямо перед ним. Через некоторое время свидетель услышал сердитый возглас, посмотрел в ту сторону – и на том месте, где стояла женщина, был уже мужчина. В следующий момент он вцепился в Франчини, рывком поднял его на ноги и ударил, после чего ушел.

Нападавшего вскоре идентифицировали и разыскали. У него была судимость за мелкие кражи и скупку краденого, а также имелось судебное постановление, запрещавшее ему менее чем на сто метров приближаться к своей бывшей сожительнице, которую он грозился убить. Оказалось, что это та самая дама, которая незадолго до происшествия беседовала с потерпевшим.

Франчини, однако, писать заявление отказался, объяснив это тем, что нападавший всего лишь накричал на него, а когда он попытался встать, то споткнулся и при падении повредил нос.

Брунетти «пробил» по базе имя нападавшего, Роберто Дура́, и обнаружил множество приводов в полицию за мелкие правонарушения, которые ни разу не закончились тюремным заключением, – как правило, за неимением свидетелей или доказательств или же потому, что в прокуратуре решили, будто этот случай не стоит их усилий. Еще выяснилось, что в настоящее время Дура в тюрьме, в Тревизо: три месяца назад его приговорили к четырем годам заключения за вооруженное нападение и грабеж.

Брунетти посмотрел в окно и увидел голубое небо и плывущие по нему на восток пушистые облака. Чудесный день… Так почему бы не прогуляться по кварталу Кастелло, тем более что там у него есть дела?

По пути к выходу Брунетти задержался в оперативном отделе, где увидел испетторе[50] Вианелло, – сидя на рабочем месте, тот склонился над столом с телефонино возле уха, одной рукой прикрывая трубку, чтобы собеседник лучше его слышал. Брунетти остановился в нескольких метрах. Глаза у Вианелло были закрыты, выражение лица – сосредоточенное, с таким видом обычно кричат на скачках: «Ну же, давай! Гони!»

Не желая отвлекать Вианелло от разговора, комиссар подошел к столу, который офицер Альвизе занимал вместе с офицером Риверре, и увидел первого из них с ручкой и блокнотом, что-то спешно записывающим. Подойдя поближе, Брунетти понял, что это не блокнот, а сборник кроссвордов: наверное, судоку для Альвизе были слишком сложными. Он настолько увлекся кроссвордом, что не заметил приближения начальника. И подскочил на месте, когда Брунетти окликнул его по фамилии.

– Si, signore![51] – воскликнул Альвизе и вскинул ко лбу руку с зажатым в ней карандашом, рискуя выколоть себе глаз.

– Когда Вианелло закончит, передай, что я жду его в баре.

– Есть, комиссарио! – сказал Альвизе и все тем же карандашом сделал пометку на полях своего кроссворда.

– Спасибо, – поблагодарил Брунетти, впервые не находя предлога, чтобы завести с Альвизе непринужденный разговор.

Выйдя из квестуры, комиссар прошел вдоль рива к бару. Бамбола, сингалезец, который с некоторых пор управлял заведением вместо его владельца, встретил комиссара улыбкой и налил ему белого вина. Брунетти взял бокал, свежий номер Il Gazzettino и прошел к столику, возле которого стояли два дивана с высокими спинками, расположенному в самом конце зала, у окна, – комиссар хотел видеть, когда придет Вианелло. Брунетти развернул газету на странице, где обычно публиковались сенсации. Лениво глянул на часы и только тогда понял, что проголодался. Брунетти достал свой телефонино, собираясь отправить Паоле эсэмэску с извинениями за то, что он не придет домой на обед, но потом решил, что это будет трусостью, и позвонил ей.

Жена поворчала немного, но перечислять блюда, которые ему не достанутся, не стала, и Брунетти понял: она чем-то занята. Он пообещал быть дома к ужину, сказал, что любит ее безмерно, и нажал «отбой». Потом подозвал Бамболу и попросил его принести три трамеццини[52] на свой вкус для него и три – для Вианелло, после чего вернулся к чтению газеты.

Обычный политический хаос, но Брунетти зарекся читать о политике до конца года или… до пришествия царя-философа[53]. Пятьдесят акров фермерских земель в Кампании отравлены токсичными отходами: статья с фотографиями овец, которым хороший аппетит стоил жизни… Гвардиа ди Финанца[54] проводит неожиданную проверку офиса политической партии, правившей в Ломбардии последние десять лет… Стоп, разве это не политика? Высшая награда за вклад в развитие города присуждается человеку, желающему построить на самом большом из островов невероятно уродливую башню, которая будет видна из каждого уголка Венеции… Брунетти вздохнул и стал листать страницы в обратном порядке, к передовице, и тут его внимание привлекло фото бывшего руководителя проекта MOSE[55] – семь миллиардов евро уже потрачено на защиту лагуны от затопления! – теперь арестованного и обвиненного в коррупции. Брунетти усмехнулся, приподнял бокал, словно провозглашая ироничный тост, и сделал несколько глотков.

– Альвизе сказал, вы меня звали, – произнес Вианелло, опуская на стол блюдо с трамеццини и бокал белого вина.

Прежде чем Брунетти успел открыть рот, инспектор направился к барной стойке и вернулся с двумя стаканами минеральной воды. Поставил их на стол и опустился на сиденье напротив комиссара.

Брунетти поблагодарил его кивком головы и взял сэндвич.

– Вы поработали с книгами? Отпечатки есть?

До сих пор им не удалось обсудить этот вопрос.

Вианелло отпил вина и сказал:

– Никогда еще не видел этих ребят, из лаборатории, в таком состоянии. Оба чуть не плакали!

– Почему? – спросил Брунетти, откусывая кусок сэндвича с вареным яйцом и мясом тунца.

– А вы представьте, сколько людей трогает библиотечные книги! – Вианелло поставил бокал на стол и выбрал себе сэндвич.

– Oddio! – вырвалось у Брунетти. – Ну конечно! Их же сотни. – Он отхлебнул вина и спросил: – А отпечатки пальцев сотрудников они сняли?

– Да, – ответил Вианелло. – Персонал Мерулы твердил, что на книгах множество их отпечатков, но мы настояли – и дело решилось миром.

– Даже директриса не возражала? – спросил Брунетти.

– Она сама сказала, что так нужно. И первой предложила провести дактилоскопию!

Это удивило комиссара: люди на руководящих должностях обычно встречали требования полиции в штыки.

– Это делает ей честь, – сказал он, беря второй сэндвич. – После обеда я пойду в Кастелло – нужно кое с кем поговорить. Вот подумал, может, ты захочешь составить мне компанию?

Брунетти взял еще один сэндвич – с ветчиной и артишоками, и, прежде чем положить его на тарелку, соскреб часть майонеза.

– Конечно хочу! – Вианелло тоже пошел по второму кругу. – Хотите, чтобы я был добрым полицейским? Или злым?

Брунетти улыбнулся и сказал:

– Сегодня этого не нужно. Мы оба можем быть добрыми. Я просто хочу с ним поговорить.

– С кем – с ним?

Брунетти рассказал о краже и вандализме в Меруле и о том, как это связано с Морозини-Альбани, после чего поведал, как живо синьорина Элеттра отреагировала на это имя.

– Она знакома с пасынком контессы? – спросил Вианелло. – Как его зовут? Джованни? Джанни? – Он взял третий сэндвич и отхлебнул вина.

Брунетти снова охватило любопытство. Джанни Морозини-Альбани был ярким примером «вырождающейся знати», в худшем смысле этого выражения: бесчестный человек, к тому же любитель запрещенных субстанций. Он и синьорина Элеттра?.. Это в голове не укладывалось!

Обуздав рыцарский порыв, Брунетти не стал защищать синьорину Элеттру, ограничившись фразой:

– По-моему, ей было бы неприятно услышать это имя.

– Ну, у него репутация весьма обаятельного мужчины, – сказал Вианелло без намека на уверенность.

– Да, такое впечатление, что он многим нравится, – подхватил Брунетти.

Вианелло словно не услышал его:

– На моей памяти был случай, когда Джанни Морозини-Альбани арестовали, вернее, доставили в отделение для допроса. Лет пятнадцать тому назад… Он был сама любезность, попросил позвать комиссара, пригласил нас всех к себе на кофе. Полицейских было трое, включая комиссарио.

Вспоминая об этом, Вианелло ни разу не улыбнулся.

– О ком идет речь?

– Это был Батистелла.

Брунетти помнил его – глупец, который организовал себе ранний выход на пенсию и с тех пор шлялся по барам, рассказывая о своей славной карьере борца за справедливость. По наблюдениям Брунетти, с годами Батистеллу угощали все реже, зато сам он охотно ставил выпивку любому, кто соглашался его слушать, и желающие находились.

– Батистелла, конечно же, пришел в восторг. Еще бы, отпрыск одной из богатейших венецианских семей, наследник, любимец женщин – и вдруг зовет его в гости попить кофейку! – сказал Вианелло, и его голос стал жестче. – Комиссарио только что хвостом перед ним не вилял, честное слово. Пожелай этот Джанни сбежать, Батистелла не только помог бы ему, но и отдал бы свой пистолет и придержал перед ним дверь.

– А за что его арестовали?

– Юная девушка, лет пятнадцати или шестнадцати, попала ночью в больницу с передозировкой какой-то дряни. Она была на вечеринке в палаццо, но нашли ее – как это вышло, загадка! – возле бокового входа в больницу. – Вианелло немного помолчал и еще более сердитым голосом уточнил: – Это она сказала, ну, что была в палаццо, однако никто из гостей и персонала так и не вспомнил, что видел ее.

– И что с ней стало?

Вианелло выразительно пожал плечами.

– Она была несовершеннолетняя, так что доступ к материалам дела ограничили. Единственное, что мне известно: потерпевшая провела ночь в больнице и на следующее утро ее отпустили домой. А когда она в конце концов рассказала обо всем родителям, они пошли в полицию.

– Этим и был обусловлен арест Джанни Морозини-Альбани? – Брунетти потянулся за сэндвичем, но оказалось, что Вианелло проглотил последний, так что комиссару осталось лишь допить вино.

– Мировой судья позвонил Джанни и сказал, что хочет обсудить происшествие, случившееся у него на вечеринке, но тот ответил, что слишком занят. И о какой вечеринке вообще идет речь? – Вианелло взял бокал, но поскольку там не было ни капли, поставил его обратно. – После этого звонка судья приказал нам привести Джанни в участок.

– Хотел посмотреть, вспомнит ли он о вечеринке? Или об этой девушке?

– Именно так.

– Как его зовут? Ротили? – спросил Брунетти, вспоминая особенно въедливого мирового судью, чьи успехи стоили ему перевода в маленький городок на границе Пьемонта с Францией – и теперь он вершил правосудие над похитителями лыж и домашней скотины.

– Да. И есть подозрение, что Ротили перевели именно из-за этого дела. Отец Джанни в то время был еще жив. Он не желал верить, что его сыночек способен сделать что-то плохое.

Брунетти не встречался с покойным конте, но знал его репутацию и широту связей.

– Значит, Ротили выслали в Пьемонт из-за Джанни?

– Да, – ответил Вианелло, воздержавшись от комментариев.

– А чем закончилась история с девушкой? – поинтересовался Брунетти.

– Она назвала имена четырех человек, которые были в доме. Все четверо оказались лет на пятнадцать старше, чем она, – сказал Вианелло. – Включая Джанни.

– И никто из этих четверых, разумеется, на вечеринке не присутствовал и в глаза эту девушку не видел?

– Да. И притом среди этих четверых были две женщины, – сказал Вианелло; он не смог скрыть отвращения.

– И как повел себя Батистелла?

– Я тогда был простым патрульным, и у меня хватило ума держать рот на замке. Но честное слово, это было ужасно!

– Что именно?

– Когда пятидесятилетний полицейский начальник лебезит перед парнем, которому не больше тридцати и у которого к этому времени уже минимум два ареста – правда, в других странах… Конченый наркоман, а возможно, и дилер, продающий зелье своим богатым дружкам! – Вианелло подался вперед, опираясь на предплечья. – Джанни заявил Батистелле, что эта девчонка сумасшедшая и просто сочинила всю эту историю! А когда тот поверил, Морозини сказал, что, вероятно, все это из-за наркотиков, мол, как это ужасно, когда родители распускают детей!

Вианелло откинулся на спинку диванчика так резко, словно хотел отгородиться от собственных слов или от воспоминаний об этой унизительной сцене.

– К тому времени у меня уже был кое-какой опыт, и я промолчал. Просто стоял и изображал из себя идиота.

– Батистелла таких любит, – позволил себе замечание Брунетти. – Что было дальше?

– Насколько я помню, погода в тот день была отличная. Те двое ушли из квестуры вместе, болтая, как два закадычных друга. – И после паузы Вианелло добавил: – Странно, что они за руки не держались…

– А ты что?

– А я шел следом за ними, делая вид, будто их разговор меня не интересует. Со мной был еще один полицейский, – уже не помню, кто именно, – так что мы иногда перебрасывались с ним словечком. Но я все равно многое услышал. – Вианелло помолчал и наконец сказал: – Трудно было не услышать.

– И о чем шла речь?

– О молоденьких девочках.

– Вот как? – вырвалось у Брунетти. – Но от квестуры до палаццо Морозини не так уж далеко, поэтому долго мучиться тебе не пришлось.

– Моя бабка любила повторять: «Божье милосердие повсюду!»

Вианелло встал с диванчика, и вскоре они вместе направились в квартал Кастелло.

7

Вечерело, но погода была такая хорошая, что не пройтись пешком было бы просто преступлением. Казалось, что почки глицинии, разбуженные теплом, прокачивали свои зеленые мышцы-листочки, совсем как атлеты разминают ноги перед спринтерским забегом или прыжком; еще чуть-чуть, и они начнут карабкаться вверх по кирпичным садовым оградам на стороне канала, противоположной той, где сейчас находились Брунетти с Вианелло. Пройдет неделя – и соцветия-метелки повиснут над водой, а еще через две в одну ночь превратятся в светло-лиловую пену с дурманящим ароматом, и, почуяв его, каждый прохожий, не важно, он или она, подумает: «Ради всего святого! В такой день – работать? Таращиться в монитор, когда там, за окном заново начинается жизнь?»

Для Брунетти весна была чередой воспоминаний-ароматов: сирени в дворике венецианской церкви Мадонна-дель-Орто; майского ландыша с Мадзорбо[56]: эти букетики продавал возле церкви Джезуити один старик, много лет подряд, так что никому и в голову не приходило оспаривать его право торговать в этом месте; а еще – легкий запах пота, доносившийся от свежевымытых тел пассажиров, с наступлением весны переполнявших вапоретти: приятная перемена после затхлой вони зимних пиджаков и пальто, которые слишком часто надевают, и давно не стиранных свитеров.

Если у жизни и есть аромат, то один из этих, весенних. В такие дни Брунетти посещало желание «укусить воздух», чтобы ощутить его вкус, – да, это невозможно, и что с того? В общем-то, еще рано заказывать сприц[57], но и на ромовый пунш с приходом первого теплого дня уже не тянет…

Брунетти с детства испытывал в это время приступ доброжелательности ко всему и всем вокруг; это было похоже на пробуждение после эмоциональной зимней спячки. Глаз радовался всему, что видел, а возможность пройтись пешком просто-таки опьяняла. Словно пастушья овчарка, комиссар повел Вианелло тем путем, которым ему самому хотелось пройти – мимо церкви Святого Антонина к набережной. Впереди маячило здание Сан-Джорджо-деи-Гречи[58], чуть ближе, у причала прямо перед ними виднелось множество лодок с высокими мачтами.

– В такие дни, как этот, особенно хочется все бросить.

Реплика Вианелло удивила комиссара.

– Что бросить?

– Работу. Уйти из полиции.

Брунетти пришлось напрячься, чтобы сохранить спокойствие.

– И чем потом заниматься? – спросил он.

Оба знали, что быстрее дошли бы обходным путем, через мост возле Арсенале[59], а оттуда – мимо Тана[60], но соблазн полюбоваться открытым водным пространством оказался слишком сильным, непреодолимым.

Вианелло постоял немного, глядя на церковь и неспокойные воды бачино[61], потом повернулся влево, в сторону Виа-Гарибальди.

– Не знаю. Ничто не интересует меня так, как работа. Мне нравится то, что мы делаем. А потом внезапно приходит весна, и я готов увязаться за первым цыганским табором или наняться на грузовое судно и уплыть куда-нибудь… да хоть на Таити!

– Меня с собой возьмешь? – спросил Брунетти.

Вианелло усмехнулся, а потом и хмыкнул, демонстрируя неверие в то, что они когда-нибудь осмелятся на такое.

– Но это было бы здорово, разве нет? – спросил он, воспринимая трусость Брунетти как нечто само собой разумеющееся.

– Я однажды сбежал, – сказал комиссар.

Вианелло замер и посмотрел на него.

– Сбежали? Куда?

– Мне тогда было лет двенадцать, – начал Брунетти, мысленно оглядываясь назад, в прошлое. – Отец потерял работу, денег было мало, так что я решил подзаработать, принести что-то в дом. – Он покачал головой, но за что ему было себя укорять – за детский порыв, за наивность?

– И что же вы сделали?

– Сел на вапоретто до острова Сант-Эразмо, а там стал обходить поля и спрашивать у фермеров (благо их было намного больше, чем теперь), не найдется ли для меня работы. – Комиссар охотно постоял бы, но Вианелло двинулся дальше, и Брунетти пришлось его догонять. – Я пробыл там недолго, всего лишь день. Скорее всего, это был выходной, потому что школу я не прогулял, я бы это запомнил…

Он перешел на другую сторону тротуара, поближе к воде.

– В конце концов один фермер сказал: «Ладно!» Дал мне вилы, которыми работал сам, и приказал перекопать все поле. – Брунетти замедлил шаг, и Вианелло тоже пришлось притормозить, чтобы идти в ногу с памятью комиссара. – Поначалу я слишком спешил, слишком глубоко копал, поэтому фермер остановил меня и показал, как надо: одной ногой вгоняешь вилы наискосок, выворачиваешь земляной ком наружу, разбиваешь его зубцами, а потом закапываешь обратно.

Вианелло кивнул. Но Брунетти почему-то не спешил с продолжением, поэтому его собеседник спросил:

– И что было дальше?

– Я копал, пока фермер не пришел за мной. Ближе к вечеру у меня на руках появились кровавые мозоли, но я терпел – мне хотелось принести что-нибудь домой, матери.

– И у вас получилось?

– Да. Я перекопал половину поля, когда фермер сказал: «Хватит!» – и дал мне немного денег.

– Вы помните, сколько именно?

– Двести лир или около того. Точно не могу сказать. Но мне тогда показалось, что это много.

– Могу себе представить…

– Фермер завел меня в дом, чтобы я вымыл руки, умылся и почистил обувь. Жена хозяина сделала мне сэндвич и налила стакан молока – кажется, парного. Это было нечто! С тех пор я не ел и не пил ничего вкуснее… А потом я пошел на имбаркадеро[62] и на речном трамвайчике вернулся домой.

– И как отреагировала ваша мать?

Брунетти снова остановился.

– Я пошел прямиком домой. Мама была на кухне. Она посмотрела на меня и спросила, хорошо ли мы с друзьями погуляли. Да, теперь я уверен – это были выходные.

– А потом?

– Я положил деньги на стол и сказал, что это для нее. Что я честно их заработал. Только теперь она увидела мои руки, подошла, рассмотрела ближе… Потом смазала ранки йодом и перевязала.

– Но что она сказала?

– Поблагодарила и сказала, что гордится мной и что это хорошо – ну, что я сам убедился, как тяжело приходится тем, кто зарабатывает на жизнь физическим трудом. – Брунетти улыбнулся, но совсем невесело. – Я ее тогда не понял. Осознание пришло позже. Я проработал целый день… ну, или мне так показалось, хотя на самом деле прошло лишь несколько часов. И того, что мне заплатили, хватило на покупку горстки риса и пасты, ну, может, еще кусочка сыра. Вот тогда-то я и сообразил, что мама имела в виду: если работаешь физически, заработаешь только на то, чтобы не голодать. И я понял, что так жить не хочу.

– Вам, слава богу, и не пришлось так жить! – широко улыбнулся Вианелло, дружески хлопнул Брунетти по плечу и зашагал к Виа-Гарибальди.

Когда они вышли на широкую улицу, Брунетти лишний раз убедился в том, что не ошибся в своих предположениях и это – один из немногих районов города, заселенных преимущественно венецианцами. Стоило увидеть пожилых дам в бежевых шерстяных кардиганах, с перманентом на коротких, тщательно уложенных волосах, чтобы понять: это действительно венецианки; детвора со скейтами жила здесь, а не приехала на каникулы. Большинство представителей других культур, беседуя, не стояли бы так близко друг к другу… В магазинах продавались товары, которые используют там же, где они куплены, а не заворачивают в подарочную бумагу и не увозят домой, чтобы хвастаться потом, как чем-то ценным, – нечто вроде туши подстреленного на охоте оленя, которую затем везут на крыше своего авто. Здесь горожане покупают кухонные мелочи, туалетную бумагу и простые белые хлопчатобумажные футболки, которые обычно носятся вместо маек.

В конце улицы, там, где она упирается в канал Святой Анны, полицейские свернули налево, причем дорогу показывал Брунетти. Он нашел нужный номер дома в путеводителе Calli, Campielli e Canali[63]. Оказалось, что это на Кампо-Руга, и комиссар положился на свою память: налево, затем направо, к каналу, через мост, потом первый поворот налево, и вот она – площадь!

Дом находился на противоположной стороне – узкое здание, которое, судя по его виду, не мешало бы заново оштукатурить и снабдить новыми водосточными желобами. Потоки воды в трех местах годами разъедали штукатурку и теперь приступили к десерту – кирпичной кладке. Зеленая краска на деревянных рамах окон второго и третьего этажей выцвела на солнце и теперь казалась блеклой, запыленной. Любой венецианец умел «читать» серые пятна на стенах не хуже археолога, который по толщине культурного слоя способен определить, как давно жили здесь люди. Этот дом пустовал уже десятилетия…

Ставни на четвертом этаже были открыты; состояние их было ничуть не лучше, чем этажом ниже. Сбоку от двери – три колокольчика, и только рядом с верхним имелась табличка: «Франчини». Брунетти позвонил, подождал немного, потом позвонил снова, на этот раз прислушиваясь внимательнее, чтобы не пропустить шум на верхних этажах. Ничего…

Комиссар окинул взглядом площадь, которая вдруг показалась ему на удивление негостеприимной. Два дерева с голыми ветвями, очевидно нечувствительными к приходу весны, две парковые скамейки, такие же выцветшие, с некрасивыми пятнами, как и ставни… Несмотря на то что площадь большая, тут не играют дети, хотя это, возможно, объясняется близостью канала, у которого нет ограждений.

Брунетти не позаботился о том, чтобы записать номер телефона, но Вианелло, у которого был смартфон, нашел его в онлайн-справочнике и тут же набрал. До них донесся тоненький, еле слышный телефонный звонок. После десяти сигналов он затих. Комиссар с помощником отошли от дома и стали смотреть на окна, словно ожидая, что они вот-вот распахнутся и оперный певец исполнит свою первую арию. Ничего…

– В бар? – спросил Вианелло, кивая в сторону дальнего конца площади.

Внутри заведения все (в том числе и бармен) было такое же обветшалое, как и его ставни, – старое, изношенное, так и хочется пройтись влажной чистой тряпкой… Бармен посмотрел на новых клиентов и натужно улыбнулся им, изображая радушие.

– Si, signori?[64]

Брунетти заказал два кофе. Напиток подали быстро, и он оказался на удивление вкусным. Из глубины зала донесся громкий лязг, и, обернувшись, полицейские увидели мужчину, сидящего на высоком табурете перед игровым автоматом. Лязг издавали монеты, высыпавшиеся на металлический поднос прямо перед ним. Игрок взял пару монет с подноса, затолкал в щель автомата и хлопнул по ярко раскрашенным кнопкам. Свист, звон, мигание огоньков… И ничего.

– Вы знакомы с Альдо Франчини? – спросил Вианелло у бармена на венецианском диалекте, кивая в ту сторону, где находился его дом.

Прежде чем ответить, бармен глянул на мужчину за игровым автоматом.

– Бывшего священнослужителя? – спросил он наконец.

– Понятия не имею, – ответил Вианелло. – Мне известно только, что он изучал теологию.

Бармен не торопился с ответом, скорее наоборот.

– Да, этот – изучал. – И вдруг спросил: – Странно, правда?

– То, что Франчини изучал теологию? Или то, что он перестал быть священником? – уточнил Вианелло.

– Не то чтобы это кому-то очень нужно в наше время, верно?

Судя по тону, бармен и не думал никого осуждать. Напротив, с таким же сочувствием он мог бы отозваться о человеке, который потратил часть своей жизни, чтобы научиться ремонтировать пишущие машинки или факсимильные аппараты.

Вианелло попросил стакан минералки.

– Еще что-нибудь о нем знаете? – поинтересовался Брунетти.

– Вы из полиции?

– Да.

– Это из-за парня, который сломал ему нос? Его уже выпустили?

– Нет, – уверил бармена комиссар. – Тот свое еще не отсидел.

– Хорошо! Его можно подержать подольше.

– Вы его знаете?

– Вместе ходили в школу. В детстве он был злым и драчливым. Таким и остался!

– А причины для этого были? – спросил Брунетти.

Бармен пожал плечами.

– Таким уж он уродился. – И указал кивком на игрока, скармливавшего автомату монеты. – Вот как он. Не может удержаться. Это как болезнь. – И, словно простота собственного ответа его разочаровала, спросил: – А зачем вы ищете Франчини? – И, когда ответа не последовало, сказал, снова указывая в сторону игрового автомата: – Думаете, он…

Но конец вопроса потерялся в журчании ручейка монет, и Брунетти был не уверен, что все понял правильно. А Вианелло – тот и вовсе не расслышал.

– У нас есть к нему разговор. Он мог кое-что видеть… Задать несколько вопросов – вот и все, что нам нужно.

– Насколько я помню, полицейские часто так говорят, – устало отозвался бармен.

– Побеседовать – вот и все, что нам нужно, – повторил Брунетти. – Он не сделал ничего плохого, просто оказался в том месте, где напакостил кто-то другой.

Бармен хотел что-то сказать, но передумал.

Комиссар усмехнулся и подбодрил его:

– Ну же, говорите!

– Зачастую вы не видите в этом особой разницы, парни, – рискнул высказаться бармен.

Вианелло посмотрел на Брунетти, оставляя ответ за ним.

– На этот раз единственное, чего мы хотим, – это получить информацию.

Было очевидно, что бармен пытается справиться с любопытством.

– Я видел Франчини вчера утром, – наконец произнес он. – Он заходил часов в девять, чтобы выпить кофе. После этого я его не встречал.

– Он часто сюда заходит?

– Да, довольно часто.

Брунетти невольно повернул голову, когда в глубине бара что-то загрохотало: игрок стучал ладонью по стеклу автомата.

– Лу́ка, перестань! – крикнул бармен, и шум прекратился. Посмотрев на Брунетти и Вианелло, он сказал: – Видели? Говорю вам – это болезнь! – Брунетти подождал немного, желая убедиться, что это шутка, но оказалось, что нет. – Их нельзя подпускать к автоматам! Проигрывают все до последнего гроша.

Возмущение бармена выглядело искренним.

Брунетти ждал, когда Вианелло задаст очевидный вопрос, но инспектор молчал, и комиссару пришлось вынуть бумажник, а оттуда – визитку. На обороте он написал номер своего телефонино и протянул ее бармену.

– Когда Франчини придет, прошу, передайте ему это. Пусть перезвонит мне.

Брунетти извлек из кармана монету в два евро и положил ее на стойку. Когда полицейские направились к выходу, мужчина возле игрового автомата разразился ругательствами, но дверь бара уже закрылась, оставляя шум внутри.

8

Полицейские договорились вернуться в квестуру пешком, но обратный путь был не таким приятным: пока они сидели в баре, заметно похолодало. Конечно, Брунетти изначально мог отправить к Франчини кого-нибудь из патрульных, но поддался соблазну побыть на воздухе, размяться и напрасно потратил два часа. Впрочем, напрасно ли? Они с Вианелло мило поболтали, Брунетти вспомнил юность и получил подтверждение (причем из незаинтересованного источника) своей гипотезы о том, что некоторые люди испорчены от рождения. Словом, провел время намного плодотворнее, чем если бы просидел с полудня до вечера за столом, перечитывая бумаги.

Позже эта уверенность лишь окрепла: остаток вечера Брунетти только тем и занимался, что читал расшифровки допросов, инструкцию по корректному обращению мужчин-полицейских с подозреваемыми противоположного пола и новый трехстраничный бланк, который следует заполнять, если потерпевший получил травму на рабочем месте. Единственное утешение пришло по электронной почте – имейл с кафедры истории Университета Канзаса. В сообщении говорилось, что преподавателя по имени Джозеф Никерсон у них на факультете нет и курс «История мореплавания и средиземноморской торговли» университетской программой не предусмотрен. Проректор, чье имя фигурировало на упомянутом Брунетти рекомендательном письме, разумеется, не подписывал ничего подобного.

Комиссар был готов к этому и скорее удивился бы, если бы выяснилось, что дотторе Никерсон действительно существовал. Брунетти набрал телефонный номер синьорины Элеттры – узнать, насколько результативными были ее изыскания, но она не подняла трубку. И хотя была всего половина седьмого, он решил, что такому хорошему примеру грех не последовать, и тоже отправился домой.

Закрыв за собой входную дверь, Брунетти услышал, как Паола настойчиво зовет его по имени из глубины квартиры. Войдя в спальню, на фоне угасающего заката он увидел силуэт жены, которая стояла, неестественно скособочившись. От боли? От отчаяния? Одна ее рука была закинута за плечо, так что локоть торчал в сторону, другая была видна лишь наполовину… Острая боль? Грыжа межпозвоночного диска? Сердечный приступ? Брунетти поспешил к Паоле, чувствуя, как внутри у него холодеет.

Тут жена повернулась к нему спиной, и он увидел, что пальцами обеих рук она держится за змейку на платье.

– Гвидо, помоги мне! Бегунок заклинило!

Брунетти понадобилось пару секунд на то, чтобы сообразить, что в таких случаях требуется от любящего мужа. Он осторожно убрал ее руки от змейки, наклонился, чтобы лучше рассмотреть тонкую полоску серой ткани, попавшую под бегунок. Захватил пальцами ткань над бегунком и попытался сдвинуть его с места – сначала вверх, потом вниз. После нескольких попыток его усилия увенчались успехом, и Брунетти застегнул змейку до самого верха.

– Вот и чудесно! – сказал он, целуя Паолу в волосы и оставляя свое бешеное сердцебиение за скобками.

– Спасибо! А ты что сегодня наденешь?

Давным-давно Брунетти имел неосторожность изъявить желание пойти к ее родителям в том же костюме, что носил целый день на работе. Паола посмотрела на него так, словно он начал застольную светскую беседу с непристойного предложения в адрес ее матери. С тех пор, чтобы не выглядеть в глазах жены неотесанным профаном, далеким от условностей и правил приличного общества, Брунетти всегда выбирал костюм, который, по его мнению, она сама сочла бы наиболее подходящим.

– Надену темно-серый!

– Тот, от Джулио? – спросила Паола нейтральным тоном.

Мнение о Джулио, давнем друге мужа, она держала при себе. Он и Брунетти шесть лет учились в одном классе, пока Джулио жил у тетки в Венеции, а его отец находился на иждивении у государства. Тот факт, что Джулио неаполитанец, ничуть не помешал Гвидо мгновенно проникнуться к нему симпатией. Находчивый, прилежный, жадный до знаний и удовольствий, его друг, как и сам Брунетти, был сыном человека, чьего поведения многие не одобряли.

И, опять-таки как и Брунетти, Джулио решил изучать криминальное право, но познания свои использовал для того, чтобы защищать преступников, а не арестовывать их. Как ни странно, это нисколько не повлияло на их дружбу. Знакомства и дружеские связи Джулио, не говоря уже о его огромном влиятельном семействе, служили Брунетти своего рода магической защитой в те годы, когда он работал в Неаполе, – и Гвидо в равной степени был признателен другу и желал поскорее забыть этот факт.

Несколько месяцев назад Брунетти ездил в Неаполь, чтобы поговорить со свидетелем по одному делу, и в первый же вечер они с Джулио встретились за ужином. За те пять лет, что они не виделись, волосы Джулио совсем побелели так же как и усы под длинным пиратским носом. Зато оливковая кожа отчаянно противилась старению, и от этого контраста – седые волосы и смуглая кожа – лицо выглядело особенно моложавым.

Брунетти опрометчиво начал разговор с того, что похвалил костюм друга – угольно-серый, в едва заметную черную полоску. Из внутреннего кармашка пиджака Джулио достал блокнот и золотую чернильную ручку, написал имя и номер телефона, вырвал страничку и передал ее Гвидо.

– Сходи к Джино. Он за день сошьет тебе такой же.

Брунетти нахмурился. Джулио положил в рот еще один кусочек «рыбы святого Петра»[65], которая, по заверениям ресторатора, была поймана «не далее как сегодня утром», потом внезапно отложил вилку и взял один из телефонов, лежавших тут же, возле его тарелки. Он набрал короткое текстовое сообщение, посмотрел на друга с широкой довольной улыбкой и вернулся к ответственному делу – поглощению ужина.

Они разговаривали о своих семьях, а не о текущих политических событиях – многолетняя традиция. Дети росли, родители старели, болели и умирали; все, что не касалось семьи, было за пределами круга, ограничивавшего темы для беседы. Старший сын Джулио бросил бизнес-школу Боккони[66] и стал рок-музыкантом. Дочка, которой было восемнадцать, встречалась с совершенно неподходящим парнем.

– Я стараюсь быть хорошим отцом, – сказал Джулио. – Хочу, чтобы мои дети были счастливы и у них в жизни все складывалось. Но я же вижу, что они идут не туда, и ничего не могу с этим поделать! Все, чего я хочу, – это уберечь их от беды.

Брунетти всем сердцем желал того же.

– А что не так с ее парнем? – спросил он и осекся.

Невысокий лысый мужчина подошел к их столику и поздоровался с Джулио. Тот встал, пожал ему руку, поблагодарил за то, что так быстро приехал. По крайней мере, так Брунетти истолковал их беседу, потому что оба говорили на неаполитанском наречии, которое для него звучало почти как суахили.

Минуту спустя незнакомец повернулся и посмотрел на Брунетти, который тоже встал и поздоровался с ним за руку. Взгляд мужчины пробежал по нему сверху донизу, потом переместился за спину комиссара. Тот в замешательстве замер, будто при появлении внезапной опасности.

Уже по-итальянски, хотя и с изрядной долей звуков «ш», произнося «г» вместо «к» и откусывая окончание слов, будто головы у предателей, незнакомец попросил Брунетти не волноваться – мол, он всего лишь хочет взглянуть на его спину. Опираясь рукой на столик, он встал на одно колено, и только тогда комиссара осенило: это, наверное, и есть тот самый Джино! Догадка подтвердилась, когда мужчина вдруг резко одернул правую штанину его брюк.

Кивая и что-то бормоча себе под нос, Джино встал, протянул Брунетти руку для рукопожатия и сказал, что к полудню все будет готово.

– Но я не могу принять… – начал Брунетти.

– Ты сам за него заплатишь, – улыбнулся Джулио. – И твоя совесть будет спокойна. Джино отдаст тебе костюм по себестоимости; обещаю, сверху тебе платить не придется.

Он посмотрел на Джино. Тот улыбнулся, кивнул и вскинул обе руки в знак того, что ни о чем таком и не помышляет. Прежде чем к Брунетти вернулся дар речи, Джулио добавил:

– Ты меня опозоришь, если откажешься.

Джино сделал трагическое лицо, и Джулио спросил:

– Договорились?

Джулио, хотя и был юристом, никогда не лгал, по крайней мере друзьям. Брунетти кивнул. Он наведался в мастерскую Джино следующим вечером. В общем, так у него появился костюм «от Джулио»…

Паола выдвинула ящичек и взяла шарф, чтобы было что накинуть на плечи. На улице она, конечно же, будет в пальто, но дома у родителей придется его снять, а кто знает, как поведет себя отопительная система в здании, которому уже восемь столетий?

Брунетти снял костюм и повесил его в шкаф, надел свежую рубашку, затем взял с вешалки брюки – разумеется, «от Джулио» – и надел их. Он выбрал красный галстук: а почему бы и нет? Скользнув руками в рукава пиджака, Брунетти испытал едва ли не чувственное удовольствие. Он поправил лацканы, несколько раз повел плечами, добиваясь идеальной посадки… И только потом посмотрел на себя в большое зеркало. Костюм обошелся ему в восемьсот с лишним евро, и только Господу известно, сколько платят Джино его клиенты. Портной не выдал ему квитанции, и Брунетти ее не попросил. «Моя совесть спокойна», – сказал он себе и улыбнулся.

От дома до Палаццо-Фальер было совсем недалеко. Прохожие, встреченные по пути, казалось, никуда не торопились: весна вступала в свои права, напоминая людям о том, что такое удовольствие, и беззаботность, и конец рабочего дня. Брунетти и Паола пересекли внутренний дворик и поднялись на крыльцо. Дверь им открыл молодой мужчина; он взял у Паолы пальто и сказал, что граф и графиня в маленькой гостиной.

Брунетти последовал за женой по этому лабиринту из коридоров и комнат, который однажды будет принадлежать ей. Комиссар задумался. Интересно, сколько нужно слуг, чтобы поддерживать в порядке такой огромный особняк? Как они здесь прибирают? Он не знал точного количества комнат и не позволял себе спрашивать об этом у Паолы. Двадцать? Больше, наверняка их больше! И как все это отапливать? А еще эти новые налоги на жилую недвижимость… Его зарплата вряд ли покроет все расходы. А вдруг однажды выяснится, что он работает ради содержания семейного особняка, а не, собственно, семьи?

Брунетти вернулся в реальность: они с Паолой как раз вошли в гостиную. Конте Орацио Фальер стоял у окна, глядя через канал на Палаццо Малипьеро-Капелло[67]. Контесса Донателла сидела на софе с бокалом просекко. Брунетти знал, что это именно просекко, потому что однажды конте обрушился с критикой на французские вина, заявив, что не потерпит их у себя в доме. К тому же на его виноградниках во Фриули[68] производилось одно из лучших просекко в регионе, – по мнению самого Брунетти, оно выгодно отличалось от многих сортов игристого вина, что ему доводилось пробовать.

Несколько лет назад конте перенес микроинфаркт и с тех пор встречал зятя поцелуями в обе щеки вместо формального рукопожатия. Манеры Орацио Фальера смягчились не только в этом: он стал ласковее и снисходительнее к внукам, реже подшучивал над «крестовыми походами» своего зятя (его собственное саркастическое определение), а трепетная любовь, с которой он относился к жене, стала заметнее.

