Чинуа Ачебе

Все рушится

Роман

Chinua Achebe

Things fall apart

© Chinua Achebe, 1958. All rights reserved

© Перевод. И. Доронина, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья…

У. Б. Йейтс. Второе пришествие[1]

Часть первая

Глава первая

Оконкво был хорошо известен во всех девяти деревнях общины Умуофия и даже за их пределами. Репутацией своей он был обязан собственным достижениям. Еще в восемнадцатилетнем возрасте он прославил свою деревню, одолев Кота Амалинзе. От Умуофии до Мбайно Амалинзе слыл великим борцом, семь лет не знавшим поражений. Котом его прозвали за то, что лопатки его никогда не касались земли. И такого человека Оконкво победил в схватке, которая, по мнению старейшин, была одной из самых ожесточенных с того времени, когда основатель их рода семь дней и семь ночей бился с Духом дебрей.

Гремели барабаны, пели флейты, и зрители следили за поединком, затаив дыхание. Амалинзе был хитер и умел, но Оконкво оказался юрким, как рыба в воде. Каждая жила и каждый мускул отчетливо выдавались у борцов на руках, спине и бедрах, и казалось: они напряжены и натянуты настолько, что вот-вот порвутся. В конце концов Оконкво одержал верх над Котом.

Это было много лет назад, двадцать или больше, и все это время слава Оконкво росла и распространялась, как лесной пожар, раздуваемый харматаном[2]. Он был высок ростом, коренаст, кустистые брови и широкий нос придавали ему свирепый вид. Он тяжело дышал, говорили, будто, когда он спал, его жены и дети слышали его дыхание в своих домах. При ходьбе почти не касался земли пятками, создавалось впечатление, что он ходит на пружинах – как будто в любой момент готов на кого-нибудь напасть. Он и впрямь часто нападал на людей. Из-за небольшого заикания, возникавшего, когда он сердился, он порой не мог быстро найти нужных слов и тогда пускал в ход кулаки. Оконкво терпеть не мог неудачников. Оконкво терпеть не мог своего отца.

Унока – так звали его отца – умер десять лет тому назад. При жизни он был ленив, расточителен и совершенно не способен думать о завтрашнем дне. Если какие-то деньги попадали ему в руки, а случалось это редко, он тут же накупал несколько калебас[3] пальмового вина, созывал соседей и устраивал пирушку. Он любил повторять, что, глядя на рот мертвеца, всегда думает: какая дурость не наесться при жизни до отвала. Конечно же, Унока был вечным должником, всем соседям вокруг он задолжал от нескольких каури[4] до весьма существенных сумм.

Унока был высоким, но очень худым и немного сутулым. Вид у него был изможденный и унылый – за исключением тех моментов, когда он пил или играл на флейте. Играл он на ней очень хорошо, и самыми счастливыми периодами в его жизни были две-три луны после сбора урожая, когда деревенские музыканты снимали со стены инструменты, обычно висевшие над очагом. Унока играл вместе с ними, и лицо его тогда светилось блаженством и покоем. Иногда их оркестр вместе с их же танцующими эгвугву приглашали на некоторое время в другие деревни, чтобы поучиться их искусству. Они гостили в таких деревнях на протяжении трех-четырех базаров, исполняя свою музыку и пируя. Унока любил хорошее угощение и хорошую компанию, поэтому любил он и это время года, когда прекращались дожди и солнце всходило каждое утро в своей ослепительной красоте. И сильной жары в это время не бывало, потому что холодный и сухой харматан дул с севера. Выдавались годы, когда харматан особенно свирепствовал, и тогда в воздухе висело плотное марево. Старики и дети в такую погоду усаживались вокруг дровяных костров и грелись. Унока любил все это, любил наблюдать, как с наступлением сухого сезона возвращались первые коршуны и дети встречали их песнями. Он вспоминал собственное детство, как бродил по окрестностям, высматривая в небе коршуна, и, завидев его, лениво парившего в синем небе, разражался радостной песнью, вкладывая в нее все свое существо, приветствуя возвращение коршуна из долгого-долгого путешествия и вопрошая, не принес ли он домой хоть какой-то кусочек ткани.

Но то было много лет назад, в его детстве. Взрослый Унока стал неудачником. Он был беден и едва мог прокормить жену и детей. Люди смеялись над ним, считая его бездельником, и клялись ни за что больше не давать ему взаймы, потому что долгов он никогда не отдавал. Но было в этом человеке что-то такое, что заставляло тех же людей ссужать его снова и снова, и долги его накапливались.

Однажды к нему в хижину зашел сосед по имени Окойе. Унока полулежал, прислонившись к глиняной лавке, сооруженной вдоль стены, и играл на флейте. При виде соседа он тут же вскочил и пожал ему руку. Окойе расстелил козью шкуру, которую принес под мышкой, и сел. Унока сходил в заднюю комнату и вернулся с круглой деревянной дощечкой, на которой лежали орех кола, аллигаторов перец[5] и кусочек белого мела.

– У меня есть кола, – объявил он, сел и передал дощечку гостю.

– Спасибо. Приносящий колу приносит жизнь. Но я думаю, что ты сам должен расколоть его, – ответил Окойе, возвращая дощечку.

– Нет, я считаю, что это должен сделать ты. – Так они попререкались немного, пока Унока не согласился принять честь разделать орех. Окойе же тем временем взял мел, начертил на полу несколько прямых линий, а потом покрыл мелом большой палец ноги.

Разломив орех, Унока вознес молитву предкам, прося жизни, здоровья и защиты от врагов. Поев, они поговорили о том о сем: о проливных дождях, затапливавших посадки ямса, о грядущем празднике в честь предков и о надвигающейся войне с деревней Мбайно. Война никогда не радовала Уноку. По правде сказать, был он трусоват и не выносил вида крови. Поэтому предпочел сменить тему и заговорил о музыке, тут-то лицо его засияло. Его внутреннему слуху были внятны будоражившие кровь замысловатые ритмы экве, уду и огене, и он мог представить себе, как его флейта вплетается в них, украшая выразительными печальными мелодиями. Общее звучание было веселым и оживленным, но если выделить из него голос флейты: то взмывающий вверх, то падающий, а потом распадающийся на короткие рваные всхлипы, – становилось очевидно, что это голос тоски и печали.

Окойе тоже был музыкантом. Он играл на огене. Но он не был неудачником, как Унока. Его амбар ломился от ямса, он имел три жены и вскоре должен был получить титул идемили[6], третий по значимости в их краях. Церемония предстояла очень дорогостоящая, и он собирал все свои ресурсы. За этим-то и пришел к Уноке. Откашлявшись, Окойе начал:

– Спасибо за колу. Ты, может, слышал, что в скором времени я намерен принять титул.

Говоривший до сих пор прямо, следующие полдюжины фраз он выдал в виде пословиц. У ибо[7] искусство вести беседу ценилось очень высоко, и пословицы были чем-то вроде пальмового масла, на котором «готовились» слова. Язык у Окойе был подвешен отменно, говорил он долго, ходя вокруг да около, и только в конце перешел к делу. Короче говоря, он просил Уноку вернуть ему двести каури, которые тот взял взаймы у него больше двух лет назад. Как только Унока понял, к чему ведет сосед, он разразился смехом. Смеялся долго и громко, голос его звенел чисто, как огене, а из глаз лились слезы. Гость онемел от изумления. Наконец Уноке удалось – между приступами хохота – выговорить ответ.

– Посмотри на эту стену, – сказал он, указывая на дальнюю стену хижины, до блеска натертую красной глиной. – Видишь те черточки, нарисованные мелом? – Окойе увидел нанесенные мелом группы вертикальных штрихов. Их было пять: в самой маленькой насчитывалось десять штрихов. Унока обладал драматургическим чутьем, поэтому сделал многозначительную паузу, во время которой втянул носом щепотку табаку и громко чихнул, после чего продолжил: – Каждая группа черточек – мой долг кому-нибудь, а каждая черточка – это сто каури. Видишь, я должен вот этому, например, человеку тысячу каури. Но он не приходит и не будит меня из-за этого ни свет ни заря. Я отдам тебе долг, но не сегодня. Наши старики говорят: солнце освещает сначала тех, кто стоит во весь рост, а уж потом коленопреклоненных. Вот так и я: сначала рассчитаюсь с теми, кому задолжал больше. – И он вдохнул еще одну понюшку, словно она символизировала бóльшие долги. Окойе свернул свою козью шкуру и ушел.

Когда Унока умирал, он не имел вообще ни одного титула и был по уши в долгах. Удивительно ли, что его сын Оконкво стыдился его? К счастью, у здешнего народа было принято ценить человека по его собственным достоинствам, а не по достоинствам его отца. Оконкво, вне всяких сомнений, был рожден для великих дел. Будучи еще молодым, он уже завоевал славу первого силача всех девяти деревень, был зажиточен, имел два амбара полных ямса и только что взял третью жену. А в довершение всего обладал двумя титулами и продемонстрировал невероятную доблесть в двух межплеменных войнах. Поэтому, несмотря на молодость, Оконкво уже считался одним из самых выдающихся людей своего времени. В его народе возраст почитали, но перед личными достижениями преклонялись. Как говорили старики: если ребенок вымыл руки, он может есть с королями и старейшинами. Оконкво, безусловно, «вымыл руки», поэтому ел вместе с королями и старейшинами. И именно поэтому ему поручили присматривать за обреченным мальчиком, которого пожертвовали деревне Умуофия ее соседи, чтобы избежать войны и кровопролития. Несчастного мальчишку звали Икемефуна.

Глава вторая

Только-только Оконкво задул масляную лампу и вытянулся на своем бамбуковом ложе, как ночную тишину прорезал звук огене деревенского глашатая. Бом-м – бо-м-м – бом-м – гудела металлическая полость. Потом глашатай прокричал новость и после этого снова ударил в свой инструмент. А новость была такова. Всех мужчин Умуофии призывали собраться на следующий день утром на базарной площади. «Что же за беда нагрянула?» – думал Онокво; в том, что случилось что-то плохое, он не сомневался. В голосе глашатая он ясно расслышал трагический оттенок, и даже теперь, когда голос все больше и больше удалялся, отчетливо различал эту нотку.

Ночь была очень тихой, как всегда, кроме периодов полнолуния. Для его народа, даже для самых смелых его людей, темнота таила в себе смутный страх. Детям строго наказывали не свистеть по ночам, чтобы не вызвать злых духов. Опасные животные в темноте представлялись еще более зловещими и фантастическими. Ночью змею никогда не называли змеей, потому что она могла услышать. Ее называли Струной. По мере того как голос глашатая постепенно замирал вдали, на мир снова опускалась тишина – тревожная тишина, вибрирующая от вселенской трели миллионов и миллионов лесных насекомых.

В полнолуние все бывало по-другому. Тогда поляны оглашались радостными детскими криками. А те, кто постарше, уединялись парами в не столь открытых местах; старики и женщины, глядя на них, вспоминали молодость. Как гласит пословица ибо, когда светит луна, и хромому хочется погулять.

Но эта ночь была непроглядной и тихой. И во всех девяти деревнях Умуофии глашатай со своим огене призывал мужчин утром явиться на общий сход. Лежа на своей бамбуковой постели, Оконкво пытался разгадать причину срочного сбора: «Война с соседним кланом?» Эта причина казалась наиболее вероятной. Война Оконкво не страшила. Он был человеком действия, воином и, в отличие от отца, вида крови не боялся. В последней войне, которую вела Умуофия, он первым добыл человеческую голову. И это была уже пятая голова на его счету, а ведь он еще далеко не стар. По торжественным случаям вроде похорон деревенской знатной персоны он пил пальмовое вино из своего первого трофейного черепа.

Наутро базарная площадь была запружена мужчинами, их собралось там тысяч десять, все разговаривали приглушенными голосами. Наконец в центр площади вышел Огбуэфи Эзеуго и четырежды, поворачиваясь каждый раз в одну из четырех сторон и словно нанося кому-то в воздухе удар кулаком, громогласно выкрикнул:

– Умуофия, слушай!

И каждый раз десять тысяч голосов отвечали ему возгласом одобрения. Потом наступила мертвая тишина. Огбуэфи Эзеуго был великолепным оратором, и в подобных случаях говорить поручалось именно ему. Он провел рукой по своим седым волосам и огладил седую бороду. Затем поправил одежду – полотнище, пропущенное под правую подмышку и связанное над левым плечом.

– Умуофия, слушай! – пророкотал он в пятый раз, и толпа в ответ взорвалась оглушительным ревом. Потом вдруг он, словно одержимый, выбросил вперед левую руку, указал ею в направлении Мбайно и произнес сквозь гневно сжатые ослепительно-белые зубы: – Это отродье диких зверей посмело убить дочь Умуофии. – Голова его упала на грудь, он заскрежетал зубами и дал время гневному ропоту прокатиться по толпе. Когда же он заговорил снова, ярость в его лице сменилась улыбкой, оказавшейся еще более жуткой и зловещей, чем маска гнева.

Четким бесстрастным голосом он поведал жителям Умуофии, как дочь их племени пошла на базар в Мбайно и была там убита. «Эта женщина, – сказал Эзеуго, – была женой Огбуэфи Удо», – и указал на мужчину, сидевшего рядом с ним с поникшей головой. Толпа гневно взревела, требуя крови.

Многие высказались после этого, и в конце было решено следовать обычному порядку вещей. В Мбайно тут же был отправлен ультиматум, жителям деревни предлагался выбор: либо – война, либо – юноша и невинная девушка в порядке компенсации.

Все соседи боялись Умуофии. Она была сильна и в войне, и в магии, перед ее жрецами и колдунами трепетала вся большая округа. Их самое могущественное военное колдовство имело традиции древние, как сам клан. Никто не знал, насколько древние. Но в одном сходились все – секретом его владела одноногая старуха. Она так и называлась – агади-нвайи, что означало «старая женщина». Святилище агади-нвайи находилось в центре Умуофии, на расчищенном месте. Если кому-нибудь хватило бы дурости пройти мимо него в сумерках, он непременно увидел бы скачущую на одной ноге колдунью.

Соседние кланы, разумеется, все это знали, боялись Умуофии и никогда не стали бы воевать с ней, не попытавшись сначала уладить дело миром. И к чести Умуофии надо сказать, что она никогда не начинала войну, если причина ее не была совершенно ясна, справедлива и признана таковой ее оракулом – Оракулом холмов и пещер. Бывали случаи, когда Оракул запрещал умуофийцам вступать в войну. Если клан не повиновался Оракулу, ему неминуемо грозило поражение, потому что грозное агади-нвайи никогда не стало бы ему помогать в том, что ибо называют войной неправедной.

Но война, которая грозила разразиться сейчас, была праведной. И это понимал даже вражеский клан. Поэтому когда Оконкво из Умуофии прибыл в Мбайно как гордый и надменный посланник войны, принят он был с огромным уважением и почестями, а два дня спустя возвратился домой с пятнадцатилетним подростком и невинной девочкой. Мальчика звали Икемефуна, и его печальную историю в Умуофии рассказывают по сей день.

Старейшины, ндичье, собрались, чтобы выслушать отчет Оконкво о выполнении им порученной миссии, после чего решили – вполне предсказуемо, – что девочка в возмещение утраченной жены достанется Огбуэфи Удо. Что же касается мальчика, то он принадлежал теперь клану в целом, и не было никакой спешки с решением его судьбы. Тем не менее Оконкво попросили от имени клана приглядеть за ним до поры до времени. В результате Икемефуна прожил у Оконкво целых три года.

Оконкво сурово правил своими домочадцами. Его жены, особенно младшие, а также дети пребывали в постоянном страхе перед его горячим и крутым нравом. Вероятно, в глубине души Оконкво не был жесток. Но вся его жизнь определялась собственным страхом – страхом проявить слабость и оказаться несостоятельным. Этот страх был более глубоким и сокровенным, чем страх перед злыми и своенравными богами и волшебством, перед лесом, перед силами природы, жестокими, с кровавыми пастями и когтями. Страх, преследовавший Оконкво, был сильнее. Он не приходил извне, а таился глубоко внутри него самого. Оконкво боялся самого себя, боялся показаться похожим на отца. Уже в раннем детстве он презирал слабость и никчемность отца и по сей день помнил, какие страдания испытывал, когда кто-нибудь из сверстников называл его отца агбалой. Именно тогда он узнал, что агбала – не просто синоним слова «баба», так называли мужчину, не заслужившего ни одного титула. Поэтому Оконкво обуревала одна страсть – ненависть ко всему, что любил его отец Унока. Одним из объектов его ненависти была доброта, другим – праздность.

В сезон посадок Оконкво трудился весь день напролет: от первых петухов до того времени, когда куры усаживались на ночь на насест. Физически он был очень силен и редко уставал. Но его жены и младшие дети были отнюдь не так сильны и тяжко страдали от непосильной работы. Однако роптать вслух не смели. Старшему сыну Оконкво, Нвойе, было тогда двенадцать, но отца уже тревожила его врожденная склонность к лени. Во всяком случае, отцу казалось, что сын склонен к лени, и он упорно старался исправить его бранью и побоями. Поэтому Нвойе рос ребенком с постоянно печальным видом.

Владения Оконкво свидетельствовали о достатке и процветании его хозяйства. Территория вокруг них была огорожена толстой стеной из красной глины. Его собственное жилище, оби, стояло непосредственно за единственными воротами в красной стене. Каждая из трех его жен имела собственную хижину, они были расположены полумесяцем позади его оби. В одном конце двора у стены был построен амбар, в котором штабелями громоздились горы ямса. На противоположном конце двора находился загон для коз. И у каждой из жен к хижине был пристроен курятник. Возле амбара имелся маленький домик, «домовой храм», или святилище, в котором Оконкво держал символические деревянные фигурки своего бога-покровителя и духов предков. Он поклонялся им, приносил в жертву орехи кола, еду, пальмовое вино и возносил молитвы от собственного имени, а также от имени трех жен и восьмерых детей.

Итак, после убийства дочери Умуофии жителями Мбайно Икемефуна стал одним из домочадцев Оконкво. Вернувшись в тот день домой, Оконкво позвал старшую жену и поручил мальчика ей.

– Он принадлежит племени, – сказал Оконкво жене. – Так что присматривай за ним.

– Он долго у нас будет жить? – спросила та.

– Делай то, что велено, женщина! – рявкнул Оконкво и, слегка заикаясь, добавил: – Когда это ты стала одной из ндичье Умуофии?

Так что, не задавая больше вопросов, мать Нвойе забрала Икемефуну в свою хижину.

Что же касается самого мальчика, то он был до смерти напуган, не мог понять, что с ним происходит и что плохого он сделал. Откуда ему было знать, что его отец участвовал в убийстве дочери Умуофии. Единственное, что он знал, – это то, что несколько мужчин явились в их дом, тихо переговорили с его отцом, а после его вывели и передали какому-то чужаку. Мать рыдала навзрыд, а сам мальчик был слишком потрясен, чтобы плакать. Незнакомец повел его и еще одну девочку далеко-далеко от дома по уединенным лесным тропам. Девочку Икемефуна не знал и никогда больше не видел.

Глава третья

Свой жизненный путь Оконкво начинал не так, как обычно начинают его молодые люди. Он не получил в наследство амбар ямса. В Умуофии рассказывали, как его отец Унока отправился однажды к Оракулу холмов и пещер, чтобы выяснить, почему у него всегда такой скудный урожай.

Оракул вещал от имени бога Агбалы, и посоветоваться с ним приходили люди не только из ближних, но и из дальних деревень. Они приходили, когда несчастье являлось к ним на порог или когда возникали споры с соседями. Приходили они и чтобы узнать предуготованное им будущее или попросить наставления у духов покойных отцов.

В святилище вело круглое отверстие в склоне холма, лишь немногим большее, чем такой же открытый круглый вход в курятник. Поклоняющиеся и те, кто хотел что-то узнать у богов, проползали в это отверстие на животе и оказывались в темном бесконечном пространстве в присутствии Агбалы. Никто никогда не видел Агбалу, кроме его жрицы. Но ни один из тех, кто проползал когда-либо в его жуткое святилище, не выходил из него, не устрашившись могущества бога. Его жрица стояла возле священного огня, который разводила в самом сердце пещеры, и возвещала божественную волю. Над костром никогда не поднимались языки пламени, тлеющие поленья служили лишь для того, чтобы смутно освещать фигуру жрицы.

Иногда какой-нибудь мужчина приходил посоветоваться с духом своего умершего отца или другого родственника. Рассказывали, что когда такой дух появлялся, пришедший видел его расплывчатые очертания в темноте, но голоса не слышал. Зато кое-кто утверждал, что слышал, как духи летали и задевали крыльями потолок пещеры.

Много лет назад, когда Оконкво был еще мальчиком, его отец Унока отправился посоветоваться с Агбалой. Жрицей в те времена была женщина по имени Чика. Бог наделил ее огромной силой, и все ее страшно боялись. Встав перед ней, Унока начал свою историю.

– Каждый год, – печально произнес он, – прежде чем начинать посадки, я жертвую петуха богине Ани[8], владелице всей земли. Таков закон наших отцов. Я также режу петуха в святилище Ифеджиоку, бога ямса. Я расчищаю буш[9] и сжигаю выкорчеванные кусты, когда они высыхают. Я высаживаю ямс с первым упавшим на землю дождем и подвязываю ростки, как только они появляются. Я выпалываю…

– Хватит, замолчи, – приказала жрица, голос ее был пронзителен, ужасен и многократным эхом разносился по темному пространству. – Ты не погрешил ни против богов, ни против предков. А если человек в ладу с богами и предками, его урожай зависит только от его собственного усердия. Ты, Унока, известен всему племени своей ленью, тем, что еле ворочаешь мотыгой и мачете. Когда твои соседи выходят с топорами рубить девственный лес, ты сажаешь свой ямс в истощенную землю, чтобы не утруждать себя расчисткой. Другие пересекают семь рек, чтобы освоить новые земли, ты же остаешься дома и приносишь жертвы усталой земле. Иди домой и работай как пристало мужчине.

Унока был несчастным человеком. У него был плохой чи – бог-покровитель, злая судьба следовала за ним по пятам до самой могилы, вернее, до самой смерти, потому что не было у него никакой могилы. Он умер от отека, а это вызывает омерзение у богини земли. Человеку, у которого раздуваются живот и конечности, запрещено умирать дома. Его относят в Поганый лес и оставляют умирать там. Существует легенда об очень упрямом человеке, который несколько раз приволакивался оттуда домой; его относили обратно, и наконец пришлось привязать его к дереву. Эта болезнь считалась оскорблением для земли, поэтому тело жертвы нельзя было захоранивать в ее чрево. Больной умирал и сгнивал на ее поверхности – и не удостаивался ни первого, ни второго погребения[10]. Такова была и участь Уноки. Когда его уносили, он взял с собой свою флейту.

С таким отцом, как Унока, Оконкво не был обеспечен жизненный старт, какой имели многие другие молодые мужчины. Он не унаследовал ни амбара, ни титула, ни даже молодой жены. Но несмотря на столь неблагоприятное положение, он – даже еще при жизни отца – начал закладывать основу своего будущего процветания. Процесс был медленным и мучительным. Но Оконкво ринулся в него как одержимый. Он и впрямь был одержим страхом повторить презренную жизнь и позорную смерть отца.

Жил в деревне Оконкво богатый человек, имевший три огромных амбара, девять жен и тридцать душ детей. Звали его Нвакиби, и носил он второй по значимости титул, какой мог получить мужчина их племени. Именно на этого человека батрачил Оконкво, чтобы заработать на первую свою посадку ямса.

Однажды он принес Нвакиби кувшин пальмового вина и петуха. Послали за двумя престарелыми соседями, двое старших сыновей Нвакиби тоже присутствовали в его оби. Он выставил орех кола и аллигаторов перец, которые передали по кругу, чтобы все их рассмотрели, после чего угощение вернулось к хозяину, и тот, разломив орех, сказал:

– Будем живы! Помолимся, дети, попросим у богов долгой жизни, хорошего урожая и счастья. Пусть будет дано вам – то, что хорошо для вас, а мне – то, что хорошо для меня. Пусть парят в небе рядом и коршун, и орел. А если один скажет другому «нет», да подломится у него крыло.

Когда орех кола был съеден, Оконкво принес свое пальмовое вино из угла хижины, где оставил его, войдя, и, встав в центре круга присутствовавших, обратился к Нвакиби, назвав его «отцом нашим».

– Нна айи, – сказал он, – я принес тебе этот скромный дар. Как говорят у нас в народе, человек, почитающий великого, мостит путь к собственному величию. Я пришел выразить тебе свое почтение и просить о милости. Но сначала давайте выпьем вина.

Все поблагодарили Оконкво, и соседи достали свои роги для вина, принесенные в мешках из козьих шкур. Нвакиби снял с потолочной балки свой рог. Младший из его сыновей, который был и младшим из присутствовавших, вышел в центр круга, взял кувшин и, уперев его в левое колено, стал разливать вино. Сначала он налил Оконкво, которому полагалось попробовать вино раньше всех. Потом – остальным, начиная с самого старшего. Когда все выпили по два или три рога, Нвакиби послал за женами. Пришли только четыре, остальных не было дома.

– А где Анази? – спросил он. Ему сказали, что она сейчас придет. Анази была старшей женой, и другие не могли пить раньше нее, поэтому стояли в ожидании.

Анази оказалась женщиной средних лет, высокой, крепко сбитой. Она держалась с большим достоинством, и не было ни малейших сомнений в том, кто правит женской частью большой процветающей семьи. На щиколотке у нее красовался браслет с символами титулов мужа – такой имела право носить только первая из жен.

Подойдя к мужу, она приняла рог из его рук, опустилась на колено, отпила немного и вернула рог. Потом поднялась, назвала мужа по имени и отправилась назад, в свою хижину. Остальные проделали то же самое в положенной очередности и удалились.

Мужчины продолжили выпивать и беседовать. Огбуэфи Идиго заговорил о виноделе по имени Обиако, который неожиданно оставил свой промысел.

– За этим что-то стоит, – сказал он, вытирая винную пену с усов тыльной стороной левой ладони. – Должна быть какая-то причина. Без причины и жаба на свет не вылезет.

– Говорят, Оракул предсказал ему, что он свалится с пальмы и разобьется насмерть, – пояснил Акукалия.

– Обиако всегда был странным, – сказал Нвакиби. – Я слышал, что давным-давно, вскоре после смерти отца, он отправился посоветоваться с Оракулом, и Оракул сказал ему: «Твой отец хочет, чтобы ты принес ему в жертву козу». Знаете, что он ответил Оракулу? Он сказал: «А спроси-ка моего покойного отца, была ли у него при жизни хоть курица?»

Все от души расхохотались, кроме Оконкво, этот смеялся смущенно, потому что, как гласит пословица, старухе всегда неловко, когда в ее присутствии поминают старые кости. Оконкво вспомнил своего собственного отца.

Наконец молодой человек, разливавший вино, поднял рог, наполовину заполненный густым белым осадком, и сказал:

– Еда закончилась.

– Это мы видим, – ответили остальные.

– Кто выпьет гущу? – спросил юноша.

– Тот, для кого это насущно, – ответил Идиго и озорно подмигнул старшему сыну Нвакиби, Игвело.

Все согласились, что гущу должен выпить Игвело. Тот принял наполовину полный рог из рук младшего брата и выпил. Как сказал Идиго, для молодого человека это было «насущно», потому что тот месяцем или двумя раньше взял первую жену. А считалось, что густой осадок пальмового вина полезен мужчинам, которые часто навещают своих жен.

После того как вино было выпито, Оконкво поведал Нвакиби о своих трудностях.

– Я пришел к тебе за помощью, – сказал он. – Возможно, ты уже догадался, о чем речь. Я расчистил поле, но у меня нет ямса для посадки. Я знаю, что значит просить кого-то доверить другому свой ямс, особенно в наши дни, когда молодые люди чураются тяжелой работы. Но я работы не боюсь. Ящерица, прыгнувшая с высокого дерева ироко[11] на землю, сказала: сам себя не похвалишь – никто не похвалит. Я начинаю заботиться о себе в возрасте, когда большинство молодых еще сосут материнскую грудь. Если ты одолжишь мне немного ямса для посадки, я тебя не подведу.

Нвакиби откашлялся.

– Мне приятно видеть такого юношу, как ты, в наши времена, когда молодежь стала слишком изнеженной. Много молодых людей приходило ко мне просить ямса, но я отказывал им, потому что знал: они просто воткнут его в землю и бросят зарастать сорняками. Когда я им отказывал, они считали меня жестокосердным. Но это не так. Птица энеке говорит: с тех пор как люди научились стрелять без промаха, я научилась летать без отдыха. А я научился быть бережливым. Но тебе верю. Поверил, как только увидел. Как говорили наши отцы, зрелое зерно на глаз определить можно. Я дам тебе дважды по четыре сотни клубней. Иди, готовь свое поле.

Оконкво много раз поблагодарил его и, счастливый, пошел домой. Он знал, что Нвакиби ему не откажет, но не ожидал, что тот проявит такую щедрость. Он не рассчитывал получить больше четырехсот клубней. Теперь придется расширять поле. Потому что еще четыреста клубней он надеялся получить у отцовских друзей в Исиузо. Работа в долг была очень медленным способом обзавестись собственным хозяйством. После тяжких трудов должнику оставалась только треть урожая. Но для юноши, чей отец вовсе не имел ямса, это был единственный выход. А что было того хуже в случае Оконкво, так это то, что из остававшейся ему скудной доли урожая приходилось обеспечивать мать и двух сестер. Обеспечивать же мать означало обеспечивать и отца. Она не стала бы готовить и есть, если бы муж ее при этом голодал. Таким образом, в очень раннем возрасте, отчаянно стараясь создать собственное хозяйство тяжелыми трудами, Оконкво содержал еще и отцовский дом. Это было все равно что ссыпáть зерно в дырявый мешок. Мать и сестры трудились усердно, но они могли выращивать лишь то, что под силу женщинам: кокоямс, бобы и маниок. Ямс же, король всех полевых культур, был делом мужским.

Год, когда Оконкво взял в долг у Нвакиби восемьсот клубней посадочного ямса, был худшим на памяти живущих. Ничто не происходило в положенный срок, а только либо слишком рано, либо слишком поздно. Казалось, что мир сошел с ума. Первые дожди запоздали, а когда начались, продолжались очень недолго. Вернулось ослепляющее солнце, свирепое как никогда прежде, и сожгло все ростки, которые появились из-под земли за время дождей. Земля превратилась в раскаленные угли и испекла в себе весь посаженный ямс. Как все хорошие земледельцы, Оконкво начал посадку с приходом первых дождей. Он успел высадить четыреста клубней, когда дожди прекратились и вернулась жара. Он днями напролет высматривал в небе предвестников дождевых туч и не спал ночами. Спозаранку уходил в поле и видел там увядшие ростки. Он пытался защитить их от земного жара, окружая кольцами из толстых листьев агавы. Но к концу дня листья высыхали и серели. Он менял их каждый день и молился, чтобы ночью выпал дождь. Но засуха продолжалась восемь базарных недель[12], и посадки ямса погибли.

Кое-кто еще не посадил свой ямс. Это были беззаботные лентяи, всегда старавшиеся оттянуть расчистку полей на как можно более дальний срок. В этом году они оказались «мудрецами». Качая головами, они выражали сочувствие соседям, но в душе радовались тому, что толковали как собственную дальновидность.

Когда дожди наконец вернулись, Оконкво высадил оставшийся еще у него ямс. Утешался он только тем, что ямс, посаженный им до засухи, был его собственным, из прошлогоднего урожая. Так что у него все еще оставалось восемьсот клубней, одолженных у Нвакиби, и четыреста взятых у отцовского друга. Поэтому ему было чем начать все сначала.

Но безумие природы продолжалось. Теперь дождь лил как никогда прежде: день и ночь, бурными потоками, безжалостно смывавшими посадки ямса, с корнем выворачивая деревья, повсюду образуя глубокие промоины. Потом дождь ослабел, но продолжал идти день за днем без перерыва. Период ясной солнечной погоды, который обычно случался в середине сезона дождей, так и не наступил. Ямс выпустил пышную зеленую листву, но любой земледелец знал, что без солнца клубни расти не будут.

В тот год сбор урожая был печальным, как похороны, и многие мужчины плакали, выкапывая жалкие подгнившие клубни. Один человек привязал конец своей накидки к ветке дерева и повесился на ней.

Тот трагический год Оконкво до конца жизни вспоминал с дрожью. Позднее, думая о нем, он всегда изумлялся: как ему удалось выстоять под таким бременем отчаяния? Он считал себя сильным борцом, но тот год был способен и льву разорвать сердце.

– Раз уж я пережил тот год, – говорил он бывало потом, – то смогу пережить все, – и считал, что обязан этим своей несгибаемой воле.

Его отец Унока, который в тот ужасный месяц сбора урожая был уже немощен, сказал ему:

– Не отчаивайся. Да ты и без моего совета не отчаешься. У тебя мужественное и гордое сердце. А гордое сердце способно пережить любую общую беду, потому что такая беда не уязвляет твоей гордости. Куда горше и труднее пережить личный провал.

Таким был Унока в свои последние дни. С возрастом и хворобами его разговорчивость усугубилась. И терпение Оконкво было на пределе.

Глава четвертая

– Глядя на губы властителя, – говорил старик, – можно подумать, что они никогда не сосали материнскую грудь.

Он имел в виду Оконкво, который так неожиданно поднялся из пучины нищеты и несчастий и стал одним из тузов племени. Старик не испытывал недоброжелательства к Оконкво. Он даже уважал его за трудолюбие и успешность. Но он, как и большинство других, был поражен его грубостью по отношению к менее успешным соплеменникам. Всего неделю назад один из них на собрании рода, посвященном предстоявшему празднику почитания предков, позволил себе не согласиться с Оконкво, и тот, не глядя на него, отрезал:

– Это собрание – для мужчин.

У возразившего ему не было титулов, и только поэтому Оконкво косвенно обозвал его бабой. Он знал, как убить в человеке дух мужества.

Все участники собрания встали на сторону Осуго, когда Оконкво унизил его. Старейший из присутствовавших строго напомнил: те, кому благосклонные духи помогают раскалывать кокосовые орехи, не должны забывать о скромности. Оконкво извинился за свои слова, и собрание продолжилось.

Но на самом деле было бы несправедливо сказать, что раскалывать кокосовые орехи Оконкво помогали благосклонные духи. Он раскалывал их сам. И никто из тех, кто знал, как яростно боролся он с нищетой и бедами, счастливчиком его бы не назвал. Уж если кто и заслужил успех, так это Оконкво. В раннем возрасте он завоевал славу величайшего борца всех здешних мест. Это не было везеньем. Самое большее, что можно было признать, так это то, что его чи, его личный бог-покровитель, оказался хорошим. Но у народа ибо есть пословица: если мужчина говорит «да», то и его чи скажет «да». Оконкво произнес свое «да» очень твердо и решительно, поэтому и чи его поддержал. И не только чи, но и все соплеменники, так как они привыкли судить о человеке по делам рук его. Поэтому-то жители всех девяти деревень именно ему поручили предъявить военный ультиматум врагам в случае отказа отдать юношу и невинную девушку в искупление убийства жены Удо. И так велик был страх врагов перед Умуофией, что они приняли Оконкво по-королевски и выдали ему девочку, которая должна была заменить Удо его убитую жену, и юношу по имени Икемефуна.

Старейшины племени решили на время поручить Икемефуну заботам Оконкво. Но никто не думал, что время это продлится так долго – целых три года. Казалось, что, приняв такое решение, все просто забыли о мальчике.

Поначалу Икемефуна жил в постоянном страхе. Раз или два даже собирался бежать, но не знал, как это сделать. Он постоянно думал о матери, о своей трехгодовалой сестричке и горько плакал. Мать Нвойе была к нему очень добра, обращалась с ним как с одним из собственных детей. Но он лишь твердил: «Когда меня отпустят домой?» Узнав, что он отказывается есть, Оконкво пришел в хижину с большой палкой и стоял над ним, пока он, дрожа, судорожно глотал свой ямс. Несколько минут спустя, спрятавшись за хижиной, мальчик изверг из себя все съеденное. Мать Нвойе нашла его и приложила ладони к его груди и спине. Икемефуна проболел три базарные недели, а когда выздоровел, то, судя по всему, заодно оправился и от страха и тоски.

