Эльханан Нир

Мы вдвоем

Роман

1

Семь долгах дней тело Йонатана изнывало в ожидании вечера понедельника, требуя глубокого дыхания, плавных движений, точных изгибов. Он снял кипу[1], скрутил ее в трубочку, неуверенно осмотрелся, прикидывая, куда бы ее положить. Затем снял очки (давно пора сделать лазерную коррекцию и избавиться от них — промелькнул внутренний упрек), привычным движением втолкнул их в свернутую кипу, сбросил рубашку, белые полотняные цицит[2] и тесные джинсы, натянул тренировочные штаны. Шел месяц кислев[3], приближалась Ханука[4], а солнце по-прежнему жарило посреди неба, словно намеренно заслоняя своей мощью путь каждой капле дождя, лишая растрескавшуюся почву долгожданной влаги.

Слова Шая, произнесенные им размеренно и отчетливо, были прицельными и точными — он не сомневался, что каждое из них достигнет ушей и сознания учеников:

— Направим во все части тела легкое, бережное дыхание, проведем его по ним, отнесемся к каждой из них как к единственному сыну. Одному-единственному. Теперь дойдем до черепа: чистый воздух попадает в нос и поднимается вверх, окутывает мозг, обволакивает каждый нейрон, нежно выметает все черные осадки, накопившиеся по краям. Это — пыль, осадок вашего сознания, там так много грязи, злобы, неприязни, там скапливаются и лежат целые слои яда, эгоизма и высокомерия, они скрывают от вас суть. Направим этот воздух в самую высокую точку и задержим его там. А теперь одним резким выдохом — не стесняйтесь сделать это громко — все вместе вытолкнем весь воздух.

Фуууу.

Шай с заметным волнением вытолкнул из себя воздух, потряс головой, и его зрачки весело заплясали туда-сюда. Йонатан следом за ним выдохнул свой накопившийся яд, но его «фуууу» вышло куцеватым. Он попытался собраться, достичь точки покоя и уверенности, но понял, что все его попытки будут тщетны, и не потому, что шумно или что учитель недостаточно хорош, а из-за тревоги. Тревоги о его и Алисином «вместе», которое со временем все больше разрушалось, напоминая ему осыпающуюся стену в обшарпанной квартире, которую они снимали в бедном районе.

Он приходил сюда, чтобы немного отдохнуть от этого запустения, отдышаться от всепоглощающей любви к женщине, которая заново открыла ему жизнь, научила его страсти и нормальности. Так почему же теперь он отдаляется от нее, почему хочет сбежать именно теперь, когда ѓалаха[5] делает их позволенными друг другу?[6] Девять месяцев, сорок недель, двести семьдесят безвинных дней им разрешено быть полностью вместе, стать единым целым и наполнить ангельской любовью свой маленький личный храм. Не тот, первый, что был разрушен год и четыре месяца назад, в месяце ав 5770 года[7], когда случился выкидыш, а второй, который они возводят с начала их второй беременности. Так почему же в этом храме больше нет чудес?

Йонатану было непросто приходить в центр «Эфрон», что в Долине Креста. Он понимал, что, занимаясь йогой, идет против традиции. Однако такое неповиновение будоражило и манило его. Это была «тайная диверсия», грозящая нарушить устои и продемонстрировать, как они, религиозные евреи, не страшатся найти связь со своим телом, которое всегда игнорировали ортодоксы, стремясь только к духовным поискам. Разумеется, все здесь соблюдают правила, нет и намека на, Боже упаси, смешение мужчин и женщин, и все же абсолютное большинство раввинов при каждом удобном случае противятся таким занятиям, напоминая сказанное в респонсах[8], что под оболочкой йоги спрятано язычество, что создатели ее были идолопоклонниками, чья похоть — как у жеребцов[9], и что надлежит во что бы то ни стало избегать ее. Никаких поблажек, никаких компромиссов. Из низменной нечистоты этого языческого культа не может появиться даже слабой божественной искры, и поэтому то, чем они занимаются каждый понедельник после полудня в центре «Эфрон», — запрещенное, непотребное извивание, и ничего более.

Именно неповиновение, будоражащее кровь всех, кто занимался здесь, — от студентов школы даянов[10], расположенной в поселении Амация близ Лахиша, до земледельцев с крупными ладонями, выращивающих цветы на «букеты к святой субботе» в дальних селениях Иорданской долины, — именно оно сегодня отвращает Йонатана, вызывает в нем отчуждение и раздражение.

Именно Йонатан, отказавшийся от успешного будущего самого талантливого студента ешивы[11], как никто способный постичь глубочайшую мудрость ришоним[11], именно он, настоятельно требовавший от растерянного главы ешивы ввести уроки йоги в обеденный перерыв, вновь и вновь наизусть цитировавший предписания рава Кука из книги «Источники света»[12] о необходимости вернуться к телу и укрепить его, именно он после армии начал отступать от своих убеждений. Словно лишь тогда, спустя три года после смерти Идо, осознал, что брата больше нет, что тот скончался не от природного катаклизма, а потому что некто — истинный Судья — убил его. Да и к чертям это благопристойное, безмятежное слово — «скончался». Он был убит, да-да, кто-то убил его. Вот так просто, без какой-либо причины. За что, черт возьми, убивать четырнадцатилетнего ребенка? И с тех пор обиженный Йонатан начал отдаляться от обманувшего его тела, от обманувшего Бога, от жизни и друзей, в которых обманулся сам. Это было тягостное, изматывающее отступление. Он позволил гнили вялости расползтись по нему, беспрепятственно захватывать в нем бастион за бастионом. Он даже почти хотел этого.

Не нужно было больше плыть против течения, настойчиво призывая возвратиться к телу, как он делал когда-то в ешиве. Теперь он постепенно терял Алису. Теперь постепенно тускнело прежнее сияние йоги. Он шагал по обочине, пытался раствориться в толпе. Стать незаметным. Без особых надежд, новаторских мыслей, пылкого стремления к творческой жизни. Теперь он был не прочь стать лишь одним из многих, в нем поселился здоровый цинизм, отвращающий его от жалких попыток совместить все со всем: иудаизм с йогой, Тору с тай-чи, каббалу[13] с коучингом, рабби Нахмана с шиатцу. Прочь, прочь от этих наивных людей, пытающихся с неизменным выражением прозрения на лице убедить нас, что одно не исключает другого. Иногда ему хотелось схватить и потрясти взбаламученных будущих даянов — пора взрослеть! Поколебать их убежденность — в Торе не содержится все на свете! В ней нет ни его тревожного ухода в себя, ни навязчивых напоминаний об упущенных возможностях, ни преграды между ним и Алисой, образовавшейся после выкидыша и все еще не исчезнувшей. Ему хотелось схватить каждого из них за хилое горло, слегка придушить и рявкнуть: «Не обманывайте себя!» — глядя прямо в их доверчивые глаза, жадно впитывающие слащавый холизм Шая.

Йонатан приходил сюда лишь потому, что его заброшенное, отвергнутое тело требовало этого от него, ждало этих минут. Как только Шай завершал занятие, он спешно уносил ноги из зала, в гнетущей тишине переодевался и вскакивал на велосипед, торопясь вернуться домой. Только раз, в начале, остался вместе с другими приближенными пить чай с вербеной и полынью — то была изящная, полная важности церемония. Однако ему не понравилось преувеличенное поклонение учителю Шаю и исходящее от учеников чрезмерное возбуждение. Он знал, что успех Шая угрожает ему, пронизывая нитями зависти. Нечто в харизме, в облике, самодостаточности, в языке Шая, в том, что тот занимался именно тем, чем хотел, напоминало Йонатану, что сам он забросил то, чего по-настоящему хотел, продолжал хотеть, но, возможно, боялся открыто это признать.

Вот только почему перед началом занятия он опять забыл выключить телефон? Прибор беспрерывно вибрировал, и Шай смерил Йонатана многозначительным взглядом, в котором было и милосердие, и порицание, и глубокое разочарование, а вибросигнал не прекращался. Шай снова сделал ему знак глазами, и тут Йонатан понял — это Мика. Я должен ему ответить, оправдывая себя, прошептал он, опустил глаза, зная, что незачем что-то объяснять, ведь никому не дано этого понять, поспешно вышел в коридор и увидел: восемь пропущенных звонков.

Он знал, что это случится.

Все уже кипит. Катятся камни. Трубный глас. Вспышки молний и факелы[14]. Гром и град, и огонь разливается по земле[15]. Демоны — да, есть в мире демоны. Тут, при всем уважении, Рамбам ошибался[16]. Или, быть может, именно вопреки ему они вернулись в мир из небытия. Образ тела. Образ души. Пропасть. Тревога. Страдающая душа, бесстыжие собаки[17]. Мгновение до извержения вулкана без возможности избавления.

Йонатан хотел было вернуться в зал, потянуть за ручку железную дверь и прокрутить все назад, усмирить демонов и продолжить занятие, но телефон завибрировал вновь, и он знал: ничто уже не поможет — время пришло.

Он вышел на улицу, взглянул на небо: смеркалось, тьма наступала на слабеющий свет, безоговорочно требовала покориться ей, сдаться и, как водится, позволить властвовать в царстве ночи. Вспомнилось упреком: он обещал Алисе принести молока, она всегда добавляет его в кофе — что поделать, без кофе я не человек, говаривала она, улыбаясь ему своей довольной улыбкой. Он вспомнил также, что еще не помолился минха[18] и вот-вот закончатся тринадцать минут после заката, в течение которых в крайних случаях разрешается произносить эту молитву, а разве вся его жизнь в последнее время — не крайний случай? Он встал у стены культурного центра и начал молиться.

Но погрузиться в молитву не получилось, в его словах вряд ли удалось бы обнаружить истинное намерение, так как сердце его было полно злобы. В первом стихе, «Господь, открой мои уста, и да восхвалит Тебя мой рот», мысль еще поспевала за словами, но затем благословения посыпались одно за другим и превратились в утратившую смысл вереницу мутных слов. Вскоре Йонатан обнаружил себя шагающим, будто это не он, а кто-то другой, а он лишь наблюдает за этим другим, как тот делает три шага назад, слегка наклоняя тело влево, затем вправо, привычно бормоча: «Творящий мир в своих высотах да сотворит Он мир нам». Бормоча, подумал, достать ли телефон, ведь он сейчас разговаривает с Богом, где это видано — смотреть на телефон, когда разговаривавшее Богом? Однако сдался, быстро сунул руку в карман к телефону, который не прекращал там тарахтеть, поскольку теперь любая ситуация — во спасение жизни, и прочел сообщение: «Ты где, брат? Заберу тебя на машине. Поедем к адвокату. Есть отличная мысль!»

Удушье подбирается к Йонатану, охватывая тело своими цепкими щупальцами, которые разрастаются и множатся, зажимая Йонатана в тиски. Он вспоминает, что в любой нестандартной ситуации у Мики чудом появляется машина, и привычно отмечает: первый симптом.

Тьма продвинулась в глубь сухого неба. Мика, постоянно сигналя, уже ждал его на дороге у центра «Эфрон». Йонатан бросил взгляд через окно на происходящее в зале, и, хотя выражение лица Шая было по-прежнему жестким, аргументы для оправдания уже созрели в его мыслях. У меня и правда нет выбора — попытался Йонатан убедить сам себя, потянул тяжелую железную дверь, на цыпочках прокрался в зал и, почти не разжимая губ, так, чтобы слова звучали неразборчиво, прошептал на ухо Шаю:

— Срочное дело. Прости, это в самом деле срочно.

Чтобы не дать возможности Шаю ответить, слегка ему поклонился, опустил голову и, глядя под ноги, попятился к выходу.

Мика сидел в серебристо-черной шестой «мазде», арендованной из «Бест», Йонатан открыл дверь и произнес:

— Здравствуй, Мика.

Тяжелое облако одеколона пахнуло на него, а Мика, перебрав несколько радиостанций, добавил громкость, прокричал вместе с песней: «Кто верит, тот не боится!» — и произнес:

— Ну, Йонатан, залезай давай, — и поспешные жестом показал: нет времени.

Как только Йонатан сел и захлопнул дверь, «мазда» сорвалась с места. Мика ехал быстро, порой еще сильнее нажимая ногой на педаль газа, а пальцем — на кнопку громкости, миновал сдержанно-самодовольные серые здания улицы Ѓерцог, промчался на красный свет, и Йонатан педантично отметил: второй симптом. Отчетливо понимая, что дальше ловить симптомы без толку — все и так тут ясно, — он закричал:

— Красный же, ты чего? Хочешь, чтобы права отняли?

Мика процедил: чтоб они сдохли, эти полицейские, заразы все как один, разве Йонатан не слышал о расследованиях против тамошних сотрудников, да там все преступники, в полиции полно «оборотней». Он покосился на древний византийский монастырь в Долине Креста, что высился справа, затем поднялся по тесной, кривой улице Аза, миновал кафе «Моиз» слева, кафе «Йеѓошуа» справа, кафе «Момент» и маленький памятник погибшим там в теракте в 2002 году и наконец удивительно умело скользнул на узкий тротуар у дома номер восемь по улице Бен-Маймон.

— Это кабинет адвоката Горена, — подытожил победительно, будто доказывая, что ничего не выдумал, все абсолютная истина.

Мика торопливо затушил мотор, пригнул правое зеркало, чтобы никто его случайно не задел, а Йонатан вышел к ближайшему автомату для оплаты парковки и запихнул в его жадно распахнутую пасть пару шекелей. Преувеличенная боязнь штрафов заставила его для пущей безопасности кинуть внутрь еще несколько монет, после чего он поспешил следом за Микой, который уже взбежал вверх по широким ступеням лестницы, утопил большим пальцем кнопку звонка и, не дождавшись ответа, начал колотить по внушительной двери.

— Здравствуйте, — произнесла затянутая, как мумия, в костюм секретарша, сидящая в приемной, поднимая на них жесткий и строгий взгляд. — Не нужно стучать, достаточно позвонить. Чем можно вам помочь?

— У нас встреча с адвокатом Гореном, — мягким, неизвестно откуда взявшимся тоном пояснил Мика, облокотившись о ее стол.

— Как вас зовут? — испытующе и недоверчиво взглянула на него «мумия».

— Лехави.

— Лехави? — Секретарша принялась искать среди бумаг.

— Да. Мика и Йонатан Лехави. Очень приятно. Я вам звонил вчера.

— Очень приятно, Мика, — ответила «мумия», чудесным образом понемногу оттаивая, ведь Мике не раз удавалось расположить к себе кого угодно, даже самых непреклонных. — Садитесь, пожалуйста, — добавила она, и на ее лице, словно по приказу, вновь появилось отчужденное выражение. Йонатан испугался: Мика уже запустил процесс. На этот раз он действительно намеревался судиться. И это уже был не привычный симптом, а нечто из ряда вон выходящее.

Мика не терял времени зря: взял один из юридических журналов, разложенных на столике в приемной, и начал листать. Привлеченный заглавием «Иски против медицинских учреждений», он погрузился в чащу судебных разбирательств и даже принялся делать выписки на листочке, на котором уже теснились выдержки и ссылки, так что почти не заметил подошедшую секретаршу. По ее лицу было видно, что она поражена усердием Мики, с которым тот конспектировал прочитанное.

— Вы можете войти, — показала она обеими руками на коричневую деревянную дверь кабинета Горена, и последний бастион ее внутреннего сопротивления пал пред Микиным очарованием.

Горен — полноватый, невысокий, лысеющий мужчина средних лет — сидел во главе узкого прямоугольного темно-коричневого стола, покрытого стеклом. Позади него находился книжный шкаф с толстыми папками адвокатских дел. Адвокат чересчур драматично скрестил руки на груди, будто желая сдержать натиск вошедших, и бесстрастно осведомился:

— Итак, друзья, в чем дело?

Мика вытащил из потертого по краям зеленого рюкзака тетрадь. Только теперь Йонатан узнал зеленый портфель Идо: они называли его «рюкзаком упрямства», потому что Идо ни за что не хотел с ним расстаться, хотя он совсем износился, и из всех швов торчали нитки.

— С вашего разрешения, я прочту, — сказал Мика. — Так вот. Истцы: Мика и Йонатан Лехави с улицы Йордей-ѓа-Сира в Иерусалиме. Ответчик: профессор Дан Гейбл из онкологического отделения больницы «Шаарей цедек».

Мика читал торопливо, проглатывал слова почти целиком, и Горен процедил:

— Помедленнее.

Но Мика, не обращая внимания на это холодное замечание, произнес:

— Дану Гейблу предъявляется обвинение в отсутствии адекватного медицинского ответа на заболевание Идо Лехави, а именно в бездействии, которое привело непосредственно к смерти последнего три года назад. Понимаете, — продолжил Мика, и рука его, сжимающая тетрадь, медленно опустилась, — речь идет о чудовищной халатности, пришло время призвать за нее к ответу. — Он закрыл тетрадь и выжидающе-настороженно уставился на мужчину, с поджатыми губами сидящего перед ним.

Йонатану захотелось провалиться между плитками на полу кабинета. Он покраснел, цепкие щупальца вновь опутали его щиколотки, поползли но бедрам и близились к коленям, он ощущал, что спустя мгновение они доберутся до его горла и прольют в него свой яд. Йонатан чувствовал себя сторонним наблюдателем странной сцены, пытался найти нечто, за что мог бы ухватиться. Такой опорой для него была тринадцатая глава Псалмов[19]. В семье Лехави к ее словам всегда прибегали в трудную минуту, и сейчас он произнес ее про себя в надежде, что Горен догадается, с кем имеет дело.

Горен же пригладил лысину, сделал несколько пометок на подвернувшемся ему под руку листе бумаги и пробормотал:

— Хорошо. Понимаю.

Йонатан был уверен, что адвокат понял: Мика — не обычный человек, а одержимый. Ему казалось, что сумасшествие, исходящее от Мики, грозит, захватите все пространство этой комнаты.

— Требуются документы, — бросил Горен.

— Какие нужны документы? Я обо всем позабочусь, — перебил Мика. В его голосе слышались испуг и готовность угодить.

— Рецепты на лекарства, как можно больше рецептов Гейбла, квитанции на покупку медикаментов, квитанции об оплате услуг частных специалистов, если таковые были, и, разумеется, справка о поступлении в больницу и диагноз, свидетельства о смерти и выдаче тела. Иногда даже то, что вам представляется неважным и излишним, может помочь нам и определит результат иска. — Он замешкался, привычно кашлянул и добавил: — Иски против врачей — дело непростое, они очень ловко страхуются. Короче говоря, — он отложил бумагу на край стола и повысил голос, как бы подводя итог, — короче говоря, мне как можно скорее нужны все эти документы, тогда посмотрим, есть ли тут с чем работать.

— Без проблем, уж поверьте, вы не пожалеете об этом деле. — Мика закончил вносить в мятую тетрадь длинный список документов, положил ее в рюкзак, забросил его за спину и поднялся.

— Все будет в порядке, — внезапно отечески произнес Горен, и Мика громко повторил его слова, освещая адвоката своей улыбкой «волшебного мальчика».

— Наша семья обеспечена, с нашей стороны не возникнет финансовых трудностей, — добавил он спокойным и уверенным тоном. Выходя, одарил улыбкой и секретаршу, которая в ответ преданно посмотрела на него и сказала:

— Лехави, если вам что-то понадобится, я к вашим услугам.

Йонатан же, со свойственной ему занудностью, подумал: какую такую обеспеченную семью Мика имел в виду.

Лишь в полумраке автомобиля — когда он не видел ясно лицо брата, мчащего по улицам города, пролетев несколько раз на желтый и однажды на красный свет — Йонатана пронзило болезненное осознание: у Мики приступ, не нужно ему потакать, просто открой дверь и выскочи из «мазды», да, именно сейчас, пока горит красный свет. Все машины остановились на несколько секунд. Прыгай. Беги домой к родителям на улицу Йордей-ѓа-Сира, спаси их и себя. Это добром не кончится. Это не может кончиться добром, ты же знаешь.

Однако «мазда» продолжила нестись, словно одержимая, по старым улицам центра города, и Йонатан вглядывался в сидящего рядом человека, пытаясь отыскать в нем своего Мику, прежнего своего брата, но лицо и поза Мики выражали только безумие, и Йонатану оставалось лишь «сбежать» в собственные мысли. Он хотел хотя бы ненадолго отвлечься, расслабиться, но вдруг на него нахлынуло воспоминание о том горьком, жестоком Пуриме[20] и о возмутительном поступке раввина Гохлера. Боль, горечь и бессилие не утихали, не отпускали Йонатана. И даже когда Мика подал ему стакан морковного сока, купленный в киоске в торговом центре, сказал: «Пей, брат, это стакан здоровья в чистом виде» — и улыбнулся своей покоряющей улыбкой, он остался под властью всеобъемлющего бессилия.

2

Было шесть часов, холодная и предзимняя иерусалимская темнота уже залила улицу и вызвала у Эммануэля желание пораньше выйти из оптики. Подходящий вечер для супа, подумал он, быстро шагая в сторону относительно нового их дома.

Сегодня он, как всегда, нацеплял на носы детей свою тяжелую медицинскую оправу, подбирая подходящие линзы. «Как теперь? — задавал он обычный вопрос. — А теперь? Четче или более расплывчато?» — продолжал с нарочитой мягкостью до тех пор, пока наконец циферки будто сходили с места, до боли врезались в напряженные детские глаза, и ребенок растерянно и испуганно отвечал: да, теперь хорошо. «Ты уверен, что теперь лучше?» — настаивал Эммануэль, пытаясь избавиться от строгой нотки в голосе, и всякий раз ребенок, как обычно с нескрываемым трепетом перед неизбежным решением, говорил: «Вообще-то не знаю, подходит эта или нет», — испытывая отвращение ко всей этой ситуации, вынуждающей его надевать опасное приспособление, которое будет сопровождать его всю жизнь, превратит его в боязливого изгоя и не позволит ему стать гордым, мужественным и красивым цабаром[21].

В ответ на неизменную растерянность ребенка Эммануэль спокойно, по-отечески говорил: «Все в порядке, в самом деле в порядке» — и пытался объяснить напуганному малышу, что очки — это не страшно, не то что раньше, что в наши дни очки — самый шик (это молодежное слово он не раз слышал от Мики). «Теперь бывают очень красивые, современные оправы, может быть, даже что-нибудь хипстерское, это модно». Тут он придавал голосу энергичный убедительный тон, призванный повлиять на ребенка и в особенности на его ничуть не менее перепуганную мать, которой было так нелегко водрузить на чистое, бледное личико сына этот неловкий предмет.

— Привет, ребята, вот так приятный сюрприз посреди недели и без предупреждения. Как дела? — с явной неохотой пробормотал Эммануэль, нерешительно вглядываясь в лица сыновей, ожидавших его у входа в дом. — Все хорошо?

— И хорошо, и нет, — немедленно отозвался Мика. — Хорошо, потому что жизнь продолжается, но в принципе плохо, потому что Идо не с нами, и по этому поводу мы с Йонатаном запоздало пытаемся восстановить хоть крупицу справедливости.

— Справедливости? — с опаской переспросил Эммануэль.

Мика, только и ждавший проявления интереса, поспешил подробно изложить список документов, что потребовал адвокат, а отец нервно поморгал, приподнял почти сросшиеся брови и осторожно произнес:

— Мика, помедленнее, я не понимаю, о чем речь, ты от волнения глотаешь слова, — тут его лицо на секунду приняло высокомерное выражение. — И кроме того, на иврите следует говорить «рецепты на лекарства», а не «рецепты от лекарств». Если уж ты занялся судами и диспутами с адвокатами, следовало бы выражаться правильнее.

Йонатан отметил, что начинаются исправления речи, а это значит, что отец погружается в пучину страха — зажигается желтая лампочка, со скрипом поворачиваются вокруг оси тяжелые ржавые ворота, и его отец, бросив ошеломленный взгляд в обе стороны, проходит мимо забора из колючей проволоки и проскальзывает внутрь.

Черно-серая борода Эммануэля испарилась в первый же вечер в квартире на улице Йордей-ѓа-Сира, будто он оставил ее всем тем камцам и бар-камцам[22], которые видели, как на праздновании Пурима в Беэроте ему было нанесено оскорбление, и ничего не сказали. Откровенно говоря, отец не был злопамятен, не умел мстить, мог только отступать и замыкаться, да еще постепенно терять резкость слуха — он, чья профессия заключалась в возвращении резкости зрения. И насколько же деяния моего отца — знак для меня[23], Йонатана сына Эммануэля Лехави, упустившего, как и отец, немало возможностей, внезапно уколола Йонатана промелькнувшая горькая мысль.

Иногда он скучал по отцовской бороде — благообразной и основательной, исчезнувшей за пару минут жужжания машинки, сделавшей лицо отца удивительно, даже слишком, молодым и светским. Лишь немногие седые волоски в его шевелюре напоминали, что, несмотря на моложавую внешность, отец уже разменял шестой десяток.

Возможно, в знак протеста против сбритой отцом бороды, а то и в знак траура по Идо, Йонатан сам решил отпустить бороду, точнее, жидкую бороденку, которая отказывалась расти по бокам, благодаря чему он вечно выглядел как студент ешивы первого года обучения. Он скучал и по отцу прежних времен: тот был весьма строгих правил и порицал всех «лайт-религиозных», халтурщиков и безбородых, исполнявших только подходящие им заповеди, задающих вопросы своему удобному раввину и вообще всегда делающих только то, что им удобно. Но с тех пор как отец переехал в большой город, он сдал позиции и даже начал плавать в общем бассейне. Важно подчеркнуть: упаси Боже, Эммануэль Лехави, которого в ешиве все считали Акивой Эйгером[24] своего поколения, не намеренно решил ходить в смешанный бассейн. Упаси Боже, он не решил ответить на укрепление религиозности Анат явным ослаблением собственной. Просто от постоянной усталости он каждое утро сразу после молитвы направлялся в ближайший бассейн, и что поделать, если таковым оказался городской бассейн на улице Эмек-Рефаим, где иногда попадались пожилые еврейки из Немецкой колонии[25], медленно проплывавшие мимо него.

Дело было в том, что в душе Эммануэля не осталось места для опасений, что о нем скажут: он пресытился перешептываниями после того, как поставили диагноз Мике — да и кому что-либо говорить? А если и находилось кому, то после ужасного случая с равом Гохлером и всего, что последовало за ним, его уже ничто по-настоящему не интересовало. Но Йонатана поражала и смущала усталость от строгого следования ѓалахе, овладевшая отцом, и он не мог поверить, что тот, кто два года был раввином поселения Беэрот, превратился в бритого обывателя, не чурающегося смешанного купания. Кто ему вообще позволил такие вольности, думал Йонатан, но спохватывался, стыдясь своих осуждающих мыслей — зачем влезает в дела отца?

— Я хочу подать в суд на Гейбла, — рассудительным тоном заявил Мика и разорвал перед отцом следующую бомбу: — Но для того чтобы подать на Гейбла в суд, нужно на первом этапе полторы тысячи долларов, иначе и начинать нечего. Мы сейчас пройдем по всем, по каждому родственнику с каждой стороны, и наскребем эти деньги. У Ривлиных точно будут средства. Нет других вариантов. Это еще одна причина, почему мы заявились к тебе посреди недели, — заключил он, и на лице его вдруг нарисовалась загадочная улыбка.

Йонатан переводил взгляд то на отца, то на брата, стоящих рядом с ним. Справа — испуганный отец, чьи глаза метались словно зверьки, пойманные лучом света, слева — взволнованный Мика.

— Раз так, может, поднимемся в дом, присядем в гостиной и спокойно все обсудим? — предложил отец с редкой для него инициативностью и нажал на кнопку вызова лифта, будто стоит тому приехать, как можно будет убежать в ванную и все останется позади. В мгновение ока они втиснулись в тесную кабинку, полную зеркал, и в облаке крепкого пота, напомнившего им об их кибуцнической[26] природе и смутившего всех троих, Эммануэль тихо проворчал:

— В этом городе можно тронуться умом, почему нельзя было сделать более просторный лифт? По паре сантиметров в каждую сторону, — и было бы совсем другое дело.

Мать встретила их с воодушевлением, стерев с лица даже тень меланхолии, чтобы не поддаться напряжению, внесенному этой троицей в дом.

От взгляда Йонатана не укрылись записки на холодильнике: «За пропитание Моше, сына Дины», «За выздоровление Ализы, дочери Ривки», «За удачное замужество в этом году Тамар, дочери Сигалит», причем «в этом году» дважды жирно подчеркнуто красным. Записки от ее множащихся «прихожан» усеяли весь холодильник, почти не оставив там свободного места.

Она уже забыла свою прошлую жизнь, когда была дизайнером интерьеров в строящемся Беэроте, и полностью превратилась в раввиншу Анат с улицы Йордей-ѓа-Сира. Многочисленные записки с просьбами служили подтверждением того, как усердно она отдает всю себя заблудшим, ищущим «удачного замужества в этом году» и робким невестам с их просьбами, чтобы она подготовила их к свадьбе и терпеливо обучила законам «семейной чистоты».

Йонатан осмотрел клееную мебель кухни, бросил взгляд на старые серые пластиковые жалюзи на балконе в гостиной, вновь и вновь цепляясь взглядом за фотографии Идо, которые мать развесила по стенам в комнате и расставила по многочисленным полкам. Он вдруг почувствовал себя чужим, как будто оказался здесь впервые. Стены в квартире были мягкого персикового цвета — мать сама их покрасила, а по углам комнаты расставила деревца бонсай, которые красноречиво свидетельствовали о ее прежнем занятии и стилевых предпочтениях.

— Будет сложно, — неохотно пробормотал Йонатан, когда все четверо уселись за пустым обеденным столом, покрытым клетчатой клеенкой, и бросил на родителей растерянный взгляд. — Так сказал адвокат, а он больше нас в этом понимает.

Эммануэль выжидающе смотрел на Анат. Та устало кивнула ему, затем посмотрела на Мику и произнесла:

— Мика, прежде всего хочу, чтобы ты понял: Гейбл не допустил никакой халатности. Идо получил лучшее из возможных лечение, они испробовали все, Гейбл был невероятно добросовестен, чуть ли не весь мир для нас перевернул. Он нам дал свой номер мобильного телефона, являлся всякий раз по моему зову, даже если было три часа ночи — дважды буквально в три часа ночи. Таких врачей просто не бывает. Во-вторых, хочу тебе сказать: сейчас я переживаю процесс глубокого принятия воли Господа. Мы понимаем, что этого хотел Господь, это должно было случиться, и мы ни в коем случае не сомневаемся в Нем и не вступаем в ненужные битвы с тем или иным Его посланником. Нам остается только помогать людям, которым тяжело, которые страдают, которые встречаются с тенью, а не светом: душам ищущим. Поверь, только так можно умножить заслуги Идо в вышнем мире. Не путем ненужных войн. Вот и все, цадик[27] ты наш.

Мика на секунду замешкался, глянул на бонсай, затем на мать, непоколебимую в своих словах, на отца, неодобрительно покачавшего головой. Потом угрожающе выдохнул:

— Вы устали. Все устали. А я не устал. Я буду держаться правды. Меня не пугает спектакль, который устраивает вокруг себя этот продажный Гейбл. Поверьте, я его еще встречу в суде, — в его голосе звучала обида.

Когда они спускались по лестнице на улицу, Мика прошипел Йонатану:

— Между нами говоря, ты вообще ни во что не веришь. Потому и религиозный. Признайся, это твое убежище. Если бы ты верил, никого бы не боялся. Даже Бога. Но ты — чертов трус, вот и утыкаешься в мягкий передник религии.

Прямота Мики всегда нравилась Йонатану. Готовность что есть сил бить в мятежные барабаны, бесстрашно восставать против укрепляющегося зла не только не пугала его, а, напротив, вызывала в нем безудержное восхищение. Сам же он, в противоположность Мике, чувствовал в себе потребность постоянно угождать, неизменно искать разрешения существовать, вечно выпрашивать монетку внимания, брошенную в его сторону и отлетающую от стен его опасения и подозрительности. Брат его кидается на стену головой, он же всегда, всегда отступает.

Вот и в ешиве, заслужив исключительное положение среди учеников и руководства, он начал отступать. Все говорили о его способности постигать высказывания ришоним, не теряя их смысла, — редкой, почти утраченной способности в мире ешив. И именно в то время, когда кое-кто из преподавателей стал ему намекать, что, если он останется в ешиве еще на год, максимум два, и, конечно, женится, ему разрешат вести уроки, а то и официально назначат руководителем — его страх укоренился и разросся. Верно, была и смерть Идо, и личная обида, которая поселилась в нем после смерти брата: как Всевышний мог так с ним поступить, ведь он всецело посвятил себя Торе, и почему эти страдания выпали на их долю? И было отчаяние от того, что учеба в ешиве в действительности не трогает его, не дает настоящего ответа на пустоту в душе, от того, что одиночество разъедает его, как кариес, и слова бесконечны, но лишены истинности, искренности, и кому нужна вся эта ученость? Но важнее всего была волна спасительного бегства, нахлынувшая на него прежде и сейчас накрывающая его с головой. Втайне он понимал, что смерть Идо — всего лишь удобный повод добровольно отказаться от всего. Но почему он решил остаться в стороне, не выделяться? На этот вопрос у него не было ответа. Возможно, быстрый путь к тому, чтобы стать крупным ученым своего поколения, книгой поколения, буквами поколения, горящими в воздухе, вызвал в нем боязнь неудачи, страх, оказавшись наверху, не оправдать надежд — уж лучше разочаровать сейчас. Быть может, он боялся зависти, а то и вовсе потерял веру в мир учености, в котором, как ему иногда представлялось, нет ничего, кроме замкнутого на себе содержания, производящего внутренние открытия, ничего не значащие для человека извне. В редкие, но опасные моменты ереси он задавался вопросом: что он дает миру, как улучшает его? Вероятно, именно потому, что он не нашел твердого ответа, который можно было бы использовать как щит, именно из-за множества нелепых ответов на вопрос, почему он на самом деле ушел из ешивы, Йонатан принял решение сделаться незаметным, скрыться от любопытных и ждущих глаз, остаться на клочке пространства, лишенном зависти, желаний и тщеславия. Быть лузером, отдалиться от возвышенных амбициозных разговоров, ведущихся в коридорах ешивы, — об избавлении, о необходимости изменений в привычной ешивной жизни, о значении священной мудрости.

Он будет ассистентом фотографа, будет учиться в городской религиозной школе среднего уровня, позаботится о том, чтобы никогда не стать преподавателем. Постарается не позволить себе втянуться в область назидательной ответственности, родительских собраний, уроков об отношениях между полами, о том, где был Бог во время Холокоста, и о том, почему его добрый и очаровательный брат Мика сошел с ума. Так он избежит позорной участи — быть педагогом в ешиве для подростков, каждый день вынужденным надзирать за парнями, которые играют в телефон вместо того, чтобы всецело отдаться утренней молитве. У него нет сил и на то, чтобы в результате своих усилий удостоиться титула «рав». Он хочет одного: тихо и спокойно жить. Вот и все. И только нечастые моменты уединения с электрической гитарой, когда он надевал звукоизолирующие наушники, чтобы никому не мешать, были для него отдушиной в возведенной вокруг себя толстой стене из страха и опасений.

Несмотря на поздний час, стоял туман, и Йонатан. вернулся домой взмокшим. С собой он принес запах стресса и жары, пропитавший его рубашку и цицит, и Алиса сразу поняла: что-то случилось. «Праведница печется и о поте скота своего»[28], — пошутила она однажды, когда он, пропотевший и пропыленным вернулся с военных сборов.

— Как дела? — спросила она, медленно приподнимая голову с подушки. Йонатан увидел стоящее у кровати ведро и вспомнил, что ее рвало утром, как раз перед тем, как он отправился в путь: в школу Бецалели, где преподавал еврейскую литературу и ѓалаху, затем на занятия йогой в центр «Эфрон» и, наконец, на безумную, ненужную встречу с адвокатом Гореном. Он подумал, что не только пища исторглась из нее, но и разъедающие ее душевная боль и надлом, что так она пыталась избавиться от травмирующей памяти о выкидыше, которая все еще не оставляла ее. В самом начале беременности доктор Судри твердо заявил им, что ее течение будет тяжелым. «Все-таки беременность после выкидыша. Вам понадобится постоянное наблюдение. Это не шутки».

Йонатан оставил ее вопрос без ответа и спросил, как прошел ее день, не принести ли ей что-нибудь холодное попить, придав голосу отеческий, обеспокоенный тон.

Она ответила, что утром чувствовала себя отвратительно, испытывала бесконечное покалывание в ступнях. Как маленькая девочка, которую оставили больной одну дома. Но с обеда ей стало значительно лучше. Она погрузилась в чтение Агнона.

— Агнона… — бессмысленно повторил Йонатан. И только после этого пунктирно, словно пытаясь скрыть подробности, рассказал ей об их с Микой визите к адвокату и к родителям, затем устало опустился рядом с ней на край кровати.

— Ох, бедный мой, — обняла она его за плечи. — В конце концов все всегда падает на тебя, тебе еще придется собирать документы и деньги, пока он…

Разжав свои объятия, Алиса нарочито погладила живот, будто тот уже начал округляться, и продолжила мягким, но строгим голосом — Йонатану показалось, что это нарочитая строгость:

— Послушай, вся эта история с Микой — сумасшествие. И ты, мой дорогой, должен поберечь себя, чтобы наш малыш пришел в спокойную, здоровую обстановку, а не туда, где все вывернуто и изломано! Завтра же утром позвони родителям и скажи им, что весь этот скандал с судом не должен тебя коснуться, и если они хотят ввязываться, то на здоровье, но только они и Мика. Ты — вне игры. Брат больше не может быть твоей заботой, у тебя теперь есть собственная семья. Хватит, пусть твои родители возьмут это дело на себя, пусть занимаются своим сыном-сумасбродом, а нас оставят в покое.

Алиса переложила истрепанную книгу Агнона с колен на коричневую тумбочку возле кровати, спустила ноги вниз, быстро засунула их в тапочки, ушла в кухню и вернулась с бокалом воды.

— Попей, — указала она Йонатану, и тот произнес «шеаколь ния бидваро»[29], медленно отпил, подумав, включает ли «воля Господа», по которой все происходит, безумие Мики и смерть Идо, затем сказал ей, что идет готовить ужин, ведь она не ела, и он тоже — родители ничего им не предложили.

— Иногда они с ума сводят, папа и мама, пусть возьмут на себя хоть немного ответственности! — выпалил он, надеясь, что она одобрит выказанное возмущение ими.

Алиса взглянула на него и с улыбкой произнесла:

— Поверь, я их люблю, но хватит, пусть, как ты говоришь, возьмут на себя хоть немного ответственности.

Он сказал:

— Хочу тебя побаловать, сбегаю-ка в магазин. — И, вопреки своей укоренившейся скупости, пошел и купил козий сыр, соус песто, тонко нарезанный зерновой хлеб. Вернувшись, быстро нарезал овощи в салат, насыпал в него кусочки орехов и темно-красной сушеной клюквы, которую нашел, порывшись в холодильнике.

Алиса обрадованно произнесла:

— О, Йон, как здорово, — и с удовольствием съела почти полмиски салата, затем предложила: — Давай нальем вина и выпьем «лехаим»[30].

Йонатан встал, поспешил к шкафчику в кухне и нашел там шардоне «Гамла», которое Алисины родители привезли из поездки на винодельню в Кацрине. Вместо того чтобы, как обычно, сохранить вино до визита к собственным родителям и подарить им, он несколько драматично вытащил пробку из бутылки, Алиса подняла бокал и произнесла «лехаим», Йонатан расслабленно ответил «лехаим», чокнулся с ней и предложил:

— Давай теперь каждый скажет тост.

Алиса сделала несколько маленьких глотков и сказала:

— За наше «вместе», чтобы оно и дальше было только нашим.

Йонатан улыбнулся и ответил: амен.

— Теперь твоя очередь, — засмеялась она.

— За наше новое начало и за здоровье нашего малыша, — произнес он, и уже было поднес бокал ко рту, но добавил: — И за то, чтобы эта беременность была простой и легкой.

И она ответила:

— Ой, амен.

3

В тот день отец вернулся домой и объявил полным боли голосом: все, мечта разрушена, им придется оставить Беэрот и переехать в Иерусалим. Мать постаралась спрятать свою едва заметную победную улыбку — было видно, что она не знает, как поступить: притвориться огорченной, словно она очень хочет остаться в Беэроте, или же позволить себе открыто радоваться внезапному воплощению своей мечты, пусть и в результате такой трагической причины.

Ведь она ждала этого момента с тех пор, как скончался Идо, ждала как гостя, который сообщил о скором приезде, но запаздывал, и ничего не остается делать, кроме как ожидать и молиться, чтобы рассосалась пробка, в которой, по его словам, он застрял. Но для отца эта новость была как разверзнувшаяся под его ногами бездна, и не только из-за предательства рава Гохлера (после нанесенной обиды Эммануэль намеренно отказался от титула раввина, оставив его Гохлеру как ветхий поношенный сюртук), а в основном из-за своей великой мечты, которая вот так внезапно улетучилась. Йонатану тогда чудилось, что огромная яма вот-вот поглотит их всех — маму, Ноа, Йонатана и Мику — и все они провалятся заживо в эту чертову немую землю.

Йонатан представлял, как он и Мика найдут себе отдельную норку на двоих в этой чертовой яме, зароются в нее, и Мика сразу начнет подражать всем уважаемым людям Беэрота, изображать их сердитые лица на бесконечных собраниях. И даже в пучине Мика не даст Йонатану погрузиться в одиночество, ведь он и Мика всегда были связаны негласной и крепкой обоюдной ответственностью. Они были как Яаков и Эсав, ангел и узкий брод через реку Ябок в одном лице, вот только заря, когда можно сказать «отпусти меня», не наступала[31]. Ведь семья негласно разделилась таким образом: Ноа принадлежала Эммануэлю, Идо принадлежал Анат (точнее, Анат принадлежала Идо), а Йонатан и Мика были сами по себе, годами напрасно тянули молящую руку за скудной милостыней сердца Анат, отданного одному лишь Идо и только ему. Живому Идо — она звала его «мой рабби Акива Эйгер», — а затем покойному. И даже безумие Мики, усугублявшееся с годами, не могло ее убедить, что существует еще кто-то кроме Идо. Никто открыто не обсуждал такое разделение (хотя Мика несколько раз пытался, чем смущал Йонатана, боявшегося говорить об этом вслух даже с Микой), но оно было очевидным и угнетающим.

Всякий раз, когда Эммануэль находился дома, его молчание было глубоким и тягостным. К вечеру, словно желая скрыться от семейного гомона, он все больше уходил в себя, читал толстые журналы об открытиях в области оптики или сухо беседовал по телефону с учениками ешив в Бней-Браке или Ашдоде, что прослышали о разработанном им методе улучшения зрения и назойливо интересовались стоимостью и требованиями. Он не ленился вновь и вновь объяснять им все тем же заученным текстом, что здесь необходим кропотливый труд: утомительный, требующий серьезного подхода и постоянства, так как нужно упражняться дважды в день и не пропускать, а это не так просто, как кажется, это задача не для ленивых. Эммануэль пытался их подколоть, что вместо того, чтобы учить Тору, они проводят время в попытках улучшить зрение. Это для серьезных людей, а не для бездельников, пробасил он как-то студенту ешивы «Слободка», который без конца ему названивал. Потом он непременно звонил своей Ноа и в нескольких предложениях, всегда одних и тех же, справлялся, где сейчас Амнон, чему дети научились в садике, что у них нового — будто сопротивляясь каждой попытке отклониться от неизменного, привычного хода разговора. Затем отправлялся в душ, наполнял ванну, всегда именно ванну — никогда, даже перед шабатом или в моменты большой спешки, как перед бар мицвами[32] троих своих сыновей, он не был готов отказаться от священного ритуала приема ванны.

Пролежав в воде не менее двадцати минут, Эммануэль отряхивался, словно охваченный удрученным сожалением, с силой выталкивал черную резиновую пробку из-под давления воды, наполняющей ванну, и слегка кривился, пока вода стекала со звуком тихого стона. Ровно в десять шел в спальню и ложился, чтобы назавтра утром, еще до шахарит[33], успеть на урок рава Гохлера по дневному отрывку из Талмуда — рав Гохлер всегда провозглашал Эммануэля безукоризненным примером «служения Торе», воплощением желанного идеала семейного человека, любящего Тору.

Все потому, что Эммануэль, за которого вышла Анат, так как он должен был стать учителем поколения; Эммануэль, которого в юности все осыпали похвалами и твердили: «Будущий гаон[34], будущий гаон», — этот-то Эммануэль потерял задор. Два года прослужил раввином Беэрота, выносил ѓалахические суждения, каждое утро вел урок по дневному отрывку и основал настолько популярный пятничный колель[35], что в нем занимались даже две-три женщины вдобавок к постоянному мужскому миньяну[36]. При этом не прекращал зарабатывать на жизнь в своей оптике, объясняя, что ни за что нельзя делать из Торы источник пропитания, о чем прямо писал еще Рамбам в своих постановлениях. Но спустя два года он поразил всех, абсолютно неожиданно заявив, что не готов быть публичной фигурой, и сообщив десяткам ошеломленных слушателей, что увольняется и назначает сам себя главой комиссии по поиску раввина себе на замену. Пошли слухи — поговаривали, что ему не дает покоя контузия со времен войны, что его товарищ Идо Беэри является ему во сне и не отпускает, некоторые потом, задним числом, связывали это драматическое заявление с состоянием Мики. Эммануэль ничего не отвечал, только перестал заправлять рубашку в брюки и сменил белые рубашки на голубые и сиреневые — что должно было продемонстрировать всем: он всерьез отказался от статуса раввина.

С тех пор будто по чьему-то приказу Эммануэли потушил горевшую в нем страсть и, к ужасу Анат, превратился в «усталого и любящего Тору семейного человека» без капли живого духа. Он почта не занимался, уж точно не совершал никаких открытий в Торе, ни великих, ни малых, ни в мистике Колесницы[37], ни в толкованиях Абайе и Равы[38]. Он просто вставал утром, шел на работу, возвращался, принимал ванну и шел спать — а как же Избавление, а как же пробуждающаяся Тора Земли Израиля, которая выведет народ свой из изгнания?

После смерти Идо и происшествия с равом Гохлером семья перебралась в Иерусалим, на улицу Йордей-ѓа-Сира. Отец прозвал внезапно изгибающуюся, узкую и тесную улицу «поселением в городе». То, что они обосновались на ней, было в некотором роде достижением, почти как проживание в успешном поселении Беэрот — символом высокого положения, семейной стабильности, традиционной и тщательной религиозности. Однако, в отличие от Беэрота, здесь была готовность принять странности в рамках приличий. Улица Йордей-ѓа-Сира позволяла чувствовать себя свободно и расслабленно, ведь там не было раввина поселения, комиссий по культуре и абсорбции, по религии и просвещению и еще почти двух десятков самых разных комиссий, которые непременно собирались по средам ночью в комнатках старого здания управления Беэрота и бесконечно рассуждали о том, как обустроить повседневную жизнь, что делать с молодежью, как быть с новым требованием, чтобы женщины читали кадиш[39] — и это только начало, поди знай, чем кончится такая скользкая дорожка. Мало того, на улице Йордей-ѓа-Сира не было и баланит[40], которой известно в точности, когда каждая женщина посещает микву[41], то есть беременна ли она, и когда она перестает приходить и почему. Не было и казначея, который знал (притом никто не понимал откуда), сколько каждый зарабатывает. Йордей-ѓа-Сира была поселением со всеми его достоинствами, но без недостатков, поделился как-то Эммануэль еще одним умозаключением, прежде чем вновь погрузиться в молчание.