– Ah, bambini miei![69]

Восклицание, которое вырвалось у конте при виде дочери с зятем, удивило Брунетти. Означает ли это, что через двадцать с лишним лет Орацио Фальер наконец принял его как сына? Или это всего лишь вежливое приветствие?

– Надеюсь, вы не очень расстроитесь, если мы поужинаем в узком семейном кругу, – продолжал конте, направляясь к дочери и зятю.

Он обнял за плечи и притянул к себе сначала Паолу, а потом и Гвидо, после чего подвел их к жене, и оба наклонились, чтобы поцеловать ее.

Паола уселась рядом с матерью, сбросила туфли и подобрала под себя ноги.

– Если бы вы предупредили, что мы будем одни, я бы не надевала это платье. – И, указывая на Брунетти, добавила: – Но я все равно заставила бы Гвидо прийти в этом костюме. Красивый, правда?

Тесть окинул Брунетти оценивающим взглядом и спросил:

– Ты заказывал его здесь, в Венеции?

Как ему удалось определить, что костюм сшит на заказ, а не куплен в магазине? Это был один из тайных масонских талантов, которыми обладал граф Фальер и ему подобные, а еще – великолепное социальное чутье, позволявшее конте весьма корректно разговаривать как с почтальоном, так и с собственным адвокатом, не оскорбляя собеседника ни излишним формализмом, ни фамильярностью. Возможно, в семьях с восьмисотлетней историей хорошие манеры переходят по наследству?

– Вы оба выглядите прекрасно, – сказала контесса на своем лишенном всякого акцента итальянском. Бо́льшую часть жизни она провела в Венеции, но в ее речь не проникло ни капли венециано. Она выговаривала каждую «л», никогда не употребляла определенного артикля la перед именем своей дочери[70], ее интонация не скакала вверх-вниз между началом и концом фразы. – Великолепный костюм, Гвидо! Надеюсь, твое начальство хоть иногда видит тебя в нем.

Подошел конте, держа в руках два высоких и тонких бокала с просекко.

– Прошлогоднего урожая, – сказал он, подавая их дочери и зятю. – Что скажете?

Брунетти сделал глоток и подумал, что вино чудесное, но дал возможность высказаться Паоле, знавшей «жаргон» виноделов.

Пока она отпивала понемногу из бокала и перекатывала вино на языке, Брунетти присмотрелся к тестю и теще внимательнее. На лице у конте прибавилось морщин, в волосах – седины, однако он все еще держался очень прямо, хотя и не выглядел таким высоким, как раньше. Контесса же, кажется, ничуть не изменилась, только ее волосы стали еще светлее. Много лет назад она предусмотрительно объявила солнце своим врагом, и теперь на ее лице не было ни морщин, ни пигментных пятен.

Паола прервала размышления мужа.

– Вино еще довольно молодое, чуть терпковатое, но на следующий год станет идеальным! – Она посмотрела на Гвидо и сказала: – Значит, в следующем году мы будем приходить к вам чаще!

С этими словами она наклонилась и ласково прикоснулась к матери, а потом завела разговор о последнем «академическом» достижении Кьяры.

Конте не спеша вернулся к окну, и Брунетти, который мог бы любоваться этим видом бесконечно, последовал за ним. Глядя вниз, на воду, с высоты четвертого этажа, тесть сказал:

– В детстве я там плавал.

Он отпил из своего бокала.

– И я тоже. Но не тут, в Кастелло, – сказал Брунетти. И добавил, представив себе воду: – Теперь страшно даже думать об этом, правда? Я имею в виду, плавать в Гранд-канале в наше время…

– Здесь многое переменилось к худшему, – сказал конте, указывая бокалом на один из дворцов на другом берегу. – На четвертом этаже Палаццо-Бенелли сейчас расположена мини-гостиница B&B[71]. Ею управляет компаньон наследника, бразилец, и доходов хватает на то, чтобы держать его на кокаине… – Подавшись вперед, Орацио Фальер указал на соседний дом, расположенный на этой стороне канала. – А через два дома живет человек, который через друзей добился, чтобы его назначили инспектором Комиссии по изящным искусствам, и теперь консультирует по поводу разрешений на реставрацию.

– Консультирует?

– Так это теперь называется. Мой знакомый, англичанин, захотел перестроить piano nobile[72] в одном палаццо возле Риальто, но для этого пришлось бы разобрать стену с фресками шестнадцатого столетия. Он обратился к моему соседу за консультацией, а потом получил разрешение.

– Разве это возможно? – Брунетти спросил из искреннего любопытства, не собираясь заниматься этим случаем профессионально.

– Фрески были скрыты за фальшстеной, возможно, несколько веков, и нашли их рабочие, демонтировавшие эту самую стену, так что ни в каком реестре культурных ценностей они не числятся. Рабочие, все поголовно, – молдаване, и им все равно. Поэтому после консультации стену с фресками благополучно снесли.

– Этот консультант – он же венецианец?

Об этом можно было бы и не спрашивать. Брунетти прекрасно знал, о ком идет речь, и слышал немало историй о разрешениях на строительство и о том, что нужно делать, чтобы их получить, но из внутреннего самоедства хотел услышать подтверждение.

– Они все – венецианцы. – Конте произнес это слово с таким отвращением, словно речь шла о педо-или некрофилах. – И те, кто решил, что круизные суда и впредь будут сотрясать город, до обрушения, и загрязнять его, словно это какой-то Пекин; и те, кто настаивает, что проект MOSE, который обещает нам столько чудес, сработает; и те, кто управляет единственным казино на планете, работающим себе в убыток.

Брунетти слышал это годами, тысячу раз повторял сам, ну и что? Он произнес вслух вопрос, который часто задавал самому себе:

– И что вы собираетесь предпринять?

Конте посмотрел на него с искренней симпатией.

– Я так рад, что мы наконец-то начали разговаривать друг с другом, Гвидо. – Тесть отпил из бокала и поставил его на стол. – Последние пять лет я делаю единственное, что могу.

– А именно?

– Увожу деньги из страны. Инвестирую их в государства, у которых есть будущее, там, где имеется верховенство права. – Граф помолчал немного, словно ожидая следующего вопроса.

– И что же это за государства?

– В основном те, что расположены на севере Европы. А также США. И Австралия.

– Но не Китай?

Конте поморщился.

– Верховенство права, Гвидо! Не хочу попасть из огня да в полымя. Не желаю, покинув страну, где законы не работают, а политики погрязли в коррупции, оказаться там, где вообще нет никаких законов, а политическая система коррумпирована еще больше.

Брунетти пробежал мысленным взглядом по карте, отыскивая еще какое-нибудь государство, где главенствует закон и где – главное, что заботило его тестя! – деньги будут в полной сохранности. Ища безопасности на этом сине-зелено-бежевом шарике, подвешенном в невесомости, Брунетти осознал, что человек чувствует себя физически защищенным в тех странах, где деньги также защищены. А может, за последние годы он заразился от тестя жаждой накопительства и на самом деле все наоборот и деньги в безопасности там, где людям ничего не угрожает?

Вот она, зыбкая почва… Уместно ли будет спросить у графа Орацио, о каких суммах идет речь? Инвестирует ли он деньги в местные компании или переводит собственные средства в иностранные организации? Этими вопросами ведает Гвардиа ди Финанца, проверяет действия с финансами на неправомерность; в мешанине итальянского законодательства всегда найдется способ ее выявить. «Сделай законы удобными для своих друзей, а врагов заставь их выполнять». Сколько раз Брунетти пытались втолковать это правило выживания?

– Надеюсь, ваши планы успешно осуществятся. – Ничего лучше ему в голову не пришло.

– Спасибо, – ответил конте с улыбкой, кивком признавая за зятем право не углубляться в эту тему. – А как твои дела? Над чем ты работаешь?

Брунетти знал, что тестю не нужно напоминать о конфиденциальности. Конте Фальер никогда не достиг бы такого положения в обществе, если бы был болтуном.

– Вчера нас вызвали в библиотеку Мерула, в связи с кражей. Оказалось, что один из посетителей, представившийся научным работником, вырезал страницы из книг. Еще несколько изданий похищено.

– А как он проник в библиотеку? – спросил конте. – Разве они не проверили его анкетные данные? – И после паузы добавил, не удержавшись от сарказма: – Они вообще просят людей заполнять эти формуляры?

– Он заполнил формуляр. И предоставил фальшивый паспорт и поддельное рекомендательное письмо из американского университета.

– И никто не заметил подделки?

Брунетти пожал плечами.

– Библиотекари поверили, что он представитель научного сообщества.

Эти его слова вызвали саркастический смех Паолы, которая уже давно отвлеклась от беседы с матерью и прислушивалась к их разговору.

– Научное сообщество! – повторила она. – Курам на смех!

Контесса мягко сказала:

– Мы посылали тебя учиться в знаменитые университеты, милая, а теперь ты плохо отзываешься о своих коллегах! Может, стоит быть добрее?

Паола обняла ее за плечи и поцеловала в щеку – один раз, потом еще.

– Мама! Ты – единственный человек на планете, который способен принять сброд, с которым я работаю в университете, за ученых!

– Но ты тоже там работаешь, и ты тоже – ученый, прошу не забывать об этом! – все так же мягко произнесла контесса.

– Мама, ради бога! – воскликнула Паола.

Но договорить она не успела: молодой человек, приветствовавший их на входе, появился в дверях и сказал, что ужин подан.

Брунетти протянул руку контессе, которая, едва касаясь ее своей ладонью, легкая как перышко, без усилий встала на ноги. Паола сделала то же самое, но куда менее грациозно. Она надела туфли и взяла под руку отца.

Брунетти проводил тещу в маленькую гостиную.

– Я всегда огорчаюсь, когда Паола дурно говорит о коллегах, – сказала контесса, когда они вошли в комнату.

– С некоторыми из них мне довелось пообщаться, – заметил Брунетти, не вдаваясь в детали.

Метнув в него быстрый взгляд, графиня улыбнулась.

– Она слишком порывиста.

– Это вы о дочери? – с наигранным изумлением спросил он.

– Ах, Гвидо! Мне кажется, иногда ты ее поощряешь.

– Полагаю, она не нуждается в поощрении, – был его ответ.

Они уселись за круглый стол: Брунетти с Паолой – друг против друга, контесса – по его левую руку, конте – справа. Молодая женщина внесла и поставила на стол огромное керамическое блюдо с закусками из морепродуктов, которых хватило бы не только присутствующим, но и прислуге на кухне, а возможно, и в паре палаццо по соседству.

Разговор свернул на обычные, семейные темы: дети, родня, друзья, болезни – с каждым годом их становилось все больше, – и, наконец, общее положение дел, которое, по единодушному убеждению, было ужасным.

Позже, когда горничная убирала со стола блюдо с капеса́нте-аль-ко́ньяк[73], Паола спросила у мужа:

– Ты рассказал папе о библиотеке?

Конте ответил вместо него:

– Да. Ну вот, дошла очередь и до нас!

Он передернул плечами, отпил минеральной воды из бокала. Было ясно, что он имеет в виду ограбление неаполитанской библиотеки Джироламини, одной из прекраснейших и крупнейших в стране, причем похозяйничал там ее же директор, ныне пребывающий за решеткой. Было установлено, что каталожные описи изменены, так что выяснить, чего именно недостает, не представлялось возможным. По приблизительным подсчетам, речь шла о двух-четырех тысячах изданий, причем некоторые впоследствии «объявились» в Мюнхене и Токио, в магазинах уважаемых книгоиздателей и библиотеках политиков, которые, разумеется, были удивлены, обнаружив их присутствие в собственных коллекциях: «В МОЕЙ библиотеке?..»

Тяжелогруженые автомобили были замечены выезжающими из внутреннего двора библиотеки; их днища едва ли не прогибались под весом фолиантов. Сколько их пропало? Кто знает? Рукописи, инкунабулы[74], которым нет цены…

– У некоторых моих друзей тоже кое-что украли, – внезапно вышел из задумчивости конте.

– Могу я поинтересоваться…

Брунетти тут же пожалел, что вообще открыл рот.

Тесть посмотрел на него и улыбнулся.

– Думаю, им будет спокойнее, если ты не узнаешь их имен, Гвидо.

Ну конечно, конечно! Никто не хочет, чтобы власти проведали о том, что хранится у них дома. Вдруг государство пожелает обложить налогом еще и личное имущество? Взимают ведь налог с домов, которыми владеют граждане, так почему бы не расширить его на все, что есть в этих домах?

– Ваши знакомые не сообщали о кражах? – поинтересовался Брунетти.

Конте снисходительно улыбнулся: все было ясно без слов.

– У нас в университете тоже орудовал книжный вандал. Я положила этому конец, – с самодовольным видом похвасталась Паола.

Комментариев не последовало. Никто не захотел десерта, и, попивая кофе, все стали ждать, когда подадут заказанную конте una grappina[75].

Нарушая молчание, повисшее после реплики Паолы, Брунетти сказал, обращаясь к теще:

– Контесса Морозини-Альбани является патронессой Мерулы, так что нужно известить ее о краже. Как, по-вашему, она к этому отнесется?

– Элизабета – патронесса библиотеки? – переспросила графиня. – Поразительно!

– Почему?

– Иногда она бывает очень прижимистой, словно родилась в этом городе, – ответила теща, и Брунетти улыбнулся. Интересно, отец Паолы не боится, что супруга скажет что-либо подобное в обществе его друзей-венецианцев? Задумчиво, с ноткой грусти, контесса добавила: – Элизабета страстно желает быть принятой в нашем кругу, и благотворительность – это цена, которую она готова заплатить.

– Если она бывает у вас в доме, – сказал Брунетти, указывая на портрет одного из предков графа кисти знаменитого Морони[76], – значит, высшее общество ее приняло, разве нет?

– Элизабета бывает у нас, потому что мы с ней давние подруги, – тепло улыбнулась графиня. – Но большинство семей нашего круга ее игнорирует.

– И вы с контессой Морозини-Альбани до сих пор дружны?

– Конечно! Мы вместе учились в школе, и она была очень добра ко мне. Элизабета на два года старше, она мне покровительствовала. А я отвечаю ей тем же теперь, насколько это возможно. – Поразмыслив немного, графиня поставила кофейную чашку на стол и сказала: – Раньше я об этом не задумывалась, но ситуации очень похожи. Тогда, в монастырской школе, я была чужой и девочки постарше и побогаче издевались надо мной, как хотели. Но как только Элизабета, – а она, между прочим, дочь князя, пусть и из разорившейся семьи с обветшалым палаццо, – стала моей подругой, меня приняли в свой круг.

– Однако, боюсь, в случае с венецианским высшим обществом этот трюк не сработал, – вмешалась в разговор Паола.

– Ты же знаешь Элизабету, – сказала графиня. – Она говорит, что думает, весьма иронична и неуступчива. С детьми мужа от первого брака ей также не слишком повезло…

Паола кивнула. Брунетти, вспомнив реакцию синьорины Элеттры, спросил:

– А что с ними не так? Они создают проблемы себе, ей или окружающим?

– Я бы сказал: и то, и другое, и третье, – произнес граф.

Контесса не сумела скрыть изумления.

– Ты знаком с пасынком и падчерицами Элизабеты? – спросила она у мужа.

– Вел кое-какие дела с Джанни, – последовал ответ. – И встречался пару раз с его сестрами. Они пытались получить назад определенную сумму денег.

– От тебя?

– Джанни сделал инвестицию от их имени в одну из моих компаний.

– И что случилось? – заинтересовалась Паола. – И о какой именно компании идет речь?

– О, это был маленький бизнес – ветряная электростанция в Нидерландах. И сумма, о которой идет речь, тоже была незначительной.

– Сколько? – спросил Брунетти, которому стало любопытно, какую именно сумму его тесть считает незначительной.

– Порядка полумиллиона евро или чуть больше. Уже не помню. Это было лет шесть назад.

– Что было дальше? – спросила Паола.

– Компания развивалась весьма успешно, но Джанни не терпелось забрать деньги, и когда он пришел с этим ко мне, акции как раз «просели» на пятьдесят процентов или около того. Он сказал: «Мене нужны деньги!» Сначала Джанни попытался занять у меня, но я ему отказал. Потом он предложил мне выкупить пакет его акций. – Конте посмотрел на жену, но тут на столе появилась граппа, и это избавило его от необходимости заканчивать рассказ.

Он взял рюмку и уже собирался высказать свое мнение о напитке, но вдруг графиня спросила:

– Что именно он тебе предложил?

Брунетти не хватило смелости задать этот вопрос, но услышать ответ было очень любопытно. Конте поднял крошечную рюмку с граппой, улыбнулся жене, словно говоря: «Твое здоровье!», и отпил глоточек. Потом поставил рюмку на стол перед собой и склонил голову набок, признавая, что выбора у него нет и на вопрос надо отвечать.

– Джанни сказал, что продаст весь пакет акций по дешевке, если в расчетных документах я укажу еще меньшую сумму, чтобы он мог показать их сестрам, а пятьдесят процентов от разницы он передаст мне, в виде наличных. Они владели акциями сообща, но Джанни был управителем, а его сестры ничего не смыслят в бизнесе. – И конте добавил со значением: – Они ему доверяли. В то время…

– И что ты ему ответил? – спросила Паола.

– Отказался. Сказал Джанни, что он волен продавать акции на любых условиях, но мне это неинтересно. – Конте снова отпил из рюмки. Раздражение в его голосе нарастало. – Он очень настаивал, и мне пришлось отказать ему в грубой форме. Он ушел. – И после небольшой паузы конте добавил: – Через месяц явились его сестры и потребовали возместить им убытки. – Граф Фальер вздохнул. – По словам Джанни, я смошенничал, обманул его, а значит, и их тоже.

– Орацио, ты никогда мне об этом не рассказывал! – воскликнула контесса.

– Дорогая моя, вы с Элизабетой – подруги. Я не хотел тебя расстраивать.

– Что ты сказал сестрам Джанни? – спросила графиня, явно взволнованная его рассказом.

– Сказал, пусть присылают своего юриста к моему. Он объяснит им, что произошло.

– Ты рассказал им, что Джанни пытался провернуть аферу?

– Не думаю, что это было бы корректно, дорогая. Он ведь все-таки их брат.

– Они последовали твоему совету? Прислали юриста?

– Да. Артуро объяснил им условия сделки по продаже акций.

– А твой юрист сказал, что пытался сделать Джанни?

– Я ни словом не обмолвился об этом Артуро, – ответил конте и допил свою граппу.

– И что теперь будет с Джанни? – спросила контесса.

Конте передернул плечами и встал со стула.

– Понятия не имею. Знаю только, что он не так умен, как ему представляется, и не способен устоять перед искушениями – любого рода. А значит, за что бы он ни взялся, это закончится провалом.

9

Возвращаясь домой, Брунетти и его жена держались за руки – желание, навеянное то ли долгожданным приходом весны, то ли бесчисленными похвалами Паолы в адрес его костюма.

– Я привык считать ее дружелюбным драконом, – сказал Брунетти, надеясь, что Паола поймет, что он имеет в виду.

– Элизабету. – Это был не вопрос, а уточнение.

– Конечно. А ты думала, я говорю о графине Фальер?

После недолгого раздумья Паола сказала:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это и правда, и нет.

– Когда мы встречались с ней в доме твоих родителей, контесса Морозини-Альбани не плевалась огнем и дымом, но впечатление было такое, будто ей все равно, нравится она людям или нет. Она без колебаний высказывает свое мнение.

– В нашем кругу ее любят, и Элизабета это знает.

– А я вхожу в этот круг? – спросил Брунетти.

Паола с удивлением взглянула мужу в лицо.

– Конечно! Глупый вопрос, Гвидо. Ты – один из нас. Контесса это знает, потому и предстает перед нами такой, какая она есть.

– То есть?

– Умной, независимой, нетерпеливой, одинокой.

Первые три качества Брунетти признавал за контессой и сам, но четвертое его удивило.

– Почему она дает Меруле деньги? Как думаешь?

– Соглашусь с мамой: это цена, которую Элизабета, по ее собственному убеждению, должна заплатить, чтобы быть принятой в обществе.

– Ты говоришь так, словно у нее это не очень-то получается.

– Гвидо, я знаю этих людей! Бога ради, я – одна из них, неужели ты забыл об этом? У Элизабеты – титулованные предки по отцовской и материнской линии, ее родословная намного длиннее, чем у представителей здешней знати. Но она – сицилианка, и даже не принчипесса[77], хотя отец у нее и князь. Поэтому в Венеции ее не воспринимают как равную. Не до конца…

– Даже несмотря на то, что она вышла за венецианца? – спросил Брунетти.

– Наверное, именно поэтому!

Такого ответа он от Паолы точно не ожидал.

– Ты понимаешь, что это похоже на бред? – спросил он, невольно повысив голос.

– Я понимаю это лет эдак с шести, но ничего ведь не меняется. – Она остановилась на середине моста, ведущего к Сан-Поло[78], и оперлась о парапет. – Если бы только контесса могла махнуть на все это рукой… Но, думаю, она просто не способна на такое. Предрассудки чересчур сильны или слишком укоренились. Другого мира она не знает, потому и пытается упрочить свое положение в этом.

Брунетти спросил:

– Как думаешь, она захочет со мной поговорить?

– Элизабета?

– Да.

– Думаю, захочет. Как я уже сказала, ты для нее – один из нас. И ты ей симпатичен. – И, уже вставляя ключ в замок входной двери, по привычке добавила: – Мне так кажется!

* * *

На следующее утро Брунетти подождал до половины одиннадцатого, прежде чем набрать номер контессы, полученный от Паолы. Благодаря этому у него появилось время на то, чтобы пролистать Il Gazzettino и La Nuova Venezia[79] в поисках статей о краже в библиотеке, но ни в одной газете о ней не упоминалось.

Он позвонил графине на телефонино, и уже после двух гудков женский голос ответил: «Морозини-Альбани!»

– Контесса, – начал комиссар, – это Гвидо Брунетти, муж Паолы Фальер.

– Я узнала вас по вашей фамилии, комиссарио.

Это была шутка, а не признак раздражения.

– Для меня это комплимент, контесса, – сказал Брунетти. – Мы с вами не так уж много общались за ужином у моих тестя и тещи.

– Я всегда об этом сожалела. – Если у графини и сохранился сицилийский акцент, то легчайший, едва уловимый.

– Тогда, может, мы побеседуем сегодня, если у вас есть время? – Брунетти решил, что с этой женщиной лучше говорить прямо.

– О чем? – спросила она, заставив его вспомнить дотторессу Фаббиани и то, как она не желала признаваться, кто их патронесса.

– О библиотеке Мерула, – ответил он.

Последовала долгая пауза.

– Дотторесса Фаббиани рассказала о том, как мое имя связано с ее библиотекой? – наконец спросила графиня.

– Боюсь, у нее не было выбора, контесса.

– У человека всегда есть выбор! – моментально возразила его собеседница.

– Возможно, он не так уж широк, когда ты разговариваешь с полицейским? – мягко отозвался Брунетти.

– К несчастью, вы правы. – Было ясно, что эта мысль не обрадовала графиню. – Вы собираете информацию по конкретному делу? – спросила она и тут же добавила: – Хотя не представляю, чем я могу вам помочь.

– Мне хотелось бы поговорить с вами о книгах, контесса. Я мало что о них знаю.

– Но мы с вами уже говорили о книгах, комиссарио!

Это прозвучало так неискренне, что он засмеялся.

– Я хотел сказать, о старинных книгах.

– О тех, которые чаще крадут?

– В данном случае они уже украдены, – рискнул заметить Брунетти.

– И вы ведете расследование, я правильно понимаю?

– Да.

– Тогда вам лучше навестить меня, и мы сможем это обсудить.

Он знал, где находится ее палаццо: часто ходил мимо, когда учился в средней школе, да и с Паолой они иногда бывали в этом районе, когда длинным путем возвращались домой из ресторана Carampane. Пятиэтажное здание на маленькой кампо в районе Сан-Поло, с боковой дверью, выходящей на канал, который тянется перпендикулярно Рио-Сан-Поло… На окнах первого и второго этажей металлические решетки. Уже несколько десятков лет, глядя на такие решетки, Брунетти думал, как быть в случае пожара. Жильцам придется выпрыгивать из окон третьего этажа! Ни изящных арабесок, ни филигранных кованых узоров – ни капли красоты не было в этих решетках: прямые, как линии в кроссворде, прутья, сваренные между собой в местах соединения много столетий назад. И с тех пор сквозь эти прутья тянулись лишь руки.

Решетки со временем поржавели, из-за чего на фасадной стене появились длинные темные потеки. Они напоминали Брунетти признаки обветшалости, виденные им на фасаде дома Франчини.

Комиссар переложил портфель в левую руку и нажал на кнопку дверного звонка. Вскоре ему открыла темнокожая женщина в белом переднике, возможно, таитянка или филиппинка.

– Синьор Брунетти? – спросила она.

Когда он подтвердил, прислуга изобразила нечто, что в прежние времена назвали бы книксеном. Брунетти подавил улыбку. Женщина пропустила его в дом, сказав, что контесса ждет, и комиссар оказался в просторном андроне[80], тянувшемся параллельно каналу, со множеством все тех же зарешеченных окон.

Чтобы закрыть дверь, служанке пришлось приложить немалые усилия, после чего она сопроводила Брунетти через вестибюль к лестнице, ведущей на второй этаж. Дверь наверху была из цельного массива орехового дерева, с резным рисунком в виде квадратов, в центре каждого – резная же распустившаяся роза. Дверная ручка была латунная, в форме львиной лапы.

За этой дверью начинался центральный коридор без окон, по которому они прошли в просторную гостиную с видом на кампо. Брунетти предложено было расположиться поудобнее, и, сказав, что контессу известят о его приходе, служанка удалилась через двустворчатую дверь в другом конце комнаты.

Комиссар понятия не имел, сколько придется ждать, и все же ему не хотелось, чтобы контесса застала его сидящим. Он подошел к картине, висевшей слева от него – большой охотничьей сцене: гончие повалили вепря; при этом пара собак отбилась от своры, чтобы поваляться на земле. Один громадный датский дог терзал кабана за ухо, другой крепко сжимал зубами его заднюю ногу. По стилю это было похоже на натюрморт, виденный Брунетти в рабочем кабинете у тестя, то есть это мог быть прославленный Снейдерс[81], но даже если и так, картина все равно ему не понравилась.

Сквозь окна проникали скупые солнечные лучи, и на стене, которая была освещена лучше всего, висело шесть мужских и женских портретов. Брунетти отметил некоторое сходство между вепрем и одним из мужчин; лицо второго напоминало морду пса, терзавшего вепря за заднюю ногу. Интересно, это семейные портреты?

Его раздумья нарушило появление контессы Морозини-Альбани. На ней был простой серый свитер и более темная шерстяная юбка длиной чуть ниже колен. Кажется, у контессы красивые ноги… Брунетти хватило быстрого взгляда, чтобы еще раз в этом убедиться. Из украшений на ней было множество тонких золотых цепочек «манин»[82]. Мать Брунетти и ее подруги мечтали иметь хотя бы одну такую цепочку, а на контессе их сейчас было около тридцати.

Комиссар знал, что эта женщина на два года старше его тещи, но это не мешало контессе Морозини-Альбани выглядеть лет на десять моложе своего возраста. Кожа у нее была гладкая и чистая, и при взгляде на нее появлялись ассоциации со сливками и розами. Брунетти мысленно одернул себя – что за неуместная романтика?

Контесса торопливо прошла через зал, чтобы поздороваться, и, похоже, нисколько не удивилась, когда Брунетти склонился, чтобы поцеловать протянутую ему руку. Подведя гостя к стулу, графиня спросила:

– Могу я предложить вам кофе, комиссарио?

– Очень мило с вашей стороны, контесса, но по пути сюда я успел зайти в кофейню. Достаточно того, что вы любезно согласились встретиться со мной.

Брунетти подождал, пока она опустится на стул напротив, и только потом сел сам. Контесса держалась очень прямо, но при этом так естественно и изящно, что даже мысль о том, что ее спина может соприкоснуться со спинкой стула, казалась кощунством. Профиль графини – комиссар осознал это впервые с тех пор, как они познакомились, – был идеален, с прямым носом и высоким лбом, каким-то необъяснимым образом свидетельствовавшими об оптимизме и энергичности контессы. Карие глаза, настолько темные, насколько это вообще возможно, контрастировали с бледным лицом и казались еще больше.

Свой портфель Брунетти поставил на пол.

– Хочу поблагодарить вас за то, что нашли для меня время, контесса. Я это ценю, – сказал он.

– Книги, которые некогда принадлежали мне, испорчены и украдены, и вы пытаетесь разыскать злоумышленника. Ни о какой особенной любезности с моей стороны не может быть и речи. – Она улыбнулась, смягчая свою ремарку.

Не совсем понимая, упрекнули его или поблагодарили, Брунетти сказал:

– Боюсь показаться чрезмерно меркантильным, но я пришел, чтобы поговорить о понесенном библиотекой финансовом ущербе и, если вы не слишком ограничены во времени, узнать больше об этих книгах. По словам дотторессы Фаббиани, вы весьма в этом сведущи.

По лицу контессы скользнула тень удивления.

– Дотторесса преувеличивает, – произнесла она и добавила, уже уверенно и спокойно: – Но мне все равно очень приятно.

– Она сказала, что у вас особое чутье на книги, – проговорил комиссар. Графиня Морозини-Альбани улыбнулась и вскинула руку, словно желая оттолкнуть от себя этот комплимент. Брунетти продолжал: – Я знаю о книгах очень мало – по крайней мере этого класса. То есть я понимаю мотивы кражи, но почему выбраны именно эти издания и какая их дальнейшая судьба, мне неясно. Где могут быть проданы отдельные страницы? Какова их ценность?

– Жаль, что мы никогда не обсуждали эти темы за ужином в доме Донателлы, – сказала контесса.

– Бывая там, я стараюсь вести себя как муж Паолы, а не как полицейский.

– Но сегодня вы пришли ко мне как полицейский?

– Да, – ответил Брунетти, открывая портфель и вынимая блокнот и ручку. – Одна из украденных книг, – начал он, – была когда-то подарена вами библиотеке. Дотторесса Фаббиани говорит, что это Рамузио, но я понятия не имею о ее ценности.

– Почему это так важно? – спросила графиня.

– Благодаря этому я смогу понять, насколько серьезно совершенное преступление, – пояснил Брунетти.

– Вопрос не в серьезности, – строго сказала контесса. – Это редкая и прекрасная книга!

Брунетти качнул головой, стряхивая замешательство.

– Боюсь, я подхожу к делу несколько иначе, контесса. Я – полицейский. Стоимость книги повлияет на то, как это преступление будет классифицировано.

Хозяйка дома задумалась, и Брунетти показалось, что он ее обидел.

– Полагаю, упоминания о том, за какие деньги эти книги были куплены, есть в семейном архиве, – наконец сказала она.

– Но разве эти сведения не устарели? – спросил Брунетти, заранее зная, что так оно и есть.

Хотя… У него появилась идея. Возможно, стоимость Рамузио удастся рассчитать с помощью…

– Скажите, украденная книга была застрахована? – спросил он.

– Мой свекор, – начала контесса со слабой улыбкой, – однажды сказал, что размышлял о том, не застраховать ли ему все, что есть в палаццо. – Она выдержала паузу в три долгих биения сердца и продолжила: – Но потом понял, что дешевле сделать так, чтобы в доме постоянно находился хотя бы один слуга.

Взгляд у нее был холодный, безмятежный.

– Вне всяких сомнений, это дешевле, – согласился Брунетти.

– В те времена так и было, – сказала контесса. Подчеркнув таким образом высокое социальное положение и богатство семьи своего супруга, она продолжала уже более прагматично: – Чтобы узнать актуальную стоимость старинных книг, можно проверить перечни лотов на аукционах и прайсы торговцев – в онлайн-режиме.

Брунетти об этом уже задумывался, поэтому произнес:

– Я найду, кто сможет это сделать.

У него тоже были «слуги», которыми он распоряжался по своему усмотрению.

– Что еще украли? – спросила контесса.

– Есть факт, о котором в библиотеке еще не слышали, – сказал Брунетти. – Человек, вырезавший страницы, никогда не заказывал и не прикасался к двум отсутствующим книгам.

– А вы уверены, что они украдены? – спросила графиня.

– Да.

После паузы она поинтересовалась:

– Это означает, что воров было несколько?

– Похоже на то.

Контесса издала звук, который, не будь она титулованной особой, можно было бы назвать фырканьем, и произнесла:

– Я полагала, в библиотеке книгам ничего не грозит.

Брунетти благоразумно промолчал.

– Этот человек посещал библиотеку три недели, – продолжала контесса, – и никто ничего не заметил?

Вопрос прозвучал довольно резко, однако комиссар продолжал хранить молчание.

– Синьора Фаббиани сказала, что этот человек – американец, – проговорила контесса и добавила: – Впрочем, это ничего не меняет.

Брунетти наклонился и взял из портфеля папку с документами.

– Его зовут Джозеф Никерсон, – произнес он и посмотрел на графиню.

Может, это имя ей о чем-то говорит? Нет, вряд ли…

Он сообщил ей то немногое, что сам знал о Никерсоне: об Университете Канзаса, о курсе «История мореплавания и средиземноморской торговли», о рекомендательном письме и паспорте.

– У вас есть его фото? – спросила контесса.

– Да, – ответил Брунетти, протягивая ей ксерокопию паспортных страниц.

– Похож на американца, – заметила она с легким пренебрежением.

– Так он представился в библиотеке.

Брунетти взял у нее из рук ксерокопию и снова внимательно всмотрелся в текст. Сотрудники Мерулы общались с Никерсоном по-итальянски, и он говорил с акцентом. Он вполне может быть англичанином или выходцем из любой другой страны. На итальянском он изъяснялся бегло. Что, если приобретенным был именно акцент, а не язык? И злоумышленник на самом деле итальянец? Если паспорт поддельный, стоит ли верить всему остальному, что он говорил о себе?

Комиссар посмотрел на фотографию, представил Никерсона с более темными и длинными волосами. Да, это вполне вероятно. Жаль, что нет образца его почерка, хотя бы пары-тройки слов: по почерку определить национальность проще, нежели по акценту или внешности.

Контесса довольно долго молчала, пока Брунетти обдумывал идею с образцами почерка. Разве не написал в свое время Набоков, что, переехав в Америку, он сознательно перестал пририсовывать к цифре семь горизонтальную черточку – своеобразная публичная декларация того, что Старый Свет остался в прошлом? Но каким образом Никерсон заказывал книги? Разве при этом не нужно заполнять формуляр? Или теперь и это компьютеризировано?

Контесса нарушила ход его мыслей вопросом:

– Кстати, как мне к вам обращаться? Комиссарио? Дотторе? Синьор?

– Мужа Паолы зовут Гвидо, – ответил Брунетти. – Не будет ли слишком самонадеянно с моей стороны предложить вам такой вариант?

Чуть склонив голову набок, графиня посмотрела на него так пристально, испытующе, что комиссару стало не по себе. Невзирая на то что он и теперь, фигурально выражаясь, находился под крылом семьи Фальер, Брунетти сомневался, что, глядя на него, графиня это понимает.

– Да, я припоминаю… Но что именно вы хотели узнать о книгах? – спросила она, не использовав никакого обращения, помимо формального lei[83] – так же, как и он по отношению к ней.

Пару мгновений у Брунетти ушло на то, чтобы переварить ее отказ от более доверительного общения, выраженный в столь ясной грамматической форме, и снова сосредоточиться на преступлении. Cui bono?[84] Кто выиграет от кражи и как измерить эту выгоду? Если вор и будущий владелец не одно и то же лицо, то что получит каждый из них? Оба хотят завладеть книгой или отдельными страницами, но мотивация у них разная. У одного – чистый меркантилизм, у другого… Тут оказалось сложнее подобрать правильное слово. Может, потому, что ему был непонятен мотив?

Контесса снова отвлекла Брунетти. Деликатно кашлянув, графиня дала понять, что пауза затянулась.

– Я слышал, что вы тоже коллекционер, – начал комиссар. – Коллекционер-интеллектуал.

Он немного помолчал. Интересно, отреагирует ли она на его комплимент? Но графиня с непроницаемым лицом ожидала продолжения. Что ж, пришлось добавить:

– Мне непонятно желание обладать редкими фолиантами. – И Брунетти тут же пояснил: – То есть когда эта тяга настолько сильна, что люди крадут книги или находят кого-то, кто сделает это для них.

– И?..

– И я прошу вас помочь мне понять, зачем кому-то это делать. И что должен представлять собой этот кто-то.

Графиня улыбнулась, чем удивила его.

– Донателла немного рассказывала мне о вас, – произнесла она, обращаясь к комиссару все в той же формальной манере.

– Мне уже начинать волноваться? – иронично отозвался Брунетти.

Улыбка не исчезла с лица контессы.

– Нет, не стоит. По ее словам, для вас важно понять все: события, людей, их поступки. – Прежде чем комиссар успел поблагодарить за комплимент – а ее слова он воспринял именно так, – графиня продолжила: – Но в данном случае вам это не поможет. Здесь нечего понимать. Люди крадут книги ради денег.

– Но… – начал было Брунетти, однако графиня перебила его:

– Это единственное, что будоражит вора. Забудьте все эти статьи, в которых говорится о людях с нездоровой тягой к географическим картам, фолиантам и рукописям. Все это – романтическая чушь. Теория Фрейда применимо к библиотеке… – Она наклонилась вперед и подняла руку, хотя нужды привлекать его внимание не было. – Люди крадут книги, карты и рукописи, вырезают отдельные страницы и целые главы, потому что хотят их продать.

Брунетти не нужно было убеждать, что алчность – мотив для многих преступлений, поэтому он спокойно спросил:

– А кто все это покупает?

– До меня доходили слухи… Издатели, галеристы, владельцы аукционных домов – все они охотно, и без лишних вопросов, приобретают подобные вещи.

– А по заказу воры работают?

– Если на страницах нет библиотечного штампа и издание довольно редкое, его можно продать. – И с куда большим ожесточением, чем прежде, контесса добавила: – Клиентам рангом повыше!

Брунетти какое-то время молчал, потом спросил:

– И кто эти люди?

Она смерила его долгим взглядом, словно оценивая, много ли ему можно сказать.

– Те, кто хочет обладать прекрасными вещами, но так, чтобы не платить за них полную цену.

– Вы говорите о людях, которых знаете?

– Может статься, я говорю о людях, которых знаете вы, – ответила контесса.

10

– Что вы можете рассказать об этом рынке? – спросил Брунетти.