По характеру он был жизнерадостным ребенком и постепенно прижился в семье Оконкво, особенно подружился с детьми. С Нвойе, сыном Оконкво, двумя годами младше, они стали неразлучны, потому что Икемефуна, казалось, знал все. Он мог вырезáть дудочки из бамбуковых стеблей и даже из слоновой травы[13]. Знал названия всех птиц и умел устраивать хитрые ловушки для маленьких грызунов, обитающих в буше. И еще он знал, из какого дерева получаются самые гибкие луки.

Даже самому Оконкво мальчик нравился, но он, разумеется, этого не показывал. Он вообще никогда открыто не выражал своих чувств – кроме гнева. Обнаруживать привязанность было проявлением слабости, считал он, единственное, что следует демонстрировать, – это сила. Поэтому он обращался с Икемефуной так же, как со всеми, – сурово. Но не было никаких сомнений, что мальчик ему нравился. Иногда, отправляясь на общие собрания деревни или на общинные праздники в честь предков, он позволял Икемефуне сопровождать его как сыну, нести его скамеечку и его мешок из козьей шкуры. И мальчик действительно называл его отцом.

Икемефуна прибыл в Умуофию в вольготное время между сбором урожая и посадками. А от болезни оправился всего за несколько дней до Недели мира. И было это в тот год, когда Оконкво нарушил мир и был, как предписывал обычай, наказан жрецом богини земли Эзеани.

Законный гнев Оконкво спровоцировала его младшая жена, которая отправилась плести косички к подруге и не вернулась вовремя, чтобы приготовить дневную еду. Сначала Оконкво не знал, что ее нет дома. Но так и не дождавшись еды, пошел к ней посмотреть, чем она занята. В хижине никого не оказалось, и очаг был холодным.

– Где Оджиуго? – спросил он у второй жены, вышедшей из своей хижины, чтобы набрать воды из гигантского чана, стоявшего посреди двора в тени небольшого дерева.

– Пошла плести косички.

Гнев стал подниматься в груди Оконкво, он закусил губу.

– А где ее дети? Она взяла их с собой? – холодно поинтересовался он с несвойственной ему сдержанностью.

– Они здесь, – ответила его первая жена, мать Нвойе.

Оконкво наклонился и заглянул в ее хижину. Дети Оджиуго сидели и ели вместе с детьми его первой жены.

– Она перед уходом попросила тебя их накормить?

– Да, – солгала мать Нвойе, пытаясь загладить легкомыслие Оджиуго.

Оконкво понял, что она говорит неправду, и пошел обратно в свой оби ждать возвращения Оджиуго. А когда та вернулась, жестоко избил ее. В гневе своем он позабыл, что шла Неделя мира. Две старшие жены, выбежав из своих домов в страшной тревоге, умоляли его не делать этого в священную неделю. Но Оконкво был не из тех, кто, войдя в раж, способен остановиться на полпути, даже из страха перед богиней.

Соседи Оконкво, услышав, как кричит его жена, сбежались и стали через стену вопрошать, что происходит. Кое-кто даже перелез во двор, чтобы увидеть все собственными глазами. Неслыханное дело: побить кого-то на священной неделе!

Еще до того как наступили сумерки, Эзеани, жрец богини земли Ани, явился в оби Оконкво. Тот вынес орех кола и поставил его перед жрецом.

– Убери свой орех. Я не стану есть в доме человека, который не уважает богов и предков.

Оконкво пытался объяснить ему, в чем провинилась его жена, но Эзеани, казалось, не обращал на его слова никакого внимания, а когда Оконкво замолчал, стукнул об пол коротким посохом, чтобы подчеркнуть важность своих слов, и сказал:

– Слушай меня. Ты в Умуофии не чужак и не хуже меня знаешь, что праотцы повелевают нам: прежде чем опустить первое семя в землю, в течение недели никто не должен даже грубого слова сказать соседу. Эту неделю мы живем в мире со всеми соплеменниками и чтим богиню земли, без благословения которой не вырастет ни травинки. Ты совершил большое зло. – Он снова тяжело стукнул посохом по полу. – Да, жена твоя провинилась, но даже если бы ты вошел в свой оби и застал на ней любовника, все равно, избив ее, ты совершил бы тяжкий грех. – Снова удар посоха об пол. – И теперь твой грех может погубить все племя. Богиня земли, которую ты оскорбил, может отказать нам в своей милости, и все мы умрем. – Он сменил тон с гневного на командный. – Завтра доставишь в святилище богини Ани одну козу, одну курицу, кусок ткани и сто каури. – Он встал и покинул хижину.

Оконкво сделал так, как велел жрец, присовокупив к дани еще и кувшин пальмового вина. В глубине души он раскаивался, но был не таким человеком, чтобы ходить по соседям и признаваться, что совершил ошибку. Поэтому люди сочли, что он проявил неуважение к богам племени. А враги говорили, что богатство ударило ему в голову. Они называли его нза – по имени маленькой птички, которая, наевшись до отвала, настолько осмелела, что стала перечить своему чи.

В течение Недели мира никто не работал. Люди ходили в гости друг к другу и пили пальмовое вино. В этом году все только и говорили что об оскорблении Ани, которое позволил себе Оконкво. За многие годы это был первый раз, когда человек нарушил заповедь священной недели. Даже старожилы могли припомнить разве что один-два таких случая, да и то в туманном прошлом.

Огбуэфи Эзеуду, самый старый человек в деревне, жаловался двум своим гостям, что наказание за нарушение мирной заповеди Ани стало в их племени слишком мягким.

– А ведь так было не всегда, – говорил он. – Отец рассказывал мне, а ему рассказывал его отец, что в былые времена того, кто нарушал мир, волочили по земле через всю деревню, пока дух не покидал его тело. Но потом этот обычай отменили, потому что он сам осквернял мир, который был призван охранять.

– Вчера кто-то мне сказал, – вставил мужчина помоложе, – что умереть на Неделе мира среди некоторых племен считается непристойностью.

– Это правда, – ответил Огбуэни Эзеуду. – У ободоани, например, есть такой обычай. Если человек умирает на Неделе мира, его не хоронят, а относят в Поганый лес. Это плохой обычай, люди соблюдают его по недомыслию. Они оставляют большое количество женщин и мужчин без погребения. А что в результате? Их племя кишит злыми духами непогребенных мертвецов, жаждущих причинить зло живым.

По окончании Недели мира все мужчины со своими домочадцами приступали к расчистке буша под новые поля. Срезанные кусты оставляли высыхать, а потом поджигали. Как только дым начинал подниматься к небу, со всех сторон слетались коршуны и парили в небе над горящими полями в немом прощании. Приближались дожди, и коршуны улетали до следующего сухого сезона.

Несколько дней, следовавших за Неделей мира, Оконкво готовил свой ямс: осматривал каждый клубень, определяя, годится ли он для посадки. Иногда он решал, что клубень слишком велик, чтобы высаживать его целиком, и ловко разрезал его в длину острым ножом. Его старший сын Нвойе и Икемефуна помогали ему, поднося клубни из амбара в длинных корзинах, пересчитывая готовые к посадке клубни и складывая их в кучи по четыре сотни. Иногда Оконкво доверял каждому из них самому подготовить по нескольку клубней. Но всегда находил ошибки в их работе и грозно их за это ругал.

– Ты что, думаешь, что готовишь ямс для кухни? – строго вопрошал он Нвойе. – Еще раз разрежешь клубень такого размера – челюсть тебе сломаю. Ты считаешь, что ты еще ребенок. У меня в твоем возрасте уже было свое хозяйство. Ну а ты, – обращался он к Икемефуне, – у вас там, откуда ты родом, что, ямс не выращивают?

В душе Оконкво понимал, что мальчики еще слишком малы для того, чтобы в полной мере постичь сложное искусство подготовки ямса к посадке, но не сомневался, что начинать учиться никогда не рано. Ямс символизировал достоинство мужчины, и Оконкво, который мог прокормить своим ямсом семью от урожая до урожая, безусловно, заслуживал большого уважения. Он хотел, чтобы и его сын стал уважаемым земледельцем и большим человеком, и старался вырвать ростки лени, которые, как ему казалось, уже пробились в сыне и тревожили отца.

– Я не потерплю, чтобы мой сын не мог поднять голову на сходе племени, скорее задушу его собственными руками. И если ты будешь вот так стоять и бессмысленно глазеть на меня, – он выругался, – Амадиора[14] тебе голову разнесет на куски.

Несколько дней спустя, когда два-три сильных ливня увлажнили землю, Оконкво и вся его семья вышли в поле с корзинами посадочного ямса, мотыгами и мачете – и посадка началась. Ровными рядами, тянувшимися вдоль всего поля, они сгребали землю небольшими кучками и в каждую закапывали клубень.

Ямс, король полей, был очень взыскательным владыкой. В течение трех или четырех лун он требовал тяжелого труда и постоянной заботы от зари до заката. Молодые ростки нужно было оберегать от земного жара, обкладывая их мясистыми листьями агавы. Когда дожди усиливались, женщины сажали между ямсовыми грядами маис, дыни и бобы. Потом приходила пора подвязывать ростки ямса, сначала – к коротким палочкам, потом к высоким и прочным древесным веткам. За время созревания ямса женщины трижды пропалывали поле в строго определенное время, ни раньше, ни позже.

И вот пришли настоящие дожди, такие обильные и непрекращающиеся, что даже деревенский колдун, вызывающий дождь, больше не утверждал, будто способен ими управлять. Он не мог остановить дождь теперь, так же как не мог вызвать его в разгар сухого сезона, не рискуя очень серьезно своим здоровьем. Для человеческого организма состязание с подобными погодными крайностями было чрезмерно и опасно.

Поэтому в середине сезона дождей никто не пытался вмешаться в разгул природы. Порой ливень лил такой плотной стеной, что земля и небо смешивались в одну серую пелену, и невозможно было понять, снизу или сверху раздаются басовые раскаты громов Амадиоры. В такие дни в каждой из бесчисленных крытых пальмовыми листьями хижин Умуофии дети рассаживались вокруг очага, на котором их матери готовили еду, и рассказывали разные истории или в отцовском оби грелись у дровяного костра и лакомились початками маиса, которые поджаривали на нем. Это был короткий период отдыха между суровым и тяжким сезоном посадки и таким же тяжелым, но веселым месяцем сбора урожая.

Икемефуна уже чувствовал себя членом семьи Оконкво. Он все еще вспоминал мать и трехгодовалую сестренку, и случались у него приступы тоски и подавленности. Но они с Нвойе так привязались друг к другу, что подобные приступы находили на него все реже и становились все менее тягостными. Икемефуна был неистощимым кладезем народных сказок. Даже те из них, которые Нвойе уже знал, Икемефуна рассказывал как-то по-новому, привнося в них колорит другого племени. Это время Нвойе до конца жизни вспоминал очень живо, во всех подробностях. Он даже помнил, как хохотал, когда Икемефуна сказал, что маисовый початок, в котором осталось всего несколько зерен, правильно называть эзе-агади-нвайи, что означало «старушечьи зубы». Нвойе мысленно сразу же перенесся в дом Нвайеке, которая жила возле дерева удала. У нее было всего три зуба, и она не выпускала трубку изо рта.

Постепенно дожди ослабевали, между ними случались просветы, небо и земля снова разделились. Теперь вода падала с неба тонкими косыми струями сквозь солнечный свет и легкий ветерок. Дети больше не сидели по домам, а носились на открытом воздухе и пели:

Дождик струится, и солнышко сияет,

А Ннади все стряпает и сам все съедает.

Нвойе всегда было интересно, кто такой Ннади, почему он живет совсем один, сам себе готовит и сам же все съедает, и в конце концов он решил, что Ннади, должно быть, живет в стране из его любимой сказки, где король – муравей, у которого роскошный двор, где все всегда танцуют и жизнь никогда не кончается.

Глава пятая

Приближался Праздник нового ямса, и настроение в Умуофии царило приподнятое. В этот праздник положено было благодарить Ани, богиню земли и источник всяческого плодородия. Ани играла в жизни племени бóльшую роль, нежели любое другое божество. Она была непререкаемым судьей в вопросах морали и правил поведения. А что еще важнее – состояла в тесном общении с духами предков племени, чьи тела были преданы земле.

Праздник нового ямса отмечался каждый год перед началом сбора урожая в честь богини земли и духов предков. Ямс нового урожая нельзя было есть, пока они не получат свою долю в виде жертвоприношения. Мужчины и женщины, молодые и старые, с нетерпением ждали этого торжества, потому что оно открывало сезон изобилия и знаменовало начало нового года. Вечером накануне праздничного дня те, у кого еще оставался ямс старого урожая, избавлялись от него. Новый год следовало начинать со вкусным свежим ямсом, а не со сморщенными волокнистыми прошлогодними клубнями. Все кухонные котлы, калебасы и деревянные горшки тщательно вымывались – особенно деревянная ступа, в которой толкли ямс. Фуфу[15] с овощным супом был главным угощением на празднике. Его готовили столько, что, как бы ни объедалась им вся семья и сколько бы гостей и родственников она ни пригласила из соседних деревень, в конце дня все равно его оставалось немерено. Из уст в уста передавался рассказ о некоем богатом человеке, который выставил перед гостями такую гору фуфу, что сидевшие на одном конце стола не видели, что происходит на другом, и один из гостей только поздно вечером заметил свойственника, прибывшего уже после начала трапезы и обосновавшегося на противоположном конце стола. Только тогда они поздоровались и пожали друг другу руки поверх снизившейся, но все равно еще немалой кучи фуфу.

Словом, Праздник нового ямса для всей Умуофии был поводом для радости. И всем «мужчинам с сильной рукой», как называли зажиточных односельчан в народе ибо, полагалось приглашать на него как можно больше гостей из самой дальней округи. Оконкво всегда звал родственников своих жен, а поскольку их у него теперь было три, гостей набиралась целая толпа.

Но Оконкво никогда не был таким энтузиастом праздников, как большинство людей. Он любил хорошо поесть и мог выпить один-два кувшина пальмового вина, но всегда чувствовал себя неуютно в ожидании праздника и во время застолий. Ему было бы гораздо приятней вместо этого трудиться на своем поле.

До праздника оставалось всего три дня. Жёны Оконкво до блеска натерли стену усадьбы и свои хижины красной глиной, а потом разрисовали их белой, желтой и темно-зеленой красками. После этого они уселись окрашивать друг дружку соком дерева бафия и наносить красивые черные узоры на животы и спины. Детей тоже украшали, особенное внимание уделяли волосам, которые выбривали замысловатыми узорами. Три женщины взволнованно судачили о приглашенных родственниках, а дети предвкушали, как эти родственники по материнской линии будут их баловать. Икемефуна тоже волновался. Здешний Праздник нового ямса представлялся ему событием гораздо более грандиозным, чем в его родной деревне, которая казалась уже далекой и которую он помнил весьма смутно.

И вдруг разразилась буря. Оконкво, бесцельно бродивший по своим владениям, подавляя в себе гнев, вдруг нашел повод дать ему волю.

– Кто загубил это банановое дерево? – спросил он.

На усадьбу мгновенно опустилась мертвая тишина.

– Кто загубил это дерево, спрашиваю? Вы что, все оглохли и онемели?

На самом деле дерево было живехонько. Вторая жена Оконкво просто срéзала с него несколько листьев, чтобы завернуть в них приготовленную еду, в чем и призналась честно. Без лишних слов Оконкво жестоко избил ее и оставил вместе с ее единственной дочерью в горьких рыданиях. Ни одна из двух других жен не осмелилась вмешаться, если не считать их робкие мольбы с безопасного расстояния: «Хватит, Оконкво».

Утолив таким образом свой гнев, Оконкво решил отправиться на охоту. У него было старое заржавленное ружье, изготовленное умельцем-кузнецом, уже давно обосновавшимся в Умуофии. Но будучи большим человеком, чье могущество признавалось повсюду, охотником Оконкво был никаким. Если говорить начистоту, он не убил и крысы из этого ружья. И когда он велел Икемефуне принести ружье, жена, которую он только что избил, пробормотала что-то насчет ружей, которые никогда не стреляют. На ее беду Оконкво услышал это и сам ринулся в свой оби за заряженным ружьем, а когда выбежал обратно, прицелился прямо в нее; она тем временем уже перелезла через низкую ограду амбара. Оконкво спустил курок, раздался оглушительный выстрел, сопровождаемый воем его жен и детей. Опустив ружье, он перепрыгнул через ограду и влетел в амбар, женщина лежала там, потрясенная и испуганная, но невредимая. Он издал тяжелый вздох и, сжимая ружье, пошел прочь.

Несмотря на это происшествие, Праздник нового ямса отмечался в доме Оконкво очень весело. Рано утром, принося в дар духам предков новый ямс и пальмовое масло, он попросил их в новом году защищать его, его детей и их матерей.

В течение дня из трех окружающих деревень прибывали его свойственники, и каждая новая группа гостей приносила с собой большой кувшин пальмового вина. Ели и пили до позднего вечера, пока гости не начали расходиться по домам.

Второй день нового года был днем больших соревнований между деревней Оконкво и соседними деревнями. Трудно сказать, что доставляло людям большее удовольствие – застолья в веселой компании первого дня или состязания в силе второго. Только у одной женщины не было на этот счет никаких сомнений – у второй жены Оконкво, Эквефи, которую он чуть не застрелил. Ни один праздник в году не радовал ее больше, чем состязания в силе. Много лет назад, когда она слыла первой красавицей деревни, Оконкво покорил ее сердце, положив на лопатки Кота в величайшем на памяти жителей деревни поединке. Тогда она не вышла за него только потому, что он был слишком беден, чтобы заплатить за нее выкуп. Но спустя несколько лет сбежала от мужа и стала жить с Оконкво. Все это было давно. Теперь Эквефи было сорок пять лет, и она сильно настрадалась в свое время. Но ее любовь к борцовским состязаниям за минувшие тридцать лет ничуть не убавилась.

Еще не наступил полдень второго дня Праздника нового ямса. Эквефи со своей единственной дочерью Эзинмой сидела у очага и ждала, когда закипит вода в котелке. Курица, которую Эквефи только что зарезала, лежала в деревянной ступке. Как только вода закипела, она одним ловким движением сняла с огня котелок и вылила кипяток на курицу. Относя пустой котелок на круглую подставку в углу, где было его место, она взглянула на свои ладони, они были черны от сажи. Эзинму всегда изумляла способность матери снять с огня кипящий котелок голыми руками.

– Эквефи, – спросила она, – а это правда, что взрослых людей огонь не жжет? – Как и большинство детей, Эзинма называла мать по имени.

– Да, – ответила Эквефи, у которой не было времени на разговоры. Ее дочке исполнилось всего десять лет, но она была разумна не по годам.

– А вот мать Нвойе на днях уронила горшок с супом так, что тот даже разбился, потому что был горячим.

Эквефи перевернула курицу в ступе и стала ее ощипывать.

– Эквефи, – сказала Эзинма, пристроившись помогать матери ощипывать птицу, – у меня веко дергается.

– Это к слезам, – ответила мать.

– Нет, вот это веко, верхнее.

– А это значит, что ты что-то увидишь.

– А что я увижу? – спросила девочка.

– Откуда мне знать? – Эквефи хотела, чтобы девочка сама догадалась.

– А! – воскликнула та. – Я знаю – это будут борцовские состязания.

Наконец курица была чисто ощипана. Эквефи попробовала было выдрать ороговевший клюв, но он оказался слишком прочно вросшим. Тогда, развернувшись на своей низкой табуретке, она сунула клюв в огонь на несколько секунд, после чего он с легкостью вышел наружу.

– Эквефи! – окликнули ее из другой хижины. Это была мать Нвойе, первая жена Оконкво.

– Это меня зовут? – Так было принято отвечать, если тебя звали снаружи. Здесь никогда не говорили в ответ «да» из страха, что звать мог злой дух.

– Пусть Эзинма принесет мне огня. – Ее собственные дети и Икемефуна ушли на речку.

Эквефи положила несколько раскаленных углей на черепок от разбитого горшка, и Эзинма отнесла их через чисто выметенный двор матери Нвойи.

– Спасибо, детка, – сказала та. Она чистила новый ямс, а в корзине рядом лежали зелень и бобы.

– Давай я разведу тебе огонь, – предложила Эзинма.

– Спасибо, Эзигбо. – Она часто так называла девочку, слово означало «милая».

Эзинма вышла, принесла пучок хвороста из большой вязанки, предназначенной для растопки. Об подошву ступни поломала ветки на мелкие кусочки и начала дуть на угли.

– Ты себе так глаза сожжешь, – сказала мать Нвойе, подняв голову от ямса, который чистила. – Возьми опахало.

Она встала и сняла опахало с балки, на которой оно висело. Как только она встала, шкодливая козочка, которая до того, как положено, поедала очистки, вонзила зубы в целый клубень, откусила два больших куска ямса и выскочила из хижины, чтобы безопасно сжевать добычу в козлятнике. Мать Нвойе ругнулась ей вслед и уселась обратно чистить ямс. Над огнем, который разводила Эзинма, столбом поднимался густой дым. Девочка продолжила раздувать огонь опахалом, пока над очагом не взметнулись языки пламени. Мать Нвойе поблагодарила ее, и она отправилась обратно в свою хижину.

И как раз в этот момент до них донесся отдаленный бой барабанов. Он шел от ило – деревенской площади для развлечений. Каждая деревня имела свою ило, обычно ровесницу самой деревни, на ней происходили все важные церемонии и устраивались танцы. Сейчас барабаны отбивали ритм, возвещающий о начале состязаний, – быстрый, легкий и веселый, его разносил по округе ветер.

Оконкво откашлялся и задвигался в такт барабанам. Их рокот всегда, с юности, воспламенял его. Он дрожал от желания победить и покорить. Это походило на вожделение к женщине.

– Мы опоздаем на состязания, – сказала Эзинма матери.

– Они не начнутся, пока солнце не перевалит на закат.

– Но барабаны уже бьют.

– Да. Барабаны начинают бить в полдень, но соревнования начнутся не раньше, чем солнце начнет клониться к закату. Пойди посмотри, вынес ли отец ямс для дневной еды.

– Вынес. Мать Нвойе уже готовит.

– Тогда ступай принеси наш. Нужно поторопиться с готовкой, а то опоздаем на состязания.

Эзинма побежала к амбару и принесла два клубня, лежавшие под его низенькой оградой.

Эквефи быстро очистила их. Шкодливая коза шныряла вокруг, поедая очистки. Женщина нарезала ямс мелкими кусочками и принялась готовить похлебку с курицей.

В этот момент они услышали плач, доносившийся из-за стены, огораживавшей усадьбу. Голос был похож на голос Обиагели, сестры Нвойе.

– Это не Обиагели плачет? – крикнула Эквефи матери Нвойе через двор.

– Да, – отозвалась та. – Наверное, свой кувшин для воды разбила.

Теперь плач слышался уже совсем близко, и вскоре во двор цепочкой вошли дети, все несли на головах сосуды с водой, соответствующие возрасту каждого ребенка. Первым, с самым большим сосудом, шел Икемефуна, за ним по пятам – Нвойе и два его младших брата. Обиагели замыкала шествие, по ее лицу в три ручья текли слезы. В руках она несла круглую матерчатую подушечку, которую подкладывают на голову под ношу.

– Что случилось? – спросила ее мать, и Обиагели поведала свою печальную историю. Мать утешила ее и пообещала купить ей другой кувшин.

Младшие братья Нвойе хотели было рассказать матери, как все было на самом деле, но Икемефуна строго посмотрел на них, и они осеклись. А дело было в том, что Обиагели решила исполнить иньянгу с кувшином на голове. Водрузив его на макушку и сложив руки на груди, она начала вращать бедрами, как это делают взрослые девушки. Когда кувшин упал и разбился, она разразилась безудержным смехом, а плакать начала, только когда они подошли к дереву ироко, росшему за оградой их усадьбы.

Барабаны продолжали отбивать ритм, непрерывный и неизменный, уже слившийся со звуками жилой части деревни. Он словно бы стал биением ее сердца. Воздух, солнечный свет и даже деревья пульсировали в такт ему и будоражили жителей.

Эквефи отложила мужнину часть похлебки в отдельную миску и накрыла ее крышкой. Эзинма понесла миску в оби отца.

Оконкво сидел на козлиной шкуре и уже ел то, что приготовила его первая жена. Обиагели, принесшая еду из хижины своей матери, примостившись на полу, ждала, когда он поест. Эзинма поставила стряпню своей матери перед ним и устроилась рядом с Обиагели.

– Сядь как положено сидеть женщине! – рявкнул на нее Оконкво. Эзинма свела ноги вместе и вытянула их перед собой.

– Папа, ты пойдешь смотреть состязания? – поинтересовалась она после приличествующей паузы.

– Да, – ответил Оконкво. – А ты?

– Да, – сказала Эзинма и после еще одной паузы спросила: – Можно я понесу твою скамеечку?

– Нет, это дело мальчиков.

К Эзинме Оконкво испытывал особую привязанность. Она была очень похожа на мать, а та когда-то слыла первой красавицей в деревне. Однако свое расположение он выказывал крайне редко.

– Обиагели сегодня разбила свой кувшин, – сообщила Эзинма.

– Да, она мне рассказала об этом, – ответил Оконкво, продолжая есть.

– Папа, – вставила Обиагели, – нельзя разговаривать во время еды, а то перец может попасть не в то горло.

– Совершенно верно. Ты слышала, Эзинма? Обиагели младше тебя, а разумнее.

Он снял крышку с миски, присланной второй женой, и начал есть из нее. Обиагели забрала пустую миску и пошла обратно в хижину своей матери. Тут вошла Нкечи с третьей миской. Нкечи была дочерью Оконкво и его третьей жены.

Вдали продолжали бить барабаны.

Глава шестая

Казалось, вся деревня – мужчины, женщины, старики – собралась на ило. Люди стояли широким кругом, оставив середину площадки свободной. Деревенские старики и важные персоны сидели на собственных табуретах, которые принесли для них младшие сыновья или рабы. Среди них был и Оконкво. Все остальные стояли, если не считать тех, кто пришел загодя и успел занять место на нескольких скамьях, сооруженных из обструганных бревен, уложенных на столбцы-рогатки.

Участники состязаний еще не прибыли, в центре внимания оставались барабанщики. Они сидели перед огромным кругом зрителей лицом к старейшинам, спиной к могучему древнему хлопковому дереву, которое считалось священным. В нем жили духи хороших детей, дожидавшихся своего рождения. В обычные дни посидеть в его тени приходили молодые женщины, мечтавшие стать матерями.

Барабанов было семь, и они были установлены соответственно своим размерам по убывающей в длинном деревянном коробе. Барабанные палочки в руках троих мужчин лихорадочно метались от одного барабана к другому. Музыканты были одержимы духами барабанов.

Молодые мужчины, назначенные поддерживать порядок на таких мероприятиях, сновали взад-вперед, переговариваясь друг с другом и с «капитанами» обеих соревнующихся команд, которые все еще находились за пределами круга зрителей. Время от времени эти двое юношей с длинными пальмовыми ветвями обегали круг и, чтобы оттеснить зрителей назад, ударяли ветками по земле, а наиболее упорных хлестали по ногам.

Наконец команды танцевальным шагом вступили в круг под рев и аплодисменты толпы. Барабаны впали в неистовство, толпа резко колыхнулась вперед. Стражи порядка метнулись по кругу, размахивая пальмовыми ветками. Старики кивали в такт барабанам, вспоминая времена, когда сами участвовали в состязаниях под их возбуждающий ритм.

Открывали соревнования мальчики пятнадцати-шестнадцати лет. В каждой команде таких было всего трое. Они еще не считались настоящими борцами – просто разогревали публику. Две первые схватки закончились очень быстро. А вот третья стала сенсацией даже для старейшин, которые обычно не демонстрировали своего волнения столь открыто. Она закончилась так же быстро, как две предыдущие, возможно, даже быстрее, но мало кому доводилось прежде видеть такой поединок. Как только мальчики сошлись, один из них сделал нечто, чего никто даже не мог описать, потому что все произошло молниеносно, – и другой уже лежал на спине. Толпа взревела и захлопала в ладоши так, что даже иступленный барабанный бой на какое-то время потонул в этом шуме. Оконкво вскочил, но тут же снова сел на место. Трое молодых мужчин из команды победителя выбежали вперед, высоко подняли мальчика над головами и, приплясывая, понесли его через восторженно приветствовавшую толпу. Вскоре все узнали, кто этот мальчик. Его звали Мадука, он был сыном Обиерики.

Перед началом настоящих соревнований барабанщики сделали короткий перерыв. Их тела блестели от пота, они обмахивались опахалами, пили воду из маленьких кувшинчиков и ели орехи кола. На короткое время они стали обычными людьми – смеялись, разговаривали между собой и с теми, кто стоял рядом. Атмосфера, которая только что была наэлектризована общим возбуждением, разрядилась. Словно туго натянутую кожу барабанов полили водой. Многие только теперь впервые осмотрелись вокруг и заметили тех, кто стоял или сидел рядом.

– А я и не видела, что это ты, – сказала Эквефи женщине, стоявшей с ней плечом к плечу с самого начала.

– Ничего удивительного, – ответила та. – Никогда еще не видела такого скопления людей. Это правда, что Оконкво чуть не застрелил тебя?

– Да, подруга, правда. Я до сих пор не могу найти слов, чтобы рассказать, как это было.

– Знать, твой чи не дремлет, подружка. А как там моя дочка Эзинма?

– Теперь уже хорошо. Вероятно, выживет.

– Наверняка выживет. Сколько ей сейчас?

– Почти десять.

– Да, думаю, она выживет. Если они не умирают до шести лет, то обычно выживают.

– Я молюсь, чтобы выжила, – сказала Эквефи с тяжелым вздохом.

Женщину, с которой она разговаривала, звали Чиело. Она была жрицей Агбалы, Оракула холмов и пещер. А в обычной жизни Чиело была вдовой с двумя детьми. С Эквефи они дружили и торговали на базаре под одним навесом. Чиело очень любила единственную дочь Эквефи Эзинму и называла ее «моя дочка». Она часто покупала соевые лепешки и передавала их через Эквефи для Эзинмы. Вряд ли кто-нибудь, наблюдая за Чиело в обычной жизни, поверил бы, что это та же самая женщина, которая пророчествует, когда на нее снисходит дух Агбалы.

Барабанщики снова взялись за свои палочки, и воздух завибрировал и напрягся, как натянутый лук. Две команды выстроились на свободном пространстве площадки лицом к лицу. Молодой человек из одной команды протанцевал на другой конец ее и указал на того, с кем хотел сразиться. Потом они вместе протанцевали на середину площадки и вступили в схватку.

В каждой команде было по двенадцать человек, и право вызова на поединок переходило поочередно от одной из них к другой. Двое судей топтались вокруг борющихся и, если решали, что их силы равны, останавливали схватку. Вничью закончилось пять боев. Но по-настоящему волнующими были моменты, когда кого-то укладывали на лопатки. Тогда рев толпы взвивался до небес и распространялся во всех направлениях. Его слышали даже в соседних деревнях.

Последними сходились «капитаны» команд. Они принадлежали к числу лучших борцов всех девяти деревень общины. Зрителям не терпелось узнать, кто кого положит на лопатки в этом году. Одни считали сильнейшим Окафо, другие утверждали, что он и в подметки не годится Икезуе. В предыдущем году ни один не смог одолеть другого, несмотря на то, что судьи позволили им бороться дольше, чем обычно принято. Оба имели одинаковую выучку, и каждый заранее предугадывал действия другого. Это могло повториться и в нынешнем году.

Когда они вступили в противоборство, уже начали сгущаться сумерки. Барабаны совершенно обезумели, и толпа тоже. Она хлынула вперед, и никакие юноши с пальмовыми ветками не могли сдержать ее.

Икезуе выбросил вперед правую руку. Окафо перехватил ее, и они вошли в клинч. Это была яростная схватка. Икезуе старался утвердить правую пятку позади Окафо, чтобы опрокинуть его назад хитроумным приемом. Но каждый из двоих предугадывал, чтó замышляет другой. Толпа сомкнулась вокруг борцов, поглотив барабанщиков; иступленный барабанный ритм перестал быть бесплотным звуком, он стал биением сердца самой толпы.

Теперь, крепко обхватив друг друга, борцы почти не двигались. Мускулы на их руках, бедрах и спинах вздулись и перекатывались под кожей. Похоже, силы снова оказались равными. Двое судей уже двинулись вперед, чтобы разнять борцов, когда Икезуе от отчаяния упал на колено, пытаясь перекинуть противника через голову, и прискорбно просчитался. Быстрый, словно молния Амадиоры, Окафо вскинул правую ногу и нанес сокрушительный удар сопернику в голову. Толпа разразилась громоподобным ревом. Болельщики Окафо подхватили его на руки и понесли домой, славя победителя песней, такт которой женщины отбивали ладонями:

Кто сразится за нашу деревню?

Окафо сразится за нашу деревню.

Бросил ли он наземь сто мужчин?

Он бросил наземь четыреста мужчин.

Бросил ли он наземь сто Котов?

Он бросил наземь четыреста Котов.

Так пусть же он всегда сражается за нас.

Глава седьмая

Три года прожил Икемефуна в доме Оконкво; старейшины, судя по всему, о нем просто забыли. Мальчик рос быстро, как ямсовый побег в дождливый сезон, и был полон жизненной энергии. Он полностью прижился в новой семье. Для Нвойе стал старшим братом и с самого начала, казалось, заново разжег в нем жажду жизни. Заставил младшего почувствовать себя взрослым, они больше не проводили вечера в материнской хижине, пока мать готовила еду, а сидели в оби Оконкво или наблюдали за тем, как он, сделав надрез на пальмовом дереве, нацеживает сок, чтобы приготовить вино на вечер. Ничто не доставляло теперь Нвойе большего удовольствия, чем просьбы матери или других отцовских жен выполнить ту или иную трудную мужскую работу по дому: наколоть дров или истолочь что-нибудь в ступе для приготовления еды. Когда младший брат или сестра передавали ему такую просьбу, он притворно изображал недовольство и вслух ворчал на женщин с их заботами.

В душе Оконкво радовался перемене в характере сына и понимал, что это заслуга Икемефуны. Он хотел, чтобы, повзрослев, Нвойе стал серьезным, крепким мужчиной, способным успешно вести отцовское хозяйство, когда сам он умрет и отправится к предкам. Он мечтал, чтобы сын стал процветающим хозяином, чтобы у него были полные закрома и он мог ублажать предков постоянными жертвоприношениями. Поэтому ему было приятно слышать, как Нвойе ворчит на женщин. Это означало, что в свой час он сумеет заставить своих женщин повиноваться ему. Независимо от того, насколько зажиточен человек, если он не в силах держать в узде своих жен и детей (особенно жен), он – не настоящий мужчина. Тогда он – как тот персонаж из песенки, у которого десять жен и еще одна, а вот супа к фуфу не хватает.

Поэтому Оконкво поощрял мальчиков приходить к нему в оби и рассказывал им местные легенды – настоящие мужские истории о жестоких схватках и кровопролитии. Нвойе понимал, что должен быть мужчиной, жестким и непреклонным, но почему-то все равно предпочитал истории, которые бывало рассказывала мать и которые она, несомненно, до сих пор рассказывает младшим детям: о хитроумной черепахе, о птице энеке-нти-оба, которая бросила вызов всему миру и которую в конце концов победил кот. Он часто вспоминал мамину сказку о случившейся в незапамятные времена ссоре между Землей и Небом, когда Небо семь лет не поливало Землю дождем, пока все растения не иссохли и стало невозможно похоронить усопших, потому что мотыги ломались об окаменевшую землю. Наконец послали Коршуна умилостивить Небо, смягчить его сердце песней о страданиях сынов человеческих. Когда бы ни пела эту песню мать, Нвойе переносился далеко-далеко в небо, где Коршун, посланец Земли, молил этой песней о милости. Наконец Небо сжалилось и даровало Коршуну дождь, завернутый в листья кокоямса. Но когда Коршун возвращался домой, его длинный коготь проколол листья, и пролился такой дождь, какого никогда прежде не бывало. Таким сильным был тот ливень, что промочил он перья Коршуна насквозь, и не смог он донести дар Неба до своих, а, издали заметив огонь, полетел в чужую землю. Долетев до нее, Коршун увидел, что это человек приносил жертву. Он обогрелся, обсох у его костра и съел требуху.