Мать ушла с работы, сказав, что ей скоро пятьдесят один год, пора изменить свою жизнь и не упускать подворачивающиеся возможности — ведь когда в гериатрической палате ее станет пожирать деменция, поздно будет вспоминать о себе и своих мечтах. Даже речь ее стала более эмоциональной: почти в каждом разговоре с ее языка лились глаголы из разряда «скучать», «любить», «чувствовать» и «прислушиваться». Поначалу они звучали натянуто, застревали, как у подростка, который учится говорить на языке взрослых и еще не умеет правильно вворачивать их выражения, но вскоре стали органичными, будто она всегда их произносила. Йонатану даже показалось, что она стала больше его ценить, видит в нем возможную замену предыдущей своей страсти, Идо, но ее поведение было нерешительным, в нем не было самоотдачи. Да и продлилось это недолго, так как ее все дальше уносил бурный поток религиозного пыла и кропотливый труд возведения мини-храма Идо в их иерусалимской квартирке, что наполнялась фотографиями из короткой жизни святого благословенной памяти Идо Лехави. Огромные поминальные свечи и выдержки из Псалмов сделали и без того небольшую гостиную тесной, угнетающей, и главное — пугающей.

Упрямую прядь волос, когда-то вызывающе торчавшую из-под края ее головного убора, мать всегда теперь убирала, постоянно твердила параграфы из мишнаитского[42] трактата «Бава кама» («Это трактат Идо», — говорила она печально и гордо) и начала сочинять молитвы к каждому мероприятию, которое посещала: молитву за успех свадьбы, молитву за успех младенца, молитву за успех в постоянстве. Каждую неделю она вслух читала всю книгу Псалмов, разделенную на главы по дням, нашла у Йонатана в книжном шкафу брацлавские[43] книги и принялась писать рифмованный пересказ для детей сказки рабби Нахмана о потерянной принцессе. Иногда звонила Йонатану спросить, что рифмуется со словом «тоска», только нужно детское слово, а не университетское, и хорошая ли рифма — «тайна-неслучайно», потому что рифмы обязательно должны быть живыми, иначе дети не полюбят сказку учителя нашего, а этого она допустить не может.

Однако Йонатан чувствовал, что она не просто присваивает открытие, которым поделился с ним когда-то Амос в ешиве в Йоркеаме, крадет ему одному принадлежащий секрет и безжалостно выставляет его на всеобщее обозрение, — но к тому же неправильно все понимает, искажает, считает книги рабби Нахмана очередным набором рецептов для успешной жизни и чудес, вместо того чтобы осознать, что он единственный прикоснулся к боли, и именно потому, что он знаком с болью, нет у него никакого волшебного лекарства от нее. Да и вообще, гораздо лучше, чтобы родители держались в отдалении от духовного мира детей, чем воображали, будто разгадали его, питали иллюзии о своей чувствительности к нюансам, когда на самом деле ничего они не разумеют — так он сурово думал в то время.

Потом она стала ходить на уроки для женщин по брацлавскому учению, и именно посещение этих уроков немного ее успокоило, дало ей ощущение принадлежности к общине и тем самым освободило от необходимости все придумывать и делать самой. Однажды перед началом месяца нисан[44] — днем рождения рабби Нахмана — она даже поехала с группой женщин в Умань[45], а вернувшись, с явным восторгом сказала Эммануэлю:

— Знаешь, рабби Нахман меня там ждал. Только встретившись с ним, я поняла, как по нему скучала. Какое чудо, что в этом мире у нас есть настоящий цадик и что можно к нему настолько приблизиться.

Но Эммануэлю ее сближение с Брацлавом казалось чуждым и раздражающим.

— Целая теология об уходе в мистику, смешанную с магией, — сказал он, — языческий эскапизм, речи о Боге в таком духе, словно Он — приятель по движению Бней-Акива или по школьной скамье.

Это ранило ее переполненное волнением сердце, наконец нашедшее покой, какого не знало со дня кончины Идо.

— Чем ей не угодила работа в успешном дизайнерском бюро на улице Кинг-Джордж? — швырнул как-то Эммануэль недовольство, будто горсть гальки, в сторону Йонатана, когда они в холь ѓа-моэд[46] Суккот[47] возвращались с утренней молитвы в катамонском «Штиблах»[48], держа в руках упакованные «четыре вида»[49]. Йонатан, которому, вероятно, отводилась сейчас роль адвоката матери, промолчал.

— Ведь она была на пике профессионального роста, — досадливо добавил отец, но сразу же, как только осознал сказанное, немедленно опроверг свою же критику. Йонатану, который так ни слова и не ответил, представилось, что отец поскорее хочет сойти с минного поля, на которое забрел, спешит успокоить сына и продемонстрировать лояльность к Анат и уверенность в правильности ее решения:

— Твоя мама — наследница семьи Ривлиных, которые взошли в Израиль среди учеников Виленского Гаона[50], они в стране целых девять поколений. Она здесь уже все повидала. Поэтому и едет в Умань, — объяснил Эммануэль. Йонатан запутался в этом споре и не понимал, с иронией ли говорит отец или, на удивление, искренне. И вообще, подумалось ему, ужасно, когда не умеешь отличить искренность от иронии и цинизма в словах говорящего, и еще ужаснее, если говорящий — твой отец.

Не раз Йонатан представлял их: компанию шестерых взволнованных, безбородых студентов, которые вместе учились оптике в институте Офер и в один особо жаркий летний день спустя ровно год после начала 1-й ливанской войны[51] решили основать поселение к северу от Иерусалима. Это был ответ на восхождение на небеса их товарища Идо Беэри, геройски погибшего в танке в жуткой битве при Султан-Якубе.

Поначалу они спали в одной солдатской палатке. Каждую ночь назначали сторожевого с автоматом «Узи», биноклем и старым передатчиком модели МК-77. Он с интервалом в десять минут совершал обход крошечной территории, чтобы прогнать золотистых шакалов, стремившихся пробраться к мусорному ведру у палатки, и противостоять ужасу, подкрадывающемуся из мягкой черноты пустыни. Только через некоторое время армия выделила им сторожевой пост и назначила на него сменяющихся новобранцев, которые оглушительно громко слушали радио и раскованно смеялись. Поселенцы же в благодарность приносили им на пост перед субботой покупной шоколадный пирог и бутылку виноградного сока, а в субботу утром приглашали на общую трапезу.

Днем ездили учиться в институт на принадлежащем Ариэли фургоне, первое время остерегались оставлять ценные вещи — тогда еще некому было сторожить их одинокую палатку и большой плакат, вбитый рядом с ней в землю при помощи черной кувалды. «Беэрот» — гласил плакат. Надпись была сделана широкой кистью, а внизу кто-то из них мелким почерком приписал стих из книги Йеѓошуа: «Род Биньямина владел городами: Гивон, Рама, Беэрот»[52], подчеркнул «Беэрот» и крупно дописал: «Имени святого и невинного р. Идо Беэри, Господь отмстит за кровь его».

Возвращаясь из института, спорили, не стоит ли им поменять название, чтобы никто не перепутал их новенькое поселение с кибуцем Беэрот-Ицхак к востоку от Ор-Йеѓуда или с палаточным поселком Беэротайим, что в Негеве, да и вообще, кто сказал, что топонимическая комиссия одобрит их название? К тому же сомневались: вдруг ранняя гибель Беэри принесет еще не окрепшему поселению несчастье. Но Ариэли, бесспорный их лидер, утверждал, что, согласно всем археологическим находкам и источникам, именно здесь находился библейский Беэрот.

«А значит, нам это имя принадлежит по праву первенства, и все тут, — заявил он. — Кроме того, оно послужит памятью благочестивого и ученого Идо Беэри, который учился с нами в ешиве, все эти годы был хаврутой[53] Эммануэля Лехави и, увы, не оставил наследников».

Анат и Эммануэль Лехави были первыми, кто справил в Беэроте свадьбу, а Ноа Лехави была первым ребенком, рожденным в поселении. Спустя некоторое время у них родились двое сыновей — Йонатан, следом Мика — и наконец родился Идо. Эммануэлю было важно назвать детей именами библейских персонажей, спасти их от забвения, а когда Анат сказала, что теперь все называют сыновей Йонатанами и не лучше ли выбрать какое-нибудь редкое имя и предложила «Пилай» или «Шафат», он ответил: «Но никто еще не назвал своего сына именем моего дедушки Йонатана, это — наше достояние».

Тогда все вокруг отзывались об Эммануэле почтительно. Говорили, что большой ученый рав Лидер, раввин Иерусалима, сказал о нем, что он еще станет Виленским Гаоном своего поколения. Несмотря на то что Эммануэль был одним из основателей Беэрота и, кроме густой черной бороды, украшавшей лицо, носил, как все его товарищи, клетчатую рубашку навыпуск, а также сандалии и цицит, никто не сомневался, что он будет их раввином и не станет брать за это плату, а будет зарабатывать в поте лица своего, по вечерам — вершить суд и отвечать на ѓалахические вопросы, а по ночам ему в почтовый ящик начнут бросать анонимные записки с вопросами по теме ритуальной нечистоты, и он будет объяснять, когда женщина чиста для ее супруга, разбирать соседские распри и, конечно, давать уроки по субботам и в пятничном колеле. Вслух никто этого не говорил, но всем было понятно: так и произойдет.

Анат была старше Эммануэля на полтора года. Ко времени их знакомства она только что окончила учебу на дизайнера интерьеров и искала жениха — знатока Торы. Была готова даже зарабатывать на его пропитание, чтобы он мог посвятить себя науке. Когда до Анат дошел слух об Эммануэле, она позаботилась отправить к нему общих знакомых, чтобы те поспособствовали их встрече. И вскоре Анат и Эммануэль встретились в Беэроте, побродили по ухабистым вади[54] под единственным рядом караванов, составлявшим тогда все поселение, наслаждаясь ощущением покорения дикой земли и головокружительными просторами. Они (точнее, Анат) воодушевленно рассуждали о привилегии вернуться на библейские земли и произнести «благословен положивший предел страданиям вдовы»[55]. Десятки поколений ждали этого момента, а им выпало счастье воплотить свою мечту, повторяла она, стать участниками событий, которые им разве что только снились.

Эммануэль молча слушал Анат, лишь изредка вставляя замечание, но неприступная стена его отстраненности чем-то ее очаровала. Она воображала, как осаждает эту стену, как строит у подножия ее валунов насыпь, незаметно взбирается по шаткой стремянке, а оказавшись наверху, сообщает ему: вот и все, мой милый, я уже внутри — и начинает высаживать плодовые деревья, особенно любимые ею лимоны, и траву. Только когда Эммануэль завел речь о своем хавруте из ешивы, Идо Беэри, глаза его засияли, плотина внутри прорвалась, потоком полились подробности о том, как они познакомились, как вместе учились, чем занимались на каникулах и, конечно, об ужасном сражении при Султан-Якубе. По его словам, с тех пор и только с тех пор он так полон клокочущего в сердце горя по другу юности — единственному понимавшему его и равному ему в учебе, — с тех пор и только с тех пор он так погружен в глубокое молчание, так спрятан в собственном большом обезоруженном теле, так закрыт и холоден.

Прогуливаясь, они дошли до цистерны, присели рядом с ней, Анат принялась выдергивать из новых кроссовок непокорные колючки, упорно цеплявшиеся за подошву, и Эммануэль вдруг спросил ее, что она в нем нашла.

«Нет, в самом деле, я честно спрашиваю, ты полна энергии, на что я тебе нужен?» — и впился в нее полным беспокойства взглядом. Рассмеявшись, она ответила: «Ты мне еще как нужен, — и вскоре добавила, что знает: он будет совмещать изучение Торы с работой в оптике и что ее ничто не пугает. — Я знаю, что, когда ты поймешь это, ты еще посвятишь все свое время Торе. А если и нет, я все равно люблю тебя и хочу быть с тобой». — И она беззаботно засмеялась, зная, что эта стена, воздвигнутая Эммануэлем между собой и внешним миром, охраняет сокровище, которое сидит теперь смущенно рядом с нею. И дело вовсе не в травме войны, у него просто чересчур чувствительная душа, она-то знает. Анат уже воображала лимонные поля, которые взрастут в стенах его крепости, представляла, как эти стены покрываются густыми лианами дикого винограда и цветами жасмина.

Беэрот быстро разрастался, в нем жило уже около девяти десятков молодых семей, исполненных общинного духа. Почти каждый состоял в одной из множества комиссий поселения, а Эммануэль первые два года служил местным раввином: на недолгом собрании членов поселения предложение Ариэли, чтобы рав Эммануэль Лехави стал раввином Беэрота, было принято единогласно.

То были лучшие годы Эммануэля. Он приходил в синагогу за десять минут до молитвы, после вечерней молитвы произносил ежедневное постановление, занимался суждениями о субботе, кашруте[56] и, разумеется, семейной чистоте, и при этом по-прежнему каждый день ездил в свою оптику. Он открыл пятничный колель, где проводил увлекательные уроки по Танаху[57], в субботу после службы давал урок по разным ѓалахическим вопросам, а после обеда проводил занятие для женщин по недельной главе. Но все это прекратилось спустя ровно два года. Тогда он позвал Анат и сказал ей: «Поселение разрослось, все хотят, чтобы я был активнее, давал уроки детям, произносил речи на имянаречениях и обрезаниях, мирил супругов — знаешь, после нескольких лет брака многие пары перестают ладить и сразу бросаются к раввину. А еще эти бесконечные войны между сефардами и ашкеназами[58] о правильном обряде молитвы, читать ли женщине кадиш или нет, танцевать ли со свитком Торы в женской части или нет — и, что бы я ни сказал, всякий раз кто-то остается недоволен. Так что хватит, сил моих больше нет. Сдалось мне все это».

Анат пробовала поспорить: «Эммануш мой, ведь вся сила роли духовного лидера в том, что у него нет ни секунды покоя, но ты же помогаешь наставлять целую общину на путь Торы, что может быть важнее этого?»

Она попыталась поговорить с равом Лидером, чтобы тот убедил его, но Эммануэль уперся: «Поверь, я правда больше не могу, это одни заботы и только». Он направил письмо в управление, не поддался уговорам председателя остаться, сказал и ему, что больше не может, просто не может. Ариэли неделю кряду почти каждый вечер приходил его умолять, говоря, что пусть прекратит все уроки, только выносит ѓалахические суждения. Но Эммануэль ответил: «Все не так, Ариэли, не так, это серьезная роль, она требует отдачи» — и отправил письмо, всем девяноста семьям Беэрота, сообщая об окончании своей службы раввином поселения и прося с этих пор обращаться к нему «Эммануэль», а не «рав Эммануэль». В конце письма указал; что хотел бы возглавить поиск нового раввина себе на замену. «Я не бросаю дело, а просто хочу посвятить себя профессиональному занятию офтальмологией», — закончил он лаконичное письмо предложением, добавить которое упросила его Анат.

И он в самом деле возглавил группу, которая с большим трудом искала нового раввина для поселения, где с уходом Эммануэля с этого поста усугубились расколы и споры между ашкеназами и сефардами, особенно по вопросам обряда молитвы и расположения сидячих мест на мероприятиях: мужчины и женщины отдельно или смешанно, семьями. Каждая сторона была вооружена арсеналом имен авторитетов, чьи постановления подтверждали ее мнение, и все подкрепляли свои речи именем реб Моше Файнштейна[59], а в последний праздник Симхат Тора[60] всплыл еще и вопрос танцев женщин со свитком Торы, который угрожал расколоть поселение надвое. После каждой такой свары в синагоге Эммануэль возвращался к Анат с ощущением собственной правоты: «Видишь? На что мне весь этот балаган?»

Старожилы Беэрота уговаривали Эммануэля вернуться на должность раввина: если дело за временем, которого не хватает из-за оптики, пусть оставит ее, а поселение обеспечит ему зарплату. Но Эммануэль отмахивался с печальной улыбкой — не в этом суть.

«Но ведь именно то, что вы были одним из основателей, — большое преимущество, вы один можете понять наши тонкости, чужой человек останется чужим, — настаивая, вновь и вновь убеждали они. — Человек со стороны никогда по-настоящему не поймет, что у нас тут происходит».

Каждую субботу после ѓавдалы[61] Ариэли вновь являлся упрашивать Эммануэля «водрузить на лоб венец раввина», но тот мягко, устало глядел на него улыбался и говорил: «Ариэли, мне симпатично твое упорство, но ответ тебе известен».

Затем, словно следуя установленному ритуалу, Ариэли обращался к Анат, чтобы она попросила рава Эммануэля (как он по-прежнему его называл) уступить уговорам поселения и вернуться на пост раввина. «Мы — просто стадо без пастуха», — повторял он растерянно.

В конце концов Эммануэль стал говорить, что он и не раввин вовсе, а простой обыватель, который в юности хоть и учил Тору с относительным постоянством, но ничего более, в самом деле. «Со времен ешивы прошло много лет, и, скажу прямо, я уже не тот. Беэроту нужен раввин на полную ставку, человек, который будет заниматься Торой с утра до вечера, а не только понемножку тут и там, по субботам и выходным».

Незадолго до Пурима Эммануэль был несказанно рад познакомиться с равом Гохлером. Тот хоть и не рос приближенным к Торе, а учился в обычной школе с уклоном в точные науки, затем был призван на службу десантником и даже стал офицером, но после армии сменил направление и много лет с вызывающим уважение постоянством проучился в ешиве, стал лучшим в колеле для даянов, двое прославленных руководителей которого осыпали его похвалами.

Йонатан отчетливо помнил тот вечер десятилетней давности. Его отец вернулся домой сияя, как жених, и заявил удивленной матери: «Ну вот, мы, кажется, нашли наконец раввина для поселения». Победное удовлетворение разлилось по его лицу, несмотря на очевидную досаду Анат, для которой это сообщение было подобно огромной скале, окончательно уничтожившей ее мечты в отношении Эммануэля.

Но спустя ровно десятилетие после того, как отец нашел Гохлера, после того, как он ходил по домам, словно прося пожертвования для ночлежки, и воодушевленно уговаривал голосовать за назначение Гохлера раввином поселения Беэрот, к которому тот подходит как перчатка к руке, и к тому же он выдающийся ученый, который найдет подход к юношеству, и широких взглядов, и резервист, и отец шестерых детей, а Беэроту позарез необходим раввин — так вот, именно тогда, в Пурим, их отец сообщил, что они покидают Беэрот, где родились и повзрослели, где только недавно состоялась свадьба Ноа и Амнона, первой пары, рожденной и поженившейся в поселении. Со дня свадьбы дочери Эммануэль повторял, что здесь, в глинистой земле пограничья двух пустынь, он хочет быть похоронен. «Дышать ею вблизи», — говорил он со всей серьезностью и указывал точное место, где желал быть погребенным после ста двадцати лет, и довольная улыбка прокрадывалась на его напряженное лицо, как будто он раскрыл большую тайну, за что еще предстоит держать ответ.

Они сидели перед отцом. Двое из четверых его детей. Первая находилась одна с маленькими детьми в ближайшей деревне, а четвертый лежал во влажной земле Масличной горы[62]. И Эммануэль принужденным тоном сообщил им об отъезде.

Лицо его оставалось застывшим, и только интонация выдавала происходящее внутри, словно каждое слово было очередным осколком великой мечты, отправленным в безжалостный огонь. Тогда Йонатан искал взгляд именно Мики, боялся за него больше, чем за отца, переживал, что брат не найдет в себе душевных сил справиться с травмой отъезда из дома детства, опасался, что тот пойдет на крайний шаг, то есть самоубийство, однако успокоился, увидев на лице Мики напряженное, но спокойное выражение и поняв, что Мику уже не слишком интересует Беэрот и вся эта скученная и конфликтная общинная жизнь.

Мика всегда сетовал, что жители поселения лишены чувства юмора: «Здешние люди слишком серьезно ко всему относятся, постоянно составляют бесконечные уставы». Сефарды в тот момент хотели отдельную синагогу, а ашкеназы отвечали, что это раскольничество, что в таком маленьком поселении все колена Израиля должны молиться вместе, где бы ни родились их предки, ведь мы все — один народ, и это главное. Да и вообще, поселение основано с целью единства, а не разделения на общины.

Рав Гохлер предложил компромисс, над которым корпел три месяца, постоянно консультируясь с равом Лидером: назвать сефардскую синагогу «центром духовности восточных общин» и ни за что не называть ее «синагогой», потому что синагога в поселении одна. Но в ответ на такое возмутительное решение было устроено шумное протестное шествие с множеством плакатов: «Не хотим центр духовности! Дайте нам отдельную синагогу». Шествие проследовало от недостроенного дома Хайека до дома рава Гохлера.

«Господи, целое поселение контуженных при Султан-Якубе», — высказал Мика Йонатану при виде этой постыдной демонстрации.

4

Йонатан подробно рассказал Алисе про Мику только при пятой встрече. Он и раньше собирался с ней о нем поговорить, но опасался, не зная, как она отреагирует, и все избегал этого разговора, пока наконец не понял, что откладывать дальше нельзя. Они гуляли по Неве-Цедеку, прошлись по площади перед центром Сюзан Далаль и с удовольствием сыграли в «угадай, кто» перед выставленным там триптихом «Сделано в Израиле» Давида Тартаковера. Йонатан опознал только рава Кука, а Алиса нашла еще Агнона и Бялика. Потом они двинулись по улице Роках и наткнулись на тяжелую синюю дверь, рядом с которой была табличка: «Здесь в 1909–1913 годах жил писатель Йосеф Агнон». Алиса сказала:

— Ой, я его обожаю. С одной стороны, он был очень ироничным, а с другой — умел любить, и еще как. — Йонатан догадался, что она говорит не только об Агноне.

Потом они спустились к морю. Близился закат, небо было исполосовано белым, черным и серым, и Йонатану хотелось во весь голос закричать вместе с ней в сторону волнорезов и влажного морского ветра. Алиса от такой странной просьбы расхохоталась. Покатываясь со смеху, она медленно хлопала в ладоши, и это был первый раз, когда она смеялась рядом с ним своим раскованным смехом, который всегда сопровождали хлопки. Потом спросила, обращал ли он внимание, что в стихе «все реки текут в море»[63] последние слова на иврите можно соединить и получится «Бог»[64], на что Йонатан ответил:

— Ух ты, потрясающе, это значит, что у моря Его можно встретить проще всего.

Но к морю ходят и собаки, одна из которых, пегая немецкая овчарка со светлыми пятнами, подошла к Алисе, и той показалось, что пес щерит на нее зубы. Она подскочила к Йонатану, едва удержавшись, чтобы не ухватиться за него и не нарушить запрет ѓалахи, а Йонатан глазами показал ей на узкую извилистую тропинку, ведущую вверх. Они медленно, с опаской взобрались по ней. Наверху, остановившись отдышаться, увидели двух широкоплечих парней, стоявших близко друг к другу. Хозяева пса, подумал Йонатан со злостью и обидой. Алиса вытряхнул набившийся в зеленые босоножки песок и пальцами расчесала каштановые волосы. Йонатан не мог унять бившую его дрожь, несмотря на то что опасность уже миновала.

— Честное слово, я думала, мы не спасемся. В какой-то момент я была уверена, что она меня укусит… — произнесла Алиса.

Йонатан поискал подходящую шутку, рассмешить не сумел, но его уравновешенный голос успокоил ее.

Втайне он подозревал, что не проявил должного мужества перед псом, поэтому немедленно принялся бурно рассказывать об армейской службе, увлекся историями о бесконечных марш-бросках на курсе молодого бойца, о возмутительном издевательстве над новобранцами, когда они наконец вступили в полк, о кошмарной, но многому учащей границе в Хевроне. С тех самых пор он лишился непоколебимой политической позиции, воспитанной в Беэроте. Нет, это не подвигло его на драматические поступки, на отдаление от дома и друзей, но беэротская уверенность, прежде служившая ему его непробиваемым доспехом, повредилась, и он остался без защиты и прежней пылкости.

Ночь проворно и незаметно сменила вечер. Йонатан и Алиса нашли узкую овальную нишу, слабо освещенную уличным фонарем. Оттуда были видны широкая темная полоса моря и лимонный коготь месяца над ней. Они сидели немного поодаль друг от друга, но все же достаточно близко, и влажный ветер нежно обдувал их, вызывая ощущение свободы. В Иерусалиме они старательнее следили за тем, чтобы не соприкасаться, а здесь позволили себе немного сблизиться, но тем не менее их разделяло подобающее благочестивым евреям расстояние. «В ѓалахе есть сила, — любил повторять Амос в Йоркеаме. — Сила, которой нет больше нигде. Корень этой силы в том, что взрослый, современный человек принимает на себя запрет. В этой способности принять на себя запрет кроется святость. Святы будьте[65] означает: будьте отделены. Жизнь без запретов теряет мощь, превращается в водянистую кашу».

В освещенной полутьме они впервые пристальна взглянули друг другу, в глаза. Йонатан чувствовали что все развивается слишком быстро для него — сход на глубину, ему же нужно, чтобы врата между ними открывались постепенно, Он стал нервно отряхивать свои сандалии «Крокс», хотя ничего в них ему не мешало, затем сказал Алисе, показывая на фонарь: «Смотри, какая упрямая моль, как она бьется о горящую лампочку, каждый раз с все большим энтузиазмом».

— Иногда и мы, люди, так же, — рассмеялась Алиса.

Йонатану нравилась бушующая в ней энергия, но немного пугала открытость ее натуры, да и серьги в ушах настораживали — разве его мать или сестра бренчали серьгами, к тому же такими вызывающе яркими? Однако это, как и резкий аромат ее духов, не отвращало Йонатана — его, скорее, манили ее непохожесть и очарование, выражавшиеся в каждом ее взгляде, широкой улыбке, заливистом смехе и даже зеленых босоножках — знала ли хоть одна женщина в Беэроте, что одежду можно покупать у дизайнеров?

— Расскажи немного о своей семье, — попросила Алиса. — Я знаю только, что вас было четверо, а теперь — трое, — добавила она нежным голосом, не оставляя ему выбора. И он, словно продираясь сквозь толщу тьмы, принялся рассказывать ей, в том числе и о Мике.

Он начал с пятидесятилетия брата матери, Ашера Ривлина, которое отмечали в Хар-Ционе — этот праздник стал значимым событием для всей их семьи. После этого в истории семьи появилась граница, разделившая жизнь на «до праздника» и «после праздника». Дядя Ашер Ривлин был специалистом с мировым именем по оценке каббалистических рукописей, особенно итальянских семнадцатого века. Именно он установил, что рукопись, много лет пролежавшая у иерусалимского коллекционера Шимона Зейбалда, — это молитвенник на осенние праздники с каббалистическими замечаниями Рамхаля[66], когда тот еще был молодым двадцатитрехлетним кантором в синагоге Падуи. Об этом Йонатан рассказывал Алисе с сияющими глазами.

— Дядя Ашер неплохо на этом зарабатывает, — объяснил Йонатан. — Получает два процента с каждой продажи. Понимаешь, — тут он состроил мину знатока, — продажа такой рукописи может принести сотни тысяч долларов. Но в свободное от работы время он еще исполняет все обязанности главы рода Ривлиных, а это немалая нагрузка — надо помогать детям перед их совершеннолетием составлять ветвистое генеалогическое древо, а по праздникам водить родственников из Нью-Йорка на Масличную гору в поисках своих корней.

День рождения Ашера Ривлина отмечался торжественно и пышно. Йонатан учился тогда в восьмом классе, Мика — в шестом, Ноа только что вышла замуж за своего Амнона. Ни один человек, имеющий отношение к фамилии Ривлин, не мог пропустить это мероприятие. В честь дяди Ашера на стене было торжественно вывешено семейное древо, начертанное на настоящем пергаменте, и рав Лидер, который был раввином Эммануэля со времени его учебы в ешиве и через него познакомился с семейством Ривлиных, взошел на небольшую сцену, чтобы поздравить виновника торжества, павлином расхаживавшего по маленькому, переполненному гостями залу.

Когда рав Лидер закончил свою речь, Мика вдруг без приглашения взобрался на сцену. В руке он держал сложенный лист бумаги, который тотчас раскрыл и затараторил в микрофон, сверкая глазами и держась за молнию своей черной курточки, то расстегивая, то застегивая ее. Понять его было трудно, слова были бессвязны. Посреди речи Мика начал произносить странные слова, которые Йонатан сейчас постыдился повторять перед Алисой. Она выдохнула, будто выпустив воздух из мяча, и спросила с мольбой и деликатностью в голосе, словно ей нужно было составить подробный отчет об этом событии:

— Что он сказал?

— Талдычил — я король Мика Первый, — сконфуженно ответил Йонатан, — король Мика Первый.

Отец тогда не мог пошевелиться. Лишь спустя несколько секунд, в течение которых Анат испепеляла его взглядами, он наконец подошел к Мике и позвал: «Пойдем, пойдем со мной». Но мальчик с очевидным раздражением, прижав губы к микрофону, ответил: «Дай мне договорить, папа, дай договорить, выкажи мне уважение, какое ты сам, без конца занятый своим достоинством, требуешь выказывать тебе. Прошу тебя, дай мне договорить!» — крикнул он так, что колонки мерзко запищали, и Йонатану показалось, что даже они не в силах выдержать звук голоса Мики.

С того самого момента всё в семье Лехави обратилось в стыд, позор, в постепенное осознание того, что ничто уже не будет как прежде. Друзья в Беэроте хотели обсудить с ними произошедшее — все, конечно, слышали, но опасались, да и не знали, что все это значит, что теперь с Микой, как помочь. Некоторые сочувствовали, как в любой трудной ситуации — приносили пирог или суп к субботе, и Мика открывал им дверь, здоровался и спрашивал, по какому это поводу, а они терялись, бормотали «просто так, мы вас любим» и старались поскорее уйти.

«Почему, за что нам это? — спросил однажды ночью Эммануэль Анат, и она поняла, что он готов расплакаться. — Что, мало мне было ливанской войны, нужно еще что-то потяжелее?» Анат отозвалась: «Эммануэль, что мы понимаем об этом нашем мире? Главное, чтобы Йонатан и Идо не пострадали, чтобы им попалась девушка, которая не побоится такого пятна. Сам понимаешь, проблемный ребенок привлекательности семье не добавляет».

Начались походы по врачам, множество проверок, лекарства, пропуски занятий в ешиве. Мика противился приему лекарств, которые могут сопровождать его всю жизнь и всегда имеют побочный эффект, и нет, он не сумасшедший, всего лишь переживает трудный период, вот и все. Семья Лехави раскололась на четыре части: Мику, который просил не приставать к нему, мол, если вокруг него будет покой, все образуется; Анат, которая требовала обратиться к психиатрам; Эммануэля, который молчал и все больше погружался в себя; и Ноа, которая настаивала на альтернативном подходе, говоря, что у Мики тяжелый период, который пройдет, что это просто крик, который Мика должен выкричать, чтобы раскрыть в себе подаренную Всевышним силу.

Если вначале Анат думала, что тяжесть случившегося с Микой сблизит ее и Эммануэля, объединит их, вынужденных теперь совместно нести этот нелегкий груз, то вскоре она поняла, что Эммануэль, возможно, не самый подходящий партнер для бега с препятствиями. Осознание, что ситуация вышла из-под® контроля, что кто-то другой управляет его судьбой, совершенно сломило Эммануэля, подтолкнуло окончательно уйти в себя и уничтожило всякое желание соприкасаться с происходящим вовне. Рав Гохлер пытался помочь, заходил к ним порой, подбадривая говорил, что этот опыт только показывает, сколько в них сокрыто сил, добавлял: не просто так именно вам он достался, это доказывает ваши заслуги, ведь написано в Псалмах, что Господь испытывает праведного[67]. Быть может, именно тогда, с неуклюжими попытками рава Гохлера их утешить, с его ненужными разговорами и появилась первая трещина между ним и Эммануэлем.

Йонатан тогда оканчивал восьмой класс средней ешивы и должен был вот-вот перейти в старшее отделение. Он был взволнован, гадал, удастся ли найти подходящих хаврутот, каковы будут углубленные занятия с главой ешивы, понравятся ли ему уроки веры, с кем он разделит комнату и найдется ли там место для тяжелого груза, который он нес вместе с семьей. Теперь он вспоминал, как начался первый год, и его утянуло с берегов праздного веселья средней ешивы на глубину моря Талмуда в ешиве совмещенной[68], и как он стыдился с кем-либо говорить о снедающем его брата сумасшествии. В те дни они учили трактат «Бава кама», и, лишь добравшись до восьмой главы, где говорится, что безумие — самая постыдная ступень в перечне человеческих позоров, он почувствовал себя тем самым сумасшедшим, упорно скрывающим ото всех свое помешательство всеми силами прячущим от мира незаконного ребенка, что растет внутри, уже начинает двигаться и ворочаться. Он снова и снова репетировал, как признается во всем своему хавруте Яиру Равиви. «Да вот мой брат — сумасшедший», — скажет он будто между прочим, придав голосу усталый, неспешный тон, как в последних предложениях субботней шахарит, безмерно растянутых пожилым кантором. Постепенно он набрался смелости задаться вопросом: а что, если и я? Ведь нет сомнения, что это втайне передается по загадочной и непонятной штуке под названием «гены».

В один из четвергов посреди зимнего семестра первого года обучения Мика явился в ешиву в разгаре приступа. Он не предупредил о приезде и не стал здороваться с Йонатаном, а немедленно разместился у боковой полки с Танахами и стал писать на форзацах «король Мика Первый». Не привлекая внимания, без лишнего шума украшал Танах за Танахом своим новым девизом, выведенным красными каракулями. Свое новое звание вписал и во все труды рава Кука. Поначалу никто этого не заметил, лишь через несколько часов, вечером, Йонатан в бейт мидраше[69] обратил внимание на двух учеников-старшеклассников, которые стояли с раскрытыми книгами и смущенно хихикали. Заметив, что они искоса поглядывают на него, он подошел, взглянул на книги и сразу узнал необычный крупный почерк брата, который всегда был таким уверенным, в отличие от тоненьких, несмелых почерков Йонатана и Идо. Не было сомнений: им известно, что Мика имеет отношение к нему.

В ту ночь он почти не спал, в пять утра ринулся в бейт мидраш, в жуткой тьме нажал на выключатель, десятки ламп дневного света устало замигали и засветились белым, и он затолкал все книги Танаха в свой огромный восьмидесятипятилитровый рюкзак и даже не стал дожидаться утренней молитвы в ешиве, а помолился один с первыми лучами рассвета и немедля помчался на маленькую автобусную станцию, где сел на первый автобус до Беэр-Шевы.

В воскресенье он вернулся в ешиву, при нем были новые Танахи, которые он купил в большом магазине религиозной литературы на автовокзале. Танахи «короля Мики» он сложил в генизу[70] возле «Штиблах» в Катамоне, а страницы-улики с Микиным почерком выдрал и разорвал на мелкие кусочки.

— А родителям ты об этом рассказал? — осторожно спросила Алиса, которая почувствовала к нему большую близость после этого откровенного признания.

— Нет, что ты, — ответил он, отводя глаза к морю. — Они и так почти не в себе от этой истории. Ты единственная знаешь, — подмигнул он, словно сумев внезапно обнаружить в постыдной истории комический оборот.

Алиса не сдавалась. Она была полна решимости обсудить тему обстоятельно, будто для отчета ей оставалось выяснить несколько мелочей, и уж тогда картина полностью сложится.

— Скажи, а что он делал, когда все ушли в армию? — полюбопытствовала она.

— Ты в самом деле хочешь знать? — попытался увернуться он. Алиса кивнула. — Ладно, но когда наскучит, прерви меня.

Покорно пожав плечами, он рассказал ей об обычном вечере во время летних каникул между первым и вторым годом учебы. Сидя в своей комнате, он услышал дома шум и вышел посмотреть: родители и старшая сестра Ноа сидели с Микой в просторной гостиной, откуда открывался вид на изгибы темных холмов под Беэротом, спускающихся к Мертвому морю. Ноа специально приехала из деревни, привезла свое противное «здоровое» печенье, и они втроем с пылом и усердием пытались объяснить Мике, почему служба в армии не пойдет ему на пользу. Они были убеждены, что Мику надо беречь как хрустального, хотя физически он был здоровее их всех. Армия была готова попробовать занять его добровольцем в тылу, но призывать в боевые части «Голани» отказывалась наотрез. Тут Йонатан взглянул на Алису и увидел, что на ее лице написан живейший интерес и полностью отсутствует беспокойство в связи с поздним часом.

Отец посоветовал Мике пройти альтернативную службу, что прозвучало как читаемая с листа врачебная рекомендация. Он сказал, что в наши дни существует множество организаций альтернативной службы для парней, которые будут рады помочь. Права, которые они дают, — те же, что у выпускника боевых частей, да и вообще — кто сказал, что можно внести вклад только одним путем? У Бога множество путей, привел он афоризм мудрецов, тем самым превысив свой словесный лимит, и немедленно снова спрятался за непробиваемой стеной молчания.

После слов отца наступила пауза, Мика всхлипнул, утер слезу пальцем и, успокоившись, спросил: «Но кому я буду нужен, если не отслужу в армии? Кто меня полюбит?» — «Ты найдешь ту, что полюбит тебя и твое огромное сердце, — утешила его Ноа от имени всех женщин. — Она увидит твои замечательные черты характера, твою бесконечную щедрость, а не твою армию и не ранг, не все эти бесполезные внешние качества. Поверь, армия — в самом деле ерунда. Никому не нужные игры эго». — Она горячо обняла его, а за ней и отец, только быстро и неуверенно, обнял Мику.

— Это был единственный раз на моей памяти, когда папа кого-то обнял, — признался Йонатан Алисе, ненадолго отвлекшись от Мики. — Даже в канун субботы, во время благословения детей перед кидушем, труд обнимать нас он оставлял маме, а сам убегал принести вино и капнуть в него воды по хасидскому обычаю, принятому у них в семье, — лишь бы никого не обнимать.

Йонатан вновь украдкой глянул на Алису — на сей раз она намеренно избегала его глаз. Он был убежден, что она задается лишь одним вопросом: помешательство Мики и близкое к аутизму отчуждение Эммануэля — генетические ли они?

Но если он сейчас не избавится от этого груза, не переложит на нее все эти тяжести, окружающие его жизнь и угрожающие повергнуть его, то когда же? Да и какой смысл продолжать скрывать лицо под маской и встречаться с ней, если ему придется играть перед ней роль красавца и храбреца, успешного человека, одного из тех, у кого все получается, чья улыбчивая семья будто вырезана из рекламной брошюры о новостройках для религиозных общин. Он рассказал об альтернативной службе, которую Мика проходил в центре «Мория» в Бней-Браке, что-то вроде клуба для детей из распавшихся семей. Не скрыл от нее ни гигантских трат брата, ни даже того случая, когда Мика зашел в книжный магазин на первом этаже иерусалимского автовокзала, приобрел книгу «Вечный оптимизм» Лени Равица в пятидесяти трех экземплярах, затем встал у входа в автовокзал и принялся раздавать их каждому, кто казался ему грустным. Шепотом Йонатан поведал ей о мнимой разумности, приходящей к Мике с приемом лекарств, вызывающей у него ощущение, что он — как все, что он может отлично справиться и без «химических таблеток», и эта мысль влечет за собой прекращение их регулярного употребления и новую волну сумасшествия.

— И как же ты так живешь, Йонатан? — спросила Алиса, и черты ее лица стали тоньше и нежнее.

Ему хотелось, чтобы она спросила еще раз. Иногда один простой вопрос значимее любых горячих слов любви. Зелеными глазами, медленной, пронзительной мелодией в полутьме молитвы «Коль нидрей»[71] пусть спросит: «И как же ты живешь, Йонатан, как ты с этим живешь?» Но она молчала, ожидая от него ответа. Несмотря на ее молчание, он не испугался. Наоборот. Ему казалось, что в это мгновение в ней утверждается судьбоносная решимость, которая передается и ему.

Алиса не перебивала, пока он говорил, потом немного помолчала и сказала:

— Йонатан, я с тобой, — и сложила вместе ладони в подобии учтивого японского поклона. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не прикоснуться к нему. Он намеренно искал в ее голосе изъян, подвох, но, вероятно, его погруженность в судьбу Мики покорила ее сердце, и даже его растерянность была ей мила, и оба уже знали, что они будут вместе. Бывает такое мгновение между людьми, решившими принадлежать друг другу, несмотря на сомнения и желание отдалиться, убежать, вернуться к одиночеству. Потом, так почти всегда случается, это мгновение исчезает неизвестно куда, и каждый ищет его — этот поиск причиняет боль, и в нем вся суть одиночества.

Бросив взгляд на часы, Йонатан спохватился:

— Ой, уже полдвенадцатого, давай-ка двинемся в сторону Иерусалима, а то скоро кончатся автобусы, и мы тут промерзнем всю ночь.

На затекших ногах они вышли из своего временного пристанища, которое объединило их, стало приютом для зарождающихся нежности и доверия, связало невидимыми, но прочными нитями.

— Мы провели тут четыре часа, — с гордостью сообщил он ей, они пустились бежать по тротуару и поймали такси до автовокзала. У входа в автовокзал несколько шумных рабочих — иммигрантов из Эритреи — столпились вокруг хрупкой, как стебелек, женщины, по виду непалки. Та, указывая пальцем на одного из рабочих, с сильным английским акцентом орала: «Это он! Это он! Я уверена!» Пожилой полицейский пытался вмешаться, на ломаном английском что-то говорил женщине, которая не прекращала яростно жестикулировать.

Мимо проехало желтое маршрутное такси, Йонатан догнал его и постучал в дверь. Водитель открыл окно, Йонатан торопливо спросил:

— Сколько до Иерусалима?

Водитель раздраженно ответил:

— Тридцать.

— А за пару? — не успокаивался Йонатан, и водитель рявкнул:

— Да залезайте уже, нашел время доставать, сколько за пару, дай уехать поскорей из этого ада, не видишь, что ли, что тут все превратилось в Гарлем?

Впервые Йонатан ощутил, что он и она заключены в одном, коротком и немного смешном, слове — пара.

На следующий вечер Йонатан явился в ее комнату в общежитии и оставил дверь приоткрытой, чтобы не оказаться с ней наедине — царь Соломон, разбиравшийся в любви, постановил запрет на уединение. Алиса была взволнована его приходом и приготовила особое угощение — лосось, картофель со сливками и мелко-мелко, как она одна умеет, нарезанный овощной салат.

— Я чувствую, что со вчерашнего дня мы уже пара, — радостно заявила она ему посреди ужина, и крупные серьги в ее ушах раскачивались, словно вторя ее словам.

Потом они перешли на придвинутый к стене зеленый диван, и Алиса сказала:

— Какая удача, что моя соседка Рони уехала домой, и мы можем спокойно быть вдвоем.

Они стали весело болтать, искать общих знакомых, и Йонатан ожидал, что весь вечер пройдет в приподнятом настроении. Но как только он об этом подумал, ее лицо внезапно посерьезнело, и она спросила:

— Знаешь ли ты, забавный человек, что я заметила, как ты ушел вчера от ответа на мой вопрос, как ты живешь с безумием Мики?

— Как? — ответил он задумчиво: ее возвращение к вопросу, которого он ждал всю жизнь, застало его врасплох. — Как? Держусь изо всех сил, руки дрожат, а когда его накрывает, то и меня вместе с ним. Пойми, его безумие физически очень отражается на мне.

Йонатан взглянул на Алису, немного сожалея, что принялся отвечать, но зная, что пути назад нет.

— Я чувствую, что каждый минувший день — чудо, жду, чтобы все прошло. Чтобы руки снова стали руками. Чтобы тело снова стало только телом. И лишь после того, когда приступ откатывает, я спрашиваю, что случилось, пытаюсь восстановить весь его ход, пишу себе поэтапный отчет, как по окончании сложных занятий по армейской подготовке. Даже записываю по пунктам выводы на следующий раз. А потом сваливаюсь. Часами лежу в постели, знаю, что безумие сейчас переходит от него ко мне. Даю ему беситься внутри, не мешаю пожирать, раздавливать, жду, когда оно продолжит путь. Как гадкий зимний вирус. А после этого остается только скрытая неприязнь к Мике, неприязнь, которой я стыжусь и не могу ни с кем о ней говорить, уж точно не с ним, но, черт возьми, почему Мика не может это остановить, почему дает сумасшествию растерзать свою и мою жизнь, делает часть моего существования невыносимой?

Хотя он уже все ей рассказал, ему казалось, что Алиса подозревает, будто он что-то утаил. Что если бы она могла, то проверила бы его телефон — нет ли сообщений и номеров, которые он утаивает, — отрывки сведений, способные раскрыть ей настоящие его секреты. Ведь она, разумеется, боится, что все это гены, что внутри нее когда-нибудь поселится маленькая клетка его семени, полная болезни и безумия: семя раздора, которое достигнет цели, зародится в ней, и никакие анализы ничего не покажут, но однажды ее срочно отвезут в больницу с обычными для рожениц криками, и он выберется из ее утробы, и она прижмет его к груди, погладит нежный пушок волос, пристально вглядится в него, и все начнут звонить и восклицать «поздравляю, Алиса, поздравляю, Алиса», и только она одна будет знать еще до его первого, ждущего кормления взгляда: он сумасшедший.

Она посмотрела на Йонатана тем же взглядом, что и вчера, в их укромном уголке у моря, и сказала, что не расскажет о Мике своим родителям, потому что такую историю они легко не воспримут. Это отклонение от нормы было серьезнее дозволенного в строгой семье Бардах. У ее бабушки была такая сестра, и никто никогда о ней не говорил. Знали только ее имя, «тетя Рози», и когда бабушка случайно называла это имя, ее немедленно останавливали уничижительным взглядом, словно даже словосочетание «тетя Рози» было неизлечимым и заразным. Даже в воспоминаниях, которые бабушка почти год сочиняла с помощью нанятой писательницы и пересказала в них истории о своей семье, ни разу не упоминалась тетя Рози. Только на похороны тети на кладбище Ѓар-ѓа-Менухот в районе Гиват-Шауль, что состоялись в последний вечер Хануки, все вынуждены были прийти, и дедушка Эдди немного поплакал перед зелеными холмами, взглянул на шоссе № 1, извивающееся внизу, зажмурился и спросил, будто сам себя: «Что мы понимаем? Ничего не понимаем, правда».