– Книг и страниц? – уточнила контесса таким тоном, словно верила, что эти два слова не дадут ее гневу угаснуть. И более спокойным голосом продолжила: – Не думаю, что мне есть еще о чем рассказывать. – Тон графини стал нейтральным. – Профессиональные воры похищают их, иногда – по заказу.

– Кто покупает украденное?

– Особо ценные экспонаты приобретают коллекционеры, – сказала она и осеклась. – Прошу вас, поймите, я всего лишь высказываю свое мнение, которое составила из того, что слышала на протяжении многих лет.

– А остальное?

– Вещи помельче – отдельные страницы из книг о птицах или цветах, или млекопитающих – можно продать в маленьких магазинах. – Контесса посмотрела в сторону окон, выходивших на ка́лле[85]. – Вероятно, и даже скорее всего, человек, который покупает их для своего магазина, не знает наверняка, краденые они или нет.

Прозвучало это так, словно графиня сама до конца не была уверена в том, что говорит. У Брунетти, впрочем, тоже особой уверенности не было. Ему ли не знать, как легко люди убеждают себя в том, во что хотят верить? Но уточнять он ничего не стал.

– Полагаю, что и тот, кто покупает такую вещицу в магазине, – продолжала контесса, – имеет очень мало оснований подозревать, что она краденая.

Брунетти посмотрел на нее, кивнул и снова уставился в свой блокнот.

– Есть еще переплетные мастерские, уличные рынки и ярмарки. Там тоже покупают и продают, так что вору не составит труда пристроить краденые страницы.

– Вернемся к целым книгам, – сказал Брунетти. – Они имеют наибольшую ценность.

Графиня едва заметно, протяжно вздохнула.

– О, их гораздо труднее спрятать или замаскировать. Если книга украдена из библиотеки, определенные страницы в ней обязательно проштампованы. У каждой библиотеки – своя система, но все они штампуют несколько страниц в каждом издании.

Брунетти кивнул: ему не хотелось выглядеть в ее глазах полным профаном.

– Проштампованные страницы в книге – это почти то же самое, как если бы на ее обложке было написано: «Украдена!»

– Но тогда зачем их покупать? – спросил Брунетти.

Контесса отодвинулась чуть дальше на стуле, словно желая лучше видеть собеседника. Сложив руки на коленях, она сказала:

– К вашему сведению: вы не делаете чести семье своей супруги.

– Я давно такого не слышал, – сказал Брунетти и улыбнулся.

Она засмеялась. Это было похоже на удушливый кашель курильщика, и комиссар вскочил от неожиданности – на случай, если ей понадобится помощь, – но контесса жестом попросила его вернуться на место. Успокоившись, она произнесла:

– Я имела в виду, что вы не обладаете тягой к стяжательству, свойственной коренным венецианцам.

Брунетти пожал плечами, подозревая, что это комплимент. Впрочем, кто знает?

– Многие хотят иметь книги, которыми можно похвастать, по крайней мере перед избранными друзьями: показать новое крупное приобретение, зная, что лишних вопросов никто не будет задавать, – сказала графиня. – Мол, у меня есть «Кодекс Галилея» либо первое издание того или этого… Какая-нибудь редкость. Это пережиток шестнадцатого столетия. Тяга к культурным ценностям. – Ее голос стал жестче, словно у судьи, зачитывающего обвинительный акт. – Людям кажется, что таким образом они демонстрируют свою утонченность, хороший вкус, в отличие от тех, кто покупает «Феррари».

Ее отвращение едва ли не обжигало. Брунетти кивнул. Он мог понять – но не прочувствовать – эту тягу.

– Мне нравится, что лично вы не видите в этом никакого смысла, – сказала контесса и снова улыбнулась, хотя ее улыбка напоминала гримасу.

Она указала на что-то у него за спиной. Брунетти повернулся и увидел портрет мужчины с крючковатым носом, в темно-коричневых бархатных одеждах. Скорее всего, шестнадцатый век, один из центральных регионов… Возможно, Болонья?

– Как вы думаете, сколько стоит эта картина? – спросила хозяйка дома.

Брунетти положил блокнот в карман, встал и подошел к портрету, чтобы лучше его рассмотреть. Художник, несомненно, был талантлив – достаточно одного взгляда на руки мужчины, чтобы это понять. Переливы бархата казались живыми, яркими – так и хочется их погладить… Лицо Брунетти находилось почти на одном уровне с картиной, и ему не составило труда разглядеть ясный ум в глазах изображенного человека, его мужественный подбородок, массивные плечи. Такой умеет искренне дружить и неистово враждовать.

– Понятия не имею, – ответил комиссар, не сводя глаз с портрета. – Единственное, что я могу сказать, – эта картина прекрасна и написана мастером.

Обернувшись, он увидел, что контесса улыбается.

– Если я скажу, что это мой предок, вы согласитесь с тем, что для меня этот портрет представляет большую ценность, нежели для вас или кого-либо еще? – спросила она.

– Для вас и… других членов вашей семьи – да, – ответил комиссар.

– Разумеется.

Брунетти снова сел и посмотрел на собеседницу:

– Что мне следует знать о коллекционерах? И о ценности украденных книг?

Контесса, судя по всему, ожидала этого вопроса.

– Большинство из них очень странные люди. За редким исключением, это мужчины, и почти все любят пускать пыль в глаза.

Комиссар кивнул, признавая ее правоту по этим двум пунктам, и графиня продолжила:

– Если покупаешь автомобили или дома, твоим друзьям не составит труда узнать, сколько это стоит. И они гарантированно будут облизываться, глядя на твой новый «Ламборгини» или часы «Патек Филипп»[86]. А вот стоимости книг многие люди не знают.

– Зачем тогда их коллекционировать? – спросил Брунетти. – И тем более красть? Или нанимать вора для этих целей? Ведь тогда сам становишься вором, только повыше классом?

Такая формулировка позабавила контессу.

– Но если твои друзья тоже воры, то это дополнительный повод для хвастовства.

Об этом Брунетти не подумал… Неужели мы так низко пали? Ему вспомнились случаи, когда украденные книги обнаруживали в частных библиотеках политиков. Да, мы низко пали!

– Кто-то собирает книги, потому что любит их и считает частью нашей истории и культуры, – сказала графиня. – Но вы, полагаю, и сами это знаете.

– Так рассуждали в семье вашего супруга? – спросил Брунетти.

И снова контесса засмеялась, и снова он подумал, что у нее смех заядлой курильщицы.

– Бога ради! Нет, конечно. Они инвестировали в книги свои деньги. И правильно делали. Теперь библиотека стоит целое состояние.

– И вы собираетесь передать ее Меруле, не так ли? – спросил Брунетти.

– Возможно, – ответила контесса. – Я предпочла бы знать, что мои книги находятся там, где любой заинтересованный человек сможет их почитать, потому что в противном случае они попадут в руки к тем, кто видит в них аналог банковского депозита.

Словно прочитав мысли собеседника, графиня резко спросила:

– У вас есть еще вопросы?

– Как сильно вредят книге, когда вырезают из нее страницы?

– Этим фолианту наносят непоправимый ущерб! Даже если страницы потом найдутся. Книга уже никогда не будет прежней.

Брунетти подумал, что это почти как с представлениями о девственности, которые бытовали в годы его юности, однако решил, что лучше не озвучивать это сравнение.

– А как от этого меняется… – Комиссар осекся, подбирая слова. Но не придумал ничего оригинального. – …стоимость книги?

– Значительно уменьшается, иногда вполовину, даже если недостает всего одного листа. Фолиант считается испорченным.

– А если текст не пострадал?

– Что вы имеете в виду? – спросила графиня.

– Если текст полностью сохранился? Если его все еще можно прочесть?

На лице контессы промелькнуло осуждение.

– Мы говорим о разных вещах, – сказала она. – Я – о книге, а вы – о тексте.

Брунетти улыбнулся и надел на ручку защитный колпачок.

– Думаю, мы все-таки говорим об одном и том же, контесса! О книгах. Только по-разному определяем для себя их ценность.

Он поднялся со стула.

– Это все? – удивилась хозяйка.

– Да, – ответил Брунетти. – Я искренне благодарен за время и информацию, которой вы со мной поделились, контесса.

Комиссар закрыл блокнот и положил его во внутренний карман пиджака. Графиня вернула ему ксерокопии, в последний раз взглянув на фотографию Никерсона. Брунетти сунул их в портфель.

Контесса внимательно следила за каждым его движением. Когда щелкнула застежка на портфеле, женщина встала и направилась к двери.

– Еще раз спасибо за то, что уделили мне время, контесса, – сказал комиссар, приостановившись на пороге.

Она взялась за дверную ручку, но нажимать на нее не стала. Вместо этого графиня посмотрела на него и улыбнулась.

– Если хочешь узнать, чего стоят тексты, Гвидо, – сказала она, называя его по имени и используя фамильярное местоимение tu, в котором отказывала на протяжении всего разговора, – прогуляйся по Рио-Тера-Секондо. – Комиссар удивленно вскинул брови, но промолчал. – Там ты найдешь здание, где когда-то стоял печатный пресс Мануция. Думаю, нет необходимости напоминать, что именно он оставил наиболее значимый след в истории Западного мира.

На стене дома ты увидишь две памятные таблички. На одной из них написано, что здесь находился издательский «Дом Альда», который «…вернул величие греческой литературы цивилизованным людям». (Эту табличку прикрепила падуанская Школа греческой литературы.) На первом этаже, справа, – заброшенный магазин, слева – лавка с грошовыми товарами для туристов. В тот день, когда я искала этот дом, я спрашивала в четырех окрестных магазинчиках, но никто не смог мне ответить: никто не знает, кто такой Альд Мануций.

– Как же вы нашли этот дом? – спросил Брунетти.

– Позвонила подруге и спросила. А она отыскала… в Википедии и позвонила мне. Адрес: Сан-Поло, 2310. Это на случай, если ты захочешь пойти туда и взглянуть на него.

Контесса протянула руку, и Брунетти снова наклонился, чтобы запечатлеть на ней неосязаемый поцелуй. О, если бы только мать увидела сейчас своего мальчика, целующего руку графине! Палаццо контессы Морозини-Альбани находится, конечно, не на Гранд-канале, но Брунетти точно знал, что для его матушки это не главное: все-таки это палаццо, и женщина, которая подала ему руку, – графиня, одна из самых родовитых.

11

В тот день они с Паолой пообедали вдвоем – лазаньей с колбасой и баклажанами. Кьяра с одноклассниками уехала на экскурсию в Падую, Раффи с другом катался на лодке.

– Добром это не кончится, – сказала Паола. – Несколько часов в открытой лодке, посреди лагуны! А если пойдет дождь?

Брунетти выглянул из окна и увидел небо, такое синее, словно его скроили из мантии Мадонны. Перед обедом он выходил на террасу и чуть не оглох от птичьего гомона – там, в кронах сосен, на заднем дворе дома по ту сторону калле. Весна наступала по всем фронтам, и ее было не остановить. Еще пару месяцев – и все начнут жаловаться на жару…

– Я понимаю, что ты имела в виду, – ну, говоря о контессе, – сказал Брунетти, проигнорировав реплику жены.

В Паоле проснулось любопытство: вдруг муж расскажет ей что-то, чего она не знает? И она, позабыв на время о своем первенце, попросила:

– Поконкретнее, пожалуйста!

– Что деликатность – явно не ее стихия. И она говорит то, что думает.

– Ах это! Да, контесса бывает предельно искренней, но в семье она была всеобщей любимицей, с ней обращались как с принцессой, – при том, что она была всего лишь виконтессой, – так что ее категоричность, по-моему, вполне объяснима.

– И простительна? – уточнил Брунетти.

– Помилуй бог! Нет! – тут же отозвалась его жена. – Но людей важнее понимать, нежели прощать.

Брунетти задумался. Может, вот он, ответ на вопрос, почему Фрейд заменил Иисуса Христа? Но обсуждать эту идею с Паолой он не собирался – только не сейчас, когда ему нужно было выудить больше сведений о контессе.

– Она недолюбливает коллекционеров, – сказал Брунетти.

– И правильно делает, – ответила Паола, тем не менее моментально насторожившись.

Супруги сидели на диване в ее кабинете, который теперь, при ярком солнечном свете, выглядел уютнее. За обедом они решили выпить не вино, а кофе, и теперь перед ними стояли чашки с этим напитком. Паола отпила из своей, немного поболтала кофе, чтобы растворились последние крупинки сахара, и допила его.

Вспоминая разговор с контессой Морозини-Альбани, Брунетти сказал:

– Она проводит границу между себе подобными, теми, кто понимает и любит красивые вещи, и теми, кому они нужны только для того, чтобы развесить их по стенам.

Как он ни старался смягчать выражения, его грубость была очевидна, даже для него самого.

Паола бесшумно поставила чашку на стол и повернулась к мужу.

– Если я сделаю различие между тем, как вдумчиво ты читаешь римскую историю, и тем, как ее читает журналист, который проводит параллели между двором императора Гелиогабала и текущей ситуацией в Риме, понятия не имея о том, что этот Гелиогабал собой представлял, – назовешь ли ты его иллюзорным? – Ее голос был мягким, но Брунетти отчетливо слышал нервное щелканье хвоста в кустах – как у тигрицы перед прыжком. – Или возьмем мою «иллюзорную» профессию: могу я предположить, что мое прочтение The Portrait of a Lady может быть более богато нюансами, нежели голливудский фильм? Это тоже иллюзорное различие?

Брунетти опустил глаза, какое-то время изучал кофейную гущу на дне чашки, потом поставил ее на блюдце рядом с чашкой жены.

– Думаю, это зависит от того, насколько явно ты демонстрируешь отвращение к Голливуду, – сказал он.

– Все, кто терпеть не может Голливуд, просто обязаны это демонстрировать! – Выдав эту сентенцию, Паола улыбнулась и добавила: – Контесса Морозини-Альбани – сноб, и ты это знаешь. Мы все снобы. Но у нее хотя бы есть оправдание.

– Возможно, – сказал Брунетти, давая понять, что это уступка, а не согласие. Он посмотрел на часы. Из дома ему выходить лишь через полчаса, поэтому он решил все-таки задать Паоле еще один вопрос – она ведь много читает и размышляет о прочитанном.

– Ты когда-нибудь интересовалась научной фантастикой?

– Ну, Генри Джеймс написал так мало, – ответила Паола со смешком.

– Я серьезно.

– Да, кое-что. Но не много.

– А ты читала роман о том, как сжигали книги? – спросил он.

Если да, то она прекрасно помнит прочитанное.

– Нет, если память мне не изменяет. Можешь объяснить поподробнее?

– Названия я не помню, но там идет речь о мире, где книги запрещены законом, и пожарные – это очень умный сюжетный ход! – ездят по домам и сжигают тома, какие только найдут. И если обнаружат хотя бы одну книгу – ее хозяина убивают.

– Мои студенты наверняка захотели бы оказаться в этом мире, – сказала Паола, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Нет, не захотели бы. Там были люди, которые запоминали книги целиком, они сами становились книгами. Это был единственный способ их сохранить.

Паола с удивлением воззрилась на мужа:

– Откуда у тебя такие мысли?

Он пожал плечами и посмотрел на столик перед диваном, заваленный книгами на разной стадии прочтения: с загнутыми уголками страниц; еще не распечатанными, в целлофановой пленке; открытыми и лежащими кверху обложкой; «целующимися» друг с другом раскрытыми разворотами – способ отметить страницы в двух книгах одновременно; просто открытыми, «глядящими» в потолок.

– Нужно было поделиться этой идеей с контессой.

Впрочем, вряд ли графиня Морозини-Альбани читает научную фантастику и это так уж ее заинтересовало бы…

– Уничтожая книги, ты уничтожаешь память, – сказал Брунетти.

– И культуру, и этику, и многообразие, и любые аргументы, не совпадающие с твоей точкой зрения, – сказала Паола, словно читая с листа. И поскольку муж так и не ответил, она повторила вопрос: – Что навело тебя на эти размышления?

– Контесса сказала кое-что примечательное. Мне показалось, что красоту книги она считает столь же важной, как и текст.

– Некоторые люди так думают. Иначе, полагаю, они не крали бы старинные фолианты. – И после недолгого раздумья Паола добавила, едва ли не в виде уступки: – Вещи могут многое рассказать о культуре, они имеют историческую ценность. Вспомнить хотя бы книги по естествознанию, где страдает фактаж, зато иллюстрации идеальны.

– У нас с контессой разные мнения на этот счет, – произнес Брунетти.

– Надеюсь, ты высказался в пользу текста, – сказала Паола, поворачиваясь к нему.

– Конечно!

– Это хорошо, – проговорила она. – Развод – это так хлопотно…

Брунетти хмыкнул и покачал головой:

– Еще бы!

После долгой паузы Паола произнесла:

– От моего понимания ускользает единственный момент в этой истории.

– Какой именно?

– То, что он сбежал.

– Сбежал? Ты о чем?

– Этот Никерсон покинул библиотеку в спешке, оставив книги на столе.

За то время, что они провели на диване, пятно солнечного света успело подползти ближе и коснуться ступней Паолы, которая сидела, вытянув ноги и положив их на журнальный столик. Она съехала по спинке вниз, вытянула ступни еще дальше и немного подвигала ими, наслаждаясь ощущением.

– Как хорошо! – вздохнула Паола.

– Так теплее? – спросил Брунетти.

– Физически – нет, – ответила жена. И, возвращаясь к разговору, поинтересовалась: – Что его заставило так поступить?

– Он заметил, что за ним наблюдают, – сказал Брунетти, имея в виду Тертуллиана.

– Или же кто-то его предупредил, – предположила Паола.

– Как?

– Посетителям разрешено брать в читальный зал свои телефонино, верно? – спросила она.

– Скорее всего, да. Люди всюду с ними ходят.

– Значит, преступнику могли позвонить или прислать сообщение.

– Что позволяет нам предположить наличие соучастника, – подхватил Брунетти.

– То, что он раздобыл поддельный американский паспорт, свидетельствует о наличии более сложной организации, нежели группа местных бойскаутов, перешедших на темную сторону, – заметила Паола и тут же смягчила свою ремарку, улыбнувшись: – Мы оба считаем, что его что-то спугнуло.

Брунетти позволил себе утонуть в объятиях дивана, закрыл глаза и стал вспоминать, что же сказал Сартор об американце. Что, заразившись энтузиазмом Никерсона, и сам заинтересовался томиком Кортеса.

Брунетти взял свой телефонино и набрал рабочий номер синьорины Элеттры, надеясь застать ее на месте.

Она ответила после второго гудка.

– Si, дотторе? – сказала девушка.

– Хочу попросить вас об услуге! Вы не могли бы проверить по каталогу Мерулы, сколько экземпляров Кортеса у них имеется? Название книги: Relaciо́n… и как-то там дальше.

– Прямо сейчас, дотторе? – спросила синьорина Элеттра.

– Если вас это не затруднит.

– Подождите минуту…

Зажав телефон между плечом и ухом, комиссар запрокинул голову и… услышал шелест переворачиваемой страницы: судя по всему, Паола держала какую-то книгу поблизости, может даже под диванной подушкой, на случай, если жизнь заставит ее ждать целых пять минут, а ей будет нечего почитать. Брунетти не стал поворачивать голову, чтобы глянуть на нее, просто считал страницы, по мере того как она их перелистывала.

После четвертой синьорина Элеттра снова заговорила в трубку:

– В каталоге указан один экземпляр Segunda Carta de Relaciо́n, напечатанный в Севилье в тысяча пятьсот двадцать втором году, один – Carta tercera, тот же город, год издания – тысяча пятьсот двадцать третий и один – Quarta relaciо́n, автор Гаспар д’Авила, книга выпущена в Толедо. Эта третья временно находится на консервации. Есть еще версия, напечатанная здесь, в Венеции, в тысяча пятьсот двадцать четвертом году издателем Верчелезе и переведенная на итальянский Николо Либурнио. – Выдержав довольно долгую паузу, она спросила: – Что-то еще, дотторе?

– Нет. Благодарю вас, синьорина. Аплодирую и благодарю!

– Dovere[87], – сказала она и положила трубку.

Брунетти засмеялся и выключил телефонино.

– Что она сказала? – поинтересовалась Паола, отрываясь от книги.

– Что она всего лишь исполняет свой долг. – Он снова усмехнулся. – Это секретарша Патты, а не моя, но всегда откладывает другие дела, чтобы мне помочь. И говорит, что это ее долг.

– Все ироничное тебя особенно забавляет, – сказала Паола.

Он ласково потрепал ее по колену:

– А тебя разве нет?

Возвращаясь в квестуру, Брунетти решил зайти в Мерулу; он позвонил Вианелло и предложил ему встретиться на мосту Академии – так они смогут поговорить по дороге в библиотеку. К мосту комиссар решил пройти пешком, наслаждаясь редкой возможностью прогуляться по пустым улицам: через пару месяцев в Сан-Поло в это время дня будет не протолкнуться. Брунетти тут же одернул себя: пройти, конечно, будет можно, но с трудом. Интересно, когда это случилось? С каких пор их город стал невыносимым бо́льшую часть года? Но первыми, кого он увидел, спустившись с моста на кампо Сан-Барнаба, были три женщины за столиком на летней площадке. Рядом с каждой из них стояло по детской коляске; все три сидели, подставив солнцу лица и беззаботно болтая. Брунетти сразу перехотелось ворчать; на душе потеплело.

Недалеко от Галереи Академии[88] комиссар увидел Вианелло. Стоя позади эди́кола[89], тот наблюдал за шахматной партией владельца киоска и его приятеля.

Подойдя ближе, Брунетти сказал:

– Не знал, что ты играешь в шахматы.

– Это громко сказано, – ответил Вианелло. – Я знаю, как ходят фигуры и прочее, но в том, что касается тактики и стратегии, я не мастак.

Брунетти решил не комментировать эти слова. Удивительно, что такой прекрасный хищник не замечает собственных талантов, но, возможно, преследовать преступников – это не то же самое, что брать ладью или слона.

Они дружно, нога в ногу, зашагали в противоположную от канала сторону.

– Хочу поговорить с охранником Мерулы. Потому и позвал тебя. Скажешь потом, как он тебе.

– А о чем будет разговор? – спросил Вианелло.

– Когда мы общались впервые, он сказал кое-что примечательное, и теперь я хочу расспросить его поподробнее.

– Что именно он сказал?

– Лучше тебе услышать это своими ушами.

Вианелло на ходу посмотрел на начальника и спросил:

– Вы его подозреваете?

– Нет, пока нет. Он производит впечатление порядочного человека.

– Но никогда нельзя сказать об этом наверняка? – произнес инспектор.

– Именно!

В библиотеке Брунетти подошел к дежурному на первом этаже (это был тот же молодой человек, что и в его прошлое посещение) и сказал, что хотел бы поговорить с синьором Сартором. На лице юноши отразился целый калейдоскоп эмоций – любопытство, озабоченность, страх.

– Я схожу за ним, – сказал он, вставая со стула.

Через несколько минут дежурный вместе с Сартором вошли через дверь, ведущую в фонд современной литературы. Узнав Брунетти, Сартор направился к нему с протянутой для приветствия рукой, но как только увидел стоящего рядом с ним незнакомца, сразу же ее опустил.

– Здравствуйте, комиссарио, – с натугой проговорил охранник; его взгляд метался между полицейскими.

– Синьор Сартор, – произнес Брунетти, – это мой коллега, инспектор Вианелло.

Охранник молча пожал руки обоим.

– Прошу вас, уделите мне немного времени, – сказал ему Брунетти. И, оглядевшись, обратился одновременно к охраннику и юноше: – Есть место, где мы могли бы поговорить?

Сартор взглянул на коллегу, но ничего не ответил.

– Пьеро, комната для персонала подойдет? – предложил дежурный.

– Ну да, – произнес Сартор после короткой паузы. – Конечно!

Он направился к двери, которая вела на внешнюю лестницу, предоставив Брунетти и Вианелло идти следом за ним. В этот раз охранник спустился во двор, провел их по мощеной дорожке, вскоре свернувшей налево, к еще одной двери в самом конце здания. Брунетти не сразу сообразил, почему было не пойти наискосок, через двор, но, наверное, топтать молодую травку тут не позволено. Странной показалась ему и походка Сартора, который шел так, будто ногу у него свело судорогой; наконец комиссар понял, что тот старается не наступать на трещины между камнями. Они прошли под большим кустом сирени (почки вот-вот раскроются!) и остановились перед ступеньками крыльца, ведущими к деревянной двери с двойными стеклами.

Сартор сунул руку в карман пиджака и вместе с ключом на колечке вытащил несколько красочных прямоугольных кусочков картона, которые рассыпались по земле. Вианелло быстро наклонился и поднял три или четыре из них со словами:

– А, это Gratta e Vinci![90]

Он улыбнулся:

– Такие же покупает моя жена, по одному в неделю. Она ни разу не выигрывала больше пятидесяти евро; страшно представить, во сколько ей обошелся этот выигрыш!

Сартор торопливо собрал остальные билетики, взял те, что протянул ему Вианелло, и посмотрел на полицейских так, словно у них была партия в покер и ему надо решить, какую ставку сделать. Наконец он сказал:

– Я покупаю лотерейные билеты жене. Но она ни разу ничего не выиграла.

Передернув плечами, он пробормотал: «Азартные игры – это для дураков. Roba da donne[91]». Выразив таким образом неодобрение женских слабостей, Сартор сунул билеты обратно в карман. Он поднялся на крыльцо и открыл дверь.

– Сюда мы приходим во время перерыва, чтобы переодеться.

Охранник отступил на шаг, впуская гостей в помещение.

Брунетти отметил про себя, что здесь тепло, уютно и довольно просторно. Мойка, холодильник, даже небольшая кухонная плита – все безукоризненно чистое. На дальней стене – два окна с видом на канал; через них, а также через застекленную часть двери в комнату с белыми стенами проникало достаточно света. Сартор закрыл дверь.

– Пришлось поднять все во время реставрации, чтобы аква альта не добралась, – сказал охранник, выдвигая из-под деревянного стола сначала два стула, а затем и третий. – То есть если она не поднимется выше одного метра сорока сантиметров.

До сих пор не запятнанные стены подтверждали его слова.

У одной из них стоял ряд металлических шкафчиков с навесными замками. На стене напротив на крючках висела верхняя одежда: пальто и несколько пиджаков. В дальнем конце комнаты – три потрепанных, но с виду удобных кресла, расставленных между окнами.

– Могу сделать кофе, если хотите, – предложил Сартор на правах гостеприимного хозяина, то и дело ныряя рукой в карман, чтобы убедиться, что билетики на месте.

Брунетти соврал, что они с коллегой уже выпили кофе по дороге, и направился к креслам. Вианелло последовал за ним. Все трое сели.

– Пару дней назад, во время нашей первой беседы, синьор Сартор, – начал Брунетти без предисловий, – вы сказали, что дотторе Никерсон много и интересно рассказывал вам о книге, которой пользовался в своих исследованиях, и вы решили ее прочесть.

Сартор опасливо посмотрел сначала на одного полицейского, потом на другого, словно ожидал, что его вот-вот начнут укорять за то, что он прочитал одну из библиотечных книг. Наконец он кивнул:

– Да.

– Напомните, пожалуйста, что это была за книга?

На лице охранника отчетливо читалось растущее замешательство.

– Но я ведь уже говорил, сэр! Это был Кортес.

– На итальянском? – спросил Брунетти.

– Конечно. Я других языков не знаю.

– Это было отдельное издание или часть многотомника?

– Отдельное, синьор. Это книга, найденная мной на столе, за которым на днях работал дотторе Никерсон. – Сартор оживленно закивал: – Та самая!

– Вы уверены? – уточнил Брунетти.

Словно опасаясь ловушки, Сартор глянул в сторону, на Вианелло, который следил за разговором с нескрываемым интересом.

– Да, уверен. Это была та самая книга. Я узнал ее по пятну на обложке, в верхнем правом углу. Может, это след от чернил… Очень старое пятно.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Спасибо!

Сартор явно расслабился.

– Скажите, сэр, а зачем вам это?

– Позвольте спросить вас еще кое о чем, – произнес комиссар, не обращая внимания на вопрос.

Сартор кивнул, тихонько похлопывая рукой по карману с лотерейными билетами.

– В то утро вы видели, как пришел дотторе Никерсон?

– Да, видел.

– Вы обычно работаете в утреннюю смену?

– Теперь да, сэр. Уже месяца два первые два часа утренней смены – мои.

– Почему так? – спросил Брунетти.

– Мануэла, библиотекарь, которая обычно сидит за столом и принимает заявки от читателей, ждет ребенка и приходит не раньше одиннадцати. Поэтому дотторесса Фаббиани попросила меня заменять ее на эти два часа. – Он улыбнулся и добавил: – Мануэла не говорит, мальчик у нее будет или девочка, но готов поспорить – это пацан!

Проигнорировав эту ремарку, Брунетти поинтересовался:

– В тот день вы сидели за столом все время, пока дотторе Никерсон читал книги?

– Да, сэр.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Вы разговаривали с ним каждое утро?

– О нет, только если не было других читателей или если ребята из хранилища слишком долго не несли книги.

И снова Брунетти вспомнились студенческие годы. У этих двоих, вероятно, было предостаточно времени на разговоры.

– О чем же вы беседовали? – спросил он как бы между прочим, заполняя паузу между более важными вопросами.

– Например, о рыбалке, – удивил его ответом Сартор.

– О рыбалке?

– Точно не помню, с чего это началось, но однажды речь зашла о погоде и я сказал, что жду не дождусь начала сезона.

Сартор посмотрел на Вианелло, словно спрашивая, понятно ли ему это желание. Инспектор улыбнулся и кивнул.

– Никерсон тоже рыбак? – поинтересовался Брунетти.

– Да. Но рыбачит не на море. Он рассказывал, что там, откуда он родом, есть только озера, но некоторые из них очень большие.

– Что-то еще?

– Пожалуй, нет. О чем еще болтают люди, когда хотят убить время?

– Вы говорили, что это его энтузиазм подвиг вас на то, чтобы прочитать Кортеса? – произнес Брунетти с понимающей улыбкой, как читатель – читателю.

Сартор смерил его долгим взглядом, потом глянул на Вианелло и наконец ответил:

– Когда я спросил, из вежливости, над чем он трудится, Никерсон сказал, что изучает биографии путешественников-европейцев пятнадцатого и шестнадцатого столетий. Я признался, что сам читал только Марко Поло[92], – заставили в школе, – а он заметил, что это очень хорошая книга, и назвал еще несколько, сказал, они такие же интересные.

Сартор отодвинул свое кресло от стола и скрестил ноги. Присутствие Вианелло успокоило его настолько, что он отважился спросить:

– Вы уверены, что хотите все это знать?

– Да, – ответил Брунетти.

Сартор со вздохом сложил руки на груди.

– Никерсон перечислил имена путешественников, которые его интересовали. Я узнал только одно из них – Кортес. – Охранник несколько раз кашлянул, прочищая горло, и продолжил: – Мне захотелось посмотреть на эту книгу и… удивить его, ну, сказать, что я тоже ее читаю.

Он помолчал, переводя взгляд с одного полицейского на другого. Наверное, стеснялся своего желания произвести впечатление на иностранного профессора.

– А дальше? – поторопил его Брунетти.

– Как я уже говорил, я осилил часть первого тома. И когда дотторе Никерсон пришел, сказал ему, что мне понравилось читать Кортеса.

– Ему было приятно это услышать? – будничным тоном поинтересовался комиссар. И, когда Сартор не ответил, задал еще один вопрос: – Он как-то отреагировал на ваши слова?

Охранник отвел глаза, словно сам внезапно удивился своим воспоминаниям о том разговоре.

– Странное дело, – тихо пробормотал он.

Брунетти затаился, как ящерица на камне, и позволил себе лишь маленький кивок.

– Кажется, сперва он удивился, а потом сказал: «Рад, что вам понравилась эта книга». И пошел дальше, в читальный зал.

– Это все или вы сказали еще что-то?

– Только то, что я собираюсь прочесть следующий том!

12

Брунетти улыбнулся и встал. Сартор перевел взгляд с него на Вианелло и обратно, силясь понять, что бы это значило, а потом тоже поднялся. Перегнувшись через стол, комиссар пожал охраннику руку со словами:

– Вы нам очень помогли, синьор Сартор.

Он постарался, чтобы это прозвучало ободряюще.

Охранник изобразил на лице улыбку, поставил свое кресло на место и повернулся к двери.

Когда Сартор уже взялся за дверную ручку, Брунетти, словно осененный внезапной идеей, спросил:

– По вашим словам, дотторе Никерсон очень хорошо говорил по-итальянски. Вам не приходило в голову, что на самом деле он итальянец?

Сартор подождал, пока полицейские выйдут и спустятся с крыльца во двор, и только потом повернул ключ в замке. Ненадолго замер, держа в руке ключ, после чего вынул его из замочной скважины и положил в карман, спустился по ступенькам и остановился перед Брунетти.

– Я об этом не задумывался, но… Да, вполне возможно, что он итальянец. Этот человек сказал, что он американец, но еще мальчишкой ходил в римскую школу. Я решил, что вот оно, объяснение того, почему он говорит почти без акцента. – Помолчав немного, Сартор зашагал наискосок, через лужайку. Затем резко остановился и посмотрел на Брунетти и его коллегу. – А может, мне и акцент почудился, потому что я считал, что он должен быть. Такое возможно?

– Очевидцы часто вспоминают то, чего не случалось, и людей, которых не было на месте преступления, – впервые за все время подал голос Вианелло.

– Это безумие, ведь так? – проговорил Сартор, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он направился к воротам, ведущим на калле, но Брунетти остановил его словами:

– Мне хотелось бы поговорить с дотторессой Фаббиани!

– Да-да, конечно, – сказал Сартор и повернул назад, к главной лестнице.

На двери второго этажа комиссар увидел все то же объявление, приклеенное скотчем: «Закрыто по техническим причинам». Сартор открыл дверь; они вошли, а потом охранник закрыл ее и запер.

– Синьоры, прошу, подождите здесь. Я доложу дотторессе! – произнес он и скрылся в той части здания, где, по прикидкам Брунетти, находились подсобки.

– Может, он и правда нафантазировал себе этот акцент? – спросил Вианелло.

– Я бы не удивился, – ответил Брунетти.

Он подошел к стойке-ресепшен и заглянул в лоток с входящей корреспонденцией. Запрос на обмен книгами от другой библиотеки, список фолиантов, которые будут выставлены на ближайшем аукционе в Риме, письмо соискателя, желающего бесплатно поработать в Меруле…

Услышав шаги, Брунетти торопливо отошел от стойки и присел на один из стульев. Вианелло сделал то же самое; он откинулся на спинку и скрестил ноги.

Вошла дотторесса Фаббиани. В проеме промелькнуло лицо Сартора, который придержал для нее дверь.

– Спасибо, – сказала директриса и добавила с улыбкой: – Можешь возвращаться к себе и продолжать строить планы по поводу «Формулы-1».

Сартор скрылся.

Хотя это его и не касалось, Брунетти переспросил, вставая:

– «Формулы-1»?

Директриса усмехнулась.

– Пьеро увлекается гонками, да, в общем-то, и другими видами спорта. Не знаю, как его жена это терпит: он только и говорит, что о вероятности выигрыша.

Тут она заметила Вианелло и осеклась.

– Это мой коллега, испетторе Вианелло, – представил коллегу Брунетти.

Уже без прежней приятной непринужденности директриса предложила пройти к ней в кабинет. Она провела полицейских через книгохранилище так быстро, что Брунетти перестал ориентироваться. Через минуту дотторесса Фаббиани открыла дверь в конце длинного коридора с деревянными книжными полками вдоль обеих стен, и они оказались в директорском кабинете. На столе стояли компьютер и телефон и лежала одна-единственная канцелярская папка-манила[93]. И никаких документов, а также ручки, карандаша или скрепки – только безукоризненно чистое черное стекло столешницы.

Четыре стены, на каждой – по гравюре. Брунетти узнал работы Пиранези из цикла Carceri[94], безрадостные и безжизненные, несмотря на художественную ценность. Паркет с ромбовидным рисунком, два окна, выходящих на Джудекку…

Директриса села на стул с прямой спинкой и знаком предложила полицейским расположиться рядом с ней.

– Чем я могу вам помочь, комиссарио? – спросила она.

– Меня интересуют финансовые потери библиотеки. У вас было время их подсчитать? – задал он вопрос.

Дотторесса Фаббиани какое-то время не сводила глаз с руин на гравюре Пиранези, потом ответила:

– В начале этого года Монтальбоддо был куплен на аукционе за двести пятнадцать тысяч евро. Рамузио – один том из трехтомника, но зато – первое издание.

– Как это влияет на цену? – спросил Брунетти.

– Это был второй том, но, как ни странно, напечатан он был позже остальных, – ответила директриса.

– Прошу прощения, дотторесса, но это ничего мне не объясняет.

– Разумеется, – проговорила она, запуская пальцы правой руки в волосы. – Это позволяет предположить, что вора нанял тот, кому не хватало именно этого тома для комплекта. – Брунетти и Вианелло молчали, и она продолжила: – Если догадка верна, теперь у заказчика есть все три тома и их общая стоимость намного выше, нежели цена каждого тома по отдельности…

Полицейские, не сговариваясь, кивнули.

– Простите, дотторесса, – перебил ее Вианелло, и прозвучало это так, словно он не смог сдержать любопытство, – но как это отразилось на стоимости вашего комплекта?

Директриса удивленно посмотрела на него; возможно, она не предполагала, что инспектор тоже способен мыслить.

– Свело ее к нулю, – резко ответила дотторесса Фаббиани и тут же с усталой улыбкой добавила: – Нет, я преувеличиваю. Это в значительной степени ее снизило. Но дело не в этом.

– Конечно же, нет, – с сочувствием глядя на нее, произнес Вианелло. – У вас библиотека, а не книжная лавка.

Ее ответный взгляд был более внимательным, когда она сказала:

– Вы правы, у нас не книжная лавка. И финансовые потери для нас не самое важное.

Директриса опять посмотрела на гравюру на стене.

– Как этот вор вообще смог вынести книги из библиотеки? – участливо спросил Вианелло.

И снова дотторесса Фаббиани провела рукой по волосам.

– Не знаю! Кто-нибудь из сотрудников обязательно сидит за столом, и в фонде современной литературы, и в секции редких книг. На выходе у всех проверяют сумки.

«Знать бы, насколько тщательно, – подумал Брунетти. – Особенно у тех, с кем говорили о рыбалке…»

– Других мер вы не предпринимаете? – спросил он.

– Мы начали внедрять систему маркировки, – сказала директриса. И, видя недоумение полицейских, пояснила: – Компьютерное чипирование. Чипы вставляются в корешок каждой книги. По крайней мере, в те, что хранятся на втором этаже. Сканер, похожий на те, что в аэропорту, среагирует, если кто-то попытается вынести фолиант, не оформив это должным образом.