Вот такие истории Нвойе обожал. Но теперь он твердо знал, что они – для глупых женщин и детей, а отец хочет, чтобы Нвойе стал мужчиной. Поэтому мальчик притворялся, будто женские сказки его больше не интересуют, и видел, что отцу это нравится, тот больше не ругал и не бил его. Так что Нвойе и Икемефуна теперь слушали рассказы Оконкво о межплеменных войнах или о том, как много лет назад он сам выследил свою жертву, одолел врага и добыл свою первую человеческую голову. Так он рассказывал и рассказывал им, а они сидели в темноте или при тусклом свете очага в ожидании, когда женщины приготовят еду. Закончив стряпать, те приносили мужу каждая свою миску фуфу и миску супа. Тогда Оконкво зажигал масляную лампу, снимал пробу с каждой миски и две из них передавал Нвойе и Икемефуне.

Так сменялись лунные циклы и времена года. А потом случилось нашествие саранчи. Их не было уже много лет. Старики говорили, что при жизни каждого поколения саранча налетает один раз, ежегодно возвращается в течение семи лет, а потом исчезает до следующего поколения. Она улетает в дальние края, в свои пещеры, где ее стережет племя мужчин-коротышек. Когда наступает время жизни следующего поколения, коротышки распечатывают пещеры снова, и саранча налетает на Умуофию.

В этот раз нашествие саранчи случилось после сбора урожая, и она сожрала лишь дикую траву в полях.

Оконкво с двумя мальчиками подновляли красную глиняную стену, окружавшую усадьбу. Это была одна из легких работ, которую положено было выполнять после сбора урожая. Они покрывали стену новыми пальмовыми листьями, чтобы защитить от дождей предстоящего влажного сезона. Оконкво работал с наружной стороны, мальчики – с внутренней. В верхней части забора имелись небольшие отверстия, через которые Оконкво просовывал мальчикам веревку, или тай-тай, они оборачивали ее вокруг деревянных опор и просовывали обратно, таким образом закрепляя на гребне стены пальмовое покрытие.

Женщины отправились в буш собирать хворост для растопки, а дети – поиграть с друзьями в соседние усадьбы. В воздухе ощущалось приближение харматана, нагонявшего, казалось, на мир сонную дымку. Оконкво и мальчики работали молча, тишина нарушалась лишь шелестом пальмовых ветвей, когда их поднимали на стену, да шуршанием сухой листвы, в которой неустанно рылись куры в бесконечном поиске пропитания.

А потом внезапно на землю упала тень, солнце скрылось за плотной тучей. Оконкво поднял голову, дивясь тому, что дождь собирается в столь неурочное время года. Но в тот же миг во все концы понесся радостный крик, и Умуофия, до того пребывавшая в полуденной полудреме, воспрянула и пришла в движение.

– Саранча летит! – радостно нараспев повторяли все; мужчины, женщины и дети побросали свои дела и игры и выбежали на открытое место, чтобы наблюдать необычное зрелище. Саранчи в здешних краях не было уже много-много лет, и никто, кроме стариков, ее никогда еще не видел.

Сначала показался небольшой рой разведчиков, посланных обозреть землю. Потом на горизонте возникла медленно движущаяся масса, похожая на бесконечное черное покрывало, дрейфующее по направлению к Умуофии. Вскоре оно уже заволокло полнеба, сквозь плотную массу пробивались лишь крохотные глазки света, усевавшие черноту чем-то вроде звездной пыли. Зрелище было устрашающе величественным, исполненным мощи и красоты.

Все теперь высыпали на площадь, взволнованно переговариваясь и моля богов, чтобы саранча села и задержалась в Умуофии на ночь. Потому что, хотя эти насекомые много лет не навещали Умуофию, все знали, что они очень вкусны. Наконец саранча опустилась, покрыв собой все деревья, каждую травинку, все крыши и участки голой земли. Под ее тяжестью ломались огромные ветви, и вся земля приобрела землисто-коричневый цвет, захваченная этим бескрайним голодным роем.

Многие повыбегали из домов с корзинками, пытаясь ловить насекомых, но старики советовали дождаться ночи. И были правы. Саранча расселась на ночь в буше, крылья у нее намокли от росы. И тогда вся Умуофия, несмотря на холодный харматан, вышла из домов, и каждый наполнил кто мешок, кто кувшин, кто корзинку саранчой. На следующий день ее зажарили в глиняной посуде, а потом разложили на солнце и держали до тех пор, пока она не стала сухой и ломкой. Это редкое лакомство ели потом много дней, сдабривая пальмовым маслом.

Оконкво сидел в своем оби с Икемефуной и Нвойе, с хрустом жуя сушеную саранчу и обильно запивая ее пальмовым вином, когда вошел Огбуэфи Эзеуду. Эзеуду был самым старым жителем деревни. В свое время он слыл великим бесстрашным воином, и все племя относилось к нему с огромным уважением. Отказавшись от угощения, он попросил Оконкво выйти с ним на пару слов из хижины. Они вышли вместе, старик – опираясь на палку. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы их никто не услышал, Эзеуду сказал Оконкво:

– Мальчик называет тебя отцом. Ты не должен быть причастен к его смерти.

Оконкво удивился и собирался было что-то сказать, но старик продолжил:

– Да, Умуофия решила убить его. Так повелел Оракул холмов и пещер. Утром его, как предписывает традиция, уведут из Умуофии и убьют за ее пределами. Но я хочу, чтобы ты не имел к этому никакого отношения, ведь он считает тебя отцом.

На следующий день рано утром в дом Оконкво явились старейшины всех девяти деревень Умуофии. Икемефуну и Нвойе отослали из дома, после чего старейшины тихо переговорили с хозяином. Задержались они ненадолго, но когда ушли, Оконкво очень долго сидел неподвижно, подперев руками подбородок. Позднее в тот же день он позвал Икемефуну и сообщил ему, что завтра его отведут домой. Услышав это, Нвойе разрыдался, за что отец сурово избил его. Что же до Икемефуны, тот пребывал в растерянности. Родной дом успел стать для него чем-то зыбким и отдаленным. Он все еще скучал по матери и сестренке и был бы очень рад повидать их. Но что-то подсказывало ему, что он их не увидит. Он вспомнил, как когда-то явившиеся в их дом мужчины вот так же тихо разговаривали с его отцом, казалось, что теперь все повторяется.

Позже Нвойе пошел к матери и рассказал ей, что Икемефуна возвращается домой. Та уронила пестик, которым растирала перец, сложила руки на груди и тяжело вздохнула:

– Бедное дитя.

На следующий день мужчины вернулись с кувшином вина. Они были при полном параде, словно собирались на большой общий сбор племени или нанести визит в соседнюю деревню. Накидки были пропущены под правой подмышкой, на левом плече висели мешки из козьих шкур и мачете в ножнах. Оконкво быстро собрался, Икемефуне поручили нести кувшин с вином, и все отправились в путь. Мертвая тишина опустилась на усадьбу Оконкво. Казалось, даже маленькие дети всё понимали. Нвойе весь день просидел в материнской хижине с глазами, полными слез.

В начале пути мужчины смеялись, болтали о саранче, о своих женах и некоторых обабившихся мужчинах, которые отказались идти с ними. Но по мере приближения к границе Умуофии замолчали и они.

Солнце медленно поднималось к зениту, и сухая песчаная тропа начала испускать жар, сохранившийся под поверхностью со вчерашнего дня. В окрестном лесу щебетали какие-то птицы да шелестела покрывавшая песок сухая листва под ногами мужчин. Больше ничто не нарушало тишины. Потом издали донеслись слабые звуки экве. Они слышались то громче, то тише, уносимые ветром, – мирный танец какого-то чужого племени.

– Это танец озо, – говорили друг другу мужчины, но никто не мог сказать точно, откуда доносятся звуки. Некоторые считали, что из Эзимили, другие – что из Абаме или Аниты. После короткого спора на эту тему все снова замолчали, ветер приносил и уносил неуловимые звуки танца. Где-то племя торжественно, с пением и танцами, венчало титулом одного из своих мужчин.

Бежавшая сквозь душный лес тропинка стала совсем узкой. Невысокие деревья с редким подлеском, окружавшие деревню, начинали уступать место оплетенным лианами деревьям-гигантам, стоявшим здесь, вероятно, от сотворения мира, к ним никогда не прикасались ни лезвие топора, ни огонь лесных пожаров, и их ветви все так же отбрасывали причудливые светотени на песчаную тропу.

Икемефуна услышал шепот у себя за спиной и резко развернулся. Человек, говоривший шепотом, громко призвал спутников поторопиться.

– Нам еще далеко идти! – крикнул он. Затем он и еще один мужчина обогнали Икемефуну и пошли впереди, задавая всем более быстрый темп.

Так мужчины Умуофии, вооруженные мачете в ножнах, продолжили свой путь, Икемефуна шел в середине цепочки, неся на голове кувшин с вином. Испытав поначалу тревогу, теперь он успокоился. Оконкво следовал прямо за ним. Мальчику было трудно представить себе, что он – не его родной отец. Он никогда особенно не любил своего родного отца, а по истечении трех лет разлуки и вовсе отдалился от него. Но мать и трехлетняя сестренка… конечно, теперь ей уже не три года, а шесть. Узнает ли он ее? Должно быть, она выросла большая. А как будет плакать от радости мама и благодарить Оконкво за то, что он так хорошо присматривал за ее сыном и привел его обратно домой. Она захочет узнать обо всем, что случилось с Икемефуной за эти три года. Сможет ли он все вспомнить? Он расскажет ей о Нвойе и его матери, о саранче… А потом совершенно неожиданно его ошеломила мысль: мама ведь могла умереть. Он тщетно попытался прогнать страх и тогда прибег к способу, каким пользовался, когда был маленьким мальчиком, – эту песенку он все еще помнил:

Эзе элина, элина!

Сала

Эзе иликва йа

Икваба аква олигболи

Эбе Данда нечи эзе

Эбе Узузу нете эгву

Сала

Он мысленно пел ее и шагал в такт. Если песенка кончится на шаге правой ноги, его мама жива. Если левой – умерла. Нет, не умерла, больна. Песенка кончилась на правой ноге. Значит, мама жива и здорова. Он спел песенку снова, на этот раз она закончилась на левом шаге. Но второй раз не считается. Только первый голос доходит до Чукву, главного бога домашнего очага. Это была любимая присказка детей. Икемефуна снова почувствовал себя ребенком. Наверное, потому, что шел домой, к маме.

Один из шедших позади него мужчин откашлялся. Икемефуна обернулся, но мужчина рявкнул, чтобы он смотрел вперед и шел не оглядываясь и не останавливаясь. От того, как он это сказал, у Икемефуны по спине поползли ледяные мурашки страха. Руки, которыми он поддерживал черный кувшин на голове, задрожали. Почему Оконкво переместился в конец цепочки? Икемефуна почувствовал, что у него слабеют ноги, и боялся оглянуться назад.

Когда тот самый мужчина, который откашливался, подошел вплотную к Икемефуне и занес мачете, Оконкво отвернулся. Он услышал что-то, похожее на взрыв – это упал и разбился кувшин, – а потом крик: «Отец, меня убивают!» Икемефуна бежал к нему. Обезумевший от ужаса Оконкво выхватил свой мачете и сразил мальчика наповал. Он боялся, как бы не подумали, что он проявил слабость.

Как только отец вернулся в тот вечер домой, Нвойе с первого взгляда понял, что Икемефуну убили, и внутри у него словно бы что-то оборвалось, как будто отпустили натянутую тетиву лука. Он не плакал. Просто весь обмяк. Что-то вроде этого он испытал недавно во время последнего сбора урожая. Все дети любили сезон сбора. Те, кто был уже достаточно большим, чтобы переносить хотя бы несколько клубней ямса в маленьких корзинках, выходили вместе со взрослыми в поле. Если они еще не были в состоянии выкапывать корнеплоды, то собирали хворост, чтобы жарить на костре клубни, предназначенные для еды тут же, на поле. Этот запеченный под открытым небом, пропитанный красным пальмовым маслом ямс был слаще любого блюда, приготовленного дома. Именно после одного из таких дней, проведенных в поле во время последнего сбора урожая, Нвойе впервые почувствовал внутри то, что ощущал теперь. Они возвращались с корзинами ямса домой с дальнего поля за рекой, когда услышали голос младенца, плакавшего в густом лесу. Женщины, до того весело болтавшие, вмиг замолчали и ускорили шаг. Нвойе доводилось слышать, что новорожденных двойняшек клали в глиняный сосуд, относили в лес и оставляли там, но он никогда еще не сталкивался с этим в реальной жизни. Пугающий холодок пробежал по всему его телу, и голова как будто вспухла, как у одинокого путника, ночью оказавшегося в месте, где обитал злой дух. Это чувство снова охватило его и теперь, когда отец вернулся домой после убийства Икемефуны.

Глава восьмая

Оконкво не прикасался к пище два дня после смерти Икемефуны. С утра до вечера он пил пальмовое вино, в покрасневших глазах его стояла ярость – как у пойманной за хвост крысы, которую вот-вот шарахнут об пол. Он позвал Нвойе посидеть с ним. Но мальчик боялся его и выскользнул из оби, как только заметил, что отец задремал.

Ночью Оконкво не спал. Он старался не думать об Икемефуне, но чем больше старался, тем больше думал о нем. Один раз он встал и пошел бродить по усадьбе, но был настолько слаб, что у него подкашивались колени. Он сам себе напоминал пьяного гиганта на ножках, тонких, как у москита. Время от времени озноб охватывал его с головы до ног.

На третий день он попросил свою вторую жену Эквенфи пожарить ему бананов. Она приготовила их так, как он любил – на бобовом масле, с ломтиками рыбы.

– Ты не ел два дня, – сказала его дочь Эзинма, принесшая еду, – так что должен съесть это все.

Она уселась на пол, вытянув перед собой ноги. Оконкво ел рассеянно. «Ей надо было родиться мальчиком», – подумал он, глядя на десятилетнюю дочь, и протянул ей кусочек рыбы.

– Ступай принеси мне холодной воды, – сказал он.

Эзинма, жуя рыбу, выскочила из хижины и вскоре вернулась с кружкой воды, которую набрала в большом глиняном кувшине, стоявшем в доме ее матери.

Оконкво принял кружку из ее рук и залпом выпил воду. Потом съел еще несколько ломтиков банана и отодвинул миску.

– Принеси мой мешок, – попросил он; Эзинма принесла мешок из козьей кожи, лежавший в дальнем углу хижины. Он стал шарить в нем в поисках табакерки. Мешок был глубоким, и ему пришлось засунуть руку на самое дно. Кроме табакерки там были и другие вещи, в том числе рог для вина и маленькая калебаса, которые стукались друг о друга, пока он искал табакерку. Найдя наконец, он вынул ее и, прежде чем высыпать щепотку табака на левую ладонь, несколько раз постучал ею о колено. Потом вспомнил, что не достал из мешка табачную ложечку. Снова обшарил мешок, нашел маленькую плоскую ложечку-лопатку из слоновой кости и на ней поднес к носу коричневую понюшку.

Эзинма взяла в одну руку миску, в другую – пустую кружку и вернулась к матери. «Ей надо было родиться мальчиком», – снова сказал себе Оконкво. Мысли его опять обратились к Икемефуне, и он задрожал. Придумать бы себе какую-нибудь работу, чтобы забыться. Но шел сезон передышки между сбором урожая и следующим сезоном посадки. Единственной работой, которой занимались мужчины в это время, было покрытие глиняных заборов усадьбы новыми пальмовыми ветвями. Но Оконкво уже ее выполнил. Он закончил ее в день нашествия саранчи; тогда он трудился по одну сторону стены, а Икемефуна и Нвойе – с другой.

«Когда это ты превратился в дрожащую старуху? – спросил себя Оконкво. – Ты, известный во всех девяти деревнях своим бесстрашием в войнах? Как может мужчина, убивший пятерых в сражении, развалиться на части из-за того, что прибавил к их числу мальчика? Оконкво, ты и впрямь стал бабой».

Вскочив на ноги, он повесил мешок на плечо и отправился навестить своего друга Обиерику.

Обиерика сидел в тени апельсинового дерева и вязал кровлю для крыши из листьев пальмы рафия. Обменявшись приветствием с Оконкво, он повел его в свой оби.

– Я сам собирался навестить тебя, когда покончу с этой кровлей, – сказал он, отряхивая песок, прилипший к ногам.

– Все ли у тебя хорошо? – осведомился Оконкво.

– Да, – ответил Обиерика. – Сегодня придет жених моей дочери, и я надеюсь, что мы решим вопрос о выкупе. Я хочу, чтобы ты присутствовал.

В этот момент в хижину вошел сын Обиерики Мадука, поприветствовав Оконкво, он собирался было уйти, но Оконкво сказал ему:

– Подойди, я хочу пожать тебе руку. То, как ты боролся на последних состязаниях, доставило мне большое удовольствие.

Мальчик улыбнулся, обменялся рукопожатием с Оконкво и ушел.

– Его ждут большие дела, – сказал Оконкво. – Если бы у меня был такой сын, как он, я был бы счастлив. А Нвойе меня беспокоит. Его можно перешибить миской толченого ямса. У меня больше надежд на двух его младших братьев. Но должен тебе сказать, Обиерика, что дети мои на меня не похожи. Где те молодые побеги, которые вырастут, когда погибнет старое банановое дерево? Если бы Эзинма была мальчиком, я бы не так беспокоился. Вот у нее правильный характер.

– Зря ты тревожишься, – ответил Обиерика. – Твои дети еще слишком малы.

– Нвойе достаточно взрослый, чтобы оплодотворить женщину. Я в его возрасте уже сам себя обеспечивал. Нет, друг, он уже не маленький. Цыпленка, из которого вырастет петух, можно узнать, как только он вылупился. Я сделал все, что мог, чтобы из Нвойе вырос мужчина, но в нем слишком много от матери.

«Слишком много от деда», – подумал Обиерика, но не сказал этого вслух. Однако эта мысль пришла в голову и самому Оконкве. Но он давно научился изгонять призрак отца. Как только воспоминания о слабости родителя-неудачника начинали его беспокоить, он гнал их, напоминая себе о собственной силе и собственном успехе. Так он поступил и теперь, обратившись мыслью к последнему проявлению своего мужества.

– Не понимаю, почему ты отказался пойти с нами, чтобы убить мальчика, – сказал он.

– Потому что не захотел, – резко ответил Обиерика. – У меня были другие дела.

– Ты говоришь так, будто сомневаешься в авторитете Оракула и его решении, что мальчик должен был умереть.

– Не сомневаюсь. С чего ты взял? Только Оракул не повелел ведь лично мне исполнить его наказ.

– Но кто-то же должен был исполнить его волю. Если бы все мы боялись пролить кровь, она не была бы исполнена. Как ты думаешь, что бы тогда сделал Оракул?

– Ты прекрасно знаешь, Оконкво, что я крови не боюсь, и если кто-то скажет обо мне такое, то он солжет. Но позволь мне кое-что сказать тебе, друг. На твоем месте я бы тоже остался дома. То, что ты сделал, не понравится богине земли. Именно за такие поступки она истребляет целые семьи.

– Она не может покарать меня за повиновение ее пророку, – возразил Оконкво. – Кусок горячего ямса не обожжет пальцы ребенка, если ему в руку его вкладывает мать.

– Это правда, – согласился Обиерика. – И если Оракул скажет, что мой сын должен умереть, я спорить с этим не стану, но и своими руками делать этого не буду.

Они бы продолжали свою дискуссию еще долго, если бы в этот момент не вошел Офоэду. По тому, как блестели его глаза, можно было догадаться, что у него важные новости. Но торопить его было бы невежливо. Обиерика предложил гостю зубок ореха кола, который они с Оконкво уже разломили прежде. Офоэду жевал медленно и вел беседу о саранче. Покончив со своим орешком, он сказал:

– Странные события происходят в последние дни.

– А что случилось? – спросил Оконкво.

– Вы знаете Огбуэфи Ндулу? – спросил Офоэду.

– Огбуэфи Ндулу из деревни Ире? – в один голос спросили Оконкво и Обиерика.

– Он умер сегодня утром, – сообщил Офоэду.

– Ну и что здесь странного? Он был самым старым жителем Ире, – сказал Обиерика.

– Это так, – согласился Офоэду. – Но спросите, почему барабаны не несут Умуофии весть о его смерти.

– Почему? – опять одновременно спросили Оконкво и Обиерика.

– Вот это-то и странно. Знаете его первую жену, которая ходит с палкой?

– Да. Ее зовут Озоемена.

– Правильно. Озоемена, как вам известно, слишком стара, чтобы ухаживать за Ндулу во время его болезни, поэтому за ним ухаживали младшие жены. Когда он умер сегодня утром, одна из них пошла в хижину Озоемены и сообщила ей о его смерти. Озоемена встала с циновки, взяла свою палку и пошла в оби. Там она встала на четвереньки на пороге и позвала мужа, который лежал на подстилке. «Огбуэфи Ндулу!» – трижды воскликнула она и вернулась в свою хижину. Когда самая младшая жена снова пришла за ней, чтобы позвать ее на обмывание тела, та лежала на циновке мертвой.

– Это действительно странно, – согласился Оконкво. – Придется отложить похороны Ндулу, пока не погребут его жену.

– Вот почему барабаны молчат и ничего не сообщают Умуофии.

– Всегда говорили, что у Ндулу и Озоемены одна голова на двоих, – сказал Обиерика. – Помню, когда я был еще мальчишкой, про них даже песенку распевали. Он ничего не делал, не посоветовавшись с ней.

– Я этого не знал, – удивился Оконкво. – Всегда думал, что в молодости он был сильным мужчиной.

– А он и был сильным, – сказал Офоэду.

Оконкво с сомнением покачал головой.

– В те времена именно он вел за собой на войну всю Умуофию, – подтвердил Обиерика.

* * *

Оконкво постепенно начинал приходить в себя. Все, что ему было нужно, это чем-то занять голову. Если бы он убил Икемефуну во время сезона посадки или сбора урожая, ему было бы гораздо легче, мысли его были бы сосредоточены на работе. Оконкво не был мыслителем, он был человеком действия. Но в отсутствие работы лучшим отвлечением ему служила беседа.

Вскоре после ухода Офоэду Оконкво взял свой мешок и засобирался домой.

– Мне нужно идти надрезать пальмы на завтра, – сказал он.

– А кто надрезает тебе высокие деревья? – спросил Обиерика.

– Умезулике, – ответил Оконкво.

– Иногда я жалею, что принял титул озо, – сказал Обиерика. – У меня сердце щемит, когда я вижу, как эти молодые ребята губят пальмы, неумело надрезая их.

– Это правда, – согласился Оконкво. – Но закон надо исполнять.

– Не понимаю, откуда взялся такой закон, – сказал Обиерика. – У многих других племен человеку, имеющему титул, не запрещается влезать на пальмы. А у нас ему влезать на высокое дерево нельзя, а делать надрезы на низких деревьях, стоя на земле, можно. Невольно вспомнишь Димарагану, который не дал свой нож, чтобы зарезать собаку, потому что для него собака была табу, но предложил загрызть ее зубами.

– А по мне так хорошо, что в нашем племени так чтят титул озо, – возразил Оконкво. – У тех племен, о которых ты говоришь, озо ценят так низко, что им может стать любой нищий.

– Да я просто пошутил, – сказал Обиерика. – В Абаме и Аните этот титул и двух каури не стоит. Там у каждого мужчины на щиколотке нитка – знак титула, и он ее не лишается, даже если его уличат в воровстве.

– Да уж, они действительно запятнали титул озо, – согласился Оконкво, вставая.

– Мои будущие свояки уже вот-вот придут, – сказал Обиерика.

– А я очень скоро вернусь, – пообещал Оконкво, поглядев на положение солнца.

Когда Оконкво вернулся, в хижине Обиерики находилось семь человек. Жених – молодой мужчина лет двадцати пяти, его отец и дядя; рядом с Обиерикой сидели двое его старших братьев и Мадука, его шестнадцатилетний сын.

– Скажи матери Акуэке, чтобы прислала нам орехов кола, – велел сыну Обиерика. Мадука молнией метнулся выполнять поручение. Разговор тут же сосредоточился на нем, все согласились, что он быстрый, как стрела.

– Я иногда думаю, что слишком быстрый, – заметил Обиерика чуть снисходительно. – Он почти никогда не ходит шагом, всегда бежит. Когда посылаешь его по какому-нибудь делу, он срывается с места, не дослушав задания даже до половины.

– Ты сам был таким же в его возрасте, – напомнил ему старший брат. – Как гласит пословица, когда корова жует траву, телята смотрят ей в рот. Мадука смотрел в рот тебе.

Не успел он закончить, как Мадука вернулся в сопровождении Акуэке, своей единокровной сестры, которая несла деревянное блюдо с тремя орехами кола и аллигаторовым перцем. Она передала блюдо старшему брату отца, после чего смущенно поздоровалась за руку со своим женихом и его родственниками. Ей было около шестнадцати – она как раз созрела для замужества. Жених и его родственники со знанием дела осмотрели ее юную фигурку, словно желали убедиться, что девушка красивая и спелая.

Волосы девушки были уложены высоким хохолком на макушке. Кожа натерта соком бафии, и все тело красиво разрисовано краской ули. Три низки черных бус свисали с шеи на полную упругую грудь. На запястьях красовались красные и желтые браслеты, а на талии йигида – пояски из бус в четыре или пять рядов.

Пожав руки гостям, а вернее, протянув им руку, чтобы они пожали ее, она вернулась в хижину помогать матери со стряпней.

– Сначала сними йигиду, – предупредила мать, когда девушка подошла близко к огню, чтобы принести пестик, стоявший прислоненным к стене у очага. – Каждый день твержу тебе, что йигида и огонь – не товарищи. Но ты же ничего не слышишь. У тебя уши – для украшения, а не для слуха. Вот вспыхнет твоя йигида – тогда узнаешь.

Акуэке прошла в другой конец хижины и начала снимать с талии йигиду. Делать это надо было медленно и осторожно, стягивать каждую нитку по отдельности, иначе бусы могли рассыпаться, и пришлось бы снова нанизывать на нити тысячу крохотных бусин. Ладонями она аккуратно тянула каждую нитку вниз, пока та, проскользнув через бедра, не ложилась к ее ногам.

Мужчины в оби тем временем приступили к пальмовому вину, принесенному женихом Акуэке. Вино было хорошим и крепким; несмотря на плод пальмы, привязанный поперек горлышка кувшина, чтобы сдерживать струю шипучей жидкости, из него поднималась и переваливала через край белая пена.

– Это вино – работа хорошего надрезчика, – сказал Оконкво.

Молодой жених, которого звали Ибе, широко улыбнулся и сказал отцу:

– Слышал, отец? – Потом, обращаясь к остальным, добавил: – Он никогда не признает, что я хороший надрезчик.

– Он загубил своими надрезами три моих лучших пальмы, – пожаловался его отец, Укегбу.

– То было пять лет назад, – вставил Ибе, разливая вино, – до того, как я научился надрезать правильно.

Он наполнил первый рог и подал его отцу, потом стал наливать остальным. Оконкво достал из мешка свой большой рог, подул в него, чтобы удалить пыль, которая могла в нем скопиться, и протянул его Ибе.

Выпивая, мужчины говорили о чем угодно, только не о том, для чего собрались. И лишь когда кувшин опустел, отец жениха откашлялся и объявил о цели их визита, после чего Обиерика протянул ему связку коротких прутьев. Укегбу пересчитал их.

– Тридцать? – уточнил он.

Обиерика согласно кивнул.

– Ну, есть с чего начинать, – сказал Укегбу и, повернувшись к брату и сыну, добавил: – Пойдемте-ка пошепчемся снаружи.

Все трое встали и вышли.

Когда они вернулись, Укегбу отдал Обиерике обратно связку прутьев. Тот пересчитал их. Теперь вместо тридцати в связке их было всего пятнадцать. Он передал связку брату Мачи, который, тоже пересчитав их, сказал:

– Мы не собирались опускаться ниже тридцати. Но, говоря устами собаки, «если я уступлю тебе, а ты уступишь мне, получится игра». Сватовство должно быть игрой, а не ссорой, поэтому мы сбавляем. – Он прибавил к связке десять прутьев и передал ее Укегбу.

Таким образом, шаг за шагом, брачная цена Акуэке была в конце концов установлена: двадцать мешочков каури. Когда торгующиеся партии достигли этого соглашения, уже опустились сумерки.

– Пойди скажи матери Акуэке, что мы закончили, – велел Мадуке отец. И почти тут же появились обе женщины с глубокой миской фуфу. Вторая жена Обиерики следовала за ними с супницей, а Мадука принес кувшин пальмового вина.

Угощаясь и попивая вино, мужчины беседовали об обычаях соседей.

– Только сегодня утром мы с Оконкво говорили об Абаме и Аните, где титулованным мужчинам дозволяется влезать на деревья и толочь ямс для фуфу своим женам.

– Да у них всё шиворот-навыворот. Они не договариваются насчет выкупа, как мы, с помощью прутьев, а торгуются и орут, как будто покупают на базаре козу или корову.

– Это очень плохо, – сказал старший брат Обиерики, – но что хорошо одним – плохо другим. В Умунсо вообще не торгуются, тем более с помощью прутьев. Жених просто приносит все новые и новые мешочки каури, пока будущие родичи его не остановят. Плохой обычай, потому что он всегда приводит к ссорам.

– Мир широк, – сказал Оконкво. – Я даже слышал, что в некоторых племенах дети принадлежат не мужчине, а его жене и ее семье.

– Этого не может быть, – возразил Мачи. – С таким же успехом можно сказать, что женщина лежит на мужчине сверху, когда они мастерят детей.

– Это вроде россказней о белых людях, у которых, говорят, кожа белая, как мел, – сказал Обиерика и поднял вверх кусочек мела, который имелся в оби каждого мужчины и которым его гости чертили на полу линии, прежде чем начать есть орехи кола. – И у этих белых людей, говорят, нет пальцев на ногах.

– А ты что, никогда их не видел? – спросил Мачи.

– А ты? – вопросом на вопрос ответил Обиерика.

– Один такой часто здесь проходит, – сказал Мачи. – Его зовут Амади.

Те, кто знал Амади, рассмеялись. Он был прокаженным, а прокаженных вежливость требовала называть «белокожими».

Глава девятая

Оконкво заснул впервые за последние три ночи. Проснувшись в темноте, он обратился мыслями к событиям предыдущих трех дней, но не испытал беспокойства и подумал: а почему вообще он его испытывал? Так человек при дневном свете недоумевает, почему ночью сон показался ему таким страшным. Он потянулся, почесал место на бедре, куда во сне его укусил москит. Еще одно насекомое зудело возле его правого уха. Он хлопнул ладонью по уху, надеясь, что убил настырного москита. И почему они всегда норовят укусить в ухо? Когда он был ребенком, мать рассказывала ему насчет этого некую историю. Но история была глупой, как все женские россказни. Москит, рассказывала она, попросил ушную раковину выйти за него замуж, отчего та зашлась от смеха. «И сколько же ты еще собираешься прожить? – спросила она. – Ты и так уже чистый скелет».

Москит улетел, униженный, но каждый раз, пролетая мимо, сообщал ушной раковине, что он еще жив.

Перевернувшись на бок, Оконкво снова уснул, а утром проснулся от того, что кто-то колотил в дверь.

– Кто там? – рявкнул он, догадываясь, что это, должно быть, Эквефи.

Из трех его жен только у Эквефи хватило бы смелости постучать в его дверь.

– Эзинма умирает, – донесся голос снаружи; вся боль, вся трагедия жизни женщины были заключены в этом голосе.

Оконкво вскочил с постели, сдвинул в сторону засов и побежал в хижину Эквефи.

На циновке у пылающего очага, огонь в котором всю ночь поддерживала мать, лежала Эзинма, ее била дрожь.

– Это иба, – сказал Оконкво, схватил мачете и бросился в буш собирать листья, травы и древесную кору, из которых приготавливали снадобье от лихорадки. Эквефи, стоя на коленях подле больной дочки, то и дело щупала ладонью ее горячий, покрытый испариной лоб.

Эзинма была ее единственным ребенком, всем ее сокровищем. Очень часто именно Эзинма решала за мать, какую еду готовить. Эквефи даже кормила ее такими деликатесами, как яйца, которые детям редко позволялось есть, потому что такая пища соблазняла их на воровство. Однажды, когда Эзинма ела яйцо, в хижину неожиданно вошел Оконкво. Он был возмущен и поклялся избить Эквефи, если она еще раз посмеет дать ребенку яйцо. Но Эквефи ни в чем не могла отказать Эзинме. После отцовского выговора та еще больше пристрастилась к яйцам. А больше всего ей нравилось то, что их можно было есть только тайком. Мать всегда уводила ее для этого в спальню и запирала дверь.

Эзинма не называла мать нне, как все дети. Она звала ее по имени, Эквефи, как отец и другие взрослые. Отношения между ними были не просто отношениями матери и ребенка. В них было нечто от товарищества равных, скреплявшегося маленькими секретами вроде тайного угощения девочки яйцами в спальне.

На долю Эквефи выпало в жизни немало страданий. Она родила десятерых детей, и девять из них умерли в младенчестве, обычно они не доживали и до трех лет. По мере того как она хоронила их одного за другим, ее горе переходило в отчаяние, а потом и в какую-то мрачную покорность судьбе. Рождение детей, которое должно быть венцом женской гордости, для Эквефи стало просто физической болью, лишенной всякой надежды. Церемония наречения по истечении семи базарных недель превратилась в пустой ритуал. Углубляющееся отчаяние нашло выражение в именах, которые она давала своим детям. Одно из них звучало как жалостная мольба – Онвумбико, «Смерть, заклинаю тебя!». Но смерть не посчиталась с нею и забрала Онвумбико на пятнадцатом месяце жизни. Следующей родилась девочка, Озоемена («Пусть это не повторится»). Она прожила всего десять месяцев, а за ней умерли еще двое. После этого Эквефи дерзко назвала следующего ребенка Онвума – «Смерть, потешь себя». И та потешила.

После того как умер второй ребенок Эквефи, Оконкво отправился к лекарю, который был еще и прорицателем оракула Афы, чтобы узнать, что не так. Прорицатель сказал ему, что это огбанье – нечистый ребенок, который после смерти возвращается в материнское чрево, чтобы родиться снова.

– Когда жена твоя забеременеет в следующий раз, – сказал он, – пусть не спит в своей хижине. Отправь ее к родителям. Таким образом она укроется от своего злого мучителя и прервет дурную непрерывность рождений и смертей.

Эквефи сделала так, как было велено. Забеременев, она ушла жить к своей старушке-матери в другую деревню. Там и родился ее третий ребенок. На восьмой день ему сделали обрезание. Эквефи вернулась в дом Оконкво лишь за три дня до церемонии наречения. Младенца назвали Онвумбико.

Когда он умер, его не похоронили по предписанному обряду. Оконкво позвал другого лекаря, слывшего в племени знатоком всего, что касалось огбанье. Звали его Окагбуе Уянва, и он обладал впечатляющей внешностью: высокий, с большой бородой, абсолютно лысый, с довольно светлой кожей и горящим взглядом красных глаз. Слушая тех, кто приходил к нему за советом, он всегда скрежетал зубами. Окагбуе задал Оконкво несколько вопросов об умершем ребенке. Все родственники и соседи, пришедшие выразить соболезнование, собрались вокруг него.

– В какой день базарной недели родился ребенок? – спросил он.

– В день ойе, – ответил Оконкво.

– А умер сегодня утром?

Оконкво ответил утвердительно и только в этот момент впервые отдал себе отчет в том, что ребенок скончался в тот же базарный день, в который родился. Родные и соседи тоже заметили совпадение и решили между собой, что это весьма знаменательно.