Через несколько месяцев он тоже скончался. Его смерть вызвал не рак и не сердечный приступ, а осложнение обычного зимнего гриппа — вот что отобрало у Алисы замечательного дедушку, которого, ко всеобщему стыду, похоронили слишком близко к могиле тети Рози с надгробием без эпитафии, только с именем, и бабушка, глядя в землю, повторила его слова: «Эдди, Эдди, что мы понимаем? Ничего мы не понимаем».

Да и вообще для семейства Бардах, все представители которого были врачами или адвокатами, мир очевидно и четко разделялся надвое — на «годных» и «негодных» людей, таких, от которых необходимо бежать без оглядки. Но Бардахи никогда не заботились объяснить, чем же негодный человек негоден, довольствуясь парой слов и намеком в глазах: у этого «проблема в поведении», тот «жуткий зануда», а третий говорит куда больше, чем принято у скупых на слова Бардахов, или просто отвратительно невежлив, и ото всех этих людей лучше держаться подальше.

Алиса с детства пыталась противиться этой жесткой сортировке людей, ее всегда привлекали именно «негодные». Когда-то она даже считала, что все, что в словаре семьи называется «годным», у нее автоматически переводится в «негодное». Но теперь, когда они только что помолвились, Алиса вдруг попросила Йонатана дать ей время переварить открывшуюся ей информацию. При этом именно его «негодность» — проблемные «досье» Мики, Идо и побитых жизнью родителей — заставила ее сердце переполниться сочувствием к нему и понять, что одного только Йонатана она ждала. Его доброго сердца, его самоотверженности без показухи и даже его уязвимости, связанной с душевной чувствительностью и блестящими способностями к изучению Торы.

Алиса понимала, что ее просьба — трусливый шаг, и с опаской спросила, ничего, если она немного задержится с решением, подумает, продолжать ли им отношения. Ей было так стыдно. Ведь они только что купили вместе парную кровать (раздельную, как положено), а тут она слабым голосом просит его дать ей неделю на раздумья. Подспудно она хотела услышать от Йонатана, что он не готов ждать, чтобы возражал, злился, спорил. Ей подумалось, что она ни разу не видела его разозленным, полным гнева, бунтующим вовсю. Он обычно принимал. Хотел угодить.

— Я тебя в самом деле понимаю, Алисуша, — подчеркнуто жизнерадостно сказал он. — Жди сколько понадобится, — добавил, в душе недоумевая, почему она ждала до сих пор, до помолвки, и если в итоге она ему откажет, то что им делать с этой парной кроватью, и как вдруг всем объявить, что — нет, и где он будет жить? Он ни за что не хотел продолжать неуютную холостяцкую жизнь в одинокой, запущенной квартире в Нахлаоте, но старался не дать лавине обиды накрыть его с головой, повторяя себе: Йонатан, отпусти ситуацию, расслабься.

Алиса поехала на три дня на север, хотела ночевать одна под открытым небом в туристической палатке, но все же побоялась и отказалась от этой идеи. Осталась на ночь у подруги по женской семинарии в поселении Зорим над озером Кинерет. Приехав туда, она больше часа прождала в надежде, что кто-то подберет ее с маленькой стоянки для автостопа у въезда в поселение, намеренно отринув весь консерватизм Бардахов — в их глазах автостоп был «варварством», но в конце концов сдалась и поехала на подошедшем автобусе до остановки у въезда в поселение Мигдаль. Там пешком отправилась к пруду Эйн-Нун, который запомнила по ежегодным экскурсиям, и на его берегу уселась записывать свои мысли: на верху листа написала «Йонатан», а дальше — две вертикальные колонки «за» и «против». Алиса увидела, как колонка «за» неумолимо растет и становится гораздо длиннее колонки «против», и это ее напугало. Что-то в сухих данных на листе перед ней тревожило ее до удушья, и Алиса почувствовала: чтобы дышать свободно, в самой себе ей надо отыскать скрытый запас сил, иначе она не выдержит.

До Цфата доехала автостопом на машине, престарелый водитель которой возмутительно медленно подвозил своего приятеля. Побродила по переулкам города каббалистов с сильным ощущением, что ведома провидением, в одной из галерей приобрела картину, написанную нежной акварелью, с десятью сфирот[72] кисти американского художника по имени Элиэзер, который, нахлобучив синий берет, писал каббалистические работы. Он спросил ее, по какому поводу покупка, и Алиса, задумавшись на секунду, с улыбкой ответила:

— Для моего нового жилища. — И, посомневавшись еще мгновение, уточнила: — Нашего.

Он улыбнулся в ответ и спросил, завернуть ли, она ответила «да» и вышла на улицу с синим пакетиком, в три приема автостопом доехала до края поселения и спросила себя: «Если я гвура, то Йонатан что? Хесед? Может, тиферет? Или ѓод?[73] А может быть, лучше просто спросить его?» И, не задумываясь более, поспешила набрать его номер.

Когда она позвонила, день клонился к вечеру. Йонатан закончил подготовку к завтрашнему уроку по теме судов и был занят проработкой скучнейшей пьесы «Дети тени», входившей в выпускную школьную программу. Он был утомлен и знал, что даже еще один стакан черного кофе не поможет ему сбросить усталое оцепенение. Герои пьесы Йорам и Нурит резвились в его голове, Йонатан перестал их различать и вспомнил, что сам на выпускных экзаменах предпочел этой странной пьесе «Простую историю» Агнона. Кто, черт побери, решил ее включить в программу? Тут дело в коллективном чувстве израильтян: если литературное произведение посвящено памяти о Холокосте, его надо обязательно изучать, даже несмотря на слабую художественную составляющую, — так витиевато объяснил он себе необходимость завтрашнего урока по этой пьесе.

Йонатан вышел из дома и отправился на вечернюю прогулку по улице Шабази и уже поднимался по узкому переулку Маалот-ѓа-Рав Хаим Ираки, как вдруг зазвонил его телефон, и на экране высветилось имя «Алисуш». Он попытался успокоить дыхание, подождать секунду, просчитать, что она ему скажет, как он начнет отступать и куда убежит, но палец нажал на кнопку, и он быстро, как бы между прочим, произнес: «Здравствуй», моля, чтобы она не услышала, как он взволнованно дышит.

Он пересек улицу Усышкин, миновал дом, в котором когда-то жил знаменитый профессор Йешаяѓу Лейбович, услышал ее слова «да, Йонатан, мы вместе», у него вырвалось ликующее: «Алиса, как здорово!» — и он поймал себя на мысли, что «здорово» совсем неподходящее слово, просто первым пришло на ум. Пожилая женщина, шедшая впереди, испуганно обернулась — в ее глазах застыло удивление. Спустя мгновение он уже спокойным тоном спрашивал Алису, откуда она звонит, а та отвечала, что гуляет по обочине дороги, окружающей северную часть поселения, на что Йонатан сказал:

— Алисуш, это не опасно? Ты там ходишь одна, в темноте, я волнуюсь за тебя и, кроме того, наконец позволяю своей скрученной в пружину тоске по тебе высвободиться. Ты чувствуешь, как она, преодолевая расстояние, мчится к тебе?

Она ответила с громким, смущенным смехом:

— Конечно, мой милый, я тоже очень-очень хочу тебя увидеть.

Йонатан дошел до маленького заброшенного садика на углу улицы Наркис и ощутил прилив грусти. Затем ноги отвели его на улицу Шило, где на стене рядом с каббалистской ешивой он увидел граффити: «Любовь больше того, кто любит», и подпись помельче: «Иосиф Бродский». Придя домой, поискал в Гугле «Бродский» и узнал, что в Советском Союзе поэт на пять лет был осужден за тунеядство…

5

У Йонатана и Алисы вечер каждого вторника отводился совместному просмотру какого-нибудь фильма. Такое негласное правило установилось после выкидыша — им непременно нужно было побыть вдвоем. Не просто находиться вместе, каждый вечер рассказывать друг другу, как прошел день на работе или учебе, а именно проводить один вечер в неделю обязательно вдвоем, делая вместе что-то клевое. Слово «клево» в жизнь Йонатана ввела Алиса — можно заниматься чем-то клевым, а не утыкаться в книгу, повторяла она ему в начале знакомства.

По вечерам Йонатан иногда работал ассистентом фотографа, но по вторникам не снимал и не выходил на ежевечернюю пробежку, во время которой обычно добегал до поворота на поселок Ора, а Алиса не принималась за чтение и пропускала урок пилатеса в общинном центре имени Филиппа Леона, который открылся за скульптурой «Чудовище». Они отключали телефоны, клали их на полку в прихожей, смахивали пыль, накопившуюся в квартире за день, и быстро мыли посуду после ужина. Будь что будет, а этот вечер они проведут только вдвоем. Сами по себе.

Алиса еще с воскресенья начинала планировать, как они будут смотреть дома фильм, а потом есть ее любимое мороженое Haagen-Dazs, как дети, прямо из контейнера, потом закроют шторы, отгородившись от всего мира, лягут на красно-коричневый диван в гостиной и заснут рядышком. Это была мечта: заснуть в гостиной. «Мне наскучило спать в спальне», — сказала в тот вторник ему Алиса и сложила губы так, словно удерживала в себе некую тайну.

Но Йонатан целый день не прекращал разговаривать с Микой по телефону, раздраженно и все больше повышая голос. Мика заявил, что уже подал иск против Гейбла в суд. Потом позвонила взволнованная Ноа, старшая сестра, и передала, что слышала от мамы, которая слышала от папы, что его обескуражил их визит и вся эта мутная история с иском, а Мика их еще больше запутает.

— Что происходит? Скажи как есть, — потребовала Ноа. — Я очень переживаю! — Разговор она закончила умоляющим, подобострастным тоном: — Миленький, присмотри за братом, ладно? У меня правда нет сил на очередную его волну, понимаешь, у меня есть и своя жизнь, так что все это совершенно некстати.

Йонатан подумал, что сестра заблуждается, считая, что у него все под контролем и стоит ему нажать на нужную кнопку, как все уладится и забудется только потому, что Ноа говорит «некстати».

— Так что, брат, не забудь мне сообщить, как все продвигается, — и она, как обычно, отключилась, не прощаясь.

После разговора с Ноа — когда у Мики наступало обострение, они чаще перезванивались — Йонатан пришел посидеть с Алисой на красном диване. В этот раз они планировали посмотреть «Медузы» Этгара Керета и Ширы Гефен. Ноа специально позвонила Алисе сказать, что это отличный фильм, поднимающий экзистенциальные вопросы, о которых не принято говорить, и что они непременно должны его посмотреть.

Йонатан знал об их с Алисой планах на вечер и, кроме того, понимал, что равновесие в их семье еще непрочно и его легко нарушить, но у него не оставалось выбора. Ему было просто необходимо избежать просмотра фильма — только раз, честное слово, только в этот раз. Не мог он найти в себе силы делать вид, что следит за сюжетом, не относящимся к его жизни и его глубинам. Ему не хотелось и притворяться перед своей Алисой, прикидываться, что фильм его занимает.

Его вдруг посетила очень странная мысль. Вот бы снять номер в гостинице — только на эту ночь.

И просто выспаться. Не смотреть на огромный плазменный экран, висящий напротив кровати, не отдергивать занавеску, чтобы поглядеть на ночной пейзаж и вообразить, каким он предстанет утром, не бежать проверять, готов ли ужин и какие сорта сыра уже разложены на буфете. Просто улечься на белую постель, распластаться по диагонали, как он любит, и заснуть. Вот и все. У него не было сил на Мику и Микины выверты, грозящие затопить его целиком, он хотел полного покоя, чтобы никто не знал, где он, и не задавал назойливых вопросов, чтобы ему не приходилось отвечать и защищаться. Он просто выключит мобильник, усмирит бурю, качающую его утлую, дырявую лодку, и будет спать, и спать, и спать.

Но, понимая, что выбора нет, он подошел к Алисе и сказал ей принужденным тоном:

— Ну, давай смотреть фильм, — зная, что она заметит нежелание в его голосе.

Действительно, как только он к ней приблизился, Алиса закуталась в пуховое одеяло — «мое приданое», как она его в шутку называла, — оставив для обзора лишь небольшую щелочку.

— Боюсь, — сказала она.

— Чего, Лисуша? — спросил он.

— Сейчас — всего, — ответила она, еще надежнее прячась за пуховой «стеной».

— Я вижу, и мне больно от этого. Но как бы ты поступила, будь ты мной? — спросил он напрямик. — Допустим, ты сейчас Йонатан, и у тебя есть любимый брат по имени Мика, и этот брат уже на грани, он мчится по наклонной и вот-вот разобьется, что бы ты стала делать, Алиса? — Он на секунду замолчал, взглянул на нее и добавил: — Ведь о нем совершенно некому позаботиться.

В ответ на его попытку примирения Алиса изогнулась, как серп, тронула свадебное кольцо на пальце, обратила взгляд на своего мужчину, тонущего, по ее мнению, в зыбком болоте, и произнесла:

— Йонатан, мне больно тебе это говорить, но я прежде всего боюсь за тебя, и мне важно, чтобы ты берег себя, дорогой мой. — Она сделала небольшую паузу после слова «мой». — Я хочу быть твоей крепостью, хочу защищать тебя от мира, от всего, что тебе угрожает. Потому что в последнее время ты совсем плохо выглядишь и такими темпами можешь сам двинуться умом, как Мика. Мне очень страшно, потому что ты похудел и выглядишь изможденным, а ведь именно сейчас ты должен взять себя в руки и перестать играть роль его отца. Посмотри, что происходит: ты забросил йогу, еле успеваешь подготовиться к урокам для Бецалели, почти не ешь нормально. Сколько можно? Я тебе честно скажу: мне это не подходит, да и, правду говоря, вся твоя помощь ему вовсе не помогает, это как строить замок на воде, и снова строить, и снова, а он никогда не перестанет тонуть и не останется на плаву. Это болезнь, от которой не выздоравливают, и, между нами говоря, нечем тут помочь. Я хочу быть той стеной, которая остановит тебя прежде, чем с тобой случится беда. — Она еле сдерживала подступающие слезы, готовые вот-вот хлынуть из ее глаз.

Глядя на Алису, Йонатан почувствовал себя обманутым, а кроме того, его очень испугал напористый и лишенный сочувствия монолог, который обрушила на него любимая женщина. Да, любимая — ведь ощущение предательства может вызвать только человек, которого мы любили до беспамятства. Он снова и снова проигрывал внутри себя ее слова, запускал и останавливал, всматривался в них огромными перепуганными глазами ребенка, знающего, что слова беспощадно заставляют взрослеть. Вновь и вновь он слышал эти слова, представляя, что внимает старухе, требующей от пожилого мужа оставаться в форме, не забрасывать свое дряхлеющее тело, сохранить, вопреки недоброжелательным взглядам, остатки былой молодости.

Но может быть, она действительно ревнует, прошептал он сам себе. Поступает так только от любви. Действительно боится, что его силы иссякнут в бесконечной операции под названием «Мика» и у него не останется сил на их новое «вместе» и особенно на приближающееся семимильными шагами отцовство, которого он страшится. Быть может, его участие в Мике маскирует панику перед появлением ребенка, неизбывный страх стать родителем.

— Меня не нужно окружать стенами, — набычился он.

— Тогда без стен, Йонуш, только вернись ко мне.

В ее голосе, донесшемся из-под пухового одеяла, Йонатан различил едва слышимую мольбу. Ему хотелось продолжать задавать тяжелые вопросы: кто позаботится о Мике, что поделать, что все беды валятся на меня — и знал, что они могут продолжить спор, но зачем? Чего он добьется, если станет с ней ругаться? Ведь он последовал за ней, оставил ради нее Тору, нашел вместе с нею жизнь. Он сдался:

— Хорошо, Лисуш, я вернусь на йогу, — но это прозвучало по-детски, ведь йога с Шаем не могла умерить все страхи Йонатана, в том числе и его страх перед грядущим отцовством.

Ее слова, камнем упавшие ему на сердце, не давали покоя, больно царапали его внутри — а ведь он всего лишь искал убежища, хотел закрыть за собой тяжелую железную дверь и сесть играть в глупые компьютерные игры, чтобы убить время, переждать, пока не минует опасность. Он хотел быть уверенным, что сюда никто не может проникнуть, никакая торпеда не пробьет эту защиту, никакой шум не просочится.

«Женщина понимает гостей лучше мужчины»[74], — сказано в трактате «Брахот», и в точном соответствии написанному Алиса сейчас негодует против незваного гостя и угрозы гнездышку. «Слушайте ее, слушайте», — грохотал реб Ицхак на уроках по семейной жизни в ешиве, на которые допускались только отслужившие в армии. На эти уроки стекались студенты изо всех ешив в округе, даже из Иерусалима по пятницам прибывала машина, набитая ими, — всем хотелось узнать то, о чем ни в одной другой ешиве не были готовы говорить открыто. Сейчас, прислушиваясь к затерянному где-то внутри голосу реб Ицхака, Йонатан пытался найти источник той свободы, что вдруг распространилась в нем и провозглашала громким реб-ицхаковским голосом: «Женщина знает, что в ее мужчине свое, а что — гость, что постоянно, а что временно. Ее не обманешь. Женщина понимает, в этом ее сила. Этому нас учат мудрецы, а Рамхаль добавляет и поясняет. Следует к ним прислушаться. Глубокое понимание этого женского знания — корень к построению семьи».

На экран его телефона втиснулись еще пять сообщений от Мики: «Позвони мне», — настойчиво повторяли они, и с каждым разом шлейф из восклицательных знаков в конце фразы увеличивался.

Алиса вдруг встрепенулась и пронзила Йонатана тяжелой правдой:

— Спрашиваешь, кто о нем позаботится? Знаешь, кто позаботится? Тот, кто его породил, да, — в ее надтреснутом голосе слышались с трудом сдерживаемые слезы. — Пора твоим родителям взять себя в руки. Да, Идо умер! — возмущалась она, высвобождая волосы из сиреневой резинки и встряхивая ими, словно после долгого заплыва в бурной воде. Она вдруг показалась ему незнакомой. — Да, это несправедливая доля, что один их сын умер от рака, а второй страдает от таких приступов, но такая уж доля им досталась, так что пусть твой отец перестанет зарываться в свои толстые линзы, а мать пусть оставит бредовый храм Идо, который она устроила в гостиной. Пора им открыть окна и вспомнить, что у них есть еще дети в этом мире — старшую зовут Ноа, среднего Йонатан, а младшего Мика. Иногда мне хочется подойти к ним и громко сказать: Эммануэль и Анат, выходите — или прошептать каждому из них на ухо: Эммануэль и Анат, вокруг вас целый мир, и все ваши упражнения для глаз, и все ваши бормотания псалмов не помогают вам его увидеть.

Когда Алиса заговорила о родителях, Йонатан сжался, закрылся, ушел в себя. Он знал, что она права, но в ее тоне не было сочувствия. Каким бы критическим ни было отношение к ним (у него самого хватало критики по поводу путей, которыми они его покидали) — есть вещи, о которых не говорят просто потому, что они не могут не прозвучать чудовищно.

Увидев, как он сжался, Алиса поняла, что перегнула палку, что надо замолчать. Однако она была уверена, что борется за то зернышко, которое он посадил в ней почти четыре месяца назад, которое теперь росло, принимало форму, развивалось… Но быть может, там растет и страшное семя раздора. Безумие внутри и безумие снаружи, насколько любовь тут в силах помочь?

Она знала, что борется за свою жизнь. Знала, что и сама уже близка к тому, чтобы выпрыгнуть из высокого окна: стремительное падение с потрясающим видом на Эйн-Карем, и она разобьется обо все «негодное», то притягивающее, то отталкивающее ее в таком темпе, что уже невыносимо стерпеть. Ведь Мика — только несчастная жертва маневров, отвлекающих от ее собственных душевных изъянов. Алисе хватало духу признаться самой себе: она завидует свободе Мики — он может открыто безумствовать, но только бы Йонатан не догадался об этих ее мыслях. Когда ты поймешь, безмолвно обратилась она к нему, рано или поздно придется сделать выбор: или Мика, или мы и наше как бы управляемое, якобы прирученное безумие. Она положила руку на свой пока еще крошечный живот и сказала прерывистым голосом:

— Ради него, не дай нам все потерять.

Телефон, лежащий на столе в гостиной, непрерывно звонил — Мика словно приклеился к нему, и Йонатану казалось или хотелось, чтобы так было: Алису несколько обескуражил собственный напор, она поняла, что надо притормозить. Йонатан произнес:

— Алиса, я тебя понимаю, — а про себя подумал: «Но почему она не понимает меня? Почему она со мной так резка, при этом оправдывая свою прямоту заботой обо мне? Как сложно жить с самой близкой тебе душой…»

Алисе хотелось сказать ему: хорошо, муж мой, поступай как знаешь, главное, чтобы мы оставались близки, — но теперь уже не могла это произнести, любое подобное высказывание прозвучало бы неубедительно, будто брошенное просто так. Поэтому она попыталась вымолвить: Йонуш, я правда в тебя верю, — но ее голос развалился на бесчисленное множество крохотных рассыпавшихся шариков, и в итоге она произнесла как можно мягче:

— Йонатан, я принимаю то, что ты говоришь, просто хочу напомнить своему мужу, чтобы позаботился немного и о себе, потому что я его люблю. — Затем опустила ласковый взгляд на свой живот и спросила угодливо: — Хочешь потрогать малыша? По-моему, уже чувствуется его нос. Вот тут, — и вдруг рассмеялась.

Она взяла безвольно опущенную руку Йонатана и медленно провела ею по своему упругому, натянутому животу, словно пытаясь загладить глубокую трещину, появившуюся между ними.

— Вот, представь себе. Это его нос, вот он торчит.

— Значит, у него еврейский нос, — улыбнулся Йонатан растерянно, потому что не ощутил ничего торчащего.

Алиса засмеялась, и он понял, что соскучился по ее непринужденному смеху, заразительному и свободному. Может быть, Мика забрал с собой и ее смех, подумалось ему. Может, и в ней он наполняет тьмой самые сокровенные места, сковывая ее смех, не давая ему прорваться.

Йонатан ощутил жажду и спросил, не хочет ли она выпить чего-нибудь перед тем, как они сядут смотреть фильм. Алиса попросила цветочного чаю, но, взявшись наполнять водой электрический чайник, он услышал, как она говорит: «Ой, что-то мне нехорошо» — и бежит в туалет. Через минуту он прижался к закрытой двери и испуганно спросил:

— Алиса, все в порядке?

После паузы, показавшейся ему нестерпимо долгой, она ответила:

— Не совсем.

Йонатан спросил:

— Что случилось?

Она ответила:

— Кажется, началось кровотечение.

Не зная, что сказать, он чувствовал, как ущербна его мужественность — словно наспех накинутая одежда. Он боялся, что снова выкидыш, и вспоминал, как тогда, ровно два года назад, она скривилась от боли, и он спокойно спросил: «Что ты чувствуешь, Лиси?» Она сказала: «Йон, не знаю точно, но давай поедем в больницу, — затем попыталась улыбнуться и добавила: — Тот факт, что я выбрала тебя, доказывает, что интуиция никогда меня не подводит».

Тогда она выглядела ужасно. Согнувшись вдвое, быстро повязала голову платком, закинула в синий рюкзачок «Дженспорт» несколько прокладок и зубную щетку, и они побежали к шоссе, где Йонатан вскинул руку в отчаянной попытке поймать такси. Мимо пролетела белая машина, водитель которой их проигнорировал, проехала вторая и затормозила — таксист с сочувственным лицом поднял руки в знак того, что занят, и только третье такси остановилось. На поворотах Эйн-Карема они чуть не слетели в пропасть, Алиса глубоко дышала и крепко сжимала его руку. Накануне, за ужином, она сказала ему: «Замечательно, что во время беременности можно постоянно друг друга касаться — так ребенок приходит в мир на исходе девяти месяцев, во время которых его родители нераздельны».

Но эти радостные речи казались очень далекими, когда они, объятые страхом, ковыляли к приемному покою. После того как они заполнили все необходимые анкеты у секретарши, к ним подошла миниатюрная сестра, спросившая, что случилось, а Йонатан ответил: «Проблемы с беременностью», и та быстро проверила пульс и давление его Алисы, которая уже не принадлежала ни ему, ни не-ему, никому, кроме страха, который полностью охватил ее и выбелил ее лицо. Он слышал, как сестра задает бесконечные вопросы, затем она пометила что-то в листе и побежала позвать врача, и Йонатан понял, что все плохо — иначе бы она не бежала. Пришел молодой врач и позвал их за собой в маленький боковой кабинет, где Алиса взобралась на кушетку, а врач взял в руку прибор ультразвука, и на его лице отразилось удивление, будто он впервые столкнулся с подобным случаем. Врач сказал Алисе: «Нет сердцебиения», — и Йонатан подумал: «Наш росток умер».

Где в теле таится разрушительная сила, превращающая нас в носителей смерти? И кому теперь сообщить? Как отреагируют родители? Он сказал Алисе: «Ты можешь сама подняться в палату?» Она ответила: «С трудом» — и стала осторожно взбираться по ступенькам, а он поддерживал ее сзади и хотел взять за руку, но знал, что ѓалаха это запрещает. Возле кровати в палате он сказал ей: «Отдохни, Лисуша моя», — а она бросила на него жуткий взгляд и произнесла: «Если бы».

С тех пор причина и смысл его бытия оставалась в постели (вначале в палате, затем дома), содрогалась от рыданий под одеялом, распустив длинные каштановые волосы, а он взял в Бецалели несколько дней отпуска и неотлучно находился рядом с ней, оставаясь на связи с молодым врачом. Того звали Амир Хадад, он оказался добрым ангелом, дал им номер своего личного мобильного со словами: «Звоните, как только понадобится, обязательно» — и отвечал на все ее вопросы. Пришлось снова и снова посвящать в суть дела ее родителей, и его родителей, и уважительно останавливать понятные порывы прийти, побыть — низким, серьезным голосом повторять им, как будто это он превратился во взрослого родителя, а они заняли место детей, которые капризничают и не успокаиваются: «Алисе нужно побыть одной, ей нужен покой».

По ночам, убедившись, что она позволила себе заснуть, он сидел в тесной гостиной и просматривал все трактаты, пытаясь найти какое-нибудь ѓалахическое позволение прикоснуться к ней, как она просила, несмотря на выкидыш — может быть, ее просьба соответствует стиху «Время Господу действовать: закон Твой разорили»?[75] Может быть, в таких случаях позволено менять закон? Ведь он ей нужен сейчас, чтобы не сойти с ума, а это уже случай «больного опасной болезнью»[76], ведь это не любовное прикосновение, не ради удовольствия; а что, если он просто наденет тонкие перчатки — это разумный компромисс, приемлемый для всех.

Но сколько бы он ни вчитывался, сколько бы ни перелистывал дрожащими руками шелестящие страницы, он знал, что разрешение на тонкие перчатки касается только самих родов, а сейчас ведь уже все позади, настолько позади, что впереди ничего не осталось, и несмотря на то, что он был уверен, что, окажись перед ним Рамбам, тот бы позволил, но Йонатан все равно не решался дотронуться до Алисы ни мизинцем, даже до ее лица, покрытого сыпью. Абсолютность завета с ѓалахой подтверждается именно в тот момент, когда ты с ней не согласен — такой афоризм родился в его уме, и с его помощью он пытался объяснить свое смятение. Это — жертвоприношение: принести в жертву самое важное, отдать то, что невозможно отдать.

А вдруг выкидыш из-за него? Йонатана внезапно прошиб холодный пот. Из-за его боязни отцовства, точнее, страха появления ребенка? Гены безумия, которые беснуются в семействе Лехави и в каждом проявляются по-своему, обязательно перейдут и к ребенку. «Именно боязнь такой участи заставила крошечный плод выброситься из чрева Алисы», — подумал Йонатан.

Тогда он задался вопросом, что будет в следующий раз. Ведь он не может всякий раз утопать в ядовитом страхе перед тем, что прерывает пуповину, привязывающую младенца к Алисе. Именно она внушила ему, что ешива — это теплица, что нужно ее иногда покидать, и вывела его к полному весны воздуху снаружи, к зелени листьев и к нежной любви на краешках его души. А теперь он в смятении, и жизнь вне ешивы полна соревнования, ужаса и хранит тысячи путей уступок, и примирения, и неудачного ухаживания, и забвения, и усталости, и беспамятства, и хватит, нет сил, он хочет вернуться в теплицу, бросить все и отдаться Торе, любимой лани и прекрасной серне[77], в чьей любви можно заплутать навеки. Она — возлюбленная, что никогда не плачет, не погружается в тоску, не укрывается одеялом, под которым не может согреться, не требует: дайте мне сыновей, дайте мне сыновей, которые не погибнут, — лишь бесконечно и неустанно радует любящего ее.

Сейчас же телефон на столе не прекращал вибрировать, и Йонатан на секунду задумался, а как же фильм, и как иронично и остробольно (он сам когда-то придумал это слово), что он называется «Медузы». Внутри все тверже каменели резкие, безжалостные слова Алисы: «В итоге ты рухнешь, и это произойдет в худший из возможных моментов». Вдруг в отдалении послышалось тихое шебуршание, затем раздался стук.

Алиса вскрикнула в сердцах, вышла из туалета и помчалась в спальню. Он знала, что за дверью — Мика, что он смотрит в окна и проникает в щели, что каждый его стук сродни черному, злому, ржавому гвоздю, вбитому в крышку гроба их вечера вдвоем, который и без того уже превратился в кровь, огонь и столпы боли[78]. Стук становился настойчивее, и Йонатан наконец не выдержал и подошел к двери. Мика, стоявший там во весь свой огромный рост, изнуренно опираясь о стену, сказал:

— Привет, Йонатан, я умираю от усталости.

Йонатану хотелось закричать: «Нет, ты в этом вечере лишний!», но Мика уже вошел, кинулся на красный диван в гостиной и, жестикулируя, категоричным тоном произнес:

— Завтра с утра я в суде, заканчиваю последние дела в иске против этого гада, а потом еду за границу. Чтобы успокоиться. Мне нужно набраться сил, — выпалил он и прищурился. — Думаешь, Гейбл сдастся? Ни за что. Уж поверь, мне понадобится много сил для борьбы с этим сатаной. Будет битва. Помнишь, как сражался тот врач из больницы «Шиба», Якубович, с несчастной Хани Мартин из Рамат-ѓа-Шарона, у которой был рак? Он вел себя с ней как самый настоящий Менгеле. Вся страна болела за бедняжку, и что — это ей помогло? Нисколько. Ты же знаешь, это ей просто ничем не помогло. Она умерла, а этот проклятый нацик стал заведующим отделения, получил приглашения читать лекции по всему миру, понаписал книжек и перевел их на десять языков. Будь уверен, с тех пор злодейства и хитроумие врачей только продвинулись, так что я достаточно подкован, чтобы действовать, и знаю, что предстоит тяжелая битва.

Он сбросил ботинки, из которых поднялось облако вони, заполнившее маленькую гостиную, рассеянно расчесал пальцами волосы, безнадежно вздохнул, положил голову на подлокотник, одновременно опуская правое плечо, словно позволяя бурлящей волне стечь с него и уплыть дальше, и процедил:

— Йонатан, посмотри мне в глаза, ты знаешь, что у тебя был брат, нежный цветок, которого звали Идо. Кто-то его сорвал. Пойми. Он не сам по себе пропал. — На секунду прервавшись, он втянул воздух и продолжил: — И у этого кого-то есть имя. Это имя — Гейбл. Ты вообще знаешь? Помнишь? Или тебя интересует только блестящая карьера свадебного фотографа? — Он сменил тон, добавив изрядную долю презрения: — Перед вами Йонатан Лехави, ведущий ассистент фотографа в среде религиозных сионистов Иерусалима. Аплодисменты!

Йонатан знал, что Мика болен, именно болен, тем не менее сказанное им требовало ответа — как бы то ни было, брат еще владеет собой. Но Йонатан все-таки промолчал, и Мика буркнул:

— Не знаю, как ты, братан, но я должен отдохнуть. Поймать релакс на каком-нибудь острове.

Йонатан увидел, что брат засыпает. Подойдя к нему, взглянул на него с волнением, словно ни разу до сих пор не видел брата спящим. Он так надеялся, что Мика женится, прекратит бродить один и вести беспорядочную жизнь, обретет опору под ногами. Но жены все еще не было. Порядочность не позволяла Мике продлевать мимолетные связи — в таких отношениях ему не приходилось скрывать свой недуг от девушек, с которыми он без труда заводил интрижки, потому что их привлекали его красота и доброта. «Какая девушка захочет человека, который не служил», — холодным, уязвленным голосом осадил Мика Йонатана, когда тот через несколько недель после собственной свадьбы посмел осторожно спросить у него, как насчет девушки.

Действительно, Мика каждый Пурим наряжался солдатом и нередко оставался в форме до самого Песаха. Однажды на входе в центральную автобусную станцию в Иерусалиме военная полиция потребовала у него документы, а он ответил, что это шутка, на что оба солдата, испепеляя его возмущенными взглядами, заявили, чтобы это было в последний раз, потому что носить форму, не служа в армии, — преступление. У него еще имелась огромная коллекция шевронов большинства войск, которые и Йонатан ему по одному таскал из армии, и сам он умудрялся добыть. Он знакомился со стариками, зная, что у них сохранились редкие шевроны еще с времен Войны за независимость[79], ходил к ним в гости и слушал их бесконечные рассказы, терпеливо выжидал, когда получит шеврон. Однажды о нем и о его редкой коллекции готовили статью в местной газете Беэрота: пришла женщина на седьмом десятке, бывшая учительница гражданственности, решившая, выйдя на пенсию, воплотить свою мечту о журналистике. Он рассказал ей о своей огромной коллекции шевронов, опустив, впрочем, тот «маловажный» факт, что сам в армии не служил. Но вся эта коллекция была жалким подобием утешения, и Йонатан знал, что Мика и сам отдает себе в этом отчет.

Йонатан никогда не спрашивал Мику, что чувствует его сердце, когда жизнь вдруг выливается в пугающий поток, словно вышедшая из берегов речка Хацацон, грохочет сквозь исполинские проломы в камне и оттуда — в Мертвое море. Никогда не просил, чтобы Мика объяснил, какого цвета река, какая мелодия сопровождает движение руки, тратящей десятки тысяч шекелей за неделю из желания помочь нуждающимся. Он не интересовался, что за усталость видна в глазах брата, как ему удается бодрствовать десятки часов, и есть ли у него вопросы о вере, и где Бог во всем его безумии, и близко ли его состояние к «Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?»[80], или каждый раз, когда его сердце разбивается, это приближает его к Богу. И почему именно он, Мика Лехави, — другой, иной и, честно, без обиняков, говоря — неполноценный? В каждом неполноценном, подумалось ему, вечно скрывается «неполный», целая недозревшая система, которая, видимо, никогда не дозреет.

Йонатану в самом деле хотелось спросить его, подключить к его сердцу крошечный невидимый монитор и прислушаться. Только и всего — прислушаться. Но, боясь Микиной реакции, он сдерживался. А теперь Мика в своей влажной мятой одежде распластался по красному дивану, и выталкиваемый его носом воздух сотрясает гостиную ритмичным храпом. Ритм этот не менялся у него с незапамятных времен: первый храп — резкий, уверенный в своей задаче, словно выпускник школы офицеров, а за ним свита несмелых, слабых всхрапываний, и так снова и снова.

Йонатан всегда втайне завидовал Мике, тому, что тот умел уснуть вмиг, летом спал без майки, и его тело было гордым, как у настоящего цабара, не в пример галутному[81] унылому телу Йонатана (не раз он задавался вопросом, как это они оба вышли из одного чрева). Неменьшую зависть вызывала и способность любимого брата мечтательно, медленно просыпаться.

Он завидовал утонченной иронии Мики, не отменявшей его доброту, иронии, выражавшейся в способности найти ахиллесову пяту любого человека и явления, а особенно — в саркастических прозвищах, которыми он наделял каждого жителя Беэрота. Это был секрет его и Йонатана.

Йонатан с трудом перетащил Мику из гостиной в кабинет, который они с Алисой прозвали «бардачной», уложил его на матрас в углу и включил обогреватель на слабую мощность. За окном раскинулся Эйн-Карем, и ему представилось, что длинные, мощные языки пламени охватывают дома и не отступают и что вскоре все загорится и полопается от зла и жестокости, не знающей милосердия, жалости и сочувствия. Йонатану стало тошно от самого себя. Возможно, Мика в ответе и за овладевшие им апокалиптические видения, попытался он утешить себя, но знал, что за каждым таким утешением последует новый страх.

Войдя в в спальню, он увидел Алису лежащей в кровати, которую она перестелила. Было видно, что плач уже свил гнездо внутри нее. Привычно сваленная в кучу одежда перекочевала, как каждую ночь, с широкой кровати на кресло в углу. Утром вещи вернутся на кровать в тайной надежде быть сложенными, а на следующую ночь вновь окажутся на кресле, и так до пятницы, когда они обычно наводят порядок, торопливо все заталкивают в шкаф, всегда в такой панике, будто шабат застиг их врасплох, не предупредив о своем наступлении. Увидев Йонатана, Алиса демонстративно сосредоточилась на «Израильском руководстве к беременности и родам», подаренном ее родителями: «На пятнадцатой неделе младенец растет с удивительной скоростью. Его подбородок мал, огромные глаза все еще закрыты и широко расставлены, но уже можно различить хрусталики. Младенец с каждым днем становится более похожим на человека».

— Мне показалось, — произнесла Алиса.

Горькое, безнадежное рыдание вдруг вырвалось из нее. Ее длинные каштановые волосы (со дня свадьбы Йонатан удивлялся, как ей удается полностью скрыть их под кашемировой пашминой) занавесили ее лоб, глаза и рот, и ему почудилось, что она исчезает в них.

— Алисуш, ты где? — спросил Йонатан, пытаясь добавить в свой вопрос нотку шалости. — Пойдем спать. Пусть нам вместе приснится море. Ты и я играем с малышом в маткот[82] на берегу. Нас овевает приятный ветер, между пальцами ног щекочет и рассыпается песок. Обещаю тебе, у нашего малыша будет маленький милый носик, а то, что там торчало, — это всего лишь его ножка. Я знаю, что он будет отличным спортсменом. Точно тебе говорю, из него выйдет настоящий атлет.

Йонатан вспомнил, что Мика как-то занял третье место в соревновании по бегу среди одиннадцатых классов всей страны, и вся семья, втиснувшись в свою тогдашнюю старую машину, поехала в Бейт-Шеан за него болеть, и если бы ему повезло занять второе место, он бы полетел в Турцию на всемирные соревнования юниоров. Хорошо бы очарование Мики передалось младенцу, и его смелость, и необъяснимая притягательность. И доброта, источаемая Микой доброта. Только пусть на входе встанет маленький полицейский с ситом и отфильтрует нарастающее безумие брата.

6

Утром, когда Йонатан и Алиса проснулись, было шесть часов двадцать минут, а Мика уже был одет (по пути в Бецалели Йонатан вспомнил, что накануне тот не раздевался). Иерусалимское солнце теребило щетину, украшавшую его лицо, привлекая взгляд Йонатана к щекам брата. Смутившись, Йонатан отвел глаза.

Мика сидел на балконе их маленькой квартирка и похлебывал крепкий горячий кофе, уставившие на Эйн-Карем, что раскрывал усталые глаза внизу, постепенно прощаясь с ночной сыростью.

Победным тоном вставшего первым Мика пожелал Йонатану доброго утра.

— Я уже успел выйти на пробежку: добежав до заправки «Паз», спустился по поворотам в Эйн-Карем, к тамошней детской площадке, и вернулся гору. Слушай, в утре есть что-то чистое, — он вдруг заговорил поэтически. — Особенно для такого, как я, который обычно до половины десятого занят улучшением положения подушки и зарыванием в одеяло, — заключил он с гордостью.

— Но почему ты так рано встал? — спросил Йонатан с вызывающей усталостью человека, уснувшего ближе к двум часам ночи.

— Почему? Потому что я чувствую, что боль вопиет к небесам, а все молчат, как будто все в порядке. Я и вправду не могу от этого заснуть.

— Я с тобой совершенно согласен, но хочу рассказать тебе кое-что личное, — бросил Йонатан.

Мика заранее знал, что Йонатан собирается сообщить ему о беременности Алисы. Он уже обратил внимание на толстую книгу о беременности в туалете на бачке, слегка прикрытую ковриком.

Настала тишина, ждущая, когда ее наполнят, наконец Йонатан сказал:

— Мы беременны, — и покраснел, и цицит высунулись из его рубашки и взвились, как флаг, вместе с ветром.

— Как здорово! — воскликнул Мика, силясь изобразить удивление. Подойдя к Йонатану, крепко обнял его.

Затем деловито спросил, на какой они неделе, и Йонатан ответил, что на четырнадцатой, и Мика схватил его за руку и начал, не говоря ни слова, вертеться в танце, и Йонатан тоже заплясал на своих длинных ногах и сквозь смущение услышал, как Мика ликует: «Вот здорово, Йонатан, вот здорово, я так рад за вас!» Но он чувствовал, что не может больше танцевать, что злодеяние и соучастие в жестокости есть сама жизнь, что несправедливо, что он, Йонатан Лехави, движется по накатанной, отслужил, как положено, в армии, работает в порядочном месте и неплохо зарабатывает, ведет нормальную семейную жизнь с любовью, романтикой, и вот-вот, тьфу-тьфу-тьфу, ребенком, и даже состоит в довольно разумных отношениях с Богом, тогда как у Мики нет ничего, что налажено или устроено. Хотя бы устроено. Он скитается с одной работы на другую, от одной подруги к другой, от фрустрации к фрустрации, а главное — от приступа к приступу.

Ненадолго отбросив горькие раздумья, Йонатан с утешительной улыбкой сказал Мике:

— Маме с папой я только довольно прозрачно намекнул, а тебе говорю первому.

Мика взглянул на долину, и его радость моментально улетучилась, к нему вернулось угнетенное состояние. Беспокойно расхаживая по балкону, он сказал:

— Йонатан, я не знаю, что меня больше тревожит: история с Гейблом или то, что нет дождя. Ханука на подходе, а помимо жалких капель, которые накрапывали в обед в воскресенье — ничего. Нужно что-то делать, — добавил он. — Я собираюсь тут в долине, в Эйн-Кареме, устроить массовую молитву евреев и арабов, раввинов и кадиев, чтобы все вместе помолились о дожде. Ты не представляешь, что тут будет в следующее воскресенье. Каждое утро принято произносить слова, и даже я, знаешь ли, все еще эту часть произношу, — произнес он со смешком, — что если Всевышний гневается на нас, то Он запирает небеса. Сейчас, похоже, Он серьезно на нас злится: за коррупцию в стране, за отношение к простым людям, к рабочим, которые надрываются и получают меньше минимума за труд в жутких условиях, Он не готов дать нам дождь и запирает небеса. Нам осталось только все бросить и молиться.

Йонатан спросил:

— Но как ты сюда приведешь раввинов и кадиев? Это непросто. Только дозвониться до раввина в наши дни занимает не меньше двух месяцев. Давай сходим вместе вечером к Стене Плача, и все наладится. Если Всевышний захочет пролить дождь, Он это сделает в любом случае, а молитва у Стены тоже имеет силу.

Он надеялся логикой разбить новую вспышку безумия, но Мика был неумолим.

— Увидишь, Йонатан, — сказал он. — Я приведу сюда главных раввинов, самых важных кадиев и имамов Иерусалима, и будет молитва, какой еще не бывало.

Он вытащил из рюкзака Идо большую тетрадь в клеточку и стал составлять список имен. Нахмуренный лоб пошел глубокими морщинами, губы сжались, он яростно покрывал клетчатый лист крупными буквами.

— Вот и все, готово! — радостно заявил спустя полчаса, откидывая голову назад — так он делал каждый раз, когда был доволен собой. — Теперь осталось только поговорить с ними всеми.

На секунду Мику посетила мысль пригласить и рава Гохлера, но после разрыва между семьей Лехави и Беэротом с ним не осталось контакта, все забилось пылью разочарования и обиды, а что до рава Гохлера, то даже Йонатан, последний в семье после происшествия еще называвший его «равом», с недавнего времени сдался и начал опускать титул.

Вскоре Мика попрощался с Йонатаном и вышел на лестничную площадку, там остановился, позвонил Асафу Лерману, забытому приятелю школьных времен, и потребовал срочно дать ему номер рава Цуриэля — раввина ешивы, в которой они вместе учились.

Рав Цуриэль тоненьким, хриплым голоском выспросил, чем Мика теперь занят, женат ли («Ладно, скоро, скоро. Знаю, какое мучение быть в наши дни холостым. В гемаре „Псахим“ говорится, как Всевышнего радует холостяк, живущий в большом городе и не грешащий»[83]) и где он живет. Затем добрался до сути:

— Но скажи-ка, что именно это будет за молитва?

Мика объяснил, что будет большая молитва величайших раввинов и кадиев страны, на что рав Цуриэль ответил, что придет, возможно, бли недер[84], но должен получить разрешение собственного рава. Мика спросил:

— Разрешите спросить, кто ваш рав?

Рав Цуриэль, довольный собственной шуткой, ответил:

— Да это моя жена.

Мика ощутил, как внутри него вдруг надорвалась какая-то струна и открыла клапан смеха.

— Но дело не во мне, — сказал рав Цуриэль. — Кто меня-то знает, очередного главу ешивной школы, которого никто не слушает. Если тебе надо что-то в этом мире подвинуть, лучше поговори с теми, кто правда велик.

Мика поинтересовался, как можно поговорить с теми, кто правда велик, и рав Цуриэль с долгим выдохом ответил:

— А это уже сложно.

Мика спросил, почему сложно, а рав Цуриэль засмеялся:

— У каждого из них есть главный секретарь, а у того — свой младший секретарь, который никогда не отвечает, и попробуй доберись до самого великого. Если тебе это важно, советую сходить в ешиву «Нецор лешонха»[85] возле моего дома в районе Мекор-Барух и попытаться достучаться до рава Йоси Халими. Это очень большой раввин, принятый в разных кругах и известный как большой чудотворец. А самое главное — он относительно доступен, есть шанс его поймать. Если он придет, то и многие другие тоже. Говорю тебе, если он будет связан с этой важной молитвой, то дело примет совсем другой оборот. — Перед тем как отключиться, он понизил голос и добавил: — Мика, хочу, чтобы ты знал, что я тобой доволен.

Мика походил вперед-назад по дорожке у входа в дом, затем позвонил Йонатану, который еще был в квартире, и уверенно поинтересовался, сможет ли он сегодня уделить ему время. Йонатан на секунду задумался, затем напряженно ответил:

— Смогу, с радостью, но только до обеда. Ровно в час с четвертью я должен быть в классе.

Повесив трубку, Йонатан положил в сумку пакетик чая со вкусом маракуйи — вдруг получится приехать в Бецалели пораньше и заварить его, затем спустился и посмотрел на дорогу. Мика уже сидел в серебристой «мазде» и гудел ему. Он обнял Йонатана, когда тот сел в машину, и с неожиданным спокойствием двинулся в сторону района Мекор-Барух, а Йонатан всю дорогу гадал, откуда Мика вновь добыл эту «мазду» и кто ее оплачивает. Он даже и не спрашивал, куда безумие брата ведет их.