Брунетти, который не увидел подобного оборудования возле столов дежурных ни на одном этаже, уточнил:

– Сканер установлен?

Дотторесса Фаббиани закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Мы заказали его полгода назад, когда начали вставлять чипы.

Она открыла глаза и посмотрела на Брунетти.

– И?.. – поторопил ее комиссар.

– Но тот, что нам доставили, был рассчитан на чипы с другим программным обеспечением. Ну, по крайней мере так нам объяснили.

– Что было потом?

– Фирма забрала сканер обратно, а новый нам так и не привезли.

– А когда привезут, они сказали? – спросил Вианелло.

Напряженным, злым голосом директриса ответила:

– Нет.

Брунетти задал следующий вопрос:

– По вашим словам, дотторесса, в библиотечном фонде содержится восемь тысяч книг. Какое количество из них уже чипировано?

– Все, – ответила она, широким жестом обводя комнату, что должно было означать «все книги на этом этаже», и добавила: – И рукописи тоже.

– Как по-вашему, его еще долго будут везти?

Метнув в Брунетти быстрый взгляд, директриса спросила:

– А как это связано с кражей, комиссарио?

– Не хочу вас обидеть, дотторесса, но я думаю о будущих кражах.

Ее лицо застыло. Брунетти спросил себя, не собирается ли она их прогнать. Но директриса сложила руки на коленях и стала нервно теребить заусенец на большом пальце левой руки. Потом посмотрела на Брунетти:

– Это уже случилось.

Она вдохнула поглубже, пытаясь совладать с голосом. Произнесла слово, осеклась, попробовала еще раз и наконец с усилием проговорила:

– Все еще серьезнее, чем я думала.

В кабинете повисла тишина. Брунетти и Вианелло не шевелились. Прошло не меньше минуты, прежде чем Брунетти спросил:

– О чем вы, дотторесса?

– Больше книг… – отозвалась она.

– Отсутствует в хранилище?

Она опустила глаза и снова стала теребить заусенец. Потом собралась с силами и посмотрела на комиссара:

– Да. Мне захотелось убедиться в том, что больше ничего не пропало, поэтому я распечатала каждую десятую из первых ста страниц каталога и проверила, все ли упомянутые там книги стоят на полках или кому-то выданы.

– И сколько книг в этих списках? – поинтересовался Брунетти.

Директриса задумалась над вопросом, и он уловил момент, когда она осознала его суть.

– Чуть больше ста сорока, – ответила дотторесса Фаббиани.

Не видя причин терять драгоценное время, Брунетти спросил прямо:

– Сколько книг отсутствует?

– Девять, – сказала директриса, бросив взгляд сначала на Вианелло, потом на комиссара. – И ситуация все ухудшается, – добавила она голосом, внезапно набравшим силу от гнева. – Я слышу то же самое от коллег, причем не только здесь, в Италии. В наши дни ничего невозможно уберечь!

Брунетти посмотрел на ее руки – со сцепленными, побелевшими от напряжения пальцами. Чуть более спокойно дотторесса Фаббиани продолжила:

– Я не знаю, что делать. Мы не можем запретить читателям приходить сюда. И наши фонды нужны ученым.

Она посмотрела на свои руки и разжала пальцы.

– Вы составили перечень книг, которые заказывал Никерсон? – спросил Брунетти.

– Да.

– Сколько из них было… – Комиссар не нашел подходящего слова.

– Он надругался над тридцать одной книгой, – ответила директриса, подобрав нужное слово, и добавила: – То есть насколько нам известно на данный момент.

– А убытки?

Задавая этот вопрос, Брунетти надеялся, что дотторесса Фаббиани поймет и оценит его такт: он пытался выяснить денежную стоимость украденного, не спрашивая о том, как такое вообще могло произойти, не вызвав ни у кого подозрений.

Дотторесса Фаббиани покачала головой, словно сетуя на то, что никто, кроме нее, не видит очевидного:

– Книги испорчены. По крайней мере, согласно нашим нормативам. Быть может, частично их ценность сохранилась – из одной исчезла лишь карта, так что стоимость ее упала лишь наполовину, – но они уже никогда не будут такими, как раньше. А те издания, из которых вырезано несколько страниц, практически полностью обесценились.

Убедившись в том, что теперь полицейские все поняли, директриса прошла к своему столу и вернулась с папкой. Открыла ее и протянула Брунетти несколько листков, один оставив себе. И снова села.

– Это книги, которые, как мы выяснили, испортил преступник, и суммы, которые мы заплатили за те из них, которые были приобретены библиотекой. – Дотторесса Фаббиани подалась вперед и указала на первую колонку цифр. – Остальные были нам подарены, и единственное, что мы можем сделать, – это указать их стоимость на недавних аукционах. Времени у нас было мало, и, боюсь, я не смогу даже предположить, какие ценники поставят на них сегодня. – И после краткого раздумья она добавила: – Не знаю, стоит ли даже это выяснять.

– Почему? – спросил Брунетти.

– У нас никогда не будет денег, чтобы приобрести замену им.

– А страховка?

Директриса улыбнулась, горько и безнадежно.

– Мы не застрахованы. Библиотека – общественное учреждение, и, как и следовало ожидать, наш гарант – государство. Гиблое дело. – И, предвосхищая вопрос, добавила: – Лет восемь назад у нас прорвало трубу, был небольшой потоп, и мы до сих пор ждем, когда пришлют инспектора, который проверит состояние книг.

И, словно и этого было недостаточно, она сказала:

– Нам не заплатят за подаренные спонсорами экземпляры, таковы правила. – Увидев на лицах полицейских изумление, директриса пояснила: – Власти считают, что раз мы не заплатили за эти книги, то и убытков у нас нет.

Она дала полицейским время на то, чтобы обдумать услышанное, потом наклонилась к Брунетти и указала на колонку цифр справа:

– Стоимость на последнем аукционе двух страниц из числа украденных. Это единственное, что нам удалось найти.

– Простите, дотторесса, – заговорил Вианелло, – а это общепринятая практика – коллекционировать отдельные страницы?

– Да, – ответила она.

– То есть люди так делают, – произнес Вианелло. И, заметив ее недоумение, развил свою мысль: – Я хочу сказать, если есть цены на эти страницы, значит, должны быть и книги, которые… ну, которые уже испорчены.

– Это происходит повсеместно, – с некоторым ожесточением проговорила директриса. – Когда из книги вырван лист, многие решают: почему бы не поживиться тем, что осталось, и не продать отдельные страницы? И так до тех пор, пока от книги ничего не останется. Если она находится в частном владении, никто не может это запретить.

В тишине, которая последовала за этой ремаркой, Брунетти спросил:

– Вы с ним встречались?

– С Никерсоном?

– Да.

– Раза два или три, но это было не больше чем обмен приветствиями. – Директриса открыла папку и вынула оттуда стопочку бланков. – Вот то, что он заполнял, когда заказывал книги, – сказала она. – Мы их сохранили.

Заметив сомнения Брунетти, женщина уточнила:

– Ваши люди уже сняли с них отпечатки, так что можете смело взять это!

Брунетти посмотрел на Вианелло. Тот кивнул.

Комиссар протянул ему половину бланков и сам стал перебирать их, внимательно изучая надписи. Вианелло делал то же самое. Не прошло и минуты, как полицейские подняли головы и их взгляды встретились.

– Он итальянец, так ведь? – спросил Вианелло.

– Подозреваю, что да, – согласился Брунетти.

Тут у него зазвонил телефон. Комиссар достал его и посмотрел на номер.

– Простите! – сказал он, вставая.

Без дальнейших объяснений Брунетти прошел к двери, вернулся в помещение с книжными стеллажами и закрыл за собой дверь.

– Брунетти! – сказал он в трубку.

– Это Далла-Лана, комиссарио! – услышал он голос офицера из новеньких.

– Слушаю!

– У нас смерть, синьор, – сказал Далла-Лана и после паузы добавил: – Насильственная.

– Далла-Лана, если речь идет об убийстве, так и говори, ясно?

– Да, сэр! Простите, но для меня это впервые, и я не знал, как сказать.

– Выкладывай все, что знаешь, – велел комиссар.

– Позвонил мужчина, минут десять назад, и сказал, что он на квартире своего брата, которого убили. Сказал, что там много крови.

– Имя свое он назвал? – спросил Брунетти, отметив про себя, что у Далла-Ланы ушло десять минут на то, чтобы ему позвонить. Десять минут!

– Да, сэр! Энрико Франчини. Живет в Падуе.

Брунетти окинул взглядом бесчисленные стеллажи. Книги… Пережитки давно ушедших времен, свидетели чьих-то жизней…

– А имя брата он назвал? – спросил комиссар очень спокойным голосом.

– Нет, сэр! Сказал только, что тот мертв, и заплакал.

– Это в Кастелло? – спросил Брунетти, хотя, по сути, это не было вопросом.

– Да, сэр. Вы его знаете?

– Нет. – И, возвращаясь к конкретике, поинтересовался: – Ты отправил туда кого-нибудь?

– Я пытался связаться с вами, сэр. Позвонил в кабинет, но вас там не оказалось. Никто не мог дать мне номер вашего телефонино. А потом…

– Теперь он у тебя есть, – сказал Брунетти. – Позвони Боккезе и скажи ему, чтобы ехал туда со своей бригадой. Человек, который звонил, оставил свой номер телефона?

– Нет, сэр, – ответил Далла-Лана и уже тише, виноватым голосом, добавил: – Я забыл его спросить.

Брунетти посмотрел на свои побелевшие пальцы, сжимающие мобильный. Ослабил хватку и сказал:

– Телефонный аппарат стоит у вас в комнате. Посмотри список звонивших – он будет последним. Перезвони ему и, если он еще в квартире, скажи, чтобы вышел на улицу и ожидал полицию. Выходить из здания необязательно, но в квартире ему находиться незачем. Ясно?

– Да, сэр!

– Потом наберешь Фоа – по мобильному или по рации – и скажешь, пусть бросает то, чем занимается, и плывет к Пунта-делла-Догана[95], к оконечности мыса! Я встречу его там через десять минут.

– А если он не сможет приехать, сэр?

– Приедет. – И Брунетти нажал «отбой».

Он открыл дверь и вернулся в директорский кабинет.

– Боюсь, мне нужно вернуться в квестуру, дотторесса, – сказал комиссар, стараясь скрыть волнение.

Ей это не показалось странным, а вот Вианелло вскочил и направился к выходу.

– Спасибо, что уделили нам время, – поблагодарил Брунетти директрису.

И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты и направился к лестнице, на ходу складывая вдвое полученные от дотторессы документы и засовывая их в карман.

– Что не так? – спросил Вианелло, идя на шаг впереди него.

Брунетти быстро спустился во двор, оттуда – на улицу. Выйдя к воде, повернул налево, к Пунта-делла-Догана.

– Франчини мертв, – сказал он.

Вианелло споткнулся, но тут же вернулся к прежнему стремительному темпу.

– Его брат позвонил из квартиры и сообщил о смерти. И сказал, что там много крови.

– Что еще он сказал?

– С ним разговаривал не я. Он позвонил в квестуру, а они – мне.

Не замечая ничего вокруг, они с Вианелло шли, нет, почти бежали.

– Боккезе должен приехать со своими людьми. Я велел Далла-Лане перезвонить брату погибшего и сказать, чтобы он покинул квартиру.

– Куда мы идем? – спросил Вианелло, словно только сейчас уразумел, что происходит.

К этому времени они уже подошли к самому краю мыса, впереди была только вода. У них не было другого выхода, кроме как вернуться к ближайшей остановке вапоретто возле Санта-Мария делла-Салюте[96] или перехватить проплывающее мимо такси.

– Я сказал, чтобы Фоа нас тут встретил, – сообщил Брунетти.

Они прошли мимо женщины с двумя псами. Один из них, яростно тявкая, увязался следом за полицейскими – развлечения ради, а не потому, что они ему чем-то не понравились. «И как, интересно, я это понял?» – спросил себя Брунетти.

– Bassi, smettila![97] – крикнула хозяйка, и пес послушно повернулся и потрусил к ней.

Когда полицейские вышли на открытое место в форме треугольника, на самом краю мыса, Брунетти увидел пришвартованный катер.

– Фоа! – позвал он.

Водитель подошел к краю катера и протянул руку полицейским. Брунетти, а затем и Вианелло запрыгнули на борт. Фоа отвязал швартов и завел мотор. Отчалив от рива, он повернул налево, возвращаясь в Кастелло.

Полицейские остались на палубе с водителем, как будто созерцание проносящихся мимо зданий могло ускорить дело. Оба молчали, поэтому Фоа, поддавшись настроению, тоже держал рот на замке. Сирену он не включил: шум – для новичков. Зато поставил синий сигнальный маяк. Водителю удавалось ловко маневрировать в потоке других судов, пока они не свернули в канал Сант-Элена. Несколько умерив скорость и лавируя между пришвартованными лодками, он повел свой катер по гораздо более узким каналам района Кастелло. Впереди крупное плоскодонное судно сунулось было в канал, но Фоа отпугнул его одним коротким воплем сирены.

Войдя в канал Рио ди Сант-Анна, Фоа снова сбросил скорость, а когда впереди показался мост, предупредил полицейских о том, что надо пригнуться. Еще один поворот налево – и катер плавно подошел к причалу по правому берегу канала и остановился за пришвартованным тут же полицейским баркасом. Не успел водитель схватиться за канат, как Брунетти и Вианелло выпрыгнули на берег и зашагали через кампо.

На другом ее конце, на скамейке сидел с отрешенным видом мужчина. Понурив голову и сгорбившись, чуть расставив колени, он смотрел в землю. В его левой руке был зажат белый носовой платок. Когда полицейские были уже близко, мужчина промокнул глаза, высморкался, да так и застыл, уронив руки на колени. Брунетти увидел, как вздрагивают его плечи, услышал хриплые всхлипы. Мужчина снова вытер слезы, но глаз не поднял – словно не слышал приближающихся шагов.

Сдавленное рыдание, всхлипы, слезы… Мужчина стиснул кулаки, сминая ни в чем не повинный платок. Брунетти подошел к скамейке и остановился в метре от него.

– Синьор Франчини? – произнес он будничным тоном.

Мужчина снова сдавленно всхлипнул и вытер глаза.

Брунетти присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Синьор Франчини! – повторил он, на этот раз чуть громче.

Мужчина вздрогнул, посмотрел на Брунетти и выпрямился, вжимаясь спиной в спинку скамейки. Комиссар вскинул руку, показывая, что волноваться не стоит.

– Мы – офицеры полиции, синьор! Не бойтесь.

Мужчина молча уставился на него. Франчини было около шестидесяти лет, он был в шерстяном костюме-двойке, с аккуратно повязанным галстуком – словно только что вышел из своего кабинета. На узкий лоб упала прядь редких седых волос. Глаза карие, опухшие от слез, нос – длинный и тонкий…

– Синьор Франчини! – в третий раз произнес Брунетти.

У него уже ныли колени от напряжения, пришлось наклониться и опереться одной рукой о землю. Комиссар выпрямился – не спеша и плавно, но это движение все равно отдалось болью в суставах.

– Вам помочь? – спросил он у Франчини.

Брунетти обернулся к Вианелло, замершему в паре метров от скамейки, и подозвал его к себе.

Инспектор подошел, очень медленно, и остановился – на таком расстоянии от начальника, чтобы в образовавшуюся между ними брешь мог пройти человек.

– Кто вы такие? – спросил Франчини.

Он шмыгнул носом, высморкался и снова уронил руки на колени.

– Я – комиссарио Гвидо Брунетти, а это – испетторе Вианелло. Нам только что сообщили о том, что случилось с вашим братом, и мы приехали.

Брунетти махнул рукой в сторону причала, где стояли два пришвартованных полицейских судна, как будто это каким-то образом доказывало правдивость его слов.

– Вы его уже видели? – задал вопрос Франчини.

Брунетти помотал головой:

– Нет. Мы только что приехали.

– Это ужас – увидеть такое, – сказал Франчини.

– Вы брат потерпевшего? – спросил комиссар.

Собеседник кивнул.

– Да. Младший.

– Я тоже младший в семье, – сказал Брунетти.

– Это нелегко, – сказал Франчини.

– Да, нелегко, – согласился Брунетти.

– Просишь его быть поосторожнее, но все без толку!

Франчини умолк, удивленный собственной репликой, взял платок в обе руки и прижал его к глазам. Коротко всхлипнув, он опустил руки.

– Не возражаете, если я присяду? – спросил Брунетти. – Беда с коленями…

– Да-да, конечно!

Франчини подвинулся влево, освобождая место рядом с собой.

Брунетти со вздохом опустился на скамейку и вытянул ноги. По его кивку Вианелло направился к дому, но Франчини не обратил на это внимания.

– Вы приехали из Падуи? – обыденным тоном спросил комиссар.

– Да. Мы с Альдо всегда созванивались во вторник вечером. Вчера он не взял трубку, и я подумал, что лучше приехать и узнать, что произошло.

– А почему вы решили, что что-то произошло? – все так же спокойно и доброжелательно поинтересовался Брунетти.

– Потому что уже шестнадцать лет подряд мы с ним разговариваем по вторникам, в девять вечера.

– Понятно, – сказал Брунетти и кивнул, подтверждая, что, по его мнению, это было абсолютно правильное решение.

Комиссар словно невзначай посмотрел на собеседника и отметил про себя, что, несмотря на худобу, у Франчини двойной подбородок и крупные уши.

– Вы приехали после обеда?

– Я был на работе. Мы заканчиваем после трех.

– А кем вы работаете?

– Учителем. Преподаю латынь и греческий. В Падуе.

– Это были мои любимые предметы, – произнес Брунетти.

– Правда? – Франчини резко развернулся к нему, настолько приятно ему было это услышать.

– Да, – подтвердил комиссар. – Мне нравится точность этих языков, особенно греческого. Все упорядочено, на своем месте.

– А после школы вы ими занимались? – спросил Франчини.

Брунетти с искренним сожалением покачал головой.

– Боюсь, я чересчур разленился. Но до сих пор читаю итальянские переводы с этих языков.

– Это не одно и то же, – сказал Франчини и быстро добавил, чтобы не задеть ничьих чувств: – Но то, что вы читаете эти произведения, уже хорошо.

Брунетти выдержал долгую паузу, прежде чем спросить:

– Вы с братом были близки?

Франчини медлил с ответом еще дольше.

– Да, – наконец произнес он и, еще немного помолчав, добавил: – И нет.

– Как я со своим братом. – Выждав еще пару секунд, Брунетти спросил: – Насколько близки вы были?

– Мы изучали одно и то же, – сказал Франчини, бросая на комиссара быстрый взгляд. – Правда, мой брат предпочитал латынь.

– А вы – греческий?

Франчини пожал плечами:

– Что же еще?

Он начал складывать платок в идеальный квадрат, как будто очевидная естественность этого разговора исключала необходимость плакать.

– Нас растили в вере в Бога. Родители были очень религиозными.

Сын воинствующего атеиста, Брунетти кивнул с таким видом, словно и в этом они были похожи.

– Альдо был увлечен теологией больше, чем я. – Франчини быстро отвел глаза. – Решил, что это его призвание, и стал священником.

Он все еще возился с платком, который к этому времени стал размером с пачку сигарет.

– Потом это чувство прошло. По его собственным словам, он просто проснулся однажды, – а веры нет. Словно он перед сном положил ее рядом с кроватью, а проснувшись, не нашел.

– И как он поступил? – спросил Брунетти.

– Ушел. Отрекся от сана и, как следствие, тут же лишился места учителя. Там, где он преподавал, это запрещено законом, поэтому им пришлось обставить все как ранний выход на пенсию. И выплачивать ее ему.

– Как он выходил из положения, живя в этом доме? – Брунетти заранее знал, что Франчини поймет: он спрашивает о деньгах.

– Квартира принадлежала родителям, это наше с ним наследство. Брат поселился тут, а я остался в Падуе.

– Живете там с семьей? – спросил комиссар.

– Да, – последовал ответ, но без уточнений.

– И вы звонили брату каждый вторник?

Франчини кивнул.

– Лишившись работы, Альдо очень переменился. Создавалось впечатление, что он потерял все, что было для него важно. Кроме латыни. Все свободное время он читал.

– На латыни?

– Я подыскал ему место, где это было возможно. Альдо хотел почитать труды святых отцов, – пояснил Франчини.

– Чтобы снова обрести веру? – поинтересовался Брунетти.

Он услышал характерный звук, с которым шерстяной пиджак потерся о скамью, когда Франчини пожал плечами.

– Он не сказал мне об этом. – И прежде чем Брунетти успел открыть рот, добавил: – А я и не спрашивал.

– И все свое свободное время он читал труды святых отцов. – В устах Брунетти это прозвучало как полуутверждение-полувопрос.

– Да, – ответил Франчини. – И вдруг – это! – добавил он, свободной рукой указывая на дом у них за спиной.

13

Словно в ответ на этот жест послышался треск открываемого окна и кто-то позвал:

– Комиссарио!

Брунетти встал и посмотрел в ту сторону, злясь про себя на то, что их мирную беседу так грубо прервали. Свесившись из окна, человек в форме патрульного помахал ему рукой, словно желая показать, что они там, в квартире. Брунетти махнул в ответ, что должно было означать «Уже иду!», в надежде, что коллега его поймет.

Когда же комиссар перевел взгляд на Франчини, то оказалось, что тот снова сгорбился и смотрит на мостовую, сложив руки на коленях и сцепив пальцы. Он, кажется, уже забыл о Брунетти. Комиссар вынул телефон и набрал номер Вианелло. Когда инспектор ответил, Брунетти сказал:

– Можешь прислать кого-то, кто сможет побыть с синьором Франчини?

И дал «отбой», прежде чем Вианелло успел произнести хоть слово.

Через пару минут Брунетти вздохнул с облегчением: из подъезда выскочил молодой полицейский – Пучетти. Когда он подошел к скамейке, Брунетти наклонился и сказал Франчини:

– Синьор, офицер Пучетти побудет с вами, пока я не вернусь.

Франчини посмотрел на него, потом на Пучетти. Офицер коротко кивнул ему. Франчини перевел глаза на комиссара, а затем снова уставился в землю. Брунетти ободряюще хлопнул коллегу по руке, но ничего не сказал.

В коридоре на четвертом этаже, возле открытой двери комиссар увидел знакомого офицера; кажется, его фамилия была Стаффелли. Он поздоровался с Брунетти, а потом выразительно сжал губы и, вскинув брови, скорчил гримасу, которая могла означать что угодно – от удивления по поводу человеческих повадок до смирения с законами этого мира. Брунетти поднял руку, отвечая и на приветствие, и на беззвучное послание, что бы оно ни означало. Вианелло нигде не было видно.

В квартире комиссара встретил Боккезе, начальник бригады криминалистов; на нем, как обычно, был белый спецкомбинезон. Криминалист стоял в дверном проеме, глядя в комнату, где время от времени мелькала вспышка фотоаппарата.

– Боккезе! – позвал Брунетти.

Тот оглянулся, приветственно поднял руку, однако происходившее в комнате занимало его гораздо больше – там то и дело фотографировали. Брунетти подошел ближе, но Боккезе предостерегающе зашипел на него, и комиссару пришлось остановиться. Криминалист вынул из кармана две прозрачные пластиковые упаковки.

– Наденьте это! – сказал он, подавая их Брунетти.

Комиссар, знакомый с правилами Боккезе, вернулся в холл. Там, держась одной рукой за перила, он натянул поверх туфлей бахилы, а затем надел полиэтиленовые перчатки. Он отдал пустые пакеты Стаффелли и вернулся в квартиру.

Боккезе уже не стоял в дверях, и Брунетти сам занял это место. Откуда-то из недр квартиры доносились мужские голоса; один из них, похоже, принадлежал Вианелло. Два криминалиста в белых комбинезонах переставляли фотооборудование в другую часть комнаты, подальше от лежащего у стены трупа.

«Так вот он какой, Тертуллиан!» – подумал Брунетти, глядя через комнату на распростертое тело, казавшееся неестественно маленьким. Если бы не лужи крови, можно было бы подумать, что хозяин дома напился и упал без сознания, направляясь к кровати, или же потерял равновесие и съехал по стене (голова и одно плечо были к ней прислонены). Так оно и могло бы быть, если бы отметины на этой самой стене не диктовали иной сценарий. Три кровавых оттиска правой руки были направлены вверх, словно Франчини хотел встать, но четвертый след, длинная красная полоса, перечеркнула его попытки – она напоминала центральный мазок кистью на каком-нибудь из полотен Кадзуо Сираги[98].

Одно плечо трупа прижалось к стене, руки были раскинуты, голова повернута под неестественным углом, одна нога лежала поверх другой, согнутой в колене… При наличии признаков жизни любой, кто бы его увидел, на чистейших животных инстинктах отодвинул бы беднягу от стены, чтобы выпрямить шею и высвободить скрюченную ногу. Впрочем, нет, даже самого неисправимого оптимиста секундное размышление убедило бы в том, что жизнь уже покинула эту неподвижную, жалкую оболочку.

Брунетти наблюдал этот феномен очень часто – как душа, покидая тело, забирает часть его сущности и массы, оставляя после себя нечто меньшее, нежели объект, в котором она некогда жила. Этот человек когда-то был молод, он посвятил себя Церкви, верил в Бога, любил читать, – и вот, от него осталось лишь скрюченное тело с забрызганным кровью лицом, в смявшемся под мышками пиджаке. Левая туфля почти слетела с ноги, обнажив темно-серый носок; над ним виднелась полоска бледной старческой кожи.

Две лужи высохшей крови темнели на паркете в метре от трупа, причем одну из них явно размазали ногой, и от этой лужи к телу Франчини вели три прерывистых кровавых отпечатка правой ноги. Четвертого отпечатка не было.

Снова мигнула вспышка. Брунетти инстинктивно заслонился от нее рукой и спросил у двух криминалистов с фотоаппаратурой:

– Кто приедет?

– Наверное, Риццарди, – сказал тот, что повыше ростом, но пояснять, почему отвечает столь неопределенно, не стал.

– Когда вы приехали на место? – спросил Брунетти.

Мужчина приподнял белый рукав тыльной стороной затянутой в перчатку ладони.

– Минут двадцать назад.

– На что еще мне нужно взглянуть? – задал вопрос комиссар.

– Он сидел там, в соседней комнате, – вставил второй криминалист, передвигая штатив с камерой чуть левее.

– С чего вы взяли?

Защелкал фотоаппарат. Брунетти, который уже успел привыкнуть к вспышке, не потрудился прикрыть глаза. Сдвигая камеру дальше влево, криминалист предложил:

– Посмотрите сами, комиссарио! – И указал на дверь слева от себя. – Вы поймете, что я имею в виду.

Брунетти подошел к двери и заглянул в комнату, с любопытством ожидая, что за историю она ему расскажет. В углу – кресло с темно-зеленой вельветовой обивкой, позади него – торшер с белым стеклянным абажуром. Рядом – круглый стол и стоящая на нем небольшая лампа. Оба светильника были включены, а возле настольной лампы переплетом вверх лежала книга, как если бы тот, кто ее читал, ненадолго отвлекся и отложил томик, чтобы ответить на телефонный звонок или открыть входную дверь. Позади кресла виднелся большой книжный шкаф; его полки были забиты книгами.

Благодаря какому-то акустическому трюку до Брунетти донеслись мужские голоса; беседовали Вианелло и Боккезе. «Вы снимаете отпечатки в каждой комнате?» – спросил инспектор. «Естественно!» – ответил криминалист, но потом говорившие, должно быть, переместились, потому что звук их голосов стал приглушенным, нечетким.

Брунетти вернулся в первую комнату и в дверях встретил дотторе Риццарди, патологоанатома. Они обменялись негромкими приветствиями. Брунетти отметил про себя, что с момента их предыдущей встречи у высокого худощавого патологоанатома прибавилось седины. Риццарди посмотрел на комиссара, но внимание дотторе тут же привлекла разрушенная оболочка, некогда удерживавшая в себе жизнь синьора Франчини.

Риццарди уже успел надеть полиэтиленовые бахилы и как раз натягивал перчатку на левую руку. Потом он подошел к трупу, постоял над ним некоторое время, и Брунетти подумал, уж не молится ли дотторе за душу усопшего, а может, желает ей благополучного путешествия в иной мир, но тут комиссар вспомнил слова самого Риццарди о том, что он не верит в загробную жизнь – слишком многое довелось ему увидеть в этой.

Патологоанатом встал на одно колено, чтобы рассмотреть труп поближе. Взял мертвого мужчину за запястье и, пунктуальный до абсурда, проверил пульс. Брунетти на мгновение отвел глаза, а когда снова посмотрел на Риццарди, тот уже склонился над телом и осторожно стягивал его на пол. Патологоанатом попытался разогнуть колено покойника, но оно не поддалось.

Риццарди встал и, не разгибая спины, передвинулся к голове покойного. Снова опустился на колени, чтобы осмотреть затылок, для удобства чуть поворачивая его из стороны в сторону. После чего подошел к Брунетти.

– Как это случилось? – спросил тот.

– Множественные повреждения. Его бил кто-то в тяжелых ботинках или сапогах.

– По голове? – спросил комиссар.

– Да. От этого он и умер. Еще – по лицу. Правая щека стесана чуть ли не до кости, и как минимум четыре зуба сломано. Но причиной смерти стали удары по затылку, их было несколько. – Риццарди обернулся и указал на место преступления. – Он пытался подняться – только Богу известно, откуда он взял на это силы! – но не смог. Или тот, другой, стянул его вниз.

– Но он ведь был уже старик… – пробормотал Брунетти.

– Пожилые люди – идеальные жертвы, – сказал патологоанатом, стягивая перчатки. Он аккуратно сложил их, сунул в прозрачный пакет, в котором они были изначально, и спрятал в карман. – Они слабые и не могут обороняться.

– У нас принято уважать старость, – сказал Брунетти. – Но есть иной сорт людей. Они… другие.

Риццарди посмотрел на него.

– Знаешь, Гвидо, временами мне не верится, что ты занимаешься тем, чем занимаешься.

Брунетти вспомнилось уважительное, едва ли не благоговейное отношение самого Риццарди к покойникам, которых его вызывали освидетельствовать, однако промолчал.

– Сейчас трудно сказать, сколько раз его ударили, – продолжал дотторе. – Но я это выясню. Позже.

– «Удовольствие тех, кто тебя ранит, – в твоей боли».

Брунетти сам от себя не ожидал, что не только вспомнит эту цитату, но и произнесет ее вслух.

– Что? – переспросил Риццарди.

– Это из Тертуллиана, – пояснил комиссар.

– Тертуллиана?

– Да, теолога.

Риццарди еле слышно вздохнул.

– Я знаю, кто такой Тертуллиан, Гвидо. Но почему ты вспомнил о нем именно сейчас?

– Потому что так его звали, – сказал Брунетти, кивая в сторону умершего.

– Вы были знакомы?

– Я слышал о нем, – ответил комиссар.

– Ясно! – последовал краткий ответ.

– Он часами читал теологические труды в библиотеке Мерула.

– Зачем?

– Может, потому что у них эти труды на латыни. А еще это было место, где можно провести время…

– Как в кинотеатре или ресторане, – заметил Риццарди.

– Когда-то этот человек был священником, – пояснил Брунетти. – Поэтому, наверное, ему было комфортнее читать, чем смотреть «Бэмби».

– А что, люди до сих пор ходят в кино на «Бэмби»? – спросил патологоанатом.

– Я выразился фигурально, Э́тторе! Это первый фильм, который пришел мне на ум.

– А…

Брунетти подумал, что на этом их разговор может быть окончен. Молчание и вправду затянулось; но едва он решил, что пора вернуться и поговорить с братом Франчини, Риццарди сказал:

– А теперь он мертв.

С этими словами патологоанатом похлопал себя по карманам, кивнул Брунетти и вышел.

14

Приказав Вианелло оставаться на месте, до тех пор пока за телом не приедут, Брунетти вышел на улицу и направился на другой конец кампо. Подойдя к мужчинам, сидящим на скамье, он увидел, что они расположились очень близко друг к другу, чуть ли не голова к голове. Потом оба повернулись, чтобы обменяться взглядами, и комиссар опустил глаза. Плечи Пучетти едва заметно двигались – он жестикулировал, рассказывая что-то своему пожилому собеседнику. Франчини кивнул, после чего его плечи тоже шевельнулись – он скрестил руки на груди. Пучетти указал рукой на здание на другой стороне кампо, и Франчини снова кивнул.

Брунетти был уже достаточно близко, чтобы расслышать слова Пучетти:

– Мне было тогда семь лет, и пока мне не исполнилось одиннадцати…

Что ответил Франчини, комиссар не уловил.

– В Санта-Кроче[99], за причалом Сан-Базилио. Квартира была побольше, а нас, детей, в семье к тому времени было уже трое. – Пучетти выдержал длинную паузу. – У меня появилась своя комната, впервые в жизни.

Франчини что-то сказал, но Брунетти не разобрал слов.

– У меня было две сестры, и им пришлось ютиться в одной комнате. Честно говоря, мне всегда хотелось иметь брата… – И, внезапно опомнившись, он добавил: – Простите, синьор! Я…

Брунетти наблюдал за тем, как Франчини поворачивается и легонько хлопает Пучетти по колену, однако его ответа не услышал. Шея у Пучетти внезапно покраснела, и комиссар с удовлетворением отметил про себя, что молодой полицейский еще не утратил способности смущаться. Брунетти обошел скамейку слева и остановился перед ними.

Пучетти вскочил и изобразил формальное приветствие младшего офицера своему начальнику. Франчини же ничем не показал, что вообще узнал комиссара.

Брунетти велел Пучетти возвращаться в квартиру, а сам занял его место рядом с Франчини.

Пришлось подождать с минуту, пока тот спросит:

– Вы видели его?

– Да, синьор. Прискорбно, что такое случилось с вашим братом. И с вами.

Франчини кивнул, словно облекать эмоции в слова ему было слишком тяжело.

– Вы говорили, что были близки с братом…

Франчини откинулся на спинку скамейки и сцепил руки, но эта поза показалась ему неудобной, и он снова сгорбился и уставился на мостовую у себя под ногами.

– Да, говорил.

– Еще вы говорили, что изучали с ним одно и то же и что в юности вы оба были религиозны, – напомнил Брунетти. – Сохранилась ли эта близость в дальнейшем? Делились ли вы друг с другом подробностями своей жизни?

Франчини ответил не сразу:

– Мне особо нечего было рассказывать. Я женат, но детей у нас нет. Моя жена – доктор, педиатр. Я до сих пор преподаю, но скоро это прекратится.

– Из-за возраста?

– Нет. Студенты больше не хотят изучать греческий и латынь. Их интересуют дисциплины, связанные с компьютерами. – И прежде чем Брунетти успел что-либо сказать, продолжил: – В наши дни это естественно. А на что годятся греческий и латынь?

– Они дисциплинируют ум, – выдал Брунетти, как школьник – вызубренную цитату.

– Это нонсенс, – сказал Франчини. – Древние языки позволяют понять, что такое упорядоченная структура, но это не то же самое, что дисциплинировать ум.

Брунетти пришлось признать его правоту. Хотя, честно говоря, он никогда не понимал, почему ум непременно нужно дисциплинировать.

– У вашего брата была жена? – спросил комиссар.

Франчини помотал головой.

– Нет. После отречения было уже поздно думать о браке.

Брунетти решил не спрашивать, почему он так считает, и перешел к следующему вопросу:

– Ему хватало пенсии на то, чтобы жить в достатке?

– Да, – ответил Франчини. – Расходы у Альдо были небольшие. Я же говорил вам: дом достался нам по наследству, так что мой брат мог спокойно там жить, оплачивая только электричество и газ. – Он несколько раз кивнул, глядя в землю, – может, надеялся убедить камни мостовой, что жизнь его брата была вполне комфортной.

– Понятно, – сказал Брунетти. – Вы, случайно, не знаете, синьор Франчини, у вашего брата были друзья в Венеции? – Увидев, что пальцы мужчины сжались крепче, комиссар добавил: – Простите, что расспрашиваю об этом, но нам нужно собрать как можно больше информации.

– Разве этим вернешь Альдо? – спросил Франчини, как и многие в такой ситуации.

– Нет. Боюсь, это невозможно. И мы с вами оба это знаем. Но нельзя допускать, чтобы такое случалось…

– Оно уже случилось, – перебил его Франчини.

Неожиданно в памяти комиссара всплыла латинская цитата:

– Nihil non ratione tractari intellegique voluit.

Ошарашенный Франчини повернулся, чтобы всмотреться в лицо собеседника.

– «Нет ничего такого, что Господь запретил бы исследовать и постигать разумом». – Он не мог скрыть изумления. – Откуда вы это знаете?

– Выучил давным-давно, еще в школе, и это изречение осталось у меня в памяти.

– Как по-вашему, это действительно так?

Брунетти покачал головой.

– Понятия не имею! Слишком многие говорят о том, чего желает Господь.

– Но вы цитируете Тертуллиана! По-вашему, нам до сих пор стоит прислушиваться к нему?

– Не знаю, почему мне сейчас это вспомнилось, синьор Франчини. Простите, если я вас обидел.

Лицо мужчины смягчилось, и на нем появилась улыбка.

– Нет, вы меня удивили. Какие могут быть обиды? Альдо обожал цитировать великих. Не только Тертуллиана, но и Киприана, и Амвросия. У него на все была своя цитата, – заключил он и снова смахнул слезы.

– Синьор, – опять заговорил Брунетти, – думаю, это будет справедливо, если мы найдем убийцу вашего брата. И Бог тут ни при чем. То, что произошло, – недопустимо. За такое надо наказывать.

– Почему? – просто спросил Франчини.

– Потому что.

– Это не ответ, – сказал Франчини.

– Для меня – ответ, – произнес Брунетти.

Франчини какое-то время смотрел на комиссара, потом расправил плечи и положил руки на спинку скамьи. Поза получилась расслабленной, как у человека, который пришел сюда исключительно для того, чтобы позагорать.

– Прошу, синьор, расскажите, что еще вам известно о брате! – сказал Брунетти.

Франчини запрокинул голову, подставляя лицо солнышку. И после продолжительной паузы заговорил:

– Мой брат был вором и шантажистом. А еще лжецом и мошенником.

Брунетти посмотрел на полицейский катер, на палубе которого Фоа склонился над розовыми страницами La Gazzetta dello Sport[100]. Полицейскому вспомнилась цитата, не раз слышанная им от Паолы – из размышлений Гамлета о матери, – что «можно улыбаться, улыбаться и быть мерзавцем»[101].

– Прошу вас, расскажите больше! – произнес комиссар.