– Где ты спишь с женой, в своем оби или в ее хижине? – спросил знахарь.

– В ее хижине.

– Впредь пусть она приходит к тебе.

После этого знахарь объявил, что умершего ребенка хоронить нельзя. Он достал из своего висевшего на левом плече мешка острую бритву и принялся кромсать мертвого младенца. А потом оттащил в Поганый лес, держа за щиколотку и волоча по земле. После такого обращения оно дважды подумает, прежде чем вернуться снова, если только этот огбанье не из тех упрямцев, которые все равно возвращаются, неся на себе знаки полученных в предыдущем рождении увечий: отсутствие пальца или темный шрам на том месте, где бритва знахаря сделала разрез.

К тому времени, когда умер Онвумбико, Эквефи окончательно ожесточилась. Первая жена ее мужа родила ему уже трех сыновей, и все они были здоровыми и сильными. Когда она произвела на свет третьего сына, Оконкво, согласно обычаю, зарезал для нее козу. Эквефи отнюдь не желала зла роженице. Но она так разозлилась на своего чи, что не смогла разделить радость с другими. Поэтому, когда мать Нвойе праздновала рождение третьего сына, устроив праздник с музыкой, Эквефи была единственной в веселой компании присутствовавших, кто ходил с печатью горя на челе. Виновница торжества сочла это за проявление недоброжелательства, которое не было редкостью среди жен одного мужчины. Откуда ей было знать, что отчаяние Эквефи изливается не вовне, на других, но вовнутрь ее собственной души, что она винит не других, которым выпало счастье, а своего злого чи, который отказывал ей даже в малой толике его?

Наконец родилась Эзинма, которая, хоть и была хиленькой, казалось, явно была настроена выжить. Поначалу Эквефи приняла ее так же, как принимала остальных, – с равнодушным смирением. Но когда та дожила до четырех, пяти, а потом и шести лет, материнская любовь вновь нахлынула на нее, а вместе с любовью и тревога. Она твердо решила выходить дочку и посвятила этому всю себя. За это она бывала вознаграждена временными периодами, когда Эзинма, совершенно здоровая, бурлила энергией, словно молодое вино. В такие периоды казалось, что девочка вне опасности. Но внезапно ее состояние снова ухудшалось. Все знали, что она – огбанье. Такое чередование стадий болезни и здоровья было для них типично. Но девочка уже прожила так долго, что теплилась надежда: она решила выжить. Случалось, некоторые из них уставали от дурного круговорота рождений и смертей или сжаливались над своими матерями и оставались жить. В глубине души Эквефи верила, что Эзинма родилась, чтобы жить. Она верила в это, потому что только эта вера придавала хоть какой-то смысл ее жизни, и еще укрепилась в этой вере, когда около года назад знахарь выкопал ийи-ува Эзинмы. Тогда все поняли, что эта девочка не умрет, так как ее связь с миром огбанье была прервана. Эквефи взбодрилась. Но ее тревога за дочку была так сильна, что полностью избавиться от страха она так и не смогла. И хоть она верила в то, что ийи-ува, который выкопал знахарь, был подлинным, нельзя было не принимать во внимание тот факт, что некоторые особо зловредные огбанье порой вводили людей в заблуждение, заставляя выкапывать ложный.

Но ийи-ува Эзинмы выглядел настоящим. Это был гладкий камешек, завернутый в грязную тряпку. И выкопал его тот самый Окагбуе, который славился во всем племени как непревзойденный знаток в этом деле. Поначалу Эзинма не желала иметь с ним дела, но это было вполне ожидаемо. Ни один огбанье не выдает своих секретов с легкостью, а большинство из них вообще никогда, потому что они умирают слишком рано – прежде чем их можно о чем бы то ни было спросить.

– Где ты захоронила свой ийи-ува? – спросил Эзинму Окагбуе. Ей было тогда девять лет, и она только-только оправлялась от серьезной болезни.

– Что такое ийи-ува? – в свою очередь спросила она его.

– Ты знаешь, что это. Ты где-то закопала его, чтобы умирать и рождаться заново, мучая свою мать.

Эзинма посмотрела на мать; та неотрывно глядела на нее умоляющими, полными слез глазами.

– Немедленно отвечай! – рявкнул Оконкво, стоявший рядом с ней. В хижине собралась вся семья и даже кое-кто из соседей.

– Помолчи, я сам буду с ней говорить, – холодным уверенным голосом оборвал знахарь Оконкво и снова повернулся к Эзинме: – Где ты закопала свой ийи-ува?

– Там, где закапывают детей, – ответила та, и по безмолвным свидетелям происходящего прокатился ропот.

– Пошли, покажешь, – распорядился знахарь.

Все толпой выкатились наружу и под предводительством Эзинмы, за которой по пятам следовал Окагбуе, отправились в путь. Оконкво и Эквефи шли непосредственно за лекарем. Дойдя до главной дороги, Эзинма повернула налево, словно собиралась идти к реке.

– Но ты же сказала, что это там, где хоронят детей? – напомнил ей знахарь.

– Нет, – ответила девочка, настолько преисполненная собственной важности, что это было видно даже по ее бойкому шагу. Она то бросалась бежать, то внезапно останавливалась. Толпа следовала за ней в полном молчании. Женщины и дети, возвращавшиеся от реки с кувшинами воды на головах, недоумевали: что происходит? – пока не замечали Окагбуе и не догадывались, что это имеет какое-то отношение к огбанье. К тому же все они очень хорошо знали Эквефи и ее дочку.

У большого дерева удала Эзинма повернула налево, в буш, толпа последовала за ней. Благодаря своему малому росту девочка пробиралась через заросли обвитых лианами деревьев легче и быстрее, чем ее сопровождающие. Буш оглашался шуршанием сухих листьев и хвороста под ногами и шелестом отводимых в сторону ветвей. Эзинма все больше углублялась в него, толпа неотступно шла по пятам. Потом девочка неожиданно развернулась и пошла обратно, к дороге. Все остановились, пропуская ее, а потом цепочкой снова выстроились за ней.

– Если ты будешь вот так водить нас и ни к чему не приведешь, я из тебя всю дурь выколочу! – пригрозил Оконкво.

– Я же сказал: не трогайте ее. Я знаю, как обращаться с такими, как она, – сказал Окагбуе.

Эзинма привела всех обратно к дороге, посмотрела в обе стороны и повернула направо. Так они вскоре вернулись домой.

– Где ты закопала свой ийи-ува? – спросил Окагбуе, когда Эзинма остановилась наконец перед отцовским оби. Голос Окагбуе не изменился, звучал спокойно и доверительно.

– Под тем апельсиновым деревом, – ответила Эзинма.

– А почему же ты этого сразу не сказала, мерзкая дочь Акалоголи? – яростно выругался Оконкво. Знахарь не обратил на него никакого внимания.

– Пойдем, покажешь мне точное место, – тихо сказал он Эзинме.

– Здесь, – сказала девочка, когда они подошли к дереву.

– Пальцем покажи, – попросил Окагбуе.

– Вот тут. – Эзинма коснулась пальцем земли. Оконкво стоял рядом, рыча, как гром в дождливый сезон.

– Принесите мне мотыгу, – велел Окагбуе.

Когда Эквефи принесла инструмент, он уже снял с плеча сумку из козьей шкуры и накидку и остался в тонком нательном полотнище, обернутом вокруг бедер, конец которого был пропущен между ног и закреплен на поясе сзади. Он без промедления принялся копать яму там, где показала Эзинма. Соседи сидели вокруг него кружком, наблюдая, как яма становится все глубже и глубже. Темная земля с поверхности вскоре сменилась темно-красной, глинистой, которой женщины натирают полы и стены своих хижин. Окагбуе работал без устали, в полном молчании, спина его блестела от пота. Оконкво стоял рядом с ямой. Он предложил Окагбуе сменить его, чтобы тот смог отдохнуть, но Окагбуе ответил, что не устал.

Эквефи ушла в хижину готовить ямс. Муж вынес на этот раз из амбара больше клубней, чем обычно, потому что следовало накормить знахаря. Эзинма отправилась вместе с ней, чтобы помогать матери чистить овощи.

– Тут слишком много овощей, – сказала она.

– Ты разве не видишь, что горшок полон ямса? И ты прекрасно знаешь, как увариваются овощи.

– Да, – согласилась Эзинма, – из-за этого ведь змееголов и убил свою мать.

– Именно, – подтвердила Эквефи.

– Он дал ей семь корзин овощей, а после готовки осталось только три. Вот он ее и убил, – закончила Эзинма.

– Но это еще не конец истории.

– Ах да, я теперь вспомнила, – подхватила Эзинма. – Он принес еще семь корзин и приготовил овощи сам. И снова получилось три. Тогда он убил и себя.

Во дворе Окагбуе и Оконкво продолжали рыть яму в поисках ийи-ува, который закопала Эзинма. Соседи все так же сидели вокруг. Яма стала такой глубокой, что стоявшего в ней землекопа уже не было видно – росла лишь гора вынутой им красной земли. Сын Оконкво Нвойе не отходил от края ямы, потому что не хотел ничего пропустить.

Окагбуе, снова сменивший Оконкво, как всегда, работал молча. Соседи и жены Оконкво начали теперь переговариваться между собой, детям тоже надоело смотреть, и они вернулись к своим играм.

Вдруг Окагбуе выпрыгнул из ямы с проворством леопарда.

– Уже совсем рядом, – сказал он. – Я его чую.

Зрители взволновались, те, кто сидел, вскочили на ноги.

– Позови жену и дочь, – сказал Оконкво лекарь. Но Эквефи и Эзинма и сами уже, услыхав шум, выбежали посмотреть, что происходит.

Окагбуе снова спрыгнул в яму, вокруг которой сгрудились зрители. Еще несколько комьев выброшенной наверх земли – и мотыга ударилась об ийи-ува. Он бережно поднял его на мотыге и выложил на поверхность. Кое-кто из женщин в испуге бросился наутек, но вскоре они вернулись и вместе с остальными стояли, вперив взгляды в сверток с безопасного расстояния. Окагбуе вылез из ямы и, не произнося ни слова, даже ни на кого не глядя, пошел к своей сумке, достал из нее два листика и начал жевать их, а проглотив, поднял сверток левой рукой и принялся разворачивать. И вот из него выпал гладкий блестящий камешек. Он поднял его.

– Это твой? – спросил он Эзинму.

– Да, – ответила она. Все женщины разразились радостными криками, потому что это означало: бедам Эквефи пришел конец.

Все это случилось больше года назад, и с тех пор Эзинма не болела ни разу. И вот вдруг этой ночью ее стал бить озноб. Эквефи уложила ее рядом с очагом, расстелив на полу циновку и разведя огонь. Но девочке становилось все хуже и хуже. Стоя перед ней на коленях и щупая ладонью ее пылающий взмокший лоб, Эквефи не переставала молиться. Хоть жёны ее мужа и уверяли, что это просто иба, она их не слышала.

Оконкво вернулся из буша, неся на левом плече длинную связку трав, листьев, корней и коры целительных деревьев и кустов. Войдя в хижину Эквефи, он свалил все это на пол и сел.

– Дай мне горшок, – велел он, – и отойди от ребенка.

Эквефи пошла за горшком, а Оконкво выбрал из принесенной кучи самое ценное в нужных пропорциях и порубил на мелкие кусочки. Потом сложил все это в горшок, и Эквефи налила в него воды.

– Еще немного… Я сказал – немного, ты что, оглохла?! – рявкнул он.

Она поставила горшок на огонь, а Оконкво, забрав свой мачете, вернулся в оби.

– Внимательно следи за горшком, – сказал он, уходя, – не дай жидкости выплескиваться через край. Выплеснется – пропадет целебная сила.

Он ушел к себе, а Эквефи осталась следить за снадобьем так внимательно, словно это было само больное дитя. Она все время переводила взгляд с Эзинмы на кипящий горшок и обратно.

Оконкво вернулся, когда счел, что снадобье уже достаточно проварилось. Проверив, подтвердил: да, готово.

– Принеси низкую табуретку для Эзинмы, – сказал он, – и толстую циновку.

Он снял горшок с огня и поставил его перед табуреткой, потом поднял Эзинму и усадил ее на табуретку рядом с дымящимся горшком. Толстой циновкой накрыл и ее, и горшок. Эзинма отбивалась, задыхаясь от удушливого густого пара, но отец крепко держал ее, и она начала плакать.

Когда циновку наконец сняли, пот градом лил с Эзинмы. Эквефи вытерла ее куском ткани, уложила на сухую циновку, и вскоре девочка уже спала.

Глава десятая

Толпа начала собираться на деревенском ило, как только горизонт поглотил жар солнца и оно перестало болезненно жечь тело. Большинство общинных церемоний происходило в это время суток; даже если сообщалось, что действо начнется «после полуденной еды», все понимали, что на самом деле оно начнется гораздо позже, когда спадет дневная жара.

По тому, как располагались зрители, было ясно, что эта церемония – для мужчин. Женщин пришло много, но они наблюдали за происходящим с края поляны, как посторонние. Титулованные мужчины и старейшины сидели на своих табуретках в ожидании начала суда. Перед ними стоял еще один ряд табуретов, числом девять, на которых никто не сидел. Две небольшие группы людей собрались на почтительном расстоянии от старейшин, обратившись к ним лицами. Одна группа состояла из трех мужчин, в другой было трое мужчин и одна женщина. Этой женщиной была Мгбафо, мужчины рядом с ней – ее братьями. Другую группу составляли ее муж Узовулу с родственниками. Мгбафо с братьями стояли неподвижно, как статуи, лицам которых ваятель придал выражение вызывающего презрения. Узовулу и его родственники, напротив, перешептывались между собой. То есть казалось, что они перешептываются, хотя на самом деле они говорили в полный голос. В толпе все громко разговаривали, как на базаре, но издали их разговоры сливались в глухой рокот, доносимый ветром.

Раздался звук железного гонга, и по толпе пробежала волна предвкушения. Все взоры обратились в сторону дома эгвугву. Бом-м, бом-м, бом-м гудел гонг, потом его густой бас прорезал пронзительный высокий звук флейты. А вслед за ней вступили утробные, устрашающие голоса эгвугву. Мощная звуковая волна ударила в толпу, и та отпрянула назад. Но лишь на миг. Люди и так стояли достаточно далеко, к тому же им было куда бежать, если бы кто-то из эгвугву направился к ним.

Снова взвыла флейта, забили барабаны. Дом эгвугву превратился в преисподнюю, оглашаемую какофонией вибрирующих голосов: «Ару ойим де де де дей!» – приветствовали друг друга только что восставшие из земли духи предков на своем потустороннем языке. Дом эгвугву, в котором они собрались, был обращен лицом к лесу, в сторону от толпы, видевшей лишь заднюю его стену, разукрашенную разноцветными узорами, которые через определенные промежутки времени наносили на нее специально отобранные женщины. Эти женщины, как и вообще ни одна из женщин, никогда не видели дома изнутри. Они натирали и разрисовывали его лишь снаружи, под присмотром мужчин. Если они и представляли себе, как выглядит внутренность дома, то держали свое видение при себе. Никто из женщин никогда не задавал вопросов о самом могущественном и самом тайном культе племени.

«Ару ойим де де де дей!» – вырывалось из темной закрытой хижины, словно языки пламени. Духи предков племени вышли из своего вечного пристанища. Железный гонг бил беспрерывно, и звук флейты, пронзительный и мощный, плыл над этим хаосом.

А потом эгвугву явились воочию. Женщины и дети, хором издав громкий вопль, бросились наутек. То был инстинкт: любая женщина при виде даже одного эгвугву бежала прочь. А уж если, как в тот день, людям являлись сразу девять главных духов в масках, зрелище внушало невыразимый ужас. Даже Мгбафо бросилась было бежать, но была остановлена братьями.

Каждый из девяти эгвугву олицетворял одну из деревень племени. Их вожака звали Поганый лес, из его головы шел дым.

Девять деревень Умуофии происходили от девяти сыновей основателя племени. Поганый лес представлял деревню Умуэру, то есть «детей Эру», старшего из девяти сыновей.

– Умуофия квену! – «Слушай, Умуофия!» – закричал вожак эгвугву, потрясая в воздухе оплетенными волокном рафии руками. Старейшины племени отвечали ему дружным: «Йа-а!»

– Умуофия квену!

– Йа-а!

– Умуофия квену!

– Йа-а!

Поганый лес вонзил в землю острым концом свой гремучий жезл, и тот долго, раскачиваясь, бряцал своими украшениями, как взбудораженный дух самого металла. Вожак сел на первую из пустых табуреток, восемь остальных эгвугву – каждый на свою, по старшинству.

Жены Оконкво, а возможно, и кто-то еще из женщин могли заметить, что у второго эгвугву была пружинистая походка Оконкво. Также они могли заметить, что Оконкво не было среди именитых мужчин и старейшин, сидевших позади эгвугву. Но если это и пришло им в голову, они помалкивали. Эгвугву с пружинистой походкой был одним из покойных родоначальников племени. Он выглядел устрашающе с туловищем, сплетенным из подкопченного волокна рафии, с огромным деревянным лицом, сплошь белым, если не считать пустых глазниц и обугленных зубов длиной с человеческий палец, голову его венчали два мощных рога.

Когда все эгвугву уселись и стих звук многочисленных колокольчиков и трещоток, которыми были обвешаны их тела, Поганый лес обратился к двум группам стоявших перед ними людей.

– Тело Узовулу, приветствую тебя, – сказал он. Духи всегда называли живых людей «телами». Узовулу низко склонился и коснулся земли правой ладонью в знак покорности.

– Отец наш, моя рука коснулась земли, – произнес он.

– Тело Узовулу, знаешь ли ты меня? – спросил дух.

– Как я могу знать тебя, отец? Ты – за пределами нашего разумения.

Поганый лес повернулся к другой группе и обратился к старшему из трех братьев.

– Тело Одукве, приветствую тебя, – сказал он, и Одукве, низко склонившись, коснулся земли. После этого началось разбирательство.

Узовулу вышел вперед и изложил суть дела.

– Женщина, стоящая вон там, – моя жена Мгбафо. Я женился на ней, заплатив выкуп деньгами и ямсом. Я ничего не должен ее семье. Ни одного клубня ямса. Ни одного клубня кокоямса. Однажды утром эти трое явились в мой дом, избили меня и увели с собой мою жену и детей. Это случилось в сезон дождей. Напрасно прождав некоторое время возвращения жены, я отправился к свойственникам и сказал им: «Вы забрали у меня свою сестру, я не прогонял ее. Вы сами ее увели». Но братья жены ответили, что им нечего мне сказать. Поэтому я вынес свое дело на суд отцов племени. Я все сказал. Приветствую вас.

– Твои слова понятны, – сказал вожак эгвугву. – Теперь послушаем Одукве. Его слова тоже могут быть важны.

Одукве был низкорослым и самым толстым из троих. Выйдя вперед, он поприветствовал духов и начал свой рассказ.

– Мой зять сказал, что мы пришли к нему в дом, избили его и увели свою сестру с детьми. Это правда. Он сказал вам, что пришел получить обратно свой выкуп, а мы отказались его вернуть. Это тоже правда. Мой зять Узовулу – зверь. Моя сестра прожила с ним девять лет. И за эти девять лет не было и дня, чтобы он не избил ее. Мы бессчетное количество раз пытались разобраться и уладить их ссоры, и каждый раз виноватым оказывался Узовулу…

– Вранье! – выкрикнул Узовулу.

– Два года назад, – продолжил Одукве, – когда сестра была беременна, он избил ее так, что она выкинула.

– Вранье! Она выкинула, потому что переспала с любовником.

– Тело Узовулу, я приветствую тебя, – сказал Поганый лес, заставляя его замолчать. – Какой же любовник станет спать с беременной женщиной?

Гул одобрения прокатился по толпе. Одукве продолжил:

– В прошлом году, когда моя сестра оправлялась после болезни, он снова исколошматил ее так, что если бы не соседи, подоспевшие ей на помощь, она бы не выжила. Прослышав об этом, мы поступили так, как вам об этом рассказали. По закону Умуофии, если женщина сбегает от мужа, ему возвращается выкуп. Но в данном случае она сбежала, чтобы спасти свою жизнь. Двое ее детей принадлежат Узовулу. Это мы не оспариваем, но они еще слишком малы, чтобы отрывать их от матери. С другой стороны, если Узовулу излечится от своего сумасшествия, придет к нам и подобающим образом попросит жену вернуться, она это сделает – при условии: еще раз изобьет ее – и мы отрежем ему яйца.

Толпа взревела от смеха. Поганый лес встал, и порядок вмиг восстановился. Из его головы ровными клубами продолжал подниматься дым. Снова опустившись на табурет, главный дух вызвал двух свидетелей. Оба они были соседями Узовулу и подтвердили, что тот избивал жену. После этого Поганый лес встал, выдернул свой жезл из земли, снова воткнул его и пробежал несколько шагов в сторону женщин; те в ужасе бросились врассыпную, но почти сразу вернулись на свои места. Потом девять эгвугву удалились в свою хижину совещаться. Довольно долго там царила тишина. Потом прозвучал железный гонг, и подала голос флейта. Эгвугву снова возникли из своего подземного обиталища, шумно поприветствовали друг друга и вновь появились на ило.

– Умуофия квену! – прогремел Поганый лес, стоя лицом к старейшинам и именитым.

– Йа-а! – громоподобно откликнулась толпа, и снова тишина опустилась с неба и поглотила шум.

Поганый лес начал говорить, и пока он говорил, никто не проронил ни звука. Остальные восемь эгвугву стояли неподвижно, как статуи.

– Мы выслушали обе стороны, – произнес Поганый лес. – Наш долг – не в том, чтобы осудить одного и оправдать другого, а в том, чтобы уладить спор.

Он повернулся к Узовулу и его спутникам и, сделав паузу, произнес:

– Тело Узовулу, приветствую тебя.

– Отец наш, рука моя коснулась земли, – ответил тот, в поклоне притрагиваясь ладонью к земле.

– Тело Узовулу, знаешь ли ты меня?

– Как я могу знать тебя, отец? Ты – за пределами нашего разумения, – ответил Узовулу.

– Я – Поганый лес. Я убиваю человека в день, когда жизнь кажется ему слаще всего.

– Да будет так, – ответил Узовулу.

– Пойдешь к родственникам жены с кувшином вина и попросишь жену вернуться к тебе. В том, чтобы драться с женщиной, нет отваги для мужчины.

Потом он повернулся к Одукве и, снова помолчав, обратился к нему:

– Тело Одукве, приветствую тебя.

– Моя рука коснулась земли, – ответил Одукве.

– Знаешь ли ты меня?

– Никто из живых не знает тебя, – ответил Одукве.

– Я – Поганый лес, я – Сушеное-мясо-забивающее-рот, я – Огонь-воспламеняющийся-без-хвороста. Если твой зять принесет тебе вина, отпусти с ним свою сестру. Приветствую тебя. – Он снова выдернул жезл из земли и воткнул его обратно.

– Умуофия квену! – взревел он, и толпа отозвалась радостным кличем.

– Понять не могу, почему такую ерунду вынесли на суд эгвугву, – сказал один старейшина другому.

– А ты что, не знаешь, что за человек этот Узовулу? Ничьего другого решения он бы не послушался, – ответил другой.

Пока они так переговаривались, место первых двух групп заняли вторые, и началось разбирательство важной земельной тяжбы.

Глава одиннадцатая

Ночь была непроглядно темной. Луна каждый вечер всходила все позже, пока не стала появляться на небе только перед рассветом. А когда Луны не видно вечером, а появляется она только с первыми петухами, ночи бывают угольно-черными.

Поужинав фуфу из ямса и супом с онугбу[16], Эзинма с матерью сидели на циновке, расстеленной на полу. От масляной лампы лился желтоватый свет. Без него невозможно было бы есть – в такой темноте ложкой в рот не попадешь. Масляный светильник горел во всех четырех домах усадьбы Оконкво, и каждая хижина снаружи казалась желтоватым добрым глазом, тускло мерцающим в черной необъятности ночи.

Во всем мире царила тишина, если не считать пронзительного стрекота насекомых, который был неотъемлемой частью ночи, да звука деревянной ступы, в которой Нвайеке толкла ямс для фуфу. Нвайеке жила четырьмя дворами дальше и была известна тем, что поздно стряпала вечерами. Всем соседкам был хорошо знаком звук ее толкушки, бьющей в ступу.

Оконкво поел то, что приготовили ему жены, и сидел теперь прислонившись спиной к стене. Нашарив сумку, он вынул из нее табакерку, перевернул над левой ладонью, но ничего из нее не просыпалось. Он постучал табакеркой о колено, чтобы встряхнуть табак. Вечно табак Океке быстро отсыревал, и в нем было много селитры. Оконкво давно уже не покупал у него. Идиго – вот кто знал, как приготовить табак правильно. Но он недавно заболел.

Время от времени из женских хижин доносились тихие голоса, чередовавшиеся с пением, – это его жены и дети рассказывали друг другу народные сказки. Эквефи и ее дочь Эзинма сидели на циновке. Была очередь Эквефи рассказывать.

– Однажды давным-давно, – начала она, – птиц пригласили на небесный праздник. Они очень обрадовались и начали готовиться к торжественному дню. Намазались соком бафии и нарисовали на себе красивые узоры краской ули.

Увидел эти приготовления Черепах и быстро проведал, в чем дело. Он всегда узнавал обо всем, что происходило в мире зверей, потому что был очень хитер. Услышав о большом небесном празднике, он почувствовал, как у него подвело живот. В те времена свирепствовал голод, и Черепах толком не ел уже две луны. Отощавшее тело его тарахтело в пустом панцире, как трещотка. И он стал размышлять, как бы и ему попасть на небо.

– Но у него же не было крыльев, – вставила Эзинма.

– Потерпи, – ответила мать. – Сказка как раз об этом. У него, конечно, не было крыльев, но он пошел к птицам и попросил, чтобы они взяли его с собой.

«Знаем мы тебя, – ответили птицы, услышав его просьбу. – Ты хитрый и неблагодарный. Если мы возьмем тебя с собой, ты обязательно затеешь недоброе».

«Нет, вы меня не знаете! – взмолился Черепах. – Я теперь совсем другой. Я уразумел: тот, кто приносит беду другим, приносит ее и себе».

Черепах был речист, и вскоре птицы поверили, что он совершенно изменился, и каждая дала ему по перу, из которых он сделал себе два крыла.

Наконец торжественный день настал, и Черепах первым прибыл к месту сбора. Когда слетелась вся стая, птицы дружно отправились в путь. У Черепаха было отличное настроение, и, летя между птицами, он болтал не умолкая, так что в конце концов именно его, как выдающегося оратора, они выбрали для выступления с приветственным словом.

«Есть одна важная вещь, о которой мы не должны забыть, – сказал он, пока они продолжали свой путь. – Когда гостей приглашают на такой большой праздник, как этот, каждый из них должен взять себе по этому поводу новое имя. Наши хозяева на небесах ожидают, что мы соблюдем этот стародавний обычай».

Никто из птиц никогда ничего о таком обычае не слыхал, но они знали, что Черепах, несмотря на все его недостатки, был заядлым путешественником, повидал мир и знал обычаи разных племен. Поэтому каждая из птиц придумала себе новое имя. В самом конце свое новое имя объявил и Черепах. Он назвался – Все Вы.

Наконец стая прибыла на место, и хозяева их радушно встретили. Черепах, в своем разноцветном оперении, встал и поблагодарил их за приглашение. Его приветственное слово было очень красноречивым, и птицы, радуясь, что взяли его с собой, кивали в знак одобрения всего, что он говорил. Хозяева сочли его вождем всех птиц, тем более что выглядел он не совсем так, как остальные.

После того как подали орехи кола и те были съедены, небесные жители выставили перед гостями самые изысканные блюда, каких Черепах никогда еще не видел и даже не представлял себе. Суп был подан с пылу с жару в горшке, в котором его готовили. В нем было много мяса и рыбы. Черепах стал громко, с удовольствием вдыхать вкусный аромат. Затем принесли пюре из ямса, ямсовую похлебку с пальмовым маслом и свежую рыбу. А также кувшины с пальмовым вином. Когда все это было выставлено перед гостями, один из хозяев вышел вперед, отведал понемногу от каждого блюда, после чего пригласил птиц угощаться. Но Черепах вскочил на ноги и спросил: «Для кого вы устроили весь этот пир?»

«Для всех вас», – ответили ему.

Черепах повернулся к своим спутникам и сказал: «Вы помните мое имя? Все Вы. Согласно здешним обычаям, первым угощается оратор гостей, потом лишь остальные. Вам подадут еду, когда поем я».

Он начал есть, птицы сердито ворчали, а хозяева решили, что, должно быть, у гостей такой обычай: всю еду оставлять своему вождю. Таким образом, Черепах слопал лучшую часть угощения, выпил два кувшина пальмового вина и так наелся и напился, что тело у него раздулось и стало выпирать из панциря.

Птицы доели то, что осталось, и поклевали обглоданные кости, которые Черепах разбросал по полу. А некоторые так разгневались, что вообще отказались есть и улетели домой на пустой желудок. Но прежде чем улететь, они забрали свои перышки, одолженные Черепаху. Оставшись в своем тяжелом панцире, с набитым животом и без крыльев, он попросил птиц передать просьбу его жене. Но птицы отказались. Лишь Попугай, рассердившийся больше остальных, вдруг переменил свое решение и согласился передать жене Черепаха его просьбу.

«Скажи моей жене, – попросил Черепах, – пусть вынесет из дома все мягкие вещи и устелет ими двор, чтобы я мог прыгнуть с неба и более-менее безопасно приземлиться».

Попугай пообещал и улетел. Но, прибыв в дом Черепаха, он велел его жене вынести из дома во двор все твердые вещи. И она вынесла мужнины мотыги, мачете, копья, ружья и даже его пушку. Глядя с неба, Черепах видел, что жена выносит вещи из дому, но разглядеть их с такой высоты не мог. Когда все вроде бы было готово, он прыгнул. Полет длился долго, в какой-то момент ему даже показалось, что он никогда не закончит падать. А потом раздался звук, напоминающий залп из его пушки, – это Черепах рухнул во двор своего дома.

– Он убился? – спросила Эзинма.

– Нет, – ответила Эквефи. – Правда, его панцирь разбился вдребезги. Но по соседству жил великий лекарь. Жена Черепаха послала за ним, и он, собрав осколки, склеил их. Вот почему черепаший панцирь не гладкий, а состоит из кусочков.

– В твоей истории не было песни, – указала матери Эзинма.

– Это правда, – признала Эквефи. – Я вспомню какую-нибудь историю с песней, но сейчас твоя очередь рассказывать.

– Однажды давным-давно, – начала Эзинма, – Черепаха и Кот решили померяться силой с Ямсом… Нет, это не начало истории, – перебила она сама себя. – Однажды давным-давно в мире зверей случился великий голод. Все отощали, кроме Кота, который оставался толстым, и шерсть у него лоснилась, как будто намазанная маслом…

Она осеклась, потому что в этот момент снаружи громкий пронзительный голос прорезал тишину ночи. Это был пророчествующий голос Чиело, жрицы Агбалы. Ничего из ряда вон выходящего в этом не было. Время от времени Чиело становилась одержима духом своего бога и начинала пророчествовать. Но в тот день ее пророчество относилось к Оконкво, поэтому вся его семья внимательно прислушивалась. Все рассказы прекратились.

– Агбала ду-у-у-у! Агбала экенео-о-о-о! – словно острый нож прорезал ночь ее голос. – Оконкво! Агбала экене гио-о-о-о! Агбала чолу ифу ада йа Эзинмао-о-о-о!

При упоминании имени Эзинмы Эквефи резко дернула головой, как животное, учуявшее в воздухе смерть. Сердце болезненно подскочило к горлу.

Теперь жрица подошла к усадьбе Оконкво и разговаривала с ним возле его дома, без конца повторяя, что Агбала желает видеть его дочь Эзинму. Оконкво умолял ее прийти утром, потому что сейчас Эзинма спит, но Чиело не обращала внимания на его слова и продолжала кричать, что Агбала желает видеть его дочь. Голос ее был звонким, как металл, и все жены и дети Оконкво слышали каждое слово, сидя в своих хижинах. Оконкво продолжал объяснять, что его дочка только что переболела и спит. Эквефи быстро увела дочку в их спальню и уложила на высокую бамбуковую кровать.

Жрица предостерегающе выкрикнула:

– Берегись, Оконкво! Не смей перечить Агбале. Когда говорит Бог, человек молчит. Берегись!

Пройдя через оби Оконкво и выйдя в круглый двор, она направилась прямиком в хижину Эквефи. Оконкво следовал за ней.

– Эквефи! – крикнула жрица. – Агбала приветствует тебя. Где моя дочка Эзинма? Агбала желает видеть ее.

Эквефи вышла на порог с масляной лампой в левой руке. Дул легкий ветерок, и она прикрывала язычок пламени сложенной в чашечку правой ладонью. Мать Нвойе тоже вышла из своей хижины с лампой. Ее дети стояли возле дома в темноте, неотрывно наблюдая за странным явлением. Присоединилась к остальным и младшая жена Оконкво.

– Где Агбала хочет видеть ее? – спросила Эквефи.

– Где же еще, как не в своем доме в горах и пещерах? – отвечала жрица.

– Я пойду с вами, – решительно заявила Эквефи.

– Туфиа-а! – выругалась жрица голосом трескучим, словно раскат сердитого грома в сухой сезон. – Как смеешь ты, женщина, по собственной воле предстать перед всемогущим Агбалой?! Берегись, женщина, как бы он в гневе не поразил тебя. Приведи мне мою дочку.

Эквефи вошла в хижину и вернулась с Эзинмой.

– Иди сюда, дочка, – сказала жрица. – Я понесу тебя на спине. Дитя на спине матери не ведает, как долог путь.

Эзинма заплакала. Она привыкла, что Чиело называет ее дочкой, но то была другая Чиело, не та, какую она видела сейчас в желтом полумраке.

– Не плачь, – сказала жрица, – а то Агбала рассердится на тебя.

– Не плачь, – сказала и Эквефи, – она скоро принесет тебя обратно. Я дам тебе с собой кусочек рыбки. – Она снова пошла в хижину и вынесла черную от сажи корзинку, в которой держала сушеную рыбу и все, что требовалось для приготовления супа. Разломив рыбу пополам, она протянула вцепившейся в нее Эзинме половинку.

– Не бойся, – сказала она, гладя дочку по голове, на которой был выбрит симметричный узор. Жрица опустилась на одно колено, Эзинма вскарабкалась ей на закорки, продолжая сжимать в левой руке кусок рыбы, глаза ее блестели от слез.

– Агбала ду-у-у! Агбала экенео-о-о!.. – снова затянула Чиело, взывая к своему богу. Резко развернувшись, она опять проследовала через оби Оконкво, низко склонившись под свесом крыши. Теперь Эзинма ревела во весь голос, громко зовя мать. Два голоса постепенно стихали в черной ночи.

Внезапно странная слабость охватила Эквефи, которая продолжала стоять, глядя вслед удалявшимся голосам, словно курица, чьего единственного цыпленка унес коршун. Голос Эзинмы вскоре перестал быть слышен, и только завывания Чиело раздавались все дальше и дальше в темноте.

– Что ты стоишь, как будто ее украли? – бросил Оконкво, возвращаясь к себе в оби.

– Она скоро принесет ее назад, – сказала мать Нвойе.

Но Эквефи не слышала ее утешений. Постояв еще какое-то время, она вдруг решилась и, промчавшись через хижину Оконкво, выбежала со двора.

– Куда ты? – успел крикнуть он ей.

– За Чиело, – ответила она и исчезла во тьме. Оконкво откашлялся и достал табакерку из своего козьего мешка.