— Йонатан, ты не думаешь, что мое имя испорчено? Что из-за этого имени мне не везет? — выдал Мика будто между прочим.

— Почему испорчено? — удивился Йонатан.

— Почему? Из-за идола Мики[86]. Один аврех[87], который как-то сидел со мной рядом в автобусе, сказал мне, что это имя так себе и что стоит подумать, не добавить ли второе.

— По мне, отличное имя, и вообще, это в честь дедушки Мики, маминого папы, который пережил Холокост и не жалел милостыни несчастным, — заявил Йонатан.

— Может, спросим этого рава Халими? — серьезно, но с шутливой ноткой в голосе предложил Мика. — Мы едем пригласить его на молитву.

Он посигналил группе студентов, столпившихся у дороги и оживленно разговаривающих возле большого траурного объявления, вывешенного на стене, и справился у них, где находится ешива «Нецор лешонха». Но они не знали, а пожилой мужчина с толстыми пейсами, кучерявящимися за ушами, сказал:

— Может, вы имеете в виду ешиву «Хафец хаим» реб Ошера Вайсбекера?

Но Мика проворчал:

— Какой еще Вайсбекер, я сказал Халими. Где пшек, а где лягушатник, — и продолжил сигналить каждому прохожему авреху, останавливаться с визгом тормозов и спрашивать и почти уже успел отчаяться, когда один из них показал ему направление на «Нецор лешонха». Войдя в ешиву, они спросили парня, который быстро шел мимо (казалось, что движутся только его ноги, а туловище неподвижно), где кабинет рава, и тот полунасмешливо-полусердобольно улыбнулся и ответил:

— Постучите в дверь в конце коридора, там сидит его секретарь. У него и спросите.

Мика пустился бегом, Йонатан, не поспевающий за ним, попросил:

— Погоди.

Брат ответил:

— Йонатан, твоими темпами мы никуда не дойдем и все умрем от жажды. Ты не понимаешь, что происходит засуха?

Он постучался, секретарь спросил, кто там, и Мика сказал:

— Мика Лехави, откройте, пожалуйста.

Секретарь сонно поинтересовался, договорился ли Мика о встрече, на что тот ответил:

— Нет, но дело срочное.

Невысокий секретарь открыл дверь, устроился поудобнее на своем черном стуле, покачался на нем из стороны в сторону и спросил:

— Да, уважаемый, чем могу помочь?

— Никакой не уважаемый, — отвечал Мика. — Нам просто срочно нужен рав Халими.

Секретарь сочувственно улыбнулся:

— Встретиться с равом? Поверьте, с президентом США и то проще встретиться. Рав не в Израиле сейчас, он в Панаме, подкрепляет веру тамошних алеппцев[88].

Взглянув на него, Мика процедил:

— Широко живет раввин-то, летает по всему миру, подкрепляет веру, подкрепляется ужинами. Почему бы и нет.

Йонатан попытался утихомирить Мику, а секретарь поднял на него темно-карие, как зернышки, глаза и произнес:

— Приятель, зачем ты так про рава? Тебя же жалко, ведь твой язык жалит как скорпион и кусает как змея[89]. Я тебя не сужу, упаси Боже. Я понимаю, что бывают беды, что тяжело, я не сужу человека в трудную минуту, но ты знаешь, какой святой человек — рав Халими? Ты себе вообще представляешь, о какой святости речь? Ты знаешь, что он в жизни своей не сказал ни слова «лашон-ѓа-ра»?[90] Не зря наша ешива называется «Нецор лешонха». Говорю тебе, я много раввинов знаю, но рав Халими — незаурядный раввин. Он один на столетие. Пойми, рав Халими — горящий уголь![91] Слушай, что говорю — уголь!

Они вышли из ешивы, и Йонатан сказал Мике, что должен спешить в Бецалели, а тот ответил:

— Без проблем, я тебя подвезу.

Йонатан добрался за несколько минут до урока, еще успел поспешно вытащить пакетик со вкусом маракуйи и быстро хлебнуть чаю. Его 10 «Б» класс был, как обычно, в послеобеденной полудреме, и он обратился к их опущенным векам:

— Мы обсуждали с вами ѓалаху о благословениях на увиденное[92], давайте вкратце повторим, — и начал вслух читать гемару девятой главы в трактате «Брахот».

Мика позвонил ему семь раз за полчаса, а на восьмой написал «перезвони» с тремя восклицательными знаками, затем приписал «срочно» с еще одним восклицательным знаком.

— Москаль, — обратился Йонатан к Моти Москалю, который с начала урока громко и назойливо просился в туалет. — Представь, что ты не видел Бен-Цура месяц, должен ты произнести благословение, встретив его, или нет?

— Конечно, должен! — завопил Москаль.

Йонатан хотел еще научить их, как благословляют на море, на гром, нужно ли благословлять при виде мудреца народов мира, и какова ѓалаха при встрече с Далай-ламой, и как вообще ѓалаха относится к буддизму, и считается ли он идолопоклонничеством — но телефон неустанно вибрировал, а Йонатан упорно не брал трубку.

— Учитель, ваш карман движется, — не упустил Бен-Цур, и Йонатан бросил быстрый взгляд на экран телефона, объяснив ученикам свой секундный соблазн:

— Я только посмотрю, не случилось ли что. — Этого мгновения оказалось достаточно — на глазах у Йонатана дверь распахнулась от удара ногой, и ученики стремглав, скидывая усталость, вылетели на двор.

— Учитель сказал — свободный урок! — орали они с гордостью победителей, а Бен-Цур на бегу прокричал ему:

— Учитель, вы идете играть? Давайте, покажите ребятам, как вы на поле, и как благословляют на гол, и должен ли произносить благословение тот, кто забил, или вся команда, или каждый, кто видел гол, по законам благословений на увиденное.

И тут на экране телефона появилось новое сообщение: «Вместо раввинов будут музыканты, подтверди получение». И еще одно: «Люблю тебя всем сердцем и никогда этого не забуду. Клянусь. Мика».

Мика зашел в Simply Coffee на центральной автобусной станции, купил бутерброд с тонко нарезанным сыром халуми, чуть-чуть попробовал и нервно выкинул оставшееся в мусорный ящик. Затем через телефон открыл интернет-страницу Дана Гадари, своего любимого музыканта, нашел там номер его агента, позвонил и сказал, что планирует общую молитву евреев и арабов, и как тому кажется, согласится ли Дан Гадари спеть несколько песен о дожде перед молитвой. Агент ответил:

— Оставьте ваш номер, мы с вами свяжемся, очень надеюсь, что вскоре.

Затем он позвонил Михаэлю Талю, который выпустил диск еврейского джаза, и тот сразу отозвался и сказал, что с радостью придет и сыграет джаз в честь дождя, пусть только ему скажут, где именно все будет происходить и кто занимается оборудованием. Он прибавил, что может прийти и его брат Моти, который вообще умеет сыграть отличный блюз к дождю, и слегка посмеялся. Мика записал в тетрадке: «Все музыканты придут», и добавил к трем словам три восклицательных знака.

Мика раздумывал, пригласить ли и артисток. Он не сомневался, что если попросит, то Майя Вайцман обязательно откликнется на его просьбу, придет и споет так, как только она одна может, поэтому позвонил Йонатану и спросил, прокатит ли такое с религиозными.

Йонатан, глядя сквозь оконную решетку на гол, забитый Бен-Цуром Москалю, и слушая раздающиеся радостные вопли, прошептал в трубку:

— Не сходи с ума, если ты позовешь петь артисток, то религиозные не смогут прийти, — и добавил: — И я тоже не приду.

— Я тебя умоляю, — отозвался Мика. — Наверняка же есть уже бритые и добрые раввины, которые позволяют, ты же знаешь.

На это Йонатан сказал, что все не так просто, да и те, кто позволяет, делают это только под давлением, да и вообще, нельзя полагаться на добрых, облегчающих правила раввинов.

— Эти что угодно позволят, если человеку хоть чуть-чуть тяжело, — заключил он презрительно.

Но Мика не позволил Йонатану остановить волну его возбуждения:

— Ладно, будем работать только с артистами-мужчинами.

Он оставил голосовое сообщение агенту пайтана[93] Эзры Баразани и агенту Мишаэля Даѓана, семнадцатилетнего мальчишки из Бейт-Шеана, что стал знаменитым, выиграв шоу талантов «Восходящая звезда». Затем Мика вырвал лист из тетради и большими буквами вывел: «Вот-вот Ханука, а дождей все нет», а буквами помельче приписал: «Приглашаем вас на молитву о дожде в зеленом саду на въезде в район Эйн-Карем при участии музыкантов: Дана Гадари, Михаэля и Моти Талей, Эзры Баразани и Мишаэля Даѓана. Молитва состоится в ближайший четверг в 16.30. Приглашаются все! Подробности у Мики Лехави по номеру 052-6074080».

После урока Йонатан вернулся домой и услышал голос Алисы, говорящей по телефону:

— Я не справляюсь, честно признаюсь, не справляюсь, — затем наступила короткая пауза.

Что-то внутри подсказывало ему подождать, отдышаться. Что-то другое требовало, чтобы он вошел. Силой удержавшись, он все же решил не входить и тайком послушать разговор, не предназначенный для его ушей.

Алиса сказала:

— Знаю. Это и правда сумасшествие, — затем надолго замолчала. Йонатан решил, что ее разговор окончен, и вошел. В мойке не было посуды, только плотный осадок набился в фильтр и не давал воде сойти. Он привычным жестом вытащил остатки овощей — послышался звук стекающей воды.

— Как дела, жена моя? — спросил он, глядя на нее и вытирая руки.

Алиса молчала, и Йонатан снова спросил:

— Как дела, жена моя? — и поискал ее миндальный взгляд. Алиса ответила:

— Мне гораздо лучше. Ты заметил дома что-то новое? — спросила она будто между прочим.

— Новое? — он насторожился и улыбнулся ей.

— Да, новое. Поищи, пока не найдешь, — сказала она с вызывающей загадочностью.

Он стал крутиться по квартире, а Алиса взволнованным детским голоском направляла его словами «горячо-холодно». Йонатана смущало собственное неумение обнаружить что-то новое.

— Правда ничего не вижу, — сдался он. — Подскажи.

— Открой дверь, — прошептала она.

Открыв входную дверь, он увидел, что она повесила полученную на свадьбу и до сих пор не использованную табличку «Йонатан и Алиса Лехави».

— Как здорово! — воскликнул Йонатан. — Скоро добавим к табличке и нашего малыша.

Он рассказал ей о молитве, которую устраивает Мика, и попросил ее прийти.

— Чтобы я пошла! — вырвался у нее полустон.

— Да, — подтвердил Йонатан. — Мика должен чувствовать, что у него в мире кто-то есть. Он ходит по миру один-одинешенек. Идо больше нет, папа в плену своих линз, мама вся погружена в свою ненормальную привязанность к Идо и кроме него уже никого не замечает, одни мы можем быть с ним.

— Слушай, Йонатан, ты такой цадик. Ладно, я приду, надеюсь, что меня там случайно не начнет тошнить. Будет довольно неприятно, если меня при всех вырвет, — весело ответила она. Йонатан подошел к Алисе и обнял ее. Он чувствовал, что ее согласие прийти — не что иное, как оправдание его собственной привязанности к Мике.

Потом Алиса спросила прямо, но мягко, совсем не пытаясь поссориться:

— Скажи, Йонатан, почему бы Мике не пригласить ее на эту молитву? Что такого, если раввинша Лехави на час, всего на часок оставит все свои мишны-Бавы-камы и придет? — даже в ее сарказме не слышалось язвительности и сохранялась мягкость.

— Он может ее позвать. — Йонатан понимал, что защищает мать, но одновременно недоволен необходимостью брать на себя такую роль. — Но это будет бессмысленная трата времени. Она не придет. Она просто решила посвятить свою жизнь большой несбывшейся мечте, которая без конца мучила нашу семью — мечте, что папа будет великим знатоком Торы, мечте, что я буду знатоком Торы, мечте, что Идо спасет семейство Лехави и станет тем великим знатоком в своем поколении, которого семья Лехави вписала на страницы религиозной истории еврейского народа. Теперь же, когда ничего из этого не вышло, мама убеждена, что миссия пала на ее плечи, и от нее требуется отдаться изучению Торы и стать ее великим знатоком от семейства Лехави.

Все следующие дни Мика развешивал объявления о предстоящей молитве где только можно и был чересчур беспокоен, даже не успевал побриться. Начали звонить журналисты. В прямом эфире радиостанции «Решет-Бет» Мика с впечатляющей уверенностью рассказал об общей молитве и пригласил на нее всех слушателей.

— Это не очередная молитва досов[94], а молитва для всех — религиозных и светских, мужчин и женщин, в общем, всего народа Израиля, — упорно повторял он, словно зачитывая с листа заранее приготовленное и выверенное сообщение.

Затем мероприятием заинтересовались и европейские съемочные группы, и Мика не сомневался, что это только начало. Он договорился с четырьмя каналами, один из которых был итальянский. Итальянцы выразили желание, чтобы он говорил на иврите ради аутентичного звучания, а Мика подумал, что, если бы его вынудили коверкать английский, дождя бы пришлось ждать еще не меньше года.

В день молитвы в небе виднелся лишь плоский лоскуток облака. «Какая удача, что зима не решила вдруг прийти и испортить мне всю молитву», — подумал Мика, пока ждал Йонатана и Алису у двери их дома. Если уж Алиса с ее уже заметным животиком, придававшая ему уверенности в успехе, — если уж она, не скрывающая неприязни к нему, согласилась прийти, значит, будет молитва, о которой заговорят все, подумал Мика, затем подошел к Алисе и подчеркнуто радостно произнес:

— Какая радость, что ты и малыш пришли, очень это ценю. И спасибо, Йонатан, что принес электрогитару, я думаю, там будет куча гитар, но уверен, что ты впишешься в круг знаменитых музыкантов. Не волнуйся.

Пока они катились на серебристой «мазде» по извилистой дороге, что под комплексом «Кармит», к саду у въезда в Эйн-Карем, Йонатан чувствовал, что застрял между скрытым скепсисом Алисы и, возможно, ее желанием доказать ему, что Мика живет фантазиями, и Микиным желанием доказать им, особенно Алисе, что все это всерьез, а не выдумки. Мика с важным видом припарковался на тротуаре у входа в сад, вышел из машины и заговорил с высоким мужчиной в светлом костюме.

— Познакомьтесь, это Меир, ответственный за связи с общественностью на молитве, — сказал он им, все еще сидящим в машине. Йонатан приветственно кивнул и услышал, как Меир шепчет Мике: «Мика, побрейся».

— Меир, только что со мной договорились об интервью с итальянского канала RAI, неудобно опаздывать из-за бритья, — нетерпеливо отрезал Мика.

— Но с щетиной нельзя давать интервью, — не уступал Меир с укоризной. — Это просто невозможно. Поверь, не хочу тебя обидеть, но ты выглядишь как штукатур, а не как лидер революционной молитвы на государственном уровне.

Бросив еще один взгляд на Меира, Мика вернулся в машину и повторил Алисе:

— Здорово, что ты пришла; ты не представляешь, как я рад. Теперь только побреюсь, и сразу начнем, — с пылом добавил он, вынимая из бардачка электробритву и принимаясь за основательное бритье, преувеличенно кривя губы, чем рассмешил Йонатана.

Наконец он дважды хлопнул себя по гладким щекам, заправил рубашку в брюки и быстрым, размеренным шагом двинулся в сторону сада. Там уже ждали несколько фотографов.

— Где будет молитва? — с сильным американским акцентом спросил один из них, и Мика гордо ответил:

— Здесь, — воздел руки к запертым небесам, затем, широко улыбаясь, показал пальцем на сад.

— Мика Лехави, что побудило вас организовать такую молитву? — обратился к Мике тощий парень, суя ему микрофон чуть ли не в рот.

— Тяжелая засуха, случившаяся в этом году, заставила меня все бросить (можете не сомневаться, занятий у меня достаточно, скучно не бывает) и устроить общую торжественную молитву. Дело не только в этом году, — подчеркнул он. — Это уже седьмой год подряд, понимаете, без нормального дождя. Такое тяжкое явление заставляет позабыть все и просто молиться. Недостаточно, чтобы каждый молился в одиночку — мы должны объединиться в общую массовую молитву. Только единство приведет дождь.

Тощий нетерпеливо спросил, почему в молитве не задействованы раввины. Мика задумался, стоит ли признаться в неудаче с раввинами, но решил обойтись:

— Я не раввин и не лидер, а простой человек, но я знаю, что в наши дни не раввины и не религиозные фигуры должны молиться, а музыканты, заменившие их. Теперь именно они по-настоящему влияют и трогают сердца, они — современные цадики. Вот-вот сюда прибудут все великие музыканты, создающие в нашей стране новую, оригинальную музыку, порожденную глубинной тоской. Мы все споем и попросим у Бога — величайшего из музыкантов — дождя. Хочу сказать вам еще одно: по пути сюда музыканты один за другим сообщали мне, что приедут. Просто без конца звонят. Я вам говорю, произойдет нечто потрясающее. Ваше терпение будет вознаграждено.

— Спасибо, господин Лехави, — заискивающе, но с немалой долей скепсиса, пискнул тощий. С холма подъехали еще два автомобиля, и Мика, отметив еще одну небольшую победу, сказал Йонатану:

— Давай, вынимай гитару, послушаем что-нибудь.

Четыре девушки в шароварах заглянули в сад и спросили, здесь ли молитва, Мика им ответил: «Конечно, здесь», и они сказали: «А, отлично». Мика обрадовался их появлению, а одна из девушек позвонила своим друзьям и воскликнула: «Да, на въезде в район, приходите, будет клево!» Через пару минут с холма подтянулись трое парней, один из них был в огромной кипе, покрывающей всю голову. Девушки и юноши уселись возле маленькой песочницы и стали ждать, перебирая пальцами песок и спокойно глядя вверх. Подошел крупный молодой человек, запустил барахлящий генератор и подключил к нему аппарат для сахарной ваты. Он начал было быстрыми нажатиями вертеть цилиндр и покрикивать:

— Ябамбам, ябамбам, друзья, сладкая вата по пять шекелей, небывалая цена в честь дождя! — но вскоре бросил и проворчал: — А дети-то где, где дети, вот вчера в Ромеме на внесении свитка Торы[95] за полчаса шестьсот пятьдесят штук распродал, а тут никого.

Йонатан опасливо достал электрогитару, подключил ее к небольшому черному усилителю, зажмурился и сказал сам себе: «Во имя особенности Мики и его успеха я готов посрамиться, чтобы он наконец испытал хоть одну удачу в своей треклятой жизни, ибо сказано — чтоб жил брат твой с тобою»[96] — и запел пиют к дождю, который положил на музыку когда-то в обеденный перерыв в ешиве:

Я дам дождь, и земля даст свой свет,

Я дам дождь, и земля благословит в ответ,

Я дам дождь, и возрадуется земля,

Я дам дождь, и исполнится радости земля.

Несколько фотографов направили в его сторону свои камеры, нарядные итальянцы прижали глаза к видоискателям и приготовились к съемке, но, похоже, их не особо волновали любительские экзерсисы Йонатана. Все ждали великих, ждали узнаваемых персон и массы людей. Где Дан Гадари? — спросили Мику с десятого канала. Где Михаэль Таль? — вопрошали двое юрких молодых людей со звукозаписывающими устройствами. Мика реагировал с некоторой долей стоицизма:

— Друзья, все уже в пути, не волнуйтесь, как сказано? Пробки окрест Иерусалима[97]. В самом деле, нечего волноваться, все идет по плану.

Но он и сам начал опасаться, отошел в сторону, к раскидистой оливе, и незаметно вздохнул, затем подозвал Меира-по-связям-с-общественностью, который беспрерывно говорил по мобильному и бурно жестикулировал, как человек, понимающий, что теряет контроль над ситуацией.

— Скажи-ка, что происходит? — резко бросил Мика растерянному Меиру. — Пресса здесь, и я и мой брат, и даже его жена, которая того и гляди родит, и мои друзья и подруги из Эйн-Карема — а музыканты где? Только их и не хватает, а за это, дорогуша, отвечал ты. Я не могу работать с прессой и одновременно контролировать, где музыканты! — его голос перешел в визг, жила на шее вздулась,

Меир покосился на искривленное, смиренное оливковое дерево, будто поневоле превратившееся в пожилого посредника между двумя напряженными ястребами, стоящими с двух сторон, потупился, хлопнул правой рукой по левой и нерешительно пробормотал:

— Но, Мика, они все время звонят и просят отменить.

Едва сдерживая ярость в голосе, Мика произнес:

— Меир, никаких отмен, ты должен добиться, чтобы они приехали. Это не шутки. Я тебе за это плачу или нет?

Меир сказал:

— Но что поделать, если они отказываются? Хочешь сам с ними поговорить?

Вдруг Мика увидел четверых детей, спускающихся к саду от Кирьят-Йовеля с белым футбольным мячом, словно четыре ангела небесных. Он бросился к ним. Им было лет по двенадцать.

— Ребята, вы слышали о музыкальной молитве? — умоляюще спросил он их. Они отрицательно покачали головами и намеревались двинуться дальше, но Мика преградил им путь.

— Послушайте, — он собрал последние остатки воодушевления. — Меня зовут Мика, мы с братом — музыканты. Нас с ума сводит то, что уже очень давно не было дождя, поэтому мы решили поиграть, чтобы пошел дождь. Нас всех снимут на телевидение, а потом за мой счет поедим пиццу наверху, в торговом центре Кирьят-Йовеля. Не волнуйтесь, есть машина, подвезем. Идет?

Мальчишки ухмыльнулись и пожали плечами.

— Но пицца будет с добавками, правильно? — заторговался юный толстячок, которого, как потом выяснилось, звали Коби.

— Ясное дело, с добавками, да еще и с бутылкой колы, я угощаю, — уверенно улыбнулся ему Мика. Встав возле них, он состроил серьезную мину, жестом подозвал ребят из Эйн-Карема, которые уже начали скручивать сигаретки с травкой, и закричал:

— Всем добро пожаловать! Я рад начать первую в Израиле музыкальную молитву о дожде. Уже семь лет здесь не было дождя, — повысил он голос, а Меир, стоя у него за спиной, торопливо и негромко переводил слова Мики на английский для иностранцев. — Мы, музыканты и дети района, собрались здесь, чтобы молить Господа о дожде.

Мика драматически приблизился к старому питьевому фонтанчику, изо всех сил нажал на кнопку, но из того не вылилось ни капли воды. В преувеличенно праведном гневе он пнул фонтанчик, который остался стоять как вкопанный.

— Сила тут не поможет! — пафосно заорал он в сторону фотографов, направивших на него свои объективы. — Осталось только молиться! Прошу артиста Йонатана Лехави начать мольбу о дожде.

Йонатан начал выступление со своей песни, и вскоре дети под предводительством Коби присоединились к нему и начали подпрыгивать, после чего Мика и Меир взяли за руки детей и расслабленных ребят из Эйн-Карема, и все закружились в танце.

Журналисты и фотографы постепенно расходились, и Йонатан почти перестал чувствовать пальцы, так бешено он бил по струнам в надежде заткнуть хотя бы малейшее отверстие в разрушительной бездне.

На сад уже спускалась с гор темнота и вместе с ней — дыхание иерусалимской прохлады. Мика присел на детскую горку, взглянул на высокие кипарисы, безучастно покачивающиеся у входа в сад, а за ними увидел загорающиеся фары и ребят из Эйн-Карема, направляющихся в сторону дома. Одна из девушек бросила на него взгляд со словами:

— Брат, было чудесно! Ну и что, что мало, главное — сердце и твоя добрая карма, нам бы такую, — и улыбнулась с жалостью и верой. Но Мика был в пучине отчаяния и не мог подняться оттуда даже на мгновение, чтобы уловить ее едва заметную, наивную и славную улыбку. Ему казалось, что ржавая, покосившаяся карусель с облупившейся краской, и песочница, в которой было больше сухого помета эйн-каремских собак, чем чистого песка, втайне потешаются над ним. Даже склонившаяся олива и заржавевший фонтанчик вдруг оказались на стороне злодеев, которые делали все, чтобы у него ничего не получилось. Он подошел к Коби, медленно вытянул из кармана семьдесят шекелей и бессильно произнес:

— Вы были круче всех, ребята, приятного вам аппетита.

7

Когда дети повзрослели, привычный семейный уклад дома Лехави изменился. Ноа вышла замуж за танкиста Амнона, а поскольку это была первая свадьба дочери поселения с сыном поселения, волнение взлетело до небес. В праздновании участвовало все поселение: рав Гохлер, разумеется, их женил, Ариэли с детьми отвечал за оборудование и музыку, Хайек был за фотографа, каждая семья принесла из дома запеканку. Специально для совместного танца всех основателей Беэрота положили на музыку слова из книги Амоса: «И возвращу из плена народ Мой, Израиля, и застроят опустевшие города и поселятся в них, насадят виноградники и будут пить вино из них»[98]. Два больших хоровода, один мужской, второй, за перегородкой, женский, медленно кружились под эту воодушевляющую песню, которая с тех пор стала постоянным гимном Беэрота и исполнялась на каждом торжестве.

После свадьбы Ноа и Амнон переселились в находящуюся неподалеку экологическую деревеньку, основанную выросшими детьми первого беэротского поколения. Там придерживались смешивания, баланса и примирения между религиозными и светскими, считая: «Все мы евреи, нет больше религиозных и светских» — к явному неудовольствию Эммануэля и Анат, которые в разделении видели стену, необходимую для сохранения религии и чистоты детей.

«Детей нужно растить в герметически закрытой теплице и выпускать из нее постепенно, под наблюдением», — горячо заявила тогда Анат в одной из бесконечных бесед с Ноа на тему общинного характера деревни. Йонатан в то время учился в ешиве в Йоркеаме, а Мика проходил альтернативную службу в Бней-Браке. В большом опустевшем доме в Беэроте остались только Анат и Идо. И еще Эммануэль, который ночевал в просторном доме, но большую часть времени проводил в своей иерусалимской оптике, порой звонил Анат к ночи и сообщал, что остается спать на втором этаже, потому что не хочется утром торчать в длинной пробке на пути к блокпосту. Он уединялся со своими линзами, будто желая дать ей возможность побыть наедине с Идо.

Идо был восьмиклассником. После уроков он приходил домой, поспешно здоровался с Анат, справлялся о ее благополучии и шел в свою комнату, где продолжал заниматься и повторять Мишну. Раздел «Моэд» он уже знал наизусть, включая сложный трактат «Эрувин» и длинный трактат «Шабат» со всеми двадцатью четырьмя его главами, теперь зубрил трактат «Бава кама», которым открывался раздел «Незикин», а параллельно еще устраивал вылазки в море Талмуда к тому же трактату. Но по вечерам, когда Эммануэль желал всем спокойной ночи и торжественно отбывал в сторону священной ванны, после чего вяло тащился в спальню, Идо ненадолго прерывал зубрежку, выходил из комнаты, садился пить чай с Анат и рассказывал ей, что выучил.

«Больше таких моментов у меня не будет, Йонатан, это были лучшие минуты последних лет», — поделилась Анат с Йонатаном после смерти Идо, подняв на него пронзительный, умоляющий о чем-то взгляд, и Йонатан осознал, что должен любой ценой защититься от этого жгучего, вопиющего сияния ее глаз.

Ведь он никак не мог возвратить ей, своей матери, то, чего она лишилась с побегом мужа в работу, с сумасшествием Мики и со смертью Идо. Он знал и то, что если ступит на закрытую, заминированную территорию огромной любви между матерью и Идо, то пропадет. Она бросала свои бесконечные чертежи дизайн-проектов, шагала к Идо в комнату, наблюдала за его пальцами, ухватившимися за буквы танаев[99], и говорила: «Идоди, хочешь выпить чаю?», и еще: «Идоди, ты — открытие в этом мире». Подождав секунду, вглядывалась в него еще раз, вновь замечала его довольный, направленный в ее сторону взгляд и продолжала: «Мой Додош, ты нам раскроешь тайны Торы, которых мир ждет уже столько поколений, ты сумеешь разрешить духовную остановку нашего с папой поколения. Ты, мой сын, принесешь в мир новую Тору, я так надеюсь, что ты сможешь удержать в себе великую душу, которая тебе досталась». Тут она замолкала — хотела бы продолжать и продолжать беседу, но силой себя останавливала.

Однажды при Йонатане у нее вырвалось, что Эммануэль был ее открытием и великой, редчайшей душой, но эта душа слишком быстро утомилась, сломилась в самом начале пути.

«Твой отец знал, что великие души привлекают огонь, критиков и жуткие оскорбления, и по своей воле отказался от всего этого. Ведь где мощь, там и обилие критиков и зависти», — добавила она категорическим тоном.

Она всегда была уверена, что с Идо такого не случится, что он никогда не утомится. Что хотя постоянство и молчаливость он унаследовал от Эммануэля, но от нее получил рассудительность и упорство и что, подобно тому как она не отказалась от Эммануэля, он не откажется от Торы. Не сдаст позиций, как сдал их отец. Сумеет не отпустить. Тут она быстро взглянула на Йонатана, всплакнула, утерла слезы и сказала: «Прости, Йонатан, я не собиралась тебе этого рассказывать, не надо было с тобой делиться такими мыслями. Прости, — и добавила со всхлипом: — Извини, но любовь к Идо пошатнула мои основы и заставила нарушить самые важные запреты правильного материнства».

Идо, очевидно в отца, по большей части молчал, и она осмеливалась только крайне осторожно предложить ему чаю, словно сожалея о самом своем присутствии, мешающем ему учиться. Всякий раз, когда он соглашался на ее предложение, она спешно заваривала для него травяной чай, добавляла две заветные палочки корицы, которые прятала ото всех для него одного в глубине широкого ящика с кастрюлями для мяса[100], и, гордая собой, подавала ему стакан.

Ей было неудобно много говорить при молчащем сыне, к тому же она опасалась его перегрузить. Однако при Йонатане она не боялась пустословия, обсуждала с ним вредных клиентов, которые приходили заказывать у нее работу и задерживали оплату или просто надоедали ей измерениями своих просторных спален и декоративных ниш из гипса в гостиных и вопросами, стоит ли в этих нишах ставить светильники.

«Они с такой неимоверной серьезностью обсуждают детали, что можно подумать, будто они в этом доме намерены прожить не меньше тысячи лет, — как-то цинично бросила она. — Но ты сам понимаешь, в возрасте тридцати пяти — сорока лет люди строят себе дом, а к семидесяти уже вовсю ищут дом престарелых, и ради этих тридцати лет надо сходить с ума?» — В ее голосе слышалась нота личной обиды на человеческую ничтожность.

Как бы желчно Анат ни отзывалась о своей обширной клиентуре, сама она понимала, насколько любит свою работу, как довольна заслуженным именем. Пусть она этого не признавала, но Йонатан знал, что она гордится своей независимостью, тем, что собственными руками выстроила удачную карьеру, и своей непохожестью на других женщин Беэрота — преподавательниц «творчества» и заповедей в начальной школе поселения, медсестер в родильном отделении больницы «Хадаса» на горе Скопус в Иерусалиме.

Отстань немного от Идо, не раз думалось Йонатану, оставь его в покое. Ваши отношения меня смущают, хотелось ему сказать ей, но всякий раз в последний момент ему не хватало решимости. Он помнил слова гемары в трактате «Шабат», что «человек никогда не должен выделять одного из своих детей», ведь из-за того, что Яаков отдавал предпочтение Йосефу из всех своих сыновей, «в конце концов наши предки оказались в Египте»[101], но умел понять и то, что Идо для нее — единственное убежище от все увеличивавшейся преграды меж нею и Эммануэлем. Стоило раву Гохлеру однажды в продуктовой лавке упомянуть, что Идо ждет будущее большого мудреца, как она помчалась покупать для сына сборники поучений по трактату «Бава кама» в книжных магазинах района Геула[102]. Она намеренно просила особенно ученые книги: например, наставления рава Нахума Перцовича[103] и «Общины Яакова» Стайплера[104], чтобы все знали, как умен ее сын, воплощающий чужие мечты. Йонатану хотелось упрекнуть ее, сказать: «Дай ему побыть обыкновенным мальчиком, которому нравится петь у костра и дурачиться с друзьями, а не только читать назидательные книги о Талмуде», — но он молчал.

И ладно я, мама, но как же Мика? Почему он не заслуживает от тебя любящего словечка? Разве ты забыла, что и он — сын, которого ты родила? Что и ему присуща особая отзывчивая мудрость, он, как никто другой, включая Идо, переполнен добротой, он один зимой, когда Ноа застревает на гравийной дороге по пути в деревню, а Амнон неизвестно где в своей армии, бросает все, чтобы прийти ей на помощь, или просто приезжает побыть с ее детьми и побаловать их многочисленными подарками, всегда припасенными на дне его «рюкзака Идо»? Почему ты не видишь его душевности, способной покорить любого? Как это ты одна, при всей своей восприимчивости и утонченных радарах, сумела его не заметить? Почему мне всегда кажется, что я один вижу неисчезающую его красоту, будто и я наделен мудростью безумия: вижу самое красивое, самое тайное, самое больное и не убегаю, а остаюсь. Стою перед ним. Жду.

Иногда Йонатану приходило в голову, что если бы она могла, то предпочла бы, чтобы ее навсегда оставил Мика, а не Идо — только не Идо, — и он, ужасаясь этой мысли, пытался избавиться от нее, но она, как нередко бывает с греховными помыслами и недостойными суждениями, упиралась и отказывалась исчезать.

После смерти Идо все мечтания Анат свелись к грузовику, который бы приехал и забрал их из Беэрота. Иногда эта тема поднималась за каждым ужином, а Эммануэль с трепетом говорил: «Но как же можно отсюда уехать, как?» — «Что значит „как же“? — отвечала Анат. — Как можно продолжать жить здесь и день ото дня видеть друзей Идо? Я так не могу. Каждый мальчик напоминает мне, сколько лет было бы Идо, если бы он был с нами. Пойми, — добавляла она, не обращая внимания, что они с Эммануэлем не одни, что Мика с Йонатаном слушают внимательно, в нарастающей панике. Слезы стояли в уголках ее глаз, и она непрестанно поправляла фиолетовый платок, неплотно повязанный на голове. — Пойми, я не могу видеть его комнату, дорожки, по которым он ходил, держа в руках Мишну с комментариями Кеѓати[105] в зеленой обложке, траву, на которой вечерами по четвергам играл в футбол. Эммануэль, это выше моих сил. Для того чтобы я выжила, мы должны переехать в Иерусалим и отдаться святости и молитве».

Уже тогда в ней укоренились ростки религиозного переворота, расцветшие с переездом в святой город.

Но Эммануэль не соглашался. Он говорил: «Анат, я не могу так поступить. Уехать — значит уступить слабости, поднять белый флаг над нашей жизнью здесь, над делом нашей жизни под названием „Беэрот“. Ты хотя бы задумывалась, как это воспримут в поселении? Представляла себе, что они скажут? Нельзя этим пренебрегать».

И только внезапная, острая как нож стычка с раввином, его безупречным протеже, убедила его в правильности слов Анат и не оставила выбора.

8

Вначале они вместе посмотрели выпуск новостей по телевизору. (Алиса не сомневалась, что у них будет телевизор. «Это само собой разумеется», — сказала она, Йонатану же телевизор казался чуждым символом светскости, в Беэроте ни у кого дома не было телевизора. Компромиссом стал старый прибор, от которого хотела избавиться ее бабушка, приобретшая огромный экран и практически не отрывавшая от него взгляда даже тогда, когда ее навещали внуки.) По новостям сообщали, что мужчина из Хадеры зарезал жену кухонным ножом, пока та была в душе. «В свое оправдание подозреваемый утверждал, что слышал, как женщина с кем-то разговаривает в душе», — быстро проговорила молодая ведущая, энергично движущаяся на экране. Алиса побледнела и испуганно взглянула на Йонатана, словно говоря — смотри, до чего может довести сумасшествие.

Но какое отношение это имеет к его брату? Два совсем разных безумия, хотел возмутиться он, и его рука вскинулась, будто пытаясь остановить скрытое нападение.

Теперь она спит, внутри нее толкается их сын, а в Йонатане пульсирует ярость. Раньше он не знал таких вспышек гнева, ненависти, раздражения, но в последнее время, возможно в связи с «нормальностью», которую вернула ему Алиса, он находит в себе тяжелые эмоции и ощущает, что у гнева есть тело, способное перелиться в него — все части тела Йонатана наполняются гневом, и сердце гнева бьется так же, как у Йонатана.

Йонатан бесшумно приступает к дыхательному упражнению «уджайи», сужающему горло и верхнюю часть дыхательных путей, чтобы успокоить нервную систему, мышцы и сознание. Он выполняет последовательность вдохов и выдохов, давится воздухом, достигает дна, затем с удовольствием выталкивает из себя воздух и вместе с ним уносится далеко в прошлое. Вспоминает дни ешивы, времена, когда он шатался по улицам бедных районов Йоркеама, и ему хотелось закричать, как ему хорошо от того, что его создали. Это было главным образом следствием бесед с Амосом — тем, кто открыл ученику ешивы, каким тогда был Йонатан, что существует душа, чья тоска неисчерпаема, и что существует жерло хаоса, что разверзнутые под ногами бездны никуда не денутся. Это Амос посвятил его в знание, что можно говорить со Всевышним, можно встретить Его и создать с Ним личный сокровенный язык, полный тайн и желаний. Жизнь тогда перевернулась: дома и в Беэроте о Боге не говорили, только о заповедях. О Торе.

Йонатан чувствовал, что его жизнь разделена на две части: до разговоров с Амосом и после, и понимание этого впервые пришло к нему в тот момент, когда он шагал в последних лучах света по запустелым улицам Йоркеама, глядел на прохожих, возвращающихся от дневных трудов, и хотел остановить каждого и признаться: я влюблен.

В эту любовь вплеталась и явная, подчас доходящая до ненависти враждебность к ешиве, где никогда не говорили о Всевышнем и об отношениях с Ним, о тончайшей связи с Ним — только о необходимости неустанно учить Тору, о том, что со дня разрушения Храма у Всевышнего осталось лишь четыре локтя ѓалахи[106], и потому главная задача мудреца в том, чтобы привести свой разум в соответствие с Торой, ибо так его аналитический, но субъективный мозг становится объективным, абсолютным, божественным. Бога упоминали только в этом случае, и то иносказательно, никогда всерьез не говорили о Нем как о ком-то, с кем можно состоять в отношениях без посредников и масок. Раввинам в ешиве это, возможно, казалось языческой идеей, подходящей для простого народа, для людей на рынке, для вернувшихся к иудаизму (которых презрительно называли «баалейтшуве»[107]), не умеющих различить Бога, который «суть», от Его проявлений.

А Амос с этим боролся, пытался убедить, что можно прямо обратиться ко Всевышнему и наблюдать ответ, ведь Он отзывается, пусть не обычным человеческим языком. Однажды, когда они в полной тишине шли по берегу бирюзового Йоркеамского озера, Амос вдруг закричал: «А что такое „Ты сокрыл лицо Твое, и я смутился“?[108] Что, это просто так? Разве есть только Тора? Скажи, почему в Торе написано „поучайся в нем день и ночь“[109], а не в ней, в Торе? Я тебе отвечу — потому, что нужно постоянно поучаться в Нем, во Всевышнем, — Амос продолжил бушевать. — А что, если в ешивах будут учить молиться, а не только учиться-учиться-учиться? И вообще, что толку в этой страсти к изучению ахароним[110], если это только отрывает людей от души и ее потребностей? Все равно ведь, окончив ешиву, люди ни слова не помнят из тех сотен листов Талмуда, что там штудировали». Вена на сгибе его шеи в мгновение посинела, будто вот-вот грозила лопнуть, и Йонатан на секунду испугался.

Амос и Йонатан часто гуляли вдвоем, а порой Амос брал с собой и кого-то из своих детей, и они обходили Йоркеамское озеро с его кристально-чистой, бирюзового цвета водой, прохаживались среди сосен, иногда находили цветущий пылающим пурпуром ирис. Амос сказал: «Человек всю жизнь движется к лику, ищет его» — и дал ему прочесть «Жизнь как аллегория» Пинхаса Саде, «В поисках чудесного» Успенского, ученика Гурджиева, и «Сиддхарту» Германа Гессе.

Йонатан читал эти книги, и в нем появлялось воодушевление. Он садился у озера с книгой, читал, и как-то несколько бедуинов спросили его: «Братан, есть закурить?» — и захихикали, а он вскочил и убежал в общежитие ешивы, где пытался отдышаться и краснел от стыда: он, еврейский мальчик, который здесь живет, убегает от уличных хулиганов — даже здесь мы живем в страхе.

Амос настаивал, чтобы Йонатан вернулся к электрогитаре, которую забросил в начале первого года в ешиве, потому что хотел целиком погрузиться в учебу. «Она вернет тебе дух, освободит тебя, — говорил Амос. — Музыка — вероятно, единственное лекарство от одиночества, и, в отличие от обычных лекарств, польза от нее не уменьшается по мере употребления», — проблеснуло в его словах озорство.

И Йонатан вернулся к гитаре, полный опасений, что та, обиженная на его непостоянство, оттолкнет его ищущие пальцы, и в одной из комнат ешивы начал закрываться с ней по пятницам после обеда. Он убеждался, что двери и окна закрыты, что все уехали на какую-нибудь пятничную экскурсию в пустыню, и бросался играть, позволяя себе ненадолго забыть Идо, Мику, папу, маму.

Официально Амос не был преподавателем в ешиве. Его называли просто Амос, без титула «рав», и даже не «реб Амос», и обращались на «ты». По утрам он работал в гончарной студии, которую устроил у въезда в большой кратер — делал большие котлы из красной глины и продавал немногочисленным туристам, которые, прослышав о необычных его работах, заходили к нему по пути к кратеру и не пугались запрошенных цен. После обеда учился один, много читал, гулял с детьми («Когда я с ними, меня осеняют самые глубокие просветления», — сказал он Йонатану, когда тот однажды несмело поинтересовался о такой сильной преданности детям), а по вечерам общался со студентами в ешиве.

Он беседовал только с учениками пятого класса, которые вскоре должны были покинуть ешиву и выйти в свет.

«Что-то в их страхе перед жизнью, которая вдруг стучится к ним в дверь, раскрывает их сознание, — не раз повторял он. — Только тогда они понимают, что никто им не сказал, а жизнь-то уже началась, колокола уже звонят. Они звонят по ним».

Привязывались к нему немногие, большинство же не понимали, чего он хочет, о каком поиске ведет речь и что за колокола — ведь в ешиве превыше всего была ученость и рассуждения, а все остальное считалось в некотором смысле праздностью, любительским подходом слабых, не умеющих сосредоточиться, серьезно заниматься и потому ищущих переживаний.

Они часто переписывались по электронной почте, почти каждый вечер, о болезни Идо, и Амос каждую неделю звонил и справлялся, и, бывало, Йонатан сбегал от мыслей о болезни Идо и проводил шабат у Амоса и его жены Атерет в Йоркеаме. После долгих молитв, для которых Амос непременно одевался в белое, они выходили к озеру, прогуливались между дымящимися мангалами, и Амос рассказывал ему об инструкторе йоги Иноне Фархи, который занимался у самого Айенгара, великого индийского йога из Пуны, а после бесконечных скитаний вернулся к иудаизму («Но в этом возвращении к иудаизму есть немало страха, — сказал Йонатан, нахмурившись. — Страха, что вся свобода исчезнет, затворится стенами несгибаемой религиозности, которой все известно заранее, и только человек, выросший среди этих стен, умеет не всегда воспринимать их всерьез, ступать между ними без постоянного страха») и основал палаточный лагерь «Адама»[111] для еврейского служения телом и душой в Мицпе-Рамоне.

В Йоркеаме Йонатан немного отдыхал от уныния, овладевшего домом Лехави, и оставался на исходе субботы ночевать у Амоса и Атерет, а наутро первым автобусом ехал в «Адама», упражнялся до заката и возвращался в Иерусалим. Однажды он подошел к йогу Инону и попросил с ним поговорить, и когда они вышли пройтись, Йонатан обратил внимание на его прямую осанку, на высокий лоб и седые пряди, уже начавшие пробираться в его черную, окладистую бороду. Йонатан рассказал ему об Идо и спросил, стоит ли тому заниматься йогой, на что Инон ответил — конечно, ведь даже если упражнения его не вылечат, они придадут его жизни совсем иное качество. Он посоветовал «Старый дом» в Мусраре. «Там есть прекрасная наставница, ей почти семьдесят, и она творит чудеса, не упустите возможность с ней познакомиться», — подытожил он с надеждой в голосе. Когда он говорил, Йонатан уловил в его тоне искру безумия и пожелал себе, чтобы его свеча не погасла, чтобы его вера не поблекла, чтобы он не рухнул, как многие из вернувшихся к вере, под общепринятыми нормами «что другие подумают».

Йонатан возил Идо на семейной машине в «Старый дом» у площади Сафра, оставлял его возле входа и пускался на поиски бесплатной стоянки, но в итоге неизменно отчаивался и, не скрывая отвращения, отдавал деньги охраннику при въезде на парковку. Идо ждал его под исполинским тутовником, и Йонатан помогал ему подняться по безжалостно высоким ступеням арабской постройки.

Учительница всегда начинала с упражнений «приветствия солнцу», после чего переходила к дыхательной гимнастике.

«Сейчас я выдыхаю в сторону болезни и говорю ей: ты можешь выйти, продолжай свой путь. — Ее голос медленно проносился по комнате, растворялся в направлении Шхемских ворот и трех башен на востоке: храма Вознесения, колокольни Августы Виктории и Еврейского университета, что виднелись сквозь большие окна. — А сейчас выдох с силой, все тело с эмпатией провожает выходящий воздух. Болезнь — это всего лишь просьбы о помощи нашего тела, нужно просто понимать эти просьбы, это настороженность, ищущая дружбы, стена, ждущая, когда в ней появится наше окно».

В начале практика давалась Идо с трудом, мешало обилие слов, нанизанных на нить «напрягись-расслабься-напрягись-расслабься». Но после нескольких занятий он пристрастился к упражнениям и начал в больнице и дома повторять дыхательные комплексы и несложные позы, учившие его покорять невозможное.

Йонатан не мог уснуть. Он говорил себе: спи, Йонатан, строго повторял: засыпай, но тем только отогнал сон. Он поднялся, осторожно вышел из спальни и включил свет, бойлер, обогреватель — все, что могло помочь ему избавиться от мрачного холода, до дрожи пробирающего его — и сел за кухонный стол писать черновик речи для памятного вечера Идо. Он не мог сосредоточиться — мешали картинки, мечущиеся в его голове. Вдруг сквозь них пробился уверенный, громкий голос Гейбла: «Ничто не помешает ему стать отцом, сегодня уже известно, что при химиотерапии такого рода опасность лишения фертильности очень низка, но я все же вам искренне советую: не рискуйте, заморозьте. Это быстрая процедура, которую многие теперь проходят, вам в самом деле нечего опасаться».