– Да рассказывать-то особенно и нечего, правда! Альдо твердил, что, утратив веру, изменился, но это было ложью. Он никогда не верил ни во что, кроме собственного разума, никогда не имел призвания. Священником он решил стать исключительно для того, чтобы преуспеть в жизни. Но в его случае это не сработало: он стал простым учителем латыни в школе-интернате для мальчиков, а не каким-нибудь епископом с сотнями подчиненных, которыми можно помыкать.

– А ваш брат хотел этого?

Франчини опустил голову и повернулся, чтобы посмотреть на комиссара.

– Я никогда не спрашивал его об этом. И не думаю, что Альдо смог бы ответить на этот вопрос. Он надеялся, что сан поможет ему возвыситься в этом мире. Потому и стал священником.

Брунетти понятия не имел, что это означает – «возвыситься в этом мире», но не решался спросить. Может, из опасения, что ответ его испугает, особенно после того, что Франчини сказал о брате. А может, потому, что в ответе не было особой нужды, разве что Франчини продолжит говорить, пока сам он пытается взглянуть на погибшего с другой стороны. Из благочестивого искателя божественной истины Альдо Франчини превратился в лжеца, вора, мошенника и шантажиста. Неудивительно, что он не донес на Никерсона сотрудникам Мерулы!

Брунетти вспомнил скорченную фигуру у стены в комнате четвертого этажа и с облегчением отметил, что, несмотря на то что рассказал о Тертуллиане его брат, все еще испытывает чувство потери и возмущение из-за того, что Альдо Франчини причинили боль, а затем убили его.

Священник, преподающий в школе-интернате латынь мальчикам-подросткам, – и вдруг шантажист!

– Черты характера, о которых вы только что упомянули, как-то связаны с тем, почему ваш брат ушел из школы, где он учительствовал?

Франчини не сумел скрыть изумления. Брунетти казалось, что он видит, как этот человек обдумывает цепочку фактов, которая натолкнула комиссара на этот вопрос.

– Да, – наконец произнес Франчини и после секундной паузы добавил: – Это очевидное объяснение, не так ли?

– Он сам рассказал вам об этом?

– Нет! Конечно же, нет. Правды Альдо никогда мне не говорил.

– И как же тогда вы об этом узнали?

– О, мир, в котором мы вращаемся, очень тесен – я имею в виду преподавателей древних языков. Я знаком с человеком, которого взяли на место Альдо, он не священник. Это он мне рассказал о том, что произошло.

– И что же?

– Альдо шантажировал двух других священников.

Брунетти вздохнул.

– И что было дальше?

– Кто-то из мальчиков в конце концов пожаловался на этих священников родителям, и те обратились в полицию.

Франчини немного помолчал, словно заново переживал момент, когда ему стали известны эти подробности. Комиссар же попытался вспомнить, были ли в Виченце за последние годы происшествия такого рода. Нет, не было. Хотя чему тут удивляться? Об аресте священнослужителей редко сообщают широкой общественности.

– Обоих священников арестовали. Вот тогда-то они и рассказали своему вышестоящему о шантаже.

– Он сообщил об этом в полицию? – спросил Брунетти.

– Не думаю. С Альдо ничего не случилось. – Франчини снова посмотрел на мостовую, пнул сигаретный окурок. – Знаете, странное дело… Некоторое время я утешал себя тем, что Альдо всего лишь шантажировал их. Но сам не причинял вреда мальчишкам. – Он метнул в комиссара быстрый взгляд, мрачно усмехнулся и снова уставился под ноги. – Если так рассуждать, выходит, что шантаж – это мелочи. – Он помолчал, давая возможность себе и собеседнику обдумать эту мысль, а потом добавил: – В детстве я так гордился своим братом!

– Он лишился работы, – сказал Брунетти, когда понял, что Франчини не спешит продолжать рассказ.

– Да.

– А что случилось с теми священниками?

– Приятель сказал, что их на месяц изолировали.

– А потом?

– Отправили в другие школы, полагаю.

– Ваш брат еще кого-то шантажировал?

Франчини покачал головой:

– Не знаю. Но он всегда жил хорошо, совершал поездки…

– Будучи священником?

– Альдо довольно свободно распоряжался своим временем. Особенно в школе. А ведь он преподавал там пятнадцать лет. Мне говорил, что дает частные уроки. – Франчини посмотрел на комиссара и, увидев его недоумение, произнес: – Чтобы объяснить, откуда у него деньги.

Брунетти понимающе ухмыльнулся.

Словно устав дожидаться от комиссара нужного вопроса, Франчини сказал:

– Из тех двух священников один был директором школы.

Теперь была очередь Брунетти кивнуть.

– Другие истории, вроде этой, до вас доходили? Я имею в виду, о брате.

– О шантаже? Нет. Но вещи он крал.

– Например?

– Вынес кое-что из дома наших родителей.

– Что именно?

– Четыре хорошие картины, которые передавались из поколения в поколение. Они были на месте, когда умерли наши родители, а потом в отчем доме поселился Альдо… И теперь их нет.

Упреждая вопрос, Франчини произнес:

– Нет, я не сегодня увидел, что картины пропали. Это произошло несколько лет назад.

– Когда именно вы это заметили?

– Два года назад. Да, к тому времени Альдо уже год жил в родительском доме. Пропали четыре картины…

– Вы спрашивали у брата, где они?

Франчини вздохнул и пожал плечами.

– А что толку? Он бы солгал. К тому же мне некому оставить их в наследство. Я бы только зря разнервничался. – И несколько смягчившимся тоном Франчини добавил: – Раз эти деньги принесли ему радость – на здоровье!

Брунетти поверил, что он говорит искренне.

– О чем еще лгал ваш брат? – спросил он.

– Вся его жизнь была построена на лжи, – устало отозвался Франчини. – Альдо все время притворялся – что хочет быть священником, что он хороший сын, хороший брат…

Последовала долгая пауза, которую Брунетти совершенно не хотелось нарушать.

– Единственное, что было в нем настоящего, – это тяга к латыни. Он действительно любил ее, язык и все, что на нем написано.

– Ваш брат был хорошим учителем?

– Да. Тут он выкладывался на все сто, и у него получалось. Альдо заражал мальчиков своим энтузиазмом, учил их понимать суровую четкость латинского языка, глубокую логику в построении синтаксических и смысловых конструкций.

– Вы знаете это с его слов?

Подумав немного, Франчини ответил:

– Нет. В свое время Альдо и меня учил. Он уже был студентом университета, когда я только пошел в личео. Брат помогал мне первые годы, благодаря ему я понял, что эти языки – латынь и греческий – совершенны. – Он умолк, обдумывая сказанное, потом продолжил: – Альдо показал мне, что язык можно обожать. – И более уверенным тоном добавил: – Я встречался с его бывшими учениками, и все они говорят: уроки Альдо были увлекательными, у него они узнали гораздо больше, чем у других педагогов. Альдо учил любить языки, и мы любили его за это.

Эта формулировка несколько обеспокоила комиссара.

– Скажите, а не могло ли быть, что у вашего брата… с мальчиками?..

– Это исключено. Альдо обожал женщин. У него были любовницы по всему Венето[102]. Однажды он проговорился – на пьяную голову, – что хорошо поживился за их счет. Просил их жертвовать на Церковь…

– Им было известно, что он священник?

– Некоторым – да, но не всем.

– Понятно, – сказал Брунетти и тут же спросил: – И вы все знали?

– Я узнал об этом не сразу. На это ушли годы. Точнее, вся моя жизнь, – сказал Франчини, и комиссару показалось, что впервые за все время в его голосе появилась горечь.

– Разумеется, – кивнул Брунетти. – Но как вы это узнали? Откуда?

– От общих друзей, – последовал ответ. – Или, скорее, от моих друзей, которые как-то пересекались с Альдо. – Франчини снова откинулся на спинку скамейки и вытянул ноги. – Кое-что мой брат говорил сам, когда ему хотелось похвастаться, – продолжал он с некоторым смущением. – Кому, кроме меня, Альдо мог об этом рассказать? О женщинах, и о деньгах, и о том, насколько он умнее окружающих.

– Когда у вас случались такие разговоры?

– Довольно часто, когда я приезжал навестить брата. Потом я понял, что больше этого не вынесу – особенно после исчезновения картин. И я перестал сюда приезжать. – Франчини посмотрел на здание на другой стороне канала. – Тут я вырос. И чувствовал себя как дома…

Он расправил платок и вытер им лицо, словно полотенцем, а затем сунул в карман брюк.

– Последние годы мы с братом общались исключительно по телефону. Не знаю почему, но я все равно продолжал ему звонить. Может, надеялся, что когда-нибудь Альдо услышит себя как бы со стороны, поймет, как это звучит… Но чуда не произошло. Думаю, в конце концов он сам в это поверил, ну, что он умен настолько, что может перехитрить кого угодно. – Какое-то время Франчини скользил взглядом по домам на противоположном берегу, потом махнул рукой, указывая в ту сторону: – Ваш молодой коллега сказал, что вырос там. – И уже более спокойным голосом добавил: – Этот район до сих пор считается престижным.

Франчини сел прямо и хлопнул себя по бедрам – жест человека, который хочет продемонстрировать желание и готовность действовать.

– Что мне делать дальше?

– Боюсь, вам придется опознать брата, – сказал Брунетти.

Франчини взглянул на него с ужасом.

– Как? Посмотреть на него еще раз?

Слезы навернулись ему на глаза, но он этого не заметил.

– Официальное опознание, синьор Франчини. Мне очень жаль, но таковы правила. Вам придется это сделать.

Франчини вжался в спинку скамьи и помотал головой:

– Не думаю, что смогу… Это правда!

Увидев слезы у него на щеках, Брунетти сказал:

– Сделаем так: вы поедете в больницу к доктору Риццарди и там подпишете бумаги. Я с ним поговорю. Вам необязательно снова смотреть на брата. – И, немного подумав, комиссар предложил: – Это может подождать до завтра или даже до послезавтра. Если вы скажете, в котором часу прибывает ваш поезд из Падуи, Пучетти – молодой офицер, с которым вы беседовали, – встретит вас на лодке у вокзала. – У комиссара язык не поворачивался сказать Франчини, что ему придется ехать в морг, поэтому он добавил: – Пучетти проводит вас к доктору.

Франчини расслабился.

– Мне уже можно идти? – спросил он, словно удивляясь самому себе – почему бы не сделать этого раньше?

Он встал.

– Да, – сказал Брунетти, тоже поднимаясь со скамейки и касаясь его руки. – Полицейский катер доставит вас на вокзал, синьор!

Франчини остался стоять на месте; на катер он даже не взглянул.

– Погода хорошая, я лучше пройдусь.

– Хорошая, но до вокзала далеко. Полагаю, так вам будет гораздо удобнее. – Брунетти отпустил его руку и махнул в сторону причала, где стоял Фоа.

– Не стоило беспокоиться, – сказал Франчини.

Комиссар не сразу нашелся с ответом.

– Хочу попросить вас об услуге, – произнес он наконец.

– О какой?

– Пожалуйста, вспомните ваши с братом разговоры за несколько последних месяцев.

– Синьор, последние два часа я только этим и занимался, – сказал Франчини и добавил: – Простите, забыл, какое у вас звание…

– Комиссарио.

– Комиссарио, – повторил Франчини, отдавая дань формальностям.

– Было что-то, что привлекло ваше внимание?

Франчини сделал шажок в сторону катера, и Брунетти, опасаясь, что довел беднягу до крайности, двинулся следом за ним. Франчини остановился, сделал еще шаг, потом снова замер и посмотрел на комиссара, который был выше его ростом:

– Альдо был чем-то встревожен. Чем – понятия не имею. Я не спросил его об этом, а он не стал рассказывать. Хотя хотел, я знаю. Но у меня не было сил его слушать.

– Такое уже случалось? – спросил Брунетти.

Франчини кивнул.

– Временами он становился похожим на… охотника. Ему нравилось находить что-то новое. Или кого-то. Прежде я не раз наблюдал и слышал это, а потом мое терпение лопнуло. Поэтому я резко оборвал Альдо, как только он спросил, не хочу ли я узнать, чем он сейчас занят. Я осведомился, как у него дела, что он сейчас читает. Это все, что меня интересовало.

– Понятно, – сказал Брунетти.

Как заставить Франчини рассказать больше? О чувствах, впечатлениях, намерениях – обо всем том, что так и не было облечено в слова, обо всем, что его брат мог и хотел ему сказать?

– А знаете, где-то полгода назад Альдо сказал, что он годами сидел и ждал и вот наконец нашел человека, вместе с которым можно будет охотиться. – Франчини помолчал и добавил, удивляясь собственной памятливости: – Как лисам в курятнике. Да, это его точные слова.

– Что имел в виду ваш брат? – спросил комиссар, хотя у него уже появилась догадка.

– Не знаю. Я не спросил его об этом. Мне не хотелось знать. – С каждой новой короткой репликой голос Франчини становился все громче.

Он снова шагнул в сторону причала.

– Пожалуй, я все-таки приму ваше предложение, комиссарио!

15

Вернувшись в квартиру Альдо Франчини, Брунетти застал на пороге двух криминалистов. Аппаратура была уже собрана и уложена в футляры, оставалось лишь забрать ее. Криминалисты все еще были в защитных комбинезонах, потому что по правилам в них же должны были вернуться в квестуру.

Пучетти и Вианелло, оба в бахилах и перчатках, вышли навстречу комиссару из двери, которая вела вглубь квартиры. С ними был Боккезе, тоже «упакованный» в комбинезон.

– Вы были в другой комнате? – спросил Вианелло у Брунетти.

– Да.

– Ваше мнение?

– Альдо Франчини читал, когда во входную дверь позвонили или постучали. Он положил книгу на стол и пошел открывать. Визитер, кто бы он ни был, убил его. – И, обращаясь к Боккезе, комиссар поинтересовался: – Твои люди обыскали квартиру?

– Ты прекрасно знаешь, Гвидо, что мы этого не делаем, – мягко, но с легким укором ответил криминалист. – Мы сфотографировали отпечатки пальцев и потенциальные улики, описали место преступления, собрали образцы, но рыться в вещах и смотреть, что и как, – это ваша работа, господа.

Уголки губ Брунетти дрогнули, однако он сдержал улыбку – не хотел доставлять Боккезе это удовольствие.

– Хорошо, тогда я перефразирую вопрос: никто из ваших не заметил чего-то такого, что могло бы нас заинтересовать? Так, между прочим?

– Тонкие отличия – твой конек, не так ли, Гвидо? – заметил Боккезе. – Квартиру осматривал Лоренцо, а не мои парни.

Брунетти перевел взгляд на Вианелло.

– Я глянул, что у него на полках, – сказал инспектор. – Некоторые книги визуально отличаются от остальных.

Это «отличаются» могло означать что угодно, ему ли этого не знать? Поэтому комиссар спросил:

– Чем же?

– По виду они старинные, – сказал Вианелло и улыбнулся.

Стоявший рядом Пучетти кивнул.

Коллега-криминалист окликнул Боккезе из коридора – он и его люди готовы были возвращаться в квестуру.

– Поеду с ними, – сказал Боккезе. – А книги оставляю на вас.

– И коробку для вещдоков тоже оставь, ладно? – попросил Брунетти. – На всякий случай.

Боккезе кивнул и ушел, шелестя бахилами. Вианелло прошел в соседнюю комнату. Брунетти и Пучетти проследовали за ним к книжному шкафу орехового дерева, стоявшему позади кресла, в котором читал Франчини незадолго до смерти. Все трое надели полиэтиленовые перчатки, и Брунетти стал осматривать книги.

На верхней полке – обычная подборка классики по итальянской истории и политической философии: Макиавелли, Гвиччардини[103], Грамши[104]. Был тут даже Боббио[105]. Ниже – современные издания древнеримских авторов: Цицерона, Плиния, Сенеки, Проперция[106]. Комиссар пробежал взглядом по корешкам. Что ж, их присутствие здесь вполне ожидаемо. А вот на третьей сверху полке его ожидал сюрприз – Валерий Флакк[107], Арриан[108] и Квинтилиан[109]. И Кодекс Юстиниана, которого Брунетти не читал, – как, впрочем, и трудов Валерия Флакка. Здесь были еще О заговоре Катилины Гая Саллюстия Криспа (книга некогда прочитанная и совершенно забытая) и О латинском языке Марка Теренция Варрона – трактат, который, по подозрениям Брунетти, вообще никто никогда не читал.

Полкой ниже – пьесы, но между Федрой Сенеки и Комедиями Плавта стояла книга куда более старая, нежели современные издания. Комиссар снял ее с полки и тут же отметил про себя, как удобно легла она в руку. Черный сафьяновый переплет, передняя и задняя части обложки – скорее всего, деревянные, на корешке – три рельефные поперечные полоски[110]. На обложке – тиснение золотом в виде тонкой прямоугольной рамки, а в ней – двойная окружность с заключенными в ней именами авторов: КАТУЛЛ, ТИБУЛЛ, ПРОПЕРЦИЙ. Неуклюже перебирая пальцами в полиэтиленовой перчатке, Брунетти открыл титульный лист с датой и местом публикации. Лион, типография Себастьяна Грифия, издано в… (Брунетти перевел римские цифры в более привычные, арабские) 1534 году.

Комиссар положил книгу на сиденье кресла и вернулся к шкафу. Взял еще один томик, стоявший в том же ряду, но чуть дальше, и открыл его. Судя по титульному листу – «Трагедии» Сенеки. Брунетти перевернул страницу, опять-таки не без труда, и тут его ожидало эмоциональное потрясение, – как обычно, когда он сталкивался с прекрасным. Стараниями иллюстратора инициал[111] N, казалось, ожил, и от него в обе стороны, словно обтекая текст, протянулись гирлянды из крошечных цветов, красных, золотых и синих, – казалось, они были нарисованы лишь вчера! Внизу страницы цветочные гирлянды, встретившись, исчезали под гербом с изображением двух вздыбленных львов, а затем устремлялись к корешковому полю страницы, чтобы подняться по нему к инициалу. Брунетти пришлось наклониться, чтобы прочесть текст: NISI GRATIAS AGEREM tibi, vir optime. «То есть автор благодарит какого-то хорошего человека», – перевел про себя комиссар. Что ж, может, Энрико Франчини и прав – умение переводить с латыни вовсе не дисциплинирует ум.

Поместив книгу поверх первой, комиссар убедился в том, что на этой полке имеется три похожих томика, а на нижних – еще больше. В самом низу лежал горизонтально крупноформатный фолиант, и Брунетти наклонился, чтобы взять его. Тацит, первые пять произведений. Комиссар положил книгу на спинку кресла, раскрыл ее и невольно вздрогнул, увидев на полях пометки, сделанные чернилами. Он перевернул несколько страниц. Ему уже доводилось читать это, правда, на итальянском. Брунетти все еще мог перевести словосочетания и даже целые предложения, но прочесть весь текст на латыни ему не удавалось. Слишком много лет прошло, слишком недисциплинированным стал его ум… Комиссар попытался расшифровать рукописные пометки, но почерк был чересчур затейливый, и вскоре он сдался.

Закрыв Тацита и поместив его на растущую стопку, Брунетти вернулся к шкафу и пробежал взглядом по корешкам: старинные книги легко было узнать, и почти на всех имелись следы оторванных каталожных карточек.

Брунетти вытащил томик наугад и открыл его, даже не взглянув на название. Уже по переплету можно было судить о возрасте книги и ее ценности. Комиссар положил ее на ладонь и позволил раскрыться на том месте, где ей самой захочется. Инициал T с изображенным слева от него коленопреклоненным мужчиной, справа – две овечки… Стихотворный текст был набран курсивом, и при виде него сердце, а потом и руки комиссара дрогнули. Впервые он увидел эту страницу более двадцати лет назад во время первого, торопливого визита к родителям Паолы (он, неуклюжий студент университета, из скромной семьи, и вдруг приглашен на ужин в Палаццо-Фальер!), когда конте показывал ему кое-что из своей библиотеки. Брунетти вернулся к титульному листу. Память его не обманула: Вергилий, изданный Альдом Мануцием в 1501 году. Комиссар нашел страницу тридцать шесть и посмотрел, нет ли на нижнем поле экслибриса тестя. Его там не оказалось.

Брунетти положил книгу в стопку. Эта подборка на кресле стоила целое состояние, и, разумеется, даже речи не могло быть о том, что Франчини получил все это законно. Вор и шантажист, лжец и мошенник.

Комиссар вынул из стопки труд Сенеки и довольно быстро нашел маленький овальный штамп внизу титульной страницы, слева: «Библиотека Кверини Стампалья». Затем перешел на пятьдесят седьмую и сто пятьдесят седьмую страницы, где имелась такая же маркировка. И наконец, просто чтобы убедиться, хотя необходимость в этом уже отпала, – глянул на последнюю страницу. Штамп был и тут. Способ маркировки библиотечных книг был известен Брунетти со студенческих лет.

Вианелло, который все это время молча наблюдал за начальником, сказал:

– Так и думал, что вы легко разберетесь с этими книгами.

Он взял томик с сочинениями Катулла, Тибулла и Проперция.

– Я ничего в них не смыслю, – признался инспектор. – С трудом отличаю название от даты издания. У нас в школе латыни не было.

Пучетти тоже вставил слово:

– А для меня это просто старые книги, и все.

– Может, если бы ты их почитал, они бы тебе понравились, – сказал Брунетти младшему офицеру.

– Может быть, – согласился Пучетти. И совсем как Раффи, – комиссар даже вздрогнул от неожиданности, – спросил: – А они интересные?

– Зависит от того, что ты считаешь интересным, Роберто, – уклончиво ответил комиссар. – Я читал их, и мне понравилось.

– Почему?

Брунетти подался вперед, чтобы взять книгу из рук Вианелло.

– Думаю, потому, что я люблю прошлое, – сказал он. – Когда читаешь о нем, становится ясно: прошли века, а мы почти не изменились.

– А зачем нам меняться? – задал вопрос Пучетти.

– Было бы неплохо избавиться от некоторых недостатков, – вмешался в разговор Вианелло.

– Тогда такие, как мы, остались бы без работы, – сказал Брунетти и направился к криминалистам – спросить, не найдется ли у них большой коробки, чтобы сложить туда книги.

В квестуре Брунетти вошел к себе в кабинет первым, за ним последовали Вианелло и Пучетти с коробкой книг. Все трое тут же снова надели перчатки и, выполняя инструкции комиссара, стали открывать тома, аккуратно поддевая обложки пальцем и перелистывая страницы до титульного листа в поисках сведений о законных владельцах. Прикасаться к фолиантам полицейские старались как можно меньше, страницы переворачивали бережно, держа за уголки.

Двенадцать книг были украдены из Мерулы. Еще в одном фолианте, не принадлежавшем Меруле, комиссар нашел уже знакомую эмблему Мануция – дельфин и якорь. Это было издание Софокла на греческом, 1502 года выпуска. Под эмблемой издателя стоял современный экслибрис – инициалы P. D., разделенные дельфином, нарисованным вертикально. Еще две книги принадлежали общественной библиотеке Виченцы. Следующий том, который он открыл, История Тита Ливия, оказался изданием 1485 года, напечатанным в Тревизо, и также был помечен эмблемой с буквами P и D. Еще один – Риторика Цицерона 1470 года издания, вообще не имел каких-либо опознавательных знаков. Теоретически Франчини мог его купить, но Брунетти не очень-то в это верил.

И только когда полицейские составили полный перечень книг, комиссар позвонил Боккезе и попросил прислать кого-нибудь за ними. Рано или поздно они обнаружат на нескольких фолиантах отпечатки пальцев кого-то еще, помимо Альдо Франчини.

Когда книги унесли, а Вианелло с Пучетти вернулись на место преступления, чтобы опросить соседей, Брунетти позвонил дотторессе Фаббиани и рассказал о смерти Альдо Франчини и о своих находках.

– Господи, бедный Тертуллиан! – проговорила она, даже не вспомнив о книгах.

Последовала долгая пауза, и Брунетти не нашел в себе смелости ее прервать. Наконец изменившимся голосом дотторесса поблагодарила его за информацию и сказала, что секция редких книг будет закрыта до тех пор, пока они не проведут полную ревизию своих фондов. Комиссар хотел еще кое о чем ее спросить, однако директриса оборвала его, заметив, что больше не может говорить, и нажала «отбой».

Брунетти положил трубку и подошел к окну. «Полюбоваться весенним пробуждением природы», – сказал он себе в качестве самооправдания. Он долго смотрел вдаль, на оплетенный виноградом забор в одном из садов, на берегу канала, но даже если бы все побеги выстроились в ряд и станцевали канкан, комиссар не заметил бы этого. Что-то не давало ему покоя, какой-то недавний эпизод, и Брунетти настойчиво пробовал до него докопаться, подобно тому как дотторесса Фаббиани пыталась оторвать заусенец. Потеребить, дернуть, вперед, назад… Что за историю ему рассказали, которая теперь кажется неправдоподобной?

Да вот же оно! Память его не подвела: Виале-Гарибальди, женщина и Альдо Франчини, сидящий на скамейке, беседуют, внезапное появление третьего, нападение, отказ Франчини выдвигать против него обвинения… С одной стороны, случайный конфликт, но если учесть любвеобильность Франчини и его склонность к шантажу – из тех же событий складывается совсем другая картина…

Брунетти подошел к компьютеру и вбил в поисковую строку имя хулигана в парке, чтобы проверить его по базе. На второй странице досье обнаружились имя и адрес его сожительницы, той самой, к которой суд запретил ему приближаться: Аделе Марци, Кастелло, 999, то есть тот же сестиере[112], в котором проживал Альдо Франчини. Брунетти проверил адрес покойного на Кампо-Руга – дом 333. Вряд ли эти здания расположены по соседству, однако комиссар все равно достал из нижнего ящика стола свой справочник Calli, Campielli e Canali, нашел координаты и открыл карту сорок пять. Какое-то время он изучал разрозненные номера домов, пока не нашел 999, расположенный возле моста Сан-Иоаким, то есть, учитывая хаотичную застройку города, меньше чем в двух минутах ходьбы от жилища Альдо Франчини.

Брунетти ввел в базу имя женщины, однако о ней было одно-единственное упоминание – обращение в суд по поводу запрета для Дура. В заявлении был указан номер ее телефонино, и комиссар тут же набрал его.

– Si! – ответил женский голос после пятого гудка.

– Синьора Марци? – спросил Брунетти.

– Si!

– Говорит комиссарио Гвидо Брунетти. – Он дал ей время осознать, что он комиссар полиции. – Мне хотелось бы с вами побеседовать.

– О чем? – спросила женщина после паузы.

– Об инциденте на Виале-Гарибальди.

Аделе Марци молчала довольно долго, затем спросила:

– Зачем?

– Мы решили пересмотреть это дело.

– Он в тюрьме! – сказала она.

– Я знаю, синьора. Но нам все равно нужно поговорить об этом инциденте.

Ее голос дрожал от страха, который испытывают граждане при столкновении с госорганами, когда она произнесла:

– Он не звонил и не писал мне.

Интересно, кого она имеет в виду – своего бывшего сожителя или Альдо Франчини? Но спрашивать об этом Брунетти не стал.

– Нам все равно нужно поговорить, синьора!

– Почему?

– Потому что мы нуждаемся в дополнительной информации о случившемся.

Ответ был глупый, но комиссар прекрасно знал, насколько страх снижает критичность восприятия.

– Когда?

Это походило на торг, но Брунетти сразу почувствовал – она сдалась.

– Когда вам будет удобнее, синьора, – произнес он мягко и посмотрел на часы: почти восемь вечера. – Может быть, завтра?

– В котором часу?

– Выбирайте любое время, синьора.

– Где? – спросила она.

– Можете подъехать в квестуру или…

– Нет! – перебила она его.

В ее голосе снова был страх. Брунетти хотел было назначить место встречи поближе к ее дому, но это стало бы лишним подтверждением того, что им известно, где она живет, и, помимо прочего, женщина, возможно, не захочет появиться там, где ее знают, в обществе незнакомого мужчины.

– Можем встретиться в кафе «Флориан», – предложил комиссар.

– Хорошо, – неохотно согласилась она. – Когда?

«Не помешает дать ей время поволноваться», – как-то само собой пришло на ум Брунетти.

– В три, – сказал он.

– Хорошо, – ответила она после паузы, во время которой – он готов был побиться об заклад – мысленно меняла свои планы на день.

– Вот и отлично. Увидимся! – И, предвидя вопрос, комиссар добавил: – Когда придете, спросите синьора Брунетти. Я предупрежу официантов.

– Хорошо, – повторила синьора Марци еще раз и повесила трубку.

Брунетти открыл электронную почту и написал синьорине Элеттре, которая уже наверняка ушла домой: «Не могли бы вы выяснить, что известно об Аделе Марци, проживающей по адресу Кастелло, 999? Я знаю, что суд запретил ее бывшему сожителю по имени Роберто Дура к ней приближаться, но это – все». И в качестве не слишком прозрачного намека дописал: «Мы с ней договорились встретиться завтра после обеда».

Брунетти выключил компьютер, даже не посмотрев, что пришло ему на почту, и отправился домой.

16

Дома комиссар был после девяти; о том, что задержится, он жену не предупредил. Паола давно уже привыкла к его опозданиям и обычно оставляла мужу что-нибудь в духовке или на плите, а сама уходила в кабинет – читать или проверять письменные работы своих студентов. Двадцать… нет, даже пять лет назад Брунетти еще мучила совесть, но при виде безучастности супруги чувство вины постепенно уменьшалось, пока не исчезло вовсе.

Однажды, когда он спросил ее об этом, Паола в ответ поинтересовалась: «Что, по-твоему, я выберу – провести час с Троллопом либо Филдингом или с двумя подростками и мужем, чьи мысли заняты очередным ужасным преступлением?» Иногда Брунетти было сложно согласовать высказывания Паолы со своим глубочайшим убеждением в том, что она любящая жена и мать…

В кухне он увидел большое плоское блюдо с артишоками – не крупными, римских сортов, которые продаются на каждом углу, а своими, венецианскими, нежными кастра́ура. Их было около дюжины. Брунетти взял вилку, лежащую тут же, возле блюда, и переложил пять артишоков на тарелку. Потом достал из ящика стола ложку и полил их оливковым маслом с блюда. Добавил на тарелку шестой артишок… Налил себе бокал белого вина из холодильника, даже не взглянув на этикетку. Положил на тарелку два ломтика хлеба, отметив про себя, что он уже слегка зачерствел. Для Брунетти ужин в одиночестве был наказанием, хуже которого не придумаешь, поэтому он направился к жене в кабинет.

Дверь была открыта нараспашку, и он вошел без стука. Уютно устроившаяся на диване Паола подняла глаза. Она застолбила свои территориальные права, вытянувшись по диагонали почти на всю длину дивана. Брунетти присел на краешек и поставил тарелку и бокал на низкий столик.

– Гвидо, – сказала Паола, стоило ему пригубить вино, – мне рассказали очень странную историю.

– О чем? – спросил он, накалывая на вилку первый артишок (поджаренный на оливковом масле, в которое клали целый зубок чеснока и подливали немного воды; петрушку следовало добавлять в самом конце).

Брунетти разломил его вилкой пополам и погонял по тарелке, собирая капли драгоценного масла, чтобы ни одна не пропала. Съел кусочек, сделал глоток вина, подобрал ломтиком хлеба каплю оливкового масла, после чего устроился на диване поудобнее.

– Рассказывай!

– Сегодня мы с Бруно разговорились…

– Это тот хозяин кемпинга?

– Да. И он сказал, что собирается сбежать в Рио с немецкой туристкой и открыть там студию самбы.

Брунетти знал Бруно, дядю одноклассницы Паолы; он, наверное, лет сто был хозяином маленького отеля на Ли́до[113]. Поскольку с некоторых пор Лидо оказался за городской чертой, присутствие Гвардиа ди Финанца стало менее ощутимым, и комиссар подозревал, что Бруно ведет свои счета… уже не так аккуратно.

– Проблемы с клиентурой? – спросил Брунетти, убежденный в том, что комментарии туристов – это зачастую «окно в реальный мир».

– Нет. Нечто неожиданное и неприятное.

– Что именно?

– Не так давно ему позвонили домой, и мужчина, которому было известно его имя, сказал, что они проводят исследования туристической отрасли и предпринимателей, задействованных в ней.

– Они – это кто? – спросил Брунетти, отпивая из бокала.

– Бруно задал такой же вопрос: «Кто вы?» Тот человек сказал: «Гвардиа ди Финанца». – Паола перехватила взгляд мужа и ответила на его немой вопрос: – Да, именно так он и сказал. Финансовая гвардия.

– И чего они хотели от Бруно?

– Этот человек предположил, что Бруно захочет подписаться на кое-какие журналы.

– Что за журналы?

– Он перечислил пять названий и сказал, что не сомневается – один из них обязательно заинтересует Бруно.

– И что сделал Бруно?

– А ты как думаешь? Согласился.

– Почему?

– Потому что он рискует, Гвидо. Рискует, как и все мы. Разве многие из нас всегда поступают по закону? Когда мы с тобой ужинаем в ресторане, разве ты просишь выдать тебе ричеву́та фиска́ле?[114]

– Нет, если я знаю этих людей! – возмутился Брунетти, словно у него спросили, не ворует ли он в магазинах.

– Это нарушение закона, Гвидо. И ты тоже рискуешь. Хотя в твоем случае, если бы ты сказал, что ты полицейский, они, наверное, от тебя отстали бы, – произнесла Паола и тут же добавила: – Но тем, кто не относится к «привилегированному классу», пощады нет.

– Таким, как Бруно? – уточнил Брунетти.

– Как Бруно и все те, кто честен, но честно жить не может. Его арендная плата за последние десять лет выросла втрое, и все меньше людей приезжают отдыхать на Лидо. Бруно нарушает закон, чтобы выжить, зарабатывает деньги и не платит с них налог. Тот, кто звонил, знает об этом. И решил этим воспользоваться.

– Когда ему позвонили?

– Месяца четыре назад.

Брунетти сделал еще глоток вина, но к артишокам не притронулся.

– Расскажи об этом поподробнее.

– Журналы ему приносит курьер, и каждый раз Бруно оплачивает их на месте. Поэтому он знать не знает, откуда они берутся.

– Что это за журналы?

– История Гвардиа Костьера[115], общественный вклад морских вооруженных сил и тому подобное.

Брунетти знал эти журналы. Они валялись в каждом отделении полиции по всей стране, непрочитанные, с неинтересными статьями о всевозможных государственных службах и подразделениях.

– Тот человек, ну, что звонил, он больше ничего не сказал? – спросил Брунетти. – Кроме того, что он из Гвардиа ди Финанца?

– Ничего. И номер, с которого был сделан звонок, не определился.

Брунетти пододвинулся ближе к спинке.

– Значит, остается курьер, который получает деньги. А он может являться откуда угодно.

– Да.

– И зачем ты мне об этом рассказываешь? – поинтересовался Брунетти.

– Потому что Бруно им платит. Имеется два объяснения: это мошенничество, – и я склоняюсь к первому варианту, – или же Финансовая гвардия действительно это делает. Бруно считает, что ему звонили из Финансовой гвардии. И платит, чтобы его не трогали, потому что уверен: это шантаж.

Сказать было нечего, и нечего было спросить.

– Так мы живем сегодня, Гвидо. Если какая-то государственная служба звонит нам и угрожает (или же мы верим, что эти люди из госорганов), – мы платим. Вот до чего мы докатились – платим шантажистам от государства, лишь бы они от нас отстали!

Брунетти не желал заглатывать наживку. Он хотел съесть в тишине и покое свои артишоки, допить вино и вернуться в кухню – посмотреть, что припасено для него в духовке. У него не было охоты вникать во все это, даже комментировать. Что еще, по мнению Паолы, мог сделать Бруно? Какие у него были варианты?

Брунетти посмотрел на оставшиеся на тарелке артишоки, размышляя, как лучше поступить. Съесть их означало бы не проявить должного интереса к сказанному Паолой; если же он не съест их, значит, придется что-то говорить. Брунетти взял со стола тарелку и бокал и вернулся с ними в кухню. В духовке стояло овальное блюдо, накрытое алюминиевой фольгой. Он осторожно потрогал краешек. Не горячо, можно приподнять… Что Брунетти и сделал, отогнув край фольги.

На блюде лежали два крошечных перепела между горкой зеленого горошка и второй, побольше, из запеченного мелкого молодого картофеля, и все это благоухало коньяком, в котором тушились перепела… Может, у этой женщины и вздорный характер, но готовить она умеет! Брунетти отодвинул остатки артишоков на край тарелки, переложил содержимое блюда к себе на тарелку и поставил ее на стол. Вынул из холодильника вино – белое, то же, что и чуть раньше. Потом сходил за Il Gazzettino в гостиную, где оставил ее еще утром. В кухне Брунетти развернул газету сбоку от своей тарелки и продолжил чтение с того места, на котором его прервали. Как и еду, утренние новости не следует оставлять на потом: лучше употреблять их горячими.

Управившись с ужином, Брунетти поставил тарелку в мойку, залил ее горячей водой, затем взял бутылку коньяка и два бокала. Он вернулся к жене, неся с собой эту «трубку мира», хотя согласия между ними ничто и не нарушало.

Когда Брунетти вошел в комнату, Паола отвлеклась от книги и улыбнулась, радуясь то ли его возвращению, то ли коньяку. На этот раз она поджала ноги, давая ему больше места, и отложила свое чтиво.

– Надеюсь, было вкусно? – спросила Паола.

– Восхитительно, – сказал Брунетти и взвесил на руке бутылку. – Вот, решил поддержать тему!

Паола потянулась за бокалом, который он наполнил для нее.

– Это мило с твоей стороны, Гвидо!

Она отпила и еще раз кивнула в знак благодарности.

– Пришел рассказать тебе, что у нас сегодня стряслось, – произнес Брунетти, усаживаясь у ее ног.

Второй бокал с коньяком оставался нетронутым, пока он рассказывал Паоле об убийстве Альдо Франчини и о книгах, которые они нашли в квартире.

– Но зачем кому-то было его убивать? – спросила Паола, и Брунетти повторил в ответ ремарку Энрико Франчини.

Паола хотела было что-то сказать, но затем осеклась и отвела взгляд. Взмахнула рукой – и тут же уронила ее на колени.

– Я ему верю, – сказал Брунетти. – Не могу объяснить почему, но верю. Франчини все время плакал, даже когда рассказ был окончен.

Он поделился с женой и другими деталями: как Альдо шантажировал священников, о его страстном желании «возвыситься в этом мире», о новых планах и о том, как он радовался, что нашел кого-то, с кем можно будет вместе охотиться.

– А теперь он мертв, – проговорила Паола.

– Да.

За все эти годы она ни разу не поинтересовалась подробностями дела, которое расследовал ее муж. Тот факт, что кто-то кого-то убил, уже внушал ей ужас.

Паола поставила коньяк на столик с таким видом, что Брунетти сразу понял: пить она больше не будет. Он заметил, что ее бокал почти полон. И поймал себя на мысли о том, что тоже не хочет пить коньяк.