Голос жрицы уже был едва слышен вдали. Эквефи поспешила к главной тропе и повернула по ней налево, следуя за голосом. Разглядеть что-либо в такой темноте было невозможно, но она легко находила песчаную тропу по веткам с влажными от росы листьями, окаймлявшим ее. Она побежала, придерживая ладонями груди, которые, шлепаясь о ребра, мешали бежать. В какой-то момент сильно ушибла ногу о выпиравший из-под земли корень, и ее охватил ужас. Это было дурным предзнаменованием. Она побежала еще быстрей. Но голос Чиело по-прежнему слышался очень далеко. Неужели та тоже бежала? Как это возможно с Эзинмой на спине? Хоть ночь была прохладной, Эквефи разгорячилась от бега. Она постоянно натыкалась на густые заросли бурьяна и лиан, стеной стоявших вдоль тропы. Один раз, запутавшись в них, упала. И только в этот миг со страхом осознала, что Чиело перестала завывать. Она остановилась неподвижно с бешено колотящимся сердцем. И вдруг голос жрицы раздался снова, на сей раз всего в нескольких шагах впереди. Но Эквефи не видела ее. Она ненадолго закрыла глаза, потом снова открыла их, силясь что-нибудь разглядеть. Бесполезно. Дальше собственного носа она не видела ничего.

Из-за туч на небе не было звезд. От мелькания зеленых светлячков тьма только сильнее сгущалась. В промежутках между причитаниями Чиело ночь оживала пронзительным стрекотом лесных насекомых, вплетающимся в темноту.

– Агбала ду-у-у!.. Агбала экенео-о-о!..

Эквефи пробиралась за жрицей, стараясь не отставать, но и не подходить слишком близко. Она считала, что они направляются в священную пещеру. Теперь, когда она шла медленно, у нее появилась возможность подумать. Что ей делать, когда они достигнут пещеры? Войти в нее она не посмеет. Будет ждать у входа, одна, в этом жутком месте. Она представляла себе все ночные ужасы и вспомнила ту давнюю ночь, когда увидела Огбу-агали-оду, одно из злобных существ, которого выпустили в мир могущественные «маги»; племя сотворило их в далеком прошлом в борьбе против врагов, но теперь забыло тайну и утратило контроль над ними. В такую же темную ночь, как нынешняя, Эквефи с матерью возвращались от реки и вдруг увидели, как это существо в сияющем ореоле летело прямо на них. Уронив кувшины с водой, они бросились на землю, ожидая, что зловещий свет вот-вот накроет и убьет их. Это был единственный раз, когда Эквефи видела Огбу-агали-оду. Но хоть случилось это очень давно, у нее при воспоминании о той ночи до сих пор кровь стыла в жилах.

Теперь голос жрицы раздавался через более длинные интервалы, но его энергия ничуть не убывала. Воздух был холодным и сырым от росы. Эзинма чихнула. «Будь здорова», – пробормотала Эквефи, и в тот же миг жрица тоже произнесла: «Будь здорова, дочка». Голос Эзинмы, раздавшийся в темноте, согрел материнское сердце. Она медленно зашагала дальше.

И тут жрица завопила:

– Кто-то идет за мной! Дух ты или человек, да обреет Агбала твою голову тупой бритвой! Да свернет он тебе голову, чтобы ты увидел собственные пятки!

Эквефи остановилась как вкопанная. Разум подсказывал ей: женщина, вернись домой, пока Агбала не причинил тебе зла. Но она не могла. Постояв немного, чтобы дать Чиело отойти подальше, она снова двинулась за ней. Она шла уже так долго, что у нее начали неметь ноги и немного мутилось в голове. Потом ее осенило: они идут не к пещере. Ее они, должно быть, давно обошли и направляются в Умуачи, самую дальнюю деревню племени. Теперь Чиело еще реже подавала голос.

Эквефи показалось, что тьма немного рассеялась. Тучи поднялись выше, и показалось несколько звезд. Луна, наверное, готовилась выйти на небо, перестав хмуриться. Когда Луна появлялась на небе поздно, говорили, что она отказывается от еды, как обиженный муж после ссоры с женой отказывается от пищи, ею приготовленной.

– Агбала ду-у-у! Умуачи! Агбала экене унуо-о-о!

Все было именно так, как подумала Эквефи. Жрица приветствовала деревню Умуачи. Невероятно! Как же далеко они забрели. Когда узкая лесная тропа вывела их на открытое пространство деревни, тьма перестала быть непроглядной, стало возможно различить контуры деревьев. Эквефи прищурилась, силясь увидеть дочь и жрицу, но каждый раз, когда ей казалось, что она видит их очертания, они тут же растворялись, как сгусток тьмы рассасывается в окружающей необъятной общей тьме. В оцепенении она брела дальше.

Теперь голос Чиело почти не смолкал, как в самом начале. Эквефи ощущала, что ее окружает открытое пространство, и догадалась: они, должно быть, вышли на деревенскую ило – площадь для церемоний и соревнований. И еще она со страхом отдала себе отчет в том, что Чиело больше не двигается. Точнее, она возвращается назад. Эквефи быстро отступила с ее пути, и когда Чиело прошла мимо нее, последовала за ней в обратном направлении той же дорогой, какой они пришли.

Путь был долгим и утомительным, большую часть его Эквефи проделала как во сне. Луна определенно должна была вот-вот взойти: хоть на небе она еще и не появилась, ее отсвет уже рассеивал темноту. Эквефи теперь могла различить фигуру жрицы с ее ношей. Она замедлила шаг, чтобы увеличить расстояние между ними. Ей было страшно подумать, что случится, если Чиело вдруг обернется и увидит ее.

Всю дорогу она молилась, чтобы скорее взошла Луна, но теперь тусклый свет еще не появившейся Луны пугал ее больше, чем темнота. Мир стал казаться населенным смутными фантастическими фигурами, которые таяли под ее пристальным взглядом и возникали снова, меняя форму. В какой-то момент Эквефи стало так страшно, что она чуть было не окликнула Чиело, чтобы почувствовать рядом человеческое присутствие: ей померещилась фигура мужчины, карабкающегося на пальму вниз головой вверх ногами. Но в этот самый миг Чиело снова возвысила голос в порыве одержимости, и Эквефи отпрянула, потому что в этом голосе не было ничего человеческого. Это была вовсе не та Чиело, с которой они сидели рядышком на базаре, которая покупала соевые лепешки для Эзинмы и называла ее дочкой. Это была другая женщина – жрица Агбалы, Оракул холмов и пещер. Эквефи оказалась зажатой между двумя страхами. Звук собственных нетвердых шагов чудился ей звуком шагов преследователя. Она обхватила руками свою обнаженную грудь. Выпала обильная роса, и стало холодно. Она уже ни о чем не могла думать, даже о ночных страхах. Просто трусила в полусне, приходя в себя, лишь когда Чиело начинала вещать.

Наконец они свернули с тропы и направились в сторону пещер. С этого момента Чиело уже не замолкала ни на миг. Она славила своего бога, называя его множеством разных имен: хозяином будущего, посланцем земли, богом, который сражает человека в момент, когда жизнь представляется тому слаще всего. Эквефи полностью очнулась, и притупившиеся было страхи ожили с новой силой.

Луна стояла теперь высоко, и она ясно видела Чиело и Эзинму. Как женщина способна так долго нести на себе такого большого ребенка, оставалось для нее чудом. Но Эквефи не думала об этом. Нынешней ночью Чиело не была женщиной.

– Агбала ду-у-у! Агбала экенео-о-о! Чи негбу маду убоси нду йа нато йа уто далуо-о-о!..

Уже вырисовывались в лунном свете холмы. Они образовывали кольцо с разрывом в одном месте, через который к центру была протоптана дорожка.

Как только жрица вступила в это кольцо, не только сила ее голоса удвоилась, но он еще и стал отражаться от склонов со всех сторон. Здесь и впрямь было святилище великого бога. Эквефи осторожно и тихо пробиралась вперед. Она уже начинала сомневаться, что поступила разумно, придя сюда. С Эзинмой ничего не случится, думала она. А если случится, сможет ли она этому помешать? Она не посмеет войти в подземную пещеру. Значит, она пришла сюда совершенно напрасно.

Занятая этими мыслями, она не заметила, как близко они подошли ко входу в пещеру. Поэтому, когда жрица с Эзинмой на спине исчезли в зеве пещеры, маленьком настолько, что туда и курице было бы трудно пролезть, Эквефи бросилась за ними бегом, как будто хотела их остановить. Глядя на темное круглое отверстие, проглотившее их, она, не сдерживая градом катившихся слез, поклялась себе: если услышит, что Эзинма плачет, она ворвется в пещеру, чтобы защитить ее от всех богов, какие только существуют на свете. Она умрет вместе с ней.

Дав себе такую клятву, она села на каменный уступ и стала ждать. Все ее страхи улетучились. Она слышала голос жрицы; металл ушел из него, поглощенный обширной пустотой пещеры. Опустив голову на колени, она продолжала ждать.

Эквефи не знала, как долго она прождала там, должно быть, очень долго. Она сидела спиной к тропе, которая вела к холмам. Услышав какой-то шорох позади, резко обернулась. На тропинке стоял мужчина с мачете в руке. Эквефи испуганно вскрикнула и вскочила на ноги.

– Не дури, – послышался голос Оконкво. – А я уж думал, ты и в святилище вошла вместе с Чиело, – насмешливо произнес он.

Эквефи ничего не ответила. Ее глаза наполнились слезами благодарности. Она поняла, что теперь ее дочь в безопасности.

– Иди домой, поспи, – сказал Оконкво. – А я тут подожду.

– Нет, я останусь с тобой. Уже светает. Первые петухи пропели.

Стоя рядом с мужем, Эквефи мысленно перенеслась в дни их молодости. Она вышла тогда замуж за Анене, потому что Оконкво был слишком беден, чтобы жениться. Через два года, не в силах больше терпеть, она сбежала к Оконкво. Это случилось рано утром. Еще светила на небе Луна. Эквефи шла к реке за водой, ее путь пролегал мимо дома Оконкво. Она подошла и постучала, он вышел. Даже в те времена он не был разговорчив – просто отнес ее в дом, положил на постель и в темноте стал нащупывать заткнутый за пояс край полотнища, обмотанного вокруг бедер.

Глава двенадцатая

На следующее утро вся округа была охвачена праздничным настроением, потому что друг Оконкво Обиерика праздновал ури своей дочери. Это был день, когда жених (уже выплативший бóльшую часть выкупа) приносил пальмовое вино не только родителям и ближайшим родственникам невесты, но угощал всю умунну – многочисленный широкий круг ее родни. Приглашены были все – мужчины, женщины и дети. Но по сути церемония носила женский характер, и ее главными персонажами были невеста и ее мать.

Как только рассвело, женщины и дети, наскоро позавтракав, начали собираться в усадьбе Обиерики, чтобы помочь матери невесты в ее трудных, но радостных заботах о приготовлении угощения для всей деревни.

Семейство Оконкво, как и все соседские семьи, пребывало в приподнятом духе. Мать Нвойе и младшая жена Оконкво были готовы отправиться на двор к Обиерике вместе со всеми своими детьми. Мать Нвойе несла корзину кокоямса и пирог из соленой и копченой рыбы – подарки жене Обиерики. Младшая жена Оконкво Оджиуго тоже приготовила корзину бананов и кокоямса, а также маленький кувшинчик пальмового масла. Дети несли кувшины с водой.

Эквефи была усталой и сонной после изнурительных событий предыдущей ночи. Они совсем недавно вернулись домой. Жрица с Эзинмой, спящей у нее на спине, вылезла из святилища на животе, как змея. Она лишь мельком взглянула на Оконкво и Эквефи, не выказав никакого удивления тем, что они сидели у входа в пещеру. Глядя только вперед, она пошла обратно в деревню. Оконкво с женой следовали за ней на почтительном расстоянии. Они думали, что жрица пойдет в свой дом, но она направилась в усадьбу Оконкво, прошла через его оби в хижину Эквефи, а там – прямо в спальню, осторожно положила девочку на кровать и ушла, не сказав никому ни слова.

Эзинма еще спала, когда все остальные были уже на ногах, и Эквефи попросила мать Нвойе и Оджиуго объяснить жене Обиерики, что она запоздает. Она уже приготовила свою корзину кокоямса и рыбы, но должна подождать, пока проснется Эзинма.

– Тебе и самой надо поспать, – сказала мать Нвойе. – У тебя очень усталый вид.

Пока они разговаривали, из хижины появилась Эзинма, протирая глаза и потягиваясь всем своим худеньким тельцем. Увидев детей с кувшинами, она вспомнила, что они должны идти за водой для жены Обиерики, сбегала обратно в хижину и вынесла свой кувшин.

– Ты выспалась? – спросила ее мать.

– Да, – ответила она. – Пошли.

– Только после завтрака, – сказала Эквефи и отправилась в дом разогревать овощной суп, который сварила накануне вечером.

– Ну, мы пошли, – сказала мать Нвойе. – Я скажу жене Обиерики, что ты придешь позже. – И все отправились помогать жене Обиерики – мать Нвойе со своими четырьмя детьми и Оджиуго со своими двумя.

Когда они проходили через оби Оконкво, он спросил:

– А кто будет готовить мне дневную еду?

– Я вернусь и приготовлю, – сказала Оджиуго.

Оконкво тоже чувствовал себя усталым и сонным, потому что, хотя никто этого не знал, он не спал всю предыдущую ночь: очень волновался, но не показывал этого. Когда Эквефи побежала за жрицей, он выдержал паузу, которую считал разумной и подобающей мужчине, после чего взял мачете и пошел к святилищу, где ожидал их найти. И только придя туда, сообразил, что жрица могла решить сначала обойти вокруг всех деревень. Он вернулся домой и стал ждать. Когда прошло достаточно, с его точки зрения, времени, снова вернулся к святилищу. Но окрестные холмы и пещеры хранили гробовое молчание. Только в четвертый свой приход он нашел Эквефи, и к тому времени уже разволновался не на шутку.

Двор Обиерики кишел людьми, как муравейник – муравьями. На каждом свободном клочке земли были сооружены временные очаги для приготовления еды: складывались треугольником высушенные на солнце брикеты из глины, и между ними разводился огонь. На установленных над ними треногах постоянно сменялись котлы, в сотне деревянных ступ толкли ямс для фуфу. Одни женщины варили ямс и маниок, другие – овощной суп. Молодые мужчины толкли ямс для фуфу или кололи дрова. Дети без конца сновали к реке и обратно, таская воду.

Трое молодых людей помогали Обиерике забить двух коз для похлебки. Это были очень жирные козы, но самая жирная была привязана к столбику у стены, окружавшей двор. Она была величиной с небольшую корову. Купить ее Обиерика посылал одного из своих родственников аж в Умуике. Ее он собирался подарить живьем родственникам жениха.

– Базар в Умуике – удивительное место, – рассказывал молодой человек, которого Обиерика посылал за этой великаншей. – Там столько народу, что если подкинуть в воздух песчинку, она не найдет щелочки, чтобы упасть на землю.

– Это результат колдовства, – сказал Обиерика. – Жители Умуике захотели, чтобы их базар разросся и поглотил базары соседей. Для этого они призвали могущественного колдуна. Каждый базарный день, еще до первых петухов, он выходит на базарную площадь в образе старухи с опахалом. Этим опахалом она заманивает на их базар все соседские кланы. Машет им перед собой и за собой, справа и слева от себя.

– Вот все туда и стекаются, – подхватил другой мужчина, – честные люди и воры. Они с тебя нро[17] снимут – ты и не заметишь.

– Вот-вот, – подтвердил Обиерика, – я наказывал Нванкво держать ухо востро и не зевать. Когда-то один человек пошел на базар продавать козу. Он вел ее на толстой веревке, другой конец которой обвязал вокруг пояса. Но проходя через базар, заметил, что люди показывают на него пальцами как на сумасшедшего. Он ничего не мог понять, пока не оглянулся и не увидел, что тащит на веревке не козу, а тяжелое бревно.

– Вы думаете, что вор способен проделать такое в одиночку? – спросил Нванкво.

– Нет, – ответил Обиерика. – С помощью колдуна.

Перерезав козам горла и слив кровь в сосуд, они подержали туши над огнем, чтобы сжечь шерсть, запах паленой шерсти смешался с запахом готовящейся еды. Потом туши вымыли и разделали, чтобы женщины могли сварить мясо для похлебки.

Вся эта муравьиная возня шла гладко, своим чередом, пока ее не прервал донесшийся издали крик:

– Ойи оду фчу ийийи-о-о! (Та, что машет хвостом, отгоняя мух!) – Все женщины мгновенно побросали свои дела и бросились туда, откуда несся крик.

– Нельзя убегать всем, вся наша стряпня сгорит! – закричала Чиело, жрица. – Пусть трое или четверо останутся.

– Это верно, – согласилась одна из женщин. – Троим или четверым надо разрешить остаться.

Пять женщин остались присматривать за едой, остальные бросились ловить сбежавшую корову. Поймав, они отвели ее хозяину, который тут же выплатил немалый штраф, налагавшийся деревней на любого, чья корова забредала на поле соседей и вытаптывала посадки. Взыскав штраф, женщины пересчитались, чтобы понять, все ли выбежали на поиски, услышав крик.

– Где Мгбого? – спросила одна из них.

– Она больна, лежит в постели, – ответила ближайшая соседка Мгбого. – У нее иба.

– Еще Уденкво нет, – доложила другая женщина, – ее ребенку еще не исполнилось двадцати восьми дней.

Те женщины, которых жена Обиерики не приглашала помочь ей, разошлись по домам, остальные, все вместе, вернулись на двор Обиерики.

– Чья это была корова? – спросили женщины, остававшиеся присматривать за стряпней.

– Моего мужа, – ответила Эзелагбо. – Кто-то из младших детей открыл ворота в загоне.

Сразу после полудня принесли два первых кувшина пальмового вина от родственников жениха. Они были должным образом преподнесены женщинам, которые выпили по одной-две чашечки, чтобы подкрепить силы для дальнейшей стряпни. Отнесли вина и невесте с подружками, которые с помощью бритвы добавляли последние легкие штрихи к ее прическе и натирали ее гладкую кожу соком бафии.

Когда жара стала спадать, сын Обиерики Мадука взял длинную метлу и подмел землю перед отцовским оби. И – словно только этого и ждали – стали прибывать родственники и друзья Обиерики; у каждого мужчины на плече висела сумка из козьей шкуры, под мышкой каждый нес свернутую в рулон козью подстилку. Некоторых сопровождали сыновья, которые несли резные деревянные табуретки. Одним из гостей был Оконкво. Мужчины расселись полукругом и завели беседу о том о сем. Вскоре ожидалось прибытие жениха с родственниками.

Оконкво достал свою табакерку и предложил угоститься Огбуэфи Эзенве, сидевшему рядом. Эзенва принял табакерку, высыпал из нее немного табаку себе на колено, вытер левую ладонь о бедро, чтобы она была совершенно сухой, после чего взял щепотку. Движения его были неторопливы и аккуратны, а сам он говорил при этом:

– Надеюсь, наши будущие родственники принесут много вина. Хоть их деревня и славится прижимистостью, они должны понимать, что Акуэке – невеста, достойная самого короля.

– Они не посмеют принести меньше тридцати кувшинов, – сказал Оконкво. – Иначе я скажу им все, что я о них думаю.

В этот момент сын Обиерики Мадука вывел со внутреннего двора козу-великаншу, чтобы отцовские родственники полюбовались на нее. Все восхитились и заявили, что вот именно такими должны быть подарочные козы, после чего козу снова увели.

Вскоре после этого стали прибывать родственники жениха. Сначала гуськом следовали юноши и мальчики, каждый нес кувшин вина. Родственники Обиерики считали кувшины по мере их прибытия. Двадцать, двадцать пять… Последовал долгий перерыв, и гости стали переглядываться с выражением: «Ну, что я говорил!» А потом доставка кувшинов возобновилась. Тридцать, тридцать пять, сорок, сорок пять. Хозяева одобрительно кивали, словно бы говоря: «Вот теперь они ведут себя как настоящие мужчины». Всего кувшинов оказалось пятьдесят. За носильщиками вина шел Ибе, жених, со старшими членами своей семьи. Они расселись полукругом напротив хозяев, замкнув кольцо. После этого невеста, ее мать и полдюжины других женщин и девушек появились из внутреннего двора и обошли круг, здороваясь со всеми за руку. Мать невесты возглавляла шествие, за ней следовали невеста и остальные женщины. Замужние надели свои лучшие одежды, девушки были опоясаны красно-черными йигидами, на щиколотках у них позвякивали медные браслеты.

Когда женщины удалились, Обиерика подал орехи кола своим будущим родственникам. Его старший брат разломил первый из них.

– Будем живы все мы, – сказал он. – И да царит дружба между вашей и нашей семьями.

Все хором подхватили:

– Ии-и-и!

– Мы отдаем тебе сегодня нашу дочь, – продолжил он, обращаясь к жениху. – Она будет тебе хорошей женой и принесет девять сыновей, как прародительница нашего племени.

– Ии-и-и!

Старший из гостей ответил:

– Это будет хорошо и для вас, и для нас.

– Ии-и-и!

– Не впервые люди моего рода женятся на дочери вашего. Моя мать была одной из вас.

– Ии-и-и!

– И этот брак не будет последним, потому что вы понимаете нас, а мы – вас. Ваш род велик.

– Ии-и-и!

– Вы хорошие хозяева и прекрасные воины. – Он посмотрел на Оконкво. – Ваша дочь родит нам таких же сыновей, как вы.

– Ии-и-и!

Когда орехи кола были съедены, приступили к вину. Мужчины расселись вокруг кувшинов по четыре-пять человек. По мере того как разворачивалось застолье приносили все новые и новые блюда: огромные миски фуфу и дымящиеся котелки с супом, потом – с ямсовой похлебкой. Праздник удался на славу.

Когда настал вечер, в треноги вставили горящие факелы, и молодые мужчины затянули песню. Старшие сидели кругом, который певцы обходили, останавливаясь перед каждым и восхваляя его. О каждом у них было что сказать. Кого-то славили как непревзойденного земледельца, кого-то – как оратора, всегда выступающего от имени рода, Оконкво – как величайшего из живущих борца и воина. Обойдя круг, они уселись в середине, а из внутреннего двора вышли девушки и начали танцевать. Поначалу невесты среди них не было. Но когда она появилась с петухом в правой руке, все разразились приветственными возгласами. Остальные танцовщицы расступились. Невеста преподнесла петуха музыкантам и начала свой танец. Браслеты звенели у нее на щиколотках, тело, натертое соком бафии, блестело в мягком желтом свете факелов. Музыканты со своими деревянными, глиняными и металлическими инструментами исполняли одну песню за другой, всем было весело. Вот зазвучала новая, только что сложенная песня:

Когда я касаюсь ее руки,

Она говорит: «Не тронь!»

Когда я касаюсь ее ноги,

Она говорит: «Не тронь!»

Когда я касаюсь ее йигиды,

Она притворяется, будто не видит.

Была уже глубокая ночь, когда гости собрались уходить. Они уводили невесту с собой: в семье жениха она должна была провести семь базарных недель. По деревне шли с песнями, нанося по дороге визиты вежливости ее выдающимся мужам, таким как Оконкво, прежде чем окончательно отправиться восвояси. Оконкво одарил их двумя петухами.

Глава тринадцатая

– Го-ди-ди-го-го-ди-го. Ди-го-го-ди-го. – Это экве обращался к племени. Одним из умений, которым должен был обладать каждый мужчина, было умение понимать гулкий язык этого деревянного инструмента. Бум-м! Бум-м! Бум-м! – через равные промежутки времени бухала пушка.

Еще не пропели первые петухи, Умуофия была погружена в глубокий сон и окутана тишиной, когда заговорил экве и тишину разорвали пушечные выстрелы. Мужчины заворочались на своих бамбуковых кроватях и начали тревожно прислушиваться. Кто-то умер. Казалось, небо расщепилось от грома пушек. Ди-го-го-ди-го-ди-ди-го-го! – скорбная весть неслась в ночном воздухе. Женский вой слабо доносился издалека и опускался на землю траурным покровом. Время от времени, когда к дому, который посетила смерть, подходил мужчина, женский вой перекрывался горестными стенаниями, вырывавшимися из глубины его груди. Раз или два мужчина издавал громкий возглас печали, потом усаживался рядом с остальными мужчинами, и над землей снова плыли бесконечный женский вой и сокровенный речитатив экве. То и дело била пушка. Женский плач не был слышен за пределами деревни, но экве разносил траурную весть по всем девяти деревням и даже дальше. Она начиналась с именования клана: Умуофия ободо дике – земля отважных. Умуофия ободо дике! Умуофия ободо дике! – этот клич повторялся снова и снова, и с каждым повтором в душе каждого, кто в ту ночь проснулся на своем бамбуковом ложе, нарастала тревога. Потом звук экве приблизился, и стало известно название деревни: «Игуэдо, деревня желтого точильного камня!» Это была деревня Оконкво. Снова и снова барабан взывал к жителям Игуэдо, и люди во всех девяти деревнях ждали затаив дыхание. Наконец было названо имя, и люди выдохнули: «Эу-у, Эзеуду умер». Холодная дрожь пробежала у Оконкво по спине, когда он вспомнил последний визит Эзеуду к нему. «Этот мальчик называет тебя отцом, – сказал тогда старик. – Ты не должен быть причастен к его смерти».

Эзеуду был великим человеком, и на его похороны собрался весь род. Били древние барабаны смерти, палили ружья и пушки, мужчины в исступлении метались по деревне, срубая каждое дерево, убивая любую скотину, которая встречалась им на пути, перепрыгивали через ограды и танцевали на крышах. Это были похороны воина, и с утра до ночи попрощаться с ним приходили воины группами разных возрастов. На всех были короткие юбки из подкопченных волокон рафии, тела разрисованы мелом и углем. То и дело из загробного мира являлся дух какого-нибудь предка или эгвугву, говоривший дрожащим неземным голосом и весь покрытый рафией. Некоторые из них были очень воинственными, и в начале дня, когда один из них появился с острым мачете в руке, все, обезумев от страха, бросились искать убежище; предотвратить беду удалось двум мужчинам, которые сумели поймать его и связать крепкой веревкой. Время от времени он изворачивался и делал выпады в сторону этих мужчин, и тогда им приходилось спасаться бегством. Но они неизменно возвращались и подбирали конец длинной веревки, которую он волок за собой. А эгвугву устрашающим голосом пел о том, что Эквенсу, Злой дух, вошел в него через глаз.

Но самому ужасному из духов еще предстояло явиться. Он всегда представал один, в форме гроба, окруженного облаком мух. В воздухе сразу же повисало мерзкое зловоние. Даже самые могущественные колдуны прятались при его приближении. Много лет назад один эгвугву дерзнул не уступить ему дорогу и был пригвожден к месту на два дня. Этот злой дух был одноруким и всегда имел при себе оплетенный сосуд, полный воды.

Некоторые же эгвугву были совершенно безобидными. Один из них от старости нетвердо держался на ногах и всегда тяжело опирался на палку. Неуверенным шагом он приближался к месту, где лежал покойник, какое-то время стоял над ним, всматриваясь, и уходил обратно – к себе под землю.

Между землей живых и обиталищем предков расстояние было невелико. Движение оттуда сюда и обратно происходило постоянно, особенно в дни праздников или когда умирал кто-то из стариков, потому что старые люди были ближе всех к предкам. Жизнь человека от рождения до смерти знаменовалась переходными ритуалами, делавшими его все ближе и ближе к праотцам.

Эзеуду был самым старым жителем деревни. Лишь три человека во всем племени были старше его, и только четыре или пять дожили примерно до его возраста. Когда один из них появлялся, чтобы на нетвердых ногах исполнить погребальный танец племени, молодые мужчины расступались, и шум стихал.

Похороны были пышные, какие и подобали благородному воину. По мере приближения вечера крики и стрельба, бой барабанов и лязг мачете становились все громче и неистовей.

За свою жизнь Эзеуду заслужил три титула, что было редким достижением. Их существовало всего четыре, и лишь один или два человека в каждом поколении удостаивались четвертого, высшего из них, и тогда они становились повелителями. Поскольку Эзеуду был титулован трижды, его следовало хоронить в темноте, сакральную церемонию надлежало освещать лишь одной тлеющей головней.

Но перед этим тихим последним обрядом буйство усиливалось десятикратно. Бешено били барабаны, люди прыгали как безумные, отдавая воинские почести покойному, со всех сторон палили ружья, и скрещивающиеся мачете высекали искры, воздух стал мутным от пыли и пороховых газов. Вот тогда-то и появился однорукий дух с оплетенной бутылью, полной воды. Люди расступились перед ним во все стороны, и шум стих. Тошнотворный смрад, наполнивший воздух, поглотил даже запах порохового дыма. Дух в танце на несколько шагов приблизился к погребальным барабанам, после чего направился к покойнику.

– Эзеуду! – воззвал он утробным голосом. – Будь ты беден в этой своей последней жизни, я бы испросил тебе богатства для следующей. Но ты был богат. Будь ты трусом, я бы испросил для тебя храбрости. Но ты был бесстрашным воином. Умри ты молодым, я бы испросил для тебя долгой жизни в будущем. Но ты прожил долго. Поэтому я буду просить, чтобы ты вернулся в следующей жизни таким же, каким был в этой. Если твоя смерть была естественной, покойся с миром. Но если она была делом рук другого человека, не давай ему ни минуты покоя. – Он сделал еще несколько танцевальных шагов и удалился.

Бой барабанов и танцы возобновились с яростной силой. Темнота была не за горами, и вместе с ней приближалось погребение. Ружейные залпы прогремели последним салютом, пушечная канонада разорвала небо. И одновременно, словно заклинание, из самого сердца этого исступленного неистовства прозвучал невыразимо страдальческий крик, сопровождаемый возгласами ужаса. Потом настала тишина. В центре расступившейся толпы, истекая кровью, лежал мальчик. Это был шестнадцатилетний сын покойного, который вместе с родными и единокровными братьями недавно исполнял традиционный танец прощания с отцом. Ружье взорвалось в руках Оконкво, и осколок металла пронзил сердце юноши.

Никогда еще Умуофию не охватывало такое смятение, какое наступило вслед за этим. Смерть от неестественных причин здесь не была редкостью, но такого не случалось никогда.

Для Оконкво оставался единственный выход – изгнание. Он совершил преступление против богини земли, убив соплеменника, а человек, учинивший подобное, должен был исчезнуть. Такое преступление имело две ипостаси: женскую и мужскую. Оконкво совершил первое, потому что оно было неумышленным. Это означало, что он мог вернуться в племя по истечении семи лет.

В ту ночь он собирал свои самые ценные принадлежности в узлы, какие носят на голове. Жены его горько рыдали, дети плакали вместе с ними, не понимая, что происходит. Обиерика и с полдюжины друзей пришли помочь и утешить его. Каждый из них сделал по девять-десять ходок, перенося ямс Оконкво в сарай Обиерики на сохранение. И еще до рассвета Оконкво с семьей уже направлялись на родину его матери, в маленькую деревушку под названием Мбанта, находившуюся сразу за границей Мбайно.

Как только занялся рассвет, большая толпа мужчин из рода Эзеуду, в боевом облачении, ворвалась в усадьбу Оконкво. Они подожгли дома, разрушили красную глиняную стену и амбар, убили всю его живность. То вершила правосудие богиня земли, они были лишь ее посланниками. В душе они не испытывали к Оконкво ненависти. Среди них был его лучший друг Обиерика. Они просто очищали землю, которую Оконкво осквернил кровью соплеменника.

Обиерика был человеком, много размышлявшим о жизни. Когда воля богини была исполнена, он засел в своем оби, скорбя о горе друга. Почему человек должен быть так сурово наказан за проступок, который совершил нечаянно? Он думал долго, но так и не нашел ответа на этот вопрос. Только все больше запутывался в своих размышлениях. Вспомнил, как жена родила ему двойню, которую он вынужден был просто выбросить. В чем были повинны эти младенцы? Богиня предопределила, что двойня – это оскорбление земли и ее следует уничтожать. И если бы племя не принесло требуемую ею жертву, она обрушила бы свой гнев на всю землю, не только на непосредственного виновника. Как говорили старики, макни один палец в масло – и он испачкает остальные.

Часть вторая

Глава четырнадцатая

Оконкво был хорошо принят в Мбанте родственниками матери. Встретивший их старик был ее младшим братом, который теперь стал самым старшим членом семьи. Звали его Ученду, и именно он двадцать и еще десять лет назад принял мать Оконкво, когда ее принесли из Умуофии, чтобы похоронить рядом с родственниками. Оконкво был тогда совсем мальчиком, и Ученду до сих помнил, как он, рыдая, выкрикивал традиционную формулу прощания: «Мама, мама, мама уходит!»

Это было давным-давно. Сегодня Оконкво пришел не затем, чтобы похоронить мать возле ее родни. Вместе с тремя женами и их детьми он пришел искать убежища на ее родине. Как только Ученду увидел его в окружении убитой горем усталой семьи, он сразу понял, что случилось, и не стал задавать вопросов. Только на следующий день Оконкво поведал ему свою историю. Старик молча выслушал его, с облегчением произнес: «Это женское очу» – и стал готовить все необходимое для обряда жертвоприношения.

Оконкво выделили участок земли для строительства усадьбы и два или три участка – для того, чтобы разбить поля и подготовить их к предстоявшему полевому сезону. С помощью родственников матери он построил оби для себя и хижины для жен. Потом выставил фигурки своего личного бога и умерших предков. Каждый из пяти сыновей Ученду принес двоюродному брату по триста посадочных клубней ямса, чтобы тот мог основать хозяйство, потому что с первым дождем начинался сезон посадок.

Наконец пришли дожди. Они хлынули неожиданно и обильно. Предыдущие две или три луны солнце копило силы, пока не дохнуло на землю огненным жаром. Всю траву выжгло почти до черноты, а ходить по песку было все равно что по раскаленным углям. Вечнозеленые растения покрылись коричневым слоем пыли. Птицы смолкли в лесах, и мир задыхался под гнетом живого вибрирующего зноя. А потом раздался трескучий раскат грома – сердитый, звонкий, как металл, словно бы вырвавшийся из пересохшей глотки неба, совсем не похожий на глубокий, влажный рокот дождевой грозы. Поднялся мощный ветер, взметнув в воздух тучи пыли. Закачались пальмы, ветер взбивал их листву в развевающиеся гребни, будто какой-то странный сказочный цирюльник.

И наконец дождь обрушился на землю замерзшими каплями, которые люди называли «небесными орешками». Они были твердыми, больно кололи тело, и тем не менее дети и молодежь бегали под ними, собирали их пригоршнями и клали в рот, где они таяли.

Земля мгновенно ожила, и птицы в лесах весело захлопали крыльями и зачирикали. В воздухе распространился запах свежей зелени и жизни. Когда ледяные капли стали водяными и сила дождя умерилась, дети попрятались под крыши; все чувствовали себя счастливыми, освеженными и благодарными.

* * *

Оконкво и его семья трудились очень тяжело, чтобы засадить новое поле. Но это было все равно что начинать жизнь заново без энергии и энтузиазма, свойственных молодости, или в старости учиться делать все левой рукой. Работа больше не доставляла ему такого удовольствия, как прежде, а когда делать было нечего, он просто сидел молча, погрузившись в полусонное оцепенение.

Великая страсть вела его по жизни – стать одним из вождей племени. Она была движущей силой его существования. И он почти достиг цели. А потом все рухнуло. Его вышвырнули из клана, как рыбу из воды на сухой песчаный берег. Очевидно, его личный чи не был предназначен для великих дел. А человеку не дано подняться выше той судьбы, которая предначертана ему его личным богом. Ошибаются старики, говоря, будто стоит человеку сказать да – и чи его поддержит. Вот вам человек, чей личный бог сказал нет вопреки его «да».

Старик Ученду видел, что Оконкво предался отчаянию, и это очень тревожило его. Он намеревался поговорить с ним после церемонии иса-ифи.

Младший из сыновей Ученду, Амикву, собирался взять новую жену. Выкуп был уплачен, и все обряды совершены, кроме последнего. Амикву с родственниками отнесли пальмовое вино родителям невесты за две луны до прибытия Оконкво в Мбанту. Так что настало время последнего обряда – обряда признания.

На него явились все дочери рода, некоторым для этого пришлось проделать долгий путь из дальних деревень, где они теперь жили. Старшая дочь Ученду пришла из Ободо, а это полдня пути. Прибыли и дочери братьев Ученду. На умуаду собрались все двадцать две женщины, как собрались бы они и если бы в семье кто-то умер.