Йонатан вспомнил, что в тот, следующий за неожиданным визитом Ноа, вечер Анат и Эммануэль отправились домой к раву Гохлеру посоветоваться насчет заморозки семени Идо — нельзя ли здесь усмотреть пролития семени впустую. Хотя отец сам перерыл всевозможный материал и был убежден, что это разрешено, он придержал свое мнение при себе и послушно пошел к мара деатра[112], раву Гохлеру. Тот наморщил лоб, снял темно-синий пиджак, остался в одной белоснежной рубашке и произнес, что на первый взгляд кажется верным позволить, потому что это совсем не впустую, но нужно посоветоваться. Наутро повез их в иерусалимский район Баит-ва-Ган на консультацию к раву Лидеру, который считался главным ѓалахическим авторитетом в Иерусалиме по вопросам медицины и, в частности, фертильности, а также получил медицинское образование в Университете Нью-Йорка. Рав Лидер занялся вопросом основательно, приводил разные мнения, сам же с ними спорил, размахивал руками, и в итоге бурной дискуссии с самим собой, в ходе которой рассмотрел вопрос со всех возможных сторон, нашел, что можно принять смягченное решение, основанное на известном постановлении его великого тестя. Он заключил, что в данном случае нет пролития впустую, и разрыдался: «Что есть мы, что жизнь наша[113], откуда нам знать, почему Всевышний делает то, что делает, с таким юным и невинным мальчиком, который в жизни не пробовал греха на вкус. Жителей Ниневии он пощадил[114], почему не щадит этого милого ребенка? — сорвался он вдруг на крик, но быстро взял себя в руки и сдержанно, учтиво произнес: — Полного выздоровления, и поскорее. Надеюсь поплясать на свадьбе Идо. Не забудьте меня пригласить, — завершил с искоркой в глазах. — Хочу разделить вашу и его радость».

Йонатан бросил взгляд на небольшие часы, тикавшие в пустой кухне, — уже двенадцать сорок, пора закругляться и снова пробовать уснуть, чувствуя рядом обнадеживающее тепло Алисы, но опять погрузился в те времена, в Идо, проводившего в ешиве дни с воскресенья по вторник, а по средам ездившего с родителями в поликлинику и до следующего воскресенья отдыхавшего дома. Прямые его волосы не выпали, только немного поредели, словно кто-то каждый день отбирал у них еще немного цвета и густоты. Во рту у Идо появилось множество ранок, которые мешали ему говорить, а он так хотел говорить. Медленная, невнятная речь Идо напоминала бесконечную вереницу искаженных, с трудом произносимых слов, и это явно обескураживало его.

Со временем Идо перестал ездить в ешиву. «Ребята боятся со мной разговаривать, как будто моя болезнь заразна и вот-вот к ним прилепится, как будто я в ней виноват», — пожаловался он Анат, которая ответила: «Так отдохни немного от ешивы, а потом вернешься и в момент все догонишь, тебе это раз плюнуть».

В первый месяц лечения только родители ездили с ним на процедуры. Но потом, вспомнил Йонатан (внезапно чувствуя острую потребность в физическом присутствии Алисы), он предложил приехать в больницу из ешивы, и Мика сказал, что тоже хочет присоединиться, но родители засомневались и ответили, что это тяжелое зрелище. «Пока что мы будем ездить с Идо одни», — решили они. Йонатан тогда внутренне возмутился, но промолчал.

Йонатан тогда был на пятом году учебы, и его, как и многих живущих в конце эпохи, преследовали вопросы: что дальше, чем он займется в следующем году, зачем он вообще живет, в чем смысл всей этой жизни, и знает ли Бог, как больно Идо, и что Он делает в связи с этим, если знает, а если не знает, то что за Бог Он тогда, и что это за мир, полный лишь бездонных глубин страдания, бескрайних борозд неудач. Он вновь и вновь добавлял личную просьбу к молитве «Шмоне эсре»[115] в отрывке «Услышь голос наш, Господь» — об исцелении Идо, сына Анат, среди других больных народа Израиля, а во время молитвы «Мишеберах»[116] в отчаянии, смешанном со стыдом, бежал к габаю[117] и умолял, чтобы тот упомянул Идо. И будто вторя мучающим его сомнениям, раввины в ешиве настаивали, чтобы Йонатан остался еще на год, а один из старших преподавателей в ходе яростных дебатов про принципы «ров и кавуа»[118], которые они тогда изучали, намекнул ему, что, если он задержится еще на несколько лет и прекратит слоняться как потерянный с Амосом вокруг озера, велики шансы, что ему достанется должность преподавателя в ешиве даже скорее, чем могло бы показаться.

Сейчас он вспомнил семейный спор о том, как называть болезнь Идо. Анат сказала, что у слова есть сила, поэтому некоторые слова нельзя говорить, например — «рак», это слово ослабляет.

«Такие речи опустошают, а не наполняют», — говорила она задумчиво. Ноа возражала ей: «Избегать слова — это страх, который парализует, а не лечит. (Йонатан был уверен, что все их споры — разновидность борьбы за скудное внимание Эммануэля.) Наоборот, произнося слово, мы его уменьшаем, делаем его рядовым, одним из набора чрезвычайно неважных слов, и даже можно с ним подружиться, касаться его и играть с ним». — Ноа катала по языку запретное слово, провоцируя напряженную, зажатую, серьезную мать, и из-за этого они почти два месяца не разговаривали.

Йонатан старался привести их к компромиссу, не раз пробовал метод праотца Аѓарона[119] и говорил Анат, что Ноа хочет с ней помириться, а Ноа — что Анат мечтает помириться с ней, но ничего не получилось. Только спустя два месяца Анат позвонила, Ноа ответила, вначале было молчание, но обе были настроены покончить с этим, и к тому же у рака не было другого названия, кроме «рак». Хотя все пытались говорить «что-то» вместо слова «рак»: «Идо чем-то болен», «как там что-то у Идо?», но вскоре стало неприятно произносить и «что-то», и они перешли к сокращенным фразам «то, что у Идо», «как там то, что у Идо?».

А рак продолжал беспрепятственно пожирать его.

Был вечер субботы, вскоре после ѓавдалы, и хотя в последние годы Эммануэль обязательно пел все строфы гимна «Отделяющий святое от будничного», но в тот вечер, вопреки обыкновению, выпив из бокала виноградный сок, сразу подошел к Анат и прошептал ей, что должен больше времени проводить в оптике, что чувствует, что клиенты недовольны его работой, а это может ему повредить, ведь в наши дни любой клоун открывает оптику на каждом углу, конкуренция очень высока, поэтому, быть может, стоит позволить детям тоже сопровождать Идо, чтобы укрепить связь между ними.

Но Анат бросила: «А как же изучение Торы Йонатаном? — и прошептала: — Ты что, забыл, что его учитель сказал нам в прошлом году, когда мы приехали на шабат для родителей? Забыл его слова: делайте все возможное, чтобы одаренный сын ни на минуту не отвлекался от учебы? Что ему даст вид трубок и приборов, подключенных к Идо в больнице, кроме желания выйти в окно? Послушай меня, это выбьет его из колеи, помешает его учебе. И так период, проведенный в армии, был пустой тратой времени, которое он мог бы посвятить Торе. Йонатану вообще не нужно было призываться», — подытожила она, и Эммануэль ужаснулся вырвавшимся из ее уст пренебрежительным словам.

В итоге семья Лехави в полном составе (кроме Эммануэля, в полседьмого укатившего на автобусе в оптику) выехала утром воскресенья из поселения на белой «тойоте». Анат за рулем, Идо рядом с ней, Мика и Йонатан позади, и с ними Ноа, которая подсела на перекрестке у Гива-Царфатит, беспрерывно ноя, какие пробки были перед блокпостом Азарья, что над Маале-Адумим. Путь был неожиданно свободен, словно кто-то устроил им поездку по частным дорогам, и семейство Лехави торжественно въехало на стоянку больницы «Шаарей цедек».

Первым ко входу прошествовал мальчик, только что отпраздновавший бар мицву — и кто тогда мог подумать о его жуткой болезни? Нежный пушок был уже заметен на его щеках. Рядом с ним шла женщина лет пятидесяти, голова ее была покрыта фиолетовым платком, на плече — черная, битком набитая кожаная сумочка, которую едва удерживал закрытой замок с золотистой пряжкой. Следом шагали двое молодых людей, немного похожих друг на друга, хотя один был широкоплеч, а второй — тонок и бледен. Под мышкой у второго был том из «Учения Ритба»[120] издания института рава Кука. За ними шла молодая женщина в шароварах и тунике, крепко и нервно вцепившаяся в мобильный телефон.

«Как дела в Маале-Адумим?» — обратился Йонатан к Ноа, шедшей сзади, но та была погружена в себя и сказала лишь: «Йонатан, я не могу говорить, — и тихо добавила, глазами показывая на Идо: — Честное слово, плакать хочется».

Анат же, услышавшая «плакать», резко обернулась, приложила палец к губам и процедила: «Ноа, помолчи».

На входе в больницу охранник с сильным русским акцентом спросил Йонатана, водя по нему металлодетектором: «Есть оружие?» — и Йонатан отрицательно покачал головой.

«Почему меня вы не спрашиваете?» — в шутку заупорствовал Мика. «А что, есть оружие?» — недоуменно переспросил русский. «Нет, но в следующий раз спросите», — ответил Мика. Анат бросила на него недовольный взгляд и поспешила за своими детьми к переполненному лифту, в который с криком «секундочку-секундочку» едва успела втиснуться грузная пожилая женщина. Анат вдруг пришло в голову, что неразумно быть всей семье в больнице, ведь кто-то из них может заразиться здесь чем-то нехорошим, а Йонатану мнилось, что мать не сводит глаз со стоящей рядом с ней одышливой женщины, словно пытаясь угадать, что ее сюда привело, и соизмерить боль от своей беды с ее болью.

Йонатан заметил, что мать как-то особенно напряжена, и предположил, что она боится оставить Идо наедине с ними. Ведь накануне она сообщили им, что договорилась о встрече с доктором Даном Гейблом, который будет свободен и сможет уделить ей внимание как раз во время процедуры Идо.

Когда они доехали до седьмого этажа, Анат практически скомандовала: «Останьтесь в приемной», и Йонатан понял, что ей необходимо с самого начала показать, кто тут главный. Она вместе с Идо поспешно исчезла в одной из дальних палат, а спустя четверть часа вышла и успокоенным тоном сказала: «Можно зайти, — жестом указывая на дверь. С победным и в то же время страдальческим выражением лица добавила: — Сегодня Всевышний нам особенно помог — у нас отдельная палата».

В палате на кровати сидел Идо, а все остальные столпились у окна. Медсестра Данци подошла к нему со словами: «Не хочу мешать, только нужно найти вену, а ты продолжай читать, цадик, продолжай, — и двумя выпрямленными, прижатыми друг к другу пальцами побарабанила по его мягкой руке в поисках подходящей для укола голубоватой жилки. После долгих поисков бестактно пробормотала: — Ребенка столько кололи, что места не осталось», — и позвала более опытного в этом деле медбрата Саида. Но и тому не сразу удалось обнаружить подходящее место для укола, и только через четыре безуспешных попытки, при каждой из которых Идо пытался подавить болезненный вскрик, Саид все же нашел спасительную вену, вставил иглу, и щуплое тельце Идо начало наливаться прозрачной жидкостью, название которой тоже нельзя произносить.

Поглядев секунду на вялую руку младшего брата, Йонатан почувствовал, что задыхается. Ровно как в тот день, когда он впервые решил сдать кровь в желтом вагончике Банка крови, стоявшем на площади перед магазином «Машбир ла-цархан» в центре города. Тогда, сдав кровь, он с испугом ощутил, как в его глазах вверх-вниз хаотично поплыли тысячи черных точек, и понял, что вот-вот упадет, но, к счастью, это заметили и уложили его на кушетку, приговаривая: «Все в порядке, все хорошо, попей воды, попей». Теперь же он вышел из комнаты, оказался в коридоре, увешанном фотографиями (под каждой из них были слова благодарности чудесной команде от близких дорогого покойного), и уставился через окно на дорогу.

Анат не сводила глаз с лица Идо, его постоянно ищущих поддержки глаз, чахлой руки с еще едва заметными волосками. Она насчитала на этой руке восемь следов от уколов. «Как ханукия»[121], — с горечью и болью усмехнулась Анат. Она знала, что хочет вернуть его внутрь себя. Ни перед кем не отчитываться и не оправдываться и уж точно скрыть похищение от Эммануэля. Решительным движением извлечь Идо из тяжелого мира, наступающего на него со всех сторон, и вселить в свою пустующую утробу. Пусть отдохнет там среди того, что ему нужно, и она, только снабдив сына самой необходимой и надежной защитой, снова выпустит в мир.

В повисшей тишине Мика весело обратился к бледному подростку, неподвижно лежавшему на высокой кровати. «Что с тобой случилось? — спросил он. — Что это прилипло к твоей руке?» — Он ткнул пальцем в сторону прозрачного пакета, висевшего на металлическом шесте, из которого мерно поступала в вену бесцветная жидкость. Идо попробовал улыбнуться: «Да, знаешь ли, тут тихо, можно спокойно и без помех учить Мишну».

Йонатан, вернувшийся из коридора, еще больше побледнел и в глупой попытке прийти в себя предложил заняться йогой. «Что-нибудь полезное, что нам показала наставница», — попробовал завлечь он. Мику это насмешило: «Йонатан, некрасиво поддразнивать — как же ему заниматься йогой с трубкой?» Йонатан ответил, что они проделают только дыхательное упражнение, а Идо повелительно произнес: «Ну-ка, начали». Йонатан криво улыбнулся и сказал, что дыхание, которое они будут практиковать, называется «уджайи». «В ходе уджайи мы придаем дыханию мягкий и глубокий звук, — размеренным, низким голосом объяснял он. — Дыхание входит через нос, проходит через ноздри и достигает горла и легких, и получается звук „а-а-а-а“. Мы хотим ощутить воздух, провести его к тому внутреннему органу, который выбрали. Нужно дать воздуху побыть в этом органе, очистить его изнутри, затем выдохнуть его тем же путем, каким он прибыл. А теперь немного прижимаем подбородок, мысленно удлиняем затылок, чтобы воздух проходил по нему».

Йонатан открыл глаза и осмотрелся. Ноа смутилась, что он застал ее хихикающей да еще с открытыми глазами. Мика и Идо глубоко дышали, и Йонатану захотелось отрастить как можно больше пальцев, которыми он мог бы прикоснуться к этому чудесному мгновению.

Анат вдруг произнесла: «Я спущусь на встречу с доктором Гейблом. Мне, конечно, можно звонить. Не утомляйте Идо, ему нужен отдых», — добавила она, глядя, как показалось Йонатану, на Мику, и вышла.

Внезапно на комнату словно обрушился раскаленный слиток железа: Идо вдруг раскрыл от боли глаза и попросил позвать («побыстрее, пожалуйста») сестру Данци, потому что ему больно в месте укола («Болит, — сказал он и прибавил: — Ужасно болит, пусть она поторопится»). Йонатан увидел, что под тонкой оболочкой кожи на руке его брата расплывается синее пятно, и снова испытал вязкий приступ головокружения, охвативший все его тело.

Мика первым выбежал из комнаты, Йонатан помчался за ним, и они стремглав пустились на поиски сестры Данци. Как по команде разделили между собой входы и выходы: Йонатан искал в палатах справа, а Мика, искавший слева, чуть нос к носу не столкнулся с Данци, везущей металлическую тележку, нагруженную повязками. «Все хорошо?» — спросила она. «Нет», — испуганно ответил Мика.

Данци побежала с ними, вынула иглу из тонкой руки Идо, который застонал от боли, приложила к месту укола белый ватный шарик, похожий на конфету, какую дают ребенку после прививки, осторожно прижала и произнесла: «Дадим тебе отдохнуть четверть часа, тогда посмотрим, можно ли будет продолжить процедуру. — Придвинув к его кровати стул, она уселась и поинтересовалась: — Идо, скажи-ка, что ты читаешь?» Идо отозвался: «Мишну, трактат „Бава кама“». — «А о чем там речь?» — «Об ущербе, который один человек наносит другому», — ответил Идо, удивленный ее интересом. «И что же делает человек, если кто-то ему навредил?» — не отступалась она, и он сказал: «Идет в суд и подает иск против обидчика».

Данци улыбнулась, словно отмечая маленькую веху в продуманном деле плетения сети, и сказала: «А вот и нет, душа моя. Сначала он громко ругается, делает пальцем неприличный и совсем невежливый жест, потом проверяет, что случилось с машиной, и только после этого идет в суд. Так устроен мир. Мы все люди, не забывай, — улыбнулась она ему, вставая. У двери замешкалась и бросила строгий взгляд на Йонатана и Мику со словами: — Будьте так добры, проведите своему брату урок крика, ругательств, настоящих ругательств. Только не окажитесь ашкеназим[122]», — сказав это, Данци вышла.

«Эта Данци больная на всю голову, — сказал Йонатан. — Но говорит дело». — «Ну что, хотите урок крика? Ладно, я проведу. По-моему, я тут единственный специалист по этой важной теме», — напористо заявил Мика и засмеялся. Идо сказал: «Вы начинайте, а у меня слабость. Хочу только спать». — «Спи на здоровье, — согласился Мика. — Но прежде, чем ты заснешь, я должен рассказать тебе анекдот. Вот послушай: приходит христианин к еврею и говорит ему — я вижу, вы, евреи, умные. Научи меня, как вы этого добиваетесь, я тоже хочу быть умным. Еврей ему и говорит: мы едим голову рыбы, я тебе могу такую продать. Сколько стоит эта голова, спрашивает христианин. Сто долларов, отвечает еврей. За что так дорого, удивляется христианин. Такая цена, спокойно объясняет еврей, потому что это не просто голова рыбы, а голова рыбы, которая дарит особенную мудрость. Тот ему платит и отправляется хвастаться друзьям. По дороге минует рынок и видит, что там головами рыб торгуют по два доллара. Он бежит к еврею и говорит: наглец, ты меня ограбил! Еврей же ему отвечает: видишь, каким умным тебя сделала голова рыбы, которую я тебе продал?»

Идо покатился со смеху, а Мика сел на стул Данци, попытался на минуту придать себе крайнюю серьезность, как Йонатан, и выдохнул. Затем сказал: «Теперь никаких инструкций, как в йоге, мы даже ругаться не будем, просто изо всех сил заорем — „уф“. Когда я подниму руку, все начинаем кричать „у-у-у“, а когда опущу — выпускаем воздух через зубы, чтобы получился звук „ффф“. Ну-ка, начали!»

Он подбежал к двери удачно доставшейся им в этот единственный раз палаты и закрыл ее. И Мика поднял свою руку, одолел звук «у-у-у», а когда опустил руку свою, одолел звук «ффф»[123]. Ноа наблюдала за происходящим со стороны и не могла скрыть стыда, смешанного со смехом и слезами, и Йонатан досадливо прошептал ей: «Хватит, перестань». — «Йонатан, что случилось, откуда стресс?» — возмутился Мика, и они снова принялись кричать «у-у-уф», и Ноа не удержалась, позвонила Амнону и сказала: «Только послушай эти крики».

С лукавой улыбкой во все лицо в палату влетела, как буря, Данци. «Обожаю вас, обожаю», — бросила она им и снова выбежала.

9

— Да, Йонатан, пятый этаж, клиника «Видим дитя»! — прокричала Алиса в телефон, и Йонатан за несколько минут примчался туда из Бецалели, привязал велосипед к перилам у ворот, быстро прошел непрофессиональную и бесполезную проверку на входе, и вот он здесь, перед животом Алисы.

— Здравствуй, цадика моя, — он взглянул на нее, а она улыбнулась в ответ и сказала:

— Привет, милый, как дела? Как прошел день? — И ему показалось, что ее уже не тревожит, что она хочет девочку, а он — мальчика.

Как обычно в таких приемных, одну стену занимал огромный аквариум с желтыми рыбками, на второй был большой плоский плазменный экран, а у третьей сидела привлекательная девушка-администратор. Вышла пара лет сорока, иммигранты из России, уже почти израильтяне на вид. Женщина плакала, мужчина сказал ей что-то на русском, и Йонатан предположил, что он говорит «пойдем, родная, пойдем домой, не плачь», но она продолжала плакать, и тушь с ее ресниц медленно стекала на щеки, и, пока Йонатан перечислял в уме возможные причины ее слез, подошла их с Алисой очередь.

Кабинет врача был увешан фотографиями младенцев с благодарностями ему на полях. Врач сухо поинтересовался у Алисы, когда была последняя менструация, но не стал дожидаться ответа, а быстро покосился на монитор, нашел дату и ввел ее. Йонатану этот вопрос показался неделикатным, и Алиса немного съежилась — как так, ее самые сокровенные тайны мгновенно превращаются в сухие цифры, быстро заносимые в компьютер.

Врач покачал головой и мягко спросил:

— Я вижу, это не первая беременность. Что произошло в прошлый раз?

— Однажды вечером началось кровотечение, — металлическим, незнакомым Йонатану голосом отозвалась Алиса. — Мы поехали в больницу, меня осмотрели, и врач сказал, что нет сердцебиения. Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя, но, слава Богу, это позади, и вот мы здесь. Надеемся на лучшее и молимся.

Держа ее за руку, Йонатан вспомнил тот ужасный период, когда он чуть не лишился своей Алисы — обессиленная, она лежала в кровати с лицом, покрытым во время беременности сыпью, и дни напролет сотрясалась от рыданий. Сейчас она сказала врачу, что все позади, но ведь это не вполне так, подумал он. Ведь после выкидыша Алиса изменилась. Ему казалось, что ее окутала и скрыла от него пелена ужаса. Из жены она отчасти превратилась в его дочь — он заботился о ней, следил, чтобы она больше отдыхала, успокаивался, увидев ее спящей. Нет, он об этом никому не говорил, но наедине с собой вел долгие беседы, в которых иногда даже проскакивала обида. Он вновь и вновь молился за нее, взывал в благословении о здоровье во время молитвы «Шмоне эсре»: «Здоровья духу и телу Алисы, дочери Жанет». Но ужас не отступал, и ему пришлось узнать другую Алису, привязанную к нему и зависящую от него, тогда как прежняя Алиса испытывала к нему влечение и не скрывала этого. Единственное, в чем прежняя и новая Алиса схожи, вдруг подумалось сейчас Йонатану, — в непреклонной борьбе против возрастающего присутствия в их жизни Мики, и это отчетливое осознание, пришедшее к нему здесь, в тесном, заставленном приборами кабинете, повергло Йонатана в панику.

— Хотите знать, мальчик у вас или девочка? — с лукавым выражением лица обратился к ним врач, прервав мысли Йонатана. Они одновременно кивнули, словно заранее договорились о реакции, и Алиса еще крепче ухватилась за руку Йонатана.

— Скоро узнаете, — пообещал врач. — Сейчас проверим ультразвуком.

Алиса поспешно и с явным волнением легла на кушетку.

— Вот он, — радостно сообщил врач, показывая на монитор. — Вот его губы. Вот глазницы. Спустимся немного ниже: вот четыре камеры сердца, а вот тут, сбоку, где я поставил курсор, да-да, именно здесь — это его ручка и пять пальцев. Посмотрите, какой милый, как он поднимает пальчик вверх.

— То есть это мальчик?

— Вы что, не заметили доказательства? Да, у вас сын, — подтвердил врач, указывая на крошечную точку на экране.

— Точно? — опасливо переспросила Алиса.

— Да, — заверил он.

Йонатан уже предвидел споры, назвать ли его Идо, предчувствовал давление семейства Лехави, слышал их обиженное «нам очень жаль», а с другой стороны — едкое замечание отца: «Я так понимаю, вы не назовете его в честь Идо, который умер от болезни», — в ответ на которое он сам ответит «нам очень жаль». Предчувствовал, как тяжело все это будет его Алисе, которую смерть Идо преследует тем настойчивее, чем сильнее она пытается от нее убежать. «Тогда, может быть, вторым именем? Подумайте об этом, обсудите между собой», — разочарованным тоном предложит Эммануэль, а Йонатану будет ясно, что это превыше ее сил, что она наверняка подумает, что когда выходишь замуж за «руководителя юности своей»[124], то вдобавок к этому получаешь все его истории и трудности, все его пекелех[125], как говорит его мама.

Но он знал, что и сам хочет дать сыну другое, новое имя, которое будет принадлежать только ему и Алисе. Он жаждал, чтобы за новорожденным не волоклось по жизни отягощенное трагичностью имя.

Однако Йонатан уже представлял себе лицо малыша Идо Лехави. Чем старше тот будет становиться, мнилось ему, тем больше он станет напоминать Идо Лехави-старшего: те же глаза, тот же овал лица, та же светлая, нежная кожа, которую Йонатан, как старший брат, в каждой семейной поездке заботливо покрывал толстым слоем защитного крема. Настанет день, когда лицо ушедшего Идо полностью вытеснит лицо сына Йонатана, и тот станет неотличим от Идо, и даже если они его назовут не Идо, а, скажем, Элад или Арэль, то каждый встречный родственник или знакомый, конечно, будет обращаться к нему «Идо».

— Что тебя сейчас порадует? — едва выйдя из кабинета, спросил он у Алисы. — Что бы ты хотела? Может, побалуем себя и съедим что-нибудь особенно изысканное?

Но Алиса попросила гроздь бананов из супермаркета — «совсем-совсем желтых, без капли зелени».

— Какие еще бананы? Это разве называется «побаловать себя»? — оживленно возразил он.

— У твоей беременной жены что ни день, то новый бзик. Сегодня это бананы, а завтра поди угадай, — отвечала она с улыбкой, и они купили гроздь бананов в супермаркете на первом этаже и поехали домой на автобусе. Дома она ему сказала:

— Так и знала, что ты в итоге победишь и у нас будет мальчик.

— Ты огорчена? — спросил он.

— Какое там! Я обожаю мальчиков, знаешь ли, — хитро усмехнулась Алиса, затем распахнула дверь и окна, поставила диск старого доброго Леонарда Коэна и встряхнула головой, позволяя его голосу медленно увлечь ее, вернуть лицу румянец. И вдруг у нее вырвались слова:

— Как же мне хочется покоя. Как хочется быть только вдвоем.

— Мне тоже, — искренне согласился Йонатан.

— Ты самый милый, славный и приятный знакомый мне студент ешивы, — проказливо улыбнулась Алиса. — Иди-ка сюда, у меня есть для тебя секрет-объятие.

Йонатан, смущенный, подошел к ней, погрузился в ее секрет-объятие, и когда они, чуть отстранившись, смогли взглянуть друг другу в глаза, сказал:

— Лисуш, ты знаешь, что ты первая мне показала, что можно любить?

— Я? — прикинулась наивной она.

— Да-да. Ты. У нас-то дома я ни разу не слышал, чтобы мама называла папу «милый». Или хотя бы «какой ты хороший человек», или просто «Эммануш». Они всегда вели себя корректно, как партнеры по управлению бюро, где у входа висит устав. Я думал, что история с Идо растопит лед в их отношениях, что-то раскроет, но, похоже, ничего так и не сдвинулось.

— Только в спорах о кондиционере они вдруг теряют свою холодность, — саркастически заметила Алиса.

— А это ты как прознала? — взглянул он удивленно и весело.

— Как это — как? Это само собой разумеется. Внутри твоей мамы постоянно горит печь с дровами. Она вечно страдает от жары, ей нужен кондиционер, настроенный на самый холодный режим. А у твоего папы внутри — морозилка, ему всегда зябко, поэтому он даже летом ходит в рубашках с длинным рукавом, а если бы мог, носил бы и варежки. Вот он и выключает кондиционер, а твоя мама злится, а он ей так серьезно отвечает: «Хватит, Анат, хватит, довольно, я замерз», а она палит в ответ: «Что Анат, что» — и краснеет от злости и неприязни.

Йонатан с трудом удержался от смеха, а Алиса спросила, будто желая подольше задержаться на теме раздоров в семье Лехави, чтобы укрепить собственную семью:

— А когда вы все вместе жили дома, в Беэроте, — они и тогда все время ругались из-за кондиционера?

— Это был сумасшедший дом, — отвечал Йонатан, радуясь, что семейное согласие между ним и Алисой отчасти достигнуто за счет его родителей. — Знаешь, что меня тогда больше всего поражало? Ночи, когда между ними вдруг все летело к чертям, и папа уходил из якобы семейной постели, бродил по дому с подушкой и одеялом, обессиленно укладывался на диван в гостиной, как гость, приехавший посреди ночи, и там продолжал тихо пыхтеть. Видишь ли, нас, детей, это ужасно удручало, но у нас не хватало смелости об этом заговорить. Только Мика иногда позволял себе пустить осторожную колкость, например: «Папа, твоя подушка в гостиной, как это она здесь оказалась?» И, понимаешь, наутро ссора еще продолжалась, потому что мама, взглянув на диван, спрашивала, не смущаясь нашего присутствия: «Доброе утро, Эммануэль, неужели трудно было постелить простыню?»

— Ты думаешь, они любят друг друга? — вдруг полюбопытствовала Алиса. — Или, вернее, любили ли когда-нибудь?

— Вначале любили, по фотографиям видно. По крайней мере, хочется в это верить. Но потом все притупилось, осталась только общая цель создать дом в Беэроте, и забота, чтобы все дети продолжали идти проторенной дорогой и оставались «досами». Даже когда им обоим стало ясно, что вместе им уже не очень, у них не возникло и мысли о разводе, потому что в домах, где центр всего — ѓалаха и Тора, идут на все, чтобы остаться вместе. Горы свернут, только бы не разводиться. Уж в их поколении так точно.

Он увидел, что Алиса неожиданно напряженно обдумывает его слова.

— Знаешь что? — продолжил он размышлять вслух. — Я помню, ребенком ни разу не задумался о том, что они могут развестись. Только оказавшись в средней ешиве, я встретил детей, чьи родители были в разводе. Их было немного, единицы, и они всегда были из домов, которые считались слабыми с религиозной точки зрения, не вполне такими, как мы. Но помню, как-то однажды я сказал себе, что и мои родители, наверное, разведутся. Ведь между ними нет ни любви, ни отношений. Я уже начал было воображать: что будет, если они разойдутся. С кем я останусь — с молчаливым и безразличным папой (я долго не понимал, что его поведение — следствие контузии в битве при Султан-Якубе), или с энергичной и напористой мамой, которая всего лишь хотела, чтобы я стал знатоком Торы, а поняв, что не стану, потеряла ко мне всякий интерес и махнула на меня рукой. Часами я раздумывал, кто из них останется в Беэроте, а кому придется переехать в Иерусалим, и разделят ли они мебель, и кому достанемся машина. Немало времени тогда потратил я на эти мысли. — Договорив, он ощутил, что взволнован и прерывисто дышит.

10

Йонатан помнил, как Идо внимательно, сосредоточенно слушал, помнил, как изредка прорывалась в нем шалость, выказывая бунтарские стороны его кроткой натуры. С детства Идо любил записывать свои талмудические находки, знал наизусть почти весь раздел «Моэд» в Мишне. Когда Идо был еще совсем ребенком, рав Гохлер соблазнился испытать его по трактату «Бава кама», и в память о его достижении в зубрежке Мишны подарил ему от имени руководства полное собрание Мишны в зеленой обложке с комментариями Кеѓати. Кроме того, отвез Идо в Иерусалим к раву Лидеру, который был большим авторитетом, к тому же обладавшим отличной зрительной памятью, чтобы тот его сам проэкзаменовал, и старенький рав Лидер восхищенно уверял, что мальчик будет великим в народе Израиля и что такая мудрость Торы осеняет мир только раз в поколение. Но нужно его чрезвычайно беречь, добавил он озабоченно, наморщив старческий лоб, и медленно, на ашкеназский манер, повторил последние два слова: чрез-вы-чай-но бе-речь.

После бар мицвы, за пару дней до Рош ѓа-Шана, у Идо начались головные боли. На уроке физкультуры, ровно перед тем как учитель дал знак бежать два километра, он упал в обморок.

Все поселение несло им еду на Рош ѓа-Шана, на последнюю трапезу перед Йом Кипуром и на легкую трапезу после поста. Все присоединились к молитве у Стены Плача, организованной равом Гохлером, за здоровье Идо, сына Анат, ставшего героем поселения. Перед молитвой раввин со странной мистической интонацией сказал, что у Идо — душа цадика, которая притягивает немало критиков (такие речи не соответствовали рациональному ѓалахическому мышлению, которым отличался рав Гохлер, о чем шептались по пути назад в Беэрот). Тот, кто сказал миру — довольно, продолжил рав, пусть скажет и бедам — довольно[126] и пошлет полное выздоровление реб Идо, сыну Анат, Тут он добавил к имени Идо «хай»[127], назвал его Идо-Хай, сын Анат, и потребовал, чтобы все впредь называли его этим полным именем.

После этой молитвы начался целый год лечения.

«Идо-Хай должен поехать к Авнеру Шорешу в поселок возле Мерона, — заявила Ноа родителям. — Там есть место, где онкологические больные могут жить в покое. С помощью здоровой пищи, натуральных соков, прогулок на природе, выпаса скота и обилия свежего воздуха и любви он еще выкарабкается. Спасение от Всевышнего — в мгновение ока[128]. Ведь у слов „заболевание“ и „прощение“ похожий корень[129], — продолжила Ноа в свойственном ей запале. — Человек должен простить себя, найти в себе прощение, своим смирением преодолеть испытание, и тогда он спасется, то есть выздоровеет. Болезнь просто так, без причины, не наступает. Никогда», — вызывающе выпалила она.

Теперь, когда Йонатан пытается понять, что случилось, как они позволили Идо уйти, что-то в нем противится фактам и бунтует. Ведь это событие предупреждало о себе, посылало ясные, совершенно очевидные знаки. Йонатан оттачивает память, поворачивает линзы до самой точной и самой болезненной резкости. Он знал, что никто не отрицал болезни и не темнил. Совсем нет. Но когда это событие пришло и постучалось, все слышали стук, но были заняты, и прокричали, словно старый, бездетный вдовец: «Секунду, кто там, секунду», — и поплелись ко входу в клетчатых черно-серых изношенных тапочках с расстегнутой молнией, и когда они наконец дотащились до двери, повернули ключ и открыли, никто за ней уже не стоял и не ждал.

Анат и Эммануэль, Ноа и Амнон стояли вокруг высокой кровати. Анат читала псалмы, «Я же уповаю на милость Твою; сердце мое возрадуется о спасении Твоем»[130] — ибо даже когда острый меч занесен над шеей, не должен человек прекращать молить о милости[131], настойчиво напоминала она себе, из последних сил цепляясь за веру. Эммануэль, уткнув взгляд в выцветшую репродукцию «Подсолнухов» Ван Гога в синей раме, висевшую на стене у входа в комнату, держал Идо за руку. Ноа плакала, а Амнон, взявший короткий отпуск от учений полка в Баке, гладил ее вверх-вниз по руке и убежденно шептал: «Ноуш, все будет хорошо».

Анат шепотом прорычала Эммануэлю: «Позвони мальчикам, — и, помолчав секунду, прошипела вдогонку: — Пусть сейчас же приедут».

Эммануэль был бледен и не хотел звонить, будто сам звонок стал бы признанием тяжести положения и запечатал бы судьбу Идо. Но Анат настаивала приказным тоном: «Эммануэль, немедленно!» — и он понял, что выбора нет, в таких ситуациях с Анат невозможно спорить, да и Мика с Йонатаном, при всем его желании их защитить, не простят его, если не окажутся сейчас в больнице. Он вышел в коридор, быстро набрал номер, и Йонатан деловито произнес: «Привет, папа, как Идо?» — «Сложно. Ночью было ухудшение, врачи советуют, чтобы вы приехали», — ответил Эммануэль.

Уловив дрожь в голосе отца, Йонатан пошел к Ави Новику и попросил одолжить ему машину. Пожав широкими плечами, Новик осторожно справился о здоровье Идо. «Настало ухудшение», — произнес Йонатан, и лицо его исказилось от боли. Едва произнеся эти два слова вслух, он осознал, что они правдивы. Чтобы не упасть от внезапного головокружения, ему пришлось ухватиться за ствол растущей неподалеку пальмы.

Они находились в ежегодном беэротском отпуске на пляже Нехемья у озера Кинерет — весь год жизни в Беэроте, по сути, был лишь подготовкой к этому отпуску. В кронах деревьев витал запах костров, а колючие стволы пальм впитывали новые рассказы о пляжных похождениях. Новик, одетый в шорты, сказал Йонатану: «Берегись на поворотах. Надо очень осторожно, медленно жать на тормоза, потому что они новые. Будь с ними осторожен, это опасно, как любая новая вещь. Желаю вам только радостных поводов для поездок, — и добавил, сильно и набожно зажмурившись: — И главное, радости в сердце».

Со словами «спасибо, Ави, большое спасибо» Йонатан взял ключи и поспешно направился к автомобилю, припаркованному у въезда на пляж. Но Новик тут же жестом остановил его, велел «подожди-ка», побежал к домику и спустя несколько мгновений вернулся в фиолетовом свитере разведчика бригады «Гивати»[132] и длинных штанах вместо шортов. «Я отвезу», — решительно сказал он.

В машине висело душное, изнуряющее молчание. Не помогла ни дорожная молитва, которую Новик медленно нашептал в сторону, ни окна, с которыми он возился, то закрывая, то открывая каждые несколько минут, ни радио, что периодически его пугало, на резких поворотах переходя на арабский бас, часто упоминающий слово «Амман».

На перекрестке Ципора Новик остановился передохнуть, купил две банки клубнично-бананового сока и вручил Мике с Йонатаном, молча сидящим сзади, как двое детей, которых отругали за длинную и утомительную ссору за место у окна. Мика сказал: «Новик, правда, не стоило». — «Глупости», — ответил Новик. Мика справедливо возразил: «Будто мало того, что ты нас везешь». Но и эти учтивости не смогли растворить тишину, охватившую всех ехавших в машине, включая Мику, в жизни не знавшего настолько продолжительного молчания.

Йонатан уставился в окно с ощущением, что, как в анекдоте, все сошли с ума и едут против движения. Все машины двигались в сторону севера, к крышам многих из них были привязаны чемоданы и матрасы. В семейных автомобилях, пролетающих им навстречу, теснились семьи с множеством детей, пользующиеся каникулами, чтобы доехать до далекого Голана. К Кинерету мчались автобусы, набитые липнущими к окнам воспитанниками летних лагерей в черных кипах и с пейсами. И только Йонатан с Микой поднимались в опустевший Иерусалим под звук речи раввина с кассеты, которую слушал Новик. Этот раввин низким голосом с французским акцентом неторопливо рассуждал о вере, о кризисах избавления и непрестанно повторял слово «вопреки». Определение еврея, мол, основано на том, что он — человек-вопреки, самим своим существованием постоянно сопротивляющийся реальности.

На блокпосте Азарья сонный солдат спросил их, все ли хорошо, и махнул рукой — мол, проезжайте. Йонатан заметил, как Мика потупился, не желая смотреть на солдата, через мгновение не удержался, вскинулся, но снова опустил глаза, попытался отвернуться и вновь не удержался от взгляда.

«Всего-то артиллерист», — презрительно плюнул Мика, а французский раввин продолжал разглагольствовать о страданиях, призванных вывести осознание на новую высоту, о необходимости рассматривать каждый аспект жизни через призму веры, не просто реагировать, следуя животному инстинкту, а показывать более высокий уровень, более исполненный веры, более глубинный.

Эммануэль с побелевшим лицом стоял возле Идо и держал его хрупкую руку. Анат осторожно гладила лицо сына, уже потерявшее осмысленное выражение, пытаясь уловить последний проблеск его жизни. Йонатан и Мика встали с другой стороны кровати, а Ноа и Амнон прижались к ее подножию и опустили глаза. Йонатану привиделось, что Идо открывает глаза, приподнимается, что в воздухе даже трепещет слабый голосок, что детское личико снова наполняется румянцем и жизнью. Но Идо уже клонился к концу. Откуда выходит то, что мы называем жизнью, задумался Йонатан в попытке ухватиться за рациональность, и куда так быстро улетучивается? А вдруг все-таки можно удержать Идо, велеть: нет, Идо! Ты никуда не уходишь! Ты остаешься! Как может человек уйти в четырнадцать лет? Совестно даже подумать о таком.

Йонатан увидел, как Эммануэль отпустил руку Идо и позвал Анат за собой, и они отошли в конец коридора. Он и сам вышел, бежал от распространившегося в палате ужаса, от необузданно мечущейся там смерти. Родители с поникшими головами стояли у окна. Показалось, что отец в понятном отчаянии хотел было обнять мать, однако не посмел и сказал только: «Что теперь?» Анат произнесла: «Похороны».

Он вновь явно хотел ее обнять, но удержался и спросил: «Анат, где мы похороним мальчика?» — «Прощание начнем в Беэроте, а похороним на Масличной горе», — наконец ответила Анат. Ее громкий и уверенный голос долетел до Йонатана и пригвоздил его к месту. В воздухе повис голос Эммануэля, произносящий «мальчика». «Почему не в поселении?» — напряглось лицо Эммануэля. «Я чувствую, что так правильно, — Анат начала неуверенно, но вскоре ее тон снова стал привычно безапелляционным. — Я хочу, чтобы он был рядом с моими родителями, хочу окружить его своей семьей. Не могу оставить его одного по ночам на кладбище у въезда в поселение, которое только что освятили. Там еще никто не похоронен, и он будет один среди лисиц и темноты. Сама эта мысль сводит меня с ума». — «Но Анат, важно, чтобы в поселении действовало кладбище», — умоляюще произнес Эммануэль. «Брось, Эммануэль, я уже не знаю, что важно», — заткнула его Анат.

Йонатану вспоминается промелькнувшая тогда мысль: осталось только обсудить стоимость, сравнить цены, распечатать таблицу из Экселя и устроить грандиозное мероприятие.

После короткой паузы Эммануэль сказал, что должен это обсудить с равом Гохлером, отошел на другой конец коридора и приложил трубку к уху. Иногда до Йонатана доносилось, как он повышает голос на таких словах, как «мир в семье», «Анат не согласна» и «мы учим из трактата „Сота“, что ради мира в семье стирается имя Всевышнего». По скованным жестам отца было понятно, что он оправдывается.

«Рав думал, мы в Беэроте похороним», — бросил Эммануэль Анат через рыдания Ноа в комнате, где лежал его мертвый сын. Анат, заранее готовая это услышать, ответила ледяным тоном, который становился все строже: «Эммануэль, разговор окончен. Я его растила четырнадцать лет, я его и похороню. Он будет похоронен рядом с моей семьей на Масличной горе, и, при всем уважении, рав Гохлер не имеет права вмешиваться и указывать нам, где хоронить».

Эммануэль предпринял последнюю попытку. «Анат, — сказал он упавшим голосом. — Похороны здесь имеют значение. Это — изъявление нашей веры в Беэрот, нашей уверенности, что мы не отдадим его другому народу, что, вернувшись домой, мы не сдвинемся отсюда ни при жизни, ни после смерти».

Но Анат была непреклонна: «Эммануэль, могила моего младшего сына — не демонстрация, не изъявление и не транспарант. Давай не будем притворяться наивными: очевидно, есть опасения, что правительство примет жалкое решение нас отсюда переселить. Как живых, так и мертвых, точнее, единственного мертвого, который будет лежать в земле Беэрота. Уже было выселение из Ямита, размежевание с Гуш-Катифом, снесенные дома в Амоне. Беэрот — на территориях[133], нужно стать реалистами и перестать прятать голову в песок».

Последние слова она произнесла не терпящим возражений тоном и немедленно позвонила своему старшему брату Ашеру: «Сама не верю, что говорю это, но Идо не стало. — Только в разговоре с ним, в объятиях спасительного тембра его низкого голоса она позволила себе расплакаться, отдаться слезам, моментально залившим ее лицо. — Я хочу похоронить его рядом с мамой и папой, на семейном участке, ты можешь об этом позаботиться, Ашерке?» — воззвала она к нему.

Вернувшись бегом в палату Идо, она не обнаружила там тела сына.

«Его везут вниз», — пробормотал себе под нос Амнон, муж Ноа, стоявший облокотившись на дверь туалета, упорно глядя в телефон.

Анат закричала: «Не забирайте его, не забирайте его!» — и ощутила, как внутри нее разверзлась огромная пустота. Она знала, что то место, откуда он вышел, теперь готовится принять его назад. Он просто возвращается ко мне, подумала Анат и увидела своих Йонатана с Микой: бледные как мел, они держались за пустую-полную кровать, преданно провожая Идо в большой морг. Подойдя поближе, она протянула к ним руки и крепко обняла обоих, словно пытаясь остановить их стремительное движение. Из нее вырывались обрывки звуков, похожие на частый сухой кашель, и ей почудилось, что это вопль ее опустевшего чрева.

Как теперь ехать домой и как быть с умиротворением, всегда возникающим на полупустынной извилистой дороге, бегущей в Беэрот, к дому, который больше никогда не будет прежним, задумался Йонатан за рулем. Эммануэль сидел рядом с ним и пытался на трясущемся листе писать надгробную речь.

«В два часа от площади перед синагогой поселения, да, в два, — шептал он снова и снова в маленькую трубку мобильного телефона, и тихо, безнадежно добавлял: — Нет, хороним не в поселении, а на Масличной горе, наверху, на участке семьи Ривлиных».

Они приехали домой. Гостиную уже заполнили соседки, нагруженные котлами с рисом и чечевицей, противнями с картошкой, кастрюлями с супом, и скорбящие Лехави разошлись по углам в попытке немного отвлечься при помощи еды. Время жестоко поджимало, Анат намекнула, что пора заканчивать, и они направились к площади у синагоги.

Казалось, что все поселение распростерлось на траве, лежало как огромное облако и молчало, а солнце, уже начавшее спуск к Иерусалиму, слепило ему глаза.

Новик поднимается и приступает к началу церемонии.

«Мой возлюбленный пошел в цветники ароматные[134], — начинает он голосом, который душат рыдания. Он плачет, сжимается от боли, его скованное тело поспешно ищет движение, подходящее для выражения скорби. — Имеем честь пригласить раввина поселения, рава Гохлера, произнести надгробную речь».

Пролетает молниеносная, словно удар ножом, волна. Где рав? Где рав? Где рав? — повторяет шепот.

Новик оглядывается еще раз, но раввина Гохлера нет, откуда же придет помощь его?[135] Но тут в толпе он замечает раввина Иерусалима, престарелого рава Лидера, и ободряется, вытирает пот, усеявший было мелкими каплями его шею, и приглашает нашего учителя и покровителя, главного раввина Иерусалима, гаона рава Лидера. И рав Лидер сокрушается по отобранной мудрости Торы.