– И что ты собираешься делать?

– Завтра после обеда я встречаюсь с женщиной, знакомой Альдо Франчини.

– Знакомой… в каком смысле? – поинтересовалась Паола.

– Об этом, в числе прочего, я и хочу у нее спросить, – просто ответил Брунетти.

– А еще?

– Почему ее бывший сожитель напал на Франчини?

Во взгляде Паолы отчетливо читалось любопытство.

– Это было полгода назад. Между ними произошла небольшая стычка, и Альдо Франчини угодил в больницу со сломанным носом. Но заявления в полицию он не подал. Человек, который на него напал, сейчас сидит в тюрьме за другое преступление. Так что он точно не тот убийца, которого мы ищем.

– Ну, это уже кое-что, – сказала Паола и тут же задала вопрос: – Зачем тебе с ней разговаривать?

– Чтобы узнать о Франчини больше. Пока что в моем представлении он – бывший священник, который целыми днями просиживал в библиотеке, читая труды по теологии, и, если верить его брату, – человек, неразборчивый в средствах. В доме у которого полно краденых книг. – Брунетти немного помедлил и добавил: – Хочу сравнить версию этой женщины с тем, что узнал от Франчини-младшего, и посмотреть, кто из них ближе к правде.

– Но ведь обе версии могут оказаться правдивыми? – спросила Паола.

Повертев эту мысль в голове так и этак, Брунетти вынужден был ответить:

– Почему нет?

17

Эта фраза вертелась у Брунетти в голове на следующий день, когда он шел через площадь Сан-Марко к кафе «Флориан». Пообедал он с Паолой и детьми; по взаимному соглашению вчерашний разговор они не вспоминали. К тому же сегодня им, всем вместе, предстояло решить гораздо более важный вопрос – куда поехать летом.

– Если только босс не оставит тебя в городе ловить карманников! – заметила Кьяра, и Брунетти понял, что ему стоит быть осторожнее с комментариями по поводу своей работы и начальства.

– Нет, папу заставят проверять лицензии у лодочников и любителей погонять по Гранд-каналу! – предположила Паола, когда Брунетти уже вставал из-за стола.

Он наклонился, чтобы чмокнуть ее в макушку.

– Если буду задерживаться, позвоню! – сказал Брунетти.

Обсуждение длилось долго, но они так и не решили, где проведут отпуск. Паоле, в общем-то, было все равно, куда ехать, лишь бы можно было валяться день напролет с книгой на кровати или в шезлонге, а вечером выйти куда-нибудь поужинать. Детям для счастья хватило бы пляжа и возможности плавать с утра до вечера. Для Брунетти же идеальный отдых – это долгие прогулки в горах, чтобы после полудня можно было вернуться и читать, пока тебя не сморит сон. Так что он опасался, что дебаты были еще впереди. Ужасное легкомыслие – давать детям право голоса…

На пьяццу Брунетти вышел по Мерчери́а[116], и теперь оставалось пересечь ее по диагонали, чтобы оказаться возле кафе. В центре площади он остановился, чтобы полюбоваться фасадом Сан-Марко. Ну не абсурдно ли, не избыточно ли в своей роскоши это здание, собранное из реликвий разграбленной Византии? В своем ли уме были архитекторы, когда возводили это нечто, приковавшее к себе взгляд комиссара, – все эти двери, купола, обилие сверкающей на солнце позолоты? Силясь разрушить чары базилики, Брунетти вынул телефон и набрал номер синьорины Элеттры. И поймал себя на мысли, что это странно – звонить по мобильному, глядя на копию квадриги, почти тысячу лет назад привезенной крестоносцами из Константинополя… Синьорина Элеттра, которая утром так и не появилась в конторе, не ответила на звонок, а значит, с синьорой Марци он встретится, не имея ценного преимущества – предварительной информации о ее жизни и занятиях.

Войдя в кафе, Брунетти, наверное, в сотый раз удивился его изысканной обшарпанности. Скатерти на столиках – безукоризненной чистоты; официанты – в белоснежных пиджаках; обслуживание – быстрое и дружелюбное. Зато краска на стенах потускнела и местами облупилась, особенно в тех местах, где к ней десятилетиями прикасаются спинки стульев, а вельветовые диванчики, истертые до блеска поколениями туристов, навевают воспоминания о проплешинах на игрушечных плюшевых мишках, давно заброшенных детьми…

Брунетти предупредил официанта, что ожидает даму и что она назовет его имя. Затем вошел в первую комнату слева и сказал, что сделает заказ, когда придет его гостья, после чего вернулся к входной двери и выбрал свежий номер Il Gazzettino из стопки газет, предназначенных для посетителей кафе.

Статья об убийстве Франчини была на первой полосе, в правом нижнем углу. Сообщалось, что его нашли мертвым «при загадочных обстоятельствах» и полиция ведет расследование. Имя и возраст убитого указали правильно, как и то, что в прошлом он был священником и преподавал в школе в Виченце. Интересно, как удалось газетчикам так быстро раздобыть информацию? Кто из полиции разговаривал с ними и по какому праву?

– Синьор Брунетти? – услышал он женский голос.

Комиссар отложил газету на соседний столик и встал.

– Синьора Марци? – спросил он, протягивая руку для рукопожатия.

Высокая женщина, почти одного с ним роста… Чересчур светлые крашеные волосы, избыточный для этого времени суток макияж. Глаза очень темные, почти черные, с густо накрашенными верхними и нижними ресницами. Брови тонко выщипаны, а затем подкрашены черным карандашом, так что в итоге получилась перевернутая V – такая форма бровей нередко бывает у мультяшных героев.

Нос маленький, со вздернутым кончиком. От крыльев носа к уголкам губ спускаются едва заметные вертикальные морщинки. Возраст – от сорока до пятидесяти, может выглядеть моложе или старше в зависимости от освещения, макияжа и не в последнюю очередь настроения. В любом случае перед ним была женщина, которую большинство мужчин сочли бы привлекательной.

– Прошу вас! – сказал Брунетти, указывая на сиденье слева от себя и отодвигая стол так, чтобы она смогла протиснуться между ним и диванчиком.

Синьора Марци села, потом привстала на мгновение, чтобы поправить юбку, и снова опустилась на сиденье. На мужчине двубортный пиджак ее темно-серого костюма выглядел бы слишком традиционно, почти скучно; на женщине же, особенно с такой короткой стрижкой, он, наоборот, смотрелся даже экстравагантно. Качество ткани и покрой говорили сами за себя. Под пиджаком был черный свитер с круглой горловиной и нитка жемчуга. Эта женщина явно покупает свои наряды не в Coin[117]. Она положила сумку на свободное место справа от себя, посмотрела в окно на пьяццу. Потом перевела взгляд на стол и какое-то время изучала лежавшие на нем предметы, словно никогда раньше не видела меню или квадратный пакетик с сахаром.

Брунетти поймал взгляд официанта и, когда тот приблизился, сказал:

– Un macchiatone[118].

Официант глянул на даму, и та кивнула.

– Due[119], – попросил Брунетти.

Когда шаги официанта стихли, синьора Марци посмотрела на Брунетти и спросила:

– Что вы хотели узнать?

– Буду признателен, если вы расскажете мне о происшествии, которое случилось на Виале-Гарибальди.

– Полгода назад? – уточнила синьора Марци, спокойно посмотрев на собеседника, затем облизнула губы и отвела взгляд.

Комиссар пожал плечами.

– Так работает полиция. Едва разобрались с одним делом, происходит что-то еще, и приходится возвращаться, пересматривать материалы по первому эпизоду.

– А что случилось? Из-за чего это стало необходимо?

Газета ее нисколько не заинтересовала, так что об убийстве Альдо Франчини она, скорее всего, еще не знает… Сообщать ей об этом не входило в намерения Брунетти: пусть отвечает на вопросы так, словно Франчини еще жив.

– Ничего, что касается лично вас, синьора, – ответил комиссар, сомневаясь, правда ли это. – Прошу, расскажите, что произошло в парке. – Он нарочно не упомянул ни конкретных событий, ни имен их участников. Лучше, если синьора Марци будет думать, что его интересуют только факты, что он перепроверяет существующие протоколы.

Их взгляды снова встретились.

– Иногда я хожу через виале на станцию вапоретто. Там красиво – большое открытое пространство и деревья.

Брунетти кивнул – так на ее месте поступил бы любой венецианец.

– В то утро я увидела знакомого и остановилась с ним поговорить. А когда ушла, явился мой бывший сожитель и они почему-то повздорили. Меня там не было, что случилось, я не видела. – И с ноткой раздражения в голосе синьора Марци добавила: – Я уже рассказала все это полиции!

Прежде чем Брунетти успел вставить слово, вернулся официант и поставил перед ними по чашке кофе и по стаканчику с водой. Он переставил фаянсовую мисочку с пакетированным сахаром на сантиметр ближе к даме, кивнул Брунетти и удалился.

Комиссар положил сахар в свою чашку и перемешал. Потом сделал глоток и поставил чашку на место.

– Вы сказали, это был ваш знакомый?

Вместо ответа синьора Марци притянула мисочку с сахаром поближе. Взяла пакетик, медленно надорвала его, высыпала содержимое в кофе и перемешала. Потом посмотрела на Брунетти с таким видом, словно уже ответила на его вопрос и теперь ожидала следующего.

– Вы сказали, это был ваш знакомый?

Три женщины в свитшотах с капюшонами и кроссовках вошли в помещение и стали передвигать стулья, пока наконец не расселись вокруг ближайшего к окну столика. Они разговаривали очень громко, на языке, которого Брунетти не понимал; потом одна из них перехватила его взгляд и шепнула остальным, чтобы они вели себя чуть тише.

Комиссар снова повернулся к синьоре Марци, и она сказала:

– Он жил по соседству. Не помню, кто мне о нем рассказывал.

Она сложила руки на коленях, совершенно позабыв о кофе. Брунетти ждал, когда она скажет что-то еще. Женщина расцепила пальцы и правой рукой стала теребить скатерть, словно определяя, стоит ли купить эту ткань.

Брунетти допил свой кофе, откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди.

Подняв глаза от скатерти, синьора Марци проговорила:

– Я же сказала вам: я не видела, что случилось.

– Где вы об этом услышали? – спросил Брунетти.

Этот вопрос ее, похоже, удивил.

– Вы мне позвонили. – И, видя его невольное замешательство, добавила: – То есть из полиции! – Не пытаясь скрыть раздражения она произнесла: – К тому времени я уже несколько раз жаловалась на него, поэтому, арестовав его, полицейские мне позвонили. – И язвительно поинтересовалась: – Вы что, совсем не ведете записей?

– Тот человек получил травму, – сказал Брунетти, игнорируя ее выпад.

– Мой бывший сожитель – сильный мужчина, – ответила синьора Марци.

– Вы сказали, что были знакомы с мужчиной, который сидел на скамейке.

– Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

– Я не понимаю, зачем вашему сожителю было его избивать? Только потому, что вы с ним заговорили?

Синьора Марци достала из сумочки хлопчатобумажный носовой платок, белый в крошечных розовых розочках. Вытерла уголки губ, хотя к кофе так и не притронулась. Ярко-розовый блеск, который был у нее на губах, почти стерся. Женщина сложила платок и вернула его на место, и Брунетти хватило пары секунд, чтобы увидеть неброский логотип Hermes на подкладке.

– Мы с ним разговаривали, и этого оказалось достаточно, – наконец произнесла синьора Марци.

И снова облизнула губы.

– А раньше вам случалось с ним разговаривать?

– От кого-то я услышала, что он священник, и подумала, что ему можно довериться, – таков был ее ответ.

Синьора Марци была не похожа на человека, который готов довериться священнику – или вообще кому-либо, – однако это не помешало комиссару с понимающим видом кивнуть.

– Вы хотели поделиться с ним чем-то, чего не расскажешь другу? – спросил он.

Женщина снова сцепила руки на коленях.

– Мне хотелось поговорить с кем-нибудь о нем.

Брунетти додумал сам, кого она подразумевала под этим личным местоимением.

– Понятно. И священник вам помог? – спросил он, хотя ему очень хотелось поинтересоваться, не слишком ли это интимный вопрос, чтобы обсуждать его с малознакомым человеком, даже не присев к нему на скамейку.

Синьора Марци метнула в комиссара быстрый подозрительный взгляд, словно опасаясь, что он знает гораздо больше, чем говорит, и покачала головой.

– Нет, не помог. Сказал, что он уже не священник и советовать мне не может.

Внезапно она вспомнила о кофе, поднесла чашку к губам и удивилась, найдя его холодным. Синьора Марци поставила чашку на блюдце.

– Значит, это была не первая ваша беседа? – спросил Брунетти.

Женщина сделала вид, будто смущена таким вопросом, и промолчала.

– С тем мужчиной на скамейке, – пояснил Брунетти. – Которого ударил ваш бывший сожитель. – И, выдержав небольшую паузу, продолжил: – Он попал в больницу. Об этом вы знали?

Синьора Марци кивнула:

– Да.

И не стала ничего пояснять.

– Так это была не первая ваша беседа?

Она скорчила гримаску, свидетельствующую о раздражении: губы сжались в тонкую линию, глаза прищурились. Брунетти ответил ей прямым, спокойным взглядом человека, ожидающего, когда туча пройдет и можно будет снова наслаждаться солнечным светом.

– Может быть, – уступила наконец синьора Марци.

Брунетти посмотрел в окно, на прохожих, чтобы не выдать ненароком своего торжества. Снова появился официант и принял заказ у женщин у окна, которые теперь переговаривались шепотом, как в церкви. Он посмотрел на Брунетти, и тот покачал головой. Официант ушел.

– Вы говорили с ним как со священником? – мягко осведомился комиссар, размышляя о том, насколько шаблонны все эти беседы со свидетелями, хотя сам не делал различий между ними и допросом.

В самом начале разговора, обнаружив, что дознаватель им верит, те, кому есть что скрывать, расслабляются и начинают понемногу привирать, чем и загоняют себя в ловушку. Существует единственный способ этого избежать – разговаривать с полицией только в присутствии адвоката, но на это мало у кого хватает ума; остальные считают себя достаточно хитрыми, чтобы ответить на любой вопрос.

Голос синьоры Марци стал еще более серьезным.

– Когда мы познакомились, я еще не знала, что он когда-то был священником.

– Где вы познакомились? Как давно это произошло?

Вполне ожидаемый вопрос, и она должна быть к нему готова… И, скорее всего, так оно и было.

– Там, в парке. В прошлом году. Утром я иногда ходила туда – посидеть на солнышке. Это по дороге к лодочной станции, так что, если выйти из дома пораньше, можно на полчаса задержаться на Виале-Гарибальди. По пути на работу…

Брунетти ничего не говорил.

– Обычно он сидел на скамейке с книгой. Однажды свободное место осталось только рядом с ним и я спросила, можно ли присесть; завязался разговор.

– О книге, которую он читал?

– Нет, – решительно ответила синьора Марци. – Я не читаю книг.

Брунетти с понимающим видом кивнул, как будто это было вполне естественно.

– Мы разговаривали о разном. О реальных вещах!

«”А вы тут о каких-то книгах!” – мысленно добавил за нее Брунетти. – Интересно, откуда у женщины ее возраста, очевидно одинокой, столько свободного времени, чтобы часами просиживать на скамейке на Виале-Гарибальди? И как она сумела так быстро освободиться для сегодняшней встречи?»

Синьора Марци воспользовалась паузой в разговоре, чтобы выпить воды. Каждый раз при упоминании о мужчине из парка – чье имя ни он, ни она так и не назвали – Брунетти ждал эмоционального отклика с ее стороны, но его не последовало. Бесспорно, ей не понравилось, когда комиссар спросил об этом человеке; она насторожилась еще больше, когда расспросы стали настойчивыми, но если судить по эмоциям, которые демонстрировала женщина, они с таким же успехом могли разговаривать о погоде. Фактически единственной эмоцией, которую смог считать комиссар, – она почти ощущалась в воздухе, как едва уловимая вибрация, – было раздражение синьоры Марци из-за того, что их встреча в парке заинтересовала полицию.

– Вы говорите, что проводили немного времени в парке по пути на работу. Могу я узнать, синьора, где вы работаете?

– Почему вас это интересует? – спросила она, настороженно глядя на собеседника.

– Любопытно, – ответил Брунетти и улыбнулся.

– Я – личный секретарь, – сказала синьора Марци и, не дождавшись его реакции, добавила: Хотя обязанностей у меня больше, чем у тех, кого на английский манер именуют секретарями-референтами.

У нее было произношение человека, который едва знает иностранный язык.

– О! – Брунетти нужно было показать, что он понял, в чем различие, и впечатлен этим. – Вы работаете на частное лицо?

– Да. У маркезе[120] Пьеро Дольфина.

В памяти у Брунетти сразу же всплыли титульные листы книг, найденных в квартире у Франчини, и на двух из них – экслибрис в виде заглавных P и D и прыгающего дельфина.

– Они друзья с моим тестем, – заметил комиссар, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно обыденнее.

Словно это была похвальба, которую следовало превзойти, синьора Марци сказала:

– Да, это очень древний род. Один из старейших в Венеции.

Разумеется, Брунетти знал об этом, хотя представители семьи, о которой сейчас шла речь, прибыли из Генуи во времена Объединения. Тогда у них была другая фамилия, и они приобрели у нового короля Италии титул, нарочно выбрав одну из старейших венецианских фамилий, чтобы присовокупить его к ней.

Сделав вид, что столь потрясающая профессия не может не интересовать, Брунетти задал еще один вопрос:

– В чем же заключаются ваши обязанности?

Пока синьора Марци рассказывала об этом, он перебирал в уме варианты, которыми можно было бы объяснить тот факт, что книги из библиотеки маркиза Дольфина были обнаружены в шкафу у Франчини. Когда комиссар снова прислушался к словам собеседницы, она как раз заканчивала свою тираду:

– …в состав учредителей Ротари-клуба.

– Это, безусловно, впечатляет, – сказал Брунетти, зная: что бы сейчас ни прозвучало, она, конечно же, произнесла это в расчете на такую реакцию.

Комиссар улыбнулся собеседнице, в который раз задаваясь вопросом: она все знала или ее использовали?

Неожиданно для себя он заметил, что два соседних столика уже заняты. За одним из них устроилась чета японцев лет пятидесяти, причем оба сидели так, что между спиной и стулом оставалось сантиметров десять пустого пространства (Брунетти невольно вспомнил о контессе Морозини-Альбани); за другим столом сидели две светловолосые девочки-подростка, с восторгом глазеющие по сторонам.

Брунетти взял с ближайшего столика Il Gazzettino и молча передал ее синьоре Марци. Она удивилась, но автоматически взяла газету, растерянно взглянув на комиссара.

Он молчал.

Склонив голову, синьора Марци просматривала заголовки. Брунетти выжидал. Прошла еще минута – и он увидел, как пальцы ее левой руки инстинктивно сжались, сминая бумагу, причем звук получился громкий и его услышали за соседними столиками. Дочитав, женщина положила газету на середину стола, между собой и Брунетти. Глаз она упорно не поднимала, чтобы не смотреть на него.

– Что вы для него делали? – спокойно, словно о чем-то само собой разумеющемся спросил комиссар.

– Не знаю, о ком вы, – ответила синьора Марци; фраза, которая от слишком частого использования приобрела противоположный смысл.

– О Франчини. – Комиссар указал на газету. – О том мужчине в парке, который по вине вашего бывшего сожителя попал в больницу, но свидетельствовать против него не стал. Что вы для него делали?

Брунетти, что называется, ждал поклевки. Он забросил сразу несколько удочек и, не зная, как именно они между собой переплетены, не сомневался – одна из них наверняка сработает.

– Ну как хотите, – сказал он, пожимая плечами. А потом изобразил на лице свою лучшую мальчишескую улыбку со словами: – Не сомневаюсь, что маркезе Дольфин обрадуется, получив своего Софокла обратно.

– Своего… кого? – нервно спросила женщина.

– Свой экземпляр Софокла, изданного Мануцием в тысяча пятьсот втором году. Для него это будет огромным облегчением. – Дав ей пару секунд на раздумья, комиссар поинтересовался: – Вы не в курсе, маркиз заметил пропажу? И второй книги тоже?

Синьора Марци произнесла глухим голосом:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

На этот раз Брунетти ей поверил.

– О книгах из библиотеки маркиза. О редких книгах. Потому-то я и считаю, что ему будет приятно получить их обратно. – И, словно его только что осенила идея, комиссар снова улыбнулся: – И это случится благодаря вам, не так ли? – Он хотел было наклониться и, будто поздравляя, потрепать женщину по руке, но передумал и лишь одобрительно кивнул. – Если бы вы не сказали, что работаете у маркиза, я бы ни за что не догадался, что фолианты принадлежат ему!

Скорее всего, он переигрывал, но синьора Марци разозлила его своим упрямством и нежеланием отвечать на вопросы, и ему хотелось хотя бы насладиться ее смущением – сколь бы низменным ни было это желание. Брунетти перехватил ее взгляд, и тут уже обоим стало не до улыбок.

– Это ценные книги?

– Очень, – ответил комиссар.

– Сколько они стоят?

– Понятия не имею. Может, десять тысяч евро. Или пятнадцать.

Увидев, как у нее от изумления распахнулись глаза, он добавил:

– Или еще больше.

Дальше случилось то, чего Брунетти никак не ожидал: поставив локти на стол, синьора Марци спрятала лицо в ладонях. И застонала… Комиссар по книгам знал, что такое бывает, но вживую ему слышать это не приходилось. Жуткий звук, вынуждающий человека прийти на выручку, особенно если непонятно, что стряслось с этим несчастным или несчастной. Даже он, не слишком расположенный к этой даме, ощутил атавистический порыв утешить ее.

Ничего такого Брунетти, разумеется, делать не стал.

– Ваш работодатель, конечно, захочет выяснить, как книги оказались у Франчини, но это можно объяснить тем фактом, что вы его знаете, и довольно давно. Надеюсь, он не слишком мелочен, этот маркезе Дольфин, и не станет сердиться на вас за то, что ваш бывший сожитель был знаком с человеком, в чьем доме нашли его книги. А сами-то вы думали, что Франчини – священник, а не вор, верно? – Комиссар умолк, потому что ему не понравился собственный тон, равно как и стоны, которые все еще раздавались, хотя и стали тише.

Неприятно было и то, что посетители за двумя соседними столиками уставились на него с таким видом, будто это он во всем виноват. И это, приходилось признать, действительно было так.

Синьора Марци убрала руки от лица, бросила: «На улицу!», вскочила и быстрым шагом направилась к выходу.

18

На столе Брунетти оставил двадцать евро – чтобы хватило наверняка. Все-таки «Флориан» – это «Флориан», недоставало еще, чтобы оттуда позвонили по поводу неоплаченного счета. Выйдя из кафе, комиссар остановился и посмотрел по сторонам в надежде, что синьора Марци не успела раствориться в толпе.

Да, вот она стоит, возле крайнего столика на летней площадке, с открытой сумкой в руках. Двое мужчин, примерно его ровесники, проходя мимо, бросали на женщину восхищенные взгляды. Один даже остановился и что-то сказал, но синьора Марци покачала головой и пошла прочь. Мужчины ушли, но тот, который пытался завязать с ней разговор, оглянулся и проводил ее глазами.

Брунетти пару минут шел следом за женщиной, затем ускорил шаг, чтобы ее догнать.

– Синьора Марци! – позвал он. – Вы в порядке?

Женщина повернулась к нему; ее взгляд был спокоен. Она закрыла сумочку и застегнула молнию.

– Он меня уволит, если узнает. Вы ведь это понимаете, не так ли? – спросила она.

– В зависимости от того, что именно он узнает, – ответил Брунетти.

– Если вы нашли книги, значит, Франчини был у него в квартире. – Не дождавшись от комиссара ответа, синьора Марци спросила: – Как еще он мог их взять?

– С вашей помощью? – предположил Брунетти.

– Что? – Оступившись, женщина подвернула левую ногу и качнулась в сторону, к комиссару.

Она тут же отпрянула, словно он попытался к ней прикоснуться.

– Вы думаете, что я ему помогала? Quello sporco ladro?![121] – крикнула она, брызжа слюной; когда синьора Марци произнесла sporco, ее лицо покраснело.

Казалось бы, она только что прочла о смерти этого человека, но уже называет его грязным вором!

– Когда он украл книги? – спросил комиссар.

Женщина отвернулась и направилась вглубь площади. Некоторое время Брунетти шагал следом, потом обогнал идущих под ручку мужчину и женщину и они с синьорой Марци поравнялись. Подстроившись под ее темп, Брунетти сказал:

– Синьора, в данном случае меня интересует убийство, а не украденные книги.

Это было не совсем правдой, но убийство восторжествовало над кражей; комиссара действительно интересовало более серьезное преступление, и он бы охотно поступился чем-то, связанным с второстепенным интересом, в данном случае – с кражей, если бы это помогло ему раскрыть убийство.

– Книги мне неинтересны, синьора. Если это как-то поможет, я отдам вам те, что Франчини украл у маркиза.

Женщина замерла от неожиданности. Потом повернулась к нему и спросила:

– Что вы хотите взамен?

– Расскажите, что вам известно о Франчини, как он раздобыл эти книги, и я вам их отдам.

– Но я должна буду вернуть их маркизу? – спросила синьора Марци требовательным тоном, словно провоцируя комиссара изложить наконец свои условия.

– Эти книги не представляют для меня ценности, синьора. Вы вольны делать с ними что захотите.

Выражение ее лица и голос смягчились.

– Маркиз был очень добр ко мне. Взял меня на работу, доверял мне. Конечно же, я их верну!

Брунетти только теперь осознал, что их окружает толпа. Люди были повсюду, сотни человек или даже больше; они прогуливались, стояли, фотографировали, снимали видео, позировали с голубями на плечах, кормили птиц зерном, разглядывали окна близлежащих домов, останавливались, чтобы поговорить друг с другом. Комиссар окинул пьяццу взглядом и увидел многоцветное людское море; оно все время тихо рокотало, напоминая шум прибоя. Брунетти попытался придумать, где бы им спрятаться, но безуспешно. Ему не удалось вспомнить ни одного укромного местечка в радиусе двух мостов или пяти минут ходьбы отсюда. Придется зайти в бар, магазин или церковь, чтобы не видеть и не слышать всего этого.

– Что-то не так? – спросила его синьора Марци.

Комиссар не нашелся с ответом. Она была венецианкой, Брунетти сразу же понял это по манере разговора.

– Куда вы сейчас направляетесь? – спросил он.

– На работу, – последовал ответ.

Он понятия не имел, где находится место ее работы, но все равно спросил:

– Могу я вас проводить? Поговорим на ходу.

Словно очнувшись от глубокого сна, синьора Марци огляделась, увидела людей, услышала гул голосов.

– Да, – сказала она. – Нам сюда!

Женщина свернула к улице 22-Марцо[122] и прибавила шагу, стремясь поскорее покинуть площадь. Когда они приблизились к мосту, стало просторнее – толпа уже не была такой плотной.

Возле самого моста синьора Марци сказала:

– За несколько месяцев до того происшествия в парке у нас с Альдо случилась интрижка. А с Роберто они долгое время были приятелями. – И, желая убедиться в том, что Брунетти ее понял, добавила: – Роберто – это мой бывший сожитель.

Комиссар кивнул, и женщина стала подниматься на мост. На самом верху она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на Гранд-канал. Синьора Марци сцепила руки, все так же сжимая сумочку.

– Наверное, Роберто что-то продавал ему.

– Что именно?

– То, что… покупал у других.

– Вы имеете в виду краденые вещи? – Брунетти решил сэкономить ее и свое время.

– Думаю, да.

Синьора Марци все знала, иначе попросту не упомянула бы об этом, но Брунетти промолчал. Она заговорила снова:

– Иногда это были книги. Они пару раз попадались мне на глаза, когда мы с Роберто еще жили вместе и Альдо приходил забрать то, что купил.

«Нет чтобы позвонить в полицию!» – мысленно возмутился Брунетти. И тут же сам себя одернул: большинство людей на ее месте не сделали бы этого.

– Старинные книги? – уточнил он, чтобы увериться в своих предположениях.

– Да. Альдо приходил к нам на квартиру. Он всегда был таким обходительным, даже когда Роберто не было дома… С этого все и началось. Однажды Роберто пришлось ненадолго уехать в Кремону, и… В общем, Альдо мне нравился. – Синьора Марци отвела глаза и стала смотреть на воду. Затем сказала: – Поначалу…

– Что было потом?

Словно обращаясь к воде в канале, она ответила:

– Когда все случилось и вернулся Роберто, я, наверное, стала вести себя с Альдо по-другому, и Роберто это заметил. Тогда-то все и началось!

– Проблемы?

– Угрозы, – сказала синьора Марци и снова взглянула на Брунетти. – Но только в мой адрес. Такое впечатление, что Альдо был ни при чем. Однажды Роберто показал мне пистолет и заявил, что воспользуется им, если я только посмею заговорить с другим мужчиной. И я пошла в полицию. Моя сестра слышала, как Роберто мне угрожал, поэтому, благодарение Богу, у меня был свидетель. Я съехала с той квартиры. Все бросила и съехала. Маркиз, – а я совсем недавно начала у него работать, – дал мне в помощь своего адвоката. Так я смогла получить ордер, который запрещал Роберто приближаться ко мне.

– А книги? – спросил Брунетти. – Как Франчини умудрился их украсть?

Синьора Марци смотрела вниз, на гондольеров, сидящих на скамейках вдоль набережной. Время от времени кто-нибудь из них вскакивал навстречу туристам, подходившим поговорить или поторговаться о цене. «Не родился еще тот человек, который сможет обхитрить гондольера!» – подумал Брунетти.

Синьора Марци кашлянула, прочищая горло, потом (как показалось комиссару) заставила себя посмотреть на него и сказала:

– Маркиз позволил мне пожить в своем палаццо, в маленькой гостевой комнате, пока я не подыщу себе что-нибудь попросторнее. – Было очевидно, что рассказ дается ей с трудом, однако она продолжила: – Иногда я приводила Альдо к себе. – Ее было едва слышно из-за гулких шагов на мосту и громких голосов гондольеров. – Однажды, когда мы были там, он прошел в другую часть палаццо, пока… пока я спала. – Она отодвинулась от перил и выпрямилась. – Тогда-то я и поняла, что ему нужно.

– Он и раньше этим занимался? – спросил Брунетти. И снова стал свидетелем внутренней борьбы.

– Наверняка, – наконец ответила синьора Марци.

– И что вы предприняли?

– Когда он опять мне позвонил, сказала, что между нами все кончено.

– И?..

Она отвела глаза и только потом ответила:

– Он засмеялся и сказал: «Ну и слава богу!»

Брунетти всегда восхищался мужественными людьми; это было произнесено таким спокойным тоном, что его уважение к собеседнице многократно увеличилось.

– Зачем вам было разговаривать с ним в парке?

– Это была наша первая встреча… после того звонка. Увидев его, я удивилась и подошла спросить, что ему нужно. Альдо ответил, что ничего, что он просто сидит тут и читает. Вышло так, что в этот момент нас увидел Роберто, и когда я ушла, он подошел к Альдо и стал ему угрожать. Что было потом, вы знаете.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Вы когда-нибудь были у Альдо Франчини дома?

– Нет. Я не знала, что он живет в Кастелло, пока не прочитала об этом… в газете. Несколько минут назад. – Она махнула рукой в сторону пьяццы и кафе «Флориан».

Синьора Марци стала спускаться с моста, словно угорь, лавируя между потоками туристов. Брунетти не отставал от нее. Возле магазина ковров они повернули направо, к оперному театру Ла Фениче, прошли мимо него, потом – мимо Атенео-Венето[123]. Они почти миновали следующий мост, и вдруг синьора Марци остановилась и открыла сумочку, чтобы извлечь оттуда связку ключей.

– Мы почти пришли, – сказала женщина, давая понять, что дальше комиссару идти не следует.

Как будто все это время они мирно беседовали и это был очередной вопрос, Брунетти произнес:

– У вас были подозрения, что Франчини покупает что-то у других, не только у Роберто?

Франчини неделями сидел в одном зале с Никерсоном и, конечно же, видел, чем тот занят. «Мой брат был вором и шантажистом, а еще лжецом и мошенником»… Фраза крутилась у Брунетти в голове, будто припев любимой песни.

Синьора Марци перебирала ключи, словно металлические четки. И наконец сказала:

– Единственное, что интересовало Альдо в других, – это слабое место, которое можно использовать, чтобы получить то, что он хотел. – Она побряцала ключами и добавила: – Но я думаю, что при возможности он покупал бы и у других, да.

Брунетти рассматривал дома на другой стороне канала. Голос синьоры Марци сменился позвякиванием ключей, потом – шагами людей, которые были на калле и теперь переходили мост.

– Однажды Роберто показал ему книгу, – снова заговорила женщина, – и Альдо сказал, что у него уже есть один экземпляр, однако он купит и этот.

– Не помните, что это была за книга?

– Нет. Мне все они казались одинаковыми: старые, в кожаных переплетах. Не представляю, кому они вообще нужны.

И прежде чем Брунетти решил, стоит ли ей это объяснить, синьора Марци продолжила:

– Но если он продавал их, и за большие деньги, значит, они чего-то да стоят, верно?

Комиссар кивнул, вручил ей свою визитку и попросил звонить на телефонино, если она еще что-нибудь вспомнит.

Он удивился, когда синьора Марци подала ему руку на прощание, и изумился еще больше, осознав, что совсем не против ее пожать.

19

Брунетти вернулся к церкви Санта-Мария-дель-Джильо и сел на вапоретто номер первый, чтобы сэкономить время и не тесниться в толпе, хотя плыть на теплоходе в это время дня было, наверное, не очень разумно. Посадка и высадка на тех немногих остановках, которые проезжал комиссар, казалось, длились бесконечно; толпа блокировала проход как на пристани, так и на самом вапоретто. После шестиминутной заминки – Брунетти нарочно засек время – на остановке Калле-Валларессо он уже готов был захватить теплоход или позвонить Фоа, чтобы тот приплыл и спас его. До конца поездки комиссар утешал себя тем, что представлял, как бы это выглядело: Фоа причаливает к вапоретто на полном ходу – почти так же, как он подбирал их с Вианелло на Пунта-дела-Догана, – а сам он перепрыгивает на полицейский катер; тем временем остальные пассажиры следят за происходящим с удивлением и завистью.

Выбросив этот сценарий из головы, Брунетти сосредоточился на рассказе синьоры Марци: Альдо Франчини, похоже, не страдал чрезмерной совестливостью; он не только скупал краденые книги, но и при случае воровал их сам. Впрочем, на данный момент у него в квартире обнаружено всего семнадцать изданий – маловато для вора и скупщика краденого. Полиция не нашла ни дневника Франчини, ни адресной книги, ни даже компьютера, лишь разряженный телефонино самой простой модели, в памяти которого не было записано ни одного номера; последние три месяца им не пользовались – не было ни входящих, ни исходящих звонков.

В квестуре комиссар сперва зашел в оперативный отдел, но ни Вианелло, ни Пучетти там не оказалось. Оттуда Брунетти направился в кабинет синьорины Элеттры и застал ее за разговором с комиссарио Клаудиа Гриффони. Секретарша сидела за столом, в то время как Гриффони оперлась спиной о подоконник – в месте, которое Брунетти за столько лет привык считать своим. При его появлении женщины умолкли, и он сказал первое, что пришло ему в голову: «Не хотел вам мешать!», и только потом понял, что прозвучало это, как реплика ревнивого супруга.

Клаудиа засмеялась и сказала:

– Мы всего лишь обсуждали, как получить доступ к файлам Департамента иностранных дел!

Эта ее фраза, и легкомысленный тон, и явное веселье синьорины Элеттры… Брунетти не сомневался: все это еще приснится ему в кошмарах сегодня или завтра, после того как они втроем за несанкционированный доступ окажутся в поле зрения спецслужб (комиссар решил называть вещи своими именами), поскольку эти две дамы, которые подружились далеко не сразу, теперь могли бы вместе горы свернуть. Брунетти подозревал, что они и Пучетти с Вианелло успели втянуть в свои киберсхемы, а это могло закончиться – он опасался этого больше всего! – лишь неминуемым крахом.

– С какой целью? – спокойно поинтересовался комиссар.

– Ходят слухи, – начала синьорина Элеттра, не уточняя их источника и диапазона, – что кому-то из Департамента удалось скопировать запись разговоров мафиози и высокопоставленных госчиновников. Интересно было бы послушать!

Насколько помнил Брунетти, древние римляне весьма почитали Фаму[124], богиню, в чьем жилище из гулкой бронзы тысяча окон; она слышит каждый звук и повторяет его, сперва шепотом, а потом и во весь голос. Вот ей наверняка интересно было бы повторить телефонные разговоры политиков, записанные несколько десятилетий назад, в которых всерьез обсуждалась возможность заключить с мафией пакт о ненападении. Правда это или нет? Достоверный факт или фикция? Высочайший суд постановил уничтожить пленки с этими «предполагаемыми» разговорами, но молва утверждала, что прежде их все-таки успели скопировать.

Брунетти не забыл времена, когда и сам мыслил так же, возмущался и злился из-за того, что подобное возможно, и даже потому, что люди верят, что такое может произойти. Теперь же он лишь слушал и кивал, без веры или недоверия, желая быстрее решить свои вопросы, а потом вернуться домой, к семье, и почитать что-нибудь, что оставили после себя люди, для которых Молва действительно была богиней.

– Могу ли я вам чем-то помочь, комиссарио? – спросила синьорина Элеттра.

Гриффони отодвинулась от окна, но Брунетти жестом остановил ее и обратился к секретарше:

– Я по поводу синьоры Марци…

По глазам синьорины Элеттры он понял, что она ничего не нашла, и поэтому не удивился, когда девушка сказала:

– У меня есть копии ее свидетельства о рождении, школьных характеристик, медицинской карты, сертификата налогового резидентства, трудовой биографии, банковских выписок, налоговой отчетности, но во всем этом нет совершенно ничего примечательного. Ни одного привода в полицию, не считая допроса в качестве потенциального свидетеля – я имею в виду нападение на Франчини, – но синьора Марци ничего не смогла сообщить, потому что в момент нападения отсутствовала. Еще на ее имя выписано судебное постановление, запрещающее приближаться к ней ее бывшему сожителю, угрожавшему ей при свидетеле.

Брунетти не удивился. То, что синьора Марци какое-то время жила с мелким жуликом, не делало ее преступницей, и к своему работодателю она, бесспорно, испытывала признательность. Но даже учитывая все это, Брунетти не мог закрыть глаза на ее полнейшее равнодушие к собственному невежеству.

Меняя тему, он спросил:

– Есть новости от Риццарди?