Они расположились на земле полукругом, в центре – невеста с курицей в правой руке. Ученду сидел рядом, держа фетиш рода. Остальные мужчины наблюдали за церемонией, стоя за пределами круга, как и их жены. Солнце садилось, наступал вечер.

Вопросы задавала Нйиде, старшая дочь Ученду.

– Помни: если не будешь отвечать правдиво, тебя ждут тяжелые роды, а то и смерть, – начала она. – Со сколькими мужчинами ты лежала после того, как мой брат впервые выразил желание жениться на тебе?

– Ни с одним, – просто ответила невеста.

– Говори правду, – хором призвали другие женщины.

– Ни с одним? – повторила Нйиде.

– Ни с одним, – подтвердила невеста.

– Поклянись на фетише моих праотцев, – велел Ученду.

– Клянусь, – сказала невеста.

Ученду взял у нее курицу, перерезал ей горло острым ножом и пролил несколько капель крови на фетиш предков.

С того дня Амикву взял юную невесту в свой дом, и она стала его женой. Дочери семейства не сразу разошлись по домам, два-три дня они провели со своими кровными родственниками.

На второй день Ученду созвал сыновей, дочерей и племянника Оконкво. Мужчины расселись на принесенных с собой козьих шкурах, женщины – на подстилке из сизалевой пеньки, наброшенной на земляную насыпь. Ученду мягко огладил свою седую бороду, скрипнул зубами и начал говорить, осторожно, обдуманно, тщательно подбирая слова:

– Прежде всего я обращаюсь к Оконкво, но хочу, чтобы все вы усвоили то, что я собираюсь сказать. Я – старик, а вы все дети. Я знаю о жизни больше, чем любой из вас. Если есть среди вас кто-то, кто думает, что знает больше, пусть скажет это. – Он подождал, но все молчали. – Почему Оконкво оказался сегодня с нами? Мы ведь не его род. Мы лишь родственники его матери. Его дом не здесь. Он изгнанник, осужденный на то, чтобы семь лет прожить на чужбине. И поэтому он согнулся под бременем горя. Но я хочу задать ему только один вопрос. Скажи мне, Оконкво, почему одно из самых распространенных имен, которое мы даем своим детям, – Ннека, то есть «Мать превыше всего»? Мы все знаем, что мужчина – глава семьи, и жены должны исполнять его повеления. Дети принадлежат отцу и его семье, а не матери и ее семье. Родина мужчины – земля его отца, а не матери. И тем не менее мы говорим: «Мать превыше всего». Почему так?

Ответом ему была тишина.

– Я хочу, чтобы Оконкво ответил мне, – сказал Ученду.

– Я не знаю ответа, – признался Оконкво.

– Ты не знаешь ответа? Вот видишь, значит, ты еще ребенок. У тебя много жен и детей – больше, чем у меня. Ты – великий человек в своем роду. Но ты все еще ребенок, для меня – ребенок. Так послушай, что я тебе скажу. Но прежде задам еще один вопрос. Почему, когда умирает женщина, ее отвозят домой и хоронят с ее кровными родственниками, а не с родственниками мужа? Почему? Твою мать принесли сюда, ко мне домой, и похоронили с моими родичами. Почему?

Оконкво покачал головой.

– Этого он тоже не знает, – сказал Ученду, – и тем не менее горюет из-за того, что ему придется несколько лет прожить на родине матери. – Он печально рассмеялся и повернулся к своим сыновьям и дочерям: – А вы? Вы можете ответить на мой вопрос?

Все дружно замотали головами.

– Тогда слушайте меня, – сказал он и откашлялся. – Это правда, что ребенок принадлежит отцу. Но когда отец наказывает ребенка, тот ищет сочувствия в хижине матери. Родина мужчины – земля его отца, когда все идет хорошо и жизнь прекрасна. Но когда в нее вторгаются беда и печаль, он находит убежище на родине матери. Там его мать, и там он под ее защитой. Там она похоронена. И поэтому мы говорим, что мать превыше всего. Так разве это правильно, Оконкво, что ты предстаешь перед своей матерью со скорбным лицом и отказываешься принять утешение? Берегись, Оконкво, а то ты можешь вызвать неудовольствие покойной. Твой долг – создать хорошую жизнь для своих жен и детей и через семь лет отвести их обратно на землю твоих предков. Но если ты позволишь горю раздавить тебя, они умрут в изгнании. – Он долго молчал. Потом обвел жестом своих сыновей и дочерей и продолжил: – Они теперь – твоя родня. Думаешь, ты самый великий страдалец на земле? А знаешь ли ты, что порой мужчины живут в изгнании до скончания дней своих? Знаешь ли ты, что мужчины, бывает, теряют весь свой ямс и даже детей? Когда-то у меня было шесть жен. Теперь нет ни одной, если не считать вон той девочки, которая право от лева не отличит. Знаешь ли ты, скольких детей я похоронил – детей, которых произвел на свет, когда был молод и силен? Двадцать два. Но я не повесился и все еще жив. Если ты считаешь себя величайшим на земле страдальцем, спроси мою дочку Акуэни, скольких двойняшек она родила и вынуждена была отдать на смерть. Ты слышал песню, которую поют, когда умирает женщина?

Кому от этого хорошо, кому от этого хорошо?

Никому от этого не хорошо.

Больше мне нечего тебе сказать.

Глава пятнадцатая

Шел второй год изгнания Оконкво, когда его навестил друг, Обиерика. Он привел с собой двух молодых мужчин, каждый из которых нес на голове тяжелый мешок. Оконкво помог им опустить груз на землю. Было ясно, что мешки набиты каури.

Оконкво был очень рад другу, обрадовались также его жены и дети, кузены и их жены, когда он послал за ними и сообщил, кто к ним пожаловал.

– Ты должен отвести его к нашему отцу, чтобы он с ним поздоровался, – сказал один из кузенов.

– Да, – ответил Оконкво, – мы прямо сейчас к нему и направимся.

Но прежде чем уйти, он что-то шепнул на ухо своей младшей жене. Та кивнула, и вскоре дети уже гонялись по двору за петухом.

Один из внуков успел сообщить Ученду, что в дом Оконкво явились три незнакомца, поэтому он их уже ждал. Когда они вошли в его оби, он протянул им навстречу руки и, обменявшись рукопожатиями со всеми, спросил Оконкво, кто они.

– Это Обиерика, мой лучший друг. Я тебе о нем рассказывал.

– Да, – сказал старик, поворачиваясь к Обиерике. – Мой сын рассказывал мне о тебе, и я рад, что ты нас посетил. Я знал твоего отца, Ивеку. Он был великий человек. У него здесь было много друзей, и он часто их навещал. Хорошее было время, когда люди из разных кланов дружили. Ваше поколение уже этого не знает. Вы сидите по домам и боитесь даже ближайших соседей. Даже материнская родина в наши дни для человека – чужбина. – Он посмотрел на Оконкво. – Я старик и люблю поговорить. Только на это я теперь и способен. – Он с трудом встал, пошел во внутреннюю комнату и принес орех кола.

– А кто эти юноши, которые пришли с тобой? – спросил он, снова усевшись на козью шкуру. Оконкво представил молодых мужчин.

– Ну, добро пожаловать, сынки. – Он протянул им орех и, когда они его осмотрели и поблагодарили хозяина, разломил его и стал их угощать.

– Сходи-ка в ту комнату, – сказал он Оконкво, указывая пальцем, – и принеси кувшин вина.

Оконкво принес, и они начали пить, вино было вчерашнее, настоявшееся и очень крепкое.

– Да, – сказал Ученду после долгой паузы, – в былые времена люди больше путешествовали. Нет ни одного рода в этих краях, которого я бы не знал очень хорошо. Анинта, Умуазу, Икеоча, Элумелу, Абаме… Я знаю их всех.

– А вы слышали, – вставил Обиерика, – что деревни Абаме больше нет?

– Как так? – одновременно воскликнули Ученду и Оконкво.

– Стерта с лица земли, – ответил Обиерика. – Странная и страшная история. Если бы я своими глазами не видел нескольких жителей деревни, оставшихся в живых, и собственными ушами не слышал то, что они рассказывали, никогда бы не поверил. Кажется, это было в день эке, когда они прибежали в Умуофию? – обратился он к своим спутникам, и те дружно кивнули. – Три луны назад, – продолжал Обиерика, – в базарный день эке, в нашей деревне объявилась маленькая группа беглецов. Большинство из них были сынами нашей земли, чьи матери похоронены в ней. Но несколько человек пришли к нам, потому что имели друзей среди нас, а еще несколько – потому что им некуда было больше идти. И вот эти люди бежали в Умуофию и рассказали нам свою скорбную историю.

Он допил вино, Оконкво снова наполнил его рог, и он продолжил:

– Во время последнего полевого сезона в их деревне появился белый человек.

– Альбинос? – предположил Оконкво.

– Он не был альбиносом. Он был просто совсем другим. – Обиерика отпил вина. – И ехал он на железной лошади. Первые увидевшие его бросились бежать, но он остановился и подозвал их. В конце концов самые бесстрашные приблизились и даже потрогали его. Старейшины посоветовались с Оракулом, и тот сказал им, что этот чужак погубит их род, посеет распрю между ними. – Обиерика снова выпил немного вина. – Поэтому они убили белого человека и привязали его железную лошадь к священному дереву, потому что им казалось, будто она может убежать и позвать друзей белого человека. Я забыл сказать: Оракул предупредил их, что следом за этим придут другие белые люди. Они – как саранча, и этот первый мужчина был их предвестником, посланным разведать территорию. Вот они его и убили.

– Что сказал белый человек, перед тем как они его убили? – спросил Ученду.

– Он ничего не сказал, – ответил один из спутников Обиерики.

– Что-то он сказал, – уточнил Обиерика, – только они его не поняли. Он говорил как-то странно, как будто через нос.

– Один из беглецов сказал мне, – добавил другой его спутник, – что он все время повторял какое-то слово, похожее на «Мбайно». Может, ему нужно было в Мбайно, а он заблудился?

– Так или иначе, – заключил Обиерика, – они убили его и привязали его железную лошадь. Это было перед началом сезона посадки. Долгое время ничего не происходило. Пошли дожди, они посадили ямс. Железная лошадь стояла привязанной к священному хлопковому дереву. Но однажды утром три белых человека, которых вели обычные люди, такие как мы, явились в деревню. Увидели железную лошадь и ушли. Большинство мужчин и женщин Абаме работали тогда в полях. Только несколько человек видели этих белых и их проводников. Много базарных недель опять ничего не происходило. В Абаме каждый день афо собирался большой базар, и, как вы знаете, на него сходился весь клан. Вот в этот-то день все и случилось. Те трое белых и множество других людей окружили базарную площадь. Должно быть, какое-то могущественное колдовство помогло им оставаться невидимыми, пока на площади не собрались все. И тогда пришельцы начали стрелять. Они убили всех, кроме стариков и больных, которые оставались дома, и еще горстки мужчин и женщин, чьи чи не дремали и увели их подальше от базара. – Он помолчал. – Теперь их деревня опустела. Даже священная рыба ушла из их волшебного озера, а само озеро стало красным, как кровь. Великое зло пришло в их землю, как и предсказал Оракул.

Все долго молчали. Потом Ученду заскрежетал зубами и выкрикнул:

– Никогда не убивай человека, который ничего не говорит! Эти абамцы дураки. Что они знали о том белом человеке? – Он снова заскрежетал зубами и поведал историю, иллюстрировавшую эту заповедь.

– Однажды мать Коршуниха послала дочь раздобыть еды. Та улетела и вернулась с утенком. «Ты умница, все сделала хорошо, – сказала ей мать Коршуниха, – но ответь мне, что сказала мать утенка, когда ты украла и унесла ее детеныша?» – «Она ничего не сказала, – ответила дочка. – Просто ушла». – «Тогда ты должна вернуть ей утенка, – сказала мать Коршуниха. – Молчание – дурной знак». Дочка Коршунихи вернула утенка на место и принесла взамен цыпленка. «Что делала мать этого цыпленка, когда ты его уносила?» – спросила дочку Коршуниха. «Она рыдала, бесновалась и проклинала меня», – ответила та. «Ну, тогда мы можем съесть цыпленка, – сказала ей мать. – Того, кто кричит, бояться нечего». Мужчины Абаме были дураками.

– Да, они были дураками, – помолчав, согласился Оконкво. – Их же предупредили, что опасность впереди. Надо было вооружаться ружьями и мачете, даже идя на базар.

– Они заплатили сполна за свою глупость, – сказал Обиерика. – Но я очень боюсь. Мы же слыхали рассказы о белых мужчинах, у которых есть мощные ружья и крепкие напитки и которые берут людей в рабство и увозят за моря, но никто не думал, что эти истории правдивы.

– В любой истории есть правда, – сказал Ученду. – Мир бесконечен, и что одни люди считают хорошим, для других – мерзость. Среди нас встречаются альбиносы. Вам никогда не казалось, что они попали к нам по ошибке, – просто сбились с дороги туда, где все такие, как они?

Первая жена Оконкво вскоре закончила готовить и поставила перед гостями большую миску толченого ямса и суп онугбу[18]. Сын Оконкво Нвойе принес кувшин сладкого вина, нацеженного из рафии.

– Ты уже взрослый мужчина, – сказал Обиерика мальчику. – Твой друг Анене просил передать тебе привет.

– Как он там? Здоров?

– Мы все здоровы, – сказал Обиерика.

Эзинма принесла им кувшин воды – вымыть руки, после чего они начали есть и пить вино.

– Когда вы вышли из дома? – спросил Оконкво.

– Мы собирались выйти из моего дома до рассвета, – ответил Обиерика, – но Нвеке появился только когда уже было совсем светло. Никогда нельзя назначать раннюю встречу человеку, который только что взял новую жену.

Все рассмеялись.

– Нвеке женился? – спросил Оконкво.

– Он женился на второй дочке Окадигбо, – сказал Обиерика.

– Это очень хорошо, – одобрил Оконкво. – Я не виню тебя за то, что ты не услышал, как пропел петух.

Когда они поели, Обиерика указал на два тяжелых мешка.

– Это деньги от твоего ямса, – сказал он. – Крупные клубни я продал сразу, как ты ушел. Позднее я продал часть твоего посадочного ямса, а остальное раздал издольщикам. И так я буду поступать каждый год, пока ты не вернешься. Но я подумал, что деньги нужны тебе уже теперь, поэтому принес их. Кто знает, что может случиться завтра? Что, если придут зеленые люди и поубивают нас?

– Бог этого не допустит, – сказал Оконкво. – Я и не знаю, как тебя благодарить.

– А я тебе скажу. Убей ради меня одного из своих сыновей.

– Этого будет недостаточно, – сказал Оконкво.

– Тогда себя убей, – сказал Обиерика.

– Прости меня, – улыбнулся Оконкво. – Больше никогда не буду говорить о благодарности.

Глава шестнадцатая

Когда почти два года спустя Обиерика нанес другу в изгнании новый визит, обстоятельства были куда менее радостными. В Умуофию пришли миссионеры. Они построили там свою церковь, обратили в свою веру горстку людей и уже рассылали проповедников по соседним деревням и городам. Это было источником глубокого горя для старейшин клана, но многие из них верили, что странная вера и бог белого человека у них не задержатся. Среди новообращенных не было ни одного человека, чье слово имело бы вес на общем собрании племени. Ни один из них не принадлежал к титулованным мужчинам. Это главным образом были никчемные, пустые люди, которых здесь называли эфулефу. В образном представлении племени эфулефу был мужчиной, продавшим свой мачете и вышедшим на поле боя с пустыми ножнами. Чиело, жрица Агбалы, называла новообращенных какашками племени, а их новую веру – бешеной собакой, которая пришла их подъедать.

Что побудило Обиерику снова навестить Оконкво, так это то, что среди миссионеров в Умуофии он заметил Нвойе, сына Оконкво.

– Что ты тут делаешь? – спросил его Обиерика, когда ему удалось, преодолев все препоны, выстроенные на его пути миссионерами, все же поговорить с мальчиком.

– Я – один из них, – ответил Нвойе.

– А как поживает твой отец? – спросил Обиерика, не найдя что еще сказать.

– Не знаю. Он больше не мой отец, – печально произнес Нвойе.

Поэтому-то Обиерика и отправился в Мбанту повидать друга. Но оказалось, что Оконкво не желал говорить о Нвойе. И только от матери мальчика Обиерике удалось хоть что-то узнать.

Появление миссионеров ввергло жителей Мбанты в большое смятение. Их было шестеро, один из них – белый. Все, мужчины и женщины, высыпали из своих домов, чтобы посмотреть на белого человека. Слухи об этих странных людях распространялись с тех пор, как одного из них убили в деревне Абаме, а его железного коня привязали к священному хлопковому дереву. Поэтому всем хотелось своими глазами увидеть белого человека. Это было как раз то время года, когда все сидят по домам, так как сбор урожая закончен.

Когда все собрались, белый человек обратился к ним. Он говорил с ними через переводчика, тот был ибо, и хотя его диалект отличался от их речи и звучал резко на слух жителей Мбанты, они его понимали. Правда, многие смеялись над его произношением и над тем, как странно он употреблял некоторые слова. Например, вместо того чтобы сказать «я сам», он говорил «мой зад». Но вид у него был властный, поэтому жители Мбанты слушали его. Начал он с того, что он – один из них, как можно судить по цвету его кожи и языку. Четверо других чернокожих тоже были их братьями, несмотря на то что один из них не говорил на ибо. И белый человек был их братом, потому что все они – дети Господа Бога. И он начал рассказывать им про этого нового бога, творца всего, что есть на земле, в том числе всех мужчин и женщин. Он заявил им, что до сих пор они поклонялись ложным богам, богам из дерева и камня. Когда он это произнес, по толпе прошел гулкий ропот. Между тем оратор продолжал: истинный Бог, мол, живет на небесах, все люди, умирая, предстают перед Ним, а Он вершит суд. Грешников и дикарей, которые в слепоте своей поклонялись дереву и камню, бросают в огонь, который пылает, как пальмовое масло. А добронравные люди, поклонявшиеся при жизни истинному Богу, обретают вечную жизнь в Его счастливом царстве.

– Мы посланы этим всемогущим Богом убедить вас сойти с неправедного пути, отречься от своих ложных богов и вернуться к Нему, чтобы спастись после смерти, – провозгласил он под конец.

– Твой зад, оказывается, понимает наш язык! – весело выкрикнул кто-то, и вся толпа захохотала.

– Что он сказал? – спросил белый человек у переводчика. Но прежде чем тот успел ответить, другой человек из толпы задал вопрос:

– А где лошадь этого белого человека?

Проповедники-ибо посовещались между собой и решили, что спрашивавший, вероятно, имел в виду велосипед. Они перевели вопрос белому человеку, и тот доброжелательно улыбнулся.

– Скажи им, что я привезу много железных коней, когда мы поселимся здесь. Некоторые из них даже смогут сами на них поездить.

Его слова были переведены, но последние из них мало кем услышаны. Люди оживленно заговорили между собой о том, что сказал белый человек в начале: оказывается, он собирается здесь жить. Такого они не предполагали.

Наконец какой-то старик сказал, что у него тоже есть вопрос:

– А кто оно, это ваше божество: богиня земли, бог неба, Амадиора, молния или еще что?

Переводчик перевел вопрос белому человеку, и тот не задумываясь ответил:

– Все те боги, которых ты назвал, вовсе не боги. Они боги лжи, которые велят вам убивать своих соплеменников и губить невинных детей. Есть только один истинный Бог, и Ему подвластны земля, небо, ты, я и все мы.

– Если мы отречемся от своих богов и пойдем за твоим, – поинтересовался еще один из собравшихся, – кто защитит нас от гнева наших отринутых богов и предков?

– Ваши боги не живые и не могут причинить вам вреда, – ответил белый человек. – Они – всего лишь куски дерева и камня.

Услышав перевод, мужчины Мбанты разразились презрительным смехом. Эти пришельцы, должно быть, сумасшедшие, говорили они друг другу, иначе им не пришло бы в голову сказать, что Ани и Амадиора безобидны. Может, Идемили и Огвугву тоже безобидны? И люди начали понемногу расходиться.

Но тут миссионеры запели. Это был один из тех веселых и бесшабашных евангелических гимнов, которые обладают необоримой властью затрагивать затаившиеся, молчащие до поры струны в сердцах ибо. Переводчик объяснял слушателям каждый стих, и некоторые из собравшихся было уходить замерли, как зачарованные. В гимне рассказывалось о братьях, которые жили во тьме и страхе, не ведая Божией любви. И об овце, которая паслась в горах, вдали от Божиих врат, лишенная ласковой заботы пастуха.

После того как пение закончилось, переводчик завел речь о Сыне Божьем по имени Иезу Кристи. Оконкво, который не уходил только потому, что надеялся – вот-вот этих людей выгонят из деревни или выпорют, теперь громко произнес:

– Ты же сам сказал, что есть только один бог. А теперь плетешь о каком-то его сыне. Тогда у него должна быть и жена.

Послышались возгласы одобрения.

– Я не говорил, что у Него есть жена, – неубедительно пробормотал переводчик.

– Твой зад сказал, что у него есть сын, – напомнил тот самый шутник. – А значит, должна быть и жена, и у всех у них должны быть зады.

Миссионер проигнорировал его и продолжил свой рассказ, перейдя к Святой Троице. К концу его речи Оконкво уже не сомневался, что этот человек сумасшедший. Пожав плечами, он отправился делать надрезы на пальме, чтобы нацедить дневное вино.

Но был среди присутствовавших юноша, которого речь миссионера заворожила. Его звали Нвойе. Это был старший сын Оконкво. Его пленила не безумная логика Троицы, он ее и не понял. Его до мозга костей проняла поэзия новой религии. Гимн о братьях, живших во тьме и страхе, казалось, отвечал на вопросы, которые смутно, но постоянно терзали его юную душу: о брошенных близнецах, плачущих в буше; об Икемефуне, убитом неведомо за что. По мере того как слова и мелодия гимна вливались в его жаждущую ответов душу, он испытывал невероятное облегчение. Эти слова были как капли замерзшего дождя, тающие на сухом нёбе задыхающейся от засухи земли. Неискушенный ум Нвойе был сильно озадачен.

Глава семнадцатая

Первые четыре-пять ночей миссионеры проводили на базарной площади, утром они отправлялись в деревню проповедовать Евангелие.

– А кто у вас главный вождь? – спросили они у жителей, и те сообщили им, что главного вождя у них нет.

– У нас есть мужчины, обладающие высокими титулами, главные жрецы и старейшины.

Собрать вместе титулованную знать и старейшин деревни после того волнения, которое миссионеры посеяли среди них в первый день, было непросто. Но они не сдавались и в конце концов были приняты теми, кто правил Мбантой. Они попросили у них участок земли, чтобы построить на нем свою церковь.

Каждое племя, каждая деревня имели свой «поганый лес». Там были похоронены все те, кто умер от дурных болезней вроде проказы или оспы. Там же закапывали могущественные амулеты умерших великих колдунов. Поэтому любой «поганый лес» всегда кишел зловещими духами и силами тьмы. Именно один из таких лесов и выделили правители Мбанты миссионерам. Им очень не хотелось, чтобы те остались жить рядом с их племенем, поэтому они и сделали им предложение, которого, находясь в здравом уме, не принял бы никто.

– Им нужен кусок земли, чтобы построить свое святилище, – сказал Ученду товарищам, когда деревенские правители собрались на совет. – Мы дадим им кусок земли. – Он помолчал, дав улечься ропоту недовольства и несогласия. – Давайте выделим им часть Поганого леса. Они хвастаются, будто могут победить смерть. Так давайте предоставим им поле битвы, чтобы они могли продемонстрировать свою победу. – Все засмеялись, согласились и послали за миссионерами, которых попросили отойти подальше, пока они будут «шептаться». Когда те вернулись, им сказали, что они могут взять сколько угодно земли в Поганом лесу, и к их величайшему удивлению миссионеры поблагодарили и разразились радостными песнопениями.

– Они не понимают, – сказал один из старейшин, – но поймут завтра утром, когда отправятся на свой участок. – И совет деревни разошелся.

На следующее утро эти сумасшедшие и впрямь начали расчищать участок леса и строить на нем свой дом. Жители Мбанты ожидали, что всех их настигнет смерть в течение ближайших четырех дней. Но прошел первый день, и второй, и третий, и четвертый – и ни один из них не умер. Все были озадачены. А потом потянулись слухи, будто идол белого человека обладает невероятной силой. Говорили, что очки, которые носит белый человек, позволяют ему видеть злых духов и разговаривать с ними. Прошло совсем немного времени, и он одержал первую победу, заполучив трех новообращенных.

Хотя Нвойе с первого дня привлекала новая вера, он держал это в секрете. Из страха перед отцом он даже не приближался к миссионерам. Но каждый раз, когда они приходили на базарную площадь или на площадь общих собраний, чтобы обратиться к жителям с проповедью, Нвойе был там. И он уже начинал понимать некоторые простые истории, которые те рассказывали.

– Вот мы и построили церковь, – сказал мистер Киага, переводчик, которому был вверен новый крохотный приход. Белый человек вернулся в Умуофию, где основал для себя штаб-квартиру и откуда регулярно наведывался к мистеру Киаге в Мбанту, посмотреть, как идут дела в его приходе.

– Вот мы и построили свою церковь, – сказал мистер Киага, – и приглашаем всех приходить в нее каждый седьмой день, чтобы помолиться истинному Богу.

В следующее воскресенье Нвойе сто раз прошел туда-сюда мимо глинобитной, крытой тростником церквушки, не находя в себе храбрости войти. Изнутри доносилось пение, и хотя в церкви находилось совсем мало народу, голоса звучали громко и уверенно. Их церковь стояла на круглой расчищенной от деревьев площадке, которая напоминала разверстый зев Поганого леса. Может, она только и ждала, чтобы сомкнуть челюсти? Походив еще немного вокруг церкви, Нвойе вернулся домой.

Людям племени Мбанта было хорошо известно, что их боги и предки порой намеренно демонстрируют долготерпение, давая человеку время зайти подальше в своем кощунстве. Но даже в этих случаях терпение их ограничено семью базарными неделями, или двадцатью восемью днями. Преодолеть этот предел не удавалось еще никому. Поэтому, когда приближалась седьмая неделя с тех пор, как дерзкие миссионеры построили свою церковь в Поганом лесу, волнение в деревне нарастало. Жители ее были настолько уверены в роковой гибели, которая ждала этих людей, что двое из новообращенных сочли за благо прервать свою приверженность новой церкви.

Наконец настал день, когда все миссионеры были обречены умереть. Но те оставались живехоньки и продолжали строить новый глинобитный дом под тростниковой крышей – для своего пастыря, мистера Киаги. На той неделе они обрели еще несколько единоверцев. Впервые среди них появилась женщина – Ннека, жена состоятельного земледельца по имени Амади, которая была на сносях.

Уже четыре раза Ннека беременела и рожала, но на свет неизменно появлялись двойняшки, которых тут же уносили на погибель в Поганый лес. Муж и его родственники уже посматривали на нее весьма осуждающе, поэтому никто особо не расстроился, когда обнаружилось, что она ушла к христианам. Туда ей и дорога.

Однажды двоюродный брат Оконкво, Амикву, возвращаясь из соседней деревни и проходя мимо церкви, заметил Нвойе среди христиан. Он был страшно удивлен и, лишь на минуту зайдя домой, направился прямо к Оконкво рассказать о том, что видел. Женщины взволнованно затараторили, но Оконкво даже бровью не повел.

Нвойе вернулся только в конце дня. Войдя в оби, он поздоровался с отцом, но тот ему не ответил. Нвойе повернулся, чтобы выйти во двор, когда отец внезапно вскочил на ноги, объятый яростью, и схватил его за шею.

– Где ты был? – заикаясь от гнева, спросил он.

Нвойе извивался, стараясь освободиться от удушающей отцовской хватки.

– Отвечай! – взревел Оконкво. – Не то я убью тебя!

Он сграбастал тяжелую палку, лежавшую на низкой глиняной приступке, и нанес сыну два или три жестоких удара.

– Отвечай! – снова взревел он.

Нвойе стоял, глядя на него, и молчал.

Снаружи, боясь войти внутрь, завизжали женщины.

– Сейчас же оставь мальчика! – произнес голос со двора. Это был дядя Оконкво, Ученду. – Ты что, рехнулся?

Оконкво не ответил, но отпустил Нвойе. Тот ушел и больше не вернулся.

Он отправился обратно в церковь и сказал мистеру Киаге, что решил возвратиться в Умуофию, где белый миссионер организовал школу, чтобы учить маленьких христиан чтению и письму.

Мистер Киага несказанно обрадовался.

– «И всякий, кто оставит дóмы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или зéмли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную»[19], – произнес он нараспев. – «… матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его»[20].

Нвойе не совсем понял его слова, но был счастлив, что ушел от отца, и решил: когда-нибудь он вернется к матери, братьям и сестрам и обратит их в новую веру.

Вечером, сидя в своей хижине и глядя на горящие в очаге поленья, Оконкво размышлял о случившемся. Внезапно в нем снова взыграла дикая ярость, он почувствовал острое желание схватить свой мачете, броситься в церковь и искромсать всю эту подлую нечестивую шайку. Но по зрелом размышлении он пришел к выводу, что Нвойе не стоит того, чтобы за него бороться. Ну почему, с болью в сердце думал он, именно его, Оконкво, боги прокляли таким сыном? Он видел в этом происки своего чи. Как иначе мог он объяснить свои несчастья – изгнание, а теперь вот низкий поступок сына? Сейчас, когда у него было время подумать, преступление сына вставало перед ним во всей своей чудовищной гнусности.

Отречься от отцовских богов и связаться с женоподобными мужчинами, кудахчущими, словно старые куры, было крайней степенью падения. А что, если после его смерти все его сыновья решат последовать примеру Нвойе и отрекутся от предков? При одной мысли о вероятности такого ужасного хода событий, равного полному исчезновению рода, холодная дрожь пробежала по всему его телу. Он увидел себя среди предков, столпившихся вокруг своего святилища в тщетном ожидании поклонения и жертвоприношений и не находящих ничего, кроме старого пепла, между тем как его дети молятся богу белого человека. Если нечто подобное когда-нибудь случится, он, Оконкво, явится и сметет их всех с лица земли.

Оконкво имел прозвище «Ревущий огонь». Сейчас, глядя на затухающее пламя в очаге, он вспомнил об этом. Нет, он не затухающий, он – пылающий огонь. Как же мог у него вырасти такой сын, как Нвойе, выродок, слабак? Может, он – не его сын? Конечно! Он не может быть его сыном. Жена его обманула. Уж он ее проучит! Но Нвойе похож на своего деда, Уноку, отца Оконкво. Он отогнал от себя эту мысль. Его, Оконкво, называют «Ревущим огнем». Как у него может быть не сын, а баба? В возрасте Нвойе сам он был уже знаменит на всю Умуофию своей отвагой и победами в борцовских схватках.

Он тяжело вздохнул, и в тот же миг, словно из сострадания, пахнули дымом тлевшие в очаге поленья. Оконкво зажмурился, но сразу же открыл глаза – перед ним ясно предстала картина: живой огонь угасает, превращаясь в холодный, бессильный прах. Он снова глубоко вздохнул.

Глава восемнадцатая

На заре своего существования молодая церковь Мбанты пережила несколько кризисов. Поначалу люди племени были уверены, что ей не выжить. Но она продолжала существовать и постепенно укреплялась. Племя было обеспокоено, но не слишком. Если кучка эфулефу решила поселиться в Поганом лесу – это их дело. Ежели хорошо подумать, так Поганый лес – самое подходящее место для таких сомнительный личностей. Да, они спасали близнецов, выброшенных в буш, но никогда не приносили их в деревню. Таким образом, считалось, что младенцы остаются там, куда их выбросили. Богиня земли, конечно же, не станет карать невинных жителей деревни за грехи миссионеров.

Но однажды миссионеры попробовали преступить границу. Трое новообращенных явились в деревню и стали в открытую болтать о том, что все старые боги мертвы и бессильны и что они докажут это, спалив их святилища.

– Идите и спалите лучше утробы своих матерей, – сказал им один из жрецов. Пришельцев схватили и избили так, что они убрались, истекая кровью. После этого долгое время никаких трений между церковью и жителями деревни не происходило.

Однако все настойчивей стали поговаривать о том, что белый человек не только принес новую религию, но и собирается установить новый порядок управления. Ходили слухи, что в Умуофии они уже выстроили судное место, чтобы защищать последователей своей религии. Рассказывали даже, будто они повесили человека, убившего миссионера.

Хотя подобные истории имели широкое хождение, в Мбанте их воспринимали как сказки, и на отношения между новой церковью и племенем они никак не влияли. Здесь никто и не помышлял убить миссионера, потому что мистер Киага, при всем своем безумии, был совершенно безобиден. Что же до новообращенных, то никто не мог убить никого из них, потому что это было бы чревато изгнанием из племени: ведь, несмотря на всю свою никчемность, те все еще оставались их соплеменниками. Поэтому никто всерьез не воспринимал рассказы о том, будто белый человек собирается установить здесь свою власть, и не задумывался о последствиях убийства христиан. Если они станут доставлять больше неприятностей, чем уже доставили, их просто выгонят из племени.

Маленькая церковь в тот момент была слишком озабочена собственными проблемами, чтобы досаждать местным. Все началось с вопроса о том, можно ли принимать в лоно церкви изгоев племени.

А сами изгои, или осу, видя, что новая религия берет под защиту близнецов и прочих отверженных, решили, что, возможно, примут и их. И однажды в воскресенье двое из них явились в церковь. Тут же возник переполох, но церковь уже успела оказать такое большое влияние на своих новых последователей, что никто из них при появлении изгоев не покинул ее стены. Те, кто оказался в непосредственной близости, просто отодвинулись от них, пересев на другие места. Это было чудом. Но продолжалось это только до окончания службы. Как только служба закончилась, все прихожане заявили протест и готовы уже были вышвырнуть пришельцев, когда мистер Киага остановил их и начал объяснять.

– Перед Господом, – сказал он, – все равны, нет ни рабов, ни свободных. Все мы – дети Господа и должны принять этих наших братьев.

– Ты не понимаешь, – сказал один из новообращенных. – Что многобожники скажут о нас, когда узнают, что мы приняли к себе осу? Они же станут смеяться над нами.

– Ну и пусть смеются, – ответил мистер Киага. – В Судный день Бог посмеется над ними. Почему свирепствуют язычники и почему целые народы мнят себя выше других? Смеяться будет Сущий на небесах. Их Он выставит на посмешище.

– Нет, ты не понимаешь, – настаивал новообращенный. – Ты – наш учитель, и ты можешь наставлять нас в новой вере. Но здешние обычаи мы знаем лучше тебя. – И он поведал мистеру Киаге, кто есть осу.

Он – человек, отданный божеству, отрезанный ломоть – навечно отринутый, и дети его тоже. Такой мужчина не имеет права жениться на свободной, а женщина – выйти замуж за свободного. В сущности он – изгой, который может жить только на специально отведенном участке деревни, вблизи Великого святилища. Куда бы ни шел, он обязан носить знак своей запретной касты – длинные, спутанные и грязные волосы. Бритва для него – табу. Осу не позволяется участвовать в общих сходах племени, а свободнорожденному, в свою очередь, – переступать порог его жилища. Ему недоступен ни один из четырех титулов клана, а когда осу умирает, его родня хоронит его в Поганом лесу. Как же такой человек может быть последователем Христа?

– Ему Христос нужен больше, чем тебе и мне, – отвечал мистер Киага.

– Тогда я вернусь в племя, – сказал обращенный. И ушел.

Мистер Киага был непреклонен, и именно твердость его позиции спасла молодую церковь. Колебавшиеся прозелиты в его непреклонности почерпнули для себя воодушевление и укрепились в своей вере. Он велел прибившимся к ним изгоям сбрить свои длинные спутанные волосы. Поначалу те испугались, что немедленно умрут от этого.