«Этот цадик, этот вундеркинд, наш реб Идо, покинул нас не по своей вине, а по нашей. Из-за слабостей нашего поколения и грехов одного человека перед другим, — произносит он, и Новик подчеркнуто согласно кивает в поддержку пожилого раввина, чьи плечи все больше сникают в ходе речи, а лицо все сильнее искажается, как от нестерпимой боли. Старый раввин на мгновение замолкает, словно раздумывая, продолжать ли порицать и без того удрученных слушателей. — Ныне все руководствуются импульсами, — дрожащим голосом говорит он, морщит лоб, сдвигает на него большую черную кипу и раскачивается за пюпитром, вынесенным из синагоги на площадь. — У людей нет уважения друг к другу, нет братства и взаимопомощи! Ныне всякий желает видеть неудачу другого, его падение, никого не интересует чужой успех. Нужно укрепиться и сосредоточиться, чтобы совместно восславить душу нашего реб Идо, душу, какой не оказывалось в нашем плотском мире уже много поколений».

Он грузно опирается о пюпитр, прикрывает лицо рукой, подавляет всхлип и завершает свою речь стихом из Писания: «Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц»[136].

Вся семья — отец и мать, двое сыновей, дочь и зять — сближаются, будто пытаясь устранить жестокий разрыв, образовавшийся между ними. Боль спаивает семью Лехави в единый организм, подминает под себя меч обращающийся[137], нависший над Йонатаном: «Если бы мы только попробовали новое альтернативное лечение, больше ездили по раввинам, бегали к каббалистам, посещали могилы цадиков на севере, еще раз собрались у Стены Плача читать псалмы, больше бы платили врачам и привезли из-за границы новейшие лекарства». Горе сплотило семью, и даже осуждающие слова в надгробной речи раввина не разрушили этого единства.

Йонатан и Мика как единое целое, рядом с ними — неразделимые Ноа и Амнон. Йонатан услышал, как Амнон шепчет ей: «Хорошо, что мы оставили детей в деревне». Ноа ответила ему: «Но что мы скажем, когда вернемся и они спросят, где мы были? Нельзя от них скрывать».

А Йонатану и Мике слова не были нужны: казалось, в них бьется один голос. Другим его не понять: ни нелюдимому Эммануэлю, ссутулившемуся и внимающему речи рава Лидера, ни Анат, чье тело разрывается на части при виде того, как похороны ее сына пытаются присвоить раввин и глава областного совета, о существовании которого она до сих пор не знала. Кто их вообще просил говорить речь, мысленно возмущается она.

Поверженная и униженная вереница автомобилей проделала путь в Иерусалим. На стоянке Гивати их ждали несколько коллег Эммануэля и родственников, по соображениям безопасности побоявшихся ехать в Беэрот и вслух роптавших против внушающих недоверие похорон на Масличной горе.

На кладбище все толпились вокруг старых надгробий на открытом «участке прушим»[138]. Представитель «Хевра кадиша»[139] поинтересовался, хочет ли кто-нибудь сказать надгробную речь и здесь, и Ноа ответила «да», на что он ужаснулся: «Все теперь бывает, даже женщины речи над могилами говорят, кощунство. — Но Ноа испепелила его взглядом, и он велел: — Ладно, хорошо, только быстро, без лишних задержек».

Ноа начала говорить, но слезы не давали ей произнести почти ни единого слова, только — «как мы тебя не спасли», да еще удалось выдавить слово «химиотерапия», и Амнон обеими руками показал ей «икс», как будто они на танковых учениях на Голане. Она отошла в сторону, Анат, Йонатан и Мика отдали отвороты рубашек под ножницы человека из «Хевра кадиша», который сделал каждому надрез в тефах[140] длиной. Йонатан задался вопросом, почему при покойных всегда говорят на арамейском или на идише. Возможно, молодой иврит онемевает при виде древней, истертой смерти, и только старые языки имеют смелость незыблемо стоять перед нею и пытаться поспорить.

Пред ликом Иерусалима, сотканным из боли, медного угасания и последних лучей света[141], Йонатан с Микой взялись за лопаты и плотно укрыли землей Идо. С этого момента они — единственные сыновья в семье. Одни. Затем, словно мирясь после горькой ссоры, они провели лопатами по насыпи влажной иерусалимской земли, в последний раз погладили ее лицо. И тогда со всех сторон покатилось бормотание: «Всевышний утешит вас», «Всевышний утешит» — и Йонатан подумал: вот и все, все кончено. Его тети из семьи Ривлиных распростерли к нему объятия, но он слегка отшатнулся, не желая оказаться прижатым к их сердцу, уклонился от их сухих тел и сам же устыдился своего сильного отвращения.

К нему подошла Яэль Офнер из поселения. «В любой боли нужно видеть и положительную сторону, — бросила она. — У вас хотя бы было время подготовиться, прощание было долгим. — И тут же продолжила: — Вот у нас, как ты помнишь, мой Нати внезапно наступил на мину в Газе и погиб смертью мученика. Ни прощального письма, ничего. — Отойдя на полшага, она снова резко приблизилась: — Даже сказать „люблю тебя, мама“ он не успел».

Йонатан кивнул ей и задумался о бессмысленности смерти мальчика, которого сожрал рак, по сравнению со смертью человека, застреленного из проезжающей машины на перекрестке под Беэротом, ведь в таком случае «Всевышний отомстит за его кровь».

Когда он еще при жизни Идо воображал дни шивы[142], то был уверен, что будет сходить с ума и молиться, чтобы утешающие поскорее ушли и оставили его в покое, но рой соседей неожиданно пришелся кстати. Он чувствовал, что ему нужна защита от себя самого, словно он смотрит вниз с многоэтажного здания и головокружение вынуждает его схватиться за перила, чтобы не прыгнуть.

На утренней молитве кантор — Эммануэль. Молитву минха начинает Йонатан словами «Счастливы пребывающие в доме Твоем», а маарив[143] поспешно проводит Мика. Во время каждой из молитв они втроем читают кадиш, и Йонатана посещает мысль, что нужно взяться за руки и читать его так весь год, или по крайней мере всю шиву, создать круг боли, в котором никто не готов быть один, но он знает, что это невозможно, учитывая особенности отца. Они должны стараться следовать общей музыкальной линии, чтобы никто не спешил и не вырывался вперед, особенно в длинной части — «Да будет дарован с небес великий мир». Между минхой и мааривом — урок по Мишне, потому что в словах «Мишна» и «нешама»[144] одни и те же буквы, а после маарива — ужин, краткое отдохновение. Затем — поток людей, в спешке втискивающихся в гостиную, где из-за шивы сняли картины и поставили копилки для пожертвований ешивам и благотворительным организациям, разложили издания Мишны с комментариями Кеѓати, и каждый, кто может, берется выучить до тридцатого дня траура один трактат «для возвышения души».

Сверстники Идо не спешат покидать дом скорбящих. Они сидят во дворе, разговаривают, пытаются помогать, когда нужно. Иногда кто-то из них берет себя в руки, пробирается через массу людей, доходит до ряда скорбящих близких и рассказывает о чувствительности Идо, о готовности помочь. Но большинство разговоров, конечно, посвящены его незаурядной усидчивости, возвышенным качествам, сосредоточенным молитвам. Ариэли каждый вечер приносит коробку пиццы, а Новик звонит из мясной закусочной, что возле выезда из Иерусалима, спрашивает, привезти ли что-то, и всегда привозит лепешки, полные куриных сердечек. Складывает их в сумку-термос, чтобы сохранить теплыми до Беэрота. Мика заливисто над ним смеется и говорит: «Новик, герой, ты всегда знаешь, что мне по вкусу. Ты один в Беэроте разбираешься в мясе». Находятся те, кто осуждает этот смех, ведь всему свое время, и в дни шивы смеяться не следует.

С наступлением ночи Мика убеждается, что в доме никого не осталось, идет в комнату Идо и пытается втиснуть свое крупное тело в мелкое пальто младшего брата. Пальто не дается, Мика с ним немного борется. Я должен его надеть и добиться, чтобы его запах пристал ко мне, думает он, неожиданно тяжело дыша. Поняв, что не получится, разочарованно снимает пальто, прикладывает нос к рукавам, осторожно проходится по легким следам пота на воротнике, по нескольким задержавшимся на рукавах волоскам и чешуйкам перхоти.

В то же самое время Йонатан посреди гостиной посвящает четверть часа расслаблению и растяжке. Потом удостоверяется, что Эммануэль и Анат ушли в свою комнату, и выходит. Мика уже ждет его на улице, и они выпивают немного арака[145] на траве у входа в дом. Йонатан кривит губы и, словно пристыженно оправдываясь, напоминает, что в Талмуде говорится — вино создано только для того, чтобы утешать скорбящих[146].

В конце шивы на Масличной горе собралось немало людей, чтобы открыть памятник, как принято у прушим в Иерусалиме, которые не ждут тридцатого дня, а открывают надгробие сразу по окончании шивы. Прочли стихи из псалмов, начинающихся буквами имени Идо, затем — стихи 119-го псалма, начинающиеся на буквы слова «нешама». Эммануэль, Йонатан и Мика громко прочли кадиш, и после слов «творящий мир в небесах сотворит мир и для нас, и для всего Израиля, и скажем — амен» застыли на месте, и никто не смел нарушить тишину и подойти к ним. Однако через минуту-другую Мика стал напевать «нигун[147] Идо».

«Прошу всех присоединиться», — прошептал он, и все начали подпевать печальной мелодии, которую Мика титуловал именем Идо. Когда мелодия окончилась, Мика запел ее второй раз, и Йонатан ожидал, что запоет и в третий.

«Хватит, Мика, людям пора расходиться», — предупреждающе шепнул он на ухо брату. И тогда, как будто заранее все подробно спланировал, Мика бросился на могилу ничком, прижался лбом к черным словам «Идо Лехави» на надгробии, обнял стих «мой возлюбленный пошел в цветники» и затрясся от глухих рыданий. Как он смеет, разозлился Йонатан, и сердце его исполнилось стыда и зависти к свободе брата делать все, что тому вздумается.

Когда они оставили могилу и собрались идти, Ноа спросила Мику, хочет ли он вернуться в Беэрот с ней и Амноном, но тот важно ответил: «Спасибо, но у нас с Йонатаном есть одно дело».

Они поехали в офис «Хевра кадиша», где Мика напористо заявил усталому бородатому секретарю: «Я серьезно настроен», — его лицо дрожало от чрезмерного убеждения. «Что „серьезно“? — вполглаза глянул на него бородач. — Что с тобой? Я не продаю участки людям с черными волосами. У меня правило — только седоволосым. Что у тебя в голове творится?» — «Скажите мне, сколько стоит участок, и увидите, что я серьезно», — яростно запротестовал Мика. «Я еще раз тебя спрашиваю, — заорал бородач. — Если ты умер, то ты мертв. Так какая тебе разница, где тебя похоронят? Какая разница?»

«Я хочу быть похоронен рядом с братом! — воскликнул Мика, бросая на Йонатана недоумевающий взгляд. — И ты, Йонатан, тоже должен этого хотеть! Иногда ты меня просто поражаешь. Ты такой эгоист, тебя как будто ничто не заботит, как будто со смерти Идо прошла не неделя, а год-два».

По ночам, перед тем как заснуть, Анат отчаянно шептала Эммануэлю: «Эммануэль, я должна уехать из Беэрота». Она говорила «я», а не «мы». Эммануэль поймал себя на желании погладить ее черные волосы, стремительно засеребрившиеся в последнюю неделю, и сказать, что ему неважно, где они будут жить. Однако он ответил: «Анат, мы живем здесь. Мы покинули Иерусалим, чтобы строить Беэрот. Я хочу, чтобы мы жили здесь, и здесь хочу умереть».

Йонатан и Мика в то время стремились как можно меньше находиться дома. «Дух Идо вцепляется мне в волосы, — сказал как-то Мика Йонатану, увидев того лежащим на диване и бессмысленно глядящим в одну точку. — Давай что-нибудь сделаем в его память, я чувствую, что он просит меня сделать что-то в память о нем».

Но у Йонатана не было сил говорить. Он не мог избавиться от ощущения, что со смертью Идо в нем словно поселилось маленькое взрывное устройство, которое включается при его приближении к людям с тем, чтобы поговорить, забыться. Он стеснялся трижды в день ходить в синагогу и служить кантором, как того требовали обычаи траура. Старался избегать человеческих прикосновений, ощущая себя неудачником, в каком-то смысле поверженным смертью.

«Ѓалаха обязует выходить из дома, — сказал Йонатан Мике, когда они бежали в синагогу, чтобы не опоздать на вечернюю молитву, не пропустить, заслужить право сказать перед началом молитвы кадиш сирот. — Она запрещает оставаться одному, запираться в боли. Она велит — выходи, подыши воздухом, повидай людей, будь им кантором. Скажи кадиш на арамейском, не зная ни слова на этом языке», — добавил он не без зависти к отличной физической форме Мики. «Возможно, это-то нам и поможет: знать, что мы ничего не понимаем», — без малейшей одышки ответил Мика.

Близился тридцатый день от ухода Идо, и Эммануэль решил организовать церемонию пробуждения. «Нужно что-то сделать, чтобы пробудить сердце: позвать окрестных раввинов, попросить рава Гохлера и немного укрепиться. Ведь сказано — если один из общества умер, заботы разделит все общество[148]», — пробовал он объяснить Йонатану, почему отошел от привычки отдаляться и взялся организовывать вечер.

Но Йонатану, и особенно Мике, было обидно, что после оскорбления перед похоронами отец все еще наивно гоняется за равом Гохлером. У них не было ни малейшего желания делиться памятью с людьми, которые не знали Идо, слушать длинные поучения, не имеющие ничего общего с их младшим братом. У них не было сил пробуждаться — хотелось только свернуться вместе в клубочек, раствориться в бесконечном сне и проснуться, только когда Идо окажется здесь и с улыбкой скажет: вот, я вернулся, что вы, мне только нужно было там сделать кое-какую мелочь, вот и все.

Но когда они высказали отцу свое недовольство, Анат подошла к Йонатану и умоляюще сказала: «Йонатан, изучение Торы на церемонии умножит заслуги Идо в вышнем мире».

И Йонатан, беэротский паинька, конечно, поддался ее мольбе и всю церемонию молчал. Он думал: по крайней мере, я выполняю тем самым заповедь почитать родителей, а это, между прочим, не такая уж простая заповедь.

Вся ешива Йонатана приехала из Йоркеама. Собравшиеся слушали речи пробуждения к приближающемуся празднику Пурим и бесконечные обращения к словам Равы о преимуществе поколения Эстер перед поколением Моше: «…вновь приняли ее в дни Ахашвероша»[149]. Наконец встал рав Лидер (всех тронуло, что он и на сей раз приехал в поселение) и прочел остроумную проповедь о спорном вопросе, следует ли в иерусалимском районе Рамот читать Свиток Эстер четырнадцатого адара[150] или, наоборот пятнадцатого, как в городах, обнесенных стеной. Закончив речь, разрыдался.

«Какие ожидания у нас были от этой семьи, сколько мы ожидали и от отца, и от сына. Ай-ай-ай, у меня много монет, но нет менялы, кому их отдать[151]», — хлопнул он в ладоши.

Мика прошептал на ухо Йонатану: «Объясни мне, какое отношение имеет чтение Свитка Эстер в районе Рамот к Идо и какие у него монеты, доллары или шекели? И что вообще такое „меняла“?» Но Йонатан, тронутый тем, что вся ешива специально приехала из Йоркеама, пихнул его локтем и со слабой улыбкой ответил: «Потом устроим что-нибудь только для семьи».

Но потом Ноа и Амнон были вынуждены уехать в деревню, потому что няня уже начала нервно названивать, а уставший Эммануэль объяснил, что назавтра его в оптике с утра и до самого вечера ждет много работы, и «какие замечательные ребята у тебя в ешиве, Йонатан, просто замечательные». Остались лишь Анат, Мика и Йонатан. Они уселись на зеленый диван в гостиной в тихом своем содружестве и принялись поедать остатки сухих бурекасов[152] с обветрившимся по углам белым сыром.

Йонатан неуверенно, себе под нос замычал мелодию рава Шломо Карлебаха на слова «и отрет Господь Бог слезы со всех лиц»[153]. Подойдя к магнитофону, он поставил диск Карлебаха, и все трое закачались в такт. Музыка побуждает к физическому контакту, подумал Йонатан и вообразил, как смущенно протягивает руки, обнимает брата и особенно мать, и все трое движутся в едином порыве. Ему пришло в голову, что именно поэтому хасиды так любят слушать и играть музыку: для них это — законная возможность прикасаться к собственному телу и телам товарищей без оттенка страха и вины. Мика соединил добрый помысел с делом[154], и вот уже они вместе, близки как никогда. Их мама, лишенная Идо, медленно кружится вместе с ними, и этот хоровод не вызывает такого стыда, как общая молитва или вопль, и слезы текут, и они — единое целое.

Наутро Йонатан один поехал к могиле Идо на участке семейства Ривлиных. Он распростерся на ней во весь рост, а вдалеке муэдзин четыре раза прокричал «Аллах акбар»[155]. Йонатан оперся лбом о блестящие черные буквы «Идо Лехави», в точности подражая движениям Мики в конце шивы. Но плач застрял у него внутри, отказываясь подчиняться. О, как он завидовал горлу муэдзина.

11

Это было свободное утро Алисы. Взглянув на небо, она увидела, что оно затянуто облаками. Прежде чем пойдет дождь, надо снять висевшее на балконе выстиранное белье, решила она и на мгновение задумалась, можно ли ей выйти на балкон с непокрытой головой. Когда они с Йонатаном дома одни, Алиса не надевает платок, но стоит появиться гостям, как она кричит «момент», быстро накидывает на голову кусок ткани, объявляющий — я замужем, и только тогда открывает дверь. Сейчас она решила все же выйти простоволосой, подумав, что снизу ее никто не увидит, да и кому это нужно — смотреть на ее волосы, которые за последние два с половиной года потускнели и не дышат под платком. Зато в этом выражается моя набожность, утешила Алиса саму себя.

Начав было собирать высохшую одежду в корзину, она вдруг ощутила смущение из-за развевающихся волос. А что, если кто-то пройдет мимо по улице и увидит то, что она должна хранить только для взгляда Йонатана? А что, если по ѓалахе балкон — это улица? Войдя в дом, она повязала платок и поспешно вернулась на балкон: порывом ветра белье может унести вниз, а с высоты шестого этажа оно упадет прямо на сиреневые кусты бугенвилеи, что растут у дома, а то и вовсе улетит безвозвратно.

Сняв все белье, она села на диванчик и стала усердно складывать постиранное, к ее телу уже подбиралась боль. Спазмы в низу живота, сначала легкие, потом все сильнее и сильнее, начались, когда она закончила складывать белье.

Ее звонок застал Йонатана посреди урока по ѓалахическим законам субботы, и он не был уверен, отвечать ли. Когда наконец решился и нажал кнопку ответа (все же Алиса уже два дня переходила определенную врачом дату родов), то услышал, как она кричит:

— Все, Йонатан, бросай все и приезжай! Я собираюсь и беру такси в Эйн-Карем. Встретимся у входа в родильное отделение!

Йонатан, молотки летят на тебя[156]. Наступает момент, когда черные, прежде молчащие страхи, которые, ты знаешь, всегда тебя поджидают, скопом вырываются наружу, вылетают из пыльных, скрипящих подвалов, уверенно наступают и грозят поглотить тебя. Теперь ты должен проявить твердость и непоколебимый авторитет, хотя понятия не имеешь, что теперь делать. Йонатан обратился к осоловелым ученикам:

— Ребята, я должен уйти. Моя жена рожает. Вы можете выйти во двор, только в идеальной тишине, пожалуйста.

— Поздравляем, учитель! — взвыл внезапно пробудившийся к жизни класс и волной цунами ринулся к двери. Йонатан вышел следом, в панике бросился к дороге, поймал такси и попросил водителя как можно скорее отвезти его в больницу.

— Роды? — ухмыльнулся водитель, и Йонатан сумел только кивнуть в ответ. — Благослови вас Господь, — сказал водитель. — Не говорю «мазаль тов», потому что сказано, что у народа Израиля нет «мазаль»[157], только благословение Божье, — воспользовался он поводом попроповедовать. Йонатан же пытался отдышаться и попросил водителя поторопиться, а когда доехали, сунул ему купюру в пятьдесят шекелей и не стал ждать сдачи.

Он поискал Алису у входа в родильное отделение. Энергично прошел сквозь толпу чьих-то родственников, сгрудившихся у входа и во весь голос обсуждавших, какое у Симы раскрытие. Кто такая Сима, почему ее родственники приехали с ней вместе и для чего ее девятилетнему племяннику знать, какое у тети Симы раскрытие? Наконец он увидел Алису, которая сидела у окошка одна — лицо ее было напряжено, одна рука была стянута синей манжетой.

— Привет, милый, мне меряют давление, — сказала она, и усталая улыбка разлилась по ее лицу.

Медсестра, на вид около шестидесяти, задала несколько вопросов типа «что вы почувствовали, когда началось» и «какая частота схваток», после чего коротко посоветовалась с врачом и попросила их подождать снаружи. Спустя три четверти часа вернулась со словами:

— Все хорошо, вы свободны. — Увидев их явное разочарование, она участливо прибавила: — У вас еще добрых несколько дней, возможно, даже больше недели. Он еще маленький, меньше двух восьмисот, так что мы пока не хотим, чтобы он выходил. Это очень ранние схватки, без раскрытия. Мы вмешаемся, когда приблизится сорок вторая неделя.

— Но дата уже прошла, — не согласилась Алиса.

— Что с того, что прошла определенная дата? Это ничего не значит. Дадим ему еще немного подрасти, почему бы и нет, — убежденно отозвалась сестра, отходя к стойке регистрации.

Услышав неожиданный вердикт, Алиса побледнела, сказала «уф, нет сил» и послала своей маме сообщение не приезжать, потому что все откладывается. Йонатан спросил, хочет ли она отдохнуть несколько минут. Они присели в приемной, потом он сходил к автомату и купил Алисе банку яблочного сока.

Возле автомата он увидел укутанного авреха, бубнящего с ашкеназским прононсом двенадцатый псалом, и особенно истово — стих «Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня?»[158]. Из его умоляющего голоса явствовала беда, острый меч, занесенный над шеей, и только когда он добрался до последнего стиха, послышалось облегчение: «Я же уповаю на милость Твою; сердце мое возрадуется о спасении Твоем; воспою Господу, облагодетельствовавшему меня»[159]. Он снова повторил: «Я же уповаю на милость Твою, я же уповаю на милость Твою», крепко-накрепко вцепившись в покой, дарованный ему этими словами.

Он показался Йонатану моложе его лет на пять, не меньше, и Йонатан позавидовал его пылу, всеохватности мольбы, способности просить по-настоящему, не обращая внимания на происходящее вокруг, без рефлексии, без шелухи сомнений и колебаний — кто сказал, что меня вообще кто-то слышит. Йонатан завидовал и уверенности в силе этих стихов из псалма, достаточной, чтобы помочь его младенцу. Он вспомнил, что Анат читала этот стих у постели Идо, как она загоралась всякий раз на словах «уповаю на милость Твою», а затем, подобно этому авреху, придавала голосу примирительный тон, будто кто-то невидимый ей подсказывал, что все это — всего лишь опыт, что все изменится к лучшему. Как можно продолжать верить, когда все молитвы отвергаются, отбрасываются, словно натолкнувшись на стену.

Удача, что они не в «Шаарей цедек». Та больница напоминает ему о смерти, парящей у кровати четырнадцатилетнего мальчика, и ему кажется, что души умерших вылетают там из высокой серой трубы в небеса. Жизнь семейства Лехави разделилась на до и после «Шаарей цедек». Йонатан хотел бы видеть сейчас рядом с ними свою маму: чтобы та, как мать Алисы, звонила каждые две минуты узнать, что происходит и что нового, чтобы волновалась и говорила «я еду», посылала бесконечные сообщения, спрашивала «что вам купить, я как раз в столовой» — ведь в мир намерен прийти ее первый внук, носящий фамилию Лехави. Но он знал, что так не произойдет.

Подавая Алисе баночку с соком, Йонатан спросил, принести ли ей что-нибудь поесть, и она нежно ответила:

— Почему бы и нет, и знай, что ты очень милый.

Он направился в новый торговый центр с ощущением влюбленности, какого не испытывал уже давно, и заказал для нее тост с моцареллой и круассан, довольный, что вопреки обыкновению позволил себе делать покупки, не считая каждые полшекеля.

Вернувшись в приемную, он радостно вручил Алисе шуршащий пакет. Она принялась за еду, но вдруг ее тело пронзила боль, от которой она страдальчески сморщилась. Йонатан сказал ей:

— Дорогая, я не могу тебя видеть в таком состоянии. Нет нужды тебе так страдать, — и они вернулись к стойке медсестер. Но сестра — другая, совсем молоденькая, по имени Данья — быстро ее осмотрела и, как и предыдущая, сказала, что время еще не пришло и что им следует вернуться домой хотя бы на неделю.

Они пошагали в сторону лифта, мимо них прошел мужчина в строгом костюме. Он бросил на Йонатана быстрый взгляд и поздоровался, тот ответил мужчине приветствием, хотя и не узнал его.

— Мы знакомы? — осторожно спросил он.

— Адвокат Офер Горен, помните? — чопорно ответил мужчина.

— Конечно-конечно, адвокат Горен, как поживаете? Что привело вас сюда? — рассеянно спросил Йонатан, а Горен объяснил, что продолжает заниматься исками против врачей и пришел сюда в связи с одним из дел.

— Скажите, — его голос изменился, — чем все кончилось? Вы пришли ко мне вдвоем по вопросу иска против врача вашего младшего брата — и пропали. Не поймите меня превратно, мне просто любопытно, что с этим иском.

— Пока что мы им не занимаемся, — Йонатан с трудом скрывал смущение. — Но если решим вернуться к нему в будущем, разумеется, возобновим контакт с вашим бюро.

Когда они вышли из больницы и направились к многолюдной автобусной остановке, уже смеркалось, дул прохладный иерусалимский ветер. В автобусе две девушки поднялись со своих мест и застенчиво предложили сесть Алисе, которая ответила: «Ах, спасибо, не нужно» — и села только после того, как Йонатан настоял на этом. Через несколько минут они сошли на своей остановке, и Алиса попросила:

— Йон, сообщи на работе, что мне скоро рожать. До родов будем вместе, станем смотреть кино, читать Агнона и вместе есть три раза в день, может быть, даже суши. Устроим себе повторение шева брахот[160]. Только это будет шева брахот по-другому, потому что мы будем друг другу дозволены, в отличие от шева брахот после свадьбы.

— Отличная идея, — улыбнулся Йонатан, и воспоминания унесли его в счастливое послесвадебное время. Однако реальная картина быстро заставила Йонатана вернуться с небес на землю — на ступеньке перед входом в их квартиру сидел Мика.

— Здравствуйте, — сказал он удивленно, будто приветствуя нежданных чужаков. — Откуда вы?

— Из родильного отделения, — ответили они, обменявшись усталыми взглядами.

— Вы что, уже родили? — Мика изумленно смотрел на большой живот Алисы.

— Нет, малыш решил немного задержаться, — раздраженно ответил Йонатан. — Что-то случилось, Мика? — холодно выпалил он, чрезмерно резко втыкая ключ в замочную скважину.

— Нет, ничего. Совсем ничего не случилось, и в этом вся проблема, — Мика использовал ответ на вопрос как лазейку, в которую можно втолкнуть побольше слов. — Но я не забываю. Мы поедем ночью, Йонатан, и соорудим площадку в память о нашем брате, и сделаем это в Беэроте, и я тебе объясню почему: потому что Беэрот принадлежит нам настолько же, насколько им, и если они не предложили устроить детскую площадку имени Идо на въезде в новый квартал, то мы сами об этом позаботимся. Быть того не может, что все уже занято, синагогу же назвали в честь маразматика — отца Ариэли, который умер в прошлом году. Новую женскую микву нарекли именем бабки Хайека, что оставила наследство. Ремонт мужской миквы — в память Нати Офнера, погибшего в Газе. А новый клуб назвали в честь какой-то американки с длинной сложной фамилией, которая заплатила в долларах. Одному Идо ничего не осталось.

Оглушенный градом слов, Йонатан был бы рад наклонить голову и дать им пролететь мимо.

— Мика, нам нужно отдохнуть до родов. Обсудим все по телефону, — недружелюбно покосился он на брата.

Но Мика, видимо хорошо подготовившийся, оборвал его:

— Братан, поверь, я не просто так пришел, я не собираюсь мешать или надолго застревать тут, и мне уж точно достает такта, я понимаю, что происходит, но мое дело — срочное и важное, поэтому я пришел. Посидим, обговорим пару минут, и я уйду. Клянусь.

Супруги Лехави с упавшими лицами вошли в квартиру, Мика поспешил за ними. На диване высилась куча чистого еще не сложенного белья. Алиса сконфуженно поковыляла к дивану и тщетно попыталась запихать белье в переполненную корзину.

— Все в порядке, Алиса, мне бы такой балаган, — Мика попытался снять напряжение, но тем самым только усилил его.

Йонатан поставил разогреть в микроволновке замороженные кабачковые котлеты, достал из холодильника зерненый творог, крупно нарезал салат, выжал в него лимон, накрыл на стол и задумался, доколе этот сумасшедший брат будет его преследовать. Алиса попробовала салат и, демонстративно игнорируя вторгшегося в их дом и в их личный «шева брахот» гостя, сказала что в беременность почти не остается места для еды, поэтому быстро насыщаешься, но вскоре снова чувствуешь голод. Йонатан промолчал и пошел мыть посуду, оставив Алису и Мику поедать друг друга глазами.

Мика сообщил:

— Я устал, — и улегся на так и не убранное с дивана белье со словами: — Нет сил, Йонатан, мне правда все уже надоело.

Алисе хотелось плакать по своей стирке и своей жизни, хотелось переехать в отдаленное село на Голанских высотах, в кибуц Йотвата, на заброшенную ферму без электричества и водопровода в какой-нибудь дыре в Негеве, куда ведет неудобная, полная колдобин гравийная дорожка, — куда угодно, главное, чтобы Мика не мог туда с легкостью добраться и разорвать тонкие нити, которыми она и Йонатан пытаются сшить свою совместную жизнь. Им необходимы большие желтые железные ворота, что открываются только с помощью ежедневно сменяемого пароля, который они не выдадут Мике даже под пытками.

Она подошла к Йонатану, который бился с грязной посудой, и, почти не разжимая губ, прошептала ему: «Смотри» — указывая глазами на выстиранное белье, над которым трудилась все утро. Ее зеленые глаза увлажнились, и она ушла в спальню.

— Сделай одолжение, зачем лежать на белье? — Йонатан сделал Мике замечание, но тут же пожалел о своей раздраженной интонации. — Ну ладно, пойдем в маленькую комнату. Поспишь там, — смягчил свое негодование Йонатан.

— Брось, я не спать сюда пришел, только прилег на минутку набраться сил, сейчас мы пойдем, — встрепенулся Мика. — Надо ехать в Беэрот. У меня в машине тридцать маленьких кипарисов и пятьдесят саженцев мяты и вербены. Карусель туда уже утром доставили грузчики. В машине есть мотыги и вывеска, которую я заказал у Михмана в мастерской. Работать будем ночью. Вывеску прикрепим к большому дереву. К утру в Беэроте будет сад имени Идо. Идо к нам не вернется, так хоть сделаем что-то в его память там, где он рос.

— Не стоит, давай пойдем спать, — Йонатан попытался отложить неизбежное, всеми способами сигналя, что находится в последней стадии изнеможения. — Кроме того, завтра я весь день работаю в Бецалели и должен быть бдителен, как пантера.

— Снова трусишь, Йонатан? — злобно взвился Мика. — Снова идиотские отговорки? Ты не понимаешь, что кто-то должен побеспокоиться о памяти Идо и кроме нас — некому? Как мама говорит, на пустом месте и селедка сойдет за рыбу, хоть она и дурно пахнет. Давай, спустись со мной к машине, увидишь, что твой брат не просто галлюцинирует своим лихорадочным мозгом. — Мика выглядел более собранным, чем когда-либо в последнее время.

— Секунду, — пробормотал Йонатан и быстро вошел в спальню. Алиса с изнеможенным лицом лежала в постели.

— Хватит, Йонатан, я так не могу. Я с ума сойду, — прошептала она и закрыла лицо подушкой.

— Ты права, это переходит все границы, но как от него избавиться? — с легкой дрожью в голосе спросил Йонатан.

— Не знаю. Сделай так, чтобы его здесь не было. Я уже ничего не понимаю. Все, переезжаю отсюда, — чуть ли не прорыдала она, в отчаянии закрыв глаза.

С чувством обреченной неизбежности Йонатан вышел из дома, и уже поджидавший его Мика с довольной улыбкой произнес:

— Видишь? — и открыл дверь черного фургона «рено», стоявшего на парковке. В чистом багажнике Йонатан увидел тридцать саженцев кипариса, две коробки рассады мяты и вербены, две новые мотыги и две канистры воды.

— Жалко саженцев, если мы о них срочно не позаботимся, они засохнут. Каждый из них мне стоил пятьдесят шекелей, это куча денег. Это тысяча пятьсот шекелей, которые пропадут зря, если ты со мной не поедешь. Я понимаю, что тебе сложно, но, Йонатан, у нас правда нет выбора. Мы едем сейчас, — сурово объявил Мика.

— Но почему именно сегодня вечером? Что случилось, Мика? Я могу понадобиться Алисе, она в любой момент должна родить, — Йонатан попробовал воззвать к неистовому сердцу брата. — Представь себе, что может случиться. Мы будем в Беэроте, а Алисе придется одной на такси ехать в больницу. Тебе это кажется правильным? Идо бы хотел, чтобы я так поступил?

— Почему именно сегодня? Я тебе скажу, почему именно сегодня, это очень даже просто, — улыбнулся Мика и заговорил подчеркнуто медленно, словно выкладывая свой победный козырь. — Завтра в поселении как раз запланировано начало работ на этой территории, и там заложат детскую площадку имени какого-то американского козла из Колорадо, который им пожертвовал несколько жалких долларов. И вот, послушай, я специально поехал в Беэрот и сказал новому администратору, что логичнее всего на свете посвятить сад памяти Идо, который родился в Беэроте, рос там, но, к счастью, там не похоронен. Но этот негодяй мне ответил тоном самодовольного распорядителя: на это у нас нет бюджета. Понимаешь? Так что все как раз совпало по времени, просто-таки с помощью небес, да и эту машину я получил до завтра по прекрасной цене.

— А как нам быть, если у Алисы начнутся схватки? — беспомощно спросил Йонатан.

— Мы будем в Беэроте, — благоразумно пояснил Мика. — И если что-то случится, Алиса позвонит, и мы окажемся в Эйн-Кареме меньше чем за полчаса. Не волнуйся. Первые роды длятся долго, это не минутное дело.

Возвращаясь в квартиру, Йонатан вслух твердил себе: Йонатан, ты вонючий предатель. Йонатан, ты не человек. Скажи своему ненормальному брату «нет», и все тут. Он знал, что хочет скрыть поездку от Алисы и что, еще не начав авантюру, уже пытается заставить себя о ней забыть. Приоткрыв дверь, Йонатан увидел, что Алиса уже самозабвенно спит, что ее волосы распущены по подушке, руки вытянуты над головой, а большой живот вздымается и опускается с успокаивающей ритмичностью. Он попробовал сам себя убедить, что, как только она уснула, ее обида прошла, и проговорил «Лисуша» и еще раз «Лисуша», но она не просыпалась, и в этом ее молчании он усмотрел знак согласия на его поездку с Микой.

Йонатан взял листок из стопки черновой бумаги и написал, чтобы Алиса звонила по малейшему поводу, что он сожалеет, но у него не было выбора, и повторил еще раз: выбора действительно не было, хотя знал, что такое уточнение не добавляет убедительности, подписал: «Люблю тебя, милая. Йонатан» — и пририсовал сердечко, как в тот полный сердечек период между помолвкой и свадьбой. Записку положил на коричневую тумбочку, прямо под очками, которые она, проснувшись, надевала, перед «моде ани»[161] и перед тем, как шла в ванную и начинала длинный ритуал прилаживания линз и чистки зубов.

По пути в Беэрот Йонатан пытался осмыслить, что за пустота образовалась в нем со смертью Идо, пустота, чью бездонность он сейчас пытается немного умерить. Особенно его занимали отношения между ним и Микой. Он не мог найти ответа на вопрос, как Мике, сидящему рядом с ним в этой безумной поездке посреди ночи в Беэрот, удается парализовать его этой болью, которую он будто присвоил и с помощью которой способен даже отдалить его от Алисы.

На резком повороте с главного шоссе на боковую дорогу к Беэроту Мика замедлил скорость и произнес:

— Люди не думают, что умрут, это с ними случается внезапно. Без предупреждения, без официального письма. Без ничего. Она приходит, как я, не сообщая и без стука, — он вдруг усмехнулся. — И тогда все потеряно. Они жалуются — почему нас не поставили в известность? — Мика сделал паузу, словно пытаясь углубиться в только что сказанное, но вдруг испуганно спросил: — Ты взял пистолет?

— Зачем, для чего? — спросил Йонатан. Мика показал куда-то пальцем, но Йонатан ничего не увидел.

— Где, что ты видишь? — в панике спрашивал он, представляя, как кто-то направляет на них пистолет и хладнокровно убивает в фургоне «рено», набитом кипарисами, и как, вместо того чтобы присутствовать на рождении своего первенца, он и Мика будут похоронены на Масличной горе, а ровно через восемь дней после этих похорон и после того, как на свет появится новый Лехави, его первенец, станет — через обряд обрезания — частью еврейского народа.

Мика ответил:

— Должно быть, померещилось. Признаюсь, эти дороги меня до смерти пугают.

Йонатан успокоил дыхание — ему казалось, что он только что едва избежал верной смерти — и с сожалением подумал, что напрасно он вскоре после отъезда из Беэрота продал свой пистолет частному охранному предприятию.

— Мика, — извиняющимся тоном, пытаясь придать своему голосу уверенности, сказал он. — У меня больше нет пистолета. Я его продал, когда мы переехали в Иерусалим. В Иерусалиме он ведь не нужен.

Мика ответил:

— Он нужен везде в стране. Что, не было в Иерусалиме терактов с тракторами? Тринадцатилетние дети не выходили в Иерусалиме резать людей ножами и ножницами? Если бы мне только дали лицензию на пистолет… — выдохнул он с явной досадой.

Йонатан издали увидел большой знак с расписанием молитв, который их отец установил в те два года, что служил раввином поселения, и которым гордился. Шахарит в шесть, минха за четверть часа до заката, маарив с выходом звезд — знак уважительно приглашал редких проезжих остановиться в синагоге и стать частью миньяна. Галлюцинация Мики становится реальностью, испугался Йонатан. Всё, мы в Беэроте.

Они остановились перед огромными железными воротами, безрезультатно подождали, чтобы сторож открыл, но будка не была освещена. Недолго думая, Мика вышел из машины, ловко переметнулся через ворота, подошел к желобку у окошка будки, пошарил в нем пальцами в поисках ключа, вскоре нашел-таки его и открыл будку. Быстро войдя туда, он нажал на зеленую кнопку, и гигантские ворота стали грузно, со скрипом, раскрываться. Мика побежал к машине через раздвигающиеся ворота, тронулся в гору, въехал в Беэрот, когда ворота уже начали закрываться, затем вернул ключ от будки обратно. Йонатан был вне себя от страха, что их поймают, что кто-то увидит, что придет с обхода ночной сторож и застанет их. Куда пойдет он со своим страхом?[162]

— Поселение придурков, — презрительно сказал Мика, вернувшись в машину. — Ключ лежит на том же месте со дня основания. Каждый, кто возомнит себя террористом, может свободно войти. Народ идиотов.

На маленьком пространстве между старым и новым поселением стояла глубокая тишина, и Мика, выскочив из «рено», вполголоса сказал Йонатану: — Здесь будет сад, они планируют начать работы завтра, но мы им продиктуем свои условия.

Он достал фонарь и осветил деревянную вывеску, спрятанную за задним сиденьем автомобиля:

«В вечной памяти будет праведник»[163]

Сад в светлую память об Идо Лехави,

сыне Беэрота и Торы,

умершем четырнадцати лет.

В едином порыве они, не теряя ни минуты, начали копать. Как никто не услышал и не проснулся, насколько действительно просто проникнуть в поселение посреди ночи, содрогнуть в нем мертвых и умертвить содрогающихся, продолжить ненавидеть ненавидящих, и что сейчас с Алисой? Йонатан надеялся, что она спит и будет спать, когда он вернется, он погладит ее, а она протянет сонную руку и погладит его в ответ, и они заснут вместе и проснутся первым утром своих новых шева брахот.

Пятнадцать ям уже выкопано, Мика несет кипарисы, разрывает черный целлофан, удерживающий землю и корни, и погружает каждый кипарис в яму. Они, словно сговорившись, с удовольствием представляют, как рав Гохлер шагает на шахарит в синагогу, с вылезшим из-под черного костюма воротничком и пакетом с талитом под мышкой, и случайно натыкается взглядом на выросший у него под носом сад. Оба сосредоточиваются на том моменте, когда он видит вывеску, морщит лоб, кривит нос и пытается сфокусировать взгляд, как на рынке «четырех видов» в поселении накануне Суккота, когда он снимает очки, осматривает лулавы и проверяет, полностью ли закрыт средний лист и нет ли грязи в верхней трети этрога, которая бы испортила великолепие цитрусового плода. Он не захотел сказать надгробную речь по Идо, а теперь каждый день ему станет докучать вид сада в память о нем. Разрушить сад он не сможет, удовлетворенно отметили про себя братья. Мика без конца фотографировал на свой новый айфон, обещая:

— Утром отправлю фотографии в областную газету, констатирую факт. Завтра поглядим на рава Гохлера. Посмотрим, посмеет ли кто-нибудь разрушить сад.

После краткой передышки Йонатан вновь принялся копать ямы. Мика с отеческой заботой помещал в каждую яму тоненький кипарис, а Йонатан закапывал. Мика поливал водой из канистры, а Йонатан, обливаясь ручьями пота, снова уплотнял землю, вспоминая, как вместе с Микой закапывал могилу Идо на Масличной горе.

Он вдруг заметил луч света и предупредил Мику:

— Осторожно. Кто-то нас засек.

Они испуганно улеглись на землю. Подъехал сторож, остановил машину и посветил прожектором в их сторону. Им казалось, что луч задевает их, что человек вот-вот выйдет из джипа, и все поселение прибежит посмотреть на взломщиков, застреленных насмерть храбрым сторожем. Но сторож был сонный, он ограничился беглым лучом света и уехал. Они медленно поднялись, и Мика выпалил:

— Идо нам помогает сверху, наверняка он покатывается со смеху над этим тупицей сторожем.

Они уже воображали, что почти закончили работу, осталось лишь повесить знак, сфотографировать его и двигать обратно.

Мика неторопливо направился к машине, осторожно, словно вынося новорожденного на мороз из больницы, достал вывеску, и в это самое мгновение позвонила Алиса и заорала на Йонатана, заливаясь слезами:

— Поверить не могу, что ты уехал! У меня отошли воды, приезжай быстрее! Я в такси в Эйн-Карем.

Йонатан позвал Мику:

— Едем назад! Алиса рожает! Она уже по пути в больницу!

Мика ответил:

— Невероятно.

Йонатан напрягся и с истерическим напором сказал:

— Да, и не забудь, что ты мне дал слово, иначе я бы не поехал.

— Конечно, едем. Конечно. Никаких проблем, только вывеску приделаем. — ответил Мика.

Но Йонатан перебил его:

— Ничего подобного, ты обещал, что мы вернемся, и мы возвращаемся сейчас же. Никаких вывесок.

Мика возразил:

— Это займет одну секунду.

Но Йонатан повторил:

— Нет. Ты обещал.

Мика выругался, но уступил:

— Ладно, главное, что мы начали возводить в его честь площадку. Знаешь что? По-моему, мы свое сделали, и кто вообще такие этот рав Гохлер и все это придурочное поселение.

На воротах никого не было, и Мика сунул руку в карман, куда, как ему представлялось, он положил ключ, но карман был пуст.

— Черт, ключа нет! — воскликнул Мика. Йонатану казалось, что он вот-вот лопнет, а Мика произнес: — Наверное, он выпал, когда мы растянулись на земле, я вернусь туда и найду его.

Они вернулись в сад и пустились на поиски ключа, подсвечивая себе фонарем, но не отыскали его, и Мика, несмотря на протесты Йонатана, прислонил к большому дереву посреди сада вывеску и вспомнил, что вернул ключ на свое место. Они поехали назад к воротам, на этот раз там оказался сторож, который посветил на них своим фонарем и неожиданно знакомым голосом спросил:

— Вы же Лехави?

И Мика закричал в изумленное лицо Ариэли-старшего:

— Ариэли, умоляю, открывай скорей, мы едем в больницу!

12

В канун Пурима в Беэроте устраивали три отдельных празднования. Одно, мужское, — в банкетном зале при синагоге, второе, женское, — в библиотеке, а третье, смешанное, — в отремонтированном клубе. Последний праздник сами участники подчеркнуто именовали «семейным» и оскорблялись, когда другие пренебрежительно называли его «смешанный». Разумеется, там не происходило, упаси Господь, смешанных танцев, как было принято в прошлом поколении движения «Бней Акива»[164], а всего лишь разыгрывалось какое-нибудь небольшое развлекательное представление.

Эммануэль не был уверен, пристало ли ему идти на мужское празднование. Тридцатидневный траур по Идо уже истек, но сердце запрещало ему веселиться.

Порадуйся немного, сегодня Пурим, нехорошо все время тонуть в печали, уговаривала его Анат сходить хотя бы ненадолго. Наконец он оказался в банкетном зале при синагоге. Даже совсем отдалившись от ешивного мира, он не позволял себе принимать участие в «смешанном» праздновании вместе с плюралистами, которых втайне презирал и обзывал «лайтами».

В зале ешиботники и семейные мужчины танцевали в едином белом вихре. В центре круга скакал рав Гохлер, весь в поту. Его рубашка и цицит выбились из-под ремня, глаза были закрыты в упоении от новой песни «Ибо Ты обильно одарил меня милостями»[165]. Именно в тот год, когда Эммануэль не удостоился милостей, эта песня, будто по иронии судьбы, стала неофициальным гимном поселения.

Один из студентов наклонился возле Эммануэля, и его вырвало. Эммануэлю стало гадко от этого, от назойливо звучащей песни, от вида рава Гохлера, пляшущего в деланном экстазе. Со дня похорон Идо история с равом Гохлером не разрешилась, а становилась все туманнее, и Эммануэль предпочитал не сталкиваться с Гохлером ни на улице, ни в синагоге. То ли болела голова тогда у Гохлера, как утверждала его жена в сдержанном извинении перед Анат, то ли не болела — какая мне разница, подумал Эммануэль и только собрался отправиться домой, как его крепко схватил Ариэли со словами «рабейну[166] Эммануэль, пойдем в середину» и поволок во внутренний круг. Но Эммануэль упирался — ему неприятно было входить в быстрый, бурлящий ритм молодежи. Тогда Ариэли втащил его в средний круг — тот, где находился рав Гохлер.