Синьорина Элеттра покачала головой.

– Еще слишком рано, – сказала она, напоминая о том, что прошел всего лишь день, с тех пор как был обнаружен труп Франчини.

– А что насчет пожертвования контессы Морозини-Альбани?

Синьорина Элеттра кивнула.

– Она сделала это в память о покойном супруге. По слухам, стоимость подаренного – несколько сотен тысяч евро, – произнесла секретарша и добавила с ноткой разочарования: – Я не успела проверить стоимость изданий по отдельности, поэтому у меня есть пока только приблизительная сумма.

Помолчав немного, она сказала:

– Я поговорила с сотрудниками других библиотек; все они настаивают, что у них установлены специальные системы защиты против кражи книг.

Брунетти посмотрел на Гриффони, которая вскинула брови, но промолчала.

– Я разослала копии паспорта Никерсона с его фото и рекомендательное письмо, чтобы они проверили, работал ли он над своим исследованием в их библиотеках.

– И каков ответ? – спросил Брунетти.

– Ничего определенного. Но все сказали, что поищут его имя в своих записях.

– А если он пользовался другим именем? – вмешалась Клаудиа. – Какие записи в таком случае они будут проверять?

– Есть ли у кого-нибудь из них централизованная система учета людей, ворующих в библиотеках? – спросил Брунетти.

Синьорина Элеттра лишь сердито фыркнула.

Комиссар взглянул на Гриффони:

– Как насчет того, чтобы отправиться в Кастелло и еще раз осмотреть квартиру? Помощь мне не помешает.

Комиссарио улыбнулась.

– Сейчас только схожу за жакетом…

По пути Клаудиа дала понять, что в общих чертах знакома с делом; она даже знала, кто такие синьора Марци и Роберто Дура. Брунетти рассказал ей о встрече с этой женщиной и о своей уверенности в том, что Франчини наживался на краже книг и при возможности скупал ворованные фолианты.

Гриффони, похоже, знала, почему редкие книги для многих представляют такую ценность и становятся объектом поклонения. Когда Брунетти спросил ее об этом, она объяснила, что в свое время у нее был фиданцато[125], который изучал нотные манускрипты в библиотеке Джироламини в Неаполе.

– Он верил, что утерянный манускрипт Арианны Монтеверди находится там.

Видя недоумение Брунетти, комиссарио пояснила:

– Эту оперу поставили при жизни автора. Сохранились копии либретто, но музыка утеряна, за исключением арии Il Lamento d’Arianna. – Брунетти заинтересовался, и его коллега охотно стала рассказывать дальше: – С его слов я поняла, что эта опера – своего рода лох-несское чудовище в музыковедении: в последний раз ее партитуру видели лет сто назад, но некоторые еще верят, что она существует.

– Ты бывала в Джироламини?

Гриффони остановилась, словно невозможно было одновременно идти и разговаривать об этом.

– Да, и это был рай. Там больше ста тысяч томов, сотни инкунабул. Мой друг посещал библиотеку ради нотных манускриптов, я же два дня просидела над книгами по истории Неаполя. У меня нет слов, чтобы их описать! Это что-то невероятное!

– Сейчас, по-моему, эта библиотека закрыта? – спросил Брунетти.

– Как только началось расследование[126], карабинеры все опечатали. – Клаудиа снова зашагала вперед. – Оказалось, что эти негодяи обчистили библиотечные фонды!

– По сравнению с этим в Меруле произошла лишь незначительная кража, – сказал Брунетти.

С неожиданным ожесточением Гриффони сказала:

– Я бы таким рубила руки!

– Что, прости?

– Людям, которые крадут книги или уродуют картины, вообще всем вандалам! Я бы отрубала им руки.

– Надеюсь, в переносном смысле?

«И чему только в наше время учат детишек в Неаполе?» – промелькнуло в голове у Брунетти.

– Разумеется, в переносном! На самом деле я бы отбирала у них все ценное, пока стоимость украденного или уничтоженного не будет возмещена, или держала бы за решеткой, пока они не выплатят ущерб!

– А если бы они так и не смогли заплатить? – спросил комиссар.

Его коллега резко остановилась и повернулась к нему лицом:

– Гвидо, не придирайся к словам. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Такие преступления просто выводят меня из себя. В этот мир привнесли столько красоты… А теперь нам приходится стоять и смотреть, как ее разрушают или разворовывают… как она навсегда исчезает!

Ее гневная тирада оборвалась, и дальше они шагали молча. Наконец Брунетти и Гриффони перешли по мосту на кампо и показался дом Франчини.

Клаудиа открыла дверь ключом, который оставила у себя. Пока они поднимались по лестнице, она спросила:

– Нам известно, что мы ищем?

Брунетти остановился перед дверью в квартиру и вставил ключ в замок:

– Обещаешь не смеяться, если я скажу, что именно мы ищем?

– Я сбилась со счету, сколько мест мы обыскали на предмет «того, что может показаться подозрительным»!

– И находили?

– Однажды я нашла двадцать кило кокаина.

– Где?

– В частном детском садике в предместье Неаполя. Заведующая оказалась кузиной главы местной мафии. В кухне начался пожар, и спасатели вытащили кокаин из шкафчика, где он был спрятан. И вызвали нас.

– Что было дальше?

– Как обычно – ничего.

– Что?

– Мы изъяли наркотики, но той же ночью они исчезли из подвалов квестуры. Улик против заведующей теперь не было, а работники кухни клялись, что это была обычная мука.

Брунетти придержал дверь, пропуская даму вперед.

– Ты это придумала?

– Нет. Но лучше бы это были мои фантазии.

Он вошел следом за ней в квартиру и включил освещение.

– Порядок, – сказал Брунетти. – Ищем все, что может показаться подозрительным!

Прошел час, но им не удалось обнаружить ничего хоть сколько-нибудь подозрительного. Еще до того как войти, Брунетти предупредил коллегу, что стена и пол в крови. Клаудиа ответила ему, что впервые увидела жертву мафии в шесть лет: это был труп мужчины, лежавший на улице прямо напротив ее школы.

Одежда у Франчини была дорогая: рубашки ручного пошива, пять кашемировых пиджаков и бессчетное количество очень дорогой обуви. Под кроватью и под матрасом ничего не было спрятано, на верхних полках в шкафу лежали только полотенца и постельное белье. В туалетном бачке тоже ничего, кроме воды, в ящичке с медикаментами – аспирин и зубная паста. В рабочем кабинете, в столе, Брунетти нашел банковские выписки, согласно которым Франчини получал ежемесячную пенсию в размере шестисот пятидесяти девяти евро.

Несколько раздраженный тем, что его предположения не оправдались, комиссар принялся рассеянно перебирать документы, найденные в том же письменном столе: счета за воду, электричество и газ, за вывоз мусора. Мысли его, как это иногда случалось, витали далеко. Вспоминались прочитанные когда-то книги… Вот хотя бы этот рассказ, в котором детектива отправили искать важное письмо в доме подозреваемого. Он все перевернул вверх дном, но письма все не находил – до тех пор, пока не обратил внимание на пачку корреспонденции, лежащую на виду. Там, среди прочих бумаг, и нашлось искомое.

Брунетти положил папку с выписками обратно на стол и вернулся к книжному шкафу. Встал на колени (один грабитель как-то рассказывал, что люди имеют привычку прятать ценности поближе к полу) и взял с нижней полки современное издание Мандрагоры Макиавелли. Полистал его, раскрыл на середине и прочел пару строк, после чего закрыл книгу и положил ее на пол. Дальше на полке стояли Рассуждения о Тите Ливии – книга, которую Брунетти предпочитал Государю. Когда он раскрыл ее, чтобы прочесть пару абзацев, у него из-под пальцев что-то выскользнуло. Брунетти поймал вещицу правой рукой у самого пола. Это оказалась книжица в выцветшем от времени переплете из коричневого сафьяна. Она была спрятана в новой, как клинок в ножнах… И тогда Брунетти все понял.

– Клаудиа! – позвал он коллегу, вскакивая на ноги.

Она прибежала из кухни, где осматривала мебель. В правой руке у нее был нож для чистки картофеля. В ответ на его недоуменный взгляд женщина сказала:

– Я использую его вместо отвертки. Как раз собиралась снять плинтус…

– Думаю, это может подождать, – произнес Брунетти, протягивая ей обложку и книгу, обнаруженную внутри. – Смотри, что я нашел!

На комиссарио Гриффони были полиэтиленовые перчатки, в то время как Брунетти забыл их надеть. Он положил книгу на пол и вынул перчатки из кармана. Затем снова взял томик в руки и посмотрел на заглавие.

– Это на иврите, – сказал Брунетти, передавая ее коллеге.

Клаудиа открыла томик, и они вместе склонились над разворотом. Текст в две колонки, с пятью затейливыми инициалами вверху правой страницы… Когда книга была закрыта, оба знали о ней не больше, чем когда взяли ее в руки.

– Где она лежала? – спросила Клаудиа.

– Между другими книгами, – ответил Брунетти, поднимая с пола пустой переплет и вставляя в него издание на иврите.

– Хитрец! – проговорила Клаудиа, не скрывая восхищения.

Она посмотрела на корешки томов, стоявших на полках.

– Все эти книги? – спросила она, оценивая объем работы.

– Наконец хоть какая-то зацепка, – сказал Брунетти. – Это самое малое, что мы можем сделать.

И он потянулся за следующей книгой.

Еще через час они перебрали все книги в шкафу; в тридцати семи современных изданиях обнаружились старинные – их было так много, что Брунетти пришлось вызвать Фоа, чтобы тот забрал их. Вдоль левой стены теперь лежали книги – стопки, каскады, горы. Некоторые из томов были совершенно целые, некоторые – распотрошенные (их Франчини использовал в качестве камуфляжа).

Кроме фолиантов, Брунетти нашел в одной из книг (в первом издании Das Kapital[127] Маркса) выписки частного банкирского дома из Лугано и еще одного, из Люксембурга, согласно которым общая сумма размещенных там депозитов составляла 1,3 миллиона евро. Счет в Лугано был открыт более двенадцати лет назад, в Люксембурге – всего три года назад. Бо́льшую часть суммы внесли наличными, но было и несколько банковских переводов; со счета снимали только наличные. Поскольку теперь они расследовали убийство, а не банальную кражу, можно будет затребовать у банков информацию об отправителях этих переводов. Еще Брунетти подумал, что в Отделе по борьбе с кражами произведений искусства могут заинтересоваться номерами счетов, с которых Франчини поступали деньги.

Комиссар предусмотрительно попросил Фоа захватить с собой пару картонных коробок, и когда водитель позвонил в дверь, Брунетти впустил его. К этому времени они с Гриффони уже перенесли книги в холл и сложили их стопками на столике у входной двери. Когда пришел Фоа, Брунетти попросил его (перчаток у водителя полицейского катера, разумеется, не нашлось) подержать коробки, пока они упакуют книги.

Закончив, комиссар закрыл дверь в комнату, взял у Фоа одну из коробок и пошел вниз по ступенькам.

– А что будет с теми книгами, что мы оставили? – спросила Клаудиа.

Брунетти пожал плечами. Кому-то придется расставить их по полкам. Может, брату Франчини, если он решит оставить дом себе. Мысли комиссара уже вертелись вокруг банковской документации. Еще неплохо было бы найти специалиста и узнать у него стоимость книг, которые они только что обнаружили. Банковские счета и депозиты – это всего лишь цифры, никаких ошибок в интерпретации.

Выйдя из дома Франчини, Брунетти удивился – на кампо опустилась ночь. Он взглянул на часы, и оказалось, что уже начало десятого. Поиски заняли три часа; внезапно выяснилось, что Брунетти очень устал и проголодался. Но в деле наконец наметился прогресс, так что с едой и отдыхом придется повременить.

Когда полицейские свернули в канал, ведущий к зданию квестуры, Брунетти как раз перебирал в уме людей, которые могли бы помочь им с книгами. Самый подходящий кандидат, Се́лла, жил теперь в Риме, и они уже давно не связывались. Лет десять тому назад он обручился с двоюродной сестрой комиссара, и с тех пор мужчины время от времени общались.

– Почему бы и нет? – проговорил Брунетти вслух.

– Что? – спросила Клаудиа, перекрикивая гул мотора.

– Я знаю одного эксперта, – ответил комиссар, подходя поближе к ней. – Он сможет сказать, сколько стоят эти книги.

«Франчини заплатил за них жизнью», – подумал Брунетти, но вслух не сказал – незачем. И еще до того, как катер причалил возле квестуры, комиссар набрал номер Селлы.

Опустив формулу вежливости, Брунетти спросил у него, не поможет ли он им определить рыночную стоимость нескольких десятков старинных книг.

– Гвидо, – сказал Селла, и Брунетти отчетливо услышал его голос во внезапной тишине, возникшей, как только Фоа выключил мотор, – не представляю, почему ты звонишь мне в такое время. И вообще, в каком, по-твоему, столетии мы живем?

– Что-что? – переспросил комиссар, опасаясь, что уловил лишь часть фразы.

– Ты об интернете что-нибудь слышал?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Там можно найти почти все что угодно.

Своим молчанием Брунетти, должно быть, напомнил Селле, с кем именно тот говорит, потому что после недолгой паузы он добавил:

– Если ты пришлешь мне исходные данные этих книг, Гвидо, я все выясню. – И прежде чем Брунетти успел поблагодарить его, Селла спросил: – Ты в курсе, что Реджина психолог?

Реджиной звали его жену.

Брунетти этого не помнил, но сказал:

– Да, знаю. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Она назвала бы это выученной беспомощностью[128], – сказал Селла и тут же поинтересовался: – Ты видел книги, о которых идет речь?

Проигнорировав первую часть его реплики, Брунетти ответил:

– Некоторые – да.

Катер как раз коснулся боком причала, и пассажирам пришлось «потанцевать», чтобы удержаться на ногах, но телефона комиссар не выпустил и от разговора не отвлекся.

– В каком они, по-твоему, состоянии? – спросил Селла.

– Те, что я видел – в хорошем, но я не специалист.

– Зато я – специалист, – засмеялся Селла. – Пришлешь мне список с данными, указанными на титульной странице, и с пометками, если окажется, что это издание в плохом состоянии. – Он выдержал довольно долгую паузу, прежде чем сказать: – Это краденые книги, я прав?

– Прав.

– Значит, они в хорошем состоянии.

– Откуда такая уверенность?

– Иначе зачем кому-то их красть?

Больше часа ушло на то, чтобы добавить тридцать восемь позиций вместе с исходными данными к списку книг, найденных ранее. Гриффони сидела за компьютером, в то время как Брунетти открывал титульные страницы и зачитывал сведения об авторе, дате и месте публикации. Как и предсказывал Селла, все книги были в очень хорошем состоянии, – ну, или Брунетти так показалось. Работа продвигалась медленно, потому что, когда в книге обнаруживался библиотечный штамп или чей-то экслибрис, Клаудиа копировала эту информацию в отдельный список, тот, что не предназначался для Селлы.

Двадцать одна книга была похищена из библиотек; три, судя по штампам, – из частных коллекций, причем на двух из них имелось изображение дельфина и заглавные буквы P и D. Брунетти подозревал, что оставшиеся четырнадцать томов также украдены у частных лиц, то ли самим Франчини, то ли теми, у кого он эти фолианты купил. То же можно было сказать и о книгах с библиотечными штампами. Что же до круга клиентов Франчини, то он, судя по всему, держал их имена в памяти. Возможно, их удастся узнать благодаря банковским транзакциям.

Если Селла хотя бы наполовину такой хороший специалист, как он хвастал, точная стоимость книг вскоре будет известна.

Когда все списки были составлены и первый из них был отправлен Селле, Гриффони отвернулась от экрана и посмотрела на Брунетти.

– Что теперь? – спросила она.

– Посмотрим почту и пойдем по домам! – ответил комиссар, кивая в сторону компьютера.

Коллеги поменялись местами. Первый имейл был от Риццарди: он подтверждал, что три удара, размозжившие жертве голову и сломавшие ей челюсть, были нанесены твердым тяжелым предметом, скорее всего сапогом или туфлей. Хук в челюсть, не ставший фатальным, вызвал сильное кровотечение. Ударом в затылок убийца проломил жертве череп, и степень повреждения мозга сделала смерть неизбежной. Имелись и другие следы насилия: синяки на предплечьях и еще один – на правом плече, которым Франчини стукнулся о стену или дверь. В правой ладони убитого была обнаружена заноза от паркета.

«После ударов по затылку Франчини оставался в живых считанные минуты, – писал Риццарди. – Моторика сохранялась, благодаря чему он сумел подняться на ноги и сделать пару шагов в инстинктивной попытке спастись. Но вследствие травм в его организме начались процессы, которые могли привести лишь к летальному исходу, поскольку мозг стал отключать системы, необходимые для поддержания жизнедеятельности организма». В заключение, словно отвечая на невысказанный вопрос Брунетти, патологоанатом добавил: «Маловероятно, что Франчини испытывал боль, если не считать тех моментов, когда ему непосредственно наносили удары. Повреждения мозга таковы, что он не осознавал, что происходит».

Слава богу, Франчини даже не понял того, что его ранили и что он умирает… Но почему Риццарди в этом уверен? И почему он решил, что нужно сообщить об этом ему, Брунетти?

Второй имейл был от Боккезе; он сообщал о том, что на месте преступления были обнаружены три отпечатка правой ноги: сапоги сорок третьего размера на толстой рифленой, «вафельной» подошве. Криминалист не стал строить предположения о том, почему не было других отпечатков, добавив только, что в ночь убийства был сильный дождь, поэтому найти кровавые следы от сапог на кампо перед домом не представляется возможным.

Далее Боккезе писал, что его подчиненные дали предварительный отчет по отпечаткам пальцев, из которого следовало, что пока обработаны только те страницы, что были рядом с вырезанными, – в книгах из Мерулы. Отпечатков убитого Франчини не обнаружили ни в одной из книг. Большое количество отпечатков принадлежит одному и тому же неустановленному лицу, а также есть множество других следов, не поддающихся идентификации.

Отпечатки дотторессы Фаббиани и охранника, которого Боккезе именовал «Пьетро Сарторио», сняли с издания Кортеса и некоторых страниц.

В третьем абзаце электронного письма речь шла о том, что на месте преступления была обнаружена только кровь убитого. На его одежде выявлены следы чужой ДНК, но эта информация оставалась бесполезной, до тех пор пока полиция не арестует подозреваемого, с чьей ДНК ее можно будет сличить. И получить положительный результат. Или отрицательный.

Брунетти отошел, давая Гриффони возможность прочесть оба имейла.

– Что скажешь? – спросил он.

– Сколько злости… – проговорила она и добавила тихим печальным голосом: – Его били ногами по голове… Убийца словно с цепи сорвался! – И после паузы женщина сказала: – Никто не планирует такого заранее.

Брунетти согласился с ней. Это была либо ярость, либо безумие.

Он посмотрел на наручные часы и увидел, что уже за полночь.

– Думаю, нам пора по домам, – сказал он, желая как можно скорее дистанцироваться от мыслей о жестокости и безумии. – На ночном дежурстве должен быть водитель. Можем поехать вместе. Мой дом как раз по пути, – добавил он, вспомнив, что Клаудиа живет в районе Каннареджо, возле церкви Санта-Мария-делла-Мизерикордиа.

Женщина кивнула, и из квестуры они вышли вместе.

20

На следующее утро Брунетти пришел в квестуру рано и уже сидел возле кабинета Боккезе, читая Il Gazzettino, когда тот в восемь появился на работе. Возле стула, на котором устроился комиссар, стояло два ящика с книгами.

– Можешь проверить переплеты? Только переплеты? – спросил Брунетти вместо приветствия.

– Ты имеешь в виду отпечатки пальцев? – уточнил Боккезе, открывая дверь своим ключом.

Брунетти наклонился, поднял с пола одну коробку и проследовал за ним в лабораторию.

– Да, – сказал комиссар и пошел за второй коробкой.

– Ты спал прошлой ночью? – спросил криминалист, включая освещение.

– Очень мало, – ответил Брунетти и поставил вторую коробку на стол. – Ну что, сможешь? Сегодня до обеда?

– Можно подумать, если я скажу «нет», мне дадут жить спокойно, – проворчал Боккезе, снимая пиджак и накидывая на себя рабочий белый халат.

Криминалист прошел к своему столу и включил компьютер.

– Не дадут, – согласился Брунетти.

– Не трогай меня до обеда. – Боккезе взял первую коробку и понес ее на стол, стоящий в глубине комнаты. – Теперь иди и выпей кофе. А меня оставь в покое.

Невыспавшийся, перебравший кофеина и потому раздраженный, комиссар не стал дожидаться, пока его вызовут, и в одиннадцать сам направился в кабинет Патты – к этому времени начальство уже должно было явиться. И Брунетти не ошибся. Они с Паттой столкнулись в коридоре, ведущем к его кабинету. Виче-квесторе разговаривал со своим помощником, лейтенантом Скарпой.

– А, комиссарио! – воскликнул Патта. – Речь как раз о вас.

Брунетти кивнул на ходу, здороваясь, но ремарку виче-квесторе проигнорировал.

– Хочу доложить, что именно мы узнали о смерти Альдо Франчини, дотторе! – сказал он строго-формальным тоном.

Ожидая ответа начальника, комиссар анализировал ситуацию с учетом иерархии: Патта может сказать что угодно им обоим; он, Брунетти, может быть пассивно-агрессивным по отношению к Патте, активно-агрессивным по отношению к Скарпе, в то время как Скарпа вынужден проявлять в общении с Паттой почтение и пиетет, а с Брунетти может позволить себе нечто большее, нежели ироническое пренебрежение. При этом все трое с подчеркнутым уважением разговаривали с синьориной Элеттрой: Патта руководствовался не осознаваемым им самим страхом, Брунетти – нескрываемым восхищением, а Скарпа – миксом активной неприязни и страха, в котором ни за что бы не признался.

– Что там еще? – спросил Патта в своей резкой манере а-ля предводитель человечества.

Скарпа, который был выше Патты и одного роста с Брунетти, глянул на комиссара так, словно тоже ожидал объяснений. Временами лейтенант и вправду демонстрировал любопытство, интересуясь происходящим совсем как змея – температурой окружающей среды.

– Складывается впечатление, что погибший знал убийцу. Когда Франчини пошел открывать дверь, он оставил раскрытую и перевернутую книгу на столе и вернулся в комнату с человеком, который его и убил.

– Как он был убит? – спросил Патта и тут же добавил: – Я не успел прочесть отчет патологоанатома.

«А также запомнить, как его зовут. За все эти годы», – подумал Брунетти.

– По мнению доктора Риццарди, ударив или толкнув, Франчини повалили на пол и несколько раз пнули ногой, но у него еще оставались силы для того, чтобы самостоятельно подняться. Он умер от ударов по голове, возможно, вскоре после нападения…

– А что же убийца? – перебил его Скарпа и, повернувшись к Патте, спросил: – Вы ведь не против того, чтобы я тоже задавал вопросы, виче-квесторе?

Если бы на лейтенанте была шляпа, он наверняка сдернул бы ее с головы и поклонился, изящно черкнув пером по полу.

Брунетти ответил своему непосредственному начальнику:

– У нас нет информации, которая указывала бы на преступника, дотторе! Но мы установили, что Франчини причастен к похищению книг из библиотек и частных домов, и это может помочь нам найти того, кто его убил.

– Того? – переспросил Скарпа.

Будь у голоса брови, они, бесспорно, приподнялись бы от изумления.

– Речь идет о мужчине, – сказал Брунетти. – Или о женщине, которая носит обувь сорок третьего размера.

– Прошу прощения? – Это было произнесено уже Паттой.

– На месте преступления найдены три отпечатка сапога или ботинка сорок третьего размера.

– Три? – спросил Скарпа так, словно Брунетти пытался пошутить, а он не понял шутки, и вообще она была не в его вкусе.

Комиссар перевел взгляд на лейтенанта и смотрел до тех пор, пока тот не отвернулся.

– Еще что-то? – спросил Патта.

– Нет, дотторе.

– И что же вы предприняли в связи с этим? – спросил Патта без особого интереса.

– Жду ответа из банков Лугано и Люксембурга: кто перечислял деньги на счет Франчини. Возможно, это было платой за украденные книги. И еще из Интерпола должны сообщить, идентифицировали ли они личность некоего Никерсона.

– Кто это? – спросил Патта.

– Этим именем представлялся человек, который вырезал страницы из книг в Меруле, – ответил Брунетти, так спокойно, словно раньше его начальник не мог слышать эту фамилию. – Мы связались с Отделом по борьбе с кражами произведений искусства и Интерполом, но ответа пока нет.

Патта сделал страдальческое лицо и вздохнул так, словно он также в свое время намучился, ожидая, когда же ответит Интерпол.

– Понятно, понятно, – проговорил он, отворачиваясь. – Сообщите, когда что-нибудь станет известно!

– Разумеется, виче-квесторе! – ответил Брунетти и, не взглянув на лейтенанта, ушел.

По пути к себе в кабинет он задержался только в оперативном отделе – послушать отчет Вианелло. Инспектор вместе с Пучетти несколько часов допрашивали соседей Франчини, но ничего полезного не узнали. Его помнили многие, но – мальчишкой или молодым священником. Никто из опрошенных не общался с Альдо Франчини с тех пор, как после смерти родителей он вернулся в семейное гнездо. И ни одной живой душе его уединение не казалось хоть сколько-нибудь странным. Вероятно, люди рассуждали так: решив отказаться от сана, он ограничил и контакты с окружающими.

Никто не смог (или не захотел) ничего рассказать о Франчини, никто не видел его с кем-то вместе. И всех удивляло то, что его убили.

Вернувшись к себе, Брунетти сел за стол. Его мысли были заняты Тертуллианом, но не тем, который, по свидетельствам святого Иеронима, дожил до весьма преклонных лет, а тем, которого до смерти забили в Кастелло.

Получалось, что погибший ни с кем близко не общался. Еженедельный звонок от брата, который не отказался от него, даже узнав о том, что часть их общего наследства пропала, и женщина, соблазненная ради возможности украсть книги, – это вряд ли стоит учитывать. Франчини хотел «возвыситься в этом мире» и делал это с помощью краж, соблазнения и шантажа.

А что же тот, другой Тертуллиан? Из чистого любопытства Брунетти включил компьютер и вбил это имя в строку поисковика. Выскочил перечень цитат – ну, или, по крайней мере, изречений, ему приписываемых. «Всякий плод присутствует уже в семени…» «Из огня да в полымя…» Так вот откуда это! И еще несколько: «Тот, кто заботится лишь о себе, осчастливит мир своей смертью». М-да, суровые были ребята эти ранние христиане! «Называешь себя христианином и при этом играешь в кости? Значит, никакой ты не христианин, ведь ты играешь с миром».

Себе под нос, как обычно, когда прочитывал в книге что-то, с чем был не согласен, Брунетти ответил единственное, что пришло ему на ум: «А что не так с игрой в кости?»

И тут его осенило: Сартор открестился от азартных игр, назвав их roba da donne. Женские штучки… Зачем подсчитывать шансы на рождение ребенка того или другого пола, если азартные игры тебя не интересуют? И почему у охранника в кармане полно лотерейных билетов? Он солгал о такой мелочи? И если да, то зачем? Чтобы не попасть впросак перед полицейскими? Перед полицейскими?

Брунетти посмотрел на наручные часы. Три минуты первого… Он взял телефон и набрал номер Боккезе.

– Ты превращаешься в надоедливую старуху, Гвидо! – было первое, что сказал криминалист.

– Ты успел обработать книги? Те, что я принес утром?

– Надоедливую, нетерпеливую старуху! – расщедрился на еще один эпитет Боккезе.

– Сколько?

– Подожди минутку! – Звуки стали глуше – Боккезе прикрыл трубку ладонью и окликнул сотрудника. Потом он убрал руку: – Тринадцать.

– На них были отпечатки охранника? Его фамилия Сартор, не Сарторио.

И снова трубку прикрыли ладонью и слышны были только отголоски разговора.

– Шесть, – последовал ответ.

– Где?

– На всех обложках.

– Образованные люди называют это переплетом.

Хотели надоедливую, нетерпеливую, суетливую старуху? Получайте! И чтобы не оставалось никаких сомнений, Брунетти спросил:

– Все шесть – из Мерулы?

– Господи, за что? – С этими словами Боккезе с громким стуком положил трубку, и комиссар услышал, как он, шумно топоча, удаляется от стола. Через минуту – снова топот, и голос Боккезе в трубке произнес: – Да. Его отпечатки есть на переплете… – последнее слово он произнес с нажимом, – …всех шести книг из Мерулы.

– Спасибо, – сказал Брунетти и тут же задал вопрос: – Когда ты закончишь?

Боккезе театрально вздохнул.

– Если тебя интересуют только его отпечатки, смогу сообщить результат завтра утром. – И, лишая Брунетти повода обратиться к нему еще пару-тройку раз за день, Боккезе произнес: – Если пообещаешь не звонить мне с расспросами, постараюсь успеть до вечера.

– А что, если я захочу получить информацию обо всех отпечатках?

– На это нужно минимум два дня.

– Тогда жду твоего звонка, – сказал Брунетти и повесил трубку.

Сартор пренебрежительно отозвался об азартных играх (roba da donne), но, по словам директрисы, живо интересуется всем этим… Противоречие, но такое незначительное! Может, он и правда купил лотерейные билеты для жены и интерес по поводу пола будущего малыша коллеги всего лишь невинное любопытство. Отпечатки на книгах – дело другое.

Брунетти достал из кармана записную книжку и открыл ее на страничке с буквой К. Он искал номер казино, которое не раз оказывалось в центре полицейского расследования, – впрочем, не последние пару лет. Комиссар набрал номер основного офиса, представился и попросил соединить его с директором.

Звонок переключили немедленно, не задавая вопросов. Брунетти спросил себя: уж не это ли имел в виду Франчини, говоря о желании возвыситься в этом мире?

– А, дотторе Брунетти! – Директор был само дружелюбие. – Чем могу служить?

– Дотторе Альвино, – отвечал ему Брунетти медоточивым голосом. – Надеюсь, дела идут хорошо?

Директор протяжно вздохнул:

– Можно сказать и так.

– Неужели вы до сих пор в убытке? – спросил Брунетти мягко и участливо, словно врач – страждущего.

– К сожалению, да. Почему – непонятно!

Брунетти, конечно, мог бы объяснить ему причину, но сейчас звонил по другому поводу, поэтому ограничился замечанием:

– Уверен, скоро все наладится.

– Остается уповать на удачу, – сказал дотторе Альвино, вторя своим клиентам, и добавил: – Что я могу для вас сделать, дотторе?

– Звоню, чтобы попросить вас об услуге.

– Об услуге?

– Да. Мне хотелось бы получить кое-какую информацию.

– Касаемо чего, смею вас спросить?

– Касаемо… – Как называют этих несчастных олухов, позволяющих обирать себя до нитки? – …одного вашего посетителя. Скажем так, вероятного посетителя.

– Какого рода информация вас интересует?

– Как часто он приходит в ваше казино, выигрывает или проигрывает, и какие суммы.

– Мы ведь обязаны регистрировать всех своих гостей, – сказал дотторе Альвино, прекрасно зная, что Брунетти за эти годы, что называется, от а до я изучил законы, регулирующие деятельность казино. И внутренние правила этих заведений куда менее формальные. – И конечно, у нас есть имена тех, кто к нам приходит, и даты их визитов. Буду рад передать вам эту информацию. – Выдержав многозначительную паузу, директор продолжил: – Может, у вас и ордер следственного судьи имеется?

– Дотторе, зная вашу проницательность, я ожидал этого вопроса. Спешить незачем, поэтому я решил обратиться к вам напрямую. Лично.

– За услугой?

– Да, за услугой!

Совсем как в казино: Брунетти кладет фишку на стол, предлагая директору взять ее и воспользоваться когда-нибудь потом, при случае.

– Что касается второй части вашего вопроса: как вам известно, официальных записей такого рода казино не ведет.

По тону директора было ясно, что в покере он не новичок и умеет повышать ставки.

– Да, мне известно, что формально это не учитывается, дотторе, но, честно говоря, я думал, что список особых гостей – тех, кто приходит чаще других или делает ставки выше средних, – все же имеется. Что-нибудь в этом роде…

Крупье, которых Брунетти случалось допрашивать за время службы, рассказывали ему об этом. Сколько их было? Десятки?

– Именно об этой услуге вы меня просите, дотторе?

– Именно! И буду вам очень признателен.

– Надеюсь, – сказал Альвино, переходя на обычный, деловой тон. – Имя и фамилия этого человека?

– Пьеро Сартор.

– Одну секунду, – произнес директор, и телефонная трубка щелкнула, соприкоснувшись с твердой поверхностью.

Потекли минуты. Брунетти смотрел в окно. Справа налево пролетели четыре ласточки. Древние римляне увидели бы в этом знамение.

– Дотторе? – услышал он голос своего оракула.

– Слушаю!

– За последний год этот человек побывал у нас двадцать три раза.

Брунетти ждал: это был не тот ответ, за который он собирался расплатиться услугой.

– И за это время проиграл где-то от тридцати до пятидесяти тысяч евро.

– Понятно, – сказал Брунетти и, изображая недоумение, спросил: – Откуда у вас эти цифры, дотторе?

– Крупье присматривают за некоторыми гостями и сообщают администрации, в плюсе они или в минусе. В общих чертах… вы же понимаете.

– Ну конечно, конечно!

Этим Брунетти и ограничился, хотя соблазн задать еще один вопрос был велик: директору казино наверняка приятно было услышать о госте, который так много проигрывает? Впрочем, все посетители в конце концов теряют деньги, не так ли? Иначе зачем было бы держать казино?

Снова елейным тоном комиссар сказал:

– Передать не могу, дотторе, как я вам признателен!

– Всегда рад помочь нашим доблестным госслужащим, дотторе! Надеюсь, я это доказал.

– Безусловно. В полной мере! – ответил Брунетти, ожидая, произнесет ли Альвино ключевую фразу: «Надеюсь, вы не забудете этого при нашей следующей встрече!»

Не произнес… Вот поэтому он и был симпатичен Брунетти. Комиссар услышал от него лишь:

– Прошу вас, дотторе Брунетти, звоните, если я смогу еще чем-нибудь вам помочь!

Последовал обычный обмен шутками, и комиссар положил трубку.

21

Брунетти вспомнил о Гриффони. Интересно, что, по ее мнению, хуже: то, что Сартор может быть убийцей, или то, что он украл и продал более чем на пятьдесят тысяч евро редких книг из Мерулы и, возможно, из других библиотек, а потом проиграл в казино эту частичку культурного наследия Италии? Думается, в конце концов Клаудиа выберет первый вариант, после долгих душевных терзаний отказавшись от второго.

Его собственная реакция была более взвешенной. Доказательств того, что Сартор украл книги и убил Франчини, у них не было, и Брунетти отдавал себе в этом отчет. Человека невозможно повесить за уклонение от прямого ответа или за отпечатки пальцев, оставленные на книге. А ведь он сам с удовольствием слушал, когда Сартор рассказывал, как заинтересовался книгами, которые изучал Никерсон и другие исследователи. Брунетти мысленно вернулся к самому первому разговору с охранником. О, эта подкупающая искренность недоучки, признающегося в том, что он восхищается книгами! И скромность, столь уместная для человека, занимающего скромное положение в обществе, но, тем не менее, интересующегося высокими материями… Сартор предстал перед Брунетти не как охранник, а как читатель.

И комиссар попался на эту удочку, поверил, что он тот, кем хочет казаться.

Зазвонил телефон.

– Комиссарио, – услышал Брунетти в трубке голос синьорины Элеттры. – Только что ответили из Интерпола. Доктор Никерсон, американский ученый, на самом деле не доктор, не Никерсон, не американец и не ученый-филолог.

– Он итальянец? – спросил Брунетти.

– Филиппо д’Алессио, неаполитанец, – сказала Элеттра. – Переслать вам этот файл?

– Пожалуйста, перешлите!

– Уже сделано, – сказала она и отключилась.

Брунетти было приятно, что синьорина Элеттра первым делом позвонила ему, чтобы рассказать о новостях: так ребенок на пляже хочет, чтобы его сначала похвалили за найденную красивую ракушку, и только потом с гордым видом отдает ее вам…

К тому времени, когда комиссар включил компьютер, электронное письмо уже пришло. Филиппо д’Алессио имел длинный послужной список имперсонаций и краж, причем первое успешно применялось для второго. Этот человек свободно говорил на немецком, итальянском, английском, французском и греческом языках – и разыскивался полицейскими тех стран, где эти языки были в ходу.

В Италии д’Алессио дважды попадал под арест за кражу кредитных карт и трижды – за аферы с почтой. В трех странах он находился в розыске за хищение фолиантов и книжных страниц. Схема, по которой действовал преступник, была одна и та же: он предъявлял поддельные документы, представившись ученым, и «приступал к исследованиям» – иногда в музее, но чаще всего в библиотеке. Йозеф Ни́колай не вызвал подозрений в Австрии и Германии, Хосе Никандро – в Испании. Джозефа Никерсона разыскивали копы Нью-Йорка и города Эрбана, штат Иллинойс; людей с похожими именами – полицейские Берлина и Мадрида. О том, кого искали греки, данных не было.

Интерпол отправил фотографии д’Алессио в несколько библиотек; библиотекари отослали их своим коллегам, многие из которых обнаружили, что этот обаятельный молодой «ученый» поживился и в их фондах. Брунетти подозревал, что многим библиотекам еще предстоит узнать о последствиях «исследований», проведенных неким… ну, к примеру, Жозефом Николе в Bibliotheque Nationale[129] или Йозефом Как-нибудь-еще – в библиотеке Краковского университета.

Для Отдела по борьбе с кражами произведений искусства д’Алессио был профессионалом, который на заказ похищал отдельные книги или страницы. Его родные заявляли, что давно с ним не общаются, и это при том, что его отец, сапожник на пенсии, недавно приобрел шестикомнатные апартаменты в центре Неаполя. Деньги для покупки ему на банковский счет перечислила «тетушка с Каймановых островов».

Закончив с отчетом, Брунетти понял, что после насыщенных событиями последних дней ему скучно. Комиссару было нечем заняться, разве что ожидать звонка Боккезе. Брунетти придвинул к себе лист бумаги и стал набрасывать возможный сценарий событий. Он поместил в центре слово «Книги» и обвел его в кружок, который тут же соединил прямой линией с другим кружком – «Никерсон/д’Алессио». Вернулся к первому кружку и соединил его с «Франчини» и «Сартор». Затем, увидев вероятную связь, соединил «Никерсон/д’Алессио» и «Франчини» и над этим отрезком поставил вопросительный знак.