– Если вы не сбреете этот знак своей языческой веры, я не приму вас в лоно церкви, – сказал мистер Киага. – Вы боитесь умереть. Но почему это должно случиться? Чем вы отличаетесь от других мужчин, которые бреют голову? И вас, и их создал один и тот же Бог. Но они вышвырнули вас как прокаженных. Это противно воле Бога, Который пообещал жизнь вечную всем, кто в Него уверует. Язычники пугают вас: вы, мол, умрете, если сделаете то или это, и вы боитесь. Они ведь говорили, что и я умру, если построю церковь на этой земле. Разве я умер? Они говорили, я умру, если буду заботиться о близнецах. А я все еще жив. Язычники только и делают, что лгут. Истинно лишь слово Божие.

Оба осу сбрили волосы и вскоре стали самыми преданными адептами новой веры. А что еще важней, почти все осу Мбанты последовали их примеру. И надо сказать, именно один из них, в пылу новообращенного, год спустя вверг церковь в серьезный конфликт с племенем, убив священного питона – воплощение бога воды.

Королевский питон был наиболее почитаемым животным в Мбанте и в соседних деревнях. К нему обращались «Отец наш», и ему было дозволено залезать куда угодно – хоть в постель человека. Он поедал крыс в домах, а иногда и куриные яйца. Если человеку племени случалось ненароком убить питона, он приносил искупительную жертву и совершал дорогостоящий погребальный обряд, положенный только знатным людям. Человеку, убившему питона намеренно, наказание не было даже предусмотрено, поскольку никому и в голову не могло прийти, что такое возможно.

Вероятно, этого и не было. Во всяком случае, поначалу клан так и счел. Ведь никто не видел, как этот человек убивал питона. Шум подняли между собой сами христиане.

Так или иначе, правители Мбанты собрались, чтобы решить, что делать дальше. Многие говорили длинно и гневно, одержимые воинственным духом. Оконкво, который к тому времени приобрел авторитет на материнской родине, заявил: пока мерзкая банда не будет изгнана из деревни плетьми, не знать нам мира.

Но было немало таких, кто смотрел на сложившуюся ситуацию по-иному, и в конце концов победила их точка зрения.

– Не в наших обычаях сражаться за наших богов, – сказал один из них. – Давайте и сейчас не будем брать на себя смелость и подавать пример. Если человек убивает священного питона в стенах своего дома так, что никто этого не видит, пусть это остается между ним и богом. Мы этого не видели. Если мы встанем между богом и его жертвой, можем схлопотать удар, предназначенный преступнику. Когда человек богохульствует, что мы делаем? Разве мы затыкаем ему рот? Нет. Мы затыкаем собственные уши, чтобы этого не слышать. Вот какое поведение называется мудрым.

– Давайте не будем рассуждать как трусы, – возразил Оконкво. – Если человек приходит в мой дом и гадит на пол, что я делаю? Разве я закрываю глаза? Нет! Я беру палку и разбиваю ему голову. Так поступает настоящий мужчина. Эти люди каждый день поливают нас грязью, а Океке предлагает нам сделать вид, будто мы ничего не видим. – Оконкво с отвращением фыркнул, подумав: «Бабский у них клан». У него на родине, в Умуофии, такого не могло случиться.

– Оконкво прав, – откликнулся другой участник совета. – Что-то предпринять мы должны. Давайте прекратим какие бы то ни было связи с этими людьми. Тогда мы не будем нести никакой ответственности за их гнусности.

После того как высказались все участники собрания, было решено полностью порвать отношения с христианами. Оконкво от ярости скрежетал зубами.

В ту ночь глашатай прошел всю Мбанту вдоль и поперек, оповещая ее жителей, что отныне и навечно приверженцы новой веры исключены из жизни клана и лишены всех привилегий.

Число христиан к тому времени выросло, они составляли теперь небольшую коммуну мужчин, женщин и детей, уверенных в себе и доверяющих друг другу. Мистер Браун, белый миссионер, регулярно навещал их.

– Когда я думаю о том, что прошло всего лишь полтора года с тех пор, как семя веры было впервые посеяно среди вас, – говорил он, – я дивлюсь тому, какие чудеса творит Господь.

В среду на Страстной неделе мистер Киага попросил женщин натаскать красной глины, белого мела и воды, чтобы к Пасхе обмазать и побелить стены церкви, и женщины, разбившись на три группы, приготовились выполнить его поручение. Они вышли рано утром: одна группа, с кувшинами, – к речке, другая, с мотыгами и корзинами, – к деревенской яме, из которой брали глину, третья – к меловому карьеру.

Мистер Киага молился в церкви, когда услышал возбужденные голоса женщин. Он поспешил завершить молитву и вышел посмотреть, что происходит. Женщины вернулись к церкви с пустыми кувшинами, объяснив, что несколько молодых мужчин плетями прогнали их от реки. Вскоре после этого с пустыми корзинами вернулись и женщины, ходившие за глиной. Несколько из них были жестоко избиты. Те, кто ходил за мелом, рассказали такую же историю.

– Что все это значит? – спросил мистер Киага, совершенно сбитый с толку.

– Деревня изгнала нас из племени, – сказала одна из женщин. – Глашатай сегодня ночью объявил об этом. Но не в наших обычаях лишать кого-либо доступа к воде и мелу.

Другая женщина подхватила:

– Они хотят погубить нас. На базар нас тоже теперь не допустят. Так они и сказали.

Мистер Киага собирался уже было послать в деревню за мужчинами – своими единоверцами, но увидел, что они сами идут к церкви. Конечно, все они слышали глашатая, но никогда в жизни не было такого, чтобы женщин не подпустили к воде.

– Пошли, – сказали они женщинам. – Мы отправимся с вами и поговорим с этими трусами. – У некоторых в руках были увесистые палки, а кое-кто даже вооружился мачете.

Но мистер Киага остановил их. Он хотел сначала узнать, за что их изгнали из племени.

– Они сказали, что Околи убил священного питона, – объяснил один из мужчин.

– А это неправда, – подхватил другой. – Околи сам сказал мне, что это вранье.

Сейчас Околи ничего сказать не мог, его не было возле церкви. Предыдущей ночью он заболел и, не дожив до вечера следующего дня, умер. Его смерть доказывала, что старые боги все еще могли постоять за себя. А следовательно, у клана больше не было причин притеснять христиан.

Глава девятнадцатая

Лили последние в году сильные дожди. Настало время месить красную глину для постройки стен. Раньше этого никак нельзя было сделать, потому что слишком сильные ливни все равно размыли бы заготовленную глину, но и дальше откладывать эту работу тоже было невозможно, потому что вскоре наступала пора сбора урожая, а за ней – сухой сезон.

Это должна была быть последняя страда в Мбанте для Оконкво. Семь потраченных впустую безрадостных лет наконец ни шатко ни валко подтягивались к концу. Хотя Оконкво преуспел и на материнской родине, он твердо знал, что преуспел бы еще больше на земле отцов, где мужчины отважны и воинственны. За минувшие семь лет там он бы поднялся до самых больших высот. Поэтому он проклинал каждый день, проведенный в изгнании. Родственники матери были к нему очень добры, и он испытывал к ним глубокую благодарность. Но это не меняло дела. Первого своего ребенка, рожденного в изгнании, девочку, он назвал Ннека – «Мать превыше всего», но сделал это лишь из вежливости и уважения к материнской родне. А когда два года спустя у него родился сын, его он нарек Нвофия – «Рожденный в дикой глуши».

Как только начался последний год его изгнания, Оконкво послал деньги Обиерике, чтобы тот построил ему две хижины на месте его бывшей усадьбы, где он и его семья могли бы перебиться, пока он не выстроит другие хижины и не обнесет усадьбу стеной. Он не мог попросить никого другого построить ему оби и возвести глиняную ограду, потому что их мужчина либо строит сам, либо наследует от отца.

Когда начались последние в году проливные дожди, Обиерика сообщил ему, что две хижины готовы, и Оконкво начал готовиться к возвращению по окончании сезона дождей. Ему бы хотелось вернуться раньше и отстроить усадьбу еще в этом году, не дожидаясь наступления сухого сезона, но тогда он не отбыл бы до конца срок своего изгнания, а это было недопустимо. Поэтому он с нетерпением ждал начала сухого сезона.

Время тянулось медленно. Дожди ослабевали постепенно, пока не превратились в переменные косые ливни. Иногда сквозь дождевые струи проглядывало солнце и дул слабый ветерок. Это были уже веселые и воздушные дожди. Иногда на небе появлялась радуга, а то и две – как мать с дочкой: одна – юная и прекрасная, другая – старая, словно ее выцветшая тень. Радугу называли небесным питоном.

Оконкво созвал трех своих жен и велел им готовить большой праздник.

– Я должен отблагодарить материнскую родню перед уходом, – сказал он.

У Эквефи с прошлого года сохранилось в поле немного маниока, которого уже не было у двух других жен. Не потому, что те были ленивы, а потому что им приходилось кормить много детей. Так что само собой разумелось, что маниок для пира даст Эквефи. Мать Нвойе и Оджиуго сделают свой вклад в виде копченой рыбы, пальмового масла и перца для супа. Оконкво позаботится о мясе и ямсе.

Встав на следующее утро очень рано, Эквефи со своей дочкой Эзинмой и дочкой Оджиуго отправились в поле. Каждая несла длинную сплетенную из тростника корзину, мачете, чтобы подрубать стебли, и маленькую мотыгу, чтобы выкапывать клубни. К счастью, ночью прошел небольшой дождик, так что земля была не слишком твердой.

– Много времени нам не понадобится, чтобы накопать сколько нужно, – сказала Эквефи.

– Но листья же будут мокрыми, – проворчала Эзинма. Она шла, скрестив руки на груди, корзина покачивалась у нее на голове. Ей было холодно. – Терпеть не могу, когда холодная вода капает на спину. Нужно подождать, пока встанет солнце и высушит листья.

Обиагели называла Эзинму «Солью», потому что та не любила воду. «Растаять боишься?» – говорила она.

Копать маниок было нетрудно, как и сказала Эквефи. Эзинма энергично трясла каждый куст длинной палкой, прежде чем наклониться и срезать стебель, а потом выкопать клубень. Стоило потянуть за срезанный кончик стебля, как земля поднималась, корни под ней обрывались – и клубень оказывался на поверхности.

Накопав весьма внушительную кучу, они в два приема снесли клубни к реке, где у каждой женщины была своя ямка для отмачивания маниока.

– Через четыре дня будут готовы, а может, и через три, – сказала Обиагели. – Клубни-то молодые.

– Не такие уж они молодые, – возразила Эквефи. – Я засадила это поле почти два года назад. Просто земля тут бедная, вот клубни и вырастают маленькими.

Оконкво никогда ничего не делал наполовину. Когда Эквефи сказала, что двух коз вполне достаточно для угощения, он осадил ее: не твоего ума дело.

– Я устраиваю праздник, потому что могу себе это позволить. Нельзя жить на берегу реки и мыть руки слюной. Родственники моей матери были ко мне добры, и я должен выказать им свою благодарность.

Были зарезаны три козы и много кур – как на свадьбу. Жены наготовили фуфу и пюре из ямса, суп эгуси[21] и онугбу, и, конечно, было припасено много-много кувшинов пальмового вина.

Вся умунна была приглашена на праздник, все потомки Около, жившего почти двести лет назад. Старейшим членом этой обширной семьи был дядя Оконкво, Ученду. Ему предоставили честь разломить орех кола, но прежде он обратился с молитвой к предкам, прося у них здоровья и много детей.

– Мы не просим достатка, потому что тот, кто здоров и у кого есть дети, достатка добьется сам. Мы не просим денег – только побольше родни. Мы отличаемся от животных тем, что у нас есть чувство родства. Животное, если у него чешется бок, трется об дерево, человек просит родственника почесать ему спину.

Он отдельно помолился за Оконкво и его семью, после чего разломил орех кола и бросил один зубок на землю – для предков.

Когда орех пустили по кругу, жёны и дети Оконкво и те, кто пришел им помочь со стряпней, начали выносить блюдо за блюдом, а сыновья – кувшины с вином. Еды и вина было так много, что кое-кто даже присвистнул от удивления. Когда все угощение было выставлено, Оконкво поднялся, чтобы сказать слово.

– Я прошу вас принять этот маленький орех кола не в знак благодарности за все, что вы сделали для меня за эти семь лет. Младенец не может отблагодарить мать за молоко, которым она его вскормила. Я собрал вас только потому, что родственники иногда должны встречаться все вместе, это очень нужно нам всем.

Ямсовую похлебку подали первой, потому что это более легкая еда, чем фуфу, и потому что ямс вообще всегда подают первым. Потом – фуфу. Кто-то из гостей ел его с супом эгуси, кто-то – с онугбу. Потом разделали мясо так, чтобы каждому из членов умунны досталось по куску. Соблюдая возрастную очередность, каждый вставал и получал свою долю. Даже для тех немногих родственников, которые не смогли прийти, оставили их часть, чтобы они со временем могли прийти и забрать свое угощение.

Когда все вино было выпито, один из старейших членов умунны встал, чтобы поблагодарить Оконкво.

– Если бы я сказал, что мы не ожидали такого великолепного пиршества, можно было бы предположить, будто мы не знаем, как щедр наш сын Оконкво. Нет, все мы его хорошо знаем и ожидали, что праздник будет великолепный. Но он оказался еще более великолепным, чем мы ожидали. Спасибо тебе. Пусть все воздастся тебе десятикратной сторицей. Как приятно в наши дни, когда молодежь считает себя умней предков, видеть мужчину, который живет по великим старым заповедям. Мужчина, который созывает родственников на угощение, делает это не затем, чтобы спасти их от голодной смерти. Еда у всех у них есть и дома. Когда мы собираемся вместе на деревенской площадке, залитой лунным светом, мы делаем это не для того, чтобы полюбоваться луной. Луна каждому видна и со своего двора. Мы сходимся, потому что нам хорошо вместе. Вы спросите, зачем я все это говорю. Я говорю это, потому что боюсь за молодое поколение, за вас, молодежь. – Он указал рукой туда, где сидели в основном молодые люди. – Что касается меня, то мне жить осталось недолго, так же как Ученду, Уначукву и Эмефо. Но мне страшно за вас, молодежь, потому что вы не понимаете, насколько сильны узы родства. Вы не знаете, что значит говорить в один голос. И что в результате? Мерзкая чужая религия пускает корни среди вас. Человек теперь легко покидает отца и братьев, отдает на поругание богов своих предков, словно охотничья собака, вдруг взбесившаяся и бросающаяся на собственного хозяина. Я боюсь за вас, я боюсь за наш клан. – Он повернулся к Оконкво и закончил: – Спасибо тебе за то, что собрал нас вместе.

Часть третья

Глава двадцатая

Семь лет в отрыве от своего клана – это много. Свято место пусто не бывает, его занимает кто-то другой. Как только человек покидает свое место, кто-то заполняет пустоту. Клан – что ящерица: стоит ей потерять хвост – у нее тут же начинает расти другой.

Оконкво все это знал. Ему было известно, что он потерял свое место среди девяти духов в масках, которые вершили правосудие в клане, что утратил возможность предводительствовать своим воинственным кланом в борьбе с новой религией, которая, как ему сказали, постоянно укрепляется. Он упустил время, в течение которого мог заслужить самые высокие титулы. Но некоторые из этих потерь были восполнимы. И он решительно настроился сделать так, чтобы его возвращение не осталось незамеченным. Он должен вернуться с триумфом и наверстать семь потерянных лет.

Свое возвращение он начал планировать с первого года изгнания. Первое, что он намеревался сделать, – это отстроить свою усадьбу с размахом, на более высоком уровне. Он поставит более просторный амбар, чем был у него прежде, и хижины для двух новых жен. Потом, чтобы продемонстрировать свое благосостояние, введет двух сыновей в сообщество озо. Такое под силу только действительно выдающимся членам клана. Оконкво красочно представлял себе, какой почет будут ему оказывать, и мысленно видел, как получает самый высокий титул.

По мере того как один за другим проходили годы изгнания, ему стало казаться, что его чи, стараясь загладить вину, воздает ему за нанесенные ранее бедствия. Его ямс рос обильно не только здесь, на материнской родине, но и в Умуофии, где Обиерика из года в год ссужал его под проценты.

Потом случилась трагедия с его старшим сыном. Поначалу казалось, что она слишком тяжела и сломила его дух. Но запас его душевных сил был велик, и в конце концов Оконкво сумел превозмочь горе. У него имелось еще пятеро сыновей, и он был решительно настроен воспитать их в традициях племени.

Он призвал их к себе, и они расселись кружком в его оби. Младшему было всего четыре года.

– Вы все видели, каким несмываемым позором покрыл себя ваш старший брат, – сказал Оконкво. – Отныне он мне не сын, а вам – не брат. Своими сыновьями я буду считать только тех, кто станет настоящим мужчиной и будет иметь право высоко держать голову среди моих соплеменников. Если кто-то из вас предпочитает быть бабой – счастливого пути вслед за Нвойе, пока я жив, чтобы проклясть его. Если кто-то из вас восстанет против меня после моей смерти, я явлюсь и сверну ему шею.

Оконкво был очень счастлив в дочерях. Он не переставал сокрушаться, что Эзинма родилась девочкой. Из всех его детей только она понимала все малейшие движения его души. И с годами родство их душ становилось все крепче.

За годы изгнания Эзинма выросла и превратилась в одну из самых красивых девушек Мбанты. Ее называли «кристаллом красоты», как когда-то в юности называли ее мать. Болезненная маленькая девочка, причинявшая матери столько душевных мук, чуть ли не в один день превратилась в здоровую, жизнерадостную девушку. Правда, случались у нее, надо признать, приступы депрессии, и тогда она огрызалась на всех, как разозлившаяся собака. Приступы эти накатывали на нее внезапно и без видимой причины. Но бывало это очень редко и быстро проходило. Во время таких приступов она не терпела никого, кроме отца.

Многие молодые мужчины и зажиточные мужчины среднего возраста сватались к ней. Но она всем отказывала, потому что однажды вечером, позвав ее к себе, отец сказал:

– Здесь много хороших и богатых мужчин, но я бы хотел, чтобы ты вышла замуж в Умуофии, когда мы туда вернемся.

Ничего больше он не произнес, но Эзинма прекрасно поняла то, что крылось за этими несколькими словами. И согласилась с этим.

– Твоя единокровная сестра Обиагели меня не поймет, – добавил Оконкво, – но ты сможешь ей объяснить.

Хотя они были почти ровесницами, Эзинма имела большое влияние на сестру. Она объяснила ей, почему им не следует пока выходить замуж, и та тоже согласилась. Так что обе отвергали все брачные предложения в Мбанте.

«Если бы она была мальчиком! – мысленно печалился Оконкво. – Она так отлично все понимает». Кто еще из его детей мог так хорошо читать его мысли? Его возвращение в Умуофию с двумя взрослыми красавицами-дочерьми привлечет большое внимание. Его будущими зятьями должны стать мужчины, пользующиеся авторитетом в клане. Бедняки и ничем себя не зарекомендовавшие мужчины не посмеют и приблизиться к его порогу.

* * *

За семь лет, проведенных Оконкво в изгнании, Умуофия сильно изменилась. В деревню пришла церковь и многих увела к себе. Не только люди низкого происхождения и изгои присоединились к ней, но и иные вполне достойные мужи. Одним из них стал Огбуэфи Угонна, обладавший двумя титулами. В припадке безумия он срезал со щиколоток ножные браслеты – обозначение его титулов и отшвырнул их, после чего присоединился к христианам. Белый миссионер очень гордился таким приобретением, и Огбуэфи Угонна первым в Умуофии удостоился Святого причастия, или «священного вкушения», как его называли на ибо. Для Огбуэфи Угонна это «святое вкушение» было прежде всего праздником, связанным с едой и питием, только более благочестивым, чем деревенские празднества, по такому случаю он положил рог в свой козий мешок.

Но белые люди не только утвердили свою церковь, они установили и новые порядки. Они построили суд, где окружной уполномоченный, ничего не понимавший в местных обычаях, выступал арбитром по разным делам. У него были свои приставы, которые приводили к нему людей, подлежавших суду. Многие из этих приставов были выходцами из Умуру, деревни, расположенной на берегу Великой реки, туда белые люди пришли уже много лет назад и там основали центр своей религии, торговли и управления. Этих судебных приставов в Умуофии ненавидели, потому что они были чужаками и высокомерными грубиянами. Назывались они котма, но из-за шортов пепельного цвета, которые они носили, им дали «народное» прозвище – «пепельные задницы». Они также охраняли тюрьму, набитую мужчинами, нарушившими законы белого человека: одни выбросили своих близнецов, другие притесняли христиан. Котма избивали их в тюрьме и каждое утро выгоняли на работу: убирать двор учреждений местного правления, приносить дрова белому уполномоченному и приставам. Среди узников были и титулованные мужчины, которым не пристало заниматься подобным низким трудом. Они страдали от такого унижения и горевали о своих заброшенных полях. Выкашивая траву своими мачете, молодые мужчины пели в такт взмахам ножей:

Котма – пепельная задница,

Ему бы быть рабом.

У белого в голове совсем нет разума,

Ему бы быть рабом.

Приставам не нравилось, когда их называли «пепельными задницами», и они избивали этих людей. Но песня докатилась до Умуофии, и ее знали все.

Оконкво совсем поник головой, когда Обиерика ему все это рассказывал.

– Возможно, я слишком долго отсутствовал, – произнес он задумчиво, словно разговаривал сам с собой, – но я не могу понять того, что ты рассказываешь. Что случилось с нашим народом? Где его былой боевой дух?

– А разве ты не слыхал, как белый человек истребил всех жителей Абаме? – напомнил Обиерика.

– Слыхал, – ответил Оконкво. – Но слыхал я и то, что абамцы были слабаками и глупцами. Почему они не сопротивлялись? У них что, не было ружей и мачете? Мы не трусы, не равняй нас с абамцами. Их отцы никогда не осмеливались выступить против наших предков. Мы должны сразиться с белыми людьми и прогнать их с нашей земли.

– Уже слишком поздно, – печально возразил Обиерика. – Многие мужчины нашего рода и наши сыновья встали в ряды чужаков. Они исповедуют их религию и помогают поддерживать их порядки. Нам бы ничего не стоило выгнать белых из Умуофии, их тут всего двое. Но как быть с нашими соплеменниками, которые присоединились к ним и которых они наделили властью? Они кинутся в Умуру и приведут солдат, от нас останется не больше, чем от Абаме. – Он долго молчал, а потом добавил: – Я же тебе рассказывал, когда последний раз приходил в Мбанту, как они повесили Ането.

– А что сталось с тем спорным участком земли? – спросил Оконкво.

– Суд белого человека решил, что он должен принадлежать семье Ннама, которая отвалила большие деньги приставам белого человека и переводчику.

– А белый человек знает наши законы, касающиеся земли?

– Откуда ему их знать, если он даже не говорит на нашем языке? Но он считает, что наши обычаи плохие, и наши собственные братья, принявшие его веру, тоже поддакивают: наши обычаи, мол, плохие. Как, по-твоему, мы будем сражаться, если наши соплеменники обратились против нас? Белый человек очень умен. Он прокрался к нам тихо и мирно со своей религией. Нас позабавила его глупость, и мы позволили ему остаться. А теперь он прибрал к рукам наших братьев, и клан уже не может действовать как единое целое. Он рассек те узы, которые держали нас вместе, и клан распался.

– А как им удалось схватить Ането, чтобы его повесить? – спросил Оконкво.

– Убив Одуче в схватке за ту землю, он решил сбежать в Анинту, чтобы спастись от гнева земли. Это было дней через восемь после их ссоры, потому что Одуче не сразу умер от ран. Он скончался только на седьмой день. Но все знали, что он умирает, и Ането собрал свои пожитки, намереваясь скрыться. Однако христиане рассказали белому человеку о происшествии, и тот послал своих котма схватить Ането. Его посадили в тюрьму вместе со всеми его уважаемыми родственниками. Одуче в конце концов умер, а Ането отвели в Умуру и повесили. Его родственников отпустили, но у них до сих пор язык не поворачивается рассказать о своих страданиях.

После этого двое мужчин долго сидели в скорбном молчании.

Глава двадцать первая

Однако в Умуофии было много мужчин и женщин, которые отнюдь не так остро реагировали на новые порядки, как Оконкво. Да, белый человек действительно принес свою дурацкую веру, но ведь он же построил торговую лавку, и впервые пальмовое масло и ядра пальмовых орехов стали товарами большой ценности, в Умуофию потекло много денег.

И даже отношение к белой религии начало становиться более сочувственным: а может, в ней, в конце концов, действительно что-то есть, ведь в ее кажущемся безумии проглядывает-таки своего рода система.

Такой сдвиг в умонастроениях жителей деревни был заслугой мистера Брауна, белого миссионера, который очень строго удерживал свою паству от всего, что могло бы спровоцировать гнев клана. Одного прихожанина было особенно трудно держать в узде. Его звали Енох, и его отец был жрецом культа змеи. Ходили слухи, будто Енох убил и съел священного питона, за что отец проклял его.

В своих проповедях мистер Браун предостерегал против такого избыточного религиозного рвения. Все возможно, увещевал он своих слишком ретивых прихожан, но не все целесообразно. И таким образом мистер Браун завоевал уважение даже среди членов клана, потому что наступал на их веру очень деликатно и осмотрительно. Он подружился с некоторыми предводителями клана, и во время одного из частых визитов в соседние деревни ему подарили резной слоновий бивень, служивший символом уважения и высокого звания. А один из старейшин этой деревни, по имени Акунна, отдал своего сына в школу мистера Брауна для обучения премудростям белого человека.

Приходя в эту деревню, мистер Браун всегда проводил много часов в оби Акунны, беседуя с ним через переводчика о религии. Ни одному из них не удалось обратить другого в свою веру, но оба узнавали больше о верованиях собеседника.

– Ты говоришь, что существует один верховный Бог, сотворивший небо и землю, – сказал Акунна мистеру Брауну во время одного из его визитов. – Мы тоже верим в Него и называем Чукву. Он создал весь мир и других богов.

– Нет никаких других богов, – ответил мистер Браун. – Чукву – единственный Бог, а все остальные – ложны. Вы вырезаете из куска дерева идолов – вроде этих, – он указал на стропило, с которого свешивалась вырезанная из дерева фигурка Икенго[22], – и называете их богами. Но они все равно остаются лишь деревяшками.

– Да, – отвечал Акунна, – это и правда деревяшка. Но дерево, из которого ее, как и всех других богов, выпилили, создано Чукву. Это Он сотворил их как своих посланников, чтобы через них мы могли приблизиться к Нему. Это так же, как у вас: ты ведь – глава своей церкви.

– Нет, – возразил мистер Браун, – глава моей церкви – Сам Бог.

– Я знаю, – сказал Акунна, – но в этом мире, среди людей, должен быть свой глава, кто-то вроде тебя, чтобы связывать нас с Ним.

– Глава моей церкви – в этом смысле – находится в Англии.

– Так я об этом и толкую. Глава твоей церкви живет в твоей стране. Он отправил тебя сюда как своего посланца. А ты тоже назначил своих посланцев и служителей. Или вот другой пример – окружной уполномоченный. Его прислал твой король.

– У них не король, а королева, – по собственной инициативе поправил его переводчик.

– Твоя королева направляет своего посланника, окружного уполномоченного. Он понимает, что один не справится, поэтому назначает котма себе в помощь. То же самое и с нашим Богом, с Чукву. Он назначает младших богов в помощь Себе, потому что Его работа не под силу одному.

– Не надо представлять Его себе как человека, – сказал мистер Браун. – Именно потому, что ты так себе Его представляешь, тебе кажется, что Ему нужны помощники. А хуже всего то, что вы все свое религиозное рвение отдаете ложным богам, которых создали сами.

– Это не так. Да, мы приносим жертвы младшим богам, но если они не в состоянии помочь и нам не к кому больше обратиться, мы идем к Чукву. И это правильно. Ведь обращаемся же мы к Большому человеку через его слуг. Но если его слуги не могут нам помочь, тогда мы прибегаем к последнему источнику надежды. Наверное, кажется, что мы уделяем больше внимания маленьким богам, но это не так. Мы беспокоим их чаще, потому что боимся беспокоить их Хозяина. Наши отцы знали, что Чукву – Верховный Повелитель, именно поэтому многие из них давали своим детям имя Чуквука, что означает «Чукву – высший властитель».

– Ты сказал одну очень интересную вещь, – заметил мистер Браун. – Вы боитесь Чукву. В моей религии Чукву – любящий Отец, и тем, кто исполняет Его волю, нечего бояться.

– Но мы должны бояться Его, когда не исполняем Его волю, – возразил Акунна. – А кто может сказать, какова Его воля? Это слишком великая тайна, чтобы ее понять.

Таким образом мистер Браун узнавал очень много о религиозных обычаях клана и пришел к выводу, что прямая атака на них к успеху не приведет. Тогда он построил в Умуофии школу и маленькую больницу. Он ходил от дома к дому, уговаривая людей посылать своих детей в школу. Но поначалу те отправляли туда только своих рабов и иногда – ленивых отпрысков. Мистер Браун умолял, доказывал, пророчествовал. Говорил, что в будущем править этой землей смогут только мужчины и женщины, которые будут уметь читать и писать, что если Умуофия не будет посылать своих детей в школу, придут чужаки из других земель и захватят власть. Разве они уже не видят, что происходит в окружном суде, где уполномоченного окружают пришлые люди, говорящие на своем языке? Большинство из них родом из дальней большой деревни Умуру на берегу Великой реки, куда белый человек пришел раньше всего.

В конце концов речи мистера Брауна начали оказывать воздействие. В школу стало приходить больше людей, и он поощрял их подарками в виде маек и полотенец. Не все из них были молодыми. Некоторым исполнилось уже по тридцать, а то и больше. По утрам они работали в полях, а потом шли в школу. И совсем немного времени понадобилось, чтобы люди стали говорить, что врачевание белого человека действует быстро и в самом деле помогает. Школа мистера Брауна тоже давала скорые результаты. Нескольких месяцев обучения оказывалось достаточно, чтобы человек мог стать судебным приставом или даже секретарем суда. Те, кто учился дольше, сами становились учителями и из обычных работяг превращались в возделывателей виноградников Господа. Несколько новых церквей со школами при некоторых из них были основаны в окружающих деревнях. Религия и образование с самого начала шли рука об руку.

Миссия мистера Брауна росла, одерживала победу за победой, и благодаря своим связям с новой администрацией завоевывала все больший общественный престиж. Но здоровье мистера Брауна ухудшалось. Поначалу он не обращал внимания на тревожные признаки болезни. Но в конце концов, опечаленный и сломленный, вынужден был покинуть свою паству.

Когда мистер Браун отбыл домой, шел первый после возвращения Оконкво в Умуофию сезон дождей. Пятью месяцами раньше, едва узнав о возвращении Оконкво, миссионер нанес ему визит. Как раз незадолго до того он послал сына Оконкво Нвойе, которого теперь звали Исааком, в недавно открывшийся педагогический колледж в Умуру и надеялся, что эта новость Оконкво обрадует. Но Оконкво прогнал его, пригрозив, что в следующий раз, если он заявится снова к нему в усадьбу, его вынесут из нее вперед ногами.

Возвращение Оконкво на родину не стало таким впечатляющим, каким он его себе представлял. Правда, две его дочери-красавицы вызвали большое волнение среди потенциальных женихов, и вскоре от сватающихся уже не было отбоя, но особого интереса к возвращению самогó земляка-воина Умуофия не проявила. За время его отсутствия в клане произошли столь глубокие перемены, что он стал почти неузнаваем. Новая религия, новые порядки, открывшиеся лавки занимали слишком много места в головах его соплеменников. Оставалось, правда, еще немало тех, кто все эти новшества считал злом, но даже они почти ни о чем другом не говорили и не думали, и, разумеется, меньше всего – о возвращении Оконкво.

Да и год выпал неудачный. Если бы Оконкво сразу же ввел двух своих сыновей в сообщество озо, это бы всколыхнуло ситуацию. Но обряд посвящения проводился в Умуофии раз в три года, и до следующей церемонии оставалось ждать еще почти два.

Оконкво был глубоко опечален. И это была печаль не только о собственных горестях. Он скорбел о клане, который на его глазах надламывался и распадался, и о воинственных мужчинах Умуофии, которые необъяснимым образом становились изнеженными, как женщины.

Глава двадцать вторая

Преемником мистера Брауна стал преподобный Джеймс Смит, это был человек совершенно иного склада. Он открыто осуждал политику компромиссов и приспосабливания, которую проводил мистер Браун, и видел все только в черно-белом свете, где все черное, разумеется, было злом. Для него мир представлял собой поле битвы, на котором дети света сошлись в смертельном поединке с отродьем тьмы. В своих проповедях он говорил об овцах и козлищах, о семенах и плевелах и твердо веровал в то, что жрецов Ваала следует истреблять.

Мистер Смит был очень расстроен невежеством, которое большая часть его паствы проявляла даже в таких понятиях, как Троица и Святые таинства. Это только доказывало, что все они были семенами, брошенными в каменистую почву. Мистер Браун, с его точки зрения, думал лишь о количестве, а следовало бы ему помнить, что Царствие Божие не зависит от многолюдия. Сам Господь подчеркивал важность избранности немногих. «Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их»[23]. Заполнить святой Божий храм толпой идолопоклонников, шумно требующих знамений, было безрассудством, чреватым нескончаемыми бедствиями. Только раз в Своей земной жизни взял Иисус в руки бич – чтобы изгнать толпу торгующих из храма Отца Своего.

Не прошло и нескольких недель со времени его приезда в Умуофию, как мистер Смит отлучил молодую женщину от церкви за то, что та «влила молодое вино в мехи ветхие»[24] – то есть позволила своему мужу-язычнику изувечить свое мертвое дитя. Ребенка объявили огбанье, мучающим свою мать тем, что, умирая, он возвращается в ее утробу, чтобы родиться снова. Четырежды проделал этот ребенок свой порочный круг, поэтому обычай предписывал изувечить его тело, чтобы отвратить его от желания возвращаться.

Узнав об этом, мистер Смит пришел в ярость. Он не верил в истории, которые подтверждали некоторые даже самые глубоко верующие прихожане, – истории об особенно зловредных огбанье, которых не отпугивали даже увечья и которые все равно возвращались, покрытые шрамами. Он отвечал, что подобные небылицы распространяются по миру дьяволом, чтобы сбивать людей с пути истинного, и что те, кто в них верит, недостойны причастия.

В Умуофии бытовала пословица «Как человек танцует, так ему и барабаны подыгрывают». Пляска мистера Смита была бешеной, вот и барабаны взбесились. Слишком рьяные неофиты, которые чувствовали себя неуютно под сдерживающей дланью мистера Брауна, теперь оказались в большой чести. Одним из них был сын жреца змеи Енох, который, как считалось, убил и съел священного питона. Религиозное рвение Еноха, казалось, настолько превосходило набожность даже самого мистера Брауна, что земляки называли его тем самым посторонним, который плачет на похоронах громче осиротевших.

Енох был низкорослым, субтильным и словно бы всегда куда-то спешил. Ступни его, короткие и широкие, всегда, стоял ли он на месте или шел, были вывернуты наружу – пятки вместе, носки врозь, словно они находились в ссоре и желали идти каждая своей дорогой. Но внутри этого хилого тела так бурлила чрезмерная энергия, что она не могла не вырываться то и дело наружу, и это было чревато ссорами и драками. Все воскресные проповеди, казалось ему, были направлены на увещевание его личных врагов, и если ему случалось сидеть поблизости от кого-нибудь из них, он время от времени поворачивался к нему и бросал многозначительные взгляды, как будто хотел сказать: «Ну, я же тебе говорил!» Именно Енох и спровоцировал самый серьезный конфликт между церковью и кланом в Умуофии, который назревал с того самого времени, когда уехал мистер Браун.

Случилось это во время ежегодной церемонии в честь богини земли. Во время этой церемонии предки, которые были по смерти преданы Матери-земле, восставали из нее в образе эгвугву и, как считалось, выползали из земных недр по крохотным муравьиным ходам.

Одним из величайших преступлений, какие только мог совершить человек, было прилюдно сорвать маску с эгвугву, а также сказать или сделать что-то, что могло умалить его божественный авторитет в глазах непосвященных. Именно это и сделал Енох.

Ежегодная церемония поклонения богине земли выпала на воскресенье, и духи в масках были повсюду. Женщины-христианки, отправившиеся с утра в церковь, не могли из-за этого вернуться домой. Кое-кто из их мужей вышел попросить эгвугву ненадолго освободить дорогу, чтобы женщины могли пройти. Те согласились и уже было начали отступать, когда Енох подстрекательски выкрикнул, что они ни за что не посмеют прикоснуться к христианину. В ответ на его похвальбу эгвугву вернулись, и один из них хорошенько приложил Еноха палкой, которую они всегда носили при себе. Енох набросился на него и сорвал с него маску. Остальные эгвугву тут же окружили своего поруганного товарища, заслонив его от мирских взглядов, и увели. Енох символически убил дух предка, и Умуофия была ввергнута в хаос.

В ту ночь Мать духов бродила по всей деревне, оплакивая своего убитого сына. Ужасная была ночь. Даже самые старые жители Умуофии никогда не слышали таких нездешних, наводящих ужас звуков, да, наверное, никогда и не услышат больше. Было такое впечатление, будто сама душа племени рыдала, предвещая грядущее великое горе – свою собственную смерть.

На следующий день все эгвугву Умуофии в масках собрались на базарной площади. Они пришли отовсюду, где жили люди клана, даже из соседних деревень: устрашающий Отакагу из Имо и Эквенсу, размахивающий белым петухом, из Ули. Это было сборище, внушавшее ужас. Зловещие голоса бесчисленных духов, колокольчики, звеневшие за спинами некоторых из них, лязг мачете, которые они скрещивали, приветствуя друг друга, наполняли страхом и заставляли трепетать сердца. Впервые на памяти живущих этот священный рёв сотрясал воздух средь бела дня.

С базарной площади разъяренная толпа направилась к дому Еноха. Некоторые из старейшин клана присоединились к ней, обвешанные защитной броней талисманов и амулетов. Это были люди, чьим оружием являлось огву, колдовство. Что касается обычных мужчин и женщин, они прислушивались к происходившему с безопасной дистанции своих хижин.

Руководители христианской общины собрались накануне вечером в пасторском доме мистера Смита. Обсуждая случившееся, они слышали плач Матери духов по своему убитому сыну. Леденящие кровь звуки подействовали даже на мистера Смита, казалось, он впервые был напуган.

– Что они собираются делать? – спросил он.

Никто этого не знал, поскольку такого прежде никогда не было. Мистер Смит послал бы за окружным уполномоченным и его приставами, но те днем раньше отправились совершать объезд по деревням.

– Одно ясно, – сказал мистер Смит, – физического сопротивления мы им оказать не можем. Наша сила – в Боге.

Они опустились на колени и стали молить Господа об избавлении.

– Спаси, Господи, люди Твоя, – затягивал мистер Смит.

– И благослови достояние Твое, – подхватывали остальные.

Они решили, что Еноха надо на день-другой спрятать в пасторском доме. Услышав это, сам Енох был страшно разочарован: он-то надеялся, что священная война теперь неминуема, так же думали еще несколько членов общины. Но благоразумие взяло верх, и это многим спасло жизнь.

Толпа эгвугву неистовым ураганом ворвалась в усадьбу Еноха, огнем и мачете превратив ее в жалкую кучу обломков. Потом она направилась к церкви, уже объятая азартом разрушения.

Мистер Смит находился в церкви, когда услышал приближение духов в масках. Он тихо подошел к двери, выходившей в церковный двор, и остановился в проеме. Но когда первые три или четыре эгвугву появились во дворе, чуть было не отпрянул назад, с трудом преодолевая желание убежать; вместо этого он спустился на две ступеньки церковного крыльца и пошел навстречу духам.

Те рванулись вперед, и большой отрезок бамбуковой ограды, окружавшей церковный двор, рухнул под их натиском. Раздались диссонирующие звуки колокольчиков и какие-то потусторонние крики, лязгнули мачете, в воздух взметнулись облака пыли. За спиной у мистера Смита раздались шаги. Он повернулся и увидел Океке, своего переводчика. Отношения между мистером Смитом и Океке со вчерашнего вечера, после совещания церковного совета, были натянутыми, потому что Океке категорически осуждал поведение Еноха. Он даже высказался за то, чтобы не прятать его в пасторском доме, потому что это только навлечет гнев клана на самого пастора. Мистер Смит, не стесняясь в выражениях, осадил его и утром не последовал его совету. Однако сейчас, когда Океке подошел и встал с ним плечом к плечу против разъяренной толпы, он улыбнулся ему. Улыбка была вымученной, но в ней сквозила глубокая благодарность.

На короткий миг неожиданное спокойствие этих двух мужчин остановило натиск эгвугву. Но то был лишь миг – как наэлектризованная тишина между раскатами грома. Вторая волна натиска оказалась мощнее первой. Она поглотила обоих мужчин. А потом безошибочно узнаваемый голос возвысился над столпотворением, и мгновенно настала тишина. Вокруг двух христиан образовалось пустое пространство, и заговорил Айофия.

Айофия был верховным эгвугву Умиофии, главой и рупором девяти предков, вершивших справедливость в клане. Его голос знали все, и он мог мгновенно утихомирить разбушевавшуюся толпу. Из головы его поднимались клубы дыма.

– Тело белого человека, я приветствую тебя, – произнес он формулу, с которой бессмертные обращаются к людям. – Тело белого человека, знаешь ли ты меня?

Мистер Смит взглянул на переводчика, но Океке, бывший уроженцем далекой Умуру, стоял в растерянности.

Айофия рассмеялся утробным голосом. Это было похоже на грохот ржавого металла.

– Они чужаки, – сказал он, – и невежды. Но так и быть. – Он повернулся к своим товарищам и, приветствуя их, назвал отцами Умуофии. Потом воткнул свое копье в землю, и оно завибрировало, как живое. После этого он снова повернулся к миссионеру и его переводчику.

– Скажи белому человеку, что мы не причиним ему никакого вреда, – велел он переводчику. – Скажи ему, чтобы шел в дом и оставил нас в покое. Мы любили его брата, который жил у нас раньше. Он был нелепый, но мы любили его, и ради него мы не причиним вреда его брату. Но это построенное им святилище должно быть разрушено. Мы больше не позволим, чтобы оно стояло на нашей земле. Оно породило немыслимые мерзости, и мы пришли, чтобы положить этому конец. – Он повернулся к своим спутникам. – Отцы Умуофии, я приветствую вас! – Те дружно ответили ему своим гортанным кличем. Он снова повернулся к миссионеру. – Ты можешь остаться с нами, если примешь наши порядки. Молиться можешь своему богу. Это хорошо, когда человек поклоняется своим богам и духам своих отцов. А теперь возвращайся в дом, чтобы не пострадать ненароком. Гнев наш велик, но мы сдержали его, чтобы поговорить с тобой.

Мистер Смит сказал переводчику:

– Передай им, чтобы уходили отсюда. Это дом Бога, и я умру, а не позволю его осквернить.

Океке благоразумно смягчил его слова в переводе.

– Белый человек говорит: он очень рад, что вы пришли к нему со своими жалобами как друзья. И он будет рад, если вы предоставите ему уладить ваши претензии.

– Мы не можем предоставить ему такую возможность, потому что он не понимает наших обычаев, так же как мы не понимаем его обычаев. Мы называем его глупым, потому что он не знает наших правил, а он, возможно, называет глупыми нас, потому что мы не понимаем его правил. Пусть он уходит.

Мистер Смит не двинулся с места. Но свой храм он спасти не смог. Когда эгвугву ушли, глинобитная церковь, построенная мистером Брауном, превратилась в кучу глины и пепла. На время дух клана был умиротворен.

Глава двадцать третья

Впервые за много лет Оконкво испытывал чувство, близкое к ощущению счастья. Былая жизнь, которая так неузнаваемо изменилась за время его изгнания, казалось, возвращалась. И клан, который сделался за это время совсем другим, похоже, начал исправляться.

Когда его соплеменники собрались на базарной площади, чтобы обсудить свои дальнейшие действия, он говорил с ними очень жестко, и они слушали его с уважением. Словно настали старые добрые времена, когда воин был воином. Хотя они не согласились убить миссионера и выгнать всех христиан, но все же проявили готовность сделать нечто существенное. И сделали. Оконкво снова был почти счастлив.

В течение двух дней после разгрома церкви ничего не происходило. Все мужчины Умуофии ходили вооруженные ружьями или мачете, чтобы их не могли застать врасплох, как жителей Абаме.

Потом из своей инспекционной поездки вернулся окружной уполномоченный. Мистер Смит немедленно отправился к нему, и между ними состоялась долгая беседа. Мужчины Умуофии не придали этому особого значения, сочтя это неважным. Миссионер и прежде часто навещал своего белого собрата. В этом не было ничего необычного.

Три дня спустя окружной уполномоченный послал к старейшинам Умуофии своего сладкоречивого связного с просьбой к ним прибыть в его штаб-квартиру. Это тоже не было необычным. Он нередко приглашал их к себе на всякие пустые обсуждения. Оконкво был в числе шести приглашенных и предупредил остальных, чтобы все были вооружены.

– Мужчина Умуофии не отказывается от приглашения, – сказал он. – Он может отказаться сделать то, о чем его попросят, но не выслушать просьбу. Однако времена изменились, и мы должны быть в полной готовности.

Таким образом, шестеро мужчин отправились на встречу с окружным уполномоченным вооруженные мачете. Ружей они с собой не взяли, это было бы неуместно. Их провели в помещение суда, где уже находился окружной уполномоченный, вежливо их приветствовавший. Они сняли с плеч свои козьи мешки и мачете в ножнах, положили их на пол и сели.

– Я попросил вас прийти, – начал уполномоченный, – из-за того, что случилось в мое отсутствие. Мне уже кое-что рассказали, но я не могу в это поверить, пока не услышу другую сторону. Давайте по-дружески обсудим то, что произошло, и найдем способ сделать так, чтобы это не повторилось.

Огбуэфи Эквуеме встал и начал излагать события.

– Одну минуту, – перебил его уполномоченный. – Я хочу позвать своих людей, чтобы и они выслушали ваши жалобы и учли предостережения. Многие из них прибыли сюда из отдаленных мест и хотя говорят на вашем языке, не знают ваших обычаев. Джеймс! Сходи приведи их.

Его переводчик вышел и вскоре вернулся в сопровождении двенадцати мужчин, которые расселись вперемешку с умуофийцами. Огбуефи Эквуеме продолжил свой рассказ о том, как Енох убил эгвугву.

Все случилось так быстро, что шестеро умуофийцев не успели ничего заметить. Последовала очень короткая схватка – слишком короткая даже для того, чтобы они смогли дотянуться до своих мачете, – и всех шестерых, уже в наручниках, повели в караульное помещение.

– Мы не причиним вам никакого вреда, – сказал им там окружной уполномоченный, – если вы согласитесь сотрудничать с нами. Мы принесли мирный порядок управления вашему народу, чтобы он мог жить счастливо. Если кто-нибудь посмеет дурно обращаться с вами, мы тут же придем вам на помощь. Но и вам мы не позволим дурно обращаться с другими. У нас есть суд, в котором мы по закону разбираем дела и вершим правосудие так же, как это происходит на моей родине, которой правит великая королева. Вас привели сюда, потому что вы собрались все вместе, чтобы причинять зло другим – жечь их дома и святилища. Во владениях нашей королевы, самой могущественной правительницы в мире, такое считается недопустимым. Я постановил, что вы должны заплатить штраф в размере двухсот мешков каури. Вас отпустят, как только вы согласитесь с этим и возьмете на себя обязательство собрать эту сумму со своих соплеменников. Что скажете?

Шестеро умуофийцев угрюмо молчали, и уполномоченный решил дать им время подумать. Покидая караульное помещение, он велел приставам обращаться с арестованными уважительно, поскольку они – старейшины Умуофии.

– Так точно, сэр, – ответили те, взяв под козырек.

Как только окружной уполномоченный ушел, явился старший пристав, который по совместительству был и тюремным брадобреем, и обрил всех шестерых наголо. Они оставались в наручниках, поэтому, не сопротивляясь, сидели, мрачно понурив головы.

– Кто из вас главный? – шутливо спросил цирюльник. – Похоже, в Умуофии каждый бедняк носит на щиколотке знак титула. Он хоть десять каури стóит?

Шестеро умуофийцев ничего не ели весь тот день и следующий. Им даже пить не давали и не позволяли выйти по нужде. А ночью пришли приставы и стали издеваться над ними, стукая их головами друг о друга.

Даже когда мужчины оставались одни, они были не в состоянии перемолвиться ни словом. Только на третий день, когда не осталось сил терпеть голод и издевательства, они стали подумывать о том, чтобы сдаться.

– Надо было убить белого человека, но вы меня не послушались, – прорычал Оконкво.

– И мы бы уже сидели в Умуру, ожидая повешения, – огрызнулся кто-то.

– Кто это тут хочет убить белого человека? – ворвавшись в камеру, рявкнул пристав. Никто ему не ответил. – Мало вам того, что вы натворили, так вам нужно еще убить белого человека?!

У пристава была тяжелая дубинка, и он несколько раз огрел каждого по голове и спине. Оконкво захлебывался от ненависти.

Как только шестерку старейшин заперли в камере караульного помещения, несколько судебных приставов отправились в Умуофию сообщить ее жителям, что их старейшин не отпустят до тех пор, пока они не заплатят штраф в двести пятьдесят мешков каури.

– Если вы сейчас же не заплатите, – сказал их главный, – мы отвезем их в Умуру, где они предстанут перед большим белым человеком, а потом повесим.

Эта новость быстро разнеслась по деревням, прирастая по ходу дела всякими измышлениями. Кто-то утверждал, что старейшин уже отвезли в Умуру и повешение назначено на следующий день. Кто-то – что и их семьи тоже повесят. Кто-то – что уже выслали солдат, которые перестреляют умуофийцев так же, как они перестреляли абамцев.

Стояла полная луна, но в ту ночь не было слышно на улице детских голосов. Деревенская ило, где они всегда собирались, чтобы устраивать игры под луной, пустовала. Женщины Игуэдо не собрались в своем тайном убежище, чтобы разучить новый танец, который они потом обычно демонстрировали всей деревне. Молодые люди, которые в полнолуние всегда устраивали шумные гуляния, в ту ночь сидели по домам. Мужских голосов не было слышно на деревенских дорожках: никто из мужчин не отправился в гости или к любовнице. Умуофия напоминала насторожившееся животное с навостренными ушами, принюхивающееся к неподвижному безмолвию чреватого зловещими предзнаменованиями воздуха и не знающего, куда бежать в случае необходимости.

Тишину нарушил деревенский глашатай, бивший в свой звучный огене. Он созывал всех мужчин Умуофии от возрастной группы акаканма и старше собраться утром, после первой еды, на базарной площади. Он обошел всю деревню вдоль и поперек, не пропустив ни одной из главных дорожек.

Усадьба Оконкво выглядела заброшенной, словно ее затопило холодной водой. Все члены его семьи были дома, но разговаривали друг с другом шепотом. Эзинма прервала обязательное двадцативосьмидневное пребывание в семье будущего мужа и вернулась домой, как только услышала, что ее отец в тюрьме и ожидает повешения. Сразу же по возвращении она отправилась к Обиерике и спросила, что мужчины Умуофии собираются с этим делать. Но Обиерики с утра не было дома. Его жёны думали, что он отправился на тайную встречу. Эзинма осталась довольна: значит, что-то делается.

Наутро после призыва глашатая мужчины Умуофии собрались на базарной площади и решили немедля собрать двести пятьдесят мешков каури, чтобы умилостивить белого человека. Они не знали, что пятьдесят мешков пойдут судебным приставам, самовольно увеличившим сумму штрафа.

Глава двадцать четвертая

Как только штраф был заплачен, Оконкво и его товарищей отпустили. Окружной уполномоченный снова произнес перед ними речь о великой королеве, мире и справедливом правлении. Но они его не слушали. Просто сидели, молча уставившись на него и переводчика. В конце им вернули их мешки, мачете в ножнах и разрешили идти домой. Они встали и покинули судебное здание. Ни в тот момент, ни по дороге домой они не разговаривали ни со встречными, ни между собой.

Здание суда, как и церковь, было построено в стороне от деревни. Соединявшая их тропа была всегда многолюдна, потому что вела еще и к реке, протекавшей позади суда. Дорожка была песчаной и ничем не затененной. В сухой сезон они все были такими. Но когда начинались дожди, кусты по обеим сторонам дорожек бурно разрастались и скрывали их. Сейчас стоял сухой сезон.

Пока шестеро мужчин возвращались в деревню, навстречу им шли с кувшинами к реке за водой женщины и дети. Но у мужчин был такой мрачный, зловещий вид, что никто не решался сказать им нно – добро пожаловать, все молча расступались, пропуская их. Когда они вступили в деревню, к ним небольшими группами стали присоединяться другие мужчины, пока не образовалась внушительная толпа. Она двигалась молча. Дойдя до своего дома, каждый из шестерых старейшин оборачивался и приглашал часть толпы к себе. Тихая, подавленная на вид деревня была внутренне взбудоражена.

Как только пронесся слух об освобождении шести старейшин, Эзинма приготовила еду для отца и по его возвращении понесла ее ему в оби. Он ел рассеянно, без аппетита, только чтобы сделать ей приятное. В его оби собрались мужчины – родственники и друзья. Обиерика уговаривал его поесть. Все остальные молчали, но они заметили длинные шрамы на спине Оконкво, там, где в плоть его врезáлась плеть тюремщика.

Ночью по деревне опять прошел глашатай. Ударяя в железный гонг, он оповещал о том, что утром всех снова призывают на общий сход. Все понимали, что Умуофия наконец собирается как минимум высказаться на нем о происходящих событиях.

В ту ночь Оконкво спал мало. Горечь в его сердце мешалась с чем-то вроде детского предвкушения. Прежде чем лечь в постель, он достал свое воинское облачение, к которому не прикасался с момента возвращения из ссылки. Встряхнув юбку из волокон рафии, он осмотрел высокий головной убор из перьев и щит и нашел все в удовлетворительном состоянии.

Лежа на бамбуковой кровати и вспоминая, как обошлись с ним в суде белого человека, он поклялся отомстить. Если Умуофия решит начать войну – хорошо. Но если его соплеменники окажутся трусами, он выступит один и будет мстить сам. Он вызвал в памяти былые войны. «Самой славной была война с Изике, – подумал он. – Окудо еще жив. Он пел воинственную песнь так, как не умел никто другой. Сам он воином не был, но от его пения каждый становился львом».

«Нет больше достойных людей, – вздохнул Оконкво, припоминая те дни. – Изике никогда не забудут, как мы кромсали их в той войне. Мы убили двенадцать их мужчин, а они – только двоих наших. Не прошло и четырех базарных недель, как они запросили пощады. В те времена мужчины были мужчинами».

Продолжая размышлять о былых днях, он услышал звук гонга, доносившийся издалека, прислушался и различил голос глашатая, слабый и неразборчивый. Он хотел перевернуться, но спину обожгло болью. Оконкво заскрежетал зубами. Глашатай подходил все ближе и ближе, пока не оказался почти перед домом Оконкво.

«Самая большая помеха для Умуофии, – с горечью подумал Оконкво, – это трус Эгонванне. От его сладких речей и огонь может превратиться в холодный пепел. Своими тирадами он лишает наших мужчин воли. Если бы пять лет назад они не вняли его бабской мудрости, ничего бы этого не было. – Он стиснул зубы. – Завтра он наверняка начнет им петь про то, что наши отцы никогда не вели „неправедных войн“. Если они его послушаются, уйду и буду мстить в одиночку».

Голос глашатая снова стал затихать вдали, расстояние поглотило и резкие звуки его железного гонга. Оконкво повернулся на другой бок, находя своего рода удовольствие в боли. «Пусть Эгонванне сколько угодно болтает завтра о „неправедной войне“, а я покажу им свою спину и голову», – и он снова скрипнул зубами.

Как только взошло солнце, базарная площадь начала заполняться мужчинами. Обиерика ждал в своем оби, когда Оконкво, проходя мимо, позовет его. Услышав голос друга, он повесил на плечо козий мешок и мачете в ножнах и вышел. Дом Обиерики стоял близко к дороге, и он видел всех, кто проходил по ней на базарную площадь. В то утро он уже успел со многими обменяться приветствиями.

Когда Оконкво и Обиерика добрались до места сбора, народу там было столько, что, подбрось в воздух песчинку, и ей негде было бы упасть на землю. А люди все шли и шли, из всех девяти деревень. При виде такой людской силы у Оконкво стало теплее на душе. Но он высматривал одного конкретного человека, человека, которого презирал, но чьего языка боялся.

– Ты его видишь? – спросил Обиерика.

– Кого?

– Эгонванне, – ответил он, водя глазами от одного конца площади к другому.

Большинство мужчин сидели на деревянных табуретках, принесенных с собой.

– Что-то не видно, – сказал Обиерика, глядя поверх толпы. – Ага, вон он, под хлопковым деревом. Ты боишься, что он уговорит нас не ввязываться в войну?

– Боюсь? Мне все равно, на что он может уговорить вас. Я презираю и его, и тех, кто его слушает. Захочу – один буду воевать.

Они говорили очень громко, чтобы перекричать всеобщий гомон, напоминавший шум большого базара.

«Подожду, пока он закончит говорить, – решил Оконкво. – А потом скажу свое слово».

– А почему ты решил, что он будет против войны? – спустя некоторое время спросил Обиерика.

– Потому что знаю, что он трус, – ответил Оконкво.

Обиерика не расслышал окончания фразы, потому что в этот момент кто-то сзади тронул его за плечо, и он обернулся, чтобы поздороваться за руку с пятью или шестью друзьями. Оконкво, хоть и узнал их голоса, даже не оглянулся. Он был не в том настроении, чтобы обмениваться приветствиями. Но один из друзей тронул его и поинтересовался, как поживают его домашние.

– Хорошо, – ответил он безо всякого выражения.

Первым в то утро перед жителями Умуофии должен был выступить Окика, один из побывавших в заключении.

Окика был уважаемым человеком и отличным оратором. Но голос у него был отнюдь не громовой, какой требуется выступающему первым, чтобы утихомирить столь многолюдное сборище. Таким голосом обладал Оньека, поэтому его попросили приветствовать Умуофию, прежде чем Окика начнет свою речь.

– Умуофия, слушай! – прогудел он, подняв левую руку и рубанув в воздухе открытой ладонью.

– Йа-а-а! – взревела площадь.

– Умуофия, слушай! – прогудел он снова, и снова, и снова, каждый раз оборачиваясь к другой стороне площади. И толпа неизменно откликалась на его приветствие громогласным: «Йа-а-а!»

Потом вмиг наступила полная тишина, как будто на ревущее пламя плеснули холодной водой.

Тогда Окика вскочил, тоже четырехкратно поприветствовал сородичей и начал:

– Вы все знаете, почему мы здесь в то время, когда должны были бы строить свои амбары или ремонтировать хижины, то есть приводить в порядок свои усадьбы. Мой отец бывало говорил мне: «Если ты средь бела дня видишь скачущую жабу, так и знай: что-то угрожает ее жизни». Когда я увидел, как все вы вливаетесь в эту площадь, придя изо всех обиталищ нашего клана в такое раннее утро, я понял: что-то угрожает нашей жизни.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

– Все наши боги плачут. Идемили плачет, Огвугву плачет, Агбала плачет и с ними все другие. Наши покойные отцы плачут, страдая из-за позорного надругательства, которое им пришлось претерпеть, и той мерзости, которую мы видели собственными глазами.

Он снова помолчал, чтобы унять дрожь в голосе.

– Это великий сход. Ни один клан не может похвастать большей численностью и большей значимостью. Но все ли мы здесь? Я спрашиваю вас: все ли сыны Умуофии здесь с нами?

Глухой ропот прокатился по толпе.

– Нет, не все, – ответил Окика на свой вопрос. – Они раскололи наш клан и заставили осколки двигаться разными путями. Мы, те, кто собрался сегодня на этой площади, остались верны нашим отцам, но некоторые наши братья покинули нас и присоединились к чужакам, осквернив этим землю своих предков. Если мы сразимся с чужаками, могут пострадать наши братья, мы даже можем пролить кровь кого-то из соплеменников. Но мы должны это сделать. Наши отцы никогда и помыслить о таком не могли, они никогда не убивали своих братьев. Нам же придется сделать то, чего никогда не делали наши предки. Птицу Энеке спросили, почему она всегда в полете и никогда не садится, и она ответила: человек научился стрелять без промаха, поэтому мне пришлось научиться летать без отдыха. Мы должны вырвать это зло с корнем. А если наши братья встали на сторону зла, мы должны вырвать с корнем и их. И сделать это нужно сейчас. Нужно сейчас вычерпать воду, пока она не поднялась выше щиколоток…

В этот момент рябь пробежала по толпе, и все взоры устремились в одном направлении. Дорога, ведущая от базарной площади к суду белого человека и к реке за ним, круто изгибалась на подходе к площади, поэтому никто не заметил приближения пяти приставов, пока они не вышли из-за поворота в нескольких шагах от края толпы. Там, на краю, сидел и Оконкво.

Поняв, кто идет, он моментально вскочил и оказался лицом к лицу с главным приставом. Дрожа от ненависти, Оконкво не мог произнести ни слова. Пристав тоже оказался не робкого десятка, не отступил, четверо его подчиненных выстроились за ним в затылок.

В этот короткий момент мир словно замер в ожидании. Над площадью повисла мертвая тишина. Мужчины Умуофии, словно бессловесная массовка, слились с театральным задником, состоявшим из деревьев и гигантских лиан.

Всеобщее оцепенение нарушил главный пристав.

– Дай мне пройти! – приказал он.

– Что тебе здесь нужно?

– Белый человек, силу которого ты теперь очень хорошо знаешь, велел прекратить это сборище.

С быстротой молнии Оконкво выхватил из ножен мачете. Пристав пригнулся, чтобы избежать удара, но это оказалось бесполезно. Два взмаха мачете – и голова мужчины уже лежала рядом с его облаченным в форму телом.

Застывшая в ожидании массовка ожила, началось столпотворение, собрание прекратилось. Оконкво стоял, глядя на мертвого врага. Он уже знал, что Умуофия воевать не будет. Знал потому, что остальным приставам дали сбежать. Вместо того чтобы действовать, его соплеменники подняли суматоху. И в этой суматохе он уловил страх. «Зачем он это сделал?» – доносились до него голоса.

Он вытер мачете о песок и пошел прочь.

Глава двадцать пятая

Когда окружной уполномоченный во главе отряда вооруженных солдат и судебных приставов прибыл в усадьбу Оконкво, в его оби он нашел небольшую группу понуро сидевших мужчин. Он велел им выйти, они безропотно повиновались.

– Кого из вас зовут Оконкво? – спросил уполномоченный через переводчика.

– Его здесь нет, – ответил Обиерика.

– Где он?

– Его здесь нет!

Уполномоченный побагровел от злости и пригрозил: если они немедленно не выдадут ему Оконкво, он всех посадит. Мужчины пошептались между собой, и Обиерика сказал:

– Мы отведем тебя к нему, и может, твои люди нам помогут.

Уполномоченный не понял, что имел в виду Обиерика под словами «может, твои люди нам помогут». Один из обычаев местных жителей, который бесил его больше всего, состоял в их пристрастии выражаться туманно.

Обиерика и еще пять или шесть мужчин пошли впереди, показывая дорогу. Уполномоченный и его люди следовали за ними с ружьями наизготовку. Уполномоченный предупредил Обиерику: если он со своими товарищами задумал сыграть с ними какую-то шутку, их всех пристрелят.

Позади усадьбы Оконкво рос небольшой кустарник. Усадьбу соединяла с ним только небольшая круглая дыра в глинобитной стене, окружавшей двор, через которую в вечных поисках пропитания сновали туда-сюда куры. Человек через нее пройти не мог. Именно в эти заросли и вел Обиерика уполномоченного с его людьми. Они обходили усадьбу вдоль стены молча, слышен был только хруст сухих листьев под ногами.

А потом вдруг все оказались перед деревом, на котором висело тело Оконкво, и остановились как вкопанные.

– Может, твои люди помогут нам отнести его домой и похоронить? – спросил Обиерика. – Мы послали за чужими в соседнюю деревню, но они могут еще нескоро прийти.

Окружной уполномоченный мгновенно преобразился: властный начальник превратился в любознательного исследователя обычаев примитивных народов.

– А почему вы сами не можете его снять? – спросил он.

– Это противоречит нашим обычаям, – ответил один из мужчин племени. – Никто из нас не должен осквернять себя прикосновением к тому, кто сам лишил себя жизни. Такой человек оскорбил землю и не имеет права быть похороненным своими соплеменниками. Его тело нечисто, касаться его могут лишь чужаки. Поэтому мы и просим твоих людей снять его, вы ведь чужаки.

– А похороните вы его так же, как хороните других? – поинтересовался уполномоченный.

– Мы не можем хоронить его. Это могут сделать только чужие. Мы заплатим за это твоим людям. А когда он будет погребен, мы исполним свой долг: совершим обряд жертвоприношения, чтобы очистить оскверненную землю.

Не отрывавший взгляда от висящего тела своего друга Обиерика вдруг повернулся к окружному уполномоченному и гневно произнес:

– Это был один из величайших людей Умуофии. Вы довели его до того, что он убил себя, и теперь его похоронят, как собаку… – Голос у него дрогнул, он осекся, слова застряли в горле.

– Молчать! – рявкнул один из приставов без всякой нужды.

– Снимите тело, – приказал уполномоченный своему главному приставу, – и отнесите к зданию суда, всех этих людей прихватите с собой.

– Слушаюсь, сэр, – отдавая честь, отрапортовал пристав.

Уполномоченный удалился в сопровождении трех или четырех солдат. За много лет, в течение которых он пытался насаждать цивилизацию в разных частях Африки, он многому научился. В частности тому, что окружной уполномоченный никогда не должен присутствовать при столь недостойной процедуре, как снятие повешенного с дерева. Такая излишняя «забота» может произвести неблагоприятное впечатление на туземцев. Он собирался особо отметить это в книге, которую задумал написать. Возвращаясь в суд, он размышлял об этой книге. Каждый день преподносил ему новый материал для нее. История о человеке, убившем пристава, а потом повесившемся, будет весьма любопытна для читателя. Об этом человеке можно и целую главу написать. Ну, может, не целую главу, но уж изрядный абзац точно. Ведь так много о чем еще надо будет рассказать, так что придется безжалостно опускать подробности. После долгих раздумий он уже выбрал название для своей будущей книги – «Усмирение первобытных племен низовий Нигера».

Глоссарий слов и выражений на ибо

Агади-нвайи – старая женщина.

Агбала – женщина, а также (презрительное) мужчина, не имеющий племенных титулов.

Чи – личный бог-покровитель.

Эфулефу – никчемный человек.

Эгвугву – участник маскарада, изображающий одного из духов предков деревни.

Экве – музыкальный инструмент, разновидность деревянного барабана.

Энеке-нти-оба – название разновидности птиц.

Эзе-агади-нвайи – зуб старухи.

Иба – лихорадка.

Ило – деревенская площадка для спортивных состязаний, общих сходов, танцев и т. п.

Иньянга – действия напоказ, хвастовство, фанфаронство.

Иса-ифи – особая церемония. Если женщина была на время разлучена с мужем, а потом воссоединялась с ним снова, эта церемония проводилась, чтобы удостоверить, что она не изменяла мужу в период разлуки.

Ийи-ува – особый камень, означающий границу между огбанье (см.) и миром духов. Считалось, что ребенок – огбанье останется жив, только если этот камень будет найден и разрушен.

Йигида – пояс из бус.

Котма – посыльный суда, или судебный пристав. Искаженное заимствование английского «court messenger».

Квену – возглас одобрения и приветствия.

Ндичье – старейшины.

Нна айи – отец наш.

Нно – добро пожаловать.

Нсо-ани – проступок против религиозных законов, осуждаемый всеми. Букв.: табу богини Земли.

Нза – очень маленькая птичка.

Оби – большое жилое помещение (отдельная хижина) главы семьи.

Ободо дике – земля отважных.

Очу – убийство или непредумышленное убийство.

Огбанье – подмененное дитя; ребенок, который неоднократно умирает и возвращается в утробу матери, чтобы родиться заново. Вырастить такого ребенка так, чтобы он не умер, почти невозможно, если вовремя не найти его ийи-ува и не разрушить его.

Огене – музыкальный инструмент, разновидность гонга.

Ойи оду ачу-ийийи-о – корова, отгоняющая мух хвостом.

Осу – изгнанник, пария. Будучи посвященным богу, осу становится неприкасаемым, ему не позволено никоим образом смешиваться со свободнорожденными.

Ойе – название одного из четырех дней базарной недели.

Озо – название одного из племенных титулов или званий.

Туфиа – ругательство или проклятие.

Уду – музыкальный инструмент, разновидность керамического барабана.

Ули – краска, которой пользуются женщины для раскрашивания собственной кожи.

Умуада – собрание женщин одного племени, для участия в котором кровные родственницы возвращаются в деревню, где родились.

Умунна – расширенное собрание кровных родственников (мужской вариант умуады).

Ури – часть церемонии сватовства, во время которой выплачивают выкуп за невесту.

Примечания

1

Перевод Г. Кружкова. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Сухой и пыльный западноафриканский пассат, дует из Сахары к Гвинейскому заливу; в некоторых странах Западной Африки мгла, вызванная харматаном, может значительно снижать видимость и иногда заслоняет солнце на несколько дней.

3

Сосуды для жидкостей, сделанные из тыкв разной формы.

4

Каури (англ. сowry) – раковины тропических моллюсков, использовавшиеся в качестве денег в Китае, Индии, на Аравийском полуострове и в Африке с древних времен вплоть до середины ХХ века.

5

Растение, семена которого традиционно используются в качестве острой приправы к еде и афродизиака, а также для стимуляции выработки и тестостерона. Другое название – «райские зерна».

6

По имени бога реки Идемили.

7

Ибо, или игбо – народ в Восточной Нигерии.

8

Ани (варианты: Але, Ала, Ана, Айя) в мифологии игбо – богиня земли и плодородия.

9

Буш – обширные не освоенные человеком пространства, обычно поросшие кустарником или низкорослыми деревьями.

10

В некоторых частях Африки покойника сначала погребали, а затем, через некоторое время, кости вынимали из земли и с большими торжествами хоронили во второй раз.

11

Вид древесины, носящий также название «африканский тик», или «африканский дуб».

12

Базарная неделя равна четырем дням.

13

Злак с мощной корневой системой и высокими (до 3-

7 м) стеблями диаметром до 2,5 см. Широко распространенная кормовая культура в тропических и субтропических странах.

14

Амадиора – у народа ибо один из самых популярных богов, бог грома и молнии.

15

Фуфу – густая каша (тесто) из толченых в ступе вареных корнеплодов, которую скатывают в маленькие шарики и проглатывают целиком вместо хлеба, с супом или соусом.

16

Растение рода вероник, густые овощные супы (а также соусы), приправленные онугбу, очень популярны в Западной Африке.

17

Нро – на языке игбо полотнище, которым оборачивают бедра (элемент несшитой одежды).

18

Распространенный в Западной Африке суп на бульоне из любого мяса и (или) рыбы с обязательным добавлением «горьких листьев» – вероники.

19

Евангелие от Матфея 19:29.

20

Евангелие от Луки 8:21.

21

Суп эгуси – популярный в кухне Нигерии суп из листовых овощей с козлятиной, загущенный молотыми тыквенными семенами (эгуси).

22

Икенга – у народа игбо (ибо) дух, олицетворяющий способность мужчины достигать успеха и власти, побеждать, добиваться цели, управляться с инструментами и владеть оружием.

23

Евангелие от Матфея 7:14.

24

Евангелие от Луки 5:37.

Content

Чинуа Ачебе
Все рушится
Роман

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть вторая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глоссарий слов и выражений на ибо

Примечания