— Ты должен танцевать, — увещевал он, и из его рта при этом тянулась нить слюны. — Двое раввинов поселения обязаны станцевать вместе! — вдруг закричал он.

Рав Гохлер, порядочно пьяный, сжимающий в руке бутылку арака «Захлауи» и мокрый от пота, оставил свое место в кругу танцующих, подошел к Эммануэлю и сказал, не открывая глаз: «Реб Эммануэль, я вас так люблю, так обожаю. Но как вы могли допустить такое упущение — отказаться от мицвы[167], отвергнуть величайшее прославление Господа. Это сильнее укрепило бы наше место здесь. Все в мире знали бы, что мы вернулись домой, ведь мы не только живем в Беэроте, учим Тору в Беэроте, молимся в Беэроте — но и умираем в Беэроте, ложимся в землю в Беэроте, ждем воскрешения мертвых в Беэроте. Посреди чудовищной личной боли на ваш порог явилась возможность освятить наследие наших предков — кто знает, быть может, именно ради этой возможности на вас пали ужасные страдания — а вы, несмотря на все ваши чудесные и поразительные богословские таланты, не выдержали такого колоссального испытания».

Ариэли, тоже изрядно навеселе, все же заметил Эммануэль вне себя от услышанного, поспешил вызволить его из круга и сказал, что рав уже не может отличить проклятого Ѓамана от благословенного Мордехая[168] и не стоит принимать сейчас его слова близко к сердцу. Но Эммануэль был взбешен.

«Я сюда больше не вернусь», — сдавленным тоном ответил он Ариэли, словно у него не было ни сил, ни желания произнести эти слова в полный голос. Потом поднялся в пустую синагогу, горестно посмотрел на свое постоянное место, окинул взглядом помещение: отсюда он годами отправлял к небесам тысячи молитв, здесь более семи лет служил членом синагогального совета и сюда своими же руками привел рава Гохлера. «Здесь я молился тридцать один год, но больше не ступлю сюда ни ногой», — твердо произнес Эммануэль.

Когда он пришел домой, Анат еще не спала. Неторопливо прочитав псалмы, она изучала Свиток Эстер с комментариями, но, едва взглянув на Эммануэля, сразу поняла: с ним случилось нечто страшное.

«Что стряслось?!» — испуганно воскликнула она. «Мы уезжаем, — сказал Эммануэль, пытаясь сохранить спокойный тон, но потерял самообладание и сорвался на крик: — Ничего другого не остается, рав накричал на меня при всех, неимоверно унизил, и все потому, что мы не стали хоронить здесь Идо!»

Анат, поднимаясь, сняла очки, которыми пользовалась для чтения, — ее лицо выражало непонимание и растерянность. Из другой комнаты вышел сонный Йонатан. Ничего больше не объясняя, Эммануэль быстро пересек гостиную и направился в ванную. Анат последовала за ним и уточнила: «При всех?»

«Да, да. А все остальные молча позволили ему меня оскорблять. Почитают своего раввина даже тогда, когда тот убивает человека, просто уничтожает его. Единственный, кто помог мне в этом аду, — Ариэли, хотя он и сам был довольно нетрезв», — ответил Эммануэль.

«Входит вино, выходят тайны[169], — первым отреагировал Йонатан. — Случившееся наглядно показывает, что за человек „руководит“ этим поселением».

Это были их заключительные дни в Беэроте. На улицах поселенцы возбужденно перешептывались о происшествии. Кое-кто приходил к ним в дом и пытался убедить, что все вышло непреднамеренно. Некоторые особо приближенные к раввину уверяли, что тот искренне сожалеет.

Ариэли, чуть не плача, твердил: «Это как „погрешность, происходящая от властелина“»[170]. Иные не отговаривали их от отъезда, а приходили просто посочувствовать, точно наступили дни еще одной шивы. Некоторые даже приносили кое-что на прощание: полную тарелку овсяного печенья с запиской, обещающей «не терять связь». Другие же демонстративно отдалились, порицая позорный побег, готовность сдаться во время решающей битвы за Землю Израиля, ослабевшую веру Эммануэля Лехави, когда-то бывшего самым многообещающим юношей в ешивном мире, да еще и служившего уважаемым раввином поселения в дни его основания, а теперь превратившегося в малодушного обывателя. Верно, он пережил тяжкие испытания, и средний его сын немного двинулся умом, а младший умер, но мы бы ожидали от него… Были и те, что вполголоса судачили, что у Эммануэля и Анат Лехави после их семейных трагедий что-то пошло не так и что наверняка семейство Лехави — это те самые пять дерзких голосов, отданных на голосовании в поселении во время выборов.

С кончины Идо Анат желала уехать из Беэрота, но не предполагала, что все обернется так. Ведь здесь она прожила большую часть своей жизни и испытывала любовь к этому месту, к дому, к оливковым деревьям, что посадила и вырастила. Она ощущала себя причастной к здешней святости, витавшей над узкими тропинками в каждый канун субботы и увлекавшей ее в синагогу. Но для нее со дня смерти Идо (она всегда говорила «уход») Беэрот был завершенной главой. Однако именно Эммануэль первым сделал это категорическое заявление. Он не просил, не умолял, а просто сообщил, и его решение было твердым и непоколебимым. Он пытался изображать безразличие, как будто все это его вовсе не трогает, но в глубине души кипел от боли, и пуще того — от обиды. Обиды на рава Гохлера, на всех участников праздника, не вставших на его защиту, и на Всевышнего, который никак не оставляет его в покое, отказывается побаловать его хоть несколькими безмятежными днями.

13

Йонатан лихорадочно думает: позвонить ли родителям? Мике он уже отправил сообщение, что ждет внизу, пока не узнает, что происходит, что все в порядке и что он не пойдет спать, хотя глаза уже слипаются. Может быть, стоит подождать пару часов, прежде чем звонить родителям, несмотря на желание сделать это немедленно, как поступает мама Алисы — та сейчас, в пять утра, ликующе звонит всем сестрам, тетям и свояченицам.

Он сдерживается. Он не станет будить родителей. Лучше немного подождать и только потом позвонить маме. Или, может быть, лучше позвонить прямо в папину оптику, услышать дежурный голос администратора: «Минуту, я не уверена, что наш окулист уже прибыл», — и затем в трубке раздастся настороженное, опасливое «алло» отца (раньше в этом «алло» Йонатану слышалась в основном подозрительность). А он, Йонатан, сразу сорвет с себя маску сдержанности: папа, у нас родился сын. Да, да, несколько минут назад, прибавит он, охваченный волнением.

«Поздравляю, поздравляю. Да удостоитесь вы вырастить его для Торы, хупы и добрых дел![171] — автоматически отбарабанит отец традиционное поздравление и, коротко замешкавшись, словно роясь в своей памяти в поисках подходящего для такого случая вопроса и наконец найдя его, поинтересуется: сколько он весит?»

«Три с половиной килограмма, — ответит удивленный несвойственным отцу вопросом Йонатан. Отец всегда его удивляет. — Хороший средний вес», — добавит еле слышно, смущенный своим теперь уже фактическим отцовством. Отец с опаской спросит: «Мама уже знает?» — «Еще нет, сейчас позвоню ей», — Йонатан пытается сократить разделяющее родителей расстояние. И позвонит Анат, и выльет на нее поток информации о затянувшихся родах, о сомнениях, применять ли обезболивание или согласиться на естественные роды, как советовали многие друзья, и о горячем споре между двумя дежурными врачами по поводу того, давать ли Алисе питоцин[172] — в тот момент Йонатан и Алиса ненадолго остались в палате вдвоем.

Он расскажет маме и о том, как в палату вошла медсестра и обратилась к Алисе: «У вас полное раскрытие, — тем самым словно утвердив, что начиная с этого момента и в течение ближайших недель ѓалаха запрещает ему касаться Алисы. — Вы уже на финишной прямой, — ласково сказала она Алисе. — Сейчас пора тужиться изо всех сил. Да, полное раскрытие, эта ужасная боль — это голова, я уже нащупала его голову, подтолкните еще немножко, да, не бойтесь, она выйдет как все остальное, что выходит из тела».

Потом все произошло быстро: кровь, плач, и наконец сестра произнесла «поздравляю» и положила светленького младенца на Алису со словами: «Почувствуйте его на себе, не бойтесь».

Йонатан увидел, что у верещащего малыша немного сморщенные ступни и что пуповина все еще присоединена, и повсюду кровь, и ощутил легкое отвращение. Глаза у мальчика были голубые — откуда у него эта голубизна, ведь только у Идо были такие глаза.

Через два часа после родов они поднялись на лифте в послеродовую палату. Подхватив две сумки, привезенные ими из дому, Йонатан покатил небольшую коляску, в которой спал его крошечный сын.

— Когда приедут твои родители? — спросила Алиса, когда они оказались в палате.

— Ты соскучилась? — засмеялся он.

— Конечно, — подмигнула она.

— Наверняка вскоре, их голоса по телефону звучали очень взволнованно, — добавил Йонатан.

Он вышел в коридор встретить родителей. Подойдя к нему, Эммануэль поцеловал его в голову. Йонатан вспомнил, что отец не целовал его со дня свадьбы, да и тогда поцелуй был поспешный и стеснительный. Он пристально вгляделся в отца и впервые увидел, что у того высокие и широкие скулы. Можно очень долго знать человека, не обращая внимания на самые заметные его черты, подумал Йонатан. Тем временем в его подрагивающих от волнения руках уже оказалось маленькое существо, которого довольно быстро успокоили объятия Йонатана. Он пытался мысленно внушить малышу, что станет для него надежной защитой от всех и даже, если потребуется, от деда.

Изнеможенная Алиса лежала в кровати у окна, одна ее соседка по палате властно говорила по телефону на идише — судя по всему, раздавала указания десятку оставшихся дома детей. Другая, лежавшая на кровати ближе к двери женщина тихим голосом с извиняющимися интонациями говорила по-арабски. Мать Алисы, прямая как столб, затянутая в серый костюм, стояла рядом с дочерью, будто желая оградить ее от посторонних и показать, кто тут хозяйка, а кто — временные гости.

— Хорошо, что вы пришли, — Алиса поприветствовала родителей Йонатана. В ее усталом голосе слышалась радость, и она предложила им подержать малыша. Анат ловким движением взяла его из рук Йонатана, обвила руками и ласково погладила, говоря Эммануэлю:

— Посмотри-ка, посмотри, что за чудо.

Эммануэль растерянно отшатнулся, как всегда, смущенно ссутулился и вымученно проговорил:

— Какой маленький носик, какой маленький носик, — потирая ладонью собственный нос.

Вечером, когда мать Алисы наконец уехала к себе в Шаарей-Ора, Йонатан сказал Алисе:

— Какая радость, слава Богу, у нас есть сын! Мы семья.

Алиса ответила:

— Пока я не взяла его на руки, не верила, что у нас и вправду родился ребенок. Я думала, что вселившееся в нас проклятие бесконечно, что всю жизнь у меня будет выкидыш за выкидышем.

Ему хотелось спросить ее, простила ли она его за опоздание на роды, и спрашивать до тех пор, пока у нее не останется выбора и ей придется сказать — да, конечно, простила. Но в последний момент он пресек этот порыв и только неловко произнес: «чудо» и еще раз — «чудо».

Родильное отделение стало им домом на три дня, к которым перед выпиской добавилась еще одна ночь из-за какого-то вируса, решившего немного похулиганить с животиком малыша. Все эти дни Йонатан находился рядом с Алисой, бегал за подарками ей в торговый центр под больницей, держал ребенка, при каждом его плаче стремглав бросался за медсестрами и только по ночам последним автобусом уезжал домой, в их притихшую квартиру, поддавался навалившейся усталости и, не раздеваясь, засыпал на диване. Утром принимал душ, накладывал тфилин[173], читал в гостиной шахарит и «воспойте Ему и пойте Ему; поведайте о всех чудесах Его»[174], обращаясь к залитым светом зеленым холмам за окном и к Алисе с младенцем там, внизу, в больнице «Хадасса Эйн-Карем». Затем выезжал к ним, по дороге звонил спросить, не побаловать ли ее овощным салатом из «Аромы», входил к ней с загадочным выражением лица, просил передать ему ребенка, чтобы она могла отдохнуть, или просто пытался дотронуться до Алисы, погладить ее. Ей всякий раз приходилось отказывать ему, нежно и застенчиво напоминая, что им запрещено касаться друг друга.

— Йон, ты самый лучший, — опускала она глаза. — Но нам нельзя.

Ее мама приехала забрать их в Шаарей-Ора, и у Йонатана эта поездка вызывала немало опасений — он боялся, что шаткое «вместе» его и Алисы откроется пытливому взгляду ее матери. Но родители Алисы из кожи вон лезли, чтобы помочь своей младшей дочери, ставшей мамой на старости их лет, и вместо обычного прежде безразличия относились к нему с сердечным теплом. Ее отец каждый день покупал для них свежие цельнозерновые булки в новой пекарне, открывшейся у въезда в поселок, а мать ежедневно готовила мясную трапезу («Ты должна есть мясо, чтобы у тебя было молоко», — поучала она, явно довольная собственным остроумием). Она показывала Алисе, как кормить («Не переживай, он с такой легкостью не подавится»), семидесятипроцентным спиртовым раствором дезинфицировала черный пупок, отвечая на обеспокоенные взгляды Алисы: «Не волнуйся, ему не больно» и «Нечего бояться, он не упадет, это не первый малыш в мире, которого купают, и не первый, которого купаю я». Йонатан же в глубине души надеялся, что среди такой бурной деятельности забудется его недопустимое опоздание на роды.

Через пять дней после родов директор Шауль позвонил Йонатану вечером и после поздравлений на тему Торы, хупы и добрых дел поинтересовался, может ли он завтра провести свои уроки. Йонатан не сказал ему, что меньше всего на свете он хочет именно этого, а ответил со свойственной ему задабривающей интонацией, что, если нет другого решения, он, конечно же, приедет. Шауль с сожалением посетовал, что, сколько ни пытался, не смог найти ему замену на завтра, что уже два дня посылает в класс какого-то несчастного стажера, и начал перечислять все выходки, которые тому устраивают ученики.

— Ребята просто по тебе скучают. Йонатан, они тебя искренне любят, а это, поверь, случается не с каждым учителем. Так и знай.

Йонатан сомневался, правда ли, что ученики соскучились — откуда директору знать, ведь не пришли же они к нему и не сказали, что скучают, но тем не менее с напускным безразличием заключил:

— Ну, раз они скучают, то я точно приеду.

Так Йонатан следующим утром оказался перед учениками, которые в течение десяти минут с энтузиазмом футбольных фанатов распевали поздравительную песню, колотя в такт по партам. Ему хотелось присоединиться к их бесшабашному пению, но вместо этого он принял серьезный вид и веско произнес:

— Спасибо, ребята, спасибо, а теперь вернемся к ѓалахическим законам по поводу приготовления пищи в субботу. Я хочу вкратце повторить материал. На прошлом занятии мы говорили о том, можно ли еще раз погружать в горячую жидкость уже сваренную пищу. Мы узнали, что в этом случае ашкеназы как раз таки менее строги, чем сефарды.

Бен-Цур возмущенно перебил его:

— Но учитель, какая разница, ашкеназы или сефарды? Если можно, то можно, если нельзя, то нельзя. Вопрос в том, что сказал Господь, при чем тут все эти глупости о том, где родилась моя бабушка? Кого это вообще волнует? — Он вдохнул, посмотрел на Йонатана и сменил интонацию с запальчивой на язвительную. — Ведь по сути все эти законы, меняющиеся от общины к общине, всего-то и показывают, что ѓалаха — дело несерьезное, — добавил он.

Йонатан попытался объяснить, что важно каждому сохранять обычаи предков, чтобы традиция не прервалась, но знал, что говорит неубедительно. Зачем он рассказывает им вещи, в которые и сам уже не верит, которые тянутся за ним шлейфом со времен наивного воодушевления первого года в ешиве, а теперь это не что иное, как заусенец — отказывается быть частью тела, но и не хочет оторваться. Почему он так боится поделиться с ними своим сложным и противоречивым духовным миром, который на самом деле его занимает? Почему не обсуждает с ними то, что ѓалаха прекрасна, но при этом необходимо постоянно помогать ее течению, спасать ее саму от страхов, которые не позволяют ей услышать новые вызовы времени? О сложности современной религиозной жизни, в которой мы — обитатели нескольких разных, порой несочетаемых миров? Почему, притворяясь искренним, он все же пичкает их замшелой религиозностью, которой кормили его самого, и заставляет их чураться ее так же, как делает это и он сам?

14

За день до обрезания Мика явился в Шаарей-Ора, постучался в дверь семьи Бардах и объявил изумленной матери Алисы:

— Я приехал помочь.

— Помочь? — недоуменно переспросила она, не сумев скрыть подозрительную ноту в голосе. Ведь именно из-за него она чуть не заставила Алису расстаться с Йонатаном перед помолвкой, потому что генетика — это не шутки, и надо найти в себе силы притормозить любовь, так как главное в жизни — обыденные заботы и дети, здоровье и заработок, а не все эти безответственные юношеские влюбленности. Однако в итоге она тогда велела себе сдержаться и ничего не сказала дочери.

— Да, помочь с обрезанием, — ответил Мика онемевшей от неожиданности женщине и взмолился: — Скажите только, где оно будет проходить, и я пойду и там наведу чистоту.

— В старой ашкеназской синагоге, — обронила она и осталась стоять как вкопанная, не зная, сообщить ли молодым родителям о прибытии назойливого брата или, наоборот, скрыть это от них.

Мика побежал к запертой старой ашкеназской синагоге, вскочил внутрь через открытое окно, набрал в маленькой кухне ведро воды, вооружился найденной в углу шваброй, а на одной из полок над раковиной нашел остатки желтоватой жидкости для мытья полов и накапал ее в ведро, разулся, поставил ботинки на подоконник, затем выплеснул воду на пол синагоги. Мутная вода и пена окружили его ступни, которые начали терять устойчивость на холодном полу. Он стал энергично сгребать воду к наполовину забитому канализационному отверстию, откуда она понемногу выплескивалась на широкую площадь перед синагогой. Затем подтащил престол Элиягу[175] к ковчегу, вылез в окно и отправился в торговый центр Шаарей-Ора. Там приобрел упаковку шариков и два белых листа ватмана, вернулся в синагогу, проворно надул шарики и развесил их над бимой в два ряда крест-накрест. В завершение склеил листы ватмана и кривоватым почерком вывел на них: «Поздравляем!! Добро пожаловать на обрезание Идо Лехави» — и повесил плакат у входа в синагогу.

После трехчасовых трудов довольный Мика разлегся на задней скамье синагоги, набрал номер Йонатана и сказал:

— Привет, Йонатан, я приехал вас навестить. Я в ашкеназской синагоге, зайди ненадолго, вход через окно.

Увидев плакат «обрезание Идо Лехави», Йонатан потерял дар речи, а потом закричал на Мику:

— Ты с ума сошел? Кто тебе сказал, что мы его назовем Идо? Что ты лезешь в мою жизнь? Без конца пытаешься ею руководить. Это наше решение, мое и Алисы — никого другого!

Он присел на скамью и ощутил укол знакомого ему чувства вины — зачем он так болезненно реагирует на добрые намерения Мики, ведь тот делает все из самых добрых побуждений.

— Йонатан, успокойся, — сдержанным и рассудительным тоном произнес Мика. — Ты думаешь, кто-то сомневается? Конечно, вам решать, никому другому, это ваш ребенок. Я только говорю, что вы удостоились возможности назвать малыша именем Идо. Это привилегия. Что тебя напрягает? Вот бы у меня был сын и мне бы выпала такая возможность… — его голос задрожал. — Но меня никто не хочет, им не нужен тронутый, они хотят без изъянов, с иголочки.

— Ты несешь чепуху, — сухо произнес Йонатан и, не прощаясь, злой, пошел к дому семьи Бардах, представляя, как завтра те в приподнятом настроении, нарядные, придут на обрезание, увидят поздравительную надпись и их лица искривит гримаса, означающая, что они оказались в сфере «негодного». Ему не хотелось сейчас ссориться с Микой, но он решил завтра на заре побежать в синагогу и сорвать плакат. Вспомнилось другое, давнее, утро, когда он в пять утра прокрался в ешиву и один за другим вырывал из книг Танаха листы с надписью «король Мика Первый».

Войдя в дом Бардахов, Йонатан обратил внимание, что впервые перешагивает через его порог, не постучавшись. Алису он нашел радостной — вот и возвращаются былые веселые дни — и предложил ей выйти прогуляться. Она этому явно обрадовалась, крупные серьги в ее ушах запрыгали в такт ее согласным кивкам, и с нескрываемым воодушевлением Алиса попросила у матери разрешения оставить с ней малыша («Ох, не могу поверить, что уже оставляю его, он такой крошечный», беспокоилась она, но в ее голосе звучало ликование).

— С удовольствием, — ответила мать. — Мне доводилось в жизни растить младенцев, — захихикала она, состроив многоопытное лицо, и Йонатан вновь захотел за что-то спрятаться, на сей раз — за ее смех.

На Шаарей-Ора медленно спускался вечер.

— Хочу пойти в новый квартал, — попросила Алиса. — С тех пор как туда вселились жильцы, я там не была.

За усеянную чертополохом гору цеплялись ряды безупречных домов с просторными, ухоженными дворами. Первые ростки травы и плодовых деревьев радовали глаз свежей зеленью. Йонатан опасался, что если они продолжат путь в сторону старого квартала, то минуют синагогу и янтарные глаза Алисы высмотрят плакат, и что тогда он сможет сказать в свое оправдание? Они пока обходили молчанием его возмутительное исчезновение в ночь родов, а теперь этот злосчастный плакат может все погубить. Поэтому он решил опередить события, деланно зевнул и обратился к Алисе:

— Давай присядем в кондитерской в торговом центре и закроем вопрос имени малыша. Мы ведь столько раз это обсуждали, но так ничего и не решили.

В его глазах зажглась озорная искорка, которая перекинулась к ней и снова метнулась к нему. Они вошли в кондитерскую и сели за столик.

— Как ты теперь считаешь? — тихо спросила она.

— Начнем с тебя, — попытался он отдалить неизбежное. — Принято, что имя первому ребенку выбирает женщина. После всех мучений первой беременности выбор достается ей, — галантно продолжил он, и Алиса достала из сумочки листок, провисевший на их холодильнике несколько последних месяцев, со списком выбранных имен.

— Первое имя, которое мне нравится, — Нета, — она сделала паузу, чтобы увидеть его реакцию на вполне ожидаемое предложение.

Он произнес:

— Это может быть символом возрождения того Неты, — имея в виду младенца, которого она не доносила и которого Йонатан всегда звал Нета, потому что это имя годилось для обоих полов.

Алиса поспешила продолжить объяснение:

— Нета, «росток», означает рост, корни, устойчивость. А второе имя — Ади, в честь папы моей мамы, дедушки Эдди, и в память об Идо. Ади ведь звучит очень похоже на Идо.

— Если так похоже, может, назовем уж Идо? — несмело предложил Йонатан, но само упоминание имени Идо заставило ее так измениться в лице, что он тут же пожалел о своих словах.

— Дорогой мой, я тебя прекрасно понимаю, но мы не можем назвать его Идо. Первый Идо, хаврута твоего отца, погиб в первой ливанской войне двадцати трех лет от роду. Второй Идо умер от рака всего в четырнадцать. Мне этого достаточно. Не хочу добавлять к цепи трагедий еще одного Идо. — Она подняла на него встревоженные глаза и добавила: — Йонатан, ты знаешь, что я из бельгийской семьи, у нас вообще не верят в такие предрассудки, как судьба и рок, но я заранее говорю, что я на это не готова. Девять месяцев я проносила его в животе, это было непросто, и я откровенно тебе признаюсь: при всей моей рациональности мне страшно его назвать Идо. Не только твоему папе позволено спрятаться и захлопнуть за собой дверь. Нам тоже можно взять с него пример и раз в жизни сказать «нет» в ответ на все его намеки.

Все поколения, стирающееся из памяти лицо Идо, самоизоляция Эммануэля, гостиная-памятник раввинши Анат, постоянный страх болезни Мики, а теперь еще и открытый протест Алисы — все сосредоточилось в одном малютке, который сейчас лежал в доме своих дедушки и бабушки, ничуть не интересуясь тем, каким именем его нарекут.

Когда они вернулись с вечерней прогулки, Алиса попросила свою маму выйти с ней на улицу, жестом позвала Йонатана следом, и за дверью в полной тишине провозгласила:

— Мы решили назвать нашего сына в честь дедушки Эдди.

— Вы назовете его Эдди? — мать от волнения едва выдавила вопрос, будто ища подтверждения, что правильно расслышала, и было очевидно, что она рада, но при этом удивлена и жалеет ребенка, которому придется жить в мире с таким странным именем.

— Мы думали — Ади, это и близкое к Эдди, и по-настоящему израильское имя, — объяснила Алиса, и ее растроганная мать пролила слезу, обняла ее, подошла к смущенному Йонатану и обняла его, и он знал, что в этот момент его грех прощен. Вот, впервые в жизни он находится в крепких объятиях своей тещи. Быть может, когда-нибудь она даже станет для него заменой отдалившейся матери, подумал он. А теща тем временем бросилась к телефону, чтобы разбудить своих уже наверняка спящих сестер и возвестить им, что имя их отца не будет забыто.

15

Йонатан проснулся рано, по сигналу будильника в мобильном, произнес «моде ани», омыл руки, безмолвно облачился в заранее подготовленные праздничные одеяния (белоснежную свадебную рубашку, которой не касался после шева брахот; брюки с «субботы жениха»[176], которые Алиса вместе с ним выбрала в магазине «Гольф» в Тальпиоте; обычные субботние туфли) и бодро пошагал к старой ашкеназской синагоге.

Шесть часов утра — в уже открытой синагоге не было ни души. Оглядевшись, он без колебаний снял плакат, яростно разорвал его, нетерпеливо сложил вчетверо и поспешил отправить в зев большого зеленого контейнера на углу. До начала молитвы в миньяне, которая, по его подсчетам, должна была начаться в половине седьмого, оставалось двадцать минут.

Он давно уже мечтал помолиться в одиночестве, задерживаясь на каждом слове, будто признаваясь в любви, наделяя каждое слово особым значением, останавливаясь перед ним и всматриваясь, — без той поспешной необходимости протараторить молитву и быстро покатить в Бецалели, нервно поглядывая на часы, чтобы убедиться, что не опаздывает. Сейчас он приступил к утренним благословениям так истово, что чуть не расплакался. «Все мы, и наши потомки, и потомки наших потомков, познаем имя Твое и бескорыстно изучать будем Тору Твою» — видно, чтобы познать имя Его, необходимы потомки, осенило Йонатана, они не мешают этому познанию, а, наоборот, формируют его. Трудно быть в мире одному и знать Всевышнего.

Затем он неспешно наложил тфилин и очистился своими любимыми словами «воспойте Ему и пойте Ему; поведайте о всех чудесах Его» и продолжал вплоть до «да будет вечно прославляемо Имя Твое, Царь наш, Бог»[177], а перед словами «да возвеличится» остановился, потому что в этом месте одинокий молящийся должен дождаться кантора и других членов общины. Он оставил молитвенник открытым и поднялся в женское отделение, где стоял большой книжный шкаф. Ему хотелось прочесть что-нибудь прежде, чем соберутся еще девять мужчин и потребуется вернуться на мужскую часть синагоги.

С книжной полки он взял не что иное, как Пятикнижие, раскрыл его на недельной главе и стал мелодично читать, досадуя, что со дня свадьбы отказывает себе в простой радости регулярного чтения недельной главы.

И только когда собрались другие молящиеся — пенсионеры из числа первых жителей Шаарей-Ора (Йонатан не увидел никого моложе сорока пяти лет) — и один из них уверенно приступил к первым словам молитвы, Йонатан начал спускаться по лестнице и случайно заметил в небольшом коридоре перед женским туалетом матрас, на котором кто-то лежал.

Он подошел, уже заранее зная, кто это. Попробовал его разбудить. Ведь скоро, сразу после молитвы, сюда начнут стекаться люди, а в полдевятого состоится церемония, потому что моѓель[178] сказал, что в девять с четвертью должен уезжать на следующее обрезание. Но Йонатану стало жалко спящего брата. Только после молитвы, которая продлилась всего двадцать три минуты, — Господи всемогущий, как так можно молиться, — вернулся и потряс его:

— Мика, вставай, Мика, вставай.

Мика отказывался пошевелиться или хотя бы раскрыть глаза, и Йонатану ничего не оставалось, как запихнуть ему в ухо кончик кисти цицит — так он будил его в беэротском детстве пятнадцать лет назад, и так будил их обоих Эммануэль к молитве в летние каникулы. Мика встрепенулся и со смутным негодованием спросил:

— Что случилось, что случилось?

Йонатан успокаивающе ответил:

— Все хорошо, только почему ты не сказал, что собираешься остаться здесь? Я бы тебе с удовольствием устроил ночевку у родителей Алисы, у них полно пустых комнат. Жаль.

На мгновение повисла напряженная тишина, а затем, к ужасу Йонатана, Мика разразился криком:

— Ах, почему я не сказал?

Йонатан тут же пожалел, что разбудил брата — только этой головной боли ему и не хватало. Мика продолжал:

— Потому что вы, ты и Алиса и ее мама, просто омерзительные люди. Чего я такого хотел? Поддержать вас, оказать посильную помощь. Но когда я приехал, твоя теща на меня так паскудно уставилась, как будто я пришел украсть ребенка, а ты на меня орешь, словно поймал меня с поличным. Знаешь что? Идите все вы к черту. Только одно знайте — без меня бы у вас ничего не было. Мир — как колесо, ты то наверху, то внизу, и вы еще ко мне приползете за помощью на коленях, но я с вами поступлю так же, как вы поступили со мной. Вы меня кинули, и я вас кину!

Даже за минуту до праздника обрезания первенца этот братец не может оставить Йонатана в покое.

— Давай-ка одевайся, приведи себя в порядок, скоро начнется обрезание, — Йонатан попытался успокоить Мику. — Мы все это обязательно обсудим, только позже, после церемонии.

Мика отозвался с неожиданной покорностью:

— Хорошо, ладно. Поверь, мне неприятно с тобой ругаться перед самым обрезанием, но имей в виду, что я обижен. Пойми меня. Не совладал с собой. Прости.

Йонатан собрался спуститься в зал, который уже покинули молящиеся. Он снял тфилин, хотя знал, что к церемонии придется их снова наложить. Когда он складывал тфилин в футляр, в синагогу вошел крупный мужчина, весь облик которого, походка и живой взгляд красноречиво свидетельствовали: это моѓель. Он поставил свой большой черный саквояж у кресла Элиягу, подошел к торопливому кантору и о чем-то спросил, тот сделал удивленное лицо и кивком показал на Йонатана, который подошел к моѓелю со словами:

— Я Йонатан, отец ребенка, очень приятно.

— Замечательно, Йонатан, да благословит вас Господь, — обрадовался моѓель. — Ваш тесть всю неделю со мной общался, такой приятный человек. Прежде чем начнется суматоха, хочу задать несколько вопросов в помощь и мне, и вам. Так вот, во-первых, знаете ли вы благословения, что именно надо говорить?

Йонатан кивнул.

— Прекрасно, — улыбнулся энергичный моѓель, чьи широкие пейсы были заткнуты за уши. — Во-вторых, среди молодых отцов в ешивах нынче распространилась мода делать обрезание самостоятельно. Все вдруг обнаружили мнения автора «Ор заруа»[179] и Роша[180], которые пишут, что отец обязан сам обрезать сына. Вы хотите самостоятельно обрезать своего сына или доверяете мне роль вашего представителя?

От одной только мысли, что через несколько минут ему придется занести над своим младенцем нож, Йонатан побледнел, сделал рукой отрицательный жест и с перепуганным видом произнес:

— Мы здесь простые обыватели, не аврехи.

— Вот и хорошо, — с улыбкой отвечал моѓель. — Лучше дать специалисту делать свое дело, а отец пусть делает свое. И последнее, цадик, и я вас отпущу за младенцем — у вас есть почетный список, кто сандак, кому достанется честь благословлять, а кто кватер?[181]

— Вот теперь вы задаете сложные вопросы, — рассмеялся Йонатан. — Об этом мне нужно спросить жену. Пойду-ка домой, скоро вернусь с младенцем и почетным списком.

Алиса уже ждала у входа в дом с малышом в коляске, и Йонатан предложил ей обсудить почетный список.

— Прежде всего, кто сандак? — шепотом спросил он.

— Мой папа, ладно? — попросила Алиса.

— Конечно, отлично. Значит, благословения достанутся моему папе, — ответил Йонатан.

— Здорово. Один-один, вот и все решили, — прыснула она. — Скажи-ка, — неожиданно спросила Алиса по пути в синагогу. — Тебе не кажется, что это ужасный ритуал? Вот мы топаем себе спокойно на обрезание, как на жертвоприношение младенца, который только что из меня вышел. Смотри, какой он маленький.

Йонатан ответил:

— Честно говоря, это и меня пугает, но похоже, что только так можно посвятить ребенка в еврейскую тайну. Стать причастным к этой тайне непросто и даже болезненно.

— И ты не боишься взять его в руки и передать моѓелю? — спросила Алиса со скрытой дрожью в голосе.

— Умираю от страха, — признался Йонатан. — А еще, представь себе, моѓель меня спросил, не хочу ли я сам его обрезать.

Анат, вся в белом, возбужденно подскочила к Алисе и обняла ее со словами:

— Я так волнуюсь. Обрезание — день, когда наказания откладываются, а врата милости открываются. Желаю вам, чтобы этого мальчика, дорогого нашего внучка, всегда сопровождала только милость.

Послышался крик: «Кватер!» — и Йонатан повернулся к теще и, вспомнив ее сердечное объятие накануне, жестом предложил ей отнести дитя туда, где властвовали мужчины. Она медленно прошествовала с малышом, словно десятки раз репетировала этот момент, моѓель произнес нужные стихи, Йонатан проговорил благословения, моѓель уложил младенца на колени отцу Алисы и проделал необходимое.

Ребенок заплакал, а Эммануэль своим скованным голосом, который от слова к слову укреплялся, произнес: «Бог наш и Бог наших отцов» — и голова Йонатана пошла кругом, ему показалось, что у него подкашиваются ноги. Он с настойчивой монотонностью повторял про себя: Ади, Ади, Ади, так его зовут, Йонатан, не ошибись, скажи громко: Ади, вот и все, Ади, и дело сделано. Он вообразил, как голос отца уже бесстрастно выговаривает «Ади, сын Йонатана» и сдержанно продолжает: «Да возрадуется отец сыну своему и мать — плоду своего чрева». Но тут распахивается пропасть тишины, такой нестерпимой тишины, от которой гудит голова, и он слышит, как отец постепенно взбирается по словам «Сохрани этого ребенка для отца его и матери, и да наречется имя его в Израиле» — и все, превратившись в слух, тянутся ближе к Эммануэлю, и сам Йонатан придвигается к нему поближе, и чувствует, как собственное тело предает его, кто-то другой завладевает его голосом, и у него вырывается слабый, трепещущий звук: «Идо, Идо». Тотчас слышится счастливый голос Эммануэля, запечатывающий и подтверждающий: «Идо, сын реб Йонатана и Алисы, да возрадуется отец сыну своему». И юркое адамово яблоко отца вдруг вспрыгнуло вверх, и вена на его шее в секунду посинела и грозилась лопнуть, но отец совладал с собой: «И мать — плоду своего чрева», и Йонатан хотел исправить: «Ади, Ади, сын реб Йонатана и Алисы», зачем он не написал имя на бумажке?

Только потом, во время медленного танца мужчин, которые пели «зара хая ве-каяма»[182], когда моѓель подозвал Йонатана и Алису, вынул изо рта маленького Идо Лехави пропитанную вином марлю и принялся объяснять, как менять ему повязки, Йонатан заметил тяжелый взгляд Алисы. На мгновение он ощутил леденящий, пробирающий до дрожи холод.

Сидя на праздничной трапезе в тесном зале при синагоге, они играли роль взволнованных родителей, тревожась от любого всхлипа младенца, благодаря каждого, кто подходил осыпать их поздравлениями. Только когда они вернулись в дом Бардахов, оставив обе пары родителей наводить порядок в зале, потому что младенца пора было кормить, а это Алиса предпочитала делать дома — только тогда разнеслись ее неизбывные рыдания и вместе с ними вопль:

— Хватит! Надоело! Мы же договорились об Ади. С чего ты вдруг сказал «Идо»? Хватит. Есть предел. Я так больше не могу. Хватит. Ты и двое твоих братьев ломаете мне жизнь!

Продолжая рыдать, она демонстративно прижала к себе своего Идо одной рукой, а второй оттолкнула Йонатана.

— Верно, мы договорились об Ади, но я ничего не мог поделать, на меня что-то нашло, я в самом деле не знаю, что случилось, и сразу хотел это исправить, но не мог так поступить — папа бы страшно обиделся.

— А как же моя обида, моей семьи и то, что ты не посчитался с нашим уговором, — все это не считается?

Она обратила на него полный ненависти взгляд и послала из глаз черных карающих ангелов[183]. Ему хотелось заплакать и упасть в ее объятия — зачем сейчас все эти разборки, пусть будет Ади, кого это волнует. Но презрение в глазах Алисы все усиливалось, и Йонатану показалось, что земля вскоре разверзнет уста свои и поглотит его[184], и ему захотелось спуститься внутрь корабля, лечь и заснуть[185]. Даже погрузиться во чрево какой-нибудь рыбы. Но вместо этого дверь раскрыла дрожащей рукой мать Алисы, и ее лицо выражало враждебность, смешанную с глубоким, неизгладимым разочарованием. Ужаснее всего было то, что она молчала, не говорила ни слова, не ругала его, как он мог так поступить после того, как они ей специально сообщили об этом только вчера, и она пригласила всех своих родственников со всей страны, даже тетю Лею, чудом пережившую войну, побывавшую в лагере для переселенных лиц, а ныне страдающую от прогрессирующей глаукомы и почти слепую — и та специально вызвала такси, чтобы из дома престарелых в Герцлии поехать в Шаарей-Ора, водитель такси ждал ее в течение всего мероприятия, тетя Лея потратила огромные деньги ради того, чтобы оказаться на обрезании первого младенца, названного именем ее брата Эдди, благословенной памяти. Господи всемогущий, как он мог?

16

Как восемь дней назад, перед ним снова во всей своей остроте встал вопрос: кому теперь позвонить. Вопрос, казалось бы, незначительный, но от ответа на него многое зависело — как и от того, например, где находиться в Йом Кипур или с кем напиться на Пурим. Словом, один банальный вопрос может быть соткан из переживаний, боли, злости и даже мазохизма.

Йонатан позвонил Мике и боязливо спросил:

— Мика, где ты? Ты мне нужен.

— Чего ты еще от меня хочешь? — неприязненно буркнул Мика. В его голосе еще звучали нотки обиды.

— Не спрашивай, — Йонатан вкратце пересказал все, произошедшее с момента обрезания.

— Ненормальная твоя Алиса, ненормальная, — Мика использовал повод напасть на женщину, которая никогда не могла скрыть своей к нему неприязни, но, увидев, что Йонатан не реагирует на его выпады, немного смягчился. — Знаешь что? Давай посидим вдвоем спокойно. Я уже в Иерусалиме, в своей комнате, занимаюсь иском против Гейбла. Помнишь этого Горена? Говорю тебе, он самый настоящий шут, постоянно требует денег, а взамен ничего не обещает. Теперь я нашел кого-то посерьезнее: Михаэля Лопеса, он сюда из Парижа приехал работать. Этот не шутки шутит.

Но у Йонатана не было сил на осмысление Мининых монологов, и он перебил:

— Ладно, созвонимся, когда я буду в Иерусалиме, — и сел на последний автобус из Шаарей-Ора.

Липкий страх ни на минуту не покидал его, и Йонатан намеренно не сопротивлялся болтанке в автобусе, чуть ли не специально ударяясь об окно. Испарину, выступавшую на ладонях, он утирал о тонкие субботние брюки, в которых был на церемонии обрезания. Оказавшись на полупустой центральной станции в Иерусалиме, он испугался еще сильнее. Ему мерещилось, что каждый находящийся на станции человек представляет для него угрозу. Чтобы поскорее прогнать страх, он набрал номер Мики:

— Я уже на станции, — произнес он неохотно, даже стыдливо: он, Йонатан Лехави, кого считали подающим надежды ученым ешивного мира, о ком все говорили с уважением, теперь полностью зависит от Мики, клинический диагноз которого включает гипоманию и биполярное расстройство[186].

— Ты говорил, что живешь в какой-то комнате? Где именно эта комната? — спросил он Мику.

— Ты что, не знаешь? — шутливо ответил Мика. — На верхнем этаже ешивы на въезде в Иерусалим, последняя комната слева, номер семьдесят один, постучи быстро три раза, и я тебе открою.

Должно быть, у Мики кончились деньги, и теперь он скитается по незаселенным комнатам в ешивных общежитиях, проникает туда и живет, пока его не выгонят, пришел к выводу Йонатан. Он шел по длинному коридору второго этажа общежития, видел заполненный учащимися бейт мидраш — и что-то внутри него сдвинулось и вышло из берегов.

Мика никуда не денется, как и комната, которую он занял, сказал себе Йонатан, осторожными шагами заходя в большой зал, взял Гемару, лежавшую на одном из пюпитров сзади, и, словно унесенный мощным течением, погрузился в главу в конце трактата «Кидушин». «Раби Меир учит, — читал он медленно, нараспев, как не делал уже много лет, с тех пор как оставил ешиву в Йоркеаме. — Каждый человек должен учить своего сына чистому и легкому ремеслу и просить милосердия у Того, Кому принадлежит богатство и имущество[187], ведь ни бедность не от ремесла, ни богатство не от ремесла, а только от Того, чье богатство. …Тосефта учит:[188] рабби Неѓорай говорит — я оставил все ремесла мира и учу сына только Торе». Йонатан задумался, есть ли у него ремесло и считается ли ремеслом преподавание полным гормонов старшеклассникам и готов ли он на время бросить Бецалели и вернуться к Торе, посвятить ей всего себя. Ему вспомнился другой отрывок из «Кидушин», с двадцать девятого листа, о том, что отец обязан учить сына плавать, «пускать его по воде» — быть может, плавать не только в реке, среди грозящих утопить его волн, но и по непредсказуемым волнам этой жизни.

Сожаление об уходе из ешивы все сильнее жгло ему глаза — если бы он только остался, не позволил бы себе поспешно и напрасно отступить, к чему побудила его Алиса, пусть и не говоря этого явно, а просто устроив иной образ жизни, называемый ею «нормальным».

Если бы он устоял, не поторопился сбежать из ешивы в Йоркеаме, если бы не ушел в себя после смерти Идо (как Эммануэль, когда его Идо Беэри погиб на войне) — тогда бы он, Йонатан Лехави, сейчас был ведущим преподавателем в ешиве, у него были бы ученики, он построил бы свой педагогический метод на Рамбаме и ришоним, и благодаря ему ученики оставались бы в мире Торы, сами бы становились преподавателями, распространяли бы его метод среди нового поколения учеников. Что еще еврею нужно, ведь счастлив тот, чей труд — Тора[189]. Пока его переполняли эти «если», позвонил Мика и спросил, где он.

— В бейт мидраше, — прошептал Йонатан, вспомнив, что у двери висит большой плакат: «По указанию главы ешивы просим не говорить в бейт мидраше по мобильным устройствам». Он уже видел множество направленных на него неодобрительных взглядов, а Мика тем временем насмешливо говорил:

— Зачем ты туда пошел? Скучно тебе? Иди уже сюда, поверь мне, там от тебя ничего не убежит. Книги никуда не денутся. Поверь.

Йонатан знал, что желание угодить снова велит ему поспешить по огромному коридору, дверь за дверью, минуя портреты прошлых руководителей ешивы, взирающих на него строго и хмуро. Он бежал, будто шеренга студентов ешивы рьяно гонится за ним, неистово обвиняя: как ты посмел закрыть Гемару? А за ними еще вереница преследующих корит: только твоя жена родила, как ты от нее сбежал, какая жестокость (они говорят на ашкеназский манер, ахзориес[190], и «жестокость» от этого звучит гораздо хуже), да еще и не сдержал слова и назвал ребенка Идо, а ведь кто изменяет договору, тот в проигрыше[191], и ведь мир в твоей семье с Алисой важнее всего. И все это ты совершил на обрезании своего первенца, чей путь к вам после выкидыша был нелегок — сына, которого тебе еще учить ремеслу, и что ты ему объяснишь? Что в вашей семье распространено ремесло побега и отступления?

Он поднялся на верхний этаж. «Постучи три раза, и я открою, — напутствовал по телефону Мика. — Тут куча зануд, нет желания открывать каждому, кто стучится или скребется».

Теперь настал черед Йонатана занять место скитальца, чья жизнь упакована в синий рюкзак «Дженспорт», а Мика оказался «домовладельцем» с собственной комнатой в Иерусалиме. «Домовладелец» выслушал повесть скитальца о череде событий и с серьезным, взрослым видом спросил:

— Но разве ты не мог там остаться? Зачем вести себя так драматично?

Йонатану хотелось сказать, что только по вине Мики он здесь, в этой смрадной безнадежной комнате, прокричать, что именно Мика внес безумие в его семейную жизнь.

— Но теперь-то что, — раздумчиво поднял глаза Мика. — Ты хочешь со мной тут поселиться?

— Разве это возможно? — вопросом на вопрос ответил Йонатан.

— Все возможно, вопрос только в том, зачем тебе это. Ты ведь можешь сегодня переночевать в своей с Алисой иерусалимской квартире, насладиться тишиной и одиночеством, успокоиться, а завтра вернуться в Шаарей-Ора, получить немного тумаков, извиниться, и все вернется в свою колею. Зачем тебе все баламутить? Да и жизнь тут, между нами говоря, не сахар. Каждый день приходит какой-то местный секретарь и велит мне выметаться, носит официальные письма от главы ешивы, где тот меня информирует, что я незаконно завладел комнатой в ешиве, и что они намерены вызвать полицию. Это, прямо скажем, не ужасно, но и не слишком приятно. Кроме того, тебя здесь узнают. Плюс-минус завтра же они заметят, что за звезда к ним приехала, и начнут донимать тебя вопросами. Честно говоря, это не стоит того. Я сюда попал только после того, как у меня кончились деньги на аренду — немного пожил у родителей, но мы постоянно ссорились. Они хорошие люди, но мы на разных волнах, и я уже не мог с ними оставаться ни минуты. Но ты смотри, теперь у тебя есть сын Идо, может, к тебе они отнесутся по-другому, — Мика широко улыбнулся Йонатану.

Ночь Йонатан провел на верхнем ярусе колченогой двухэтажной кровати в захваченной Микой комнате. Ему не спалось, да и громкий ритмичный Микин храп делал свое. Он раздумывал, не сбежать ли, не поехать ли спать в их с Алисой квартирку с видом на Эйн-Карем, не вернуться ли в дни до родов, когда все хорошее еще было у него впереди. У них. Но он знал, что не сможет там находиться без Алисы, и вообще — не может быть сейчас один.

Утром их разбудил стук швабры об дверь, а в щель под дверью просунулось официальное оповещение от ешивы, что если сегодня до двенадцати комната не останется пустой, чистой и прибранной, то дирекция ешивы будет вынуждена обратиться в полицию с жалобой о вторжении.

Мика смял письмо, безучастно скомкал его в шарик и бросил в мусорное ведро.

— Каждое утро так, этот громила приходит и сует мне под дверь бумагу. Как будто этих сволочей в полиции хоть на грош это заинтересует. Между нами говоря, я никому не мешаю. Тут полно пустых комнат. Кто ушел в армию и оставил пустовать кровать, кто женился, у кого кризис среднего возраста начался — не учится, ищет себя, находит. Знаешь, тут шутят, что под некоторыми кроватями валяются трупы зубрил, умерших от прилежания, и никто об этом даже не знает. Но дирекции нечем заняться, вот они и нападают на меня.

Полный стыда за проведенную ночь, Йонатан вышел из общежития, на автобусе поехал в Бецалели, встал перед классом и принялся преподавать субботнюю ѓалаху, будто ничего в его жизни не изменилось. А после первого урока к нему подошел Бен-Цур и чутко поинтересовался здоровьем малыша, на что Йонатан произнес: слава Богу, подрос — в надежде, что Бен-Цур не заметил его испуганной интонации.

Затем он вернулся в бейт мидраш и снова погрузился в Гемару: стал с начала читать найденный на пюпитрах трактат «Кидушин», с головой погрузившись в него, пока не позвонил встревоженный Мика и спросил, куда он делся. Когда Йонатан вернулся в комнату, Мика упрекнул его:

— Ты ненормальный, почему не позвонил сегодня Алисе? Ты лезешь на высокое дерево, потом не сумеешь спуститься. Подумай как следует, что ты делаешь.

Наутро — снова пробуждение от шума швабры. При помощи простых отмычек дверь распахнулась, в проеме возник глава ешивы, рядом с ним — директор, позади — двое гордых собою «взломщика». Йонатану показалось, что ему мерещится, но глава ешивы, в костюме и с седеющей бородой, оглядел их обоих сочувственно и насмешливо. Затем, однако, состроил гневную мину и резко заговорил:

— Доброе утро, я прошу вас покинуть эту комнату. У нас здесь ешива, а не гостиница или пансион. Из-за того что мы находимся у въезда в Иерусалим, сюда постоянно являются всякие типы, и нам очень важно не быть общежитием для людей, которые здесь не учатся.

Мика сонно взглянул на него и бесцветным голосом спросил:

— Но, уважаемый рав, как насчет гостеприимства? Поверьте, мы никому тут не вредим.

Глава ешивы секунду помолчал, словно взвешивая возможность поддаться очарованию Мики, и наконец ответил:

— Вы хороший парень, и я был бы рад пригласить вас домой, но здесь — ешива, а не ночлежка, нельзя позволить тому, кто здесь не учится, постоянно здесь ночевать. Я ни в коем случае не стремлюсь никого задеть, а хочу поступить с вами по совести, поэтому можете остаться до утра пятницы, а в воскресенье я уже вселю сюда учеников ешивы. Знаете ли, у нас, слава Богу, во всем интернате нет ни единой пустой кровати. — Только после этого он, словно впервые заметив Йонатана, холодно спросил: — А с вами что, цадик?

— Я всего лишь его гость — гость вашего гостя, — сказал Йонатан, желая отделиться от принявшего его в гости и злодеяний последнего, а после паузы добавил: — Но я бы хотел здесь учиться, это возможно?

— Разумеется, — отозвался удивленный ответом глава ешивы. — Проведите у нас несколько дней, позанимайтесь с утра до вечера, убедитесь, что вам это подходит. Если подходит, договоритесь о собеседовании с равом Вайсблумом, который отвечает за прием в ешиву, побеседуйте с ним на ученые темы, и он, возможно, вас примет. А пока вы не наш студент, и я прошу вас о том же, о чем просил его. — Он с явным негодованием ткнул пальцем в сторону Мики. — Освободить помещение.

Этого происшествия ему хватило. Он хотел начать все с начала, поехать в их квартирку, найти там Алису и убедиться, что они — обычная пара. Просто-напросто молодые родители, начинающие вместе, удивляясь и побаиваясь, растить своего первого младенца. Но он знал, что Алиса его не ждет, что ему нет прощения, что он по собственной вине сделался опасным человеком, которому нельзя оставаться одному, потому что он сам себе может навредить, и что он не готов назавтра вновь оказаться в неловкой ситуации с главой ешивы. Он решился ехать к родителям на улицу Йордей-ѓа-Сира.

Йонатан предполагал, что отца не будет дома, а только мать, но, как ни странно, не оказалось их обоих, и он нашел ключ, затолканный куда-то в глубину его набитого кошелька. На секунду он смутился, что вторгся непрошеным, и, чтобы развеять смущение, стал осматривать многочисленные портреты Идо, заполонившие все возможные поверхности в гостиной. Он поймал себя на мысли, что в их с Алисой маленькой гостиной нет ни единой фотографии Идо. Как-то он хотел повесить, но Алиса сказала: «Йонатан, нужно продолжать жить, нельзя же, чтобы наш дом стал мемориалом».

Он покрутился по пустой, чистой квартире, обнаружил множество висящих на холодильнике записок с именами (на выздоровление, брак и обогащение) и, завершив обход квартиры, развалился на диване. В маленькой тесной квартире, куда их родители решили втиснуть свою жизнь, у него не было своей комнаты и даже значимых воспоминаний. Она ему представлялась не домом, а, скорее, убежищем, местом, где можно приклонить голову и, когда потребуется, залечить душевные раны.

В замке уверенно повернулся ключ, и в двери показался Эммануэль. Увидев друг друга, оба были явно удивлены.

— Папа, что ты здесь делаешь? — вымолвил первым Йонатан.

— Я… — извиняющимся тоном промычал отец. — У меня немного заболела голова, я пришел немного отдохнуть и скоро вернусь в оптику. А ты? — с любопытством спросил он.

— У меня тоже болела голова, — ответил Йонатан, наморщив лицо так, будто кто-то стянул его изнутри.

— Постой, но как ты оказался здесь, разве ты не должен быть с Алисой и Идо в Шаарей-Ора? — Эммануэль недоуменно поднял свои почти сросшиеся брови.

— Ладно, буду честен. Я хотел назвать нашего сына Идо, но Алиса возражала. Она боялась того, что это имя за собой влечет, и предложила назвать его Ади, в честь ее дедушки Эдди. Я поддался на давление ее и тещи, и мы втроем решили назвать его Ади. К тому же принято давать женщине выбрать имя первому ребенку. Но в итоге во время обрезания я тебе прошептал — Идо. Что-то мною овладело, может, сам Идо овладел, не оставил выбора. И теперь семья Алисы настолько разозлена, что я был вынужден сбежать. Поэтому я здесь.

Эммануэль смерил Йонатана долгим, тревожным и удивленным взглядом:

— Ой-ой-ой. Я так надеялся, что Идо не приведет к разрыву между вами, так надеялся. Даже наоборот, думал, что он сможет вас объединить. — Его лицо залила смертельная бледность, но он пытался совладать с собой: — И что же теперь? Если я могу чем-то помочь, скажи. Или проще всего — изменим имя на Ади, и все образуется. Я готов поговорить с дорогой Алисой. Готов туда поехать. Я все сделаю, только скажи. Хочешь, сделаю это?

— Хороший вопрос, — безнадежно проговорил Йонатан, чувствуя, что должен успокоить перепуганного отца.

— Раз так, побудь здесь пока, успокойся и потом поезжай в Шаарей-Ора, — предложил отец. — Они, семья Бардах, нас простят. Я уверен. Они прекрасные люди. Совершенно замечательные. Ведь самое трудное в жизни — носить в себе обиду.

Но Йонатан еще не чувствовал в себе способности вернуться к Алисе. Извинения сейчас не помогут, сказал он себе, нужно дать времени сделать свое. И он воспользовался искусством Эммануэля молчать.

Эммануэль отправился принимать ванну, и почти сразу, как по уговору, явилась Анат. Увидев Йонатана, она воскликнула:

— Я так рада, что ты не сдался и назвал его Идо, несмотря на давление! Никто мне не говорил, что было давление, но я знаю. Поверь, я знаю, я все чувствую, — и после недолгой тары добавила: — Теперь ты со мной и с Идо.

Она ликующе протянула к нему руки, крепко его обняла, и Йонатан даже немного смутился от проявления такой близости — он не мог вспомнить, когда мать обнимала его последний раз. Анат разжала объятия и снова проникновенно повторила:

— Вот и все, мой Йон. Теперь ты со мной и с Идо, — и ему на секунду показалось, что кроме этих слов ему ничего больше не нужно.

— У меня есть особый травяной настой, — сообщила Анат, — давай попьем, — и, увидев, что он замешкался, будто не решаясь пришвартоваться в безопасной гавани, которую она предлагает, не стала дожидаться ответа и принялась заваривать травяной чай. Она, как когда-то, во время совместных чаепитий с Идо, добавила туда две палочки корицы и, наблюдая, как Йонатан пьет, сказала:

— Йон, ты не представляешь, как я рада твоему возвращению. Я ждала тебя столько лет. Столько лет молилась за тебя одного.

— Но, мама, что теперь? — Он хотел, чтобы она взяла его под крыло, защитила от паники, обуревавшей его еще с тех пор, как он сбежал из Шаарей-Ора. С тех пор, как Идо. С тех пор, как Мика. С тех пор, как она отстранилась от него, своего старшего сына, и погрузилась в постижение псалмов, трактата «Бава кама» и бесконечный полив кустиков бонсай.

— А теперь, — произнесла она голосом, по которому он так тосковал, — теперь ты должен вернуться к Торе, которую оставил. Только потом ты сможешь вернуться к Алисе. Сейчас ты обессилен, ты уже не знаешь, кто ты, за что хочешь бороться, а за что нет. Поэтому побудь пока здесь, приди в себя, вспомни себя, свою сущность, свою чистую душу, свою великую Тору, которую забросил после свадьбы, и только тогда по-настоящему вспомни Алису. Ты увидишь, что как в воде лицо — к лицу, так сердце человека — к человеку[192]. Потом и Алиса тебя вспомнит. Я знаю — все образуется.

17

Алиca увидела на экране телефона «Йонатан» и не знала, ответить ли, что сказать, и как он имеет наглость звонить, когда она уже третью ночь валится с ног с Идо, который кричит и не засыпает.

Все же она ответила:

— Да.

— Алиса, я хочу попросить прощения, — тихо выговорил Йонатан и, воспользовавшись тем, что она молчала, продолжил, запинаясь: — Я хочу попросить прощения, что назвал нашего сына Идо, а не Ади. Я знаю, что мы вместе решили иначе, и я сам совершенно не этого хотел. Я мечтал избавиться от постоянного присутствия Идо, который не отпускает меня, но не смог.

Он замолчал. Алисе хотелось смягчиться, спросить, где он, рассказать ему, как ей тяжело одной, и сказать: «Давай, мой Йон, давай все оставим позади и будем вместе», но вдруг ее захлестнула волна черной злобы и желание бросить трубку, однако прежде следует наорать на него, даже обругать, да, выругаться, для чего нужны ругательства, если не для того, кто так низко поступает с женой, родившей после выкидыша? Пусть не смеет ей больше звонить, они встретятся в суде.

— Йонатан, как тебе не стыдно?! Как? — услышала она собственный крик.

После недолгого молчания Йонатан ответил:

— Алиса, я сожалею. Мне стыдно, но мне нужно время для себя. Правда. Время для внутренней работы, исправления. Я могу надеяться, что ты готова мне его дать?

И снова повисла тишина, и Йонатан отметил, что она не отказала ему сразу, а это уже немало.

Он огляделся. Комната была крошечной, как обитель монаха. Большую часть тяжелой мебели родители продали при переезде из большого дома в Беэроте в маленькую старую квартирку на улице Йордей-ѓа-Сира. «Собственность развращает», — сказала тогда его мать.

Он видел, что Эммануэль уже забился в свой рабочий уголок и усердно отмечает что-то в журналах, а мать сидит на кухне и будто бы ждет Йонатана. Только его.

— Останься здесь, днем будешь ходить в Бецалели, обедать дома как следует, а по ночам вернешься к Торе. У тебя нет выбора, мой Йонуш, — уверенно заявила она. — И свыше, и снизу хотят твоей Торы, той Торы, что началась у Идо Беэри (Господь отмстит за его кровь), перешла к твоему папе, потом к нашему милому Идо, а теперь стоит и ждет тебя, как женщина ждет первого возлюбленного, что исчез в бесконечных водах, но она уверена, что в любой момент он вернется. Я ее берегла для тебя, когда Идо оставил ее и нас. Вот и все.

Абсолютное убеждение Анат передалось и ему, и он решил, что пора вернуться, спросить себя, почему он сам себя оторвал от Торы, «любимой лани», любви всей его жизни. Да, любви всей его жизни.

А как же его Алиса и маленький Идо? Быть может, все же вернуться с повинной в Шаарей-Ора? Он знал: между ними сначала будет невообразимый холод, но после холодов приходят дожди и смывают пыль. Со временем они будут иногда вспоминать этот холод, словно отдаленное былое, возможно, даже сумеют посмеяться над произошедшим. Но безумие вцепилось и в него. Он знает. Щупальца сумасшествия снова прикасаются к его лицу. Все пророчества Алисиной мамы сбываются.

Уроки в Бецалели проходили будто помимо него. Он рассказывал урок, ребята кричали, директор Шауль спрашивал, все ли в порядке, говорил: «Йонатан, ты выглядишь усталым», даже неожиданно предложил ему взять отпуск: «Ведь в наши времена все изменилось, мужчины тоже берут декрет», но Йонатана ничто уже не заботило. Для него важнее всего были моменты, когда он проникал в святыню ешивы, избегая взглядов учащихся, открывал Гемару и погружался в нее. Он ни с кем не заговаривал и старался не привлекать к себе внимания. Для Йонатана существовали только он и Гемара, и он не мог объяснить себе внезапно возобновившуюся тоску по ней.

В бейт мидраш он приезжал на велосипеде после обеда с Анат, которая интересовалась, что он учит, горячо требовала рассказов, пыталась понять и добавить собственных идей. Бейт мидраш будто ждал его. Гемара была всегда на месте, иногда он бежал к полке с ришоним, открывал Рашба[193] и Ритба и с усердием конспектировал их мнения и методы, будто писал длинное любовное послание женщине, лишенной тела и образа тела, которая всегда его ждала.

По вечерам он возвращался в родительский дом. Эммануэль уже спал, но Анат терпеливо ждала его возвращения в полутемной кухне, заваривала на двоих чай с палочками корицы и вновь и вновь объясняла ему, что нужно еще подождать, что еще не время возвращаться к Алисе.

— Тебе нужно еще несколько дней, чтобы прийти в себя. Иначе вы опять поссоритесь, и ты снова сбежишь. Ты должен вновь стать собой, стать достойным сосудом для своей души, проявить чуткость к пробуждению, которое дал тебе Идо и которое достигло тебя через вашего младенца, Идо-младшего. Только тогда ты сможешь по-настоящему вернуться и возвратить в вашу семью утерянный мир. Помни, Тора очищает, освящает, убирает всю боль. Дай ей только раскрыть твое сердце и вернуть тебя к себе. Не останавливайся на полпути, — заклинала она.

Йонатану у родителей уже было трудно. Он чувствовал, что отцу неприятно его вторжение, что нарушен достигнутый его долгими стараниями покой. Йонатан задумчиво поделился с Анат идеей переехать в ешиву, чтобы не терять времени на поездки после занятий, и не стал посвящать ее в настоящую причину такого решения. Анат сказала, что, с ее точки зрения, главное — что он вернулся к учебе.

— Я так ждала этого момента, ты себе не представляешь, — сказала она, сверкая глазами. — Столько молилась. Ездила к могиле Рахели и умоляла, чтобы ты вернулся к учебе. Твой папа устал, наш Идо ушел, и я хотела, чтобы хоть ты стал достойным сосудом для мудрости Торы, что переходит в нашей семье по наследству и ждет, когда мы поможем ему наполниться.

Йонатан позвонил в дирекцию ешивы и спросил номер рава Вайсблума, ответственного за прием новых студентов. Набрал его номер и сказал, что звонит по совету главы ешивы, но подозрительный рав Вайсблум ответил:

— Хорошо, давайте встретимся в бейт мидраше.

Йонатан вошел в многолюдный бейт мидраш, приблизился к раву Вайсблуму и побеседовал с ним на ученые темы. Рав выразил восторг перед глубокими суждениями Йонатана и произнес:

— Мы будем очень рады вас принять, но только при условии, что вы обязуетесь заниматься с утра и до вечера, иначе вы не сможете быть нашим студентом. То есть вы сможете учиться в бейт мидраше, но не получите комнату и питание. Все это дается при условии полной погруженности в занятия. — После недолгой паузы он добавил более мягким тоном: — Говорю вам это с сожалением, я бы предпочел, чтобы наши правила не были настолько строги.

Не помогли ни объяснения, что Йонатан не может оставить Бецалели посреди года, ни уговоры проявить к нему снисхождение.

— Поймите, — сказал рав Вайсблум. — Из-за того что наша ешива расположена на въезде в Иерусалим, каждый, кто сюда приезжает и испытывает затруднения, думает, что здесь он найдет бесплатное место для ночевки. Уже не раз здесь бывали пьяные и даже преступники, которые занимали комнаты и хотели у нас поселиться — приходилось вызывать полицию, чтобы их выпроводить. Поэтому нам пришлось устрожить правила.

Йонатан знал, что если бы перед равом Вайсблумом сейчас сидел Мика, тот умел бы нажать на нужный рычаг, чтобы очаровать его.

Но Йонатан не сдался. По вечерам он оставался допоздна, полностью отдавшись учебе, и вскоре распространилась весть о новом загадочном ученом, одаренном талмид хахаме[194], что ни вечер приезжающем в ешиву. Каждая хаврута, затруднившаяся в разборе вопроса, подходила к нему и обращалась уважительно в третьем лице. Не сможет ли рав пояснить нам слова Тосафот? И Йонатан читал отрывок из Тосафот, быстро и остроумно разъяснял, одарял их стеснительной улыбкой и спешил вернуться к своему Талмуду.

Молодежь гадала, кто он, да и преподаватели гадали, прослышав о посетившем ешиву светиле, что одет в красную футболку «Лакост», а не в рубашку, как принято у них, и кипа у него относительно маленькая, но все интересуются им, подходят к нему по вечерам, ведут ученые беседы. В конце концов к нему подошел побеседовать сам глава ешивы, и Йонатан надеялся, что тот забыл о постыдном происшествии в комнате Мики. Тот, если и помнил, то из деликатности не подал виду.

Глава ешивы не пожалел похвал для него, но Йонатан искал не внешнего одобрения, а любви, компенсации за отсутствие родителей, отсутствие жены, отсутствие сына и отсутствие себя самого. Он было подумывал перестать ходить в ешиву, потому что из-за обилия вопросов почти не успевал заниматься — а ведь этот странный этап скоро закончится, и он вернется к своей жизни, к Алисе с Идо, к «нормальности», к которой он пришел благодаря Алисе. Но как так вышло, что он ей больше не звонит, не просит послать фотографии Идо, как может быть, что он не интересуется членами своей семьи, как солдат-резервист на отдаленной базе?

В глубине души он знал, что грядет предложение преподавать в ешиве, и сам себя предупредил: я приехал только на несколько дней, прийти в себя, я не собираюсь здесь оставаться на всю жизнь. Когда меня начнут всерьез просить преподавать, это будет знаком, что пора возвращаться. Но он по-прежнему так и не мог сам себе объяснить, что именно овладело им на обрезании в синагоге Шаарей-Ора, какой дибук[195] заговорил его голосом, и почему он сейчас не с Алисой и не с малышом Идо, и что она о нем думает, помнит ли его заслуги, а не только провинности.

Йонатан перестал приезжать в квартиру на улице Йордей-ѓа-Сира, нашел брошенный, ветхий матрас на узкой лестнице, ведущей на крышу, и отнес его на второй этаж здания ешивы, который по субботам служил женским отделением для юных девушек, собиравшихся там как ради молитвы, так и ради возможности изредка бросать взгляды на истово молящихся внизу юношей. Каждый вечер, когда глаза его тяжелели от усталости, он растягивался на матрасе и давал себе несколько часов поспать. На рассвете просыпался, молился, поспешно готовил уроки для Бецалели и торопился на велосипеде, чтобы не опоздать в класс. Он успевал купить в киоске напротив входа в Бецалели бутерброд с омлетом и зеленью, быстро его съедал в учительской и входил в класс так, будто он не учитель, а они — не слушатели, словно перед ним сидит безликая группа, и некто, лишенный лица и имени, говорит его голосом, движет его дрожащими руками, шаркает его ногами от стула к доске и обратно.

Обед он пропускал, а вечером шел на ближайший бульвар, покупал порцию фалафеля, без энтузиазма проглатывал его, раздумывал, позвонить ли Алисе, набирал ее номер и немедленно сбрасывал. И вот он во дворе ешивы, опирается о светло-коричневую мраморную стену, впитывает звуки, доносящиеся из бейт мидраша, и его, словно волной, выносит на улицу, и вот еще мгновение, одно лишь мгновение, он позвонит, попросит прощения, спросит, готова ли она, чтобы он вернулся, и она скажет «конечно», и ее голос ласково окутает его. Затем она поспешит опомниться, к ней вернется деловитый серьезный тон, и она скажет: «Йонатан, если ты сюда приедешь, мне будет проще собраться и вместе с тобой вернуться в наш дом».

Йонатан знал, что скучает и что боится ей об этом сказать, ведь как можно сказать «скучаю» после того, как сбежал? А как же обещание Анат, что если он будет заниматься, то все станет ясно? А как же стих «отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня»[196], если он брошен в яму и нет каравана, который бы спустил ему лестницу и спас его?[197]

18

В тот вечер Йонатан закончил изучать главу «Глухой, что женился» в трактате «Йевамот»[198] и уже приступил к главе «Женщина в мирное время». «Женщина отправляется с мужем в царство за морем, — напевно читал он, — если был мир между ними и мир в мире, и она говорит, что муж ее умер, ее свидетельству можно доверять, и ее разрешено взять в жены. Но если был между ними раздор, нельзя ей доверять». Ему казалось, что слова «мир в мире» и «мир между ними» делают ему круглые глаза и холодно, цинично улыбаются, жгут его с обидной точностью — и хотел спрятаться от них, как от внезапного града, который застает тебя без предупреждения и без зонта, одетого еще по-летнему.

Он хотел пойти спать, но заметил, что в передней части бейт мидраша еще сидят двое учеников, громко обсуждающие фрагмент текста.

— Раздор, — сказал сидящий справа, на чьих щеках только-только пробивался едва заметный пушок. — Раздор порождает недоверие, поэтому не верят женщине, которая говорит, что ее муж умер. Ведь у нее здесь есть корыстный интерес.

— Это замкнутый круг, — отвечал сидящий слева, страшно усталый на вид. — Недоверие приводит к раздору, которое приводит к недоверию, и непонятно, как выйти из этого круга и как возвратить доверие.

Их речи поразили Йонатана. Обычно суждения здешних студентов были ограниченны, они довольствовались попытками понять, что написано, что говорится в Тосафот, что сказано у Рамбама, — не более того, без такого полета мысли, как у этих двоих. Ему хотелось остаться и послушать, что они будут обсуждать дальше, но от усталости его клонило в сон.

Он собирался дождаться ухода этих двух и только тогда отправиться на незаконный матрас, еженощно ожидающий его на лестнице на крышу ешивы. В любом физическом действии, производимом прилюдно, есть нечто постыдное. Стыдно спать, когда тебя видят, есть вблизи других. Но эта хаврута все не прекращала ретивых и громких занятий, и тот, что слева, даже сходил умыться и вернулся почти бодрым. И в Йонатане вдруг что-то надломилось и начало рушиться. Вдруг, без причины, к глазам подступили слезы, он пытался остановить их, но безуспешно — они полились рекой.

И тут — звонок от Мики.

— Ты где, брат? — взлетел его голос.

— В ешиве, — хрипло ответил Йонатан.

— Ты с ума сошел? Я думал, вся эта история с твоим побегом — шутка. Не могу поверить, что это правда. У тебя есть младенец, и ты не с ним. У тебя есть жена, и ты не с ней. Что с тобой происходит?

— Не знаю, — ответил Йонатан. — Не знаю.

— А как же Алиса? Ты не скучаешь? — возмутился Мика.

— Конечно, скучаю, но у меня нет выбора. Поверь, нет выбора.

— Ты псих, Йонатан, точно тебе говорю. Так нельзя. Немедленно бери сумку и возвращайся к Алисе с Идо. Прямо сейчас, — властные интонации придали его голосу убедительности, но веки Йонатана смыкались от усталости.

Мика позвонил Алисе. Было за полночь. Он ее разбудил. Он сказал:

— Алиса, это я, Мика. Я за вас волнуюсь, что происходит?

— Что происходит? — невозмутимо ответила она. — Твой брат решил сбежать от меня и от своего сына. Заявил, что должен вернуться к Торе. У меня, честное слово, нет ни малейшего понятия о том, что с ним происходит. Это не тот Йонатан, которого я знала.

— Но почему, почему он сбежал? — настаивал Мика.

— Почему? — в ее интонации смешались недовольство и боль. — Может, вы обменялись судьбами, уж не знаю.

— А ты бы хотела, чтобы он вернулся? — спросил он, игнорируя ее укол.

— Не знаю. Правда. Не понимаю, что с ним, — ответила она, и Мика постарался расслышать в ее голосе мягкость и согласие.

Посреди ночи Йонатан ощутил, как чья-то рука настойчиво трясет его за плечо. Он думает, что это сон, но чьи-то цепкие пальцы не отпускают его. Едва открыв глаза, он понимает, что спит на стуле в огромном бейт мидраше, склонившись на пюпитр и смяв листы Гемары. Подняв глаза от трясущей его руки, он видит Мику. Йонатан моргает и бормочет:

— Мика, что ты здесь делаешь?

Затуманенный сном, Йонатан силился понять, что случилось, почему Мика будит его среди ночи. Мика прошептал:

— Йонатан, ты обязан вернуться к Алисе. Я с ней только что разговаривал. Она очень скучает и хочет, чтобы ты вернулся. Прямо умоляла меня, чтобы ты вернулся. Обещай мне, что вы воссоединитесь. Клянусь, тебе нечего бояться.

И что теперь? Он, Йонатан Лехави, постоянно талдычивший в ешиве в Йоркеаме о неоспоримой важности тела, о спасении чувственности, о необходимости быть прежде всего человеком, и только после этого богобоязненным, говоривший, что величайшая опасность неукоснительного следования Торе в том, что ее свет ослепляет, разбивает все вдребезги, что святость превращает человека в разрушительное чудовище или, наоборот, в анемичный бледный стебелек, лишенный желаний, жизни и развития, — да, он и никто иной в итоге оказывается человеком, бегущим от ответственности, избегающим отцовства, боящимся семейной жизни и делающим выбор в пользу призрачного духовного мира.

Но вернуться домой? В какой дом? Где ныне его дом? Сейчас середина ночи, большой бейт мидраш пуст, вокруг темно, и Мика стоит перед ним и не терпящим возражения тоном говорит:

— Давай, поехали в Шаарей-Ора.

И вот снова они вдвоем в арендованной машине, снова мчатся под покровом ночи, и вновь рука Мики на руле, и между ними пролегла тишина. Как они въедут в Шаарей-Ора, если большие желтые железные ворота заперты? Йонатан засыпает, но, тут же проснувшись, спрашивает Мику:

— Что будет с моим велосипедом? Он привязан к перилам у входа в ешиву.

Мика отвечает:

— Не волнуйся, я его посторожу, — и сторож на железных воротах Шаарей-Ора, ничего не спросив, открывает, и Мика высаживает Йонатана со словами:

— Хочу видеть, как ты заходишь внутрь.

Но сейчас середина ночи, как он войдет? Он помахал Мике рукой и сказал «спасибо, цадик». Мика быстро укатил, и вот Йонатан один у дома Бардахов, из которого сбежал.

Он подходит к лимонному дереву, нюхает блестящие в темноте фрукты, садится на качели у двери и видит, как та открывается, как он идет по коридору, заходит в комнату, слышит глубокое дыхание Алисы, видит крошечное тельце Идо, и он, Йонатан Лехави, реб Акива Эйгер в своем поколении, садится на двуспальную кровать, снимает рубашку и полотняный цицит, остается в пропахшей потом майке, пытается нашарить на кровати какие-нибудь домашние штаны, и Алиса испуганно спрашивает, кто это, и он говорит: «Я, все хорошо, спи, милая». А она отвечает: «Но твоя майка ужасно плохо пахнет». И он тихо смеется: «Я соскучился» — и хочет погладить ее лоб, но вспоминает, что им пока запрещено касаться друг друга, и она засыпает на левой стороне кровати, а посередине — Идо, а вот и свободное место, ожидавшее только его, хранившее верность и знавшее, что он непременно вернется.

Но он один, на качелях. Алиса в доме, а Йонатан снаружи, мерзнет. Как попросить у нее прощения, как излить запертый в нем стыд — ведь ему нужно совсем немного: место, где он мог бы приклонить голову и прошептать Алисе, чьи каштановые волосы рассыпаны по подушке: «Лисуш, я пришел».

Коротко об авторе

Раввин Эльханан Нир (1980) родился в религиозной семье в Иерусалиме и получил ешивное образование. Его стихи и рассказы стали публиковаться в ежедневных газетах, когда автору было всего шестнадцать лет. Тогда же завязал личные отношения с известными писателями и поэтами Израиля, такими как Далия Равикович и Йеѓудит Ѓендель, Моше Шамир и Натан Йонатан.

Затем начал проводить уроки творческого письма. В 2008 году в издательстве «Кибуц меухад» вышел первый сборник его поэзии «Мольба об интимности». На сегодняшний день вышло три поэтических сборника, за которые Эльханан Нир удостоился премии премьер-министра, премии Рамат-Гана, премии Холона и прочих. Эти книги неоднократно переиздавались — литературные критики назвали Нира «одним из заметнейших и смелейших поэтов в своем поколении» (Эли Ѓирш, «Йедиот ахронот»). Кроме того, изданы две его книги по еврейской философии, в которых автор рассматривает важные вопросы теологии, каббалы и их значения в современном мире.

Роман «Мы вдвоем», вышедший в издательстве «Сифрия хадаша» под редакцией крупнейшего редактора прозы в Израиле профессора Менахема Пери, еще в форме рукописи удостоился международной стипендии фонда Позен (2014), а затем — премии министра культуры (2017).

Примечания

1

Мужской головной убор религиозных евреев. — Здесь и далее примеч. переводчика, если не указано иное.

2

Сплетенные нити, которые надлежит носить мужчинам со дня бар мицвы (совершеннолетия). Заповедь ношения цицит основана на словах Торы: «Говори сынам Израиля и скажи им, чтобы они делали себе цицит (кисти) на краях одежд своих во всех поколениях своих и вставляли в цицит на краях одежды нить голубую (тхелет)».

3

Третий месяц еврейского календаря, считая от новолетия.

4

«Праздник света»; отмечается в течение восьми дней начиная с 25-го дня кислева (конец ноября — декабрь); основан в память об освящении Иерусалимского храма в ходе восстания Маккавеев.

5

В переводе О. Лемперт буква ה в именах, названиях и непереводимых словах превратилась в «г». Верстальщику ближе вариант С. Гойзмана в переводе «Рассказов о Бааль-Шем-Тове» Агнона, когда ג становится «г», а ה — «ѓ».

6

По ѓалахе (еврейскому закону) мужчине запрещено касаться женщины в периоды кровотечения, однако беременная женщина считается свободной от этого и мужу разрешается касаться жены весь период беременности.

7

Десятый месяц года, считая от новолетия; 5770 год соответствует 2010 году по европейскому летоисчислению.

8

Постановление религиозных законодателей в ответ на вопросы верующих о сложных вопросах традиции.

9

Йехезкель, 23:20.

10

Религиозный судья.

11

Еврейское религиозное учебное заведение.

12

Еврейские законодатели и толкователи священных текстов XI–XV вв.

13

Авраѓам-Ицхак Кук (1865–1935) — крупнейший раввин, каббалист и общественный деятель начала XX в.; в своих трудах рассматривал процесс развития иудаизма путем «извлечения искр Божественного света из современных нерелигиозных идеологий». — Примеч. ред.

14

Еврейское мистическое учение.

15

Мидраш Теѓилим, 2:2.

16

Шмот, 9:24.

17

Рабби Моше бен Маймон (Рамбам, Маймонид; 1135–1204) — великий еврейский философ, раввин и врач. В своем труде «Путеводитель растерянных» Рамбам отрицает существование демонов.

18

Силы зла в гимне Ицхака Лурии «Сыны священных чертогов».

19

Полуденная молитва.

20

В этой главе содержатся слова надежды и хвалы Богу; ее читают, когда требуется укрепление в вере и поддержка. — Примеч. ред.

21

Праздник в память о спасении еврейского народа от злодея Ѓамана.

22

Цабар (сабра; ивр. «кактус») — так называют урожденного израильтянина.

23

«Камца и Бар-Камца» — агадический мидраш, рассматривающий возможные причины разрушения Второго Иерусалимского храма (Гитин, 56а). «Камца и Бар-Камца» — пример внутренней вражды евреев, из-за которой был разрушен Храм. Враждующие друг с другом соседи позволили распространиться вражде, не воспрепятствовали ей.

24

«Деяния отцов — знак для сыновей» (Берешит раба).

25

Акива Эйгер (1761–1837) — раввин, ѓалахический авторитет, автор общепризнанных комментариев к Талмуду и «Шульхан арух» (букв.: «Накрытый стол»; кодекс практически положений Устного Закона).

26

Район в Иерусалиме.

27

Кибуцник — житель кибуца, сельскохозяйственного поселения.

28

Здесь: богобоязненный, благочестивый человек

29

Перефразированная строка: «Праведный печется и о жизни скота своего…» (Мишлей, 12:10).

30

«Благословен Ты, Господи, но чьей воле все происходит» — благословение на нерастительную пищу и напитки, кроме виноградных.

31

Традиционный тост «за жизнь».

32

Борьба Яакова с ангелом на берегу реки Ябок (Берешит, 32): «И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Яаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня».

33

Бар мицва, бат мицва — религиозное совершеннолетие в иудаизме (13 лет для мальчиков и 12 — для девочек).

34

Утренняя молитва.

35

Гений, духовный лидер.

36

Заведение для религиозной учебы.

37

Кворум из десяти мужчин старше 13 лет, необходимый для исполнения заповедей и молитв.

38

Мистическое учение в иудаизме.

39

Мудрецы Талмуда.

40

Поминальная молитва.

41

Управляющая миквой.

42

Бассейн для ритуального омовения.

43

Мишна — первый крупный письменный сборник Устного’ Закона иудаизма.

44

Последователи рабби Нахмана из Брацлава, основателя брацлавского хасидского движения.

45

Седьмой месяц еврейского года, считая от новолетия.

46

Умань (Украина) — место погребения рабби Нахмана и паломничества его последователей.

47

Полупраздничные дни между первым и седьмым днями праздника, который длится неделю.

48

Праздник кущей; отмечается в память о блужданиях евреев в пустыне после исхода из Египта.

49

Маленькая и очень популярная синагога в Катамоне (Иерусалим).

50

Четыре вида растений (этрог, лулав, мирт, ива) — часть ритуала праздника Суккот.

51

Элиягу бен Шломо Залман (1720–1797) — мыслитель, талмудист, богослов, лидер движения миснагедов, противников хасидизма.

52

Первая ливанская война продолжалась с июня по сентябрь 1982 года. В это время происходили столкновения израильской и сирийской армий. — Примеч. ред.

53

Парафраз из Йеѓошуа, 18:21–25.

54

Партнер по изучению священных текстов. То же слово обозначает обоих партнеров вместе, а также процесс обучения в паре.

55

Сухое русло реки, овраг.

56

Благословение, которое произносит человек, вернувшийся из изгнания в Землю Израиля и закладывающий на ней новое поселение.

57

Законы иудаизма о пище, годной и негодной к потреблению, и всем, что с этим связано.

58

Еврейская Библия.

59

Разные еврейские общины.

60

Моше Файнштейн (1895–1986) — выдающийся законоучитель, один из духовных лидеров последнего поколения. — Примеч. ред.

61

Праздник дарования Торы.

62

Ритуал прощания с субботой.

63

Кладбище в Иерусалиме.

64

Коѓелет, 1:7.

65

«Эль ѓа-ям»: в другой огласовке «Элоѓим» (Господь).

66

Ваикра, 19:2.

67

Моше-Хаим Луццато (1707–1746), акроним Рамхаль — раввин, философ и каббалист, автор десятков книг по каббале и по еврейской этике.

68

Теѓилим, 10:5.

69

Ешива, в которой углубленные занятия совмещены со службой в армии.

70

Место изучения Торы, общее учебное пространство в ешиве.

71

Книги, в которых имеется имя Бога, иудаизм запрещает выбрасывать. Их нужно складывать в специальное хранилище под названием гениза, затем их хоронят.

72

Молитва в начале службы Судного дня.

73

Каббалистическое понятие, в котором отображен принцип развития всего мироздания.

74

Названия сфирот. Гвура — строгость, суд, хесед — милость, тиферет — красота, ѓод — слава.

75

Брахот, 10б.

76

Теѓилим, 118:126.

77

Во избежание опасности смерти разрешено нарушать законы Торы, см.: Йома, 85б.

78

Мишлей, 5:19.

79

«Кровь и огонь и столпы дыма». Йоэль, 2:30.

80

Война между еврейским населением Палестины, а впоследствии вновь созданным Государством Израиль, и армиями соседних арабских государств и нерегулярными арабскими военными формированиями (1948–1949). — Примеч. ред.

81

Теѓилим, 21:2.

82

Галут (ивр. «изгнание») — диаспора еврейского народа.

83

Израильская игра, похожая на бадминтон, с деревянными ракетками и мячиком.

84

Псахим, 113.

85

«Бли недер» — «без обета», без обязательства выполнить то, что постарается сделать.

86

«Удерживай язык свой от зла». Теѓилим, 33:14.

87

«И был человек с гор Эфраимовых по имени Михайу…». Шофтим, 17:1–5.

88

Так называют женатого человека, посвятившего себя Торе

89

Выходцы из Сирии (г. Алеппо) составляют большую часть еврейской общины Панамы.

90

Мишна Авот, 2:10, о мудрецах.

91

«Злой язык» — сплетни и другие унижающие другого человека слова.

92

Мишна Авот, 2:10.

93

Группа благословений, которые следует произносить при виде особенно редких, необычных вещей или явлений.

94

Исполняющий пиюты, литургические песнопения.

95

Прозвище для ортодоксальных евреев.

96

Церемония внесения в синагогу нового свитка Торы — большой праздник для общины.

97

Ваикра, 25:36.

98

Парафраз «Горы окрест Иерусалима». Теѓилим, 124:2.

99

Амос, 9:14.

100

Составители Мишны.

101

Соблюдающие кашрут готовят мясные и молочные блюда в отдельной посуде.

102

Шабат, 10б.

103

Район Иерусалима, где живут преимущественно ортодоксальные евреи.

104

Нахум Перцович (ум. 1986) — глава крупной ешивы «Мир», прославленный толкователь Талмуда.

105

Яаков-Исраэль Каневский («Стайплер») (1899–1985) — выдающийся раввин.

106

Пинхас Кеѓати (1910–1976) — составитель популярного толкования к Мишне на современном иврите.

107

Брахот, 8а.

108

«Бааль тшува» (дословно: «обладающий раскаянием») — человек, вернувшийся к иудаизму, начавший соблюдать заповеди.

109

Теѓилим, 29:8.

110

Йеѓошуа, 1:8 (в русском переводе — «Да не отходит сия книга закона от уст твоих; но поучайся в ней день и ночь», но в исходном иврите «книга» мужского рода, и предложение звучит «поучайся в нем»).

111

Еврейские законодатели и толкователи XIV в. и далее.

112

Адама (ивр.) — «земля».

113

Местный авторитет (арам.).

114

Из молитвы «Неила», завершающей службу в Йом Кипур.

115

В книге Йоны.

116

Одна из главных молитв в иудаизме. «Шмоне эсре» в переводе с иврита означает «восемнадцать»; в основе своей эта молитва состоит из восемнадцати благословений. — Примеч. ред.

117

Молитва за здоровье.

118

Должностное лицо в еврейской общине или синагоге, ведающее организационными и денежными делами.

119

«Принцип большинства». Кидушин, 73а.

120

Согласно мидрашам, Аѓарон был известным миротворцем и всех мирил, порой — хитростью.

121

Йом-Тов Асевилли (акроним Ритба; 1260-1320-е) — средневековый раввин.

122

Ханукальный светильник на восемь свечей.

123

В Израиле у евреев-ашкеназов среди евреев из восточных общин бытует репутация тихих, чрезмерно сдержанных, лишенных эмоций людей.

124

Парафраз: Шмот, 17:11.

125

Мишлей, 2:17. Имеется в виду первый возлюбленный.

126

Багаж, тюки (идиш).

127

Мидраш Танхума, глава Микец, симан 10.

128

Хай (ивр.) — жив.

129

Цитата из учения Йеѓошуа ибн Шуайба (каббалист XIV в.).

130

«Махала» (ивр.) — болезнь; «мехила» (ивр.) — прощение.

131

Теѓилим, 12:6.

132

Брахот, 10а.

133

Боевое пехотное отделение Армии обороны Израиля.

134

Спорные территории, занятые Израилем в войне 1967 г.

135

Шир ѓа-ширим, 6:2.

136

Парафраз. Теѓилим, 120:2.

137

Йешаяѓу, 25:8.

138

Берешит, 3:24.

139

Букв.: «обособленные», с XIX в. последователи Виленского Гаона, противники хасидизма (uep.).

140

Похоронное общество.

141

Мера длины (10 см).

142

Парафраз песни Наоми Шемер «Золотой Иерусалим» («Иерусалим из золота, из меди и света»).

143

Семидневный траур по умершему.

144

Вечерняя молитва.

145

Душа (ивр.).

146

Анисовая водка.

147

Санѓедрин, 70а; Эрувин, 65а.

148

Мелодия.

149

Шабат, 106а.

150

Шабат, 88а; речь о том, что поколение Моше приняло Тору вынужденно, а поколение Эстер добровольно приняло ее заново, и тем самым их заслуга больше.

151

Весенний месяц, шестой от новолетия по еврейскому календарю.

152

Санѓедрин, 68а, в значении «у меня много вопросов, и некому на них ответить».

153

Пирожок из слоеного теста с начинкой.

154

Йешаяѓу, 25:8.

155

Кидушин, 40а.

156

«Такбир», формула возвеличивания Аллаха, читается четыре раза в начале азана — призыва к обязательной молитве.

157

Парафраз «Самсон, филистимляне идут на тебя» (Шофтим, 16:15), в значении «берегись, опасность подстерегает».

158

«Мазаль тов» — распространенная форма поздравления, но слово «мазаль» обозначает не только «удача», «счастье», но и «созвездие», а в Вавилонском Талмуде (Шабат, 1566) говорится: «Нет созвездия у Израиля».

159

Теѓилим, 12:2.

160

Теѓилим, 12:6.

161

«Семь благословений» (ивр.), семь праздничных дней после свадьбы, когда принято устраивать трапезы и веселить молодоженов.

162

«Благодарю» (ивр.) — благословение по пробуждении.

163

Парафраз Млахим 2, 13:13.

164

Теѓилим, 111:6.

165

Сионистское молодежное движение, основанное в 1929 г.

166

Песня Авраѓама Фрида, цитата из пиюта мистического движения Хасидей Ашкеназ (XII–XIII в.)

167

Учитель наш.

168

Заповедь, благодеяние.

169

Заповедь в праздник Пурим — выпить столько, чтобы не отличать Ѓамана от Мордехая.

170

Санѓедрин, 38а, в значении «вино развязывает языки». Численное значение слов «яин» («вино») и «сод» («тайна») равно между собой.

171

Коѓелет, 10:5.

172

Традиционная форма поздравления с рождением ребенка. Хупа — свадебный балдахин, часто обозначает свадебную церемонию.

173

Синтетическая форма гормона окситоцина; применяется для стимуляции родовой деятельности. — Примеч. ред.

174

Две кожаные коробочки, в которых находятся отрывки из Торы. Религиозные мужчины во время утренней молитвы определенным образом прикрепляют их к руке и лбу и произносят благословения.

175

Теѓилим, 104:2.

176

По традиции на церемонии обрезания должно быть кресло-престол пророка Элияѓу, на котором сидит сандак — человек, который держит ребенка в ходе церемонии, и где остается еще место и для пророка.

177

По ашкеназскому обычаю в последнюю субботу перед свадьбой, а по сефардскому — в первую после свадьбы принято торжественно вызывать жениха к Торе, часто вокруг этого устраиваются дополнительные празднества.

178

Теѓилим, 67:4,5.

179

Человек, проводящий обрезание.

180

«Свет рассеиваемый», ѓалахический свод Ицхака бен Моше из Вены (1180–1250).

181

Ашер бен Йехиэль (более известен как Рош, 1250–1327) — крупный ѓалахист и духовный лидер еврейства Германии и Испании.

182

Кватер (идиш) — по обычаю ашкеназских евреев человек, удостоенный почести передать младенца сандаку для обрезания.

183

«Живые и здоровые потомки».

184

Теѓилим, 77:49. «Излил на них Свой пылающий гнев, и негодование, и ярость, и бедствие, послал на них карающих ангелов».

185

Бемидбар, 16:32.

186

Йона, 1:6. «…Йона же спустился во внутренности корабля, и лег, и заснул».

187

Гипомания проявляется приподнятостью настроения, повышением общительности и чрезмерной активностью в течение определенного периода. Биполярное расстройство — нарушение эмоционального состояния; выражается в периодах приподнятого настроения, чередующихся с подавленным состоянием. — Примеч. ред.

188

Кидушин, 82б.

189

Тосефта, 5:14.

190

Брахот, 17а.

191

«Жестокость» на иврите — «ахзариют», с идишским произношением, свойственным ашкеназам, «ахзориес».

192

Бава мециа, 76а.

193

Мишлей, 27:19.

194

Шломо бен Адерет (также известен как Рашба, 1235–1310) — испанский раввин, крупнейший ѓалахист, автор респонсов.

195

Талмид хахам — человек, отличающийся ученостью.

196

Демон.

197

Теѓилим, 27:10.

198

Аллюзия на историю Йосефа, которого братья бросили в яму, а проходящий мимо караван заметил и спас (Берешит).

199

Йевамот, 14.

Content

Эльханан Нир
Мы вдвоем
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Коротко об авторе

Примечания