О чем думал бывший священник, годами сидя над томами святых Амвросия, Киприана и Иеронима? Он уже торговал книгами при посредстве Дура и наверняка раздобыл немало фолиантов в библиотеках Виченцы за то время, пока там работал. Брунетти не сомневался, что за этот период у него сформировалась постоянная клиентура.

За три года у Франчини было время на то, чтобы вовлечь в свои махинации Сартора, так что эти имена можно было соединить двунаправленной стрелкой. А потом появился дотторе Никерсон и стал добывать золото на участке, который Франчини давно застолбил. И что было дальше? Какие варианты?

Брунетти встал и подошел к окну. Церковь Сан-Лоренцо, расположенную в дальнем конце кампо, через канал, недавно вновь открыли для посещения. Археологические раскопки там, пусть и с перерывами, продолжались, и иногда дверь церкви была заперта, а на следующий день открывалась. Комиссар некоторое время наблюдал за посетителями, входившими и выходившими из храма: часть из них была в белых защитных комбинезонах и желтых касках, часть – в костюмах и галстуках.

Брунетти вернулся к столу, а его мысли вернулись к покойному Франчини. Пока тот без сознания или мертвый лежал на полу, убийца имел свободный доступ к книгам, однако фолианты, несмотря на ветхость, заметную даже неискушенному, уцелели. Убийца задержался лишь для того, чтобы помыть обувь.

Как можно избавиться от пары ботинок или сапог? Или он настолько глуп, что сохранил их? Он выбросил обувь в мусорный бак? Или в воду?

Брунетти набрал номер Боккезе.

Криминалист ответил после восьмого гудка:

– Что там еще, Гвидо?

– Кровь на полу, в которую наступил убийца… Ее можно отмыть с обуви?

Интересно, хоть кто-нибудь звонит Боккезе, чтобы спросить, когда лучше высаживать георгины и победит ли Юве[130] в Лиге чемпионов?

Ждать ответа пришлось около минуты.

– Следы крови Франчини обнаружены в кухонной мойке, – сказал криминалист.

– А отпечатки пальцев?

– Я бы сказал тебе об этом, ты так не думаешь?

– Думаю. Ну конечно. Извини! А мог ли преступник удалить следы крови?

– Нет. Смыть ее можно, удалить полностью – нет. На нем была обувь с «вафельной» подошвой – худшее, что мог надеть убийца. – После паузы Боккезе добавил: – Если он смотрит телевизор, то все это знает и избавится от сапог.

– Спасибо, – сказал Брунетти. – Ты мне очень помог.

Боккезе хмыкнул.

– Ты отвлекаешь меня от своих же книг, Гвидо!

Он засмеялся, и в трубке послышались гудки.

Брунетти решил, что такие разговоры и мысли не то, чего ему хотелось бы в замечательный весенний день. Он позвонил домой и спросил у Паолы, не желает ли она встретиться с ним на набережной Дзаттере и прогуляться, а потом пообедать на летней площадке какого-нибудь ресторана поближе к рива.

– А дети? – спросила она исключительно ради проформы, тоном, который Гвидо прекрасно знал.

– Оставь им обед и записку, и давай встретимся в «Ни́ко», выпьем по бокалу. А потом прогуляемся вниз по набережной и там пообедаем.

– Отличная мысль! – сказала Паола. – Но тогда ты лишишься гноччи и рагу.

Мужчина, менее искушенный в супружеских отношениях, ответил бы, что те же блюда можно заказать и в ресторане, чем навлек бы на себя бурю.

– Жаль, такое мне не хотелось бы пропустить!

– Могу сварить половину клецек детям, а что останется, мы съедим с тобой на ужин, – предложила Паола.

– Вряд ли у нас будет аппетит, если мы наедимся до отвала моэ́кке, – произнес Брунетти, предвкушая удовольствие от поедания деликатесных мягкопанцирных крабов, первых в этом сезоне.

– Ты? – спросила Паола своим лучшим, наигранно-невинным тоном. – Не захочешь ужинать?

– Очень смешно!

Предупредив жену, что немедленно выходит, Брунетти повесил трубку.

Он удержался от соблазна рассказать ей о своих подозрениях насчет сотрудников Мерулы, поэтому обед прошел прекрасно. Гвидо с Паолой даже договорились поехать этим летом к морю – только неясно, к которому. Они вместе вернулись на остановку речного транспорта «Академиа» и разъехались оттуда в разные стороны. Брунетти было ужасно неприятно – впрочем, как и всегда, – видеть, как Паола уезжает. Сколько он ни корил себя за это (мол, это не по-мужски!), опасения, что здесь, в самом мирном из городов, с его супругой, едва она скроется из глаз, обязательно что-нибудь случится, никуда не делись. На него накатывал навязчивый страх – и так же быстро отступал, при каждой разлуке, постоянно. Но признаться ей в этом у Брунетти до сих пор не хватило мужества.

Они с Паолой задержались за кофе и легкомысленной болтовней, поэтому в квестуру он вернулся после четырех и с порога заметил синюю пластиковую папку. Внутри, как Брунетти уже знал по опыту работы с криминалистами, его ожидал отчет Боккезе. Документ просто принесли и оставили на рабочем столе комиссара. Отчет оказался двухстраничным: на первой был перечень обработанных книг, на второй – людей, чьи отпечатки обнаружили на переплетах.

Ко всем книгам прикасался Франчини. Отпечатки Сартора были на всех фолиантах, украденных из Мерулы. Отпечатки дотторессы Фаббиани – только на трех.

Может, судью это и не впечатлит, но для Брунетти этого было вполне достаточно, чтобы сесть за стол и вернуться к своим схемам. Он заштриховал кружки с фамилиями «Франчини» и «Сартор». Пора переходить к активным действиям! Брунетти позвонил Гриффони и попросил ее прийти. Ему хотелось убедиться в том, что и для нее этих доказательств вполне достаточно.

22

Да, так и оказалось.

– Как в легенде о троянском коне, – сказала Клаудиа и улыбнулась. – Он во вражеском стане, ему доверяют. Бога ради, обязанность охранника – следить, чтобы с книгами ничего не случилось. Разве кто-нибудь встревожится, увидев, как он выходит с книгой из хранилища? Кто станет заглядывать в сумку, с которой он вечером возвращается домой?

– А Франчини? – спросил комиссар.

Клаудиа так долго молчала, что он решил – ей нечего добавить.

– С ним мы уже не сможем поговорить. А вот с Сартором – сможем, – все-таки ответила она.

– Сейчас?

– Время еще есть. Мы успеем доехать до Мерулы, там и побеседуем.

Брунетти решил, что лучше позвонить и уточнить, на месте ли охранник, и не ошибся: оказалось, что два дня назад жена Сартора позвонила в библиотеку и сообщила, что он очень болен и не выйдет на работу, пока не поправится.

Чтобы не вызвать подозрений чрезмерной заинтересованностью Сартором, Брунетти сказал собеседнику – скорее всего, это был парень с первого этажа, дежурный, – что хочет расспросить Пьеро (он нарочно назвал охранника по имени, Пьеро, и произнес это очень дружелюбным тоном), не вспомнил ли он еще что-нибудь важное из разговоров с Никерсоном, но, конечно же, готов подождать до следующей недели.

На вопрос парня, есть ли в деле подвижки и надеются ли они вернуть книги в библиотеку, Брунетти печально ответил, что вряд ли. Случись так, что они с Сартором свяжутся, лучше, если ему скажут, что полиция не рассчитывает найти украденное.

Повесив трубку, комиссар пересказал Гриффони ту часть разговора, которой она не слышала, хотя, конечно, догадаться обо всем было несложно.

Ее голос не мог бы прозвучать бесстрастнее, когда она сказала:

– Жена Сартора позвонила на следующий день после вашего с ним разговора. В день смерти Франчини.

Брунетти набрал номер синьорины Элеттры и спросил, есть ли в деле адрес Сартора. После короткой паузы она ответила, что охранник живет двумя калле ниже остановки «Академиа», назвала ну́меро чи́вико[131] и предупредила, где нужно будет свернуть налево, а после – направо.

Калле-ларга-На́ни…[132] Брунетти не был там уже много лет, десять, а может, и больше. Кажется, на углу стоит табачная лавка, но кроме этого Брунетти ничего не вспомнил. Они с Гриффони сели на вапоретто, номер второй, вышли на «Академиа» и без труда разыскали нужный дом – четыре двери от табакайо, сохранившейся до сегодняшнего дня.

Прежде чем позвонить в дверь, Брунетти посмотрел на коллегу. Может, им стоило заранее обсудить стратегию допроса Сартора?

– Давай просто это сделаем, – сказала она, и комиссар согласился с ней: подготовиться к такому невозможно.

Он позвонил в дверь.

Шли минуты, никто не отвечал. Брунетти позвонил еще раз, с изумлением спрашивая себя, почему было не затребовать судебный ордер на поиск остальных книг. И сам себе ответил: наверное, ему не хотелось прощаться с верой в увлеченного читателя.

Дверь открыла женщина. Ей было за пятьдесят. Высокая, чересчур худая, с осунувшимся лицом… Она как будто удивилась, увидев людей у себя на пороге.

– Вы – доктора? – спросила она, переводя взгляд с Брунетти на Гриффони. – Сказали, что приехать не сможете, и вдруг явились сразу двое!

Женщина была удивлена, а не рассержена. Темные круги у нее под глазами свидетельствовали о тревоге и недосыпании, равно как и пытливое нетерпение, с которым она вглядывалась в лица гостей, будто надеясь заставить их наконец заговорить.

– Мы пришли к синьору Сартору, – сказал Брунетти.

– Значит, вы все-таки доктор? – уточнила женщина с ноткой раздражения.

– Нет, не доктор. – Убедившись, что она поняла его ответ, Брунетти произнес: – Жаль, что ваш муж заболел. Что с ним?

Женщина покачала головой с еще более расстроенным, растерянным видом.

– Не знаю. Он вернулся домой вечером, два дня назад, и говорит: «Мне плохо». С тех пор я ничего не могу от него добиться…

– Где он?

– В кровати. – И, словно надеясь, что они помогут ее мужу, женщина произнесла: – В оспеда́ле[133] сказали, чтобы я позвонила в Са́нитранс[134], пусть они доставят его к ним, а я отвечаю, что нам это не по карману. Да он и не захочет никуда ехать. Это было… – Она посмотрела на наручные часы: – …два часа назад. Мне пришлось выйти из дому, чтобы позвонить. Никак не могу найти телефонино Пьеро, а стационарного телефона у нас теперь нет. Вот я и решила: может, они передумали и все-таки прислали доктора? – Она коротко улыбнулась – это была не улыбка, а скорее гримаса, – и добавила: – Пьеро отказывается ехать, правда.

– Синьора, хотите, мы вызовем помощь? – мягко предложила Клаудиа. – Мы можем позвонить в Гвардиа медика[135].

В дальнем конце улицы появилась молодая пара, и женщина сказала:

– Пожалуйста, войдите в дом!

Она взяла Гриффони за руку и буквально втащила ее внутрь. Брунетти вошел следом за коллегой. Синьора Сартор захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, явно испытывая облегчение.

Брунетти с удивлением обнаружил, что стоят они не в прихожей, а уже непосредственно в жилом помещении – в гостиной. Первый этаж; окна, расположенные по обе стороны входной двери и занавешенные тяжелыми шторами, выходят на калле. Сквозь тонкие щели, пропускавшие в комнату немного света, виднелись металлические решетки. На потолке, по центру, – патрон с единственной электрической лампой, светившей очень тускло. Огромный устаревший телевизор с V-образной антенной, напротив него – покосившаяся зеленая софа… Больше в комнате ничего не было: ни стульев, ни ковриков. На стенах тоже ничего. Ничего! Создавалось впечатление, что по квартире промчалось что-то вроде человекообразной саранчи, побрезговавшей только телевизором и софой, да еще электрической лампой, тщетно пытавшейся рассеять мрак. Керамическая плитка на полу блестела от влаги, словно давая понять, что ей нипочем и солнечный свет, и тепло, и приход весны.

Синьора Сартор стояла, скрестив руки на груди и обхватив себя за плечи. Ее губы были плотно сжаты. Она все еще не понимала, кто они и зачем пришли. Женщина несколько раз моргнула, пытаясь лучше рассмотреть своих гостей. Потом шагнула к софе и схватилась за спинку.

– Синьора! Вы что-нибудь ели сегодня? – спросила у нее Гриффони.

Женщина подняла голову и посмотрела на нее.

– Что?

– Вы что-нибудь ели сегодня?

– Нет. Нет, конечно! У меня слишком много дел, – ответила синьора Сартор, нервно сжимая руки.

– Простите, могу я попросить у вас стакан воды? – задала еще один вопрос Клаудиа.

Эта простая просьба, казалось, напомнила синьоре Сартор о том, что она хозяйка дома и, в общем-то, не обязана никому ничего объяснять.

– Да, конечно, – сказала она. – Идемте! Могу угостить вас кофе. Немножко кофе у нас осталось.

Она отошла от софы, и Брунетти с Гриффони, чьи глаза за это время успели привыкнуть к полумраку, увидели слева занавешенный дверной проем. Хозяйка направилась туда. Гриффони шла на шаг позади нее. Раздвинув шторы, синьора Сартор обернулась и указала Брунетти на дверь за софой.

– Муж там! Может, он… – начала она, но не закончила фразу, как будто понятия не имела, что мог бы сделать ее муж.

Брунетти дождался, когда раздастся звук льющейся из крана воды и бряцание металла о металл. Ему случалось видеть это выражение безысходного отчаяния на лицах жертв преступления и людей, угодивших в аварию. Во-первых, нужно напоить их чем-нибудь сладким; во-вторых, если получится, заставить их поесть. И закутать во что-то теплое… Только сейчас он заметил, как холодно в комнате. Чрезмерная влажность лишь усиливала дискомфорт.

Комиссар прошел к двери и открыл ее, не удосужившись постучать. Вонь ударила ему в нос – запах сырости и сероводорода. Так пахнет в звериных клетках и в домах у стариков, которые уже не хотят жить и перестали мыться и регулярно принимать пищу. От того, что в комнате было тепло, зловоние лишь усиливалось. Брунетти оглядел комнату, ища источник запаха, и увидел в углу электрический обогреватель с пятью красными полосками на индикаторе, мигающими назло сырости. В единственное полузашторенное окно проникал скупой свет, которого все же хватало на то, чтобы то немногое, что было в комнате, обрело форму: двуспальная кровать, маленький столик, на нем – пустой стакан.

Саранча побывала и тут, оставив, впрочем, невредимым мужчину в кровати. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, под темно-синим одеялом, накинутым поверх белой простыни, измятой и не очень чистой.

Из-за двухдневной щетины лицо Сартора в слабом дневном свете казалось темным, щеки – запавшими. Из воротника футболки торчала не выбритая как следует шея. В тишине было слышно, как он дышит.

Спальня была такая маленькая, что Брунетти, сделав всего два шага, оказался возле кровати. Рядом стоял стул, и комиссар присел на него. На шее у Сартора он увидел крошечный коралловый «бычий рог» на серебряной цепочке – амулет для привлечения удачи. Такой носили многие мужчины; особенно популярен он был на юге Италии.

Брунетти заметил, что, войдя, не закрыл за собой дверь. Подумав, он решил оставить все как есть: лучше холод, чем эта вонь! В соседней комнате что-то звякнуло – чашка или тарелка. Когда Брунетти снова перевел взгляд на Сартора, он заметил, что дыхание охранника участилось. Звук быстро приближающихся шагов… Брунетти встал, сожалея о несвоевременном появлении женщин.

Но оказалось, что это прохожий, который торопливо удалялся вверх по калле. Брунетти удивился про себя: как странно жить в доме и постоянно спрашивать себя, то ли люди ходят рядом по комнате, то ли – на улице… Комиссар снова сел и заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал с повседневным спокойствием:

– Синьор Сартор, моя фамилия Брунетти. Мы с вами беседовали в библиотеке.

Мужчина открыл глаза и посмотрел на комиссара. Брунетти понял, что его узнали. Сартор кивнул:

– Да, я помню.

– Я пришел по поводу книг.

На этот раз ответом был лишь кивок.

– Вы не вставали с постели два дня, верно? – сменил тему Брунетти.

– Не знаю.

– Вы плохо себя чувствуете?

– Нет, – ответил Сартор. – Я не болен.

– Тогда почему вы в кровати? – задал Брунетти, в общем-то, вполне естественный вопрос.

– Мне некуда идти.

– Вы могли бы пойти на работу. Или просто прогуляться. Или сходить в бар, выпить кофе…

Сартор помотал головой, не поднимая ее с подушки.

– Нет, все кончено.

– Что именно? – спросил Брунетти.

– Моя жизнь.

Комиссар не стал скрывать удивления.

– Но вы же разговариваете сейчас со мной, ваша жена – в кухне… Жизнь продолжается.

– Нет, это конец, – повторил Сартор с детским упрямством.

– Почему вы так думаете?

Сартор на мгновение смежил веки, потом посмотрел на Брунетти.

– Потому что я потеряю работу.

– С чего вдруг? – с невинным видом поинтересовался комиссар.

Сартор задержал взгляд на его лице и снова закрыл глаза. Брунетти ждал. Прошло не меньше минуты, прежде чем Сартор посмотрел на него и сказал:

– Я воровал книги.

– Из библиотеки?

Он кивнул.

– Зачем вы это делали?

– Чтобы расплатиться.

– С кем? – спросил Брунетти, стараясь выглядеть удивленным.

– С Тертуллианом… С Франчини!

– Сколько вы ему задолжали? Как это случилось? – Брунетти подумал, что есть только одна причина, по которой игрок может быть кому-то должен.

– Он давал мне деньги. В долг.

– Не понимаю, – сказал Брунетти. – Зачем вам было брать у него в долг?

– Чтобы погасить другие долги, – ответил Сартор.

Мысль об этом заставила его снова закрыть глаза и крепко сжать губы.

– Что произошло? – спросил комиссар.

– Мне понадобились деньги. Два года назад. И я пошел к тем, кто дает взаймы.

– Не в банк?

Сартор тихо, пренебрежительно хмыкнул:

– Нет. В городе есть люди…

– Понятно, – сказал Брунетти.

Чего-чего, а ростовщиков в Венеции хватало. «Подпиши закладную на свой дом, и получишь денежки! Остались только мамины золотые украшения? Папина страховка на случай смерти? Мебель? Нет ничего проще! Подпиши тут и тут, и мы дадим то, что ты просишь. Всего-то под десять процентов! В месяц». Деятельность ростовщиков была аморальна от начала до конца, но покончить с ней не было ни малейшего шанса.

– Проценты приходилось выплачивать помесячно. Это мы еще могли осилить, но потом он захотел получить свои деньги назад…

Ну конечно! Занимал-то один Сартор, а как отдавать, так сразу «мы».

– Когда это все началось?

– Я же говорю, два года назад. Год мы кое-как выкручивались, платили проценты, но потом денег уже не хватало. – Рука Сартора дернулась под одеялом, сминая и стягивая его вниз вместе с простыней. – Когда у меня потребовали всю сумму, я сказал: «Мы не сможем заплатить». – Рука показалась из-под одеяла, потрогала коралловый «рог» и скользнула назад, в укрытие. – Тогда он пришел с приятелями и побеседовал с моей женой.

Сартор дал Брунетти возможность самостоятельно представить, что это был за разговор.

– И тогда вы попросили у Франчини денег в долг? – уточнил Брунетти.

Этот вопрос шокировал Сартора.

– Нет! Нет, конечно! Он же был нашим читателем!

Такой ответ удивил комиссара не меньше, чем горячность, с которой Сартор отреагировал на его предположение.

Темп их беседы все время менялся, и Брунетти по опыту знал: нужно ослабить давление.

– Понимаю, – произнес он. – Как же тогда это случилось?

Он наблюдал за тем, как Сартор подбирает слова. Вот он втянул губы, словно так можно было подольше помолчать, потянуть с ответом… Авось Брунетти забудет, о чем спрашивал.

Комиссар сидел и ждал, представляя, что он растение, например куст сирени, и пытается прорасти корнями вот в этот стул… Если посидеть на нем достаточно долго, станешь его частью, частью комнаты, частью жизни Сартора, и тогда охраннику не избавиться от Брунетти, укоренившегося в его жизни.

– Однажды, – начал Сартор, – покидая библиотеку (а мы обычно перекидывались словечком, когда он приходил и уходил), Франчини сказал, что я выгляжу встревоженным, и спросил, не может ли он мне чем-нибудь помочь.

– Вы знали, что раньше он был священником?

– Да.

– И?..

– Мы вместе вышли выпить кофе, и я рассказал ему – как вы и говорите, раньше он был священником, – что у меня проблемы с деньгами.

Брунетти не увидел здесь особой связи – он считал, что священники вообще-то ведают другими делами, – но промолчал.

– Франчини предложил мне взять у него деньги в долг. Я сказал – не могу. Он ответил, что, если я хочу, можно все оформить официально.

– Официально?

– Ну, подписать бумаги…

Рука Сартора снова показалась из-под одеяла и сделала движение, имитируя подписание документа.

– Значит, были и проценты?

– Нет, – сказал Сартор, едва ли не оскорбленный таким предположением. – Только сумма, которую я брал в долг.

– И сколько же это было?

Брунетти наблюдал за Сартором. Комиссар подумал, что тот собирается солгать, и не ошибся.

– Тысяча евро.

Брунетти кивком дал понять, что верит сказанному.

Последовала долгая пауза, и комиссар понял, что Сартору хочется, чтобы все это скорее закончилось.

Брунетти почувствовал усталость – от вранья, от заминок, поэтому спросил, желая ускорить ход событий:

– И что произошло потом?

Сартор быстро взглянул на комиссара, давая ему понять, что тот слишком его подгоняет или даже оскорбляет. Охранник отвернулся и стал смотреть в стену. Брунетти ждал.

– Через несколько месяцев Франчини заявил, что хочет получить эти деньги обратно, – пробормотал Сартор в стену. – Но у меня их не было. Когда я сказал ему об этом, он ответил, что я могу ему помочь.

– Как?

Сартор резко повернулся и метнул в Брунетти сердитый взгляд.

– Дать ему книги, разумеется! – напряженным голосом произнес он.

Брунетти понял, что терпение и фантазия Сартора почти исчерпались.

– Он уточнил, какие именно книги ему нужны? – спросил комиссар.

– Да. Выбрал по каталогу и сказал, как они называются.

– И вы отдали их ему? – поинтересовался Брунетти, отмечая про себя, что само значение этого глагола подразумевает, что книги принадлежали Сартору, захочет – отдаст их, не захочет – нет.

– У меня не было выбора! – голос охранника прозвучал возмущенно.

– А Никерсон? – Брунетти рассчитывал удивить его этим вопросом.

Ответ был дан немедленно, сердитым тоном:

– А что Никерсон?

– Они с Франчини были знакомы?

Сартор искоса посмотрел на комиссара, не сумев скрыть изумления, и Брунетти испугался: уж не задал ли он неправильный вопрос, не поспешил ли? Взгляд Сартора стал испытующим, но уже через секунду охранник закрыл глаза и молчал так долго, что Брунетти решил: они дошли до предела (что, в общем-то, было неминуемо) и теперь Сартор откажется говорить. Комиссар ждал, давая понять, что не особо настаивает на продолжении разговора. Сартор не шевелился и не открывал глаза. В соседней комнате зашумели. Брунетти оставалось лишь надеяться на то, что женщины не решат войти в спальню прямо сейчас.

Сартор открыл глаза. Его лицо теперь выглядело иначе – более настороженным, что ли. Даже борода, которая совсем недавно казалась неопрятной и всклокоченной, теперь наводила на мысль о том, что ее сделали такой нарочно.

– Да, – проговорил наконец Сартор, отвечая на вопрос Брунетти. – Он был очень умен, этот Франчини.

«Не так уж умен», – захотелось возразить комиссару, но вместо этого он спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Он заявил, что узнал его, этого Никерсона. Они встречались раньше, – произнес Сартор. И продолжил, медленно, взвешивая каждое слово, словно иначе собеседник не понял бы его: – Он не уточнил, ни где, ни когда это было. Просто сказал, что они знакомы.

– Они работали вместе? – спросил Брунетти.

Сартор так долго медлил с ответом, что комиссар уже решил, что больше ничего не услышит.

– Да.

– И вы ему помогали?

– Очень мало. Франчини сказал, чтобы я не трогал Никерсона.

– На выходе? – уточнил комиссар.

Сартор опустил ресницы, изображая смущение.

– Да, – пробормотал он, словно не желая, чтобы Брунетти услышал его признание. Во взгляде охранника была мольба, когда он спросил: – А что еще мне оставалось делать?

Брунетти не ответил, и Сартор произнес:

– Я попросту не заглядывал к нему в портфель.

Рука охранника съехала к краю кровати. Большим и средним пальцами он схватился за простыню и стал скатывать ее в тонкий валик. Вперед-назад, вперед-назад – словно поглаживал кошку…

– И что произошло потом? – спросил Брунетти в надежде, что это именно тот вопрос, который Сартор желает услышать.

– Никерсон захотел Доппельмайера.

– Что-что? – переспросил Брунетти, хотя и знал, что речь идет о сборнике астрономических таблиц.

– Атлас звездного неба, – пояснил Сартор со снисходительностью эксперта. – В библиотеке был всего один такой, и Никерсон сказал, что хочет его получить.

– Почему именно его?

– Для клиента. Так сказал мне Франчини.

– Что было дальше?

– Франчини был человек осторожный. Он заявил, что это слишком ценная книга и трогать ее не стоит. К тому же она слишком большая. Франчини сказал Никерсону, что не будет в этом участвовать, что бы тот ни говорил и ни предлагал.

Стараясь выглядеть как можно более бесстрастным, Брунетти поинтересовался:

– А дальше?

Сартор некоторое время решал, как лучше ответить.

– Франчини велел мне, – это было накануне, до того, как сбежал Никерсон, – чтобы я на следующий день подошел к американцу в читальном зале и сказал, что придется забрать у него одну из книг, которыми он пользуется, – ее запросила другая библиотека. Мол, это его испугает. Так и вышло!

– Но зачем Франчини это понадобилось? – спросил комиссар.

– По его словам, они с Никерсоном поругались из-за Доппельмайера, потом – из-за денег. – Истолковав выражение лица Брунетти как примитивное любопытство, Сартор продолжил: – Он, Франчини, заявил, что хочет избавиться от этого американца, потому что боится его.

«А, вот оно что!» – подумал Брунетти. Так вот в чем они хотят его убедить! Вне всяких сомнений, причиной смерти Франчини были деньги, но никак не ссора между этими двумя, о которых говорил Сартор.

Брунетти уже давно пришел к выводу, что одним из последствий глупости является невозможность даже представить себе, каково это – быть умным. Глупый человек, конечно, знает слово «ум» и даже встречал людей, которые соображают быстрее его, и все же его собственное монохромное восприятие мира не позволяет ему ощутить разницу. Вот и Сартору не дано понять, что его история шита белыми нитками… Брунетти не знал, чего ему хочется больше – ударить охранника или пожалеть его.

От необходимости сделать выбор его избавил звук приближающихся шагов, и на этот раз он донесся не с улицы, а из соседней комнаты.

– Комиссарио! – позвала его Клаудиа.

Брунетти встал и направился в соседнюю комнату. Гриффони стояла посреди гостиной. Жена Сартора застыла на пороге кухни.

– Мы с синьорой очень хорошо поговорили, – сказала Клаудиа, оборачиваясь и улыбаясь хозяйке дома.

Ее голос звучал мягко и вкрадчиво, и по спине у Брунетти побежали мурашки. Он закрыл дверь в спальню и приблизился к коллеге.

– О том, как трудно сводить концы с концами, когда в семье всего один добытчик…

Синьора Сартор на заднем плане согласно кивнула, словно эту истину могла понять только женщина. Она выглядела более спокойной. Наверное, Клаудиа напоила ее чем-то сладким, а может, даже заставила поесть.

Глядя на синьору Сартор, Гриффони спросила:

– Правда, Джина?

– Да. Из-за этого кризиса зарплаты не растут, зато все постоянно дорожает.

Да, она была гораздо спокойнее – ничего общего с той взволнованной женщиной, которая впустила их в дом.

– Поэтому теперь обо всем приходится думать, – продолжала Гриффони с нажимом. – Поменьше выбрасывать, ограничиваться тем, что есть. – Она взглянула на Брунетти. Ее голос прозвучал фальшиво, но супруга Сартора этого не заметила. – Синьора говорит, что ее муж боится потерять работу.

Джина тут же помрачнела и соединила руки перед собой, как будто ее ладони могли утешить друг друга.

Брунетти подумал, что и самой Гриффони не помешало бы выпить чего-нибудь сладкого, но она давала ему понять: все это не просто так. И вдруг, словно вспомнив что-то, Клаудиа повернулась к синьоре Сартор и произнесла:

– И это было очень мудро с вашей стороны – не позволить мужу выбросить эти сапоги.

Хозяйка улыбнулась, гордясь своей бережливостью.

– Еще пару лет они прослужат, – сказала она. – Пьеро заплатил за них сто сорок три евро. Они куплены всего четыре года назад! – И после паузы добавила: – На новые у нас все равно нет денег. Теперь, когда дела так плохи…

– Предусмотрительность – прежде всего, синьора, – сказал Брунетти с одобрительной улыбкой, про себя отмечая, что этим поступком она разрушила свою жизнь. И голосом, в котором сквозили противоречивые эмоции, сказал: – Синьора, вы позволите и мне выпить воды?

– О, я сварю вам кофе, дотторе! – сказала женщина, возвращаясь в кухню.

Прежде чем последовать за ней, Брунетти посмотрел на Гриффони:

– Позвони в квестуру и скажи, что нам нужен ордер на обыск этой квартиры. На предмет сапог.

Он ожидал, что его коллега легко с ним согласится, но вместо этого услышал:

– Я уже побыла сегодня Иудой. Больше не хочется.

Брунетти достал телефон, дозвонился в квестуру и затребовал ордер, после чего прошел в кухню, чтобы воспользоваться гостеприимством синьоры Сартор.

Примечания

1

Граф (итал.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Главное полицейское управление (итал.).

3

Комиссар полиции (итал.).

4

Вежливое обращение к женщине с высшим образованием (итал.).

5

Набережная квартала Дорсодуро.

6

Один из шести исторических районов Венеции.

7

Бухта (итал.).

8

Берег (итал.).

9

Piazza (San Marco) – площадь перед собором Святого Марка. Венецианцы называют ее просто «пьяцца», то есть «площадь».

10

Речной трамвай в Венеции.

11

Венецианский диалект.

12

Управление гидросооружениями в Венеции.

13

Имеется в виду Laguna di Venezia – Венецианская лагуна.

14

Венецианская компания-оператор общественного транспорта.

15

Ежедневная газета, популярная на северо-востоке Италии.

16

Высокая вода (итал.) – регулярные, в том числе сезонные подъемы воды в Венецианской лагуне и соседних регионах, вызывающие затопление значительной части города.

17

Дворец (итал.).

18

Исторический архив Венецианской архиепархии.

19

Сборник писем-реляций Кортеса императору Карлу V.

20

Ты (итал.).

21

О боже! (итал.)

22

Удостоверение личности (итал.).

23

Лицей (итал.).

24

Речь идет о Марии Сибилле Мериан (1647–1717), выдающейся немецкой художнице, натуралисте и гравере.

25

Джованни Баттиста Рамузио (1485–1557) – итальянский географ, историк и государственный деятель.

26

«Плавания и путешествия» (итал.).

27

«Недавно открытые страны» (итал.).

28

Дворянский клуб (итал.).

29

Итальянская ежедневная газета.

30

Альд Мануций (1449–1515) – книгопечатник, работавший в Венеции.

31

Самый большой исторический район Венеции.

32

Город в регионе Венето.

33

Заместитель начальника полицейского управления (итал.).

34

Входите! (итал.)

35

Добрый день (итал.).

36

«Джанни оплачивает убытки».

37

Курортный центр, расположенный между Венецией и Триестом. (Примеч. ред.)

38

«Неблагородная знать».

39

Нежелательное лицо (лат.).

40

Суть чуда – разжижение, а иногда и вскипание хранящейся в закрытой ампуле засохшей жидкости, которую считают кровью святого Януария.

41

Еженедельный итальянский журнал.

42

Цитата из труда Блаженного Августина «О книге Бытия, буквально», книга 9, гл. 5.

43

Coming out (come out of the closet) (англ.) – идиома со значением «добровольно рассказать о чем-то», чаще – о собственной гомосексуальности.

44

Оригинальное название книги: The White War: Life and Death on the Italian Front 1915–1919 («Белая война: жизнь и смерть на Итальянском фронте 1915–1919 гг.»), автор Марк Томпсон.

45

Мобильный телефон (итал., разг.).

46

Четвертая заповедь у католиков: «Почитай отца твоего и мать твою».

47

Закуска в итальянской кухне. Дословно – «перед едой».

48

В романе Дж. Оруэлла «1984» – мысль, не соответствующая господствующей идеологии, а потому являющаяся преступлением.

49

Загородная резиденция неаполитанских королей в Кампании, одно из самых больших зданий, возведенных в Европе в XVIII веке.

50

Инспектор (итал.).

51

Здесь: слушаю вас, сэр! (итал.)

52

Треугольный итальянский сэндвич.

53

В учении Платона, царь-философ – это правитель, наделенный мудростью и стремящийся к истине и справедливости.

54

Финансовая гвардия – правоохранительный орган при Министерстве экономики и финансов Италии.

55

Технический проект, цель которого – защита Венеции и близлежащих населенных пунктов от наводнений.

56

Остров в северной части венецианской лагуны.

57

Популярный в Венеции слабоалкогольный коктейль.

58

Греческий православный храм Святого Георгия Победоносца.

59

Комплекс верфей и оружейных мастерских, заложенных в 1104 году.

60

Производственное здание в Арсенале, где изготавливали разнотипные канаты для судов.

61

Здесь: канал (итал.).

62

Пирс (итал.).

63

Дословно: «Улочки, площади и каналы» (итал.).

64

Здесь: чего изволите? (итал.)

65

Ресторанное название тиляпии.

66

Имеется в виду Коммерческий университет им. Луиджи Боккони – частное учебное заведение, выпускающее специалистов в области юриспруденции, экономики и менеджмента. (Примеч. ред.)

67

Этот дворец знаменит тем, что имеет прилегающий к нему маленький сад – большая редкость в Венеции.

68

Историческая область на севере Италии. (Примеч. ред.)

69

А, мои дети! (итал.)

70

Практика, распространенная в разговорной речи.

71

От Bad and Breakfast (англ.) – гостиница, предлагающая постояльцам ночлег и завтрак.

72

Представительская, парадная часть жилого особняка. Обычно занимает бельэтаж и имеет большую, чем прочие этажи, высоту.

73

«Гребешки святого Якова в коньяке» (итал.).

74

Европейские печатные издания, вышедшие с момента изобретения книгопечатания до 1 января 1501 года.

75

Букв. «капелька граппы» (итал.).

76

Джованни Баттиста Морони (ок. 1522–1578) – итальянский портретист эпохи Возрождения. (Примеч. ред.)

77

Княгиня, принцесса (итал.).

78

Исторический район Венеции.

79

Ежедневная региональная газета.

80

Вестибюль (итал.).

81

Франс Снейдерс (1579–1657) – фламандский живописец; писал декоративно-красочные натюрморты и анималистические картины. (Примеч. ред.)

82

Особый венецианский вид плетения «колечками», названный в честь знаменитой семьи Манин.

83

Уважительная форма обращения на «вы».

84

Кому выгодно? (лат.)

85

Узкая улочка в Венеции.

86

Patek Philippe S. A. – швейцарская компания, производитель часов класса люкс.

87

Здесь: это мой долг (итал.).

88

Художественный музей.

89

Здесь: киоск (итал.).

90

Моментальная лотерея «Сотри и выиграй».

91

Здесь: женские штучки (итал.).

92

Имеется в виду «Книга чудес света». (Примеч. ред.)

93

Папка для документов, сделанная из особой плотной бумаги желто-коричневого цвета.

94

«Темницы» (итал.).

95

Мыс в районе Дорсодуро.

96

Собор на Гранд-канале, в районе Дорсодуро.

97

Басси, прекрати! (итал.)

98

Японский художник-абстракционист.

99

Исторический район в центре Венеции.

100

Итальянская ежедневная спортивная газета.

101

Цитата дана в переводе Б. Пастернака.

102

Административный регион на севере Италии.

103

Франческо Гвиччардини (1483–1540) – итальянский историк, философ-гуманист, критиковавший католическую церковь. (Примеч. ред.)

104

Антонио Грамши (1891–1937) – теоретик-марксист, основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии. (Примеч. ред.)

105

Норберто Боббио (1909–2004) – итальянский историк, политолог, представитель течения либерального социализма. (Примеч. ред.)

106

Секст Проперций (ок. 50 – ок. 15 до н. э.) – римский поэт. (Примеч. ред.)

107

Гай Валерий Флакк (ок. 45 – ок. 90) – римский поэт. (Примеч. ред.)

108

Флавий Арриан (между 95 и 175) – древнегреческий историк и писатель, автор истории походов Александра Македонского. (Примеч. ред.

109

Квинтилиан (ок. 35 – ок. 96) – римский оратор и теоретик ораторского искусства. (Примеч. ред.)

110

Подразумеваются кожаные ремни, с помощью которых переплетные доски крепились к книжному блоку. К ремням подшивались книжные тетрад

111

Здесь: заглавная буква увеличенного размера, с которой начинается текст книги, главы или отдельный абзац.

112

В Венеции – исторический квартал, один из шести.

113

Песчаные острова, отделяющие Венецианскую лагуну от Адриатики.

114

Фискальный чек (итал.).

115

Береговая служба (итал.).

116

Самая оживленная торговая улица Венеции.

117

Итальянская сеть мультибрендовых универмагов дорогой одежды, аксессуаров и товаров для дома.

118

Эспрессо с небольшим количеством молока (итал.).

119

Два (итал.).

120

Маркиз (итал.).

121

Этому грязному вору?! (итал.)

122

Одна из главных торговых улиц Венеции.

123

Институт науки, культуры и искусства.

124

Греческо-римская богиня молвы.

125

Жених (итал.).

126

Намек на громкое уголовное дело 2012 года: директора библиотеки Джироламо М. де Каро с соучастниками обвинили в краже и подлоге сотен ценнейших фолиантов.

127

«Капитал» (нем.).

128

Психическое состояние, при котором живое существо не ощущает связи между усилием и результатом. (Примеч. ред.)

129

Национальная библиотека Франции (фр.).

130

Сокращ. от «Ювентус».

131

Номер дома (итал.).

132

Название улицы.

133

Больница (итал.).

134

Специальная служба для перевозки больных по воде.

135

Служба срочной медицинской помощи (итал.).

Content

Донна Леон
Кража в Венеции

